Самая долгая литургия

Новость

Новость лилась отовсюду. Валентина весь день слушала, о чём говорят дикторы, журналисты, попутчики в маршрутке, но отдельные слова никак складывались в общую картину. Её упрямый и твёрдый в убеждениях разум весь день судорожно выискивал в бесконечных сообщениях о найденной планете что-то очевидно неверное, что позволило бы не поверить, отмахнуться и вернуться в привычный мир. Но всё же понимание пробивалось через все преграды.

Новость постепенно просочилась в сознание и попутно размыла такую устойчивую ещё вчера картину мира, которая рассыпалась на кусочки, как старая мозаика, а потом начала собираться в новую, непривычную реальность. Валентина перекрестилась. Она, как и почти все вокруг, с удивлением поняла, что вся её прежняя жизнь была совсем не тем, чем казалась ещё вчера. Она поймала себя на детском чувстве одновременного понимания и разочарования, которое последний раз испытала, когда узнала, что подарки под ёлку кладёт не Дед Мороз, а родители. Тогда она своим детским умом осознала, что их утреннее радостное удивление – лишь игра, притворство, обман знающих. Теперь же оказалось, что вся её жизнь, как и всех землян, на самом деле была затянувшимся детством, где некто умело управлял судьбами из-за двери. Двери размером с Солнце.

Передача

– Да мы, в общем-то, никогда и не утверждали, что знаем всё о строении Вселенной, – то ли оправдывался, то ли отчитывал нерадивых слушателей очевидно умный и потёртый мужчина, сидящий рядом с перевозбуждённым и сияющим ведущим. – Наоборот, каждый серьёзный учёный говорит, что мы знаем лишь малую, ничтожную часть того, что нас окружает. Да и само это понятие – «знаем» очень условное, ведь если разобраться, то наука постоянно себя опровергает…

– Но здесь-то совсем другое дело, – ведущий цепко держал нить разговора и не давал собеседнику уйти в сторону. – Это же всегда было рядом с нами. Как теперь можно верить учёным?!

– Да, – в сотый раз за день согласился гость студии, – это действительно сенсация. Обнаружить обитаемую планету – само по себе событие эпохальное, а обнаружить её совсем рядом, по соседству, так сказать, это совсем поразительно… Но не забывайте, что это стало возможным совсем недавно, только когда мы смогли заглянуть за Солнце, если так можно выразиться.

– Да уж, – опять вставил себя ведущий, – Когда решили всё-таки посмотреть, что у нас под боком, а не на краю Вселенной. Понятно, галактики и чёрные дыры за миллиарды световых лет и миллиарды рублей искать интереснее.

– Так ведь благодаря этому и стало возможным обнаружить Глорию! – обрадовался переходу на любимую тему учёный. – Не запустили бы новый сканер, не стали бы зондировать Солнце, ничего не нашли бы.

Ведь учёные почти три тысячи лет спорили о Глории – есть она или нет. Пифагорейцы чертили модели, более близкие нам европейские астрономы Джованни Кассини, Джеймс Шорт, Иоганн Майер утверждали, что наблюдали её серп из-за Солнца, ошибочно думая, что открыли спутник Венеры. И некоторые наши российские учёные настойчиво искали планету-антиземлю, как ещё её называли.

Но потом все решили, что гипотеза Глории отвергнута. НАСА отправило в 2007 по орбите Земли два научных аппарата, один обгонял планету, второй отставал – и ничего. Казалось бы, всё, поиск закончен. Правда, самые горячие сторонники не сдавались – анализировали снимки, писали, что объективы аппаратов смотрят в другую сторону, да и теория заговора, как же без неё.

– Но учёные не сдаются, пока есть хоть малейшие сомнения, – гость расправил плечи и свысока посмотрел на притихшего ведущего. – Как только появился нейтринный сканер, как только стало возможным исследовать космос сквозь небесные тела, даже такие, как Солнце – мы тут же воспользовались возможностью.

Сомнительно, что всё дальнейшее стало совпадением. Более вероятна другая гипотеза. Когда глорианцы поняли, что мы достигли достаточно высокого технологического уровня, такого, что обнаружение их планеты стало вопросом времени – пошли с нами на контакт… Да нет же, Вы просто не понимаете, что произошло! Ведь мы открыли целый новый мир, очень вероятно – более развитый, чем наш. А это огромные новые знания, возможности! И мы наконец-то перестали быть одинокими, нашли братьев по разуму, причём смело скажем – старших братьев!

– Другими словами, братья поняли, что прятаться бесполезно, и решили поговорить, – остудил гостя ведущий и отвернулся к камере. – Тогда сразу же возникает ряд вопросов. Зачем они вообще прятались? И неужели их технологическое превосходство не позволяет им укрыться от одного телескопа (или как там вы его называете)? Можем ли мы им доверять? Какими они окажутся, и будут ли нас считать своими братьями? Чего нам всем будет стоить любознательность учёных? Не окажемся ли мы в роли ныне исчезнувших аборигенов, которые радушно встречают высокоразвитых колонизаторов?

Впрочем, эти вопросы лучше задать самим представителям Глории, визит которых ожидается в ближайшее время. Следите за нашими новостями, а мы будем следить за всем интересным!

Затем последовал сжатый пересказ событий. Называть происходящее настоящим контактом было рано. Обитатели Глории, как на скорую руку назвали учёные удивительную планету, прятавшуюся от землян за Солнцем многие тысячелетия, сообщили, что их посольство вскоре прибудет на Землю. Из чего, в частности, следовало, что они не только прекрасно осведомлены о наших обычаях и правилах этикета, но и не имели ни малейшей трудности в том, чтобы появляться у нас тогда и когда им бы этого захотелось.

Сама по себе такая способность вызывала уважение и говорила об огромном превосходстве. Комментатор подчёркивал, что земляне в одночасье превратились в провинциалов, встречающих столичных гостей. Или во что-то вроде населения индейской империи, из-под высокомерия которого в один миг выбита почва с приходом европейцев.

Можно также было сделать вывод, что гости следили за нами давно, зачем-то прячась – ничем иным невозможно было бы объяснить их немедленную реакцию на новый прибор. Это, конечно, тоже было немного унизительно и вызывало злорадные комментарии обывателей и экспертов. Особенно тех, кто не был допущен до власти политической или научной.

Жизнь изменилась, это понимали все. Не терпелось лишь узнать, кем и как.

Отъезд из Храма

Валентина вздохнула, перекрестилась и зашла в кабинет. Отец Пётр уже переоделся в мирское и приводил себя в порядок перед зеркалом. Он покосился на звук её шагов, затем снова принялся расчёсывать ухоженную бороду и волосы. Настоятель тихонько напевал сегодняшний тропарь – похоже, он был единственным человеком на Земле, который ещё ничего не знал о пришельцах.

– Простите, батюшка. Уходите уже, да?

– Конечно. – Настоятель искоса посмотрел на Валентину, закончил с причёской и бородой, убрал щётку и повернулся к старосте. – И уже опаздываю, матушка и дети ждут. Так что Вы хотели?

– Батюшка, про новости хотела…

– Стоп, – голубые глаза настоятеля потемнели, а обычно румяные пухлые щёки побледнели. – Я не смотрю и не слушаю новости во время Святого Поста, не до суеты в это святое время.

– Батюшка, это важно, – затараторила Валентина, – инопланетяне прилетели…

– Да что с вами? – Круглое, почти мультяшное лицо настоятеля побагровело. – Валентина Фёдоровна, неужто не можете пару недель Богу посвятить, о душе подумать? Инопланетяне?! Об этом вы в пост читаете? У вас внуки уже в школу пошли, а вы всё глупости про инопланетян в интернете выискиваете? Да ещё в пост! Ладно бы ещё что важное случилось, помощь кому нужна была… Вы же староста Храма!

– Как скажете, батюшка, простите, – поджала губы Валентина. – Благословите, пойду и я домой.

Отец Пётр пристально посмотрел на старосту, покачал головой и вздохнул.

– Бог благословит. Потерпите до воскресенья хотя бы, после молебна всё на трапезе и обсудим. К тому времени и новость Ваша горячая остынет немного, так всегда бывает, уж поверьте.

Валентина прикусила губу, выпрямилась и быстрым движением отёрла глаза. Затем отвернулась и пошла в кладовку за своими вещами.

Семейный ужин

Машина всегда успокаивала настоятеля. Добротная, уютная и ухоженная она никогда не подводила его и не раздражала – в отличие от людей. Даже в долгой дороге батюшка за рулём больше отдыхал, чем уставал. Почему люди не могут вести себя так же – заниматься своим делом и слушаться указаний пастырей своих, как хорошая машина слушается водителя? Пусть не все люди, но хотя бы те, кто просит окормлять их, наставлять на путь истинный – они-то почему не способны послушать доброго указания, лезут с глупостями и рушат мир душевный? Машина согласно урчала.

Настоятель бросил взгляд на матушкино кресло и усмехнулся своим мыслям. Да, «матушкино». Он уже и не помнил, когда последний раз сидел на пассажирском месте, а на водительском частенько, что называется, «гонял», особенно в неспокойном состоянии духа.

Инопланетяне, надо же! Сколько раз нужно объяснить человеку, чтобы он понял — так будет всегда, всегда во время поста будет что-то смущать христианина? «Седмижды семьдесят»? Да он немногим меньше раз и говорил. В каждый пост, на многих и многих проповедях, в беседах за трапезой, объяснял всем, что делать с таким странными новостями – «не хули, и не верь», что проще-то? А лучше сразу забудь. Не торопись бояться, не дай себя отвлечь от Бога. Правдивая новость всегда дорогу найдёт, а ложная сама развеется, если набраться терпения. Терпения – вот чего им всем не хватает! И веры, конечно.

Батюшка посмотрел на спидометр и сбросил скорость. Опять несётся куда-то, зачем? Обычно он оправдывал себя и занятостью, и уважением к машине – не дело, когда хорошей вещью не пользуются. Но сейчас торопиться было некуда, а никак не отпускал этот глупый, ненужный разговор со старостой.

Впрочем, дорожной полиции батюшка не боялся. Во-первых, у него стоял детектор радаров, а во-вторых, в бумажнике лежала визитка большого полицейского начальника, что помогало в 90 % случаев. Остальные десять процентов были, конечно, непредсказуемы, но обычно Бог миловал. А на машине ездить приходилось хорошей – успешные в миру прихожане настаивали на этом, и жертвовали приходу с «пожеланиями». Как тут откажешь?

Хотя грешно это, себя оправдывать, да ещё в пост. Грешен, любит автомобили, о чём нередко напоминала матушка и сыновья — спаси Господи их за это, «врачуют» от этой страсти, пусть и в форме насмешек. И всё же здесь, за рулём, он чувствовал себя почти дома, да вдобавок – сильным и молодым, будто у самого урчит под капотом 3,5 литра железа и сам он несётся по улицам.

Отец Пётр подъехал к дому и посмотрел наверх. Окна светились спокойствием, всё было в порядке – слава Богу. Только бы Саша сегодня опять не начал расстраивать матушку.

Сыновья о чём-то спорили, отец Пётр слышал их голоса от входной двери. Александр, как обычно, напирал на старшего брата, а Фёдор защищался немногословно, без особой охоты. Иногда примиряюще отзывалась матушка.

– Да нет в этом ничего нормального, Федя! Какая может быть у тебя семья, если ты архиепископ, монах! Либо так и оставайся белым священником и живи с матушкой и детьми, либо принимай постриг и забудь их. А то видишь, как удобно устроились – дочку вырастили, сами развелись притворно, вроде и монахи оба, а вроде и нет.

– Саня, тебе-то что? Канонов они не нарушили, начальство не наказывает, нам-то с тобой какое дело до них?

– Мне есть дело. И тебе должно быть, и не спорь. А то так и получается – никому дела нет, а они одни каноны под себя выворачивают, а другие, которые им удобны, незыблемые, как скала...

– Ты лучше скажи, дочка-то понравилась тебе? Может, женишься наконец?

– Федя, ты что, – вмешалась матушка. – Они же только познакомились, куда жениться-то? Вот у нас на приходе девушка одна появилась…

– Да не собираюсь я жениться! – возмутился Александр. – А это не отец пришёл?

Матушка торопливо вышла навстречу отцу Петру, поцеловала его в щёку и забрала сумку. Всё как всегда, он пострался незаметно понять, хорошо ли она себя чувствует, она постаралась не заметить его тревоги. Впрочем, матушка выглядела свежее, чем утром, и у настоятеля отлегло от сердца. Слава Богу!

– Что, опять невест обсуждаете? – спросил отец Пётр, входя в комнату.

– Да, Саша с дочкой архиепископа познакомился, впечатлился, – объяснил Фёдор, игнорируя яростный взгляд брата. – Теперь объясняет нам, как Церковь на пусть истинный вернуть.

– Ничего я не объясняю, – отозвался Александр. – До нас всё придумали. Нужно вспомнить, за что Церковь назвали когда-то Святой, Истинной. Понятно, если бы всё было как в первые века – люди жизнь отдавали за веру, не имели ничего своего, молились сутками, жили впроголодь. А что общего у сегодняшних сытых и важных чиновников с первыми, настоящими христианами? Нам они рассказывают о мучениках и праведниках, а сами только о земном заботятся.

Александр ещё делал вид, что сердится, но отец Пётр хорошо знал своего сына и видел, что гнева в нём нет. С самого малого детства Саша не мог спокойно переносить неправду, даже намёк на лицемерие, но долго злиться обычно не мог. Правда, иногда всё же случалось, что кто-то пробивал его доброту. Тогда Александр словно застывал – мрачнел, погружался в свои мысли и держал обиду долгие годы. Сейчас был не тот случай.

– Пойми, Саша, Церковь – не какая-то корпорация или политическая партия, – сходу вошёл в разговор отец Пётр. – Это даже не обычный живой организм. Да, Церковь – одно тело, где каждый из нас его член, а глава – Христос. Но организм вечный, который уходит на тысячелетия в прошлое и в самое дальнее будущее. И Церковь свята целиком, своим духом и всем своим существом, и лишь самые яркие, светлые и очень редкие её члены тоже могут быть названы святыми.

Отец Пётр заметил, что и матушка, и Фёдор придвинулись поближе. Значит, он взял верную ноту. Впрочем, Александр уже насмешливо приподнял бровь, хотя и не перебивал.

– Конечно, ты прав. Львиная доля нынешних христиан, в том числе и мы с тобой, совершенные грешники. И наши иерархи тоже не из космоса прилетели, такие же люди.

При упоминании космоса сыновья быстро переглянулись.

– Не будем развивать тему об их порочности, чтобы не впасть в грех осуждения. Да и что мы знаем о чужой жизни – вспомни житие святого Виталия. Скажу только главное. Каждого из нас можно уподобить горящему угольку – малая искорка света и чёрный камень всё остальное. Так вот, Церковь – эти огоньки и из прошлого, и из настоящего, и из будущего. Разгоришься сильнее – войдёшь в Царство небесное, даже если сделаешь это подобно евангельскому разбойнику в последние часы жизни земной. Потухнешь – выпадешь и из Царства небесного, и из Церкви.

Ты же помнишь примеры из житий святых. Палач, всю свою жизнь проведший на пытках и казнях, мог уверовать в последний день и получить венец мученика, а епископ, прошедший много мук, но испугавшийся в последний момент, терял всё. Не только в праведной жизни, но и в решении умереть или нет за Христа собрана вся наша внутренняя, сердечная, а не разумная, логическая, а потому холодная и ненадёжная, вера.

– Почему ненадёжная? – не вытерпел Александр. – Разве не нужно понимать, во что веришь?

– Конечно, нужно. Но понимать – одно, а основывать свою веру на этом понимании – совсем другое. Нельзя нашей логикой, то есть падшим, испорченным разумом доказать ни одну христианскую истину, и самую главную – о воскресении Богочеловека. Рассказать, объяснить, растолковать – можно, а доказать, заставить человека отказаться от «не верю!» – никак. Это истина такого порядка, что превышает всё, что знает и может даже теоретически знать всё человечество вместе взятое.

А логика... Наука наиглавнейшим своим правилом постановила доказывать новые истины через уже известные, разбирать большое на совокупность малых. А если большое – целостное и никак не распадается на части?

– О чём это ты? – вмешался Фёдор. – Что такого большого, чего науке не понять?

– Да много чего. Вот мы часто говорим о сердце и понимаем под ним самую суть, сердцевину человека. И Евангелие постоянно говорит именно о сердце, а найдёшь ли ты там что-то о разуме? Наука – это же про разум, верно? Думаю, что в человеке гораздо важнее его сердцевина, сущность, чем устроение ума. Говоря проще, лучше быть хорошим, чем умным. Поэтому благоразумный разбойник на кресте был достоин рая. Да, он всю свою жизнь совершал страшные преступления – но не потерял до конца это своё доброе устроение. И оно заставило его осудить самого себя на кресте – подлинно, без надежды на какую либо пользу, а не притворно, – и оно же показало ему ненормальность, несправедливость распятия рядом безгрешного Христа.

И разбойник отправился в рай. Сразу, без условий и правил. А мудрые фарисеи и саддукеи, которые жили почти безупречной жизнью, разбирали любые споры по Закону Божию и по логике, что получили в награду? Осуждение, за очень редким исключением. Вот куда завела их надежда на логику.

– И почему так? – Фёдор всегда старался докопаться до самых корней, – Ты ничего не сказал о причине, почему сердце важнее разума?

– Не сказал. Здесь уже мои совсем вольные мысли. Смотрите, как в течение жизни меняется разум человека – то остреет, то тупеет к старости. Не говорит ли это о его вторичности? И наши знания, которыми ум питается, чаще всего, – выводы из наших или чужих наблюдений.

А что будет, когда мы узнаем всё, да ещё и наш разум заработает в полную, непредставимую сейчас силу? Для чего будет нам этот багаж, не превратится ли он в обузу? Например, не благословение ли старческое слабоумие? Может, это освобождение слабеющего разума от лишнего, от знаний, которые совсем скоро станут ненужными? Сердце же, устроение человека по верным правилам, наоборот, позволяет и новым знаниям, и новым умственным силам влиться в человека, наполнить его без риска «порвать мехи ветхие». Или дать лишнее злому – тому, кто может использовать новые возможности во зло.

– Так что же, опять долой образование? – насмешливо спросил Александр. – Предлагаешь, словно в Средневековье, книги прятать от простецов?

– Вот я и боялся, что не так поймёте мою мысль. Не смогу хорошо объяснить, устал. Я же не говорю о том, что всем нужно делать. Со своими бы грехами разобраться. Просто предполагаю, что разум и все его действительно могучие инструменты менее дороги Богу, чем чистое сердце, которому он даром даст и разум, и знания, и славу.

– Подожди,– нахмурился Александр, – давай вернёмся к моему вопросу. Ты говоришь, что церковное славное прошлое оправдывает ничтожное настоящее... Но я-то сегодня живу! И мною управляют эти потухшие угольки!

– Не передёргивай. Не совсем уж они и потухшие. Ты меряешь их по святым, потому недоволен. Но согласись, всё же в Церкви гораздо приличнее люди служат и работают, чем в целом в обществе?

– Пожалуй, – нехотя согласился Александр, – не хватало, чтобы было наоборот.

– Вот именно. Так что можно сказать, что относительно лучшая часть в Церкви. Хотя и не идеальная, мягко скажем. Но даже не это главное. Я мог бы и сам привести тебе тысячу примеров, подтверждающих твои слова, но всё равно не соглашусь с тобой. Знаешь почему?

Ты же видишь, насколько Церковь неизменна, хранит тысячелетние традиции, консервативна! Мы служим по книгам, написанным тысячелетия назад, читаем Евангелие, в которое столько времени не вписывалась ни одна буква! Цитируем и сверяемся со святыми отцами и строго следим, чтобы наше слово, особенно письменное, не расходилось с ними! Да, Церковь часто упрекают в «несовременности», но это защита не только от гибнущего мира, но и от грехов служителей, от нас самих, от падшего гордого нашего современного разума. Грехи священников гложут не меньше, а то и больше, чем других – это защита тех, кого Господь нам доверил пасти. Священнослужители говорят правильные, нужные и полезные слова, будучи сами грешниками. И в этом великая польза для всех.

И в этом, думаю, корень твоих сомнений. Ты видишь грешного человека, вещающего святые слова, и понимаешь, как это неестественно, противоречиво, не цельно или, как ты говоришь, лицемерно. Задумайся – обычно «лечением» от лицемерия считается изменение слов, то есть хорошо, когда человек начинает говорить, то, что действительно думает. Но не в нашем случае. Говоря правильные, мудрые, святые слова, проповедник должен меняться сам, внутренне начинать соответствовать тому, что говорит. Происходит изменение внутреннего человека через изменение внешнего, понимаешь? Тогда исчезнет и лицемерие, и грех, насколько это возможно.

А богатство... На самом деле, что из того? Каждый ответит за свою жизнь на Страшном Суде. Чего ты-то беспокоишься? Ты же, как и эти бабушки, несешь жертву Богу, то есть смысл жертвы в том, чтобы отдать, а не что-то купить, построить и так далее. Иначе было бы достаточно построить себе хороший и красивый дом – тоже красиво, тоже в могилу не заберёшь.

Образно говоря, смысл жертвы в её бессмысленности для обычного, «мирского» взгляда на вещи. Ты не получаешь никакой выгоды здесь – значит, ты трудишься для мира иного, для Бога!

– Так, батюшка, ты ужинать собираешься? – спросила матушка.

Все наконец-то собрались за столом, прочитали молитву и приступили к трапезе. Сыновья тихо переговаривались с матерью о каких-то мелочах, поглядывая на отца. Он постарался выбросить из головы спор, задумчиво ужинал и постепенно «приходил домой» не только телесно, но и мысленно. Матушка, как всегда, была на высоте, даже в пост смогла проявить свои кулинарные таланты, поэтому настроение отца Петра неуклонно поднималось.

– Как живёте, рассказывайте – наконец обратился он к детям, чем показал, что снова готов к разговору.

Сыновья переглянулись и улыбнулись – мол, всё хорошо.

– Да нормально живём, – снова взял разговор в свои руки Александр, – вы-то как?

– Ничего, ничего, слава Богу.

– А прихожане не досаждают с вопросами?

– Как обычно. Люди же. Вот помню… – собрался батюшка рассказать небольшую поучительную историю, но сын перебил его.

– Я про Глорию спрашивал, – быстро сказал Александр, – неужели никто не интересовался твоим мнением?

Судя по тому, с каким вниманием на него смотрели оба сына, вопрос был именно «этот», ради него дети решили потратить свой выходной на поздний визит.

– Ладно, раз никто больше ничего не хочет, помолимся! – как мог спокойнее ответил батюшка и встал для благодарственной молитвы.

Матушка и дети тоже встали. Они отлично знали, что отец не любит, когда его перебивают в такой момент – ничто не должно стоять между человеком и молитвой. А потому за столом наступила особая домашняя тишина.

Отец Пётр читал по памяти благодарственные молитвы и одновременно приводил себя в состояние «мира душевного», которое, похоже потребуется для важных (и, возможно, плохих) новостей. Он отлично знал, что поспешность в таких делах только вредит – конечно, хочется всё узнать сразу, но как потом отвлечься, как молиться? Любая сенсация может подождать, сколько уже их было на его веку.

– Рассказывайте, в чём дело, – повернулся отец к детям и передвинул тарелки матушке, которая начала убирать со стола.

– Странно, что ты ничего не слышал, – начал Фёдор. – Сейчас все только об этом говорят. Телевизор, интернет, даже газеты…

– Положим, сейчас пост, – назидательно вставил отец.

– Да-да, пост, я помню. Но тут такое… Короче говоря, нашли планету, которая находится от нас на другой стороне относительно Солнца. Как бы прячется от нас за ним. Двигается по той же орбите, тот же период обращения, даже размеры такие же.

– Молодцы, что нашли, – пожал плечами священник, – На то им и деньги дают, чтобы искали. А Библия никогда не говорила, что других планет нет, наоборот, в «Откровении» говорится о Новой Земле…

– Она обитаемая, – перебил Александр.

– Обитаемая? – после секундной паузы переспросил батюшка. – Кем? Людьми?

– Ещё не ясно, но кем-то разумным,– сказал Фёдор.– Они не сообщили, как выглядят, но скоро прибывает делегация. Вот и увидим.

– Подожди, ещё раз. Я не совсем понял. Как их обнаружили?

– НАСА какую-то штуку новую запустило, сканер. Кто-то догадался глянуть сквозь Солнце. Получили картинку – чуть с ума все не посходили, сенсация.

– Хорошо, они их увидели, кому-то сообщили. А с чего решили, что обитаемая?

– Да в том-то и дело. Как только их обнаружили, они связались с кем-то из важных наверху и сообщили о себе.

– Не совсем понимаю, – батюшка уже терял терпение. – Мы с ними не связывались, а лишь посмотрели на них, а они уже вышли на связь? Увидели мы что-то, пока смотрели? И как можно выйти на связь, но не показать себя? Не по телефону же они звонили?

– Батюшка, да дай ты им досказать, – матушка уже разобралась с посудой и тоже внимательно слушала.

– Как я понимаю, они всё время следили за нами, но умели не попадаться на глаза, их технологии позволяют такое, – терпеливо объяснял Фёдор. – Теперь, когда мы смогли их увидеть, то есть дошли до такого уровня развития, они перестали прятаться и вышли на контакт. В ближайшее время ожидается посольство – они заявили, что прибудут в Москву.

– А в Москву-то почему? – задал самый нелогичный вопрос озадаченный священник.

– Как пишут, выбрали самую большую страну. Да и понятно – скорее всего, богатство землян их мало интересует, поэтому что им делать в Америке?

– И технологии у них явно покруче, – вставил Александр.

– Да, они сообщили, что технологии у них несравнимо мощнее, чем наши, поэтому не надо ничего готовить к прилёту – ни площадки, ни заправки, ничего особого. Объявили время, сказали, чтобы прессы было побольше и апартаменты для проживания.

– Апартаменты? Значит, они всё-таки люди?

– Наверное. Но не ясно, не торопятся они себя раскрывать. Или нам не говорят «эти», – показал вверх Фёдор.

– Так что получается, папа, – Александр пристально всматривался в отца, – мы не одни во Вселенной?

Уходящий день был длинным и сил у отца Петра оставалось мало. Но как и любой опытный священник, он давно смирился с такой жизнью – постоянными хлопотами, необходимостью всегда быть готовым помочь прихожанам, тем более детям. Выслушать сомнения, поддержать советом или мудрым словом, а кого и отругать как следует. Это ведь раньше, хотя бы сто лет назад, батюшек уважали за один статус, за служение Богу. А сейчас люди даже в храмах ощущали себя такой великой ценностью, что не переносили невнимания, долгого ожидания или необходимости в чём-то ограничить себя любимого. Любой добросовестный священник уже не мог жить своими чувствами – если у кого-то горе, то нужно было скорбеть с ним, а если радость – радоваться. Строго говоря, по-христиански так и надо бы поступать, здесь не о чем спорить. Но как же трудно не обращать внимания на собственные беды, заботы и хлопоты, постоянно жить чужой жизнью! И иначе нельзя, отец Пётр знал, что Господь спросит за каждого, кого оттолкнул. Впрочем, он знал, какую судьбу выбирал, поэтому что уж тут жаловаться

– Видимо не одни, раз так говорят, – задумчиво ответил священник. – Хотя может быть, это телевизионщики выдумали? Помните, как фальшивый метеорит в Прибалтике искали?

– Нет, такое не выдумаешь, – не согласился Александр, – да и сами они скоро заявятся. Я о другом. Эти-то точно не от Адама произошли, верно?

Вот оно. Плохо уловимое опасение, разлитое по всей душе священника, наконец, собралось в одну мысль, которую ещё не произнёс сын, но которая явно просилась уже у него с языка.

– Другими словами, – как можно спокойнее и стараясь не поддаваться нахлынувшим чувствам, произнёс батюшка, – если они не от Адама, то человек не венец творения, а вера наша неверная? Ты об этом?

– Не знаю, ты скажи, – пожал плечами сын, – Моё отношение ко всему этому ты знаешь. Что думаешь по поводу происходящего?

– Думаю, что ещё рано думать, – всё-таки рассердился священник. – Они же собираются прилететь? Вот прилетят – тогда и думать будем.

– Да что ты на них накинулся, – примирительно сказала матушка, которая всегда знала, когда и как «остудить» мужа. – Они же к нам пришли за советом, не к кому-то другому!

– Ладно, ладно, – успокоился отец Пётр, когда осознал правоту жены. – Конечно, надо разобраться во всём. Благословляю сегодня послабление поста, глянем новости. Хотя какое тут послабление – это моё послушание. Сегодня вы пришли с вопросами, а завтра, чувствую, все придут, надо самому видеть.

– Да, батюшка, давай посмотрим. Всё же такое событие.

Внутри гнездилось недовольство и на себя, и на весь мир за то, что не получается нормально подготовиться к завтрашней службе, но всё же священник отправился к телевизору. Семья потянулась следом и устроилась как в старое доброе время – каждый на своём месте. От этого на душе у батюшки потеплело – казалось, что вернулась небольшая частичка того самого прошлого, которое из настоящего всегда кажется замечательным и добрым, каким бы на самом деле ни было.

Контакт

Новостные каналы захлёбывались от восторга. Сенсация и не думала сходить на нет, репортёры и комментаторы по кругу пересказывали историю открытия новой планеты – кратко, торопливо, без перерывов, чтобы не выпускать внимание зрителей.

Новой информации появилось мало, поэтому её выдавали небольшими порциями. МИД сообщило, что «гости» определили место своего визита ещё более точно и, надо сказать, немного банально – на Красной площади. Немедленно в эфире заметались версии причин такого решения, споры, комментарии – вся та суета, которая покрывает нехватку полноценной информации.

Полиция действовала по своему плану для массовых мероприятий и, видимо, в соответствии с полученными от пришельцев инструкциями. Ситуация была необычной – высокие гости обычно прибывали в аэропорты или на вокзалы, где всё предусмотрено для соблюдения протокола. Теперь же приходилось очищать пространство. Полицейские отгородили порядочный кусок площади ленточками, за которыми редкой цепочкой стояли люди в форме, а затем плотным и скоморошным слоем разместила репортёров.

Позднее время исключало почётный караул, а оркестр и флаги были бы бесполезными – никто не знал, есть ли они вообще у пришельцев гимн или символы государственности. Несколько негостеприимным выглядело отсутствие ковровой дорожки, но причину объяснили комментаторы – дорожку неясно было куда стелить, пришельцы ничего не написали о виде транспорта или точном месте встречи.

Объективы камер и микрофоны в основном были направлена в небо, чтобы уловить миг появления корабля. Небольшая часть техники следила за огороженной площадкой, а третья уставилась в разноязычных журналистов, вещающих на весь мир о происходивших событиях. Пищи для комментариев было мало, потому каждое движение полицейских или протокольными лиц с бейджами подробно рассматривалось с точки зрения приближения времени контакта.

Никто не знал, как и когда именно появятся гости, и камеры рыскали во все стороны в надежде на несколько секунд опередить конкурентов. Профессиональное любопытство легко победило осторожность – борьба шла за место поближе, а не подальше от ленточек. Правительственных чиновников пока видно не было – всё-таки службы безопасности были начеку, а лишиться руководства в момент контакта с иной цивилизацией было бы не по правилам… Хотя, не было и не могло быть никаких правил на случай контакта с внеземными цивилизациями.К моменту, определённому глорианцами, напряжение достигло наивысшей точки. Площадь сверкала, жужжала, щёлкала, говорила, а света было столько, что только часы в углу экрана убеждали зрителей, что уже довольно поздно, практически ночь.

В воздухе на высоте около трёх метров появился чёрный шарик. Его не сразу заметили, поскольку вырос он из точки, но камеры наткнулись на него и остановились – шарик продолжал расти, не обращая внимания на слепящий свет многочисленный ламп. Чернота его была какой-то особой, бесцветной, больше похожей на вырезанную дыру в светящемся воздухе. Направленные светильники усиливали впечатление – освещали площадь, но ничуть не меняли цвет необычного объекта.

Шар начал распухать и менять форму. Растянулся в горизонтали, из-за чего стал похож на палку для гимнастики, а затем резко «поехал» нижним краем к земле, превращаясь в тончайший, если смотреть сбоку, правильный прямоугольник, висящий в воздухе. Низ всё же не достиг поверхности, так и остался в нескольких сантиметрах над землёй.

Площадь притихла, как и миллиарды прильнувших к экранам зрителей по всему миру. Даже комментаторы совершили страшную профессиональную ошибку – замолчали.

Прямоугольник начал меняться. На ровном чёрном фоне проступило яркое переливающееся разными цветами пятно, которое отчётливо двигалось к зрителям, стоящим лицом к Кремлю. Неудачники, которые оказались по другую сторону, всё ещё видели сплошную чёрную поверхность и неясные блики, отражённые витринами ГУМа. Кто-то из оживших комментаторов предположил, что перед ними не что иное, как экран, поставленный на бок. Но пятно приняло человекообразную форму и просто «вышло» из прямоугольника, вызвав бурю эмоций, вспышек и щелчков многочисленных камер, стремившихся увековечить первый шаг инопланетной ноги (или что там у них?) на земную поверхность. Впервые не мы что-открыли, а нас.

Как оказалось, огоньки имели земное происхождение – отражение света странным костюмом пришельца, который закрывал его полностью, с головой. Можно было бы, конечно, предположить, что инопланетянин прибыл голым, и это его кожа, но складки при ходьбе выдавали материал, да и не вписывалось в образ могучей цивилизации хождение без одежды на официальных приёмах. Цвет костюма был странным – переливающийся материал походил на зеркальную плёнку и вспыхивал тысячей фотовспышек, софитов и прочей осветительной техники, направленной на него.

Пришелец оказался обычного роста, двигался вполне уверенно и безмолвно. Не теряя ни секунды, он направился к ближайшему от прямоугольника полицейскому и встал перед ним, отделённый каким-то метром и охранной ленточкой.

Камеры крупным планом показывали лицо полицейского – обычного парня с двумя небольшими шрамами на правой скуле и дорожкой пота, сбегающей по виску. У отражения на пришельце шрамы казались гораздо длиннее, а само лицо безобразно растянуто.

Полицейский был явно не готов к такому повороту, но мужественно выдержал и первый визуальный контакт, и навалившееся бремя всемирной славы – миллиарды людей увидели стоящих друг напротив друга человека и пришельца. Журналисты бросились было наводить справки о счастливчике, но из портала вышел новый пришелец, что сразу же отодвинуло полицейского с экранов.

Второй был одет так же, как и первый, но пошёл не направо, а налево. Полицейский, который стоял в той стороне, замер в непомерном напряжении, но, к удивлению и его, и окружающих, пришелец прошёл мимо и встал напротив следующего. Теперь журналисты старались не выпускать из виду не только обоих гостей, продолжавших хранить полное молчание, но и чёрный прямоугольник.

И они не ошиблись. Один за другим выходили всё новые радужные фигуры и становились напротив оцепления через одного, пока внутри полицейского кордона не образовался, отгороженный от него красной ленточкой, кордон пришельцев. Одинаковая форма не давала понять, на одно ли они лицо – если и были у них лица. Но всё же это были явно не роботы и не клоны – у каждого была своя походка, стояли они почти неподвижно, да и рост не был одинаковым, то есть можно было сделать первый вывод – «они» действительно живые и, судя по всему, разумные.

Полминуты ничего не происходило – ни слов, ни жестов, ни каких-либо осмысленных движений. Затем из портала появился пришелец, непохожий на остальных. О нём можно было увереннее сказать, что это человек, если бы не болезненная землисто-зеленоватая кожа лица.

Но это было, несомненно, лицо и, несомненно, кожа! Иссиня-чёрные волосы инопланетянина были тщательно уложены в короткую причёску, чуть прикрывающую уши. Он, похоже, знал земные обычаи, но не до конца их понял – оделся в европейский, по виду очень дорогой и щегольской, костюм светлых тонов, совершенно неуместный для официальных визитов. Роста он был невысокого, но держался так, что сразу стало ясно, кто в этой делегации главный.

Лицо было видно частично. Глаза (или что там у него?) закрывали большие чёрные очки, что было бы не очень уместным ночью, но не когда на тебя со всех сторон светят прожекторы. Видимой части лица хватало, чтобы разглядеть живую мимику. Гость так же молча, как и его предшественники, вышел из прямоугольника, сделал несколько шагов и осмотрелся вокруг. Было видно, что он доволен.

Портал стал резко сворачиваться. Нижний край пополз к верхнему, затем «палка» стянулась в мячик, который стремительно уменьшился в размерах до крошечной точки, и растаял в воздухе. Пришелец в костюме остался внутри линии свиты, по-прежнему повёрнутой к нему спиной и не издавшей за всё время ни звука. Он ждал ответного шага землян.

Началось движение в толпе, отделённой полицейским кордоном. По узкому коридору, образованному в сверкающей вспышками массе, впереди небольшой группы разношерстных чиновников шёл походкой волевого человека, который очень боится показать свой страх, вице-премьер российского правительства. В обычное время он мало мелькал перед камерами и предпочитал делать карьеру в тиши кабинетов. Но сегодня было исключение – очень неприятное.

Вообще-то, считалось, что вице-премьер вызвался сам. Но это был как раз тот случай, когда не быть добровольцем можно было, только если ты собираешься в отставку. А в отставку он явно не собирался – и возраст ещё самый-самый, и амбиции соответствующие. И самолюбие было задето той лёгкостью, с какой руководство согласилось отправить его на задание, которое могло стоить жизни.

Конечно, пару дежурных фраз о подлинном героизме и неоплатном долге они сказали, но каждый опытный аппаратчик понимал, что послали того, кем можно было пожертвовать без особых сожалений. И вот молодой и перспективный чиновник равномерно приближался к ограждению, мысленно проклиная свою неразворотливость, поспешное решение и незавидную роль.

МИДовцы оказались умнее. Сначала отговорился от участия во встрече заместитель министра, хотя это была его работа. А в последний момент запротестовал и отказался директор департамента государственного протокола – а ведь именно он должен был первым подойти к гостю и привести его к ожидающему главе делегации. Понятно, раз нет самолёта, то и вести неоткуда. Нет ни посла, ни дипломатов, ни почётного караула, ни оркестра, ни флагов. Что это за межпланетная встреча такая?

Но вице-премьер был опытным управленцем, не раз выступал перед агрессивной аудиторией и давно научился прятать эмоции. Поэтому сейчас лишь походка выдавала намётанному глазу злость и волнение, по всем остальным признакам казалось, что встреча инопланетных делегаций, выходящих из портала посреди столицы, дело хотя и ответственное, но рутинное и всем известное.

Вице-премьер встал по другую, внешнюю сторону кордона точно напротив главного пришельца. Тем временем спецслужбы незаметно убрали часть ленты, аккуратно оттеснили народ и тихо протестующих журналистов и расширили живой коридор. Со стороны казалось, что земной чиновник пришёл с огромной свитой, щёлкающей вспышками и сверкающей объективами. Кто-то услужливо придвинул несколько микрофонов, мир готовился услышать приветствие.

Чиновник собрался с духом, упёрся взглядом в очки стоявшего в полном молчании пришельца и начал по памяти зачитывать речь, накануне составленную в Кремле – как мы рады такой чести, выбору именно нашей столицы в качестве места контакта, надеемся на сотрудничество и тому подобное. Текст готовился про запас, если что-то пойдёт не так. Как раз пригодился – спасибо струсившим дипломатам.

Гости не произносили ни звука, но слушали внимательно. Похоже, переводчик им не требовался. Наконец глава делегации, который почти успокоился, дошёл до заключительной части.

– И я имею честь приветствовать вас от имени нашей страны и главы нашего государства, президента Российской Федерации… – продолжал он уверенно, но закончить ему не дали.

– Где он? – раздался вопрос, первый вопрос инопланетного разума к разуму земному.

Пришелец произнёс первые слова так, как пугают в фильмах – «голосом как бы сразу многих людей», каким-то противоестественным хором, издающимся одним человеком (человеком?).

– Где твой правитель? – грозно уточнил пришелец тем же странным голосом, но без малейшего акцента.

– Он… Президент… – побледнел вице-премьер и сразу потерял торжественный вид. Было видно, что он никак не может придумать правильный ответ на простой вопрос.

– Страх не пустил его сюда, – глуше сказал пришелец. – Страх не дал ему придти ко мне, как требуют ваши обычаи… И страх должен привести его ко мне!

Чиновник ошарашено смотрел на гостя. Оставшейся частью здравого смысла он понимал, что конечно, можно и даже нужно было предполагать определённые недоразумения и неудобства на первой межпланетной встрече. Да и на правительственном совещании перебирали различные варианты, в том числе и накладки с переводчиками. Потом, правда, положились на возможное всесилие гостей, которые смогли же написать грамотное послание сразу на нескольких языках, включая давно забытую латынь. И хотя в послании на встречу ясно приглашался правитель, предполагалось, что пришельцы не сразу разберутся с тонкостями протокола, ведь вице-премьера можно было считать кем-то вроде сопровождающего лица к президенту. Именно так работает обычный протокол, президент очень-очень редко сам встречает гостей.

Словом, рассчитывали на то, что гости, если и заметят накладку, проявят определённую деликатность и не будут заставлять лидера крупнейшей страны мира дожидаться неизвестно кого на площади. Да и унизительно это было как-то, если честно. Ведь статус гостя был неизвестен – то ли правитель, то ли курьер. А если убийца? А называть обычные соображения безопасности страхом, то есть обзывать Президента трусом, вообще было несправедливо, на это можно было бы и обидеться вполне официально. Но стоило ли?

Впрочем, в данный момент никому не было дела до мыслей и сомнений вице-премьера. Наступила тишина, камеры и микрофоны старались уловить каждое слово…

Позже телевизионщики по всему миру удивлялись, что пришелец свободно говорит на их родном языке. И лишь через несколько часов журналисты сообразили, что не только слышали, но и записали инопланетянина на разных языках, а точнее, каждый канал записал слова гостя на своём родном. Русские получили русский звук, англичане – английский, причём и американцы, и австралийцы, и даже новозеландцы получили речь в своём родном, «исправленном» английском. То же касалось китайских, испанских, арабских и прочих каналов. Даже изображение гостя в записи немного отличалось – его губы шевелились в точности так, как произносились слова. То есть и картинки на разных каналах были разными.

Но это выяснилось позже, а сейчас операторы и корреспонденты, позабыв о необходимости развлекать зрителей пустой болтовнёй и красивыми кадрами, всё внимание направили на пришельца в костюме. Тот помолчал, окинул взглядом, скрытым за очками, толпу, и продолжил, в упор смотря на вконец оробевшего вице-премьера.

– Я – Вестник. Это, – показал он подбородком на других пришельцев, – моя свита. Не охрана, я в ней не нуждаюсь.

– При желании я мог бы одним движением перевернуть вверх дном весь ваш мир, – будто устало произнёс Вестник своим странным голосом, и эти слова не вызывали сомнений у слушателей по всей Земле,– а вы не смогли бы ни остановить меня, ни защититься. Вы не смогли бы даже навредить мне, хотя и гордитесь своим оружием. К счастью для вас, я пришёл не за этим.

– Я пришёл дать вам знания, – подобравшись и смотря на толпу, ещё громче сказал инопланетянин. – Я дам вам цель жизни, цель существования. Каждому из вас.

Вице-премьер не знал, куда себя деть. Понятно, что перебивать сердитого пришельца было бы неуместным, а, кто знает, может и опасным. Но первый контакт цивилизаций всё больше начинал походить на проповедь иностранного миссионера. Он опять пожалел, что рядом нет дипломатов – те бы подсказали, что нужно делать по протоколу.

– Знаю, вы гордитесь своей наукой, тем, что уже открыли. Но это – ничто. Я дам вам гораздо больше. Когда-то мой Господин сотворил вас и ваш мир, а я помогал ему, поэтому у нас есть и власть над вами, и ответственность за вас. И теперь настал тот момент, когда лучшие из вас будут знать всё. А остальные забудут то, что знают сегодня, потому что это – пустое. Лучшие из вас будут править планетой. Худшие примут их власть или покинут её. Время пришло.

Вестник замолчал и огляделся по сторонам, но тишина не нарушилась. Ощущение угрозы и опасности повисло в воздухе. Страх, о котором он говорил вначале, материализовался где-то над головами. Теперь казалось совершенно нормальным, если бы произошло то, что называется «демонстрация силы».

Громкие слова воспринимаются лучше, если подтверждаются громкими делами. Поэтому каждый на площади, хоть и сгорал от любопытства и желания поскорее узнать, «лучший» он или «худший», старался сделаться как можно незаметнее, спрятаться за другими. Вице-премьер же в сотый раз проклял свою чиновничью трусость, не позволившую ему отказаться от сомнительной чести и сейчас следить за происходящим по телевизору. Хотя кто знает, на что способны эти пришельцы? И что было бы, если бы здесь стоял кто-то другой, более важный и храбрый...

Вестник жестом подозвал вице-премьера к себе. Свита чуть повернулась, открывая проход. Чиновник поспешно приблизился. Его сердце готово было выскочить из горла, ноги не слушались, но лицо выражало чрезвычайную любезность и почтение. Наверное, он бы даже не удивился, если бы его сейчас разрезали на куски или распылили, но неожиданно (и довольно тихо) Вестник задал простой и логичный вопрос:

– Едем в отель? Ведите.

Жестом, исполненным максимально возможного почтения, чиновник пригласил гостя следовать за ним и направился в сторону кортежа, который, следуя годами отработанной процедуре, быстро, но без спешки, выехал к ним навстречу. Три лимузина и несколько машин попроще, но вместительнее, которые стояли чуть дальше, готовились вместить делегацию. Протокол знал свою работу, поэтому ещё немного, и всё превратилось в обычный государственный визит, разве что без гостевых флага и гимна, но с положенными девятью мотоциклистами эскорта.

Журналистам не удалось задать ни одного вопроса, несмотря на обещание Вестника, но и без того репортаж получился что надо.

Вестник

Красивый и невероятно дорогой правительственный лимузин возил многих важных персон, но такого и он раньше не видел. Сам же высокий гость, похоже, был вполне доволен – удобно развалился в кресле, осмотрелся, после чего обратился к измученному чиновнику.

– Как тебя зовут?

Вопрос был задан вполне обычным, чуть глуховатым голосом. Да и тон был бытовым, без той помпы, которую Вестник показывал на площади.

– Ми… Михаил, – нервно сглотнул вице-премьер. Задать такой же вопрос собеседнику он благоразумно воздержался.

– Хорошее имя, – задумчиво и как будто пробуя его на вкус, протянул гость, а потом добавил равнодушным тоном исследователя. – Значит, хозяева решили, что могут и без тебя обойтись?

Инопланетянин смотрел внимательно, ожидая реакции. Опыт чиновника опять сказался – Михаил ограничился неопределённой мимикой, что можно было бы трактовать как угодно. Но внутри закипела обида. Почему-то хотелось доказать то ли гостю, то ли себе, что всё не так, не может быть ненужным именно он.

Мысли складывались в возражения, но так и остались не высказанными. Михаил понимал – пришелец просто высказал точное замечание. Одну из тех догадок, которая резонирует с затаившейся в безжалостном подсознании обидой.

– Ты неплохо держишься, – одобрил гость. – Неужели не страшно? А вдруг от меня исходит радиация, страшные неземные болезни, ещё что-нибудь, чем вы любите пугать друг друга? Не боишься?

Чиновник набрал воздуха для осторожного ответа, но опять не успел ничего сказать.

– Ты сам вызвался? – перебил его Вестник.

– Н-нет. То есть формально да, но на самом деле нет, – зачем-то уточнил Михаил.

– А почему? Неужели не интересно? Страшно, конечно, но зато – слава на весь мир! Ты ведь в историю уже вошёл, чувствуешь?

– Я об этом не думал. Просто не стал отказываться, когда решили, что пойду я.

– Верность дорогого стоит, – опять похвалил инопланетянин. – Но неужели ты их так любишь, что не смог отказаться даже при смертельной опасности? Или не смог отказаться – так привык подчиняться?

– Кому-то надо же было пойти, – почти обиделся Михаил. – Пусть буду я.

– Нет, не то, – покачал чёрной головой Вестник. – Не так надо. Нельзя кому-то давать управлять тобой, словно куклой. У тебя же есть свобода – большая ценность, нельзя ею так легко разбрасываться. Ты же понимаешь, да, что твои хозяева тебя похоронили? Но не понимаешь, почему, так ведь?

– Давай расскажу, как всё было, – продолжал пришелец, не дожидаясь ответа. – Они собрались узким кругом, самым узким, без тебя, и решали, что делать. Обычные ваши правила требуют удаления от опасного места вождей и важных учреждений. По возможности – народа. Войска стянуть, ракеты нацелить, стрелков рассадить, что там ещё? Лечебницы развернуть, союзников предупредить – ты знаешь, как это делается. Но вот незадача – Москву никуда не спрячешь, а угроза – неизвестная. А вдруг прилетели захватчики? А вдруг всех болезнью неизвестной заразят и в злобных мертвяков превратят? А вдруг пытать начнут и все тайны узнают у встречающих чиновников?

Вот они и выбрали того, кто мало знает об их намерениях, верно? Того, кто не сможет рассказать ничего для них опасного, даже если его будут пытать до смерти. Но чтобы чин соответствовал обстоятельствам – нарядить, так сказать, покойничка в последний путь.

Михаил почувствовал, как ком подкатил к горлу. Обида жгла изнутри, но Вестник говорил ровным иронично-сочувствующим тоном, почему-то это немного успокаивало. Возражать не хотелось – да, карьера закончилась. Никто не будет ему доверять так же, как и раньше, пока до конца не убедятся, что он остался прежним и ничем не опасен. А те, кто занял его место, постараются, чтобы этот период растянулся надолго. И никому нет дела до его собственных чувств и желаний.

– Я называю вещи своими именами, чтобы ты принял правильное решение. Ты верен, умён, не трус. Это ценно и для меня. Заставить кого-то служить себе легко, но пользы мало. Не будешь же над ним постоянно стоять с плёткой, верно? А если раб не видит плётки, то и страха не чувствует – ещё и навредит хозяину по возможности. Можно, конечно, сломать человека, превратить в полуживотное – но какой толк от него тогда будет? Никакого.

Теперь Вестник говорил ровно, без эмоций, словно учитель на уроке, и ещё успевал рассматривать Москву через окно. Ехать было недалеко, но для длинного кортежа протокольный отдел специально проложил объездной путь, чтобы гость смог увидеть город. Затем пришелец резко повернулся к Михаилу и продолжил доверительным тоном.

– А мне нужны помощники. Здесь, на Земле – не лазутчики, не рабы, не предатели, а мои люди. Верные слуги, но не рабы, что служат из одного страха за свою шкуру. Я могу дать многое, очень многое. Но мои дары оценить может только свободный и гордый человек. А по достоинству оценит лишь тот, кто почти всё потерял – и понимает это, а не цепляется за несбыточные мечты.

– Кстати, – спохватился Вестник, – всё, что я говорил на площади, было всерьёз.

Он пристально смотрел на Михаила, будто сомневаясь в чём-то – особенно неприятно, учитывая прозвучавшие на площади угрозы. Потом откинулся на сиденье и замолчал.

Михаил поёжился – кто знает, что на уме у этих пришельцев, может быть у них нравы нашего Средневековья? И что значат эти разговоры? Попытка вербовки? Так ведь сколько их уже было, знакомо всё. Тогда главное – потянуть время, сориентироваться в обстановке. Очевидно гуманоидный вид гостей и относительно спокойное поведение дают надежду – всё разъяснится без жертв. Ведь не стоило учить наш язык, лететь за миллиарды километров, чтобы всё сорвать из-за некоего надуманного нарушения протокола. Или стоило?

– Как твоя фамилия? – перебил его размышления Вестник.

– Змееедов, – Михаил с детства стеснялся своей странной фамилии, хотя с годами обвыкся.

– Как? – рассмеялся гость странным, неприятным смехом, от которого у землянина пошли мурашки по коже, – Змееедов? Три буквы «е» подряд?

– Да, – натужно улыбнулся Михаил, попутно отметив, что пришелец знает и грамматику, – редкая фамилия. Но родителей, как говорится, не выбирают. Дед в детском доме фамилию получал, у кого-то странное чувство юмора было.

Он немного расслабился, здраво рассудив, что смех, пусть даже над ним – хороший признак. Теперь важно сохранить непринуждённый тон, сгладить начальную неловкость встречи.

– А в детстве как дразнили? Не может же быть, чтобы не дразнили! – не унимался Вестник.

– Змеем. Но это не так уж и обидно, ведь змея у нас символ многого хорошего. В медицине даже на эмблеме изображена. На Востоке – символ мудрости. Так что я спокойно к прозвищу относился.

– «Змей был хитрее всех зверей полевых» – так? Не помнишь?

– Из Библии? Простите, точно не вспомню. Как-то так. Хотя в юности помнил, очень интересовало меня это место.

– Чем же?

– Раз вы знаете нашу Библию... Если коротко, никак не мог понять, почему и Ева, и Адам спокойно восприняли то, что с ними говорит змей – то есть животное, пусть даже и самое хитрое на земле. Причём говорит о важных вещах, поучает их. Даже если принять версию, что дьявол или ещё кто принял облик змеи, всё равно вопросы остаются. Если они знали, что змеи не умеют говорить, то какой смысл кому-то превращаться в говорящую змею? Сразу же подозрение возникнет. А если тогда были животные, которые умели говорить, да ещё и одни были хитрее других, то куда они все подевались? И, кстати, проклятие змея касалось только его, так сказать, внешности и вражды с людьми, но никто не лишал его умения говорить.

– И какой же ты вывод сделал? – гостю разговор явно нравился.

– Вспомнил, как в младших классах нас учили, что такое сказки. Это такие интересные и поучительные истории, которые не могут произойти в реальной жизни. Например, говорила нам учительница, не бывает, чтобы звери разговаривали, но так понятнее, как поступать хорошо, а как – плохо.

– Да ты, Змей, мыслитель! – снова расхохотался пришелец, настроение которого очевидно пошло в гору.

– А веришь ли ты в Бога? Или твои изыскания сделали тебя полным безбожником? – каким-то новым, очень серьёзным тоном произнёс пришелец и пристально, что чувствовалось даже за очками, уставился на чиновника.

«Ну всё, – похолодел Михаил, – конец. Мол, молилась ли ты на ночь, Дездемона? Доболтался!» Странно, но отчего-то стало даже легче на душе, ушло напряжение, и куда-то пропало основное карьерное чувство – предугадать правильный ответ на вопрос начальства.

– Как все. Сложно сказать, – ровным голосом ответил он.

– Как все… – эхом произнёс Вестник и замолчал на несколько секунд. Он помолчал немного, будто размышляя и сомневаясь. – Давай я расскажу тебе одну быль, а не сказку. Когда вожди одного государства решали, кого послать на опасное дело, они долго не могли выбрать. Да, важно, чтобы посланник не знал слишком много по понятным причинам, но всё же жалко терять полезного чиновника. Что же делать? Помог начальник тайной службы. Он выяснил, что есть среди них человек, которого и так скоро придётся терять – из-за болезни, тяжёлой, смертельно опасной. И теперь им оставалось лишь утаить весть про болезнь от чиновника, похвалить его напоследок и отправить на встречу. Разумно ли они поступили, как думаешь?

– Пожалуй, – выдавил из себя Михаил. – Это правда?

– О болезни? – усмехнулся Вестник, – Правда. О смертельной опасности – как посмотреть. А вдруг этот чиновник встретит того, кто может одним пальцем его исцелить. Или руки возложить, или плюнуть на него, или воззвать к высшим силам – всякое в жизни бывает. Так что, Змей, будешь служить мне?

– Вам? А кто вы? – спросил Михаил и осёкся. Вопрос был правильным, но дерзким, чиновник никогда бы не задал его таким тоном, если бы не растерялся от новостей и неожиданности. Стоило, конечно выразиться поделикатнее, да и поблагодарить за высокую оказанную честь.

– Я тот, кто может дать тебе всё, – размеренно и торжественно сказал Вестник, не обратив внимания на неучтивость, – здоровье, деньги, славу, знания, защиту.

– Власть?

– Любишь власть? – усмехнулся пришелец. – Это хорошо, сильные люди смешны без власти. Так будешь служить?

Михаил успел собраться с мыслями. Как опытный аппаратчик, он прекрасно понимал, что сразу на такие вопросы отвечать неправильно. Но и затягивать опасно – шанс можно упустить, а об альтернативе лучше даже не думать.

– И вы сможете меня защитить от них, моих нынешних хозяев?

Внутренне он оправдал вопрос требованиями момента – ведь одновременно могла проясниться сила пришельцев, поскольку речь шла о руководстве самой России!

– Защитить? – удивлённо и весело переспросил Вестник, – Смотри!

Меньше всего вице-премьер России, член правительства крупнейшей державы мира, носитель европейских и общечеловеческих ценностей, потомственный интеллигент с тремя высшими образованиями, ожидал такого – что на него бросится странный инопланетянин в чёрных очках. Поэтому и пикнуть не успел, как тот крепко схватил его за плечи и сильно потянул на себя, будто вытряхивая из дорогого костюма. Пространство вокруг разорвалось и вспыхнуло множеством огней.

Оказывается, довольно сложно из сидячего положения мгновенно оказаться в стоячем не по своей воле – мышцы реагируют с опозданием, ноги подкашиваются, а потому Михаил рухнул в кресло очень не аристократично. Правда, кресло оказалось удобным, гостиничным. Но к горлу подкатила тошнота, а в ушах звенело ещё несколько секунд.

Напротив в таком же кресле сидел Вестник и улыбался во весь рот. Вокруг молча стояли несколько невозмутимых членов его свиты в униформе.

– Это… Это… Где мы? Что это было? – захлопал глазами Михаил. – Сколько времени прошло?

– Да нисколько, – расхохотался Вестник, а вице-премьер еле удержался, чтобы не поморщиться от этого резкого смеха. – Вот, смотри!

По телевизору показывали мирно едущий правительственный автомобиль в окружении эскорта. Кто-то из свиты щёлкал пультом – на всех каналах в разных местах горела одна и та же надпись: «Прямой эфир».

– Неплохая гостиница, – тоном знатока похвалил инопланетянин, – пойдёт.

Теперь и вице-премьер понял, что они находятся в номере, который он сам распорядился на всякий случай приготовить для делегации. «А зачем же тогда…» – чуть не вырвалось у него, но время вопросов, похоже закончилось.

– Я хочу, чтобы ты принял решение добровольно, без принуждения или из страха. Мне нужно, чтобы ты потом, когда страх пройдёт, не жалел, что работаешь на меня, а потому работал добросовестно и увлечённо. Ты должен понять главное – со мной выгоднее. Не потому, что за мной сила, а по другим причинам. О них пока рано говорить.

Такие намёки Михаил отметал сразу. Если не дают, когда сманивают, то вряд ли дадут, когда сманят. Или дадут, но в своих интересах, а не в его – он и сам так умел соблазнять нужных кандидатов.

– Так что? Что ты ответишь на мой вопрос? – строго посмотрел инопланетянин. – Будешь служить мне? И веришь ли в то, что я могу исцелить тебя?

Исцелить? Михаилу на память сами собой пришли все обиды последних лет, вершиной которых казалось это странное поручение. Выбрали самого бесполезного, кого не жалко потерять, даже не попрощавшись... За кого держаться? За них? А кто они? И куда они приведут страну, которой якобы служат из последних сил, да так, что не оторвёшь их от этой службы, не оттащишь от кормушки… А здесь – жизнь, власть, настоящие знания и умения, да ещё и огромная честь – он же Первый! Впервые в жизни – Первый!

– Да, – с трудом произнёс Михаил, – буду служить… Вам…

Воскресная литургия

Отец Пётр сделал всё, чтобы воскресная служба прошла как должно. Проводил сыновей, затем совершил все положенные приготовления, хоть и позже обычного, но во всей полноте – к себе он старался относиться без поблажек. Да и к неожиданным «переработкам» было не привыкать – в пасхальные дни приходилось и по полутора суток на ногах проводить, выживал как-то. Перед отходом ко сну он размышлял – не посвятить ли проповедь появлению инопланетян. Но разве так было бы правильно? И стоит ли отвлекаться на тленные новости, когда люди пришли для участия в Вечности?

С другой стороны, не сказать ничего значит оставить смущённую паству без духовной пищи, отправить к другим источникам. Всё равно же будут искать ответы. Но не только в этом была беда. Хуже всего, что отец Пётр просто не знал, что сказать об этом событии, тем более, что и официальной позиции Церкви пока не было слышно. А можно ли в таком состоянии кого-то научить или успокоить?

Божественная Литургия – самая главная служба Церкви, которая изначально, в седой древности, строилась как молитва единодушного собрания верующих. Сегодня же она больше походила на католическую мессу, так преподаватели Пети в семинарии обзывали «вычитывание» служб – формально правильное, но без души. «Где нет единого духа, не будет и Духа Святаго» – говорили они семинаристам.

Как ни старался настоятель, не было сегодня единства. Внешне так же чинно двигались алтарники, дьякон Арсений поставленным голосом громко возглашал прошения. Все делали всё потребное – а думали каждый о своём, как и приход. Вернее, все об одном, но ни о Боге, ни о своих грехах, святом посте или службе.

Не все, конечно. То тут, то там были и обычные, возвышенные и сосредоточенные лица. Как всегда, радовал своей недетской серьёзностью алтарник Алёша. Десятилетний мальчик бережно держал свечу, ходил ровно, не отвлекался, чем подавал пример даже настоятелю. Родители мальчика находились здесь же – с левой стороны Храма мать, которая не упускала из виду ни сына, ни службу, и отец – как положено, на правой стороне. Но основная масса «малого стада» была явно растеряна. Вот ведь хорошее слово – «растеряны»! Словно овцы, позабывшие голос своего пастыря, разбежавшиеся в разные стороны и потерявшиеся.

Ещё молодой, но с шикарной чёрной бородой и оперным голосом, дьякон отец Арсений тоже был непривычно рассеян. С тревогой поглядывал на настоятеля, потом спохватывался и чуть громче и старательнее, чем нужно, возглашал ектиньи.

Проповедь настоятель готовил ещё вечером, до новостей про инопланетян. Он посвятил её толкованию текущего отрывка из Евангелия – а теперь смотрел на вчерашние заметки будто на далёкие воспоминания. Интересно, в скольких храмах сейчас говорят о пришельцах? Немало батюшек, наверное, оставили в стороне духовную брань и постарались вместить вчерашние новости в прежнюю картину мира. Правильно ли это?

Отец Пётр прислушался к себе и понял, что волнуется, но не сверх меры. Помогал жизненный опыт, который подсказывал, что торопиться не следует. События только начинали разворачиваться, а их истинный смысл откроется гораздо позже, зачем спешить? Плохо, конечно, если вместо общей молитвы прихожане затеют распрю, но ведь это уж как Бог даст. И Он же даст нужные слова, придёт ответ на сердце в своё время.

И можно положиться на Бога в этом. Всё же зависит от конкретного вопроса – в нём самом можно найти зерно ответа. Если у кого-то пошатнулась вера – укрепить, если накатил страх – успокоить. Пусть лучше самый нетерпеливый начнёт, выскажет, что его гложет. А если никто не спросит, значит, хватает ещё терпения у людей – слава Богу. Вместе и подождём, соборно.

Но полностью от сомнений избавиться не вышло и, чтобы не выдавать волнения, настоятель прибавил к проповоди строгости. Это дало противоречивый результат. Прихожане явно сгорали от нетерпения, но не решились прервать настоятеля – за годы служения он твёрдо вбил им в головы, что любые вопросы задаются либо наедине, либо запиской в специальный ящичек у входа. Храм – место молитвы, а не споров. Наверняка кто-то закинул вопросы в ящик, но отец Пётр решил сегодня его не открывать.

К концу проповеди, перед Святым Причастием, он вдруг ясно понял, что не готов ответить на самый важный вопрос дня. Как вообще можно отвечать, если измучен сомнениями? Крамольные мысли, которые он весь вечер и всё утро гнал из себя, возвращались снова и снова. Простой вопрос, который задал ему сын, поворачивал мир с ног на голову. «А что, если…», – упорно гудел вражий голос в голове. «Господи, помилуй, – беззвучно молился священник, – укрепи веру мою, разреши сомнения, отгони мысли нечестивые, огради меня от помыслов хульных…».

Начался отпуст, ровно падали благодарственные молитвы после причащения, но обычного умиротворения вокруг больше не было. Казалось будто и священник, и прихожане торопились убежать друг от друга, избавиться от взаимной неловкости – словно супруги, что тянут с окончательным выяснением отношений ради ещё одного вечера если не в тепле домашнего уюта, то хотя бы в видимости его.

Отец Пётр задумался – разве такая нерешительность не говорит сама за себя? Разве это не то самое маловерие, которое он бичевал столько лет? Жена, которая полностью верит своему мужу, не будет бояться страшного ответа и спросит его сразу же о причине опоздания. Если же она страшится правды, не говорит ли это о её сомнении в верности супруга? Он понял, что молчание паствы было так же красноречиво, как и молчание пастыря.

Теперь настоятель сожалел, что никто его не спросил о пришельце, а он сам смалодушничал. Духовные чада будут сами искать объяснений, и что они найдут? Если сам священник сомневается – чего ждать от мирян? И разве не придётся ему давать ответ на Страшном суде за такое – оставление паствы волкам? А защитит ли пастырь стадо, если сам дрожит, как овца? Тупик.

– Нет, самому не справиться, – определился отец Пётр, – Пора навестить благочинного.

Старец

Строго говоря, отец Иоанн уже несколько лет не был благочинным. Ещё лет десять назад он просился на покой по возрасту, но епископ не сразу благословил оставить должность. Теперь бывший благочинный вёл более спокойную жизнь, которая явно пошла ему на пользу – с тех пор он почти не менялся внешне. Конечно, дело было в том, что отец Иоанн достиг того почтенного возраста, когда прожитые годы прекращают отражаться на человеке. Благочинный, как по привычке его называли многие другие духовные чада, оставался неизменным и внутренне – как камертон всегда выдавал чистую ноту, простыми и ясными словами возвращал мятущиеся души к истине.

Как и всегда, возле дома было многолюдно. Добровольные помощники старца, тоже духовные дети, пытались поддерживать хоть какой-то порядок и заботиться о приезжих. Большинство гостей составляли женщины разных возрастов. Они явно были готовы провести в очереди много часов, а потому не теряли времени – громким шёпотом делились друг с другом проблемами, с благочестивым видом давали строгие советы новичкам, после чего спохватывались и смиренно говорили, что правильно рассудит только старец. Потом повторяли советы и продолжали тот же разговор.

Отец Пётр усмехнулся внутренне, когда вспомнил, как те же активные прихожанки когда-то и нарекли отца Иоанна старцем. После избавления от «административного послушания» благочинного, отец Иоанн остался настоятелем маленького бревенчатого Храма. Людей ездить меньше не стало, застать бывшего благочинного одного было почти никогда невозможно, но всегда радостный, неунывающий священник старался помочь всем, кто приходил к нему. А потом, видимо из-за возраста и внешнего вида, отца Иоанна стали всё чаще за глаза называть старцем. На это он серчал, требовал прекратить «идолопоклонство» и пару раз даже посвятил этому проповеди. Пользы от этого не было никакой. Церковные бабушки дружно кивали, в голос соглашались с ним, но затем на своих совещаниях решали, что «старец» так говорит «по кротости и смирению», что несомненно подтверждает его святость и благодатность. Постепенно народное звание закрепилось, отец Иоанн махнул на это рукой, а старцем его стали за глаза называть даже духовные дети.

Хотя отец Пётр и не помнил благочинного молодым. Это было понятно – молодость бурлит, редко замечает тихо бредущую чужую старость, пока торопится к своей. Даже сейчас, в среднем возрасте, всё бежит так же быстро, не до различий возраста окружающих. Конечно, сложно ошибиться, когда идут рядом дед и внук, но глубокие старики нередко выглядят немногим хуже, чем их состарившиеся дети. Как-то на проповеди отец Пётр назвал стариков «вехами времени, которые погружены в прошлое и почти не замечают настоящего». Он был доволен тогда найденным образом.

Но отец Иоанн был совсем другим. Его старость была без дряхлости, уныния или равнодушия. Он всегда жил, а не доживал, был полон энергии, даже своим видом подбадривал более молодых священников, давал им наглядный пример жизнелюбия. Будучи человеком, безусловно, одарённым, радушным и трудолюбивым, когда-то он стал для молодого батюшки образцом, к которому нужно стремиться. А разница в возрасте только добавляла решимости – ведь нельзя же было работать меньше, чем старик! Потом отец Пётр поймал себя на том, что бессознательно даже в мелочах повторял многое, что видел у благочинного. И сделал чрезвычайно важный и, что уж тут скромничать, очень умный шаг – определился, что лучшего духовника ему не найти. А затем попросил отца Иоанна принять его в число своих духовных детей.

Две почтенного возраста келейницы заметили отца Петра и приветливо закивали. Одна повела его внутрь – дожидаться, когда отец Иоанн освободится, а вторая отправилась доложить старцу о приезде духовного сына. Как бы ни был гость близок, заходить без разрешения не полагалось – мало ли какие сердечные тайны открывались в это время внутри.

Отец Пётр осмотрелся. Внутри большой прихожей тоже сидели в основном женщины. О многих он мог бы сказать сразу, что им нужно. Почти всё всегда было одинаковым. Одни призжали с унылыми нерадивыми детьми и с фотографиями мужа, родных или кого-то из близких. Такие просили не за себя, а за других. С ними благочинный разбирался быстрее всего – первым делом пресекал жалобы, выяснял парой точных вопросов причину духовного недуга и давал совет. Иногда торопился и обходился без вопросов – отчего слухи о нём получали новый толчок. Впрочем, обычно «ходоки» получали стандартное увещевание – нужно и в себе порядок навести, особенно если заботишься о членах семьи, самых родных твоих.

Пара человек сторонились других, явно не торопились зайти. Понятно, эти ищут помощи для себя. С теми, кто приезжал лечить свои духовные раны, отец Иоанн беседовал обстоятельно. Он бережно распутывал клубок невзгод и страстей, постепенно оголял «ту самую» беду, которую гость обычно не только не видел, но даже не догадывался о склонности к ней. Как сказал бы Саша, пациент и не догадывался о болезни, пока старец не ставил «диагноз», после чего гость ясно осознавал, что был слеп, не видел слона за тучей мух. Как раз за это любили отца Иоанна, не оставляли его в покое, слагали легенды о силе его молитвы.

Сам же благочинный старался помогать всем без разбора чинов и званий, но для духовных чад, особенно носящих священнический сан, делал исключение – требовал проводить к себе без очереди. Остальные ходоки к такому порядку привыкли, даже подсказывали несмелым молодым батюшкам, чтобы те «пробирались поближе». Поначалу и отец Пётр стеснялся оставлять позади других, пытался «постоять со всеми», но привык и больше не спорил. Да и хорошо, когда священническое облачение внушает должное почтение – если человек уступает дорогу, то делает доброе дело, не так ли?

Привычный, давно заведённый и ничем не нарушенный даже сегодня порядок умиротворял. Все проблемы, сомнения, с которыми приехал отец Пётр, начали немного отпускать. Они, конечно, не уменьшились и не исчезли, но потускнели и перестали заслонять мир. Через несколько минут келейница пригласила священника.

Чистая, светлая и всегда убранная комната благочинного была тем местом, где он в последние годы проводил большую часть своего времени. И здоровье было уже не молодецким, и постоянные посетители не давали отлучаться надолго.

Сам батюшка был одет по-домашнему, в знакомой всем чадам тёплой жилетке, которую когда-то ему подарил кто-то из духовных детей. Под несколькими иконами теплились лампадки, стояла та же нехитрая мебель ещё советской эпохи, простые крепкие стулья для гостей. На столике – плетёная вазочка с яблоками и овсяным печеньем.

– Благословите, батюшка! – переступив порог, сказал отец Пётр.

– Бог благословит! – приветливо ответил старец и встал для приветствия. – Ты уж прости меня, отец Пётр, не обессудь, – старец всегда обращался к священникам «отец», даже к самым близким чадам, если они были рукоположены, – времени у нас немного с тобой, да. Сегодня что-то больше обычного гостей приехало, со всеми надо бы поговорить, а день уже к вечеру. Так что давай без предисловий. Вижу же, что не проведать старика приехал. Что тревожит?

Отец Пётр согласно кивнул и постарался максимально полно, но сжато пересказать последние события. Упомянул и о вопросе сына.

Старец слушал с интересом, не перебивал.

– А как, ты говоришь, нашли эту планету? – переспросил он, когда отец Пётр закончил рассказ.

– Учёные открыли. Запустили аппарат какой-то в космос вроде телескопа, который умеет сканировать пространство даже через планеты и звёзды. «Заглянули» сквозь Солнце и увидели её.

– Дивны дела твои, Господи! И что, пошатнулась вера твоя? – ласково спросил благочинный. – Молодёжь, да… Посмотрел священник телевизор в пост и соблазнился?

Отец Пётр встрепенулся и хотел было заспорить, но вспомнил, зачем пришёл. И опустил глаза.

– Угощайся, с дороги ведь, – указал на вазочку отец Иоанн и подождал, пока гость не взял яблоко, – Вот ведь времена настали интересные, фрукты со всего мира везут. Наши-то ещё когда будут, а эти, с другого края мира, – здесь уже, да.

Телескоп, говоришь… Хорошая вещь телескоп – приближает дальнее, если смотреть в него правильно, как творец задумывал, чтобы мы могли лучше познать мир. А что будет, если всё сделать наоборот, посмотреть с другой стороны? Не знаешь?

– Всё уменьшит, как будто далёким сделает, – пожал плечами отец Пётр. – Отодвинет творение.

– Верно-верно. Отодвинет. Ближнее покажет далёким, и вместо истины покажет вымышленную картинку, которой нет и никогда не было на свете, да. Но разве он виноват в том? Перестал ли быть телескопом от того, что мы решили посмотреть с неверной стороны? Нет, конечно.

Отец Пётр заметил, что всё ещё держит яблоко в руке, и положил его на стол. Старец заметил его движение.

– Хорошие яблоки, сладкие. А ведь когда-то наша Церковь не благословляла есть яблоки до Преображения Господня, да. А всё почему? Потому что древняя Церковь запрещала вкушать плоды нового урожая до праздника, а плоды – виноград. Сначала посвяти Господу, потом сам вкушай. Но виноград у нас не рос, потому заменили яблоками, да. А теперь что яблоки, что виноград растят где-то далеко и везут круглый год. Так что и не разберёшь, новый урожай, старый, да и что мы-то можем посвящать, когда не растим ничего? Как думаешь, сломала наука веру?

– Не знаю, – признался отец Пётр. – Точно не сломала. Так что, благословлять яблоки вкушать без ограничений?

– Да я не про яблоки, – покачал седой головой отец Иоанн. – Я про то, что истина – одна, а всё, что ей противоречит – ложь, выдумки или ошибки. Не приспосабливай веру к науке, брось это. Не врастай в науку, она подведёт всегда. Сколько раз учёные кричали, что нашли нечто, из-за чего вера наша ошибочна, ложна – и что? Где эти удивительные открытия, где объяснившие всё учёные?

А вера наша жива, действенна, и неизменна уже третье тысячелетие, да. И не вера должна оправдываться наукой, а наука – верой. Решишь отойти от Единого Источника, поискать доказательств в суемудрии людском – обязательно споткнёшься. Так что брось это. Захочешь проверить Святое Писание новыми знаниями – лукавый будет постоянно подбрасывать поводы для сомнений, он хитёр и очень упорен. И что будет, когда очередное научное «доказательство» развеется, как дым? Ничего, только бесы посмеются, новенькое что-то предложат, да. А вот наоборот поступать – хорошо, полезно. Всегда проверяй новые знания Писанием, не ложны ли они, не во вред ли даются тебе.

– Ты ещё так молод, – старец одним ласковым взглядом остановил запротестовавшего было отца Петра. – Молод, молод, не спорь. А молодость нетерпелива, да. Ей кажется, что старость не торопится от того, что не может, а не от того, что не хочет, верно? Что же, иногда это и правда. И наука очень молода – ей несколько столетий. Что это по сравнению с двумя тысячелетиями христианства и бесчисленными ветхозаветными веками? Нетерпеливая и гордая от первых успехов юность, которой кажется, что с такой же скоростью она сможет жить постоянно, покорять вершину за вершиной. Пусть резвится, дело молодое.

– Так мы, батюшка, до плоской Земли договоримся, – всё же возразил отец Пётр.

– Молодёжь… А ты не думал, почему, раз Церковь считала Землю плоской, «держава» – шар, осенённый крестом? А это ведь один из символов царской власти, такой шар в руках держал ещё святой равноапостольный царь Константин, первый из христианских императоров. Вот, подумай на досуге. Блюдце-то и держать в руке удобнее.

Старец взял блюдце, поставил на него чашку и налил гостю чаю. Затем переставил вазочку поближе к нему. Отец Пётр молча кивнул, принял чай и пригубил вместо ответа.

– История, да, – продолжил благочинный, – Казалось бы, в ней так много поводов для сомнений, столько свидетельств чего-то неудобного. А если копнуть глубже, то окажется, что причинах в нас сегодняшних. Мы умудрились за пару столетий столько всего забыть, смешать разные эпохи и понятия. Столько всего забыли… Кто сейчас знает, что именно в Константинополе, восточной столице Римской империи, появились первые университеты. Которые, кстати, готовили юристов, да. А Западная Европа была варварским краем, который неохотно принимал ценности Востока.

А ещё философия… Тогда оставались старые философские школы, которые умирали – не выдерживали напора Истины, разрушались. Не получалось у них больше блистать мудростью и опираться на языческую ложь – народ тогда был строже к обману, да. Настоящая, как сейчас говорят, фундаментальная наука была именно у нас, в Церкви. Что может быть более важным, чем строение мира, его возникновение, законы существования, пределы познания? Или строения человека, сознания, воли, движущих сил? А вершина всего – спасение души. Что может быть важнее? Ничего.

Отец Пётр заметил, что уже выпил полчашки. Благочинный не забывал ухаживать за гостем и успевал подкладывать печенье. Отец Пётр почувствовал себя подростком, который пришёл за мудростью к взрослым – но было не стыдно, а приятно. Тревоги отходили, хотелось только слушать – очень знакомое ощущение в этой комнате.

– В любых научных спорах нет пользы, если нет любви между спорщиками, да. А любовь редко встречается у учёных, – продолжал будто забывший о времени отец Иоанн. – В старые времена люди были более горячими, живыми, не терпели неверного учения о спасении души. Целые имперские провинции восставали, когда епископ по вражьему наущению начинал учить ереси…

– Ладно, история историей, я вот к чему веду, – спохватился старец. – Брось это. Уважение к науке строится на её пользе для повседневной жизни. За это ей честь и хвала. Когда же неверующий учёный пытается уйти в некое чистое знание, то есть в бесконечно большое либо бесконечно малое, то поневоле вторгается в область веры. А ему там не место. Можно ли взвесить или измерить Любовь? Или Жизнь? И самые упрямые учёные поступают, как их учили – либо отрицают всё, что не могут положить на весы, либо пытаются разорвать на части, чтобы хоть как-то изучить. Разве так они что-то узнают истинное?

А вера никогда не стремилась помогать по хозяйству. Наоборот, весь Новый Завет пропитан призывом вырваться из мирского плена, обратиться к Небесному, и через это спастись. Наука же притягивает человека к земле, да. Если вера видит человека как сосуд божественного огня, то наука либо отвергает сам огонь, либо пытается доказать, что он – часть этого сосуда. А беда пришла из-за тех самых языческих школ, ты помнишь. Они так долго оттачивали приёмы споров и убеждений, что и христианские богословы не удержались, стали перенимать их умения…

Старец помолчал немного, грустно покачал головой, словно вспоминая.

– Они писали прекрасные, мудрые книги, – продолжал отец Иоанн. – Но языческая философия коварна, она изменила снова и повернула науку против Истины. А ведь многие почти позабыли, что основные постулаты веры основаны не на логике, риторике, аксиомах или теоремах. Священное Писание и Священное Предание – это стройная система откровений, идущих от самого Начала, Бога. Потому наша система так гармонична и красива, что её источник – сама Истина. И потому ей не нужно «шаг за шагом» подбираться к главным выводам. Разве не странно решать задачу, когда уже знаешь ответ? Потому говорят о споре веры и науки лишь те, кто не понимает их сути. Либо сознательно искажает их предназначение… Хотя я опять увлёкся.

– Удобно, конечно, осуждать веру, приводя в пример римские решения о строения природы, – усмехнулся старец. – Но так и науку можно осудить, если вспомнить все её нелепые идеи устройства мира или движущих сил человечества.

– Там, где каждый занимается своим делом, противоречия нет, – отец Иоанн заговорил строже, – Молодость должна резвиться и даже воевать, когда придётся. А старость должна направлять и передавать накопленный опыт. Что же до вопроса сына твоего… А разве есть где-то в Писании место, где было бы сказано, что кроме людей нет тварей разумных? Разве не сотворил Господь, например, ангелов?

Отец Пётр уже забыл о чае и почувствовал, как что-то зашевелилось в душе.

– Но не забывай, что человек – венец творения! Хотя грехопадением, жизнью своей испорченной, сломанной, разорванной так ослабил себя, что потерял дарованное достоинство. Впрочем, ты сам знаешь всё это не хуже меня. Не забывай об этом!

– А что Вестник этот говорит о себе, кто он? – неожиданно спокойно спросил благочинный и сам отпил чаю.

Отец Пётр вдруг осознал, что не может вспомнить, что же о себе говорил инопланетянин. Про огромные возможности и знания – говорил. Но вот о том, кто он, «из чего сделан», не сказал ни слова. Хотя нет, кое-что всё же упомянул.

– Он сказал, что видел сотворение мира, – и добавил мрачно. – А это значит, что он вряд ли человек.

Михаил

В новой жизни непривычным было многое. Свита Вестника оставалась в своих блестящих комбинезонах, но уже с открытыми лицами – вполне человеческими, если не обращать внимания на глаза. В «домашней» обстановке все были более раскрепощёнными, чем на площади, и сняли свои то ли шлемы, то ли головные накидки. Михаил обратил внимание на тонкость материала – похоже, головной убор был декоративным, никакой защитной функции не выполнял. Хотя можно ли было что-то с уверенностью сказать о неземных технологиях?

Кожа пришельцев была зеленовато-землистого оттенка, как у алкашей, которые когда-то собирались возле школы Михаила. Но глаза были совсем иными. Устроены они были так же, как у землян – зрачки, белки, ресницы. Но зрачки были чёрными, а белки в какие-то моменты темнели и почти сливались по цвету с зрачком. И сам взгляд, эмоции, которые выражали пришельцы, были точно внеземными. Глаза будто жили отдельно, горели внутренним мрачным огнём и заставляли смотреть куда угодно, только не на них. Вместе с подвижными лицами, резкими движениями, они создавали полумистический, ненастоящий образ, который тускнел лишь под очками.

Вестник не был исключением. Михаил подумал, что такие бешеные глаза, как и у его соотечественников, действительно, лучше было прятать за тёмными стёклами. Хотя возможно, что всё объясняется разностью культур – они же инопланетяне. Может быть, в их цивилизации такие выражения глаз считаются верхом сдержанности или даже симпатии? И можно ли вообще подходить к пришельцам с человеческой меркой, относиться к ним как людям? Михаил вдруг понял, что впервые видит тех, для кого сравнение с человеком может оказаться унижением. А Вестник точно не трепетал перед мощью человеческой цивилизации, так какое ему дело до чувств зевак из-за необычных глаз?

Но всё же вели они себя странно. Иногда Михаил ловил себя на мысли, что попал в прошлое – у инопланетян оказывалось столько правил общения, соблюдался между собой почти дворцовый этикет, которого он совершенно не понимал. Например, при «визите» или при встрече с Вестником, обязательно нужно было поклониться, высказать почтение. Это было непривычно, но, собственно говоря, почему бы и нет? Один только возраст нового хозяина вызывал уважение, а власти, судя по всему, у него было полно. Да и свита вела себя точно так же – по первому требованию заходили, кланялись, выслушивали распоряжения, уходили.

Но всякий раз, когда Михаил замечал свиту без шефа, он словно наблюдал обрывок какой-то сложной церемонии. Инопланетяне чинно раскланивались друг с другом и с ним, выписывали руками сложные фигуры и изображали самые разные чувства на лице – от восторга до холодного презрения. Иногда Михаилу начинало казаться, что происходящее – что-то вроде поклонов английской королеве со стороны иностранных туристов, шоу для собственного развлечения. Спохватившись, он возвращался в реальность и пытался сдержанно повторять движения инопланетян, чем приводил их, похоже, в бурный восторг. По крайней мере, они улыбались во весь рот и одобрительно кивали. Но всё же не говорили ни слова, даже когда открывали ему порталы в квартиру за вещами.

Впрочем, Михаил знал, что важнейшее умение аппаратчика – всегда серьёзно относиться к поручениям и причудам начальства. А с этикетом ещё будет время разобраться.

Поскольку российские власти не понимали статус гостей, инопланетян послелили в отеле, а не в резиденции, но выделили для проживания целый этаж. Места было много, и Вестник поселил своего нового работника в роскошный трёхкомнатный люкс.

– Как поживает мой Великий Змей? Как обустроился? – спросил с довольным видом пришелец, оглядывая номер.

– Благодарю, – Михаил усвоил, что простое «спасибо» инопланетянам почему-то не нравится. – Замечательно. И только что вышел в отставку.

– Правда? Рассказывай, как всё прошло? – загорелся Вестник и уселся в кресло.

– Позвонил своему руководителю, премьер-министру. Объяснил ситуацию, что теперь работаю на вас. Собственно, всё.

– Правда? – хохотнул пришелец, – Так просто объявил, не пытался посидеть на двух стульях, не сказал, что стараешься для всех? Ох, Змей, лукавишь!

– З-зачем мне пытаться на двух стульях сидеть? – покраснел уже бывший вице-премьер. – Тогда бы пришлось ехать с докладом, рассказывать обо всём. Не думаю, что так было бы правильно.

– Не думаешь, что это бы мне понравилось, – поднял палец Вестник. – И правильно рассуждаешь, хвалю. Начальник не сильно расстроился?

Михаил вдруг сообразил, что звонил из отеля, по обычному телефону. А если пришельцы прослушивали разговоры, что более чем вероятно? Тогда любую ложь ему поставят в вину.

– Его не поймёшь, человек такой, – пожал он плечами. – Но понятно, что хотел, чтобы я приехал с докладом. Собственно, даже приказал приехать, пригрозил увольнением за невыполнение – тогда я и сказал, что ухожу сам. Да, намекнул ещё про болезнь, которую они от меня же скрывали. Тогда он сказал, что мою отставку примут, пожелал удачи на новом месте и даже разрешил звонить ему напрямую. Но только по вопросам визита.

– Вот как? – пришелец изобразил удивление довольно неумело.

– В переводе – после окончания визита знать меня не хочет, – голос Михаила всё же дрогнул. – Да, ещё одно. Он спросил, добровольным ли было моё решение. Наверное, пытался понять, не принуждает ли кто меня. Чтобы глупостей не наделал…

– Не бойся, ты в полной безопасности, – отмахнулся Вестник. – И сейчас, и потом, пока мне верно служишь. Держи пока на расходы и не беспокойся о мелочах.

В руках у пришельца была чёрная банковская карта. Он бросил её на стол Михаилу.

– Карта? Спаси… Благодарю, – поправился Змей. – Умеете вы удивлять. А сколько здесь, если не секрет?

– Много. Тебе столько не потратить, – усмехнулся пришелец. – Будешь ею и по моим поручениям платить, и на свои нужды используй, не стесняйся. Чтобы не переживал из-за хлама своего, который оставил.

– Хлама? – переспросил Михаил.

– Тебе здесь придётся пока побыть, в гостинице, – пояснил Вестник. – Твои хозяева только на словах такие добренькие. Ещё раз домой заявишься – не выйдешь, пока всё не расскажешь, если мои тебя не вытащат. А мне сейчас незачем войну развязывать, и много о чём с тобой поговорить нужно.

– П-понятно, – расстроился Михаил. – А звонить или гостей принимать можно?

– Змей, ты же не в темнице! – захохотал пришелец своим неприятным смехом. – Я же о твоей сохранности забочусь. А звонить и общаться тебе и так придётся – надо собрать рабочую группу. Я правильно назвал?

– Рабочую группу? Да, так и называется. Она обычно с гостями приезжает, до высокого гостя. Вы хотите собрать из местных?

– Да. На твоё усмотрение. Так что получай свой первый пост – руководитель нашей рабочей группы! – инопланетянин говорил серьёзные вещи, но его тон оставался насмешливым. – Или назначить тебе Великим Змеем? Только скажи!

– Благодарю, руководителем рабочей группы достостаточно, – поспешно уточнил Михаил. – Какие будут указания?

– Пока привыкай, занимайся собой, вещи заказывай, народ ищи себе в помощь, осваивайся. Работы у нас много впереди.

Такой подход впечатлял – стало ясно, что инопланетяне подготовились к контакту. Настроение Михаила улучшилось, всё складывалось неплохо. Он не был женат, так что бытовые вопросы не мешали строить новую жизнь. А вот приобретённое здоровье, неограниченный лимит, могущественный покровитель и, главное, – сладостное чувство посвящённости, причастности к чему-то важному, настоящий аромат власти – очень даже помогали.

Со стороны могло показаться, что Михаил и Вестник бездельничают. Они целыми днями, а то и ночами, разговаривали, легко перескакивая с одной темы на другую, смотрели новости.

Поначалу Михаил думал, что в разговорах инопланетянин хочет больше узнать о Земле и людях, хотя это и противоречило заявлениям на Красной площади о давнем наблюдении и всезнании. Но Вестник действительно много знал и больше походил на местного эрудита, чем на жителя другого мира. Беседы пришелец строил непривычно – больше всего интересовался не фактами, а вещами легковесными по мнению Михаила. Например, отношением людей к тому или иному событию, уверенностью или сомнениям в той или иной идее, парадоксам логики и психики. Вестнику особенно нравились истории, когда земляне массово уверялись в совершенном абсурде или наоборот, категорически не верили очевидной правде – тогда он откровенно веселился, переспрашивал и просил больше подробностей.

При этом интерес пришельца был многосторонним и глубоким. Иногда казалось, что знать мнение или чувства Михаила ему было так же важно, как и мнение целого народа или общества. А иногда и мнение собеседника о самом обществе в тот или иной момент.

Вестник общался не только с Михаилом. Иногда к инопланетянину приходили гости, тогда у руководителя рабочей группы появлялось время для своих дел – например, наконец-то набрать кого-то в эту группу. Но всё же пару раз он намеренно пересёкся с визитёрами в коридоре, но толку от этого не было – ни один не был ему знаком или чем-то примечателен. Обычные люди.

Пришельцам явно было известно о Земле очень многое, что немало успокаивало совесть Михаила. Хотя у него практически не было выбора, когда он соглашался на новую работу, Михаил понятия не имел о целях инопланетян. И теоретически мог оказаться предателем, чего хотелось бы избежать. Но из разговоров казалось, что он слишком мало может сообщить важного.

Расспросы Вестника можно было бы отнести к простому любопытству или стремлению понять человеческую природу, но и это было бы неверно. Пришелец прекрасно «читал» людей, давал им меткие характеристики, но при этом подчёркивал совершенно другие качества, непривычные для Михаила. Например, очевидно ценя знания, Вестник пренебрегал людьми, котрые ими обладают. Это можно было бы объяснить тем, что он знал так много, что земные мудрецы для него мало отличались от невежд, но дело было явно не только в этом. Открытое пренебрежительное отношение к известным историческим личностям сочеталось у пришельца с искренним уважением к другим.

Особенно непривычным для Михаила было частое смешение у Вестника противоречивых оценок – уважения к кому-то из-за его достижений и крайне неприязненного отношения к нему же. Люди так себя не ведут. Когда обычный человек возненавит кого-нибудь, то старается хотя бы на словах унизить его. Пришелец же никогда так не поступал, он умел сочетать уважение с очевидной ненавистью.

Их разговоры никогда не были скучными или монотонными. Инопланетянин часто провоцировал Михаила, заставлял прямо отвечать на сложные вопросы и не давал отделываться уклончивыми фразами. А собственную позицию высказывал далеко не всегда, словно упражнялся в словесных турнирах.

– Христианство, которое господствует в твоей стране, проповедует уход от ответственности, правда? – продолжил как-то Вестник начатый ещё в машине разговор. – Если вникнуть, то получается, что плохое – от бесов, а хорошее – от Бога. А где же человек, где верующий видит себя? Целыми днями он кается и молится о чём? Бесы остаются бесами, ангелы – ангелами, все борются друг с другом, ничего не меняется. И он может не переживать об ответственности. Поступил плохо – значит, бесы победили, хорошо – ангелы сильнее оказались. Сам же ни в чём не виноват, но и никаких заслуг не имеет. И зачем тогда святым молиться? Просто им ангелы посильнее достались.

– Как я помню, предполагается, что человек может склониться к добру или злу, как-то так, – неуверенно возразил Михаил. – И все должны устоять в добродетели.

– Правда? Так как же он склонится? – удивился Вестник. – Рассуждают о свободе выбора, а где эта свобода? Если бесы опутали бедного человека, то и свободы у него нет. Опять кто-то другой виноват. Удобно, но глупо. Если не виноват, то и менять ничего не нужно, плыви по течению. И что, при этом люди гордятся своим разумом? Так вы же не пользуетесь им – кто-то снаружи за вас думает постоянно.

Последние слова инопланетянин произносил через свой неприятный смех. К которому Михаил уже начинал привыкать.

Пожалуй, единственной серьёзной обязанностью Михаила было общение с официальными лицами из внешнего мира. Он пообщался с администрацией отеля и устранил почти все нарушения обычного протокола. Местная служба безопасности обеспечила наружную охрану, а внутри постоянно дежурил кто-то из радужных. Поступающие звонки и корреспонденция проходили сначала через службы отеля, а затем к Михаилу. Жизнь возвращалась в привычное для чиновника русло, хотя пока не хватало привычных помощников.

– Как ты, Змей? Не считаешь, что пора навестить твоего бывшего хозяина? – спросил Вестник через неделю после прибытия. – Достаточно уже мы его ждали, а он всё не идёт. Где он сейчас прячется, как думаешь?

Вообще-то, бывший вице-премьер точно знал, где президент пережидает потенциальную угрозу. Но годы работы в правительственном аппарате не прошли впустую – выдавить из себя государственную тайну он не смог. Тем более, что это заставило бы его окончательно определиться, покинуть удобное положение относительно независимого посредника, нужного обеим сторонам. Поэтому Михаил постарался изобразить копание в памяти, после чего пожал плечами.

– Правда? – ледяным тоном спросил Вестник. – Змей, я и без тебя знаю, где он. Но запомни, это был последний раз, когда ты меня ослушался безнаказанно.

Михаил нервно сглотнул и попытался что-то сказать, но Вестник уже отвернулся и начал жестами отдавать распоряжения свите. Похоже, что на этот раз инопланетянин решил взять с собой только двоих.

Радужные, оба снова одетые по полной форме, встали лицом к окну посреди гостинной в метре друг от друга. Вестник выбрал место сзади – все вместе образовали треугольник, повёрнутый вершиной к стене.

Михаил из бокового рабочего кабинета наблюдал за происходящим. Он видел, как открылся портал, радужные одновременно сделали шаг вперёд, «обрезались» по невидимой стене и быстро «стёрлись» из комнаты. Вестник бросил мрачный взгляд на Михаила, после чего сделал шаг вперёд. Затем проделал тот же фокус – «стёрся». Михаил вдруг понял, что точно знает, где они «вынырнули». И порадовался, что остался в отеле.

Бункер

В месте абсолютно секретном и безопасном, как считали все посвящённые – в глубоком подземном бункере, который когда-то строили для пребывания высшего руководства великой страны в критических ситуациях – шло очередное совещание. Разумеется, оно опять было посвящено странной планете и не менее странному её представителю.

Формат был обычным для «критических ситуаций». Под которыми, правда, раньше все понимали кризисы в отношениях с другими странами, если они неожиданно превращались из друзей во врагов. Ещё пару раз все собирались, когда поступала информация о готовящихся терактах с применением оружия массового поражения. Но в основном бункер служил страховкой на чёрный день и местом не очень регулярных тренировок службы безопасности с руководством страны.

«300 метров над головой!» – в очередной раз подумал с тоской президент и невольно посмотрел на низкий потолок. Он понимал, что так надо. Он напоминал себе про туннели, подземную железную дорогу до поверхности, уговаривал себя не чувствовать, будто оказался в ловушке. Впрочем, огромной ловушке, запасов которой хватило бы на годы жизни сотен человек.

Речь шла о первой в истории инопланетной угрозе. По крайней мере, о предыдущих угрозах никаких сведений не было – а почему, интересно? Никто не прилетал или никого не осталось, чтобы описать такой визит? Президент в очередной раз пострался успокоить себя очевидным соображением – более безопасного места в стране не было. А, как говорят чиновники в безвыходных ситуациях, «делать же что-то надо».

Вокруг стола сидели те же, что и обычно в последние дни, узкий круг – премьер-министр, силовые министры, два советника и руководители разведывательных служб.

– Таким образом, – заканчивал доклад директор ФСБ, – Информации о вероятном противнике крайне мало.

– Противнике? – перебил президент.

– Так точно, Алексей Геннадиевич. Полагаю, что после после недвусмысленных угроз на Красной Площади, вербовки заместителя председателя правительства и, видимо, ещё многих российских граждан, по-другому к пришельцам относиться нецелесообразно.

– Продолжайте, – кивнул президент.

– К сожалению, на данный момент нам не удалось получить ответов на обозначенные ранее вопросы, вся информация общая и косвенная. Пока не известны потенциальные возможности противника, силы его высадившейся группы, имеющиеся средства, поставленные стратегические и тактические цели, ближайшие намерения, уязвимые места. С другой стороны, ситуация не ухудшается, а конфликт не разгорается. Пришельцы ведут себя спокойно, ограничились пребыванием в выделенном им отеле. Змееедов доложил в телефонном разговоре, что уладил конфликт из-за неисполнения их требования. Но относиться к его словам теперь следует с осторожностью – мы не знаем, не подвергается ли он давлению или другому внешнему воздействию.

Отмечу, что нам неизвестен также их цивилизационный код – как они думают, есть ли у них понятия об оскорблениях, извинениях, договорённостях, что считается достаточной компенсацией за обиду. Полагаю, следует продолжить наблюдение за противником в отеле и проявлять максимальную сдержанность. Если Змееедов сказал правду, то остаётся возможность снизить напряжённость ситуации…

– Здравый смысл подсказывает, – вмешался помощник по безопасности, – что нашей важнейшей задачей является определение цели визита инопланетян. Не относиться же серьёзно к словам их лидера о просвещении нас. Испанцы когда-то нечто похожее говорили индейцам, а потом избавили их от лишнего золота и прочих ценностей. Но, как я понимаю, у нас ничего нет?

– Что с аппаратурой? – обратился президент к начальнику ГРУ.

– Пока без изменений. Они подавляют нашу аппаратуру, достоверной информации не поступает. Наши специалисты не смогли даже понять, как пришельцы это делают. Например, видеокамеры в отеле фиксируют только людей. Возможно, их технологии позволяют контролировать передающую аппаратуру. Это бы объяснило заодно демонстрацию собственных видеорядов для разных стран во время контакта.

– Как объяснило? – спросил президент.

– Если они могут блокировать сигнал от камеры, то, возможно, могут и передавать нужную картинку. Технически это проще, если так можно выразиться. Но мы очень мало знаем об их возможностях, поэтому все версии пока остаются лишь версиями.

– Хотя бы что со Змееедовым, выяснили? – обратился президент к премьеру. – Больше не говорили с ним? Что с ним случилось? Подкуплен, запуган, захвачен, зомбирован? Хоть это мы можем понять – что они могут сделать с человеком?

– Нет. Никак нет, – быстро поправился премьер, но тон его оставался унылым. – Больше мы не говорили. Но я сам прослушал его другие звонки – ведёт себя как обычно, никаких признаков внешнего воздействия. Больше похоже на обычное предательство, если так можно сказать.

– Да как вообще можно в здравом уме пойти работать на инопланетян, предать не то что свою страну – планету, человечество, собственный биологический вид? – возмутился президент. – Чем они ему платят? Внеземными ракушками? Правом превращения в ящерицу?

Подчинённые согласно закивали, кто-то улыбнулся злой шутке. А президент с тоской понял, что время опять уходит впустую. Даже мысли бегают по одному кругу. Правильно ли было посылать этого мальчишку? Может, стоило наплевать на все протоколы и пойти самому, ведь нет никакого протокола на инопланетное вторжение? Нет, нельзя. Президент России – глава великой страны, а в неизвестность голову не суют... А чужую голову? А как теперь жить, если с ним случилось что-то? А может уже случилось что-то похуже смерти?

– Министерство обороны. Долго мне ещё здесь сидеть?

– Пока не известно, – ожидаемо ответил министр. – Вооружённые силы приведены в состояние полной готовности, часть сил сдерживания перенацелена на Москву. Но нам сложно оценить перспективы открытого конфликта, слишком мало данных. Полагаю, можно было бы вернуться к вопросу эвакуации руководства страны и части населения Москвы…

– Вывезти Москву, а потом её разбомбить? – горько усмехнулся президент. – Это лучший наш план?

– Но пока всё спокойно, – опять вмешался помощник. – Мы не обнародовали указ об отставке Змееедова, так что всё пока выглядит как обычный визит. Почти обычный. Совещания проходят удалённо, но это тоже нормально…

Президент прикрыл глаза. Очередной круг, неизвестность и выматывающее бессилие. Он давно был во власти и знал её законы. Посылать других исполнять свою волю, даже ценой жизни, – нормально, власть для того и нужна. Но совесть логикой не успокоишь.

Он взглянул на медную икону, которую когда-то подарили ему в провинциальном храме. Позже на очередной тренеровке он принёс её сюда – где же ещё стоять иконе, которой и пожар не страшен? А теперь Богородица внимательно смотрела на него и будто соглашалась с голосом совести. Посылать на смерть и попутно убаюкивать, рассказывать про обыденность ситуации, то есть обманывать – совсем другое дело, это не нормальное употребление власти. Переговоры с иностранцами должны вести дипломаты. Опасные переговоры – военные или спецслужбы. А молодой вице-премьер как попал на самые необычные и опасные переговоры в истории? Да, не смог не вызваться – аппаратная школа сработала, несколько тогда вызвались. А почему его выбрал? Не потому ли, что узнал про тяжёлый диагноз мальчишки, о котором тот ещё и сам не знал, только почту проверял постоянно?

На том совещаний тоже было много доводов разумных и правильных, да и сейчас они никуда не девались. А против – одна лишь совесть. А ещё – сожаление, что даже не показал вида, не дал понять Змееедову, что эта жертва что-то значит и для страны, и для президента. Не попрощался как должно, не пожал руку, не поблагодарил. А сейчас уже и поздно.

«И почему я? Почему мы? Почему Россия? Почему не на двадцать лет позже? Почему американцы их высмотрели, а разбираться нам? Почему так всё сложилось?! – вертелось в голове. – И всё как-то плохо развивается, совсем плохо. Может, был шанс с ними подружиться, а с таким союзником... А хорошо ли иметь такого сильного союзника, не опасно ли? Конечно, опасно».

Президент вспомнил слова старого начальника: «Верить можно только себе. И немного – самому ближнему кругу». Он всё же не удержался и тихо вздохнул. Предстояла ещё запись выступления по телевидению, а до этого нужно сформировать позицию, чтобы успокоить, убедить всех в том, что ситуация под контролем, процесс, как говорится идёт… Опять ложь? А как вообще можно кого-то успокоить, если не знаешь, что с тобой будет завтра, не исчезнешь ли, как этот вице-премьер?

За столом обсуждали эвакуацию. Одни предлагали не торопиться, другие вспоминали известную ошибку Сталина, когда привычка замалчивать беды и карать паникёров привела к провалу эвакуации в первые дни войны. Даже Сталину не поверили начальники на местах, что надо спасать и спасаться. Может быть и сейчас вместо убаюкивания стоит призывать народ уходить в леса? Или объявлять мобилизацию?

– Что же, пока ещё ничего толком не произошло, – остановил споры президент, – Мы ничего не знаем, прецедентов тоже нет. Потому самое лучшее, что мы можем сделать, – ждать. Понятно, что они сюда не красоты Москвы рассматривать прилетели, но, может, из отеля что-то удастся узнать. Или подскажут их следующие шаги, не собираются же они сидеть на месте…

Он не успел закончить фразу, когда следующий шаг уже был сделан. Вернее, сразу два шага. Пришельцы в радужных костюмах материализовались посреди комнаты – самой секретной в России, закрытой бронированными дверями и 300-метровым слоем железа, бетона и земли. Но им это, похоже, совершенно не мешало.

Молча и уверено два члена инопланетной свиты вышли из мгновенно возникшего портала, после чего сделали пару шагов вперёд и в стороны. Пока они становились на определённые каким-то своим протоколом места, внутрь вошёл Вестник.

Президент заметил, как присутствующие, особенно военные, побледнели и напряглись. Но бросили взгляд на него и сдержались от резких движений. Президент хотя и не показал вида, но за секунду успел пережить всю гамму чувств – от удивления и гнева («и это их хвалёная безопасность?!») до спокойствия и годами отработанной собранности («решать надо одну проблему, а не все сразу»).

– Как ты, «впереди седящий»? – спросил инопланетянин вполне нормальным голосом. – Интересная комната. Не любишь свежий воздух?

Все молчали, но Вестник, похоже, и не ждал ответа.

– Ты так и не пришёл ко мне, – сказал он и покачал головой. – Не боишься смерти?

Президент оценил ситуацию и наконец-то взял себя в руки. Возможности инопланетян впечатляли, но переговоры, а не война с порога – тоже знак.

– Знаешь, сколько раз мне угрожали? – президент попутно решил, что имеет право тоже «тыкать» гостю. – Я же военный, прошёл не один конфликт. Если бы боялся смерти, то выбрал бы работу поспокойнее.

Он смог даже выжать из себя холодную улыбку, но гость, казалось, на время потерял интерес к разговору. Он с любопытством разглядывал обстановку.

– Зачем тебе картина? – насмешливо кивнул он в сторону Троеручицы. – Думаешь, она тебе поможет?

– Помогает не икона, а Бог, – президент машинально повторил слова священника, сказанные во время того визита, затем поправился. – Так у нас говорят.

– Бо-ог? – нараспев произнёс Вестник, а потом резко повернулся к нему. – Я видел, как творился твой мир. Рассказать?

«Творился, – прозвенела в голове президента ненужная мысль, – творился. Не появлялся, не возникал, а творился» А потом пришла другая, такая же бесполезная: «Почему в критические моменты такое значение придаётся самым неважным вещам – сапёр лучше работает, напевая песенку, а мозг – размышляя о цвете обоев?» Но вслух он сказал совсем другое:

– Если ты за этим пришёл – говори. Это очень интересно, мы все с удовольствием послушаем.

Пришелец внимательно посмотрел на него и чиновников за длинным столом. Портал уже растаял, все сидели на своих местах – со стороны могло показаться, что ничего особенного не происходит. Будто высокое совещание выслушивает приглашённых гостей. Президент между лопаток ощутил напряжение момента – того самого неустойчивого равновесия, которое скоро перетечёт либо в общий смех, либо бойню.

Но Вестник не спешил и думал о чём-то, чуть склонив голову. Потом, не меняя позы, спросил раздельно, одними губами:

– А что бы ты, сам, хотел узнать?

Пожалуй, это был самый простой вопрос. Узнать, конечно, хотелось многое. Но было самое важное.

– Кто вы? – выдохнул президент.

– А-а, вот что тебя гложет. Кто я, кто мы, что мы можем, чего хотим, зачем пришли, когда уйдём, чем опасны? Это ты хочешь узнать? – скороговоркой, почему-то распаляясь, почти прокричал Вестник. Он больше не был похож на скучающего туриста, который случайно забрёл на заседание правительства. Совсем не похож.

Пришелец резким движением снял очки и уставился своими угольно-чёрными глазами в глаза президента. Удушливая волна страха, отчаяния, паники и полного безволия налетела внезапно. Президенту захотелось сжаться, стать маленьким и незаметным, но он не мог даже пошевелиться, даже дышал с трудом. Он чувствовал себя словно в скафандре, который вышел из строя на глубине. Скафандре собственного тела.

Мозг, которым он всегда гордился, ощутимо отделился от сознания, что вдруг превратилось в хаотичный набор чувств и желаний. Сами мысли «замёрзли», словно сквозь масло протекали по остаткам разума и ускользали прежде чем собраться во что-то связное. Он был одновременно и собой сегодняшним, продолжал чувствовать то же, что и минуту назад, и ребёнком – ищущим и неспособным найти защиту от неведомого и страшного.

Лицо Вестника казалось огромным, оно заполняло всё пространство – трудно даже вообразить существо такого размера. На его фоне президент казался себе всё меньшим и меньшим, словно усыхал от страха. От огромного лица исходила волна невероятной, любой ненависти, которую можно было ощутить физически. Удивительно, но никакого выражения эмоций на этом лице не было. И не было слов. Но даже в этом оцепеневшем состоянии президент удивился тому, что чувствует не свою, а чужую ненависть – как это вообще возможно?

Сил для сопротивления не было. В душе ещё оставались какие-то остатки воли, но смелость, решительность и твёрдость сбежали, предали его и бросили душу один на один с этим необычным противником. Повинуясь какому-то остаточному движению чувств, глаза президента скосились чуть за спину Вестника и уткнулись в икону. Очень-очень захотелось закричать, заплакать громко, изо всех сил, как когда-то в детстве: «Господи, помоги!». Показалось, что Богородица смотрит с любовью и грустью.

Наваждение отхлынуло так же резко. Комната вернулась на место, гости стояли на своих местах, и лишь искажённое злостью лицо Вестника говорило, что всё было на самом деле, а не во сне.

– Я пришёл дать вам, баранам, лучшую жизнь, – ледяным голосом сказал инопланетянин, – Но неуважения не потерплю. Запомни.

Он развернулся и шагнул в услужливо вспыхнувший чёрный портал. Через мгновение свита отправилась за ним. Портал погас.

Очнувшиеся участники совещания заговорили все разом.

– Алексей Геннадиевич, что это было? – непривычно растерянные генералы сразу стали похожи на новобранцев. – Где охрана?

«Почему никто не спешит мне на помощь, даже не спросит, как я себя чувствую?», – пробежало возмущение по спине. Президент взглянул на стоящие на столе часы и понял – вся пытка продолжалась несколько секунд. Окружающие лишь могли заметить, как он взмок – то ли от страха, то ли от неожиданности, кто знает.

Он решил пока ничего не рассказывать. Паника была бы ни к чему, да и сил не осталось.

– По крайней мере, можем больше не прятаться под землёй, – вымученно пошутил президент, – Подышим воздухом на пока ещё нашей планете. Все свободны.

Ему надо было привыкнуть к мысли, что главный в стране уже некто другой. Кто может легко забрать не только власть, но и жизнь. Что же, войны бывают разными.

Возвращение

Потом Михаил немного жалел, что не ушёл к себе и застал возвращение Вестника со свитой. Наверное, можно было выскочить даже в те несколько секунд, пока разворачивался портал. Но такое ему и в голову не пришло тогда, тем более после строгого предупреждения – наоборот, весь чиновничий опыт требовал демонстрировать послушание и быть у начальства всегда под рукой, чтобы загладить вину. В этот раз – под тяжёлой рукой.

Злость и раздражение хлынули из портала ещё до пришельцев. Казалось, эмоции как-то научились жить отдельно и накатились на Михаила ещё до того, как он увидел изливающего их Вестника. И это было точно не наваждение – Михаил заметил, что задрожали и радужные, которые ждали неподалёку.

Но отработанные годами навыки не подвели. Змей стоял спокойно, без показного удивления и раздражающего сочувствия прямо смотрел на пришельца – не в глаза, без вызова, почти равнодушно. Спокойно даже тогда, когда тот ругался многоголосьем на незнакомом языке и громил номер – крушил кресла, сбивал отделку со стен, рвал в клочки дешёвые картины в рамах, разбивал всё, что в принципе может быть разбито.

Пару раз ему под руку попадался кто-то из радужных, тогда звук удара становился сочным, а Михаил почему-то понимал, что такой травмы обычный землянин не вынес бы. Но пришельцы лишь скулили по-собачьи, отлетали в сторону, после чего вскакивали, бросались к двери и исчезали за ней. Оставшиеся явно боялись пошевелиться – неподдельный страх наполнял комнату и разбавлял клокочущую ярость Вестника.

Позже, когда появилась возможность всё спокойно обдумать, Михаил решил, что самой необычной в разгроме была именно сила пришельца. Вестник метал тяжёлые предметы с такой лёгкостью, что они в его руках казались невесомыми, словно кто-то незаметно подменил их пустышками из декораций. Однако реальность грубо проявлялась, когда кресла врезались в стену и выбивали пласты отделки. Эта мощь никак не вязалась ни с внешней хрупкостью Вестника, ни с его образом жизни – за все эти дни Змей ни разу не видел, чтобы кто-то из инопланетян ел, пил или спал. Они, видимо, не имели даже привычного людям суточного ритма перепадов бодрости и вялости – в любое время были одинаково энергичны, словно роботы с заряженной батареей.

Второй их особенности он дал название «внешние эмоции». И вот к ним-то следовало приспособиться, если хочешь выжить. Самые буйные гнев, злоба, раздражение, если и выходят из человека, то через дела, слова или выражение лица – внешние проявления. Разумеется, все, кто рядом, испытывают собственные чувства и совсем не всегда те же самые. Начальственный гнев вызывает страх, а радость врага – своё горе. Исходящие же бурные эмоции пришельцев частично были ощутимы, буквально видимы – даже воздух в номере потемнел, сгустился и пропитался злобой. И они затягивали. Михаил с удивлением заметил, что сам готов крушить и ломать, будто заразившись чужим психозом. Это было тем более странно, что ничего конкретного о причинах бури он не знал. Но только когда Вестник успокоился, Змей почувствовал, что раздражение оставляет и его.

Михаил решил, что в каком-то смысле, это было очень полезно. Если бы бушевал премьер, бывший его заместитель гораздо легче бы разделил его возмущение и поддержал, то есть как бы стал союзником босса в некоей битве. А на союзников не злятся, когда враг у ворот. С другой стороны, правила инопланетян были пока неизвестны, поэтому Михал не решился показать ложные чувства. Второго прокола ему могли не простить. Впрочем, инопланетянин разъярился на кого-то другого, поэтому прежняя оплошность Михаила, можно сказать, забыта.

– Как ты, Змей? – устало спросил Вестник, усаживаясь в чудом уцелевшее кресло. – Наведёшь здесь порядок?

– Конечно, я разберусь. На карте же достаточно средств на ремонт?

– Да, – отмахнулся Вестник. – На всё хватит.

Инопланетянин замолчал, откинулся на спинку кресла и уставился в потолок.

Михаил твёрдо решил как-нибудь узнать о своих финансовых ограничениях и обязательно об их способностях. Например, могут ли они кулаком стены разваливать? А купить отель новый? Но сейчас следовало заняться собственной полезностью.

– Думаю, было бы правильным устроить пресс-конференцию, – выпалил он. – Я всё организую, если вы одобрите.

– Зачем? – спросил Вестник и закрыл глаза.

– Земные власти чувствительны к настроению толпы. А настроение во многом определяют журналисты…

– Не будь овцой, – скривился инопланетянин. – Ближе к делу.

– Пресс-конференция вынудит их говорить с вами. Это фактически обращение к народу, его не получится игнорировать, как сейчас. Но даже не это главное.

Вестник открыл глаза и посмотрел на Михаила. Злости в комнате стало ощутимо меньше.

– Если вы покажете, на что способны, как показали мне, то на нашу сторону встанут очень многие. Кремлю придётся защищать свою власть, а для этого нужно будет говорить или воевать. Понятно, что воевать они не решатся, так что…

Михаил с удовольствием ответил, что Вестник спокойно отнёсся к «нашей стороне». А ещё как-будто повеселел.

– Одобряю, – махнул рукой Вестник. – Собирай своих писак, у меня есть что им сказать. И показать. Раз баран не хочет общаться, поговорим с овцами.

Вестник осклабился, а Михаил в очередной раз мысленно похвалил себя, что выбрал сильнейшую сторону. Выяснять подробности он счёл неразумным, гнев должен утихнуть полностью. А пока можно начать с другого важного вопроса – откуда у пришельцев деньги и сколько их. Поэтому Михаил с разрешения Вестника отправился договариваться с администрацией отеля о выделении дополнительного номера на время ремонта и о компенсации «случайно причинённого ущерба».

Оплата компенсации прошла без проблем, если не считать необычных переговоров. Администрация никак не могла понять, зачем оплачивать всё вперёд и с запасом, да и нужно ли вообще оплачивать что-то такой делегации. Михаил же настаивал. Решающим аргументом оказалась отсылка к культурным различиям и боязнью оскорбить таких чувствительных гостей. Правда, чувствительным гостям оказалось плевать на расходы – Вестник даже не стал слушать отчёта Михаила, а чек и квитанцию смял и забросил в урну в углу номера.

Похоже, с финансированием у Михаила проблем не было, что радовало. Но с подготовкой пресс-конференции оставались два технических вопроса.

Во-первых, журналистов нужно было оповестить. То есть написать или позвонить каждому, и желательно проинструктировать знакомых на правильное поведение. Ещё бы и понять, какое будет правильным. Но главное – это надо делать самому, а вице-премьер давно уже ограничивался указаниями подчинённым.

Во-вторых, пресс-конференция означала его выход в свет в новом статусе. А какой это статус? Зомбированного инопланетянами землянина или первого друга пришельцев? Изменника России или её спасителя? Пока Михаил сидел в добровольном заточении, всё держалось на умолчаниях, но теперь он должен будет публично показаться рядом с инопланетянами. В каком статусе он пригласит журналистов на встречу?

Михаил остро осознал, что даже для родных он теперь стал или вскоре станет чужим – почти инопланетянином. Что же, это знакомый экзамен – быть одному против всего мира. Когда-то упрямого и обидчивого мальчишку дразнили сверстники за нелепую фамилию. Одноклассники быстро нашли слабые места Миши, постаянно задирали его и поколачивали будто в шутку – он должен был сломаться, превратиться в тряпку, добровольное посмешище. Но Змей не превратился. Он нашёл в себе силы не показывать страх, не бросаться ни в слёзы, ни в бессмысленные драки. Все мальчишки взрослеют, но он повзрослел первым – и вскоре они уже слушались его и уважали, а прозвище превратилось в титул.

Детские уроки очень помогли Мише понять мир. Он знал – толпа изменчива, можно ей иногда потакать, но нельзя поддаваться. Вся его карьера была построена из таких маленьких битв – упорного движения к цели и постоянного умного сопротивления более сильным. За это его и ценили. Каждый новый начальник скоро понимал, что Михаилу достаточно чётко поставить цель, дать нужные ресурсы – и он не отступит. Если нужно – пойдёт напролом и быстро, но может действовать и мягко, постепенно, но всегда придёт с нужным результатом. Его не нужно контролировать по мелочам, не подведёт.

Так оказалось и когда он отправился встречать инопланетную делегацию. Жизнь резко изменилась, всё вокруг стало другим – но задача снова была выполнена. Пусть теперь у него другой начальник и другие цели, но упрямство и умная решительность остались при нём.

Впрочем, зачем решать задачи по одной, когда можно их собрать вместе и разобраться со всеми? Да и пора собирать полноценную команду.

– Натали, чем вы сейчас занимаетесь? – спросил Михаил у своей теперь уже бывшей помощницы, которая явно была рада его звонку.

– Михаил Алексеевич, вы же понимаете, я не могу разглашать, – наигранно весело ответила Натали. – Мне же теперь тоже доверять ничего нельзя.

– Это правильно. С нами, чиновниками, надо построже, – в тон ей ответил Михаил. – Но я как раз собираю таких безответственных, раз уж они никому не нужны.

– Так вы же наверняка там затеваете захват Земли и продажу её по частям, – Натали была такой дерзкой с ним, только когда нервничала. – И какую долю мне предлагаете?

– С захватом пока повременим, других задач хватает. Сейчас как раз планируем пресс-конференцию, нужна ваша помощь. Но насчёт доли не волнуйтесь, квартиру точно сможете обновить через пару месяцев.

Они ещё немного поболтали о мелочах – специально для прослушки. Но главное было сказано, а Михаил поймал себя на тёплом чувстве – как же здорово работать с тем, кто понимает с полуслова. Понятно, что у Натали тоже закончилась карьера, никто не доверит ей что-то с грифом. Но она могла уйти в бизнес, связей достаточно. И всё же выбрала своего начальника, рискнула, а это многого стоит.

Зато теперь можно было не волноваться. Натали сама найдёт нужные слова для журналистов, всех соберёт, да ещё и Михаилу незачем объясняться до пресс-конференции. А здесь грань тоже тонкая. Пресса явно сгорала от любопытства, поэтому любой контакт неминуемо превратился бы в выуживание информации об инопланетянах, в том числе для друзей в спецслужбах. А Вестник не простил бы слива без его разрешения. Натали же – проверенный шлюз, через который проходит только нужная информация в строго отмерянных порциях.

Михаил понял, что наконец-то возвращается в родную стихию. Можно немного расслабиться. О зарплате Натали он решил подумать чуть позже, когда схлынет чувство самодовольства – чтобы не платить лишнего.

Пресс-конференция

Натали сообщила, что собрать журналистов не было проблемой – не нашлось бы издания, которое отказалось прислать представителя на такое событие. Наоборот, проблемой было как-то отсеять лишних. Просторный конференц-зал вмещал чуть более двухсот человек, а ведь ещё была аппаратура, охрана, обслуживание. И следовало разобраться с предоставлением прямого эфира (на чём настоял Вестник), оформлением помещения, инструктажом участников.

Многие вопросы значительно упростились из-за безграничных финансовых возможностей пришельцев. Михаил продолжал удивляться равнодушию, с которым они относились к деньгам, но постепенно привыкал действовать с размахом. У лучшего агентства он заказал фоновое видео и щедро заплатил за срочность и качество. А потом небрежно обронил в конце разговора, что деньги не имеют значения, и зажмурился от удовольствия.

К началу мероприятия всё было готово. Два чёрных кресла стояли спиной к огромному экрану, на котором мелькал видеоряд – освоение космоса, галактики, планеты, встреча на Красной площади, Луна, снова звёзды… Обычно для ведущих ставили белые кресла, но Михаил потребовал их заменить. И судя по реакции Вестника, угадал.

– Как я понимаю, вначале стоит немного рассказать о себе, – сказал Вестник, открывая рабочую часть пресс-конференции. Говорил он обычным голосом, но излучал полную уверенность, – Потом вы зададите вопросы.

Наш мир несравнимо более развит, чем ваш. Поэтому часто мне будет трудно подобрать слова для ответа – вы просто не всегда сможете понять их. Глория, как вы называете наш мир, похожа на Землю. У нас несколько теплее, природные условия, растительный и животный миры значительно отличаются. Но это не случайность, а сознательная работа в течение многих тысяч веков.

Зал вздохнул с восхищением, а потом погрузился в благоговейную тишину – тысячи веков науки внушали уважение.

– Правда, сразу отмечу одну нашу особенность, чтобы вы лучше поняли, кто мы и кто я, – Вестник оглядел журналистов. – Мы, конечно, не вечные, когда-то появились и вряд ли переживём гибель вселенной. Но мы и не смертные в вашем понимании – не умираем от старости, потому и годы своей жизни не считаем. Не видим в этом смысла.

Сразу нескольких местах раздались возгласы восхищения. В воздухе запахло бессмертием.

– Поэтому, – невозмутимо продолжал Вестник, – мы работаем непрерывно над улучшением природы нашего мира, и она уже давно имеет мало общего с первоначальной.

Правда, с некоторых пор мы намеренно оставались вне вашей видимости. Отчасти это было связано с желанием не мешать вашему развитию. Ощущение, что твой вид – вершина, цари природы значительно укрепляет волю.

Преждевременная открытая встреча привела бы к вреду для вас. Вместо поиска собственного пути многие захотели бы обращаться к нам за помощью, а это перечеркнёт весь накопленный вами опыт. Мы хотели дать вам время догнать или даже превзойти нас.

В прошлом мы пытались говорить с вашими предками. Но итог был всегда печальным – они либо просили нас стать правителями, либо превращали нас в своих богов. А вы сами знаете, как суеверие отбирает творческие силы – желание искать превращается в жажду непрерывно просить.

Но больше мы ждать не можем. Если бы я не явился к вам, то весь ваш мир, скорее всего, скоро бы погиб. Об этом позже расскажу отдельно. Обстоятельства сложились так, что наше вмешательство никак не хуже наблюдения со стороны.

– Прошу готовить вопросы, – сказал Михаил, когда убедился, что Вестник закончил. – Через пару минут начнём.

Поднялось множество рук, но беспорядка и шума не было. Натали заранее всех предупредила, что господин Вестник очень чувствителен к соблюдению протокола. А наши законы, правила и обычай терпеть проделки журналистов для него не имеют никакого значения. Может просто вышвырнуть из зала, а то и сломает что-нибудь.

– Но сначала я предлагаю немного осветить ту угрозу, о которой вы упоминули, господин Вестник, – Михаил сверился с листком, который ему накануне всучил пришелец. Такое обращение заодно показывало всем, как и в каком тоне следовало обращаться к инопланетянину. – Ведь именно этому грядущему испытанию мы обязаны счастьем вашего визита к нам.

– Хорошо, – Вестник слушал подчёркнуто внимательно, словно не сам писал текст. – Давайте начнём с этого.

Довольно скоро, вопрос нескольких земных недель, в Землю врежется крупное небесное тело. Вы называете такие метеоритами. Чем это грозит, вы понимаете сами – ваши учёные не раз расписывали гибель мира. Правда, в этот раз стоит говорить не гибели, а о замене.

Прямой эфир разносил слова инопланетянина по всей планете. А Михаилу казалось, что он физически чувствует катящуюся волну тишины – люди слушали свой приговор. Он мысленно улыбнулся своему правильному выбору, но внешне остался серьёзным.

– У вас ещё нет нужных определений для того, чтобы я смог доступно объяснить состав небесного тела, скажу поэтому как можно более просто, – спокойно продолжил Вестник. – При соприкосновении с влагой оно превращает воду в живое вещество, которое по составу и внешне очень похожее на густую кровь.

Да, попутно я раскрыл вам одну из тайн вашей науки – о происхождении жизни, но понимаю, что породил много новых вопросов. Неприятная особенность этого метеорита – заражена этой новой жизнью будет практически вся вода – ведь реки, моря, океаны, подземные источники связаны между собой. Но то немногое, что выживет, получит мощнейший толчок к развитию, буквально взрыв.

Ещё раз. Это небесное тело неживое делает живым – получившаяся «почти кровь» может даже из камней что-то вырастить, не говоря уже о деревьях, траве и прочем. Если сравнить ваш сегодняшний мир с костром, то это будет мешок пороха, который в него бросили. Костёр станет могучим на краткое время, но затем разлетится на части.

Если не делать ничего, то те немногие, кто уцелеет после столкновения, просто не дотянут до этого буйства жизни – умрут, скорее всего, от жажды. Конечно, планета будет даже более живой, чем прежде, но человечество вряд ли выживет.

Правда, я описал худшую возможность. Многое зависит от места, куда упадёт метеорит, и от его нынешнего веса. Но без очень больших потерь и наступления дикости обойтись не получится.

Хотя Михаил уже знал самое главное, он всё равно был потрясён. Снова помог опыт аппаратчика – он постарался сохранить уверенность, которую излучал до страшной вести. И мысленно похвалил себя, что для первого вопроса выбрал опытного репортёра, который не впадёт в ступор от приговора и выжмет всё из сенсации.

– Простите, господин Вестник, что задаю вопрос на другую тему, – учтиво начал журналист. – То, что вы сообщили, чрезвычайно важно и, конечно же, требует времени на осмысление. Поэтому я, с вашего позволения, спрошу о том, что землян волновало до этого момента – о технологиях Глории. Ваши возможности впечатлили нас, даже способ вашего прибытия на Землю был поразительным. Не могли бы вы чуть подробнее рассказать о возможностях вашей планеты?

– Главная цель любого государства или сообщества – улучшение качества жизни, – Вестник очевидно не рассердился на многословного журналиста, а похвалы выслушал с удовольствием. – Можно сказать, что мы в этом смысле на вершине. Во всяком случае, так далеко от вас, что вы даже не начали мечтать о тех потребностях, которые мы уже удовлетворили.

Я уже упоминал о почти вечной жизни. Разумеется, это означает и отсутствие больных, стариков, калек. Вместе с этим – дорогих учреждений ухода за всеми неполноценными членами общества. У нас нет нужды в постоянной смене правителей или служебном росте – каждый занимается своим делом дольше, чем стоят ваши горы.

Наше процветание было бы невозможным, если бы не высокий уровень объединения – жизни одними общими потребностями, который вам даже представить сложно. Каждый член нашего общества остаётся самим собой, не придумайте лишнего. Но мы умеем, когда надо, отбрасывать собственные желания для общего дела.

Это единственный путь для мира, который не желает погибнуть из-за разницы между своими могучими разрушительными возможностями и слабой объединяющей силы. Когда вы изучаете и подчиняете всё более мощные силы природы, вы неизбежно сталкиваетесь с положением, когда многие, а потом и почти все члены общества при желании смогут уничтожить других вместе с собой. А раз остановить науку невозможно, остаётся меняться самим, менять законы общества, не давать сумасшедшим уничтожить мир.

Мы давно избавились от зависимости от пищи, воды, воздуха и всего, без чего люди умирают. Мы открыли практически все тайны мироздания и используем силы природы. Сложно сказать, чего мы не знаем. Но, повторюсь, очень многое вы не сможете понять, поскольку вашей жизни не хватит, чтобы даже бегло закрыть отставание в науке.

Вы уже узнали, что так называемая «тайна жизни» для нас давно не тайна. Мы знаем, как неживое делается живым, как возвращается жизнь в мёртвые тела и так далее. А такие задачи у вас ещё даже не вошли в область науки, вы их считаете сверхестественными.

– Правда, вы ещё и очень недоверчивые, – тонко улыбнулся пришелец. – Поэтому я захватил подарок. Кто здесь из научных изданий?

– Возьмите. Это то, что вы называете магнитными монополями – плюс и минус. – Он передал Михаилу два прозрачных цилиндра и указал в направлении поднятых рук.

Внутри цилиндров покачивались в воздухе крупные блестящие металлические шарики, которые, словно рыбки в аквариуме, прилипали к тому краю, который был ближе ко второму цилиндру, и разбегались друг от друга, когда второй цилиндр отдалялся достаточно далеко.

– Вы же всё спорите, существуют они или нет, правда? Можете двигаться дальше. А наши основные изобретения обсуждать без подготовки сложно. Как и наши способы передвижения, или почему мы не пользуемся устройствами, похожими на ваши.

Задать следующий вопрос Михаил доверил одному из получивших подарок.

– Это совершенно потрясающе! – счастливый представитель толстого научного журнала держал в руках один из цилиндров. – Огромное вам спасибо за подарок! Но я всё же не прощу себя, если не задам ещё один важнейший вопрос. Господин Вестник, как и когда родилась Вселенная?

Зал снова притих. Инопланетянин, который недовольно поджал губы во время благодарной речи, заговорил более холодным тоном.

– Надеюсь, любопытство не помешает тебе отнестись серьёзно к моему предупреждению об угрозе, – ответил Вестник. – Что же до твоего вопроса, то это один из тех случаев, о которых я говорил. Ты не сможешь понять правильного объяснения, как не понял бы вашу теорию относительности пещерный человек, который уверен, что Земля плоская, а небо твёрдое. Представь, что бы он сказал тебе, если бы ты начал ему рассказывать о зависимости скорости и силы тяготения. Или хотя бы об истинных размерах звёзд.

Если очень упростить – ты должен осознать истинную природу времени, чтобы понять ответ на свой вопрос. Должен усвоить относительность времени, возможность его появления, существования, исчезновения, использования, перемещения в нём и даже поворота вспять, когда причина и следствие меняются местами. Как ты, сможешь это вместить в себя?

– Можно сказать, что Вселенная одновременно творится, сотворена, и уже исчезла, – продолжил инопланетянин, не дожидаясь ответа журналиста. – Но время не равномерно. Оно изгибается, растягивается, разрывается иногда на куски, а потом собирается вместе.

И ещё тебе придётся признаться, что ты даже понятия не имеешь о том, как устроен мир. Тебе будет очень сложно понять, как он возник, поскольку ты не знаешь, что он такое в настоящем.

Вы сами себе постоянно расставляете препятствия в науке, будто не хватает природных загадок. Ваши предки с чего-то уверились, что Земля покоится в центре Вселенной, а вы осмелились только передвинуть эту границу – теперь у вас потолок скорость света. Вот я прибыл быстрее скорости света, мгновенно. И как вы?

Правда, причина понятна. Когда вы рассуждаете о Вселенной, то пытаетесь применить свой ничтожный местный опыт на всё мироздание. Как ты, сможешь из домика на окраине малой деревушки понять и верно описать работу огромного города, который видел только с крыши?

Я могу назвать любой срок существования Вселенной. И каждый раз буду прав, поскольку неверно даже твоё представление о времени. То же касается и способа творения. Поймёшь ты меня правильно, если я скажу, что мир был создан, потому что в будущем он уничтожен? Его создали наши потомки, чтобы обеспечить наше, а значит, и своё существование. Поэтому мир и вечен, и конечен одновременно. Ещё раз – многое я упростил, а потому исказил. Но иначе ты бы совсем ничего не понял.

– Впрочем, – смягчился пришелец, – немного знаний не повредит. Вы представляете время в виде линии, идущей из прошлого в будущее, не так ли? Интересно, что связь пространства и времени вы установили давно. Что пространство имеет три измерения, знали всегда из опыта. Но так и не сделали следующего вполне очевидного шага.

Время вовсе не линейно, а, как и пространство, имеет три измерения. Если использовать определения пространства, оно объёмно. Потом сами придумаете названия для этих измерений, я лишь попытаюсь дать общее понятие.

Первое, понятно, вам известное – от прошлого к будущему или обратно. Второе – от вероятного, закономерного к невероятному, случайному или обратно. Третье – от определённого к неопределённому или обратно. Как ты, не запутался ещё? Понимаю, это сложно, но может хоть кто-то позже всё это изложит в более привычном для вас виде…

– Господин Вестник, простите за наивный вопрос, вернее, сразу два, – не удержался всё ещё стоящий в изумлении журналист. – Получается, ваша цивилизация умеет перемещаться во времени? И как тогда разрешаются известные парадоксы, например, убийство в прошлом собственного дедушки?

Вестник поморщился, но не стал выражать неудовольствие плохими манерами репортёра. Михаил пометил в блокноте, что в следующий раз от этого издания нужен другой представитель.

– А пещерный человек, наверное, потребовал бы объяснить, как самолёт летает, а крыльями не машет.

Михаил первым вежливо хохотнул, за ним засмеялись в зале ещё несколько человек.

– Объясню тебе на примере, – теперь Вестник обращался к одному журналисту. – Когда ты перемещаешься в пространстве, то непременно меняешь его вокруг, даже если не замечаешь этого. Ты уходишь из одного места и вытесняешь по пути всё, что сможешь. А в освобождённое тобой пространство врываются другие тела или хотя бы воздух.

Любое путешествие во времени делает то же самое, только во временных измерениях. Когда ты исчезаешь из своего настоящего для путешествия в прошлое, ты уже меняешь многое. Например, обязательно останется отрезок твоей прежней временной линии, на котором тебя не будет – ты не попадёшь точно в миг ухода, когда захочешь вернуться.

Если ты убил своего дедушку, ты перемещаешь всего себя и свою жизнь, включая прошлое и путешествие во времени, в область маловероятного. Ты перемещаешься не по одному измерению, а сразу по всем – как это и происходит с пространством. Со стороны это будет как пришелец из времени невероятного проник в прошлое и завершил ваш род любимым дедушкой.

Понимаю, такой подход вам кажется необычным, а время вы считаете чем-то жёстко определённым, не зависящим ни от чего. Но вспомните – так ли уж закономерны вы сами? Разве в вашем роду или вокруг не было событий крайне невероятных, но очень важных? Я уже не упоминаю возможности появления вас от другого дедушки – бабушка же в живых осталась, верно?

Журналист наконец-то сел на место под дружный смех коллег. Но пришелец продолжал.

– Кстати, то же касается ясновидцев, пророков и им подобных. Те, кто не обманщик, умудряется видеть вероятное будущее без дополнительных устройств. Что, на самом деле не так уж и сложно, но требует серьёзной подготовки. А вот сбудется увиденное или нет, зависит от многих обстоятельств.

Возвращаясь к науке, замечу, что вы по странной причине остановились возле очевидных выводов, но не сделали их. Вы нашли зависимость пространства и времени, а потом пространства от массы, но не провели цепочку рассуждений чуть дальше – до взаимозависимости времени и массы, а если быть более точным – зависимости массы от времени.

Вы поняли, что предмет меняет свойства из-за наблюдения за ним, но не решились выйти с этим выводом за границы мира мельчайших частиц. А ведь всё лежит на поверхности – свободная воля разумного существа определяет вероятностную линию времени, а значит и всего мира.

Разброс, стремление разумных к разным целям порождает путаницу –множество влияний на вероятность, но сила каждого уменьшается. Вы ведь знаете про общую волю толпы, верно? Объединение желаний множества разумных существ настолько мощно, что втягивает в себя новых членов почти помимо их воли. Словно цепная или, лучше, ядерная реакция.

Вестник остановился. Покачал головой своим мыслям, вздохнул и продолжил.

– Правда, я хочу вам помочь. Но нельзя просто давать знания, опасно. Хорошо ли пещерным людям раздавать бомбы? Это их не усилит, а погубит. Нужно вначале улучшить людей, развить их, а потом давать знания и власть над миром. Тот, кто более восприимчив, быстрее получит эту власть.

Михаил деликатно показывал самым нетерпеливым, что он их видит. Но стоит подождать, дослушать Вестника.

– Я один, даже с помощью всех ваших властей, не справлюсь с такими изменениями. Почему? Потому что почти все вы устроены иначе, не так, как мы. Можно ли учиться по книгам, дух писателей которых ты не разделяешь?

Хочешь учиться – пойми и сделай своим тот строй мысли, который был у учителей. Как можно понять возмущение древних, их радость и счастье, если не понимать их почтения к древним богам и предкам? Как можно понять почтение, но не почитать самому? Как можно восхищаться стихами того, чей образ мыслей ты презираешь?

Михаил подумал, что мероприятие будет очень длинным. Вестник, похоже, вошёл во вкус.

– Чтобы учить, нужно разделять веру тех, кто писал твои учебники. Чтобы учиться, нужно проникнуться верой в то, чему тебя учат. Холодный, спокойный и потому недоверчивый разум лишь мешает, а жажда нового, горячее сердце делают человека мудрым. Знания проникают в нас, мы сливаемся с ними.

Но нужно быть осторожным, когда отдаёшь знания. Люди склонны обожествлять непонятное – мы столкнулись с этим, когда пытались общаться с вашими предками. Единицы из них понимали правильно сказанное, а остальные превращали всё в тайну, орудия власти и поклонения. Это стало одной из причин нашей скрытности.

Вестник замолчал. Михаил подождал пару секунд и, чтобы не терять темпа, разрешил следующему желающему задать свой вопрос. Он был предсказуемым – о религии Глории и об отношении инопланетян к верованиям землян. Пришелец ответил на удивление уклончиво, в отличие от своей обычной манеры.

– Дети, которые отказываются от своих родителей, достойны презрения. Но чего достойны те, кто говорит об уважении к предкам, но отвергает их веру, их образ мыслей? Разве можно почитать своих родителей и насмехаться над их верой, даже если она была ошибочной? Мы считаем, что неспособность примирить в себе многие верования – это ограниченность, узость. Нужно и возможно почитать искренне и от всей души многих богов и предков.

– Господин Вестник, – следующий журналист задал более практичный вопрос, – если это возможно, расскажите, пожалуйста о том, как вы нам поможете в предотвращении катастрофы, о которой предупредили. Возможно ли вообще её избежать, например, отклонив метеорит в сторону?

– Ты правильный вопрос задал, по делу. Если ограничиться рассуждениями, то, конечно, это возможно. И даже не очень сложно. Но пока невыполнимо.

Дело в том, что мы давно выяснили – нельзя вмешиваться в чужую жизнь насильно и не нести ответственности. Я в общих чертах описал чуть ранее причину. Например, хорошо ли спасать того, кто не хочет жить?

Отвести небесное тело означает изменить судьбу очень многих мыслящих существ без их согласия и просьб. Собрать же столько просьб от крайне разрозненных землян невозможно. Если же мы начнём действовать насильно, то общее негодование и внутреннее сопротивление сделает эту работу крайне затратной и, в конце концов, бессмысленной.

Так что всё, что мы можем сделать – помочь каждому, кто нас об этом попросит. Как – тема отдельного разговора. Пока, вы же видите, даже правитель этой страны не приехал на встречу, а об объединении мира даже перед лицом всеобщего уничтожения бесполезно говорить. Так что считайте, что именно ваши привычки и предрассудки будут причиной этой большой беды.

– Как ты, Серж? – неожиданно обратился Вестник к одному из журналистов, человеку средних лет с болезненным лицом. – Не боишься нового потопа?

Журналист вздрогнул от неожиданности, потом посмотрел на свой бейдж и понимающе кивнул.

– Чему быть, того не миновать,так говорят в России, – пожал он плечами.

– Правда? Глупость говорят. Ты веришь, что я могу тебя исцелить? Подумай и ответь, второй раз я тебя спрашивать не буду. И никаких вопросов! Веришь или нет?

Журналист изумлённо смотрел на инопланетянина несколько секунд. Затем молча встал и поклонился.

– Верю, господин Вестник. Прошу, исцелите меня.

– Подойди ко мне, – сказал тихо инопланетянин и надел очки. Михаил заметил, как налились чёрным его глаза.

Серж на негнущихся ногах подошёл к креслу Вестника. Затем словно шляпу снял парик и опустился на колени. Инопланетянин молча смотрел. Похоже, всё шло правильно. Вестник положил правую руку на лысую голову Сержа, тот задрожал, но продолжал стоять.

Когда инопланетянин убрал руку, Серж опустился на пол – у него явно не было сил. По лицу журналиста текли слёзы.

– Вы придумали историю про кота, которую назвали принципом Шрёдингера, – обратился Вестник к залу. – Я дам вам другую, более верную. Назовём её принципом Змееда.

Михаил вздрогнул, но инопланетянин даже не посмотрел в его сторону. Видимо, это был такой юмор, но смеяться не хотелось.

– Когда в ящике сидит змей и змееед, может быть несколько возможностей развития событий. Змея укусили змееда, а потому ящик открывать опасно. Змеед оказался ловчее и съел змею, а потому ящик безопасен. Или оба ещё сражаются, а наблюдатель может помочь любому из них.

Разум творит мир, когда делает выбор – создаёт определённость. Или наоборот. Вот Серж пришёл сюда со смертельной болезнью, а потому гибель Земли ничего не изменила бы в его жизни. Теперь он будет жить. Или не будет – метеорит убьёт его. Его будущее снова стало неопределённым.

Мы можем помочь вам спастись, но для этого человечество должно научиться единству. Единая воля может изменить мир и отвести угрозу. Но пока вы разобщены, вы обречены.

Вестник утомлённо посмотрел на Михаила, и тот немедленно объявил о последнем вопросе. Который задал специально заготовленный журналист – про впечатления пришельцев о Москве. После чего пресс-конференция завершилась.

Александр

Лишь самым близким Александр разрешал называть себя иначе, чем полным именем – что было непросто, особенно с начальством и коллегами-женщинами. Но он упорно поправлял каждого собеседника, если тот решал, что уже имеет право на более короткие отношения. Иногда это вызывало недоумение и даже обиды, к чему Александр был всегда готов. Если требовались объяснения, он говорил, что хирург имеет право на уважение окружающих, а о каком уважении можно говорить, если тебя называют уменьшительным именем без твоего согласия?

Исключением была семья. В детстве он не мог указывать родителям и старшему брату, как к нему обращаться. Позже, когда Александр уже ревниво следил, чтобы никто не коверкал, не сокращал и не переиначивал его имя, родных это не касалось. Александр для них он не был ни врачом, ни коллегой. Да и сомнительно, что удалось бы заставить мать или брата обращаться к нему по-другому – не ссориться же из-за такого.

Неожиданным дополнительным исключением стала Марина, у него просто не получалось быть с ней строгим. Они познакомились, когда Марина была ещё любимой девушкой Фёдора, причём она легко сломала забор и сразу перешла на «Сашу» и даже «Сашеньку» – как и на «Феденьку». Марина оказалась настолько дружелюбной, что Александр сначала откладывал воспитательный разговор, а потом он и не потребовался – невестка же тоже член семьи. Позже Александр решил, что проявил мудрую предусмотрительность – авансом признал будущую жену брата, молодец.

Сегодня Александр зашёл к Фёдору по делу, но тот как раз начинал смотреть пресс-конференцию инопланетян. В итоге они просидели возле экрана весь вечер затаив дыхание. После прямого эфира пошли комментарии по горячим следам, реакция экспертов, официальных лиц, прохожих на улицах.

Марина поначалу хлопотала по дому, она не любила телевизор, но всё же и её затянуло происходящее. Она пристроилась рядом с мужем, не выпуская из рук какую-то тряпочку.

Александр удивился, что оглушительная новость о метеорите вызывает в нём скорее удивление, чем страх. Похоже, страх ещё нахлынет и как бы не превратился в панику. Но пока мозг отказывался так просто, по телевизору, узнать о своей скорой реальной смерти. Причём со всей планетой – не спрячешься. Что же, страх дождётся своей очереди, окончания стадии отрицания. И тогда придёт паника ко всем землянам сразу.

– Слушай, как он тебе? – спросил Александр брата.

– Серьёзный гражданин, – задумчиво ответил Фёдор. – Короче говоря, всё плохо. Интересно, правда, – как меняется всё от пары новостей? Вроде бы и не произошло ничего, а жизнь уже стала другой…

– Так ты веришь тому, что он сказал?

– Веру здесь не при чём. Это тот случай, когда всё либо легко проверяется без усилий, либо не проверяется вообще. Как ты узнаешь, например, его возраст или степень развития их цивилизации? Он же ни паспорт не покажет, ни к себе не пригласит. А монополь – вот он. Да и метеорита недолго ждать, если он не врёт.

– Уж лучше бы соврал, – буркнул Александр.

– Согласен. Но, как я понял, не всё потеряно – если бы пришельцы не собирались помогать, то не тратили бы время на представления и подарки. Без их помощи, похоже, мы в лучшем случае в пещерах окажемся, а в худшем – исчезнем.

Я-то и в каменном веке выживу, дома буду строить, из камней и глины, а ты-то как? От твоей хирургии без спирта и скальпеля толку мало. Так что учи травки лечебные, пока время есть.

– Слушай, я не пропаду, – отмахнулся Александр. – Для тебя касторки всегда насобираю.

– А я ему почему-то не верю, – вмешалась Марина.

Она стеснялась умных разговоров мужа с гостями, но Александра всегда воспринимала своим, родным. Исключение порождает исключение.

– То есть говорит он, возможно, и правду, но чувствую сердцем – плохой он… даже не знаю, не человек, а пришелец, инопланетянин. Не в смысле плохой пришелец, мы же других не видели, а в смысле просто плохой. Злой какой-то, недобрый. А может ли дерево злое приносить плод добрый?

– Так о метеорите предупредил, разве же это не доброе дело? – вяло заспорил Александр. – Если даже всё остальное забыть, то сколько жизней он уже спас!

– Саша, я всё понимаю, даже готовиться буду к этой беде. Но вот не лежит у меня к нему сердце. И благодарности нет внутри. Не добрый это дар. Да и вспомни – как он рассуждал о том, что нельзя чужие жизни менять, а уже сколько поменял!

А что он про Бога говорил? Лукаво так, будто ничего прямо об истинах христианских. Но понятно, когда кто-то такой древний и могучий вскользь по нашей вере проходится… А ещё и будто случайно говорит, что его единоплеменников земляне богами считали. А Бога даже не упоминает. Вот как теперь людям в Церковь идти, которые ему поверили?

– Что и я говорил, – согласился Фёдор, – теперь жизнь не будет прежней ни у кого. Метеорит ещё не известно где, а люди уже перестали быть прежними.

– Да, Феденька, – энергично закивала Марина, – И сколько людей могли за это время спокойно жить и умереть своей смертью, а они сейчас в страхе. Будут бояться за себя и своих родных, кто-то покончит с собой, не выдержит. Кто-то кинется во все тяжкие – всё равно же погибать! А у скольких вера поколебалась, так ведь? Как же – прилетел вот такой умный, а в Бога не верит. Значит, мы глупые, раз верим.

– А что им ответить? – Александру стало неловко, что Марина так легко угадала и его мысли.

– А что тут отвечать? Сколько раз уже такое было! То учёные поголовно атеистами становятся, то нам цивилизацию с Запада везут вместе с безбожием, то вдруг мудрости у восточных язычников все ищем…

– Здесь другое.

– Совсем не другое, Саша. Вера ведь наша потому так и называется – не наукой или умением, а верой, – что ты либо веришь в Бога, и тогда воспринимаешь таких проповедников как соблазн, либо не веришь на самом деле. И тогда тебя уже ничего не спасёт. Логика, доказательства – от ума, от холода разума. А вера – от сердца, горячего или нет.

– У тебя очень горячее! – Фёдор приобнял и шутливо поцеловал жену. – Дай погреться.

– Ай, Феденька, ну, не умею я говорить нормально, простите. Всё, молчу, – засмущалась Марина, но зарделась от удовольствия. Она обняла сильную руку мужа, прижалась к нему и действительно замолчала.

– Женская логика! – развёл оставшуюся свободной руку и пленённое плечо Фёдор. – Впрочем, от интуиции в этой ситуации отмахиваться глупо. Ладно, посмотрим, что будет дальше. Дерево познаётся по плодам его.

Александр улыбнулся, глядя на брата с женой.

– Всё-таки молодцы вы, такая семья у вас хорошая!

– А ты уже когда женишься? – притворно строго спросил Фёдор и чмокнул Марину в щёчку.

– Когда найду свой идеал!

– Тогда не скоро. Всегда чем-то будешь недоволен, у всех найдёшь недостатки, даже у самой лучшей. А тут метеорит, между прочим.

– Выбрать жену – целая наука, – продолжал шутливо-назидательным тоном Фёдор, искоса поглядывая на насторожившуюся Марину, – Понимаешь, беда не в том, что твоя невеста, скажем, избалована или, наоборот, грубая и необразованная. Просто каждая должна быть на своем месте. Поставь балерину корову доить или доярку в балет отправь – кошмар будет! А когда каждая своим делом занимается, всё хорошо. Короче, идеал ты не находишь, потому что места жене найти не можешь – ни в доме, ни в жизни своей.

– Слушай, помог так помог. А дома, с мужем – как же им всем современным место указать? Повальная же эмансипация!

– Да то же самое. Впрочем, мы сами виноваты – портим жён. Женится, скажем, парень на хорошей, покладистой простушке, а потом ему мало – хочется, чтобы она и разговор с гостями о культуре поддержала, и выглядела, как модель, и чтобы вообще было «не стыдно» людям показать, пройтись где-нибудь.

А как же ей бедной этого всего добиться? Хуже всего при этом, что он-то и не собирался «простушку» от себя отпускать, привык ведь, чтобы она раньше него вставала и завтрак готовила, да за домом следила, да детьми занималась. А где это видано, чтобы «салонная мадам» борщи варила? И куда ей бедной податься? Хорошо, если характер мирный – поплачет, да снова за дело примется. А ведь сегодня таких мало, почти и нет уже. Каждая не только под мужа перестраиваться не собирается, но и его норовит переделать. Вот и получается, что легче развестись им и найти новых супругов «по новым требованиям». Да только не легче это, глупости.

– Почему? Хочет королеву – пусть второй раз на королеве женится. А борщ им пусть служанка варит.

– Да вот не хочет он так. Я-то, считает, не изменился, и гвоздь забить могу, и о политике поговорить. И жену такую же хочу! А ещё ведь и прошлое остаётся – та же жена оставленная, дети, да и годы ушли. И как теперь увериться, что новая жена тебя выбрала по любви, а не потому, что кошелёк у тебя вместе с животом растолстел? И жене брошенной не легче.

– Ладно, ты уже до разводов дошёл. Я ещё в первый раз не женился, а ты мне про второй брак рассказываешь. Ведь раньше-то как-то устраивались люди в жизни, и разводов меньше было гораздо. Что изменилось-то?

– Раньше, понимаешь, не было одного общества, а были, так сказать, слои. Они даже на языках разных говорили – в салонах по-французски, на рынке – на городском русском, а по деревням – каждый на своем диалекте. Понимали, конечно, друг друга, да только по необходимости, и смешивались эти слои очень редко.

Даже монастыри собирались негласно по сословному признаку. Редко-редко смешивались, хотя и считались все «братьями и сестрами», и апостолы были совсем не родовитыми, разве что апостол Павел. Так вот, если я дворянин, то моя жена – дворянка ни за что стирку в руки не возьмёт, но всегда меня в салоне поддержит, истерику не закатит. И я ей ручку поцелую, дверь перед нею открою, фотографироваться будем – я стою, она сидит.

А если мы крестьяне – фотографируемся, как попало, жена – первый работник в доме после мужа, и первое дитя, которой и розги может перепасть, если ведёт себя плохо. И никто ей руки целовать не будет, но зато не требуется ей, чтобы мужа удержать, целыми днями у зеркала сидеть да ручки красить. И вот если случалось что-то запретное, загоралась страсть между слоями – тут уж держись, писатели много чего напридумывали!

А ведь когда-то был случай, который теперь по церквам рассказывают, в пример людям ставят – когда князь женился на простой девушке, сделал и её княгиней, хотя все вокруг отговаривали его, фыркали на неё. И так они были счастливы друг с другом, так хорошо всё было, что и народ их любил, и злопыхатели успокоились, и церковь теперь их иконы пишет и в пример ставит!

– Пётр и Феврония, помню. Вот видишь, можно же и тогда было счастливым быть вдвоём и не обращать внимания на эти «слои»?

– Конечно, можно. Нужно было просто не допускать, чтобы главное пряталось за второстепенным, и не лезть туда, куда тебе не нужно. Эта княгиня никогда из себя не строила столбовую дворянку или боярыню, а была доброй и тихой, опорой своему мужу – словом, такой, какой требуется быть христианке, – Фёдор притворно строго посмотрел на прыснувшую Марину. – А если и ты живешь по заповедям, и жена твоя, то уже нет различия в слоях, все – одно, а слои – так, внешние одежды.

– Подожди, подожди. А монастыри эти сословные, с ними как?

– Да так же. Умный человек приходил в такой монастырь, чтобы легче было начать, изменить свою жизнь на монашескую с помощью таких же, как он. Но потом, если всё хорошо шло, просил перевода в другое место, где пользы духовной больше. Бывали, конечно, и другие случаи, когда родовитые дворянские юноши сразу же шли в услужение старцам из «простых». Но эти юноши твёрдо знали и то, чего они хотели, и малую цену своим званиям и чинам дворянским.

Понимаешь, разница в том, что монах изначально борется с собою, своим характером. А в миру люди чаще всего вполне довольны собой, а борются с окружающими, стараются их переделать под себя. Поэтому ссоры в миру – дело обычное, нормальное. А ссоры в монастырях начинаются тогда, когда монахи начинают вести себя не как монахи.

– Умный у тебя муж? – шутливо нахмурив брови обратился Фёдор к жене.

– Очень, – на секунду отстранённая Марина тут же снова прижалась к нему.

Александр уже собрался напомнить брату их с Мариной собственную историю, в которой не было ни капли расчёта, и которая так расходилась с разумными словами. Но тогда бы что-то разрушилось неуловимое. Да и кому нужны эти подколки?

– А что это за штука, которую он учёным подарил? – спросил Александр, возвращаясь к пришельцу.

– Магнитный монополь. Магнит, у которого только один полюс, положительный либо отрицательный. Понимаешь, электромагнитные силы едины, одно легко переходит в другое – электромагнит, например. При этом электрические заряды всегда одного знака, либо плюс, либо минус. А магниты, ты сам знаешь, всегда на одном конце имеют положительный заряд, а на втором – отрицательный, сколько бы ты его ни дробил. Вот и получается противоречие теории и практики.

Существование монополей теоретически возможно, но обнаружить или создать их не удавалось, насколько я знаю, никому. Впрочем, теперь это уже не важно, они существуют.

– А для чего он вообще нужен? – пожал плечами Александр. – Какая от него польза?

– Здесь есть где фантазии разгуляться. Самое главное, можно построить простое управляемое магнитное поле. А дальше – левитация, слышал о такой штуке? Машины на магнитной подушке, магнитные пушки, даже дома. Представляешь? Им не страшны землетрясения!

– Почему?

– Будут висеть в воздухе, на магнитной подушке, настраиваясь на ходу, если нужно! Сегодня такое тоже возможно, но гораздо сложнее. А с монополем можно сделать всё компактнее, дешевле.

Братья помолчали немного, каждый представил, что ещё можно сделать летающим.

– А метеорит этот, который воду в кровь превращает, что о нём думаешь? – вернулся Александр к главному вопросу.

– Страшновато как-то. И мерзко. – передёрнул плечами Федя.

– Я не об этом, – не отставал брат. – Разве такое вообще возможно?

Фёдор рассеяно погладил притихшую жену, затем взглянул на неё с задумчивой нежностью и ответил.

– Сказано же в Библии: «Да произвёдет земля душу живую по роду её, скотов, и гадов, и зверей земных по роду их…», так почему камень воду в кровь не может превратить?

– Да как это вообще возможно? Это же антинаучно!

– Прилетит – посмотрим. Получается, как-то возможно. Ты же слышал, что он про нашу науку сказал – игрища пещерных людей. Может, есть такой закон природы, который мы ещё не открыли. Вот он и работает.

– И что делать теперь?

– «Что делать», «что делать». Водой надо запастись!

Практичность Фёдора всегда восхищала Александра. Поэтому даже такой странный и не очень логичный ответ немного его успокоил.

– А что он там наговорил про одно государство? К чему это всё? Что происходит, ты понимаешь?

– Судя по всему, что о нём говорила Марина, – Фёдор улыбнулся смущённой жене, которая тут же спряталась в его плече, – это попытка организации конца света.

Марина

Марина вернулась со свежим чаем.

– Слушай, так ты думаешь, что конец света приближается? – спросил у неё Александр.

– Ой, я не знаю, – честно ответила Марина. – Но очень зло говорит этот пришелец, двоечник какой-то школьный. Мир весь объединить хочет, а под чьей властью – не сказал. И если они такие сильные и умные, что мы для них как пещерные люди, то что потом будут делать с нами? Тоже не сказал. Очень похоже как-то на конец света, но я не смогу объяснить, просто чувствую. Что-то злое в этих пришельцах. Очень боюсь.

– Не бойся, я с тобой, – Федя притянул жену к себе и легонько стиснул до весёлого вскрика. – Прорвёмся, не впервой.

– Да, Господь выведет. Кстати, видела сегодня Жанну мельком, – сказала Марина.

– Что за Жанна? – спросил Александр.

– Наша подруга общая, – зарумянился Фёдор. – Мы с Жанкой учились на одном курсе, а с Мариной они тогда в общаге вместе жили.

– Невеста Федина, – прыснула Марина и убежала на кухню.

– Да какая невеста? – запротестовал вдогонку Фёдор и повернулся к брату. – Так, погуляли несколько раз по городу. Но ты же меня знаешь, родительское воспитание – слишком серьёзно всё воспринимал, не по-современному. А Жанка ждала, наверное, что я начну к ней приставать. Попытался объяснить, мол, по-другому к девушкам отношусь – обиделась. Потом, правда, простила, дружили до конца учёбы, она же нас с Мариной и познакомила. Тогда же и представила в шутку своим женихом. Вот и терплю теперь от жены.

– Я и не знал, что вы с Мариной с института знакомы, – удивился Александр. – Думал, что незадолго до свадьбы встретились.

– С института, – нахмурился Федя. – Марина мне и тогда очень понравилась, но Жанка у них верховодила, с толку сбивала. А как увидела, что мне её подруга приглянулась, начала про неё гадости выдумывать. Знаешь, невинно так – вроде рассказывает про себя, свои приключения в общаге, но обязательно ввернёт что-то вроде «а Маринка с тем-то». Дразнила меня.

Вот как раз, как инопланетянин этот. Ничего же прямо не сказал про христианство, а всё же между строк всё выложил. Так и Жанка. Ты же видишь, какая Марина даже сейчас. А тогда была совсем пушистой, только от родителей уехала на учёбу. Говорит, сначала очень нравилась студенческая жизнь, но «общага» своим разгулом всё впечатление портила, не привыкла она к такому. Но не сообразила, что общага не для неё, а горевала и «болезновала», в себе копалась – почему, мол, не могу развлекаться со всеми. Что, мол, со мной не так?

Потом собралась с силами, попыталась отгородиться от всех. А тут Жанка. Боевая, не давала покоя, постоянно пыталась растормошить, затащить на вечеринку какую-нибудь. А потом мне что-нибудь гадкое рассказывала, чтобы ревновать начал. Без злобы, по-женски вроде. Но кто знает.

– Какое-то чистое зло эта Жанка ваша, – усмехнулся Александр. – Наверное, сейчас радуется метеориту.

– Да не зло она. Жанка тоже кое-чему научилась от Марины, изменилась к лучшему. Знаешь, как после деревни в город возвращаешься, смогом дышать уже тяжело, пока не привыкнешь. Так и Марина для Жанны, думаю, таким глотком чистого воздуха была. Жанка даже говорить по-другому начала – я сначала думал, что кривляется, но нет. Потом они вместе и в сестричество пошли. Что-то у Жанки случилось в личной жизни, вот и мозги начали вправляться на место. А тогда, ты же помнишь, повсюду создавали православные братства, сестричества, монастыри новые, все куда-то кого-то звали. Вот они обе к отцу Димитрию и попали.

– Так она – тоже? – насторожился Александр.

– Нет, Жанна не постригалась. Пожила трудницей, послушницей, а потом не выдержала, вернулась в мир. А Марину, видишь, на этот раз не увела за собой. Но не забыла. Когда мы с ней случайно встретились, сообщила, хотя я не спрашивал, что Марина постриг приняла. Так, чтобы досадить. У меня тогда тоскливо на душе было и без неё, а тут такая новость. Ладно, думаю, что поделать, судьба. А когда через четыре года увидел Марину в обычной одежде, не поверил глазам. Вот тогда-то мы заново познакомились.

– Да, помню ваши с отцом споры про каноны. Всё удивлялся, чего это ты влез в такое. Могут ли монахи в мир вернуться, про любовь рассуждали. А ты всё подавал отстранённо, теорией якобы интересовался, научные споры вёл. И отец так думал, довольный ходил – думал, что ты за ум взялся. А потом долго не мог в себя прийти, когда ты объявил, что женишься гражданским, а не церковным, браком на Марине.

– А как иначе? – пожал плечами Фёдор. – Церковь не венчает, как они говорят, «монахов-расстриг». Я же в разные инстанции обращался. Все сочувствуют, говорят, что понимают по-человечески, но формального согласия дать не могут – канонически запрещено, мол. По мне – чистой воды фарисейство.

– Не мне судить, – уклонился от оценок Александр, – Но отец с матерью ещё и по другой причине беспокоились. Говорят, такие браки не бывают счастливыми – дети, если и не болеют, то вырастают искалеченными духовно. А им же внуков хочется.

– А много сейчас счастливых браков? Видишь, мир катится в бездну, так нужно же помогать друг другу, а не подталкивать.

Марина вернулась в комнату и тихонечко присела рядом с Федей. Александр подумал, что многие были бы счастливы иметь такую жену – скромную, тихую, красивую, трепетно любящую мужа, живущую только семьёй и работой. Даже на людях Марина не отходила далеко от любимого «Феденьки» и светилась от счастья, когда он говорил ей что-то ласковое или легонько трепал за плечико. Словом – идеал жены. Таких в мире единицы, а то и нет совсем. «В миру, а не в мире!» – поправил бы отец. Он до сих пор стоял на своём.

– Мы тут твою историю обсуждаем, раз уж ты про Жанку вспомнила, – сказал Фёдор. Затем снова повернулся к брату. – Знаешь, меня многое в этой ситуации задело за живое. Например, все начальники церковные рассуждали про послушание, важность соблюдения традиций, а сами? Ведь Марина не хотела пострига, только сил не хватило устоять, когда давить начали. Даже поехала к старцу вместе с сёстрами, узнать его мнение. Что он тебе сказал?

– Сказал, что мой путь – семья, а не обитель, – тихо ответила Марина. – Чтобы и не думала о постриге. Да что уж теперь…

– Ничего себе! – удивился Александр. – И что отец Димитрий?

– А что они все говорят в таких случаях? – не дал ответить жене Фёдор. – «Сколько, мол, ты у него была? Полчаса? А мы тебя несколько лет знаем!», и всё в таком духе. Нормально? Удобный совет – слушайте старца и покоряйтесь, а неудобный – да кто такой этот старец!

– Феденька, не надо так, – расстроилась Марина. – Это дело прошлое, оставь.

– Прости, прости, милая, разошёлся я что-то. Но ты пойми, Саня, как это работает. Сначала объясняют пользу смирения, вред гордыни, книгами всё доказывают – молодцы, в самом деле. А когда самим необходимо смириться и отпустить от себя кого-то нужного – находят тысячу оправданий. И каноны не указ, можно чуть ли не силой постригать. Всё-всё, Марина, молчу.

– А ты не хотела? – спросил Александр.

– Даже плакала, – призналась Марина. – Мы же шли потрудиться Богу, монастырь обустроить, а потом уже решать, как жить дальше. Но снаружи всё по-другому кажется. Когда внутрь попадаешь – совсем на древние монастыри не похоже, хотя кому-то и нормально, растёт же обитель.

А у меня не сложилось. Очень тяжело было даже физически, про молитву и не говорю. Я же хотела трудницей быть. Но все вокруг постоянно уговаривали – духовник, священники, старшие сёстры. Сначала послушницей стала, поддалась, думала, что теперь-то самой дадут решать, нельзя же заставлять.

– Старшие сёстры? Это кто такие?

– Есть там и такая иерархия, оказывается, – ответил за жену Фёдор. – Старшие отвечают за младших, руководят ими, воспитывают на собраниях.

– Считается, что они так помогают, – торопливо поправила Марина, – Делятся своим опытом с молодыми. Но иногда собрания проходят не очень хорошо, до слёз. Непросто вынести, когда твои грехи перед всеми обсуждают. Жанна потому и ушла, она же боевая.

Она и меня с собой звала, но я не решилась тогда. Старшие сёстры её не любили, следили, чтобы мы меньше общались, говорили, что она на меня плохо влияет. А без неё ещё тяжелее стало. Потому и стали торопить всех постриг принимать, чтобы не разбежались. Я сама, конечно, виновата. Никто руки не связывал, правда? И старец всё ясно сказал. Мне показалось тогда, что он даже рассердился, словно знал, что не послушаюсь его. Но не смогла устоять, сама виновата. А Жанна крепче меня, она вообще хорошая.

– Как она, кстати? – спросил Фёдор.

– Хорошо. Замуж вышла, сыночка родила. Немного поправилась, но такая же красивая – ей идёт.

Федя кивнул и осторожно посмотрел на жену. Когда-то они договорились не заводить детей, пока не добьются церковного благословения – боязно было жить под проклятием. Но тогда он думал, что за год-другой сможет убедить епископа, а не вышло.

– Всё равно, вы молодцы, оба, – сказал Александр. – Не побоялись пойти против всего мира ради того, что считаете правильным. Уважаю. И как-то нашли друг друга.

Я помню, Марина, как Федя с родителями спорил потом. Отец святых отцов зачитывал, на примеры ссылался. Федя тоже что-то пытался доказать, но без толку – нашего отца сложно переубедить. А потом Федя сделал такое упрямое-упрямое лицо, как у викинга: «Я ни за что не пущу её обратно в монастырь, где ей столько зла перетерпеть пришлось. А в миру она не выживет без меня».

– Не помню такого, – опять зарделся Фёдор. – Но звучит героически, похоже на меня.

– Я зато помню, – засмеялся Александр.

Марина не ответила ничего. Она погладила мужа по голове и снова уткнулась в его плечо.

– Жанка, значит, мамой стала, – задумчиво сказал Фёдор. – Точно, для кого-то уже конец света.

Приглашение

Михаил всегда удивлялся, с какой лёгкостью Натали выстраивала под себя окружающую обстановку. Он много раз переезжал в другие кабинеты, и каждый раз его приёмная начинала выглядеть полностью готовой к работе гораздо раньше, чем кабинет. Точнее, её приёмная – Натали всегда умела поставить себя в центр своего маленького царства.

Гостиничный номер, конечно, сложно назвать полноценной приёмной, но Натали всё равно как-то сумела создать рабочую атмосферу. В лотках аккуратно лежала входящая корреспонденция, в шкафу уже появились какие-то папки, а сама Натали о чём-то увлечённо разговаривала по телефону, одновременно сверяясь с монитором.

– Неплохо, – оценил Михаил приёмную, хотя они оба знали, что это формальность. – Проблем с оплатой не было? Я так и не выяснил, какие у нас ограничения.

– Никаких, Михаил Алексеевич. Инт сказал, что мы не ограничены в расходах, а отчётность им не нужна.

– Инт? Это кто?

– Один из пришельцев. Я для вас список составила.

Натали протянула Михаилу листок с двенадцатью именами инопланетян.

– Натали, вы золото. Мне всё некогда было с ними знакомиться, Вестник работой загрузил… А как вы общаетесь с ними?

– Обычно, Михаил Алексеевич, голосом.

– Ни разу не видел, чтобы они разговаривали.

– Между собой они общаются как-то иначе, не вслух. Но с людьми, когда нужно, просто говорят. Кстати, никакого акцента я не услышала. Удивительно, конечно.

– Конечно. И что вы думаете? Будет конец света? Прилетит метеорит?

– Раз Вестник сказал, то прилетит. Что бы иначе инопланетянам здесь делать? Но если всё погибнет, опять же, что им здесь делать? Видимо, у них есть план. Поэтому спасибо вам.

– За что?

– За то, что позвали. В такое время лучше быть с теми, кто знает больше всех и сильнее всех.

– То есть думаете, что мы на правильной стороне, – улыбнулся Михаил.

– Конечно. И не только я так думаю, кстати. У меня уже около четырёхсот контактов, которые хотят работать на нас. Я пока их заношу в базу и прошу подождать. Что с ними делать?

– Каких ещё контактов? – спохватился Михаил. – В какую базу?

– После пресс-конференции многие звонят либо в отель, либо на мой телефон, предлагают свои услуги. Отдельно я помечаю тех, кто просит их исцелить, по ним, как я понимаю, надо получить санкцию Вестника. Вот список с профессиями и основными данными.

Наталья всучила Михаилу небольшую пачку листов поверх списка инопланетян, который он так и держал в руке.

– Подождите, подождите, Натали. Что нам с ними делать? Зачем они нужны?

– Конечно, нужны, – пожала плечами Натали. – Зачем вам всё самому делать? Это не рационально. Нужен свой аппарат, пресс-служба, хозяйственный блок, силовой…

– Силовой? Это что?

– Пришельцев всего 13 человек… Да, пусть будет «человек». А нужно выставить охрану, да и не всё же время нам в отеле сидеть. В своём офисе пост надо выставить, систему пропусков и прочее. Кремль этого ничего не даст, люди есть, средства тоже. Конечно, надо всё спланировать и согласовать.

Михаил молча смотрел на помощницу и вдруг понял, что наконец-то чувствует себя хорошо, как будто вернулся домой. Он широко улыбнулся и приобнял Натали – в руке он держал бумаги, так что жест получился почти целомудренным.

– Натали, вы золото, вы знаете об этом?

– Конечно, – она вежливо улыбнулась в ответ, – Вы это говорили десять минут назад.

Настроение Вестника тоже заметно улучшилось после встречи с журналистами. Инопланетянин снова донимал Михаила расспросами, хохотал над его шутками, а однажды, когда по гостиной номера разлилась необычная волна довольства и ирони, поинтересовался с невинным видом:

– Змей, а что бы ты хотел от меня получить?

Михаил нашёлся не сразу.

– Н-не знаю. Бессмертие? Вечную молодость? А что вообще можно?

Вестник хлопнул его по плечу и опять расхохотался. На этот раз не один – в глубине жутковато засмеялись двое радужных. «Как в фильме ужасов» – подумал Михаил, но продолжил вежливо улыбаться.

– Нет, бессмертие рано ещё, – Вестник снял очки, чтобы вытереть глаза, а затем водрузил их на место. – Но вот дар соблазнения – могу. Хочешь, пока молодой, отказа от женщин не знать? Все твои будут!

Михаил нервно сглотнул. Инопланетянин явно был в хорошем настроении и продолжал разглядывать его.

– А как… Как он работает?

– Сам по себе, ничего от тебя не требуется. Смотришь на женщину и начинаешь её хотеть – она в ответ начинает хотеть тебя, угодить тебе как-то. Если пожелаешь, могу сделать так, чтобы женщины сами на тебя бросались, – игривым тоном продолжил Вестник, – Но это немного утомительно. И мужчины могут подпасть под обаяние…

– Не надо, спасибо, – перебил его Михаил, и снова услышал хохот трёх маньяков.

– Ладно-ладно, с мужчинами понятно. А женщины?

Михаил решил, что отказываться было бы невежливо. Да и зачем?

– Почту за честь. Благодарю!

Вестник поморщился, и сказал более серьёзно:

– Не так. Кланяешься мне и говоришь: «Благодарю, Господин мой, за дар твой мне, рабу твоему». Запомнил? Действуй.

Когда Михаил всё исполнил, он ничего не почувствовал и сначала даже подумал, что инопланетянин опять насмехается над ним. Но ни Вестник, ни радужные не хохотали, а в воздухе витало самодовольство дарителя. Похоже, он всё-таки что-то получил.

– Пользуйся, не жалей себя, – весело добавил Вестник, – Этот навык тебе ещё пригодится.

Впрочем, проверять дар пока было не на ком, да и некогда. Работы становилось всё больше. Паника из-за объявленного конца света разгоралась – как всегда, в обществе и СМИ появилось множество мнений, споров, взаимоисключающих решений. Правительства стран слали чрезвычайно почтительные официальные запросы с просьбами уточнить время, место падения и физические характеристики метеорита. Конкретных ответов пока не удостоился никто – Вестник просто отмахнулся, когда Михаил спросил, что написать просителям. В итоге они с Натали сочинили уклончивый общий ответ, который отсылали всем.

Постепенно самоорганизовывались и добровольцы. Михаил с подачи Натали определил нескольких самых энергичных и толковых, которые встречались с остальными и устанавливали прямую связь. В отеле пока никто новый не появился, но Михаил чувствовал себя гораздо увереннее с таким кадровым резервом.

Когда во входящей почте появилось приглашение от президента России, Михаил убедился, что затея с пресс-конференцией сработала как надо. Господина Вестника приглашали на официальные переговоры с сопровождающими лицами. Сотрудник отеля сообщил, что доставивший письмо фельдъегерь на словах просил согласовать по указанному телефону желаемые время и формат мероприятия. Судя по всему, руководство России решило больше не скрываться и начать прямые переговоры на высшем уровне. Это было логично – какой смысл прятаться от того, кто всегда тебя сможет найти?

– Молодец, сообразил наконец! – скривился Вестник, когда узнал про письмо, но на этот раз без злобы.

Михаилу поймал себя на том, что ему стало неприятно слышать похвалу Вестника в адрес бывшего шефа, пусть и такую скупую. Но он постарался не подавать вида, помогла ещё одна давняя привычка – сразу же разбираться с неожиданными эмоциями, находить их причину и давить в себе. Сейчас всё было просто – ревность.

Всё-таки быть единственным человеком в команде Вестника (Натали не в счёт) – большая привилегия. К сожалению, переменчивый нрав инопланетянина делал такую исключительность ненадёжной. В такой ситуации ключ к благополучию – понимание образа мыслей начальства, и обычно с такой задачей он справлялся за считанные часы, но пришельцы мало походили на людей в обычном общении. Он только недавно узнал их имена и ещё толком не научился различать.

И обычное наблюдение давало мало информации. Всё вокруг двигалось будто само по себе – каждый делал, что должен. Между собой же инопланетяне общались нечасто, на незнакомом, очень неприятном для слуха, языке. Если бы не Натали, Михаил бы и не знал, что они умеют говорить нормально. Жуткое впечатление производил их смех – такое тоже случалось в присутствии Змея.

С иерархией тоже было всё сложно. Вестник, конечно, занимал особое место и был главным в делегации, поэтому постоянное пребывание рядом делало положение Михаила довольно высоким. Из-за этого, строго говоря, ему не было дела до взаимоотношений инопланетян между собой. Но появление в ближнем кругу другого человека, да ещё и наделённого властью, всё могло изменить.

А ещё Михаилу никак не удавалось понять, зачем вообще пришельцам был нужен посредник-человек. Если же дело в простом любопытстве, то оно со временем иссякнет. Получалось, что сохранить место в команде можно лишь доказав свою полезность, верность, а ещё лучше – незаменимость.

– Ревнуешь? – засмеялся пришелец, уловив эмоции Михаила. – Можешь не ревновать, ему скоро…

Он живописно провёл пальцами по горлу и опять засмеялся тем самым жутким смехом. У Михаила побежали мурашки по спине, но ревность действительно отступила. Вместо неё пришёл стыд и неожиданное сожаление – он точно не желал зла президенту. Хотя и так скоро очень многим конец, если не удастся отклонить метеорит…

– Давай Землю делить! – прервал его самокопания Вестник.

В воздухе вспыхнул полупрозрачный глобус. Объёмная голограмма очень напоминала старые фильмы о будущем – полупрозрачная, голубоватая сферическая политическая карта Земли без морей и океанов. Суша тоже была обозначена грубовато, «на скорую руку», только ярко сияли границы стран.

– Нужно десять примерно равных частей, – объяснил задачу инопланетянин. – Как ты, готов? Давай, называй.

– Китай, – осторожно начал Михаил. Он ещё из школьной программы помнил, что каждый пятый человек на земле – китаец.

– Пойдёт, – кивнул Вестник.

– Индия, там тоже больше миллиарда…

– Индия с соседями, – кивнул опять Вестник. – Ещё восемь осталось.

– Евросоюз можно. Он как бы не одно государство, но всё-таки…

– Пойдёт. Мелочь европейскую к нему же. Ещё семь.

– Арабов можно. Северная Африка и Азия до Ирана.

– Халифат, – усмехнулся Вестник. – Хорошее было время. Шесть.

– Турок можно объединить с Ираном и разными Афганистаном – Пакистаном… Только границы надо им передвинуть, чтобы соединились.

– Султанат! – развеселился Вестник. – Пять.

– Америку можно взять целиком, Южную и Северную, там, правда, много всего.

– Четыре. Это не тебе судить. Ещё и Гренландию к ним добавим. Давай, делим дальше.

– А что осталось?

– Да нормально ещё.

В карте медленно растаяли названные доли. Ярко горела Россия, Восточная Европа и Средняя Азия. Корея, Япония, Индокитай были окружены созвездием островов Индонезии, Филиппин и Микронезии. Непропорционально большим пятном светилась Австралия с примкнувшими к ней Новой Зеландией и Тасманией. На Южном полюсе светилась Антарктида. Африка мерцала «обрезанная» сверху.

– Обе Кореи, Япония, Индокитай, – неуверенно сказал Михаил.

– Пойдёт. Три.

– Острова эти… Индонезия, Филиппины, Микронезия…

– Островная Империя, – хохотнул Вестник. – Два.

– А что осталось? Австралия с Новой Зеландией и Антарктида? Их, что ли, разделить?

– Всё, без Антарктиды. Антарктиду к Израилю. Ты, кстати, никогда не думал, зачем вам такой большой бесполезный кусок суши? Поверь мне, это очень интересная штука… И ещё, Змей, ты забыл Россию с её окружением. И Африку тоже.

Михаил немного растерялся и хотел уже было сказать что-то неопределённое, но Вестник не дал ему.

– Подожди, подожди, – поднял он руку и внимательно всмотрелся в голограмму. – Ладно, будут все вместе. Большая Российская Империя. И Африку к ней вместе с Монголией.

– А может, тогда и Аляску? – осторожно сказал Михаил. – Когда-то была нашей всё-таки.

– Перебьёшься, защитник отечества, – отрезал Вестник, – Вот и созрела повестка дня для твоего любителя картинок. Будем ему границы расширять!

«Сознания», – промелькнула в голове Михаила неуместная шутка.

– И сознания тоже, – вслух согласился Вестник.

Священник и пророчества

После странной пресс-конференции пришельцев отец Пётр почти не разговаривал с окружающими. Хотя многие решили, что он в тоске или растерянности из-за новостей, на самом деле настоятель просто размышлял. Как должен поступать христианин, священник, настоятель, когда Господь, пусть и через пришельцев, сообщил страшную весть? Весть, которая изменила всё – для миллиардов людей смерть из отдалённой, привычно-невероятной превратилась в близкую, неизбежную. Прозвучал приговор, осталось ждать казни. Но это только с одной стороны.

Если же смотреть с другой стороны, с христианской, как он сам всю жизнь учил прихожан, близкая и предсказанная смерть – великое благо! Господь дал всем редкую возможность подготовиться к последнему экзамену и разрешить без спешки все свои духовные вопросы, сообщил точное время встречи с Ним. Кроме того, скорая гибель мира очевидно превращает занятия суетные, материальные в совсем уже бессмысленные. Кто сейчас в здравом уме продолжит хлопотать о домах, деньгах или даже о завершении какого-нибудь «дела всей жизни» вроде картины или поэмы? Не лучше ли позаботиться о спасении души, на что никогда не хватало времени?

Да, гибель мира пророки предсказывали уже многие тысячелетия. Но что из этого вышло? Все перестали бояться, задвинули заботу о смерти куда-то в далёкое будущее. А сейчас всем одновременно приходилось осознавать конечность жизни – непростое дело даже для отца Петра, он всегда хотел умереть христианином и священником, но мирно, «безболезненно», в спокойствии и любви.

Матушка готовила стол к приходу сыновей. Отец Пётр невольно залюбовался женой – он понял, что почти смирился с мыслью, что придётся пережить её, а теперь и это изменилось. Что если этот метеорит позволит им умереть вместе, в один день? Разве это не мечта?

Как ему жить без неё? Даже сейчас она давала ему пример – вот как у неё получается даже сейчас больше беспокоилась о благополучии окружающих, чем о себе? Впрочем, он знал как. Редкие дни спокойствия мужа её радовали чрезвычайно, а к глобальным катастрофам она всегда относилась спокойно – помнила о неизбежности смерти и повторяла «что ни делается, всё к лучшему». Она знала своё место в мире – доброй жене незачем о великих проблемах беспокоиться, когда муж есть. А знает ли он своё место в мире? Вернее, должен ли его найти за оставшееся время или лучше наслаждаться последними радостями, покоем в кругу своей семьи – что может быть лучше для такого времени? Пусть вокруг разворачиваются невиданные события, но что нормальному человеку до них, а тем более священнику?

Матушка встретила сыновей, которые, судя по взглядам и шуткам, заметили настроение отца. Но сегодня его это только забавляло, а не сердило, как обычно. «Слава Тебе, Господи!» – время от времени произносил отец Пётр про себя, не желая отпускать мир душевный. – «Слава Тебе, Господи!»

В голове проносились кусочки недавнего разговора с отцом Иоанном. В очередной раз священник удивлялся, как его духовник умеет в самой сложной ситуации найти нужную точку зрения – с которой всё выглядит и проще, и понятнее. Ведь в мире ничего не изменилось, а прежних страхов и сомнений после поездки как ни бывало.

Дети расспросили матушку о здоровье, а потом разговор свернул на новости о пришельцах.

– Я уже про несколько случаев читал, – рассказывал Фёдор. – Всё примерно так, как с тем журналистом. Приходит неизлечимо больной, кланяется Вестнику, заявляет, что верит ему, после чего получает исцеление – болезнь либо совсем уходит, либо останавливается.

– Фокусы, – вмешался отец Пётр.

– Не фокусы, – возразил Александр. – Я одного лично знаю. Вернее, его врача и историю болезни. Ездил, вернулся почти здоровым. Какие-то недоступные нам технологии. Кстати, его историю я нигде в интернете не видел – сколько ещё таких, интересно.

Отец Пётр посмотрел на матушку и почувствовал, что мир душевный начинает уходить. Наталья привычно улыбалась одними губами, когда слушала детей, но очень старалась не смотреть на мужа. Что же, дальше тянуть было нельзя.

– Это всё очень хорошо. Но давайте-ка проведём небольшой экзамен по богословию, – объявил настоятель, – Посмотрим, не всё ли из вас выветрилось.

– Папа, ну какой экзамен? Мы что, семинаристы? – заныл Александр.

– Да, пожалуйста, – пожал плечами Фёдор, – Только думаю, получим мы с Сашей по двойке.

– Да вопрос-то всего один, пустячный, – успокоил сыновей отец. – Кого из своих творений наделил Господь разумом?

– Мы это уже недавно обсуждали, – младший опять влез первым с ответом, – Федя то же самое говорит.

– Так всё же?

– Понятно, – сдался Александр. – Кроме человека – ангелов и бесов. Вестник не человек, но и не ангел, это точно. Тогда получается, что бес. Но это… примитивно, что ли, прости, Федя. Не укладывается в голове, не может так просто всё быть.

– Прощаю, это не моя версия, – отозвался Фёдор, – Папа, неужели и ты думаешь, что мы дожили до конца света?

– Вот же семейка! – картинно всплеснул руками Александр. – Опять до апокалипсиса договорились!

– Ответили вы верно, – неторопливо проговорил отец Пётр. – И дело не в том, что он якобы с другой планеты – нельзя же всех возможных инопланетян в бесы записывать. И если уж совсем строго, то нигде в Святом Писании не сказано, что больше нет разумных существ. Важнее другое. Вестник лжёт – а это уже очень верный признак!

– Понятно, – Фёдора нелегко было сдвинуть, – Но я тебе в ответ прочитаю, что он сказал в интервью недавном, научным изданиям: «То, что Бог, в которого вы верите, не всемогущ, то есть не может быть всемогущим, очевидно хотя бы потому, что он не может менять прошлое. Тот, кто добр и легко может менять прошлое, никогда бы не допускал стольких бед, происходящих на Земле. Всемогущему ничто не может мешать, а неизменность прошлого означает и неизбежность будущего, в том числе и закономерно печального». И дальше: «Как всё вокруг появилось? Вы и сами почти дошли до ответов, намекну – во многом по нашим подсказкам… Начало существования мира – появление его законов. Чтобы вы поняли лучше – государство появляется только тогда, когда появляется свод его законов. И по этим законам выстраиваются органы власти, начинается общая жизнь, все разделяются на хороших и преступников, очерчиваются границы и утверждаются семьи – так складывается полноценное государство… Во Вселенной законы, в том числе времени, выстраивают всё вокруг себя, а время лишь устанавливает последовательность их действия. Например, нельзя перелететь из одного места в другое, строго последовательно не перемещаясь через все промежуточные точки между ними. Как же может быть творцом времени тот, кто сам под временем? Как он может быть господином всего, если время его сильнее, побеждает его и заставляет подчиняться своим законам? И так же, как вещество – продукт сосуществования законов, так и ваши верования – закономерный продукт существования вашего вида разумных существ».

– Я тоже читал, красиво излагает, – прокомментировал Александр и бросил короткий взгляд на отца. – Не подкопаешься!

– А что тут копаться? – ответил отец Пётр, – Всё как обычно – немного правды, немного умолчаний и много-много непроверяемой лжи, чтобы сбить человека с толку.

– И всё же, что ты думаешь по этому поводу? – спросил Фёдор.

– То же, что и раньше. Хорошо, пусть материя – продукт законов. А законы-то откуда взялись, кто их придумал, и, самое главное, кто заставил эту материю подчиняться этим законам? Давай, попробуй придумать новый закон природы. Не «открой», а «придумай», я на тебя посмотрю! А время… Конечно же, оно подчинено Воле Божией, а Он не связан им никак. Нам же, людям, время даёт свободу, не нарушая волю Божию. Мы как камень, который летит в указанное ему место и исполняет волю бросившего, но не сразу – он следует в указанном направлении и продолжает пользоваться свободой во всём остальном.

Время не царствует в нашем мире, это тоже ложь. Когда воля человека совпадает с волей Божией, то прошлое менять незачем, да и дополнительное время жизни не нужно. А вот наоборот бывает. Вспомните Ниневию, молитва всего народа, его покаяние дали лишних 200-300 лет жизни городу и всему государству. Воля Божия на них исполнилась, но позднее. Бог не меняет прошлое не потому, что не может – это клевета, а потому, что ему это не нужно. И потому же пророки видели будущее – свобода воли не мешала предопределению многих событий, хотя оставляла возможность для смещения во времени.

– А я не понимаю, – вмешался Федор, – и никогда не понимал смысла пророчеств. Ведь если пророчество не сбывается на все 100 процентов, то это не пророчество, а догадка, гипотеза, пусть и с высокой вероятностью. Если же не гипотеза, а будущая реальность, то тогда получается, что не только жизнь отдельного человека уже предопределена, но и судьбы целых народов и государств прописаны на многие тысячелетия вперёд. Какая же здесь свобода воли? Насмешка какая-то!

– Главное, что ты должен учитывать, когда рассуждаешь о таких вещах, – сказал отец Пётр, – что Бог не связан никакими ограничениями, кроме тех, которые Он добровольно принимает на себя. Например, он объявил, что больше будет наводить на Землю всемирный потоп – потопа не будет. А пророчество – это скорее предупреждение или надежда, а не то, что непременно исполнится в мельчайших деталях.

Скажу своё толкование… Вообще-то, надо бы вам святых отцов почитать, да всегда некогда… Если грозное пророчество, как, например, о гибели Вавилона, произнесено, а люди не поверили или не стали исправляться, то оно осуществляется в полной мере. Если же люди опомнились, покаялись, вымолили прощение – зачем их уничтожать? Пророчество решает какую-то задачу. Если она решена, кто-то исправился или что-то сделал нужное, на том всё и останавливается.

– А как же конец света? Он-то точно будет, что бы мы ни делали? – спросил Александр. – Никого там не призывают к покаянию, всех на суд.

– Да. Всё, что имело начало, имеет и конец. Но важно, в наш век он наступит или гораздо позже. А это уже от нас зависит – сможем ли мы хотя бы не хуже жить, чем наши предки? Найдёт ли Господь среди нас достаточное число праведников, чтобы оправдать существование остальных? Тогда весь род людской будет жить, рожать и растить детей. А если поколение наше уже бесплодно, то мы и станем теми, кто увидит конец света. Теми, в ком сказал Господь: «найду ли веру на Земле?»

Ещё апостолы думали, что мир закончится при их жизни. Но вера их была так горяча, что запаса хватило на вот уже третье тысячелетие. Впрочем, пророчество конца света содержит и скрытые образы – те, что даны были самому Иоанну Богослову, но скрыты от остальных. Зачем? Скажу осторожно – может быть, ему было показано что-то, предназначенное для него одного. Что-то могло бы быть людьми изменено, и тогда пророчество бы вновь было бы отложено… Но такое было бы не угодно Богу, сказавшему и открывшему нам и так уж очень много.

– Так что, получается, что пророчества – не взгляд в будущее, а нечто вроде предупреждения? – спросил Фёдор.

– И то, и другое. Взгляд в будущее, которое неизбежно наступит, если люди не изменятся. Пойми, свободная воля не может быть предсказана, если человек не отдал её бесам, не впал в добровольное рабство внешним, злобным и потому легко предсказуемым силам. Легко предугадать поведение человека, который всем сердцем тебя ненавидит, когда у него появится возможность сделать тебе гадость. Сделает эту гадость. Если же человек вырывается из рабства, спохватывается, меняется («кается», если по-гречески), то и будущее изменяется. Оно становится немного изменённым для отдельного человека. Но, к сожалению, обычно не для человечества. Общее будущее мало меняется, несётся на всех парах к концу света.

– Почему так? Из-за первородного греха? – вмешался Александр.

– Да. Грех испортил саму сущность человека, которую теперь приходится исцелять (то есть делать целой) огромными трудами и подвигами. Даже себя исцелить под силу единицам – ради которых и стоит ещё мир, они и есть та «соль земли», без которой сама земля не имеет смысла.

Сыновья смотрели на него задумчиво, как когда-то в детстве. Матушка тоже притихла, а в её глазах снова появилось спокойствие – вот как она так может, когда речь о конце света?

– Кстати, – добавил отец Пётр, – не подумайте, что рассуждения пришельца о единстве безобидная или даже хорошая вещь. Совсем нет. Когда Церковь говорит о единстве, она имеет ввиду истинное, духовное единство, подчинённость одной общей цели. Как, например, едины в одном теле сложные и умные внутренние органы. Вестник же говорит о внешнем единстве при подчёркивании внутренних различий.

– И в чём разница? Органы тоже отличаются, – спросил Александр.

– Христианское единство – это «взаимопроникновение», духовное добровольное слияние при внешнем зачастую значительном различии. «Я и Отец – одно» – нужно понять эти слова Спасителя. Именно в них и в том, что мы причащаемся Его Тела и Крови, сокрыт величайший дар человеку. Мы соединяемся с Богочеловеком, а Он с Отцом, с Богом, то есть мы – с Богом! И вот в этом истинное единство – в Боге! Потому святой африканец будет одного духа со святым сибиряком, даже не зная языка друг друга, не говоря о прочих отличиях.

Пришелец же заявляет о единстве внешнем, отказе от индивидуальности в угоду интересам общества. Слава Богу, мы уже пережили таких объединителей – коммунистов. Наелись досыта. На словах красиво, но «общество» – категория безличная, значит, кто-то возьмёт на себя право говорить от его имени, то есть опять приходим к тоталитаризму. А до того – борьба за власть, революции, раковая опухоль размером со страну. И неизбежное вычленение и уничтожение каждого, кто отделяется от стада.

– Так что же получается по-твоему? – недоверчиво спросил Александр. – Если он говорит о мире без Бога, то, значит, лжец? Он так же и тебя, и всю Церковь может лжецами обозвать, раз атеистом оказался. Да он так почти и сделал уже.

– Именно, – согласился священник. – Он утверждает, что видел творение мира, но не признаёт его Творца. Это не заблуждение и не незнание. Это ложь. Он служит лжи.

– Ох, хорошо бы, если бы и в остальном он солгал, – вмешалась матушка. – Даст Бог, никакого метеорита и конца света и не будет.

– А если прилетит, то и извиниться перед ним не успеем, – мрачно пошутил Фёдор.

Официальный визит

Вестник сообщил, что на приём они отправятся на присланном лимузине. Брать радужных он не захотел, так что Михаил оказался единственным рядовым членом делегации. Похоже, двойственность ситуации или безопасность инопланетянина ничуть не волновали, да и Михаил ему был нужен как слушатель – Вестник любил что-то рассказывать, поучать.

Этой стороной их отношений Михаил был вполне доволен. Как оказалось, Вестник знал очень много о природе человека и власти, о том, как управляется общество. А масштабы времени и пространств, которыми он жил, вызывали у Михаила искреннее уважение. Как бывший вице-премьер, Михали считал себя опытным управленцем, но знания инопланетянина были бесконечно глубже в самых разных областях.

– Страх – вещь действенная, полезная, но со своими ограничениями, – продолжил в машине Вестник начатый в отеле разговор. – Если тебе нужно подчинить кого-то сверхбыстро и на краткое время, нет ничего лучше страха. Напугай его до костей – так, чтобы ум ему кричал, что ты страшен, сердце уходило в пятки, а колени дрожали от одного взгляда на тебя. И он тебе подчинится. Страх подчиняет, но лишь на краткое время, пока ужас перед глазами. Исчезнет тот, кто пугает, или то, что пугает, – рассыпется и всё управление. Но не будешь же всё время следить за каждым и стоять рядом! Вещь хорошая, полезная, но затратная.

Лимузин ехал по притихшей Москве. Вестник отвлекся на полицейских, которые перегораживали дорогу на перекрёстках. Похоже, ему нравилось такое уважение Кремля.

– Гораздо интереснее тщеславие, – Вестник отвернулся от окна и снова посмотрел на Михаила, будто желая убедиться, что тот его слушает. – Сверхмощный рычаг, к тому же незаметный. Видел, как ненавидят друг друга учёные, властители, писатели? А спроси их, за что – они и не знают. Тщеславие, если его правильно направить, создаёт и разрушает государства, заставляет убивать себя и других, позволяет делать с тем, кто им заражён всё, что ты захочешь! Вот возьмём друга твоего, к которому мы едем…

– Шучу, шучу, знаю, что не друга, – ухмыльнулся Вестник, когда Михаил попытался возмутиться. – Можно его, конечно, запугать до полусмерти и заставить подчиниться. Но что это будет за слуга или союзник – со сломанной волей, который боится и ненавидит своего господина? Как он сможет делать то, что от него требуется, вести за собой других? Не сможет. Страхом легко было бы заставить его не мешать, но помогать и приносить пользу – никак. А если зацепить за тщеславие, пообещать, что он станет кем-то очень важным, известным, значимым, он горы свернёт и будет служить без всякой платы.

– Но с ним, наверное, сложнее, – осторожно заметил Михаил. – Президент России – величина мирового масштаба, чего ему ещё хотеть?

– И да и нет, – кивнул Вестник. – К власти и славе быстро привыкают, воспринимают как должное. Да, потерять всё, стать никем – смертельный страх для многих знаменитых. Но люди всегда хотят большего – превзойти современников, предков, потомков… Хотя наоборот, глупеют и слепнут, из-за чего могут стать бесполезными.

– Как это? Зрение ухудшается?

– Другое зрение. Для гордеца всё вокруг искажается, даже себя он или сверхлюбит, или ненавидит из-за того, что считает, что недостоин сам себя – исполинская чушь. Другие видят, что он ослеп, он сам такое в других видит, а в себе не может. И другим не верит, когда пытаются рассказать о его слепоте. Представляешь, на что это похоже? Будто сумасшедший.

Вестник коротко рассмеялся, а Михаил почувствовал расползающееся по машине злорадство.

– Заражены этим, кстати, почти все! – неожиданно завершил мысль пришелец. – Но при этом Земля удивительно устойчива. Хорошо умеете забывать. Плохо учитесь из-за этого, но зато и не плачете по старым ошибкам. Столько же всего было здесь, а посмотришь – и следов нет, и память стёрта… Вот ты хоть знаешь, что когда-то на Земле не было дождей?

– Как это? – удивился Михаил. – А как же росло всё?

– Понятно. Нормально росло, лучше, чем сейчас. Сплошные облака закрывали всё небо – влажность была высокая, конечно, жара, давление. Из-за этого, чудовища расплодились – в таком воздухе много кислорода было. Мокро вокруг, жарко, все живут долго и растут огромные, не то что сегодня. Да-а. А потом всё в один миг разрушилось – вся эта «водяная подушка» вылилась на землю, смыла всё, чудовищный кусок поверхности льдом покрылся. Только жара и влажность на узком участке осталась.

И не вымерли же, приспособились, выжили, расселились везде, где можно. У людей жизнь насколько короче стала – и к этому привыкли, уже и не хотят другого! Седине поклоняются, хотя она в таких летах теперь показывается, в которых предки ваши ещё друг за другом гонялись. Одна радость, правда, появилась – пьянство.

– А что, раньше не пили? – не поверил Михаил.

– Пили, но не пьянели. Давление же высокое, не так пьянило вино, вроде кваса действовало. А когда давление ниже стало, с того же питья хмелеть начали. Заберись на гору сейчас и выпей – поймёшь, как изменилось всё.

– Ничего себе, – Михаил даже пожалел, что они уже подъезжают. – Но как так могло всё измениться резко? Из-за чего это всё – потоп, похолодание?

– Да не из-за чего, – неожиданно резко ответил Вестник. – Можно сказать, на ровном месте. Всё, хватит о глупостях, пора работать.

Инопланетянин погрузился в свои мысли – судя по виду, в не очень веселые.

Михаил и не подозревал, что так соскучился по Кремлю, пока не вышел из машины. От вида привычных зданий, на которые ещё месяц назад он не обращал внимания, защемило сердце – сможет ли он когда-нибудь снова спокойно пройтись по ним? Работники протокола вышли навстречу и пригласили их с Вестником следовать за собой. Михаил не удержался и улыбнулся знакомой девушке – они несколько раз встречались на таких же церемониях. Имени её он не помнил, но когда-то отметил английскую чопорность и холодную красоту – казалось, она даже эмоции выдавала строго по протоколу. К его удивлению, девушка покраснела, когда посмотрела не него, вежливо улыбнулась в ответ, но гораздо искреннее, чем обычно. А глаза её буквально засияли.

Михаил едва не споткнулся от неожиданности и посмотрел на Вестника. Как оказалось, тот тоже заметил реакцию сотрудницы протокола, но не удивился, а насмешливо улыбался. И тогда Михаил понял.

Здания его больше не интересовали. Михаил шёл спокойно чуть позади Вестника, но старательно встречался взглядом со всеми и улыбался им той самой улыбкой. Женщины вспыхивали румянцем, кто-то сразу смущался и отворачивался, кто-то наоборот, начинал смотреть дерзко. Но ещё больше его удивили мужчины. Они, конечно, не смущались и часто даже не показывали вида, что заметили его улыбку, но выражение их лиц менялось – охранники немного расслаблялись, а знакомые дипломаты и журналисты дружелюбно кивали. Михаил понял, что с даром Вестника глупо предаваться ностальгии – он может ходить где угодно, и все будут ему рады.

– Не увлекайся, – тихо сказал ему Вестник. – Мы здесь не для этого.

Президент никак не мог нормально собраться на встречу. Всё валилось из рук. То, что в нормальные дни делалось машинально, на ходу, сегодня никак не ладилось. Пропадали с глаз нужные бумаги, а потом находились на самом видном месте. Пуговицы не застёгивались, галстук оказывался то слишком длинным, то слишком коротким. Может быть, это знак, стоило отменить переговоры? Конечно, нет. Он уже много лет назад выработал полезную привычку – не менять под влиянием порыва чувств решения, которые принял раньше после тщательных рассуждений. Это правило не раз помогало – в боевых условиях подпитывало твёрдость, за которую его ценили командиры и подчинённые, а в мирных позволяло терпеть и переигрывать интриганов.

Президент наконец-то прикрепил к лацкану значок с флагом и вздохнул – интересно, если бы люди знали истинную цену власти, кто-то захотел бы на его место? Уж он бы точно постарался не влезать во всё это. Так здорово жить в простом, искреннем мире – без расчёта выгоды, без лести и обмана. А теперь, для его поста, это уже роскошь. Каждый, к кому чуть проявишь расположение, сразу же пытается манипулировать тобой – пустить якобы случайно нужную сплетню, услужить будто бы из невыносимой приязни, изобразить сочувствие при оплошности карьерного врага... А те, кто сильнее, не лучше. Покажешь слабину – будут давить до хруста, покажешь силу – насторожатся и начнут готовиться к конфликту. Опять нужно искать баланс.

Он посмотрел в зеркало, поправил причёску. Что поделать, он сам выбрал свой путь. Он заслужил свой пост, а потому давно усвоил, что переделывать окружающих почти бесполезно. Да и зачем? Чрезмерная моральная щепетильность всегда приводит к катастрофе – много ли ты найдёшь профессионалов, которые ещё и безупречно честны? И много ли честных, которые безупречно профессиональны? Власть – постоянный выбор меньшего зла, дорога из компромиссов. Потому он не поощрял карьеристов, но и не мешал подчинённым интриговать – конечно, до определённого предела. Нельзя получить опытного бойца, если ни разу не отправить его под пули. В политике всё то же самое, только битва идёт по другим правилам – хороший чиновник должен пройти испытание властью и ложью. Можно интриговать и идти по головам, но в какой-то момент ты подходишь к краю – к тому поступку, за который даже в мыслях невозможно себя оправдать. И ты либо отступаешь в ужасе, что мог переродиться в чудовище, либо падаешь в бездну. Отступивший – золотой запас любого управленца, президент дорожил такими больше всего, потому что на них можно было положиться. А рухнувшие превращались в бесполезных интриганов, которых изгонять было не жалко.

Президент подумал о Вестнике и дипломате, который сбежал со встречи, оставив Михаила одного. Да, проколы бывают и у него. Всё работает, если ты контролируешь ситуацию. А как, например, распознать игру интригана, который умнее тебя? Обычное средство – коллективный разум, то есть не принимать важнейших решений в одиночку, обкатывать каждый вариант в нескольких честных головах. Президентской власти достаточно, чтобы ни с кем не советоваться и не искать ничьего согласия, поэтому опытный интриган не посмеет открыто предлагать выгодное решение на открытом заседании, а постарается повлиять на руководителя с глазу на глаз, без свидетелей. Защититься от него в одиночку не выйдет, обманет всё равно. Потому и нужно заставлять себя быть бюрократом, отказаться от соблазна менять решения на ходу. Иначе не выжить.

Но что делать, когда и коллективное мнение ошибается? Ещё никогда президент не был так близок к тому, чтобы изменить и принятому решению, и многолетней привычке. Протестовало в нём всё, идти не хотелось категорически. Неужели он так боится пришельца? Президент оценил свои чувства и решил, что хоть и опасается, но не так сильно, паники в нём не было. Так что же это? Интуиция? Сейчас она бесполезна, поскольку не подсказывала другие варианты. Да и не может помочь интуиция, когда так мало данных. Ага, в этом и дело. Он отвык действовать при таком недостатке информации – слишком много всего неизвестного. Протестует не интуиция, а ум. Или нет?

Нервозность шефа передалась и начальнику службы безопасности, который впервые имел дело с таким необычным и совершенно непонятным видом угрозы «телу». Строго следуя профессиональным стандартам, он должен был бы лечь костьми, не дать президенту пойти на эту встречу, а не смотреть молча на растерянного шефа. Но они же всё это много раз обсуждали – нет смысла прятаться от того, кто всегда легко тебя найдёт. А если всегда и везде найдёт, то уж лучше самим назначить время и место, нельзя же жить в осаде годами!

Президент подумал, что может быть на него действует неуверенность охранников. Да, мы знаем и место, и время контакта – а дальше что? Незнакомая цивилизация, неизвестные возможности, невозможная неизвестность. Оставалось лишь надеяться, что всё пройдёт хорошо, но никто не давал таких гарантий. Он взял в руки небольшую икону, ещё недавно стоявшую в бункере. Президент никак не мог решиться. Теперь он чувствовал, как его внутреннее, детское, неясное «я» просило взять икону с собой, впиться руками в неё, не выпускать всю встречу. Или хотя бы не терять из виду, чтобы можно было опереться взглядом – как тогда, в бункере. А взрослое и благоразумное «я», резонно возражало, что это очевидная слабость, демонстрация страха, нарушение протокола и традиций, и, если честно, очень неловкий поступок – все знали президента как сильного и уверенного человека. Такие не держатся руками за иконы. Что сделают инопланетяне, когда решат, что он дрожит от страха? Так можно и страну погубить.

– Пошли, – коротко распорядился президент и в последний раз бросил взгляд на икону.

Ему показалось, что Богородица ответила необычайно грустным взглядом. Привидится же такое.

– А может, всё же взять её с собой? – неуверенно спросил он то ли себя, то ли охранника.

– Зачем, Алексей Геннадиевич? – не понял тот. – В подарок?

– Да, действительно, – сник президент. – Выходим.

Представительский кабинет видел много разных гостей. Бледно-салатовые стены, хрустальные люстры, ковровый паркет встречали глав государств и правительств со всего мира. Много важных чиновников общались здесь с руководством крупнейшей страны планеты. По дороге через несколько роскошных залов они должны были проникнуться величием и красотой Кремля. Затем российские первые лица выходили навстречу, жали руки гостям перед журналистами, все рассаживались за столом и снова улыбались под запись – протокол обязывал. А потом уже в узком кругу велись переговоры на самые разные темы с самыми необычными правителями. Но инопланетян кабинет ещё не видел.

Как сообщил начальник охраны, Вестник вёл себя спокойно и почти соответствовал протоколу. Правда вместо ритуального рукопожатия коротко кивнул президенту и прямиком отправился к малахитовому камину, начал разглядывать его и поглаживать, покачивая головой. Лицо пришельца выражало восхищение и любопытство, а Михаил смущённо улыбнулся президенту и пожал плечами. Президент понимающе кивнул – зал был действительно хорош.

Президент пару минут постоял перед журналистами, а затем медленно двинулся к переговорному столу. Михаил что-то сказал инопланетянину, тот спохватился и оба отправились на гостевую сторону. Вестник где занял место по центру, бывший вице-премьер по правую руку от инопланетянина.

Необычным был и формат переговоров. Можно ли вообще считать инопланетной делегацией всего двоих, из которых один был землянином? А с российской стороны сидел добрый десяток высших государственных чиновников, включая президента и премьер-министра – на этот раз власти России решили проявить максимальную открытость. Не соответствовало протоколу и отсутствие государственной символики пришельцев – они так и не потрудились сообщить своих флагов или гербов.

Президент хотел поскорее закончить вступительную часть и отослать журналистов – мало ли, как пройдут переговоры. Поэтому он начал с обычных безобидных фраз о важности сотрудничества и взаимопонимания, высокой чести приветствовать от имени страны и всей планеты… Вестник, похоже, не желал тратить время напрасно и через несколько минут перебил его.

– Правда ли, что ты можешь приказом уничтожить всё живое на Земле? – по-детски непосредственно спросил инопланетянин.

– Да. Всё несколько сложнее, но принципиально – да, – нахмурился президент и добавил. – Надеюсь, что я такого приказа никогда не отдам.

– Правда? И тебе никогда не хотелось вот так сразу покончить со всем? Отдать приказ, а самому спрятаться в своём удобном и безопасном убежище? Или не прятаться, но в любом случае, остаться последним человеком на Земле, пережить всех, кроме близких? Не хотелось воспользоваться своей властью, да ещё и решать, кому оставить жизнь с тобой, а кому – нет?

– В детстве хотелось, – президент даже сумел улыбнуться, – когда почему-то на всех сразу обижался или фантастики насмотрелся. А когда взрослеть начал, стал и больше понимать, что такое ответственность.

– И что же? Ваши дети не понимают такого?

– У детей мысли сказочные, дети же. Малыши обижаются на родителей, а потом хотят что-то доказать по-своему. Например, думают, хорошо бы их заставить плакать на своих похоронах, будут знать. Или ужасную бомбу взорвать, чтобы все поняли, что обижать его нельзя. Но когда ребёнок взрослеет, то видит дальше – родители плакать-то будут, но ты этого уже не услышишь. У взрослых людей всё ещё строже. Отдать приказ на уничтожение мира я могу, как и ещё несколько руководителей государств, но как дальше жить с этим? А если взрослый не имеет понятия об ответственности, он не заслуживает высокого поста. Как я понял, ваша цивилизация тоже очень строго подходит к вопросу ответственности за свои действия?

– А как ты считаешь, твоя страна, Россия живёт так, как заслужила, или достойна большего? – не унимался Вестник, не обращая внимания на встречный вопрос.

Президент бросил быстрый взгляд на многочисленные камеры. Протокольная служба поняла сигнал и начала мягко вытеснять журналистов – съёмочная часть закончилась. Но операторы крупных каналов явно тянули время и собирались неторопливо – пытались запечатлеть чуть больший кусочек происходящего исторического события.

– Россия… – осторожно подбирал слова президент. – Имеет то… что заслужила.

– Боишься напугать их, – понимающе кивнул Вестник. – Ответственность, война, бедствия. Но со мной можешь не бояться. Теперь я здесь!

Репортёры почуяли сенсацию и уже открыто упирались на выходе. Такой момент точно стоил будущих неприятностей с аккредитацией.

– Безопасность, конечно, всегда полезна, – осторожно сказал президент, – Тем более, что к нам летит метеорит, как вы сказали раньше. Обсудим, как мы сможем быть полезны друг другу?

– Правда? Польза от вас пока небольшая даже для себя. Вы все раздроблены, не доверяете друг другу. В этом же нет смысла, – быстро ответил инопланетянин. – Вам сложно договориться, собрать вместе достаточные силы, исполнить большие замыслы. А скоро многие страны будут вообще смыты, какая от них польза?

Как ты, можешь понять, что время мелких стран прошло, сейчас надо укрупняться, объединять волю. И делать это проще вокруг уже имеющихся государств, под опытной и крепкой властью. Я предлагаю тебе вернуть в состав России соседние маленькие страны, которые 100 лет назад входили в неё. И добавить Африку, Израиль и Антарктиду.

– Африка? Антарктида? Зачем? – опешил президент.

– Пригодится, – уверенно сказал Вестник. – Что скажешь, хочешь войти в историю?

В повисшей тишине рождалась сенсация. Даже сотрудники протокола перестали теснить журналистов и затаив дыхание ждали ответа президента. Михаил, который всё время молча изображал равнодушие, теперь явно с трудом сохранял спокойствие.

– Думаю, мы забегаем вперёд, – чуть твёрже ответил президент. – При всём уважении к вашей цивилизации, мы почти ничего о ней не знаем. Простите за прямоту, но кто вы? Другая планета, группа планет, галактика, другое измерение? Можем мы об этом поговорить?

– Правда? – Вестник тоже начал говорить жёстче. – Ты не можешь ответить на простой вопрос без допроса?

– Я не об этом говорил. Не в наших традициях принимать такие решения без основательного обдумывания и обсуждения. Вы правы, человечество, разобщено, но тому много причин – язык, культура, религия, традиции, прошлые обиды. Объединение силой ничего не даст – это будет не одна воля, о которой вы говорили, а тюрьма, из которой все будут пытаться сбежать. Настоящее объединение должно быть востребовано самими народами, а мы, политики, тогда уже будем облекать их желание в подходящую форму.

Вестник молча слушал. Президент планировал оставить его вопрос подвешенным, но инопланетянин, похоже, продолжал ждать. Президент вдруг почувствовал, что больше не может сдерживать раздражение на этого выскочку – да кто он такой, чтобы так говорить с главой великой России?

– Нет. Мы не будем силой включать кого-то в состав России. Наши двери открыты для тех, кто хотел бы жить с нами в дружбе, союзе или едином государстве. Но захватывать чужие территории означает получать либо миллионы недовольных граждан, либо миллионы людей второго сорта. А это гибель России.

– Правда? Почему же?

– Если даже мы сможем удержать силой всё захваченное, мы погубим нашу страну изнутри, переродим её дух. Это будет другая страна, от России останется лишь название, да и то необязательно. Я благодарен за предложение помощи, и очень рад был бы её получить, но в другом деле. Мы можем поговорить о метеорите?

Вестник сидел с выражением злым и торжественным. Он не ответил, не произнёс ни звука и продолжал пристально смотреть на собеседника. Президент вздрогнул – на секунду ему показалось, что в глазах инопланетянина промелькнула глубокая чернота. А затем он почувствовал то же, что и в бункере – чужую непреодолимую власть над собой. Злая сила душила, мяла его, выворачивала наизнанку, ломала волю и заставляла пожелать одного – чтобы всё закончилось любой ценой, пусть даже полным и окончательным растворением в ком-то другом. Он не мог пошевелиться, но и весь мир будто замер. Страх был основным и почти единственным его ощущением.

Он осознавал себя, хотел закричать или хотя бы упасть, сделать хоть что-то, но не мог даже произнести ни звука. Появилась мысль – неясная, на уровне ощущения, что так плохо именно из-за сопротивления, в нём всё дело. Нужно лишь согласиться, поддаться, и сразу станет легче. Ум протестовал, но всё слабее. Может, не нужно контролировать всё, можно и поддаться немного – стать безразличнее, бессознательнее, не мучиться и перестать чувствовать боль? Пришла другая мысль – нельзя менять планы, ты не планировал сегодня сдаваться. Надо держаться.

Новая волна могучей чужой воли затопила его и принесла ужас – безотчётный, но вполне ощутимый. Президент отстранённо наблюдал, как ужас заставляет его сделать что-то, а угасающее сознание борется из последних сил. Наконец его «я» сдалось, согласилось укрыться в небытии и там, захлёбываясь в истерике, отдало и душу, и тело незваному гостю.

Михаил, как и все участники совещания, заметил, что пауза затягивается. Слегка побледневший президент молча смотрел на пришельца и терпеливо ждал ответа на свой вопрос. Остальные члены российской делегации тоже смотрели на Вестника, но тот не произносил ни звука.

Никто, кроме Вестника, не увидел в глазах президента гаснущего ужаса, который сменился стеклянным безразличием. Президент встал и решительным шагом направился к окну. Кто-то из сидящих за столом окликнул его, а премьер попытался деликатно удержать за рукав, но президент выдернул руку и двинулся дальше. Он с редкой проворностью отдёрнул штору вскочил на подоконник. Охрана не решалась поднимать тревогу, тем более что окна зала всегда закрывались наглухо, а разбить их голыми руками было невозможно.

Начальник охраны первым пришёл в себя и бросился к президенту. Но не успел. Президент одним движением дёрнул створку на себя, открыл окно и шагнул вперёд – вниз, на камни. В воздухе он на долю секунды почувствовал, что снова стал самим собой. И даже успел испугаться перед тем, как, вспыхнув, погасло его сознание.

Охранники подбежали к окну. Начальник выглянул наружу и увидел тело. Его ум работал чётко – он понимал, что президента больше нет, запускается протокол. Но внутри всё протестовало против очевидного. Потом он понял, учуял звериным чутьём, кто виноват.

Навыки, давно ставшие рефлексами, сработали безупречно – рассуждения, скорбь и угрызения совести будут потом. Навыки не задавались вопросами о последствиях или о том, повредит ли инопланетянину земное оружие. Они заставили вскинуть пистолет и разрядить в Вестника всю обойму. Инопланетянин пытался закрыться руками. Но начальник охраны всаживал в него пулю за пулей, пока Вестник не опрокинулся навзничь вместе со стулом, обдал зал волной страха, а затем перестал подавать признаков жизни. Начальник охраны посмотрел на Михаила, а затем сделал контрольный выстрел в голову пришельца.

Бледный как смерть, Михаил замер на стуле и лишь краем сознания ощущал происходящее. Он видел искажённые лица людей, опрокинутого, залитого тёмной кровью мёртвого Вестника, и ощущал приближающуюся катастрофу. Он бы не удивился, если следующая обойма досталась бы ему. Но начальник охраны даже не смотрел на него и выстрелов больше не было. Михаил посмотрел вокруг и понял, что дарованное Вестником обаяние продолжает действовать, хотя пришелец убит. Охранники будто извинялись, когда смотрели на него. Бараны.

Михаил прикрыл глаза, чтобы прийти в себя. Паника отступала, но в голове застучали тысячи вопросов. Как получилось, что они пришли только вдвоём, почему Вестник не взял охрану? Что будет дальше? Война? Или пришельцы дождутся метеорита, а потом добьют выживших? Радужные, конечно, отомстят, они не из тех, кто прощает такое. Но что ему делать? Кто теперь он для всех?

Михаил понял, что стоит перед самым важным выбором в своей жизни. Каждый шаг, даже слово определяло всё. Он находился на буквальной черте, мог отклониться от неё в любую сторону и снова стать землянином или остаться верным пришельцам. Но ведь он присягал только Вестнику, а Вестник мёртв! Он вспомнил первую встречу с инопланетянами, исцеление и то, почему он выбрал их сторону когда-то. И вспомнил о Натали, которая верит ему и пришельцам.

– Назад! – рявкнул Михаил на охранника, который подошёл к телу Вестника, и вскочил со стула. – Ничего не трогать! Протоколы забыли? Почему у него ещё оружие не забрали?

Охранник опешил и посмотрел туда, куда указывал Михаил – на своего начальника. Тот замер от неожиданности, хотел было возразить, но остановился. Протокол действительно требовал разоружить и заменить стрелка. Начальник охраны покорно отдал пистолет ближайшему подчинённому и удивлённо посмотрел на Михаила. Остальные в зале тоже, казалось, не собирались протестовать.

– Что вы стоите, как истуканы, – Михаил знал, что нельзя им давать опомниться. – Убирайте зевак отсюда, или ждёте, пока пришельцы всех уберут?

Премьер что-то хотел сказать, но Михаил не дал ему такой возможности.

– Все уходите. Я останусь здесь и дождусь радужных. Молитесь, чтобы мы все дожили до метеорита. Убирайтесь, я останусь с Вестником.

Он увидел, что охрана наконец-то начала делала свою работу – методично очищать зал от гостей – и почувствовал невероятную усталость. Михаил сел на пол возле неподвижного тела Вестника.

– Не волнуйся, друг, – тихо сказал Михаил. – Я здесь. Ты не один.

Ему хотелось лечь рядом и закрыть глаза. Но так было нельзя, ещё не время. Надо дождаться радужных, а уж потом… Что потом, он не знал и запретил себе думать об этом. Но в этот момент он был на своём месте – Михаил давно не был в чём-то более уверен. Он посмотрел на пустеющий зал. К двери подходили последние члены российской делегации.

Премьер, который уже собирался выходить, посмотрел на Михаила и остановился.

– Что с ним происходит? – указал премьер на Вестника.

Михаил резко обернулся. Тело Вестника, бескровное, обезображенное ранами, начало меняться. По лицу, рукам, одежде и растекшейся крови на полу пробежала сетка тоненьких трещинок, как на глиняной фигуре за мгновение до разлёта на осколки. Всё новые трещинки появлялись, углублялись и расширялись, из-за чего мёртвый пришелец стал казаться трёхмерной крупнозернистой голограммой, каким-то чудом висящей в воздухе.

– Все на выход! – Закричал начальник охраны. – В укрытие! Он может взорваться!

Несколько человек бросились к двери, но остальные остались завороженно смотреть на Вестника. Тело пришельца вдруг рассыпалось в пыль, большая часть которой повисла в воздухе. Пылинки не оседали, а продолжали распадаться на ещё более мелкие частички и скоро превратились в нечто похожее на туман.

Михаил боялся пошевелиться, чтобы случайно не потревожить облако. Однако, оно и не думало рассеиваться. Более того, процесс явно пошёл в обратную сторону.

Туман начал быстро сгущаться, уплотняться и принимать образ лежащего чуть ранее на этом же месте тела. Через несколько секунд на полу лежала нечто вроде вязкой массы, которая всё более и более точно принимала форму пришельца. Вскоре на полу лежал целый и невредимый Вестник – спокойный, без отверстий в костюме, с закрытыми глазами.

Когда он открыл глаза, Михаил вскочил на ноги. Вестник тоже быстро поднялся и хищно улыбнулся перепуганному Змею.

– Нам пора!

Инопланетянин схватил помощника и исчез из зала, пыхнув напоследок чернотой портала. Который, как оказалось, способен на гораздо большую скорость. Холодным объективам и вбежавшим обратно изумлённым людям досталась лишь кучка блестящих, красивых и, как оказалось, бесполезных пуль. Кто-то из репортёров запоздало вспомнил про президента и бросился с камерой вниз. На этот раз не через окно, а на лифте.

Возвращение

Михаил опустился в кресло и закрыл глаза. Адреналин постепенно уходил из крови, возбуждение спадало, а усталость была спасением – хоть на время отключала мозг от целого моря ужаса, который скопился где-то внутри. И эта блаженная тишина. Интересно, а умеют инопланетяне останавливать время, чтобы вот так можно было спокойно просидеть часа два? Или пару дней. Или… Тишина прервалась вежливым стуком в дверь.

– Заходите, Натали, – поморщился Михаил и с сожалением принял более достойную позу.

– Михаил Алексеевич, у вас всё в порядке? – чуть побледневшая Натали говорила непривычно быстро. – Тут новости какие-то безумные передают, что президент погиб, а за ним и Вестник. Мы тут ничего не понимали…

– Кто это «мы»? – перебил Михаил, чтобы как-то прервать этот поток.

– Я, радужные, мне звонили потом наши сотрудники…

– Радужные тоже ничего не понимали?

– Они… – смутилась Натали. – Они меньше всех волновались, но ничего не могли объяснить. Думаю, да, они тоже не понимали, но как по ним поймёшь? Безумные же новости такие.

– Натали, всё хорошо, – Михаил нехотя вернулся в рабочее состояние. – То есть у нас всё хорошо. Президент действительно выпрыгнул из окна, а потому, думаю, погиб. Вестника пытались убить, но он выжил. Меня никто не трогал. Вестник вполне здоров по виду, отправил меня отдыхать. Так что работаем дальше.

Натали наконец осознала, что всё ещё стоит, и села в ближайшее кресло.

– И что же теперь будет? – тихо спросила она. – Война? А мы тогда где окажемся?

Михаил вдруг понял, что очень хочет апельсинового сока, пачка которого стояла в баре. Он поднялся, налил себе и Натали, после чего жадно выпил почти весь стакан. Натали вежливо приняла свой, но сразу же поставила его на столик.

– Наши будут идиотами, если развяжут войну, – Он осёкся, когда сообразил, что назвал «нашими» своих бывших хозяев, а не новых. Но Натали, похоже, не заметила оговорки. – Президент выпрыгнул, есть много свидетелей и записи. Можно спустить на тормозах, списать на безумие или усталость. Воевать с другими планетами Россия пока не научилась. А захватить в плен или убить десяток инопланетян – это не война, да и большой вопрос, получится ли. Думаю, погорюют немного и утрутся.

Натали удивлённо посмотрела на него – она явно не привыкла к таким словам от шефа.

– А будут ли пришельцы воевать, тоже большой вопрос, – продолжил Михаил. – Вестник жив, президент мёртв, они хозяева ситуации. Да им и делать-то ничего не надо, если подумать. Оставить Землю наедине с метеоритом, вот и наказание. Так что думаю, войны не будет.

Он посмотрел на Натали, которая напряжённо слушала, и попытался ободряюще улыбнуться. Вышло не очень.

– Худшее, что нам с вами грозит – метеорит ударит по Москве. Но надеюсь, пришельцы успеют нас вывезти в безопасное место.

– По Москве не ударит, – ровным голосом заметила Наталья. – Севернее гораздо.

На секунду Михаил даже забыл о грядущем конце света и уставился на помощницу.

– А куда конкретно, пришельцы не сказали?

– Нет. Я спросила, они сказали, что севернее, если ничего не изменится. То есть если не получится объединиться и прочее, о чём Вестник журналистам говорил.

Михаил удивлённо посмотрел на стакан в своей руке. Потом спохватился, допил остаток сока и поставил стакан рядом с полным Натали.

– Это хорошо. Хотя… Какая разница, если всё погибнет, то это вопрос времени и для Москвы. Если только пришельцы не придумают что-то.

Следующий день Михаил посвятил анализу средств массовой информации – разве нельзя так называть бездумное листание новостей в телефоне и щёлкание пультом телевизора? Вестник его не звал, а самому не хотелось выходить из номера.

Поначалу новости были скорее развлечением – что может рассказать журналист или аналитик-самозванец тому, кто сам был на месте события? Но потом Михаил втянулся и уже с интересом следил за развитием истории.

Смерть президента России обсуждалась на все лады. Журналисты, ведущие и блогеры кипели растерянностью, злостью и страхом. Главный вопрос был один – убийство или самоубийство? Что именно произошло на глазах у журналистов и миллионов зрителей их телеканалов? А следующий вопрос звучал ещё более зловеще: что будет дальше?

Биография президента, его жизненный путь, друзья, семья, привычки, яркие поступки перемежались репортажами о расследовании, работе государственной комиссии по передаче дел, чрезвычайных заседаниях правительства и парламента. Начались приготовления к похоронам, пошли соболезнованиях иностранных государств, звучали громкие речи соратников – теперь уже бывших, и таких же бывших противников.

Михаил сначала был рад, что о нём самом вспоминали редко. Но потом поймал себя на ревности – действительно, могли бы и чуть больше уделить внимания его храброму поведению. Правда, журналистов в зале тогда уже не было, а все просьбы об интервью пресекала Натали, но всё же по-детски хотелось увидеть себя в телевизоре.

Впрочем, решение держаться подальше от прессы было правильным. Гибель президента, странная смерть и последующее воскресение Вестника ломали обычный сценарий рассказа о несчастье. Михаилу неизбежно пришлось бы делать ещё один нелёгкий выбор – между новым хозяином и родиной. С одной стороны, смерть главы государства – печальное, но не уникальное событие для России, которая гораздо чаще хоронила своих правителей, чем отпускала их с престола живыми. Однако в этом случае, если кто-то высказывал версию не самоубийства, а насильственной смерти президента России, то открывал пусть к межпланетному конфликту. В любой части Земли убийство лидера государства однозначно воспринималось как официальное объявление войны.

С другой стороны, если попытаться избежать крайностей и не связывать прыжок президента с инопланетянином, то возникал другой опасный вопрос – как относиться к убийству, хоть и временному, Вестника? Если он был не виноват, за что в него стреляли? Покушение на посла чуть меньшее злодейство, чем убийство правителя, но тоже частый повод для войны. Как отреагируют пришелец и его могущественный народ на такой враждебный акт?

Интереснее всего было слушать военных аналитиков, хотя Михаил подозревал, что сейчас почти все стали «военными аналитиками». Самые скандальные обсуждали сразу следующий вопрос – а как воевать, если придётся, с таким странным противником? И будет это полноценным межпланетным конфликтом или лишь войной России с этими странными существами? Обвинят ли пришельцы всех землян или всё ограничится усмирением одной страны? Кто-то высказывал и собственную версию Михаила – что они просто уйдут, дождутся обещанного метеорита.

Журналисты заочно задавали вопросы и самому инопланетянину, раз уж не получалось получить разъяснения напрямую. Как сам Вестник оценивает то, что произошло? И что именно произошло, особенно если вспомнить его слова о неуязвимости для земного оружия? Все ли пришельцы умеют умирать на несколько минут, а потом оживать? А вот это и правда были интересные вопросы, как решил Михаил.

Вестник вызвал Михаила, и жизнь будто вернулась в прежнее русло. Пришелец не упоминал то, что произошло в Кремле, а Михаил решил проявить максимальную деликатность. Кто знает, как принято в чужой культуре относиться к такому – а вдруг это был момент позора и напоминание было бы оскорблением? Хуже всего было то, что пока Вестник не показывал, как правильно оценивать визит в Кремль, и его помощник не мог проявлять и своё отношение. Как всегда, выход подсказала Натали.

– Господин Вестник, можете согласовать ответ прессе? – Михаил выбрал самый формальный стиль обращения и протянул пришельцу текст.

Вестник взял лист, бегло просмотрел и хмыкнул.

– Чушь. Напиши просто: «Нет смысла спасать тех, кто хочет тебя убить». Когда отправить, сам сообразишь.

– Спасать? – сбитый с толку Михаил пытался связать ответ пришельца со своими вопросами. – Мы же не отреагировали на…

Но по взгляду Вестника он понял, что продолжения не будет. Впрочем, некоторая определённость появилась – пришельцы обиделись, но, похоже, и воевать с Россией не собирались.

Натали согласилась с выводом шефа и добавила, что не видно никаких приготовлений к войне, если только пришельцы их не скрывали. Правда, кто знает, как воюют инопланетяне? И зачем вообще воевать с тем, кто обречён? Не считается ли в их культуре лучшей местью отказ в помощи?

– Метеорит нашли, – вечером сообщила Натали. Голос её был спокойным, но всё же чуть более напряжённым, чем обычно.

– Ещё один? – отмахнулся Михаил.

– Нет, похоже именно тот, о котором говорил Вестник. Роскосмос и НАСА одновременно сообщили, что этот с очень большой вероятностью столкнётся с Землёй.

– Б-бараны! – выругался Михаил и сжал кулаки.

– Кто? – удивилась Натали.

– Да эти, администрация, кто ж ещё. Им помощь предложили, а они всё угробили. Овцы… И что нам теперь делать?

– Попросить? – Практичность Натали всегда восхищала Михаила.

– Вы же видели ответ Вестника. Как раз на все вопросы и просьбы. И теперь остаётся только смотреть, как всё в пыль рассыпается из-за этих тупоголовых…

– Михаил Алексеевич, – поспешила перебить Натали. – К Вестнику просятся иностранцы на приём. Может быть, им намекнуть?

– Продолжайте.

– Конечно. Проблема грандиозная, всех касается, не только России. Если другое правительство обратится за помощью и сделает всё без… несчастных случаев, то, возможно, пришельцы изменят своё мнение.

– А мы изменим России, – пробормотал Михаил. – Хотя никакой России не останется, если ничего не делать… Хорошо, Натали, подберите пару вариантов, а я поговорю с Вестником. Будем спасать Землю, раз больше некому.

Натали вежливо улыбнулась шутке шефа и ушла. А Михаил неожиданно понял, что любит свою планету – такую, как оказалось, хрупкую и очень родную. Интересно, когда у аквалангиста заканчивается кислород, он тоже начинает нежно любить воздух?

Хранитель

Встречаться с иностранцами на своей территории показалось Михаилу более безопасной идеей, чем ехать куда-то. Если Вестнику так нравятся прыжки иностранных лидеров из окна, то здесь хотя бы никто его за это не расстреляет. Инопланетянин и сам, похоже, не горел желанием видеть слишком многих новых людей – выбрал из списка только одну делегацию, в которой оставил лишь одного представителя, и даже не главу.

– Будет тебе ещё один дар за верность, – спокойно сказал Вестник и подозвал одного из радужных. – Сколько можно от переводчиков зависеть?

Михаил привычно поблагодарил инопланетянина, но по-настоящему распробовал подарок, когда вошедший британец начал приветственную речь. Лорд Ланциент, как значилось на его визитке, был больше похож на сказочного пекаря, чем аристократа – среднего роста, но с широкими плечами, большим животом и крупным носом. Выдавали его глаза – умные, живые, цепкие. Они же сводили на нет его попытки выразить почтение одновременно с недоумением.

– Для меня большая честь, господин Вестник, беседовать с вами, – говорил британец и пытался даже изобразить поклон, получилось плохо. – Но если вы захотите пообщаться с главой нашей делегации, он прибудет в течение десяти минут.

Михаил же слышал два звуковых потока. Первый – правильная английская речь с чётким лондонским акцентом. Второй – обычный русский язык. Самым удивительным было то, что два одинаковых голоса не смешивались, он легко мог выделить любой поток или слушать оба параллельно. Немного сбивало, что губы британца двигались синхронно с английскими словами, хотя Михаил слышал русскую речь.

– Прекращай это, хранитель древних, – поморщился Вестник. – Оставь эти игры для других. Переходи к делу.

Михаил вздрогнул, когда услышал странное обращение к гостю, но быстро понял, что это всего лишь перевод титула и фамилии – на английском всё звучало вполне нормально. Или почти нормально, если судить по промелькнувшему в глазах британца удивлению.

– Хорошо, – британец раскрыл свою папку и бросил взгляд на текст. – Первое, о чём мы хотели бы поговорить, это то, что Россия не вся Земля. Президент России не может выражать волю всей планеты, есть много других государств с другими точками зрения…

– Я не планирую уничтожать Землю, – буркнул Вестник. – И даже Россию. С этим всё?

– О, я рад слышать это, – широко улыбнулся британец, – Могу я предложить более активную роль Соединённого королевства в планах господина Вестника?

Михаил почувствовал укол ревности – неужели хитрые англичане переманят пришельцев к себе? Но потом одёрнул себя. Ему это уже должно быть всё равно. Должно быть.

– Ещё сто лет назад Британская империя управляла третьей частью Земли, – продолжал лорд. – У нас огромный опыт в этом, есть ядерное оружие и мощный флот. Мы были бы хорошим основанием для объединения планеты.

Вестник откинулся на спинку кресла и молча слушал. На его губах застыл некий намёк на улыбку.

– У нас есть целые поколения управленцев, – рассказывал британец. – В наших лучших семьях воспитывают верность долгу, послушание и навыки управления. Мы восхищены действиями господина Змееедова на приёме в Кремле. Именно таких властителей мы растим.

Видимо, британец уловил ревность Михаила и решил подсластить пилюлю. Ревность и правда пропала, но появилась неловкость, особенно после насмешливого взгляда Вестника.

– Хранитель, – остановил речь гостя пришелец. – Ты говоришь всё время «мы, мы, мы». А ты сам кому служишь?

– Своей стране, – немного растерянно ответил британец.

– И королю?

– И королю.

– И Богу?

– И Богу. Хотя меня сложно назвать образцовым верующим, конечно.

– Видишь? – развёл руками Вестник. – Ты служишь всем сразу. Или все твои начальники одна команда? Никогда не приходится выбирать?

– М-м, это сложный вопрос, – лорд явно был сбит с толку. – Обычно не приходится. Но да, у нас не всё идеально.

– Правда? Не идеально? – Вестник уже явно веселился. – Это верно, не идеально! Сколько раз в вашей идеальной стране вы меняли веру ради правителей? А сколько раз правителей из-за веры? И как так получилось, что образцовые потомственные правители всё потеряли и жмутся на нескольких островах, хотя не проиграли ни одной войны за последние сто лет? Расскажи, хранитель, будь добр.

– Всё так, – сдержанно улыбнулся лорд, но глаза его выдавали раздражение. – Но я не говорил, что мы идеальные. Я лишь говорил, что мы лучшие. Все страны Земли падали, если хоть раз добирались до вершины. Разве Россия лучше?

– Россия тоже многое потеряла, – сказал Михаил, поймав насмешливый взгляд Вестника. – Но веру не меняла… почти.

Он понял, что сказал всё на чистом английском, автоматически. Это было удивительное чувство. Михаил посмотрел на Вестника – тот весело кивнул ему.

– Вот видишь, хранитель, мой помощник не согласен с тобой. Тебе, конечно, дела до него нет, ты даже смеешь его оценивать, когда я здесь. Но это твоя беда, а не его. Понимаешь?

– Я не… – растерялся британец, но быстро взял себя в руки. – Я прошу прощения. Мне действительно не следовало такое говорить.

Лорд замолчал. Вестник тоже в тишине рассматривал его несколько секунд, после чего повернулся к Михаилу.

– А он хорош. Быстро соображает, согласен?

– Да, – кивнул Михаил, гордый таким вопросом.

– Слушай, хранитель, – Вестник подался к притихшему лорду. – И ты, и вся твоя страна – сборище лицемеров и тупиц. Вы решили, что я ошибся, когда пришёл в Россию… Молчи! Вы решили, что можете не служить мне, а заставить меня служить вам – это невероятная глупость, которая говорит о вас всё. И я знаю, кому ты служишь на самом деле. А потому даю тебе одну простую возможность – верить мне и служить мне. Подумай и ответь коротко. Только без твоего лицемерия, которое вы считаете хорошими манерами!

Наконец-то лорда проняло – Михаил видел, что руки гостя мелко задрожали, а в глазах впервые засветилась неуверенность. По безупречному виску пробежала капля пота, которую британец быстро вытер платком.

– Д-да, – тихо сказал гость. А потом добавил уже более твёрдо. – Я верю вам, господин Вестник и готов служить вам. Но я люблю свою страну, поэтому прошу не заставлять меня выбирать…

– Пойдёт, – скривился Вестник. – Ты же не из страха прыгнуть в окно это сказал?

Лицо лорда побледнело, а пришелец вдруг захохотал. Михаил с трудом удержался, чтобы не состроить болезненную гримасу, но резкий смех явно разрядил обстановку – британец даже заулыбался.

– Держи, это тебе, – Вестник вытащил откуда-то небольшую коробку и передал её гостю.

Коробку Михаил узнал – несколько дней назад пришельцы попросили Натали закупить таких целую партию. Но что внутри, он не представлял.

Британец осторожно открыл подарок. Внутри оказалась небольшая статуэтка – Вестник в полный рост. Гость уже явно собирался закрыть коробку и начать поток благодарностей, но пришелец остановил его.

– Вытащи его и поставь перед собой.

Британец послушно поставил статуэтку на стол. Она была серого цвета и, судя по весу и звуку, из какого-то металла.

– Через него мы сможем общаться с тобой, – сказал Вестник. – Просто кланяешься и говоришь, я услышу. Если я захочу ответить – отвечу через него.

Неожиданно фигурка на столе словно ожила. Маленькая голова повернулась к лорду и повторила последние слова Вестника тем же голосом.

– Но это не только говорилка, – продолжал пришелец, не обращая внимания на изумление на лице лорда, – Он сам тебе будет отвечать, если вопрос простой, так что его голос – мой голос. И он же предупредит, если тебе грозит опасность. Может и подсказать, как избежать беды. Когда с неба падают большие штуки, очень полезное устройство, верно?

Британец нервно сглотнул и попытался ответить, но смог только энергично кивнуть.

– Кланяться ему нужно хотя бы раз в день, – деловито продолжал пришелец. – Иначе он может решить, что ты потерял его или продал. И он чувствует тебя и твоё настроение, так что кланяйся, как мне. Я мог и другой жест придумать, но тогда он мог включиться случайно, а кланяетесь вы редко сейчас. И держи его на виду, не прячь. Он изучает опасности для тебя. А раз ты мне веришь, то и ему должен.

Британец наконец собрался с мыслями и хотел что-то спросить, но Вестник властно поднял руку.

– Всё на сегодня. Сейчас поклонишься мне и поблагодаришь, Михаил покажет как. А вопросы можешь задавать потом через него, – Вестник кивнул в сторону своей замершей копии. – Змей, будь добр, научи хранителя древних манерам.

Реакция

Запаса душевного спокойствия отцу Петру хватило на несколько недель. Настоятель всеми силами удерживал его в себе, вспоминал слова старца, отсекал беспокойство мыслями о скорой гибели мира, старался возгревать любовь к ближним. Но и бесы не дремали. Если же он был прав, когда записал и инопланетян в нечистую силу, то особо и не скрывались – устроили шабаш в Кремле, погубили главу страны. Какой уж тут мир душевный?

Священник недоумевал, почему репортёры не разрабатывают самую очевидную версию – а вдруг пришелец притворился? Навёл морок, подсунул вместо себя муляж – что там ещё умеют эти сверхсущества? Нет, все почему-то были уверены в убийстве Вестника и его возвращении к жизни. Откуда такое единодушие? Впрочем, сыновья объясняли всё довольно убедительно – немало журналистов были сами на месте, видели всё своими глазами, а смерть и превращение в дым сложно принять за игру. Но в западных фильмах и не такое показывать умеют!

– Да зачем это пришельцу? – возражал Фёдор. – Если хотел доказать, что его пули не берут, мог просто и не падать. Посмеялся бы, ушёл через свой портал.

– Он может и убивал никого, – добавлял Александр. – Мало ли, решил президент сам в окно броситься, а наши на пришельцев свалили, чтобы не позориться.

Отец Пётр пытался возражать детям, но чувствовал, что получается плохо. Да и что это за спор, когда все доводы из газет и интернета – разве можно такому доверять? Лучше было бы дождаться какой-то определённости, хотя бы узнать, как пришельцы всё оценивают, а потом уже решать.

Но инопланетянин не спешил отвечать. Хорошо хоть серный дождь не обрушился на Землю, толпы бесов не высаживались в городах, даже новые порталы с радужными не открывались. Но и это сбивало с толку – чем вообще они занимались в своей гостинице кроме лечения безнадёжных больных и общения с просителями? Ответ пришёл довольно скоро, и был очень неприятным. Метеорит отлично подходил в качестве наказания всей планеты и подтверждал слова Вестника, а, как оказалось, пришельцам оставалось лишь дождаться кары своих обидчиков. Они-то всегда могли улизнуть к себе.

И в прессе, и на приходе грядущий конец света снова вышел на первый план. Печально, но даже перед лицом всеобщей гибели все продолжали стремиться к славе, пусть и трагической. Журналисты, учёные, политики, даже религиозные деятели с одинаково торжественными лицами спешили рассказать, как плохо всё кончится. Им было о чём говорить – неизвестно, превращал ли метеорит воду в кровь или нет, но его траектория и скорость не оставляли никаких сомнений в том, что столкновение с Землёй неизбежно. А рассчитанная масса говорила об ужасных последствиях. Теперь о кремлёвской трагедии упоминали вскользь, хотя президента даже не успели отпеть.

Священник смотрел телевизор гораздо чаще, чем разрешал себе раньше. В проповедях он продолжал стыдить прихожан за малодушие и призывал к покаянию – надо сказать, это работало, приход явно вырос, а очереди на исповедь и к Святым Дарам росли каждую седмицу. Но всё же отец Пётр надеялся, что Господь отложит казнь – пусть даже руками неверующих учёных или счастливой случайности. Ведь должен же найтись какой-то выход, должен.

Очень скоро стало совершенно ясно, что угроза намного превышала технологические возможности землян. Отвратить падение было невозможно, а потому оставалась лишь высчитывать, у какой части человечества больше шансов выжить. Журналисты попытались выяснить у Вестника, не планирует ли он помочь людям, раз ради этого он и прибыл на Землю. Пришелец отказал жёстко, и никто не смог бы его упрекнуть за это – действительно, кто будет помогать своим убийцам? Можно ли ожидать Христовой любви к людям от странных пришельцев, а то и бесов?

Ответ Вестника повернул обсуждение кремлёвских событий в другое русло. Получалось, что пришельцы всё же могли помочь, если бы с ними не испортили отношения. И разговоры о возможной межпланетной войне разом закончились – как воевать с тем, на кого одного лишь надежда? Сменился и тон комментаторов. Всё чаще высказывались сомнения в вине инопланетянина в гибели президента, всё настойчивее звучали призывы извиниться перед ним за «инцидент». А затем версия о самоубийстве президента и нервном срыве охранника возобладала – сначала за границей, а потом и в России. Версия получилась очень правдоподобной, если учесть фон происходящего – контакт, метеорит, общее напряжение.

Священник опять поймал себя на недолжном чувстве – он вместе со всеми надеялся не на выяснение истины, а на любой итог споров, в результате которого инопланетяне помогут планете. А если они всё же бесы? С другой стороны, если Господь посылает помощь через бесов, то разве не должен верующий принимать и её без ропота?

Но священник не просто верующий, он кормчий своего прихода. Сейчас его храм молится за «новопреставленного убиенного президента Алексия», а что делать, если тот окажется самоубийцей? Да, можно молиться и дальше, отнести всё к помутнению разума и проискам бесовским, но тогда точно не «убиенным» будет Алексий. Епархия не давала ясного ответа на этот вопрос и советовала не торопиться что-то менять, но и не настаивала. Можно было не сомневаться, что, как и всегда, правых и виноватых будут назначать, когда всё разъяснится.

Однако пришельцы не молчали. Бывший вице-премьер и земляк настоятеля Змееедов сообщил прессе о «желательных объединениях» государств – десяти огромных и явно искусственных будущих союзах. Недоумение обывателей и политиков ещё больше усилилось, когда инопланетянин устами своего помощника объявил, что будет общаться лишь с лидерами этих «объединённых государств», которые он считает уже состоявшимися. В другой ситуации политики просто отмахнулись бы от такого каприза, но летящее из космоса массивное тело заставляло ко всему относиться серьёзно. Как узнала вездесущая пресса, мировые лидеры сначала робко, а затем смелее стали посылать к Вестнику «на консультации» своих представителей. Официальная же позиция правительств звучала примирительно – «план интересный, требует тщательного изучения и проработки деталей». Угрюмо молчала только российская власть.

– Слушай, им сейчас неимоверно тяжело, – с непонятным энтузиазмом говорил Александр. – Метеорит, враждебные инопланетяне посреди Москвы, выборы.

– Выборы перенесли, – уточнял Фёдор. – После метеорита уже будут, если будут вообще.

– Неважно. Теперь же похороны ещё, бесконечно следствие вести и откладывать погребение невозможно. А по протоколу должны лидеры других стран приехать – и то ли к пришельцам тоже заглядывать, то ли не замечать их. А Кремль за всем наблюдать должен.

– Так Вестник же сказал, что будет только с лидерами этих сверхгосударств общаться. – уточнил отец Пётр. – Или передумал уже?

– Так-то нет, но уступает просьбам по доброте сердечной, – насмешливо объяснил Александр. – Приходят к нему гости, общаются вежливо, подарками обмениваются. Потом выкладывают репортажи, все улыбаются.

Подарки были ещё одной головной болью настоятеля. Он видел эти странные статуэтки, которые оживали, когда им кланялись – ну чем не идолы? С другой стороны, можно ли винить тех, кто перед лицом смертельной угрозы стремится заполучить такую сигнализацию об опасности? И правильно ли чужую технологию сразу объявлять бесовской? Если бы он сам перенёсся в прошлое со своим стареньким телефоном, то его бы тоже могли бесовским агентом посчитать. А насколько инопланетяне опережают землян?

Сначала статуэтки были редкими – их получали только члены делегаций. Вестник прямо сказал, что спасёт только тех, кто лично попросит его об этом. Да, именно «спасёт» – то есть надежда выжить была. И как раз из-за этого пошёл целый поток просителей. Видимо, чтобы не захлебнуться, Змееедов уточнил слова пришельца – просить о статуэтке можно и письменно. Теперь отдувалась почта – по слухам, сразу несколько московских отделений целыми днями переправляли просителям статуэтки. Очереди на получение тоже были большими в каждом городе, а однажды отец Пётр увидел сразу двоих своих прихожан среди таких ожидающих. Тогда и он, и они сделали вид, что ничего особенного не произошло, вежливо поприветствовали друг друга и чуть поспешно отвернулись. Но как на это должно реагировать, настоятель так и не решил.

Похороны

Руководитель такого уровня, как председатель правительства великой страны, не может не быть лидером – человеком, который умеет пользоваться властью и вести за собой других. Но даже на этой высоте есть потолок – начальство, которое хотя и ругает, мешает, всё портит, но ещё и направляет, прикрывает, решает самые сложные вопросы и берёт на себя ответственность. Второй человек в любой системе несёт груз легче, чем первый.

Но всё резко изменилось. Президент погиб. Не ушёл в отставку, на пенсию, даже не в госпиталь, где можно было бы посоветоваться с ним. Нет, целиком исчез из политики, экономики, внешних отношений, государственных вопросов. Почти исчез, оставались ещё похороны. Но вместе с ним и разрушился потолок, всё упало на плечи премьера. А разве он хотел этого? А разве был готов к этому? А разве своих дел у него было мало?

Премьер-министр России, он же исполняющий обязанности президента, должен был решать гору задач одновременно. Но одна из них стояла особняком, хотя и была в каком-то смысле технической. Нужно было определиться, считать ли смерть президента самоубийством.

С политической точки зрения, конечно, было бы выгоднее всего представить дело именно так – тем более, что и пришелец не высказывал агрессии, а только обиду, и зарубежные партнёры по всем каналам уговаривали «не горячиться». Но с моральной точки зрения всё было гораздо сложнее. Лишить бывшего шефа, с которым прошёл долгий путь по самым разным ступенькам власти, в какой-то степени друга, отпевания – это попахивало каким-то мародёрством, премьера даже передёргивало от этой мысли. К таким вопросам усопший относился очень серьёзно. Назвать происшедшее убийством? Опасно, почти неминуемо придётся воевать, вернее, попробовать воевать без надежды на успех.

Как и покойный президент, он смирился с мыслью, что имеет дело с противником, который России не по зубам. Победы не будет, тем более сейчас, когда о пришельцах почти ничего не известно. Но можно хотя бы получить моральную победу, моральная победа часто важнее, чем обычная, физическая. Тот ли это случай?

Патриарх, к которому он обратился за советом, не стал отвечать сразу. Он ещё раз внимательно выслушал рассказ премьер-министра о том, что произошло в тот злополучный день, после чего попросил немного времени для осмысления. Деваться было некуда, и премьер попросил только не затягивать – это было бы тоже проявлением неуважения к покойному. Официально похороны задерживались из-за расследования «всех обстоятельств», но отсрочка не могла быть слишком долгой.

Патриарх дал ответ через сутки – благословил отпевать покойного как убиенного. Разумеется, это создавало множество понятных проблем, но премьер почувствовал облегчение – словно патриарх взял на себя ответственность за нелёгкое решение. Будь что будет.

Насильственная смерть главы государства означала серьёзные проблемы с безопасностью в столице, что вызывало вопросы с соблюдением дипломатических протоколов. Удивительно, но после объявления даты похорон почти все главы иностранных государств вполне определённо выразили намерение приехать. Всё объяснилось через пару дней – спецслужбы выяснили, что пришельцы заверили гостей в отсутствии опасности. Для них.

Премьер ещё не решил, пойдёт ли на отпевание, но на гражданской панихиде его присутствие было обязательным. Горе горем, но ожидание космической катастрофы и события последнего времени наложили отпечаток на всё происходящее – тревога ощутимо витала в воздухе. Народ должен видеть, что власть крепко стоит на ногах, держит всё под контролем. Иначе тревога быстро превратится в панику, а затем всё поглотит хаос.

И теперь он стоял здесь. Нескончаемой вереницей шли высокопоставленные гости. Они со скорбными лицами выражали сочувствие родным, пожимали руку премьеру, который с траурной повязкой на рукаве стоял рядом с семьёй покойного у самого гроба, и торопились уступить место следующим. Россия умела хоронить своих царей и генеральных секретарей, а теперь получала новый опыт.

О Вестнике пока не было слышно, но премьер был настороже и время от времени бросал взгляды на охранников. Всё было спокойно, но сомнительно, чтобы пришелец упустил возможность вновь оказаться в центре событий. Недалеко стоял и отстранённый начальник охраны, уже по праву близкого, а не по обязанности кого-то защищать. Да и всё, что он мог бы сделать – закрыть собой премьера, поскольку оружие его заставили оставить дома.

Премьер заметил, как начальник охраны побледнел и стиснул зубы до желваков на скулах, когда раскрылся чёрный портал радужные начали входить в зал. На этот раз пришельцы шли клином, самим своим видом раздвигая народ и давая дорогу Вестнику. Инопланетянин оделся подобающе – во всё чёрное, но по-прежнему щеголеватое. Михаила с ним не было.

Вестник не уделил внимания ни семье, ни гостям, а сразу спокойно, по-хозяйски, пошёл к гробу. Немного постоял в звенящей тишине, будто присматриваясь, а потом снял очки. Лицо инопланетянина было повёрнуто к покойнику, так что премьеру не удалось разглядеть его глаз.

– Как ты, друг? – Неуместный доброжелательный тон, мёртвая тишина вокруг и общее напряжение превратили слова Вестника во что-то зловещее.

– Ты знаешь, – прохрипел покойный, не открывая глаз. Губы его чуть дрогнули, пропуская слова, и пересеклись несколькими вертикальными складками.

Где-то вскрикнула женщина, начался общий невнятный шум, несколько человек принялись креститься. У премьера пробежал холодок по спине. Он пытался вспомнить – рассказывал ли пришелец о возможности своей цивилизации воскрешать мёртвых. Может быть, он сможет вернуть и президента к жизни, как вернулся сам? Но разве так и должно всё выглядеть? Это же… неправильно, гадко. Сделать он ничего не мог, поэтому только смотрел.

– Знаю, знаю, – с деланным сожалением закивал Вестник. – Не передумал?

– Продлить рабство временное на вечность? – скривил непослушные синие губы покойник. – Нет. И твоё время на исходе.

– Дерзишь, – покачал головой инопланетянин, – всё ещё дерзишь. Начинай осваиваться!

Стон невыносимой боли раздался из гроба. Тело президента выгнулось дугой и замерло, будто в попытке сделать гимнастический мостик. Разложенные цветы разлетелись ярко-красным шелестящим дождём. Уже в голос кричали несколько женщин, другие гости оцепенели от ужаса. Иностранцы попятились ближе к выходу.

Но всё закончилось через пару секунд. Тело президента обмякло и глухо упало обратно в гроб.

– Не прощаемся, не прощаемся, – доброжелательно сказал Вестник. Он надел очки, развернулся и направился к порталу. И было не совсем ясно, сказал он это покойнику или окружающим.

Когда радужные ушли и портал закрылся, несколько женщин упали в обморок. «Господи, да кто же это?» – пронеслось в голове у премьера. Он посмотрел в гроб. Цветов почти не было – они так и лежали в беспорядке разбросанными по полу, только несколько остались в ногах покойного. Но лицо президента изменилось, теперь оно будто светилось какой-то внутренней радостью. Он казался счастливым, спокойным и умиротворённым.

Теперь уже ни у кого не возникало мысли о самоубийстве. «Господи, помилуй. Господи, помилуй», – неслась по кругу мысль в голове премьер-министра, – «Господи, помилуй!». Он теперь точно знал, что пойдёт на отпевание. Обязательно.

Посвящение

В окружающем хаосе немного утешало, что к войне приготовлений не было. По крайней мере, Михаил их не замечал. Ещё утешало, что в любом случае ему самому ничего не грозило. Он очень на это надеялся. Но всё же остаться единственным человеком на изуродованной Земле, наблюдать гибель Всего не хотелось. Пусть и не единственным, наверняка Натали будет с ним, ещё кто-то уцелеет, но всё же война и метеорит явно испортили бы жизнь. Поэтому Михаил старался изо всех сил помогать идущим переговорам с мировыми державами и прочими важными гостями инопланетян, хотя и старался не проявлять чрезмерной личной инициативы, а каждый шаг обязательно согласовывал с Вестником. Опыт бывшего вице-премьера подсказывал, что начальство очень не любит, когда подчинённые слишком усердно заботятся о бывших коллегах. А начальственная ревность была последним, что было сейчас нужно.

Переговоры с британцем успокоили иностранцев, дальше всё пошло проще. К месту оказались и похороны. Российские власти были обязаны пригласить мировых лидеров, а те не могли отказаться без последствий. Михаил даже немного злорадствовал – иностранцы оказались в том же положении, что и когда-то кремлёвские власти. Правда, теперь они представляли, с кем имеют дело, а потому получалось, что не приехать означало бы игнорировать обидчивого пришельца и подвергнуть смертельной опасности свою страну. Но и рисковать жизнью никому не хотелось. Успешный разговор с британцем всех успокоил – лидеры Земли приняли новые правила.

На следующей встрече говорил больше гость, а пришелец будто думал о своём. Разговор, по-восточному витиеватый, со множеством похвал и намёков, словно мягкой тканью обвивал острые углы ситуации. Михаил уже без малейших усилий понимал все нюансы чужого языка, поэтому больше следил за настроением Вестника. В какой-то момент лидер восточной страны преподнёс пришельцу старинную, явно очень дорогую шкатулку и попутно рассказал её замысловатую историю. Змей почувствовал разлившуюся по комнате ауру удовольствия – подарок Вестнику понравился.

Лёд был сломан, и пришелец сделал ответный презент – такую же статуэтку. Михаил отметил про себя, что два случая – это уже новая традиция, следует поручить Натали её включить в протокол.

Дальше было легче. Высокопоставленные гости пошли активнее, Натали передавала пожелания, обмен подарками стал неизменной частью каждых переговоров. Впрочем, элитарными статуэтки оставались недолго. Метеорит приближался, а сведения об охранных свойствах инопланетного устройствах разошлись очень быстро. Вскоре Вестник уже раздавал статуэтки всем членам делегаций, а потом сдался и разрешил Михаил отправлять их даже почтой в ответ на письменную просьбы.

Результат был предсказуемым – письма в отель теперь приходили мешками. Множество витиеватых прошений, бумажных и электронных, поступало в адрес Вестника, а в ответ исправно шли посылки с фигурками. Змей знал свою работу – поручил Натали выбрать из своего списка полтора десятка толковых работников и организовать полноценную канцелярию.

Журналисты продолжали досаждать. Да, земляне немного приободрились, когда поняли, что инопланетяне всё же не оставили их без помощи и, возможно, помогут спастись. Но теперь каждый пытался понять, что же делать, чтобы уцелеть самому. Те, кто успел получить свою статуэтку, осаждал счастливых обладателей – не упадёт ли метеорит на их город. Ответ попадал в прессу, все жители города либо успокаивались, либо готовились бежать подальше, но часто выяснялось, что всё было газетной уткой. Серьёзные же издания просили Змея прокомментировать, уточнить, опровергнуть очередной слух – проще говоря, сказать, куда упадёт метеорит. Михаил же и не думал задавать такие вопросы Вестнику. Интрига только полезна, статуэток было всё больше, а самое важное он выяснил напрямую – Москва будет в безопасности.

Новые гости были необычными во всём. Во-первых, они не просили о приёме и не записывались у Натали, а просто сообщили, что Вестник их ждёт. Переспросить у Вестника возможности не было – он опять куда-то отправился через портал. Но оставшиеся радужные всё восприняли как должное. Во-вторых, гости и не подумали представиться, хотя выглядели очень необычно. Но вели себя спокойно, не суетились, не наглели и ни о чём не расспрашивали Натали. В-третьих, Михаил не успел о них доложить, хотя первым встретил Вестника, когда открылся портал.

– Зови их, – бросил Вестник одному из радужных, как только вышел из портала. Затем посмотрел на Змея. – А ты становись по левую руку от меня. Наблюдай.

Первым в гостиную вошёл смуглый бородач во всём белом. Покрой его одежды напоминал арабскую кандуру, но белоснежная ткань была на вид значительно плотнее. Головной убор был тоже похож арабский – то ли белый платок, то ли покрывало с вышитыми по краю непонятными символами. Михаил решил, что это буквы незнакомого языка, но они точно не были арабскими.

Степенно и молча зашли остальные гости – такие же смуглые, с длинными бородами, покрытые такими же платками – но чёрными, как и вся их одежда. Они поочередно становились на шаг позади от первого то по правую, то по левую руку. Бородачи явно делали это не первый раз, и через минуту в трёх метрах от Вестника стояла семёрка странных гостей – один впереди, позади него трое слева и трое справа. В гостиной сразу стало тесно, хотя радужные накануне убрали из неё почти всю мебель.

Михаилу показалась забавной напыщенность и несовременная церемонность происходящего, но веселье испарилось, когда он посмотрел на Вестника. Тот стоял серьёзный и торжественный. Манжеты и полы его тёмного пиджака покрылись светящимися символами – теми же, что и у странных посетителей. Змей точно помнил, что ещё пару минут назад это был совершенно обычный костюм.

– Приветствуем тебя, спаситель дома Израилева! – хором сказали гости.

Они синхронно опустились на колени – сразу на оба. Движение было торжественным и величавым, поклон перерос в земной – бородачи замерли, когда положили на пол ладони и коснулись лбами паркета.

– Ждали ли вы меня? – новым, глухим голосом спросил Вестник.

Михаил отлично понимал чужую речь, но сам гортанный язык был ему точно незнаком.

– Да, господин! – не поднимая голов, хором ответили гости.

– Были ли вы верны мне?

– Да, господин!

– Сохранили ли вы народ мой для меня?

– Народ твой ждёт тебя!

– Где враги мои?

– Веди нас, и мы сложим их к ногам твоим!

Вестник поднял согнутые в локтях руки ладонями вверх на уровень глаз. Буквы на его одежде засверкали алым, словно налились свежей кровью. В ответ загорелись тем же светом вышитые символы на балахонах гостей.

– Встаньте, князья Израиля, вожди народа, колен и поколений! Встаньте и примите славу из рук моих!

– Прости, господин, мы недостойны! – не поднимая голов, хором ответили семеро.

– Встаньте, такова моя воля, и обрушьте гнев мой на врагов моих!

– Жизнь наша – твоя. Смерть наша – твоя, – сказали семеро и так же величественно поднялись.

Что-то в них изменилось. Михаил чувствовал это, но очень неясно. Он пытался найти подходящее слово, но никак не мог – они стали… красивее. Да, именно красивее.

Потом, когда появилась возможность всё спокойно обдумать, он нашёл более точное определение – в них чувствовалась внутренняя сила. Та скрытая от разума причина, по которой хочется подчиниться незнакомому человеку, и от которой веет настоящей красотой, гармонией с миром и властью над ним.

Но в этот момент на Змея большее впечатление произвело другое – несколько секунд все семеро смотрели на Вестника чёрными глазами с тёмно-серыми белками. Точно такими же, какие прятал за очками инопланетянин. Через несколько секунд глаза гостей вернули прежний цвет, будто спрятались за нормальной человеческой радужкой.

Михаил ощутил разливающуюся по комнате волну – семеро получили то, зачем пришли. То, к чему стремились всю жизнь.

Конечно, зависть – чувство нехорошее, но Змей ничего не мог поделать с собой. Ему остро захотелось стать кем-то таким же – властным по естеству, высоко стоящим над обычными людьми. Захотелось стать частью настоящей элиты.

– А теперь займёмся тобой, – сказал Вестник, когда гости ушли. – На колени!

Вот оно! Михаил понял, для чего Вестник приказал ему наблюдать чужое преображение – чтобы не боялся. Он послушно встал на колени и наклонил голову. Видимо, нужно было повторить земной поклон гостей, но Михаил не успел.

Вестник положил руку на его голову и начал громогласно чеканить слова на незнакомом языке. Теперь Михаил не понимал ни слова, поэтому решил, что это не язык, а нечто подобное заклинаниям или служебным командам – говорят же, что технологии на вершине развития неотличимы от магии. Но всё же «незнакомость» была неполной, иногда прорывались искорки чего-то неуловимо понятного, как уходящий сон, как потерянная мысль…

Он видел, как яркие алые буквы на полах пиджака инопланетянина начали складываться в слова утерянного языка и давно забытые фразы в куда-то плывущем сознании. И одновременно он чувствовал, как сознание упорядочивается, в разуме рвутся со звоном спутанные за жизнь мысли, накопленный сор знаний выстраивался ровными рядами и обретал гармонию. Он впускал в себя нечто – всё глубже и глубже.

Михаил не смог бы точно определить, что с ним происходит, но он всем нутром ощущал, как становится сильнее. Вливающийся поток энергии сметал все преграды, лишь иногда чуть задерживался и закручивался возле очередной лишней мысли – Михаил старался скорее убрать её с дороги, боясь недополучить ещё и ещё… Почему-то он знал, как это делать. И новая сила наполняла сознание, обновляла разум, душу.

Затем поток разлился веером ручейков по телу, упорядочивая и перестраивая его под себя. Странно, но в этом не было ничего пугающего. Возможно, дело было в том, что внешне ничего не проявлялось, Михаил оставался собой. И одновременно другим.

Сознание постепенно приходило в норму. Михаил понял, что Вестник уже убрал руку, и поднялся на ноги. Контроль вернулся и за телом, и за разумом. Но Змей знал – это были уже не тот разум и не то тело, к которым он привык.

Новый разум знал себя, каждую свою клеточку и каждую клетку всего тела. Он мог управлять ими по своему желанию. А тело пропиталось силой, которая рвалась наружу, но подчинялась власти разума.

Нет, не разума. Впервые в жизни Михаил ощутил в себе ещё что-то – дух, в котором и сосредоточилось его «я», главенствующую часть его личности. Он знал, что эта часть всегда была, но только теперь смог отличить её от разума. И этот неожиданно мрачный дух сковал железными цепями его кипящие страсти, подчинил и их. Страсти же бурлили внутри разума и проникали в тело, хотели выжать из плоти всё, на что оно было способно. И даже больше – Змей осознал, что при желании мог бы отгрызть себе руку, а боль была бы лишь смутным фоном.

Ему хотелось расхохотаться – просто засмеяться было бы мало. Огромная сила исходила из каждой клетки его тела. Нет, не тела – всего его. Сила просилась, умоляла, рвалась наружу. Змей знал, что теперь может кидать машины, рушить кулаком стены, сметать всё на своём пути. Михаил залюбовался собой – впервые в жизни.

Вестник молча наблюдал и грустно улыбался. Потом подошёл ближе и схватил его правую руку поверх ладони. Михаил вздрогнул, непонимающе посмотрел на инопланетянина, а потом увидел своим новым зрением, как из руки навстречу ладони Вестника прорастает символ.

Змей всё понял и склонил голову. А затем молча опустился на колени – так, чтобы печать Вестника на руке оказалась чуть выше головы. Получая власть над другими, принимаешь чужую власть над собой.

Премьер

Премьер-министр Российской Федерации, исполняющий обязанности президента самой большой страны планеты и распорядитель крупнейшего в мире ядерного потенциала молча смотрел на собеседника.

– Я никак не могу это благословить, – повторил патриарх. – Простите, Анатолий Владимирович, но вы просите невозможного.

– Святейший Владыко, – Премьер постарался максимально выделить «о» в обращении к патриарху, чтобы показать своё раздражение. – Невозможное уже наступило. И будет ещё невозможнее, когда прилетит этот проклятый метеорит. А вы, простите, цепляетесь за формальности, когда уже конец света наступает.

– Я понимаю ваш гнев, Анатолий Владимирович. Но предать анафеме означает отлучить от церковного общения, то есть это касается христианской общины. А Вестник совершенно очевидно к ней не относится. Нельзя же уволить из правительства того, кто в нём никогда не работал.

– Спаси Господи за мудрую аналогию, – процедил премьер. – Но про анафему я говорил в качестве примера. И если мне не изменяет память, того же Наполеона церковь смогла объявить антихристом, что очень помогло Александру. Да одного проклятия было бы достаточно, разве я так много прошу?

– По учению святых отцов антихристом может быть только человек, а Вестник, опять же, точно не человек, – патриарх не удержался от нотки раздражения в голосе. – А проклятия и прочее вообще не христианское дело, тем более предстоятель церкви не может такой пример подавать.

– Но он же явно антихрист! – всё же потерял над собой контроль премьер. – Объявил, что создавал мир не Бог, а он сам со своим начальником, скачет куда хочет, пули его не берут. Да и метеорит этот – это же явно звезда Полынь из Апокалипсиса! Что ещё нужно ему сделать, чтобы антихристовость свою доказать?

– На это я уже вам ответил, – холодно сказал патриарх. – Что же до конца света, то он на то и конец, что от него никак не уйти…

– Да он же лжёт на каждом шагу! – Премьер понял, что почти кричит. Он взял себя в руки и продолжил спокойнее. – Аналитики разобрали все его научные откровения. Практически всё наше. Либо малоизвестные научные теории, либо спорные философские гипотезы, либо вообще что-то настолько абстрактное, что это ни подтвердить, ни опровергнуть нельзя. При этом подача, подача-то какая – откровения высшего разума перед муравьями, не меньше!

– И что аналитики сказали про порталы, например? – патриарх явно пытался скрыть насмешку, чем ещё больше разозлил гостя.

– А вот это, святейший Владыко, уже по вашей части, как мне думается, – прорычал премьер. – Хождение сквозь пространство, воскресение после смерти – это явно бесовщина какая-то. Я знаю, даже священники в некоторых храмах прямо их бесами называют, не боятся святых отцов расстроить, простите.

Патриарх хотел что-то возразить, но премьер остановил его жестом и быстро продолжил.

– Но самое страшное, что они с президентом сделали. Мы же с ним столько лет вместе, рука об руку шли, область вместе поднимали… Я его знаю как себя. Он никогда бы вот так не поступил, не покончил с собой.

Премьер наклонился вперёд и понизил голос.

– Я стоял возле гроба, когда Вестник с ним общался, понимаете, Владыка? Я слышал, как он говорил, мёртвый. Мой друг, который погиб, которого вскрывали, а потом готовили к похоронам, отвечал этому пришельцу… Откуда пришельцу, вы понимаете?

– Да, я слышал об этом, – хмуро ответил патриарх. – И, если помните, благословил отпевать и поминать раба божьего Алексия как убиенного, а не самоубийцу. Отлучить, проклясть или объявить антихристом Вестника я не смогу благословить, простите Анатолий Владимирович.

Премьер вскинулся, чтобы возразить, но патриарх торопливо продолжил.

– Но есть то, что относится к части церкви, тут вы правы. Идолопоклонство, статуэтки эти. Когда кто-то с помощью технологий манипулирует сознанием или оживляет мёртвых, это уже по части безопасности – то есть вашей, простите ещё раз. Но соблазнять христиан полезными идолами, заставлять кланяться фигуркам, а не молиться Богу – это уже противно христианству. Вот за это стоило бы их поругать. Спаси Господи, что обратили внимание. Я прослежу, чтобы священники усугубили проповеди на эту тему.

– Спаси Господи и за это, – уныло поблагодарил премьер. – Мои аналитики заметили, как много пришельцы тратит сил на то, чтобы расположить к себе землян. Не только россиян. К ним делегации идут одна за другой, почти без перерыва. Правительственные, общественные, частные, какие-то вообще непонятные – со всего мира. Ещё и Змееедов то ли вербует, то ли нанимает добровольцев сотнями, но совершенно непонятно зачем – никаких заданий не раздаёт, агенты так докладывают.

– Люди боятся, – развёл руками патриарх. – Метеорит скоро будет здесь, на Бога уповать решаются немногие, к большому сожалению. Обращаются к тем, кто обещает защиту. Хорошо хоть армию свою не высаживают.

– Да кто их знает, – устало ответил премьер. – Мы видели один десант, но они же сами предупредили о нём. А если такие же в безлюдной местности были? Да они могут миллион радужных высадить, мы ничего не узнаем. Врагу такого врага не пожелаешь, простите.

– Или всё проще, – патриарх явно был рад поговорить на менее болезненную для себя тему. – Ждут, когда закончится всё с метеоритом. Если хотят нас завоевать, то после, ослабленных.

– Владыка, вы так спокойно об этом говорите…

– Волнением делу не поможешь. Они просто гораздо сильнее нас, вы же понимаете. А если вспомнить про конец света, то вообще странно переживать – какая разница, кто будет хозяином на нашем кладбище? Самое время о душе думать, о совести.

– Да, в ней-то и дело, в совести, – тихо сказал премьер, разглядывая через окно своего старого кабинета гудящую внизу Москву. Эта картина обычно успокаивала нервы. Но не сегодня.

Подумать только, его предшественник, начальник и друг переживал, что будет тем руководителем России, при котором погибнет и страна, и, возможно, вся планета. Зря переживал – успел умереть раньше. А расхлёбывать кашу придётся Анатолию, причём всё запуталось ещё больше.

Премьер в очередной раз сжал и разжал кулаки. Ужасно быть рабом принципов – он же прекрасно понимал, что никто не заставляет его продолжать ссору с Вестником и, если честно, рисковать тем же концом, что и покойный шеф. Но по-другому он бы просто не смог. Что для политика подчинение совести – слабость или сила? А ведь многие на его месте нашли бы способ помириться и с совестью, и с инопланетянином. Умный человек может сдаться и уцелеть, когда нет шансов победить. Да и какая разница, кто страной руководит, когда такое творится вокруг, прав патриарх. Но именно он сейчас на этом месте, и он не может уступить. И не смог бы президент.

А если решился поступать правильно, по совести, по-мужски, то нужно действовать именно сейчас – в ожидании глобальной катастрофы и безнадёжной войны с могущественным противником. Не будь этой космической во всех смыслах угрозы, возможно стоило действовать осторожнее. Но сейчас-то что терять? Двум смертям не бывать даже для целой планеты.

Впрочем, мужская позиция – дело хорошее, но что есть у России более практичное? И вообще, как можно победить или хотя бы остановить врага, которого невозможно убить? Как хотя бы помешать ему делать то, что он задумал? Хорошо ещё, что пришельцев пока немного, но что будет, если завтра придёт целая армия? Анатолий никогда в жизни не чувствовал себя таким беспомощным.

Он бросил взгляд на папку с докладом о научном плагиате пришельцев. То ли случайно, то ли намеренно эти горе-аналитики оставили за кадром самое главное – немыслимые технологические достижения инопланетян. Межпланетные порталы, контроль сложной аппаратуры, бесконтактные коммуникаторы – что, тоже у непризнанных земных гениев идеи украли? Такие рассуждения пригодились бы для пропаганды, но не для трезвого планирования.

Всё же странная у Вестника тактика для всемогущего и бессмертного. Для чего-то ему нужно было заручиться поддержкой людей. Массовой, демонстративной – зачем? Может, это и есть его слабое место?

Премьер понял, что это единственный, хотя и призрачный шанс. Если не знаешь, как действовать, просто мешай врагу, а там видно будет. Как бы пригодилась поддержка Церкви! Но не вышло. Помог, называется, святейший владыка в трудную минуту стране. Конечно, что ему – и сам уже старый, и Церковь не молодая. Жили неплохо архиереи и при советах, и при императорах, проживут и при инопланетянах.

Значит, как говорится, «делай, что можешь, а в остальном положись на Бога». Придётся обходиться своими силами. Вестник ничего не боится? Пусть. Но он узнает, что земляне его не ждали и никогда не полюбят. Пусть не думает, что убийство президента России останется незамеченным. Пусть даёт свои знания или не даёт, но убирается на свою планету, в свою проклятую вечность, оставит нас в покое!

А мы переживём и эту беду, не впервой. Метеорит, инопланетяне, что там ещё? Россия уходит корнями в вечность, а ветвями в небо. Прорвёмся. А потом доберёмся и до Глории, дайте срок! Не мы, значит, наши дети, внуки, правнуки, неважно. А сейчас – получи, гость незваный!.. «Не в силе Бог, а в правде!», как кто-то мудрый сказал. Прорвёмся!

«Господи, помоги нам!» – выдохнул премьер и посмотрел на небольшую икону, которую принёс сюда из кабинета покойного президента. Почти вскинул руку – невыносимо захотелось перекреститься, но в последний момент сдержался. Стало даже стыдно, неловко перед самим собой. Анатолий усмехнулся своей слабости, бросил руку вниз и, развернувшись, твёрдо зашагал к заваленному бумагами столу. Работы было много, а времени – в обрез.

Он вызвал помощника и дал указание начать информационную атаку на Вестника. Это было всё, что он мог сделать. Но это было действие, а не одни слова.

Губернатор

Губернатор слушал молча, но торопливо записывал что-то в толстый блокнот. Михаилу это понравилось – пусть помощник и фиксирует всё у себя, но дельный руководитель не должен полностью полагаться ни на других, ни на память.

– Ещё раз самое важное, – подвёл итог Змей. – За семь дней до удара вам позвонит мой сотрудник, вы ему покажете места для порталов. Десять обычных, для эвакуации – возле мест размещения беженцев. И два экстренных – возле госпиталя и больницы. Ему же скажете конечную цифру – скольких беженцев, раненых и тяжелораненых готовы принять и с какой скоростью. Вода, еда, лекарства – всего должно хватить хотя бы на неделю, но лучше на две, будет хаос какое-то время. Вопросы?

– Михаил Алексеевич, а не получится заранее начать размещение? – Губернатор точно был дельным руководителем. – Какие-то мощности у нас и сейчас есть, и раненых будет меньше, если их доставить до удара.

– Не получится. Мы знаем примерный район падения, но это связано с общей волей землян – Вестник же рассказывал об этом. Если сейчас начать эвакуацию, то вероятность изменится и метеорит может упасть в другом месте. Например, туда, где все и соберутся.

– Понял. Тогда мы будем готовы через десять дней. Вопросов больше нет. Но есть одно важное замечание.

Михаил удивился перемене в губернаторе – тот словно потерял всю уверенность и стал даже каким-то робким. Неужели ошибся в нём?

– Михаил Алексеевич, я и мы все… Я хочу сказать вам спасибо за то, что вы делаете. Вы и Вестник, и все ваши коллеги.

– Пока эти там… – губернатор махнул рукой в сторону портрета покойного президента на стене. – Пока они за власть сражаются, вы делаете то, что должны. Помогаете своей стране, планете, своим людям. Простите за пафос, но не подумайте, что я один так считаю, так многие думают. Нам больно читать, что они сейчас пишут про Вестника и про вас.

– А, вы об этом, – начал понимать Змей, – Что поделать, любят власть некоторые.

– Не совсем, Михаил Алексеевич. Я о том, что если вы решите выдвигаться, когда всё это закончится, то знайте. Мы – с вами, а не с ними. Мы горой за вас.

Михаил пристально посмотрел на раскрасневшегося губернатора и понял, что тот только что фактически присягнул ему. И это был немалый риск – если пришельцы покинут Землю, в области будет другой руководитель. Помощник губернатора удивил ещё больше – он энергично кивал и смотрел на Змея как на кинозвезду. Значит, это был не экспромт.

– Благодарю, это было неожиданно. Пока мне не до выборов, сегодня ещё три региона надо посетить. Поговорим обо всём в более спокойной обстановке, когда с метеоритом закончится. И Вестнику я передам ваши слова.

– Да, конечно, – губернатор и помощник синхронно закивали, но смотрели уже не на гостей, а на раскрывающийся в кабинете портал. – Когда всё закончится. Спасибо.

С Вестником нормально пообщаться получилось только поздно вечером. После переговоров с губернаторами начались приёмы делегаций в отеле – инопланетянин по-прежнему хотел, чтобы Змей в них участвовал. А люди шли непрерывно – сначала десятки, затем сотни. И тысячи записывались у Натали. Михаил распорядился арендовать ещё один этаж для ожидающих, но и этого уже не хватало. Нагрузка была огромной, он почти не спал. Но чувствовал себя отлично – обновлённый организм восстанавливался буквально на ходу.

А Натали справлялась самостоятельно. Она жёстко взяла канцелярию в свои руки, выстроила график приёма и следила за его строгим исполнением. Посетителей было очень много, но никакого хаоса – Михаил всегда восхищался этим умением помощницы.

Вестник принимал гостей в той же гостиной. Секты, о существовании которых Михаил даже не догадывался, величали инопланетянина Мессией, Спасителем, Искупителем и прочими громкими именами. Находились и те, кто приветствовал его «второе пришествие». Вестник не спорил ни с кем, спокойно соглашался на все титулы и звания, подыгрывал гостям в их пышных церемониях и менял наряды на подходящие. До преображения Михаил решил бы, что всё это – представление, очередной розыгрыш или развлечение, которые так любил Вестник. Но теперь он видел пришельца иным зрением и отчётливо понимал, что каждая новая роль – частичка одной огромной мозаики.

А гости шли и шли, каждый уходил довольный и ободрённый, каждый уносил в руках статуэтку. И каждый смотрел на мир другими глазами. Михаил как-то предложил Вестнику сократить программу – раздавать статуэтки в приёмной, Натали бы отлично справилась, а дело пошло бы быстрее. Но инопланетянин словно не понял – такой странной показалась ему сама мысль разделить себя и фигурки. Поэтому всё шло по-прежнему – Змей ждал, пока после церемоний Вестник вручит каждому гостю подарок, а тот выскажет весь свой восторг.

И этот восторг был неподдельным – теперь Змей точно знал и это. Гости расходились по всему миру, но он чувствовал их, а они его. Змей словно слышал, как они публично заявляют, что признают над собой только власть Вестника, и разделял их чувства – как можно служить местным князькам, когда пришёл настоящий царь? Как вообще можно подчиняться земным властям – диким, примитивным и слабым? Преображённые люди были могущественны даже по отдельности, но все вместе они были уже непобедимы. Они, как и Змей, постоянно чувствовали Вестника, чувствовали друг друга. Они теперь были единым могучим целым.

– Как ты, Змей? – спросил Вестник, когда ушла последняя делегация. – Говори уже, а то как на иголках сидишь.

– Я не… – Михаил хотел возразить, но сообразил, что инопланетянин наверняка видит его насквозь. – Я хотел слова передать губернаторов, с которыми встречался сегодня…

– Что они с нами? Знаю. Считай, сказал. Переходи к делу.

– П-понял, – смутился Михаил. – Они про выборы говорили ещё. Что на нашей стороне.

– Правда? Все говорили? – Вестник не очень умело изобразил удивление.

– Н-не все. Двое. Но остальные намекали, – Михаил вспомнил про свои новые умения и волевым усилием прогнал волнение. – После удара всё равно будут выборы, бесконечно откладывать они не смогут. У Кремля кандидата нет. Премьер всегда был на вторых ролях, не тянет на лидера. Думаю, было бы правильно и нам в этом поучаствовать.

Вестник поморщился, из-за чего у Змея опять исчезла вся уверенность.

– Нам? Поучаствовать? – передразнил инопланетянин. – Змей, ты больше не вице-премьер, не чиновник на зарплате, не овца из общего стада. Говори чётко и внятно, не юли. Ты, ты сам – чего ты хочешь? Что тебе надо, а не «нам»?

Михаил чуть было не извинился, но вовремя спохватился.

– Я хочу выиграть эти выборы и стать президентом России. И прошу вашего согласия и помощи, господин Вестник.

– Вот это настоящий Змей! – оскалился пришелец. – Помни своё место, но не падай ниже, иначе найдётся тот, кто захочет взобраться по тебе!

Вестник стал серьёзным и замолчал. Но Змей уже отлично знал пришельца и его склонность к драматическим паузам, поэтому спокойно ждал.

– Змей, бери власть над своей страной. Не беспокойся о выборах, власть не в бумажках и числах. Власть – в сердцах и умах.

Михаил собирался поклониться, но пришелец жестом остановил его.

– Ты будешь править в другом мире, который придёт на смену этому. Потому не цепляйся за ветхие правила, сразу используй новые. Бери своё войско, которое готовишь с помощницей, и действуй как власть имеющий – спасай своих подданных от гибели. А я добавлю тебе часть своего – чтобы кнутом сделать пряник слаще.

Вестник всё же удержался и расхохотался в голос. А Михаилу даже не пришлось заставлять себя смеяться – радость рвалась наружу.

После разговора Михаил сразу пошёл к Натали и впервые применил дар Вестника. Он широко улыбался, когда зашёл к ней в приёмную. Дружелюбная, но обычно строгая помощница словно заново увидела его и зарделась. Она попыталась расспросить его о поездках и рассказать о своих новостях, но запнулась через пару минут и окончательно растерялась. Когда же Змей отпустил пару шуток, улыбнулась – но не так, как обычно, а гораздо теплее.

Священник и сыновья

– Очень странная штука эти статуэтки, – повторил Александр, задумчиво раскачивая любимый стул на родительской кухне. – Неимоверно странная. Мне уже несколько пациентов про них рассказывали, которые их по почте получили. Представляете, они не только об опасности предупреждают, но и лечат. Хотя нет, не лечат, неверное слово. Даже не знаю, как это назвать правильно. Как симптомы снимают, но тоже не то. Например, у пациентов начисто пропадает похмелье. Да и не только похмелье, алкоголики становятся похожими на нормальных людей. Никогда раньше такого не видел. У меня даже на приём раза в полтора меньше стало приходить, а то после каждого праздника очередь собиралась.

– Что, пить прекращают? – поинтересовался отец, который знал, какая это проблема. Многие его прихожане, а особенно прихожанки, жаловались на пьянство в своих семьях.

– Слушай, не то чтобы прекратили, – сын задумался, подбирая слова. – Но теперь они могут пить сколько хотят, без всяких видимых последствий. И утром выглядят совершенно нормально. Да что алкоголики, вон наркоманы – то же самое. А те, кто давно хотел бросить, говорят, что достаточно утром разок поклониться статуэтке, и всё – ни ломки, ни особого желания.

– Получают кайф без всяких отрицательных последствий, – заметил Фёдор. – Удобно. Спортсменам бы пригодилось или военным – чтобы допинг не вредил.

– Нет, здоровье-то разрушается, – поправил Александр. – Только безболезненней, что ли… Конечно, странно было бы, если бы их медицина работала, как наша, но всё равно непонятно, логика слишком иная. Как они это делают? Волны какие-то? А какие волны могут похмелье снять? Да и не для нас же они их делали, а у них там от чего похмелье? Причём, заметь, Вестник и не говорил, что статуэтки лечат, это уже народ любознательный выяснил. Может, их настоящее медицинское оборудование совсем другое. Ладно, посмотрим, уже недолго осталось – метеорит, говорят, на подлёте. После него точно потребуется много кого лечить.

– Не соврал, похоже, злыдень, – нахмурился Фёдор. – Лучше бы обманул, раз уж мы его в неисправимые лжецы записали. А то и без президента нас оставил, и катастрофу накаркал страшную.

– Не он же её вызвал, зачем на гонца с дурной вестью сердиться? – не согласился Александр, с тревогой поглядывая на мать. – Предупредил, хорошее дело сделал. Хоть знаем, к чему готовиться. Сомневаюсь, что он после расстрела неимоверно хотел помогать нам, но ведь не улетел. Значит, и его может накрыть. Хотя, конечно, куда ему торопиться – открыл портал и дома.

Матушка убирала посуду. Вид у неё был нездоровый, но на настроении это не сказывалось.

– Мама, ты как? Как себя чувствуешь? – спросил за обоих сыновей Фёдор.

– Слава Богу, Феденька, хорошо. Немного слабая стала, но это ничего, пройдёт.

– Может, к врачу своему сходила бы? Или хоть к Саше заглянула, проверилась?

– Так проверялась же летом, ходила. Рецидива не было, слава Богу. Потом, может быть, схожу, но не сейчас. Скоро прилетит этот метеорит, не до меня врачам будет. А если переживу, Бог даст, то и схожу.

– А зачем ждать? – пожал плечами Александр, – Давай, прямо завтра завезу тебя к нам, сдашь все анализы и обследуем тебя, а там видно будет.

– Не завтра уж точно, – твёрже сказала матушка, – А что, у многих теперь эти фигурки? Вы-то хоть не завели себе?

– Да где там! – засмеялся Фёдор, – У нас же папа быстро епитимью наложит, не подымешь. А у меня дома ещё и второй защитник праведности обитает – Марина на дух Вестника не переваривает, не то что в доме его статуэтку держать.

– Это она молодец, – матушка бросила быстрый взгляд на мужа, как всегда помрачневшего при упоминании невестки, – Понимает.

– Да не то чтобы «понимает», скорее чувствует, – возразил Фёдор, – Говорит, что даже в монастыре до конца не определились, стоит ли запрещать фигурки. Отца Димитрия, вроде, с одной видели.

– Пусть не сплетничают, так и передай её подружкам, – поморщился отец Пётр. – Мы недавно с ним на эту тему разговаривали, всё он правильно понимает.

На самом деле отец Димитрий действительно колебался, потому и приехал к отцу Петру посоветоваться – дозволительно ли христианину заказать такую фигурку? Мол, это же не идол – ни жертв, ни молитв, только пара поклонов. А польза – и для здоровья, и для безопасности. Не будет ли сродни самоубийству отказаться от такой помощи – ведь её тоже Господь попустил нам получать, ничего не случается без Его воли? А так – скольким людям страждущим помочь можно, избавить от страданий, не заставлять пить дорогие и вредные лекарства. Зачем, например, безнадёжным больным терпеть боль, когда можно было бы раз в день поклониться фигурке, а потом спокойно трудиться во Славу Божию сколько осталось?

Отец Пётр тогда сдержался, но с трудом. Он строго выговорил отцу Димитрию за лицемерие, тот даже, похоже, крепко обиделся, хотя и не сказал ничего в ответ. Ничего, запомнит лучше.

А сыновьям знать такие подробности было бы не полезно. Лишний раз осудят священника – лишний грех. Ему и самому было несладко, приходилось всеми силами держать себя от постоянного осуждения, раздражительности, обличения. Мысли в голове ходили только мрачные. Всё вокруг кричало о конце света, но даже ему не верилось, что наступили последние времена. А объяви на проповеди, что летит та самая звезда Полынь, – промолчат в лучшем случае, а в худшем засмеют. А сам он верил?

И приход изменился, будто подстроился под настроение настоятеля. Близкая катастрофа отправила в Храм много новичков, которые решили в общем конце жизни примириться с Богом – молодцы, что тут скажешь. Слава Богу. Но примерно треть прежнего прихода пропала. Некоторых он встречал в городе, расспрашивал, упрекал мягко, приглашал на беседу. Но у каждого была своя причина, все обещали вот-вот прийти и прятали глаза. У одной бывшей активной прихожанки, когда она расстегнула сумочку, чтобы ответить на звонок, он увидел статуэтку. Да, вот так, с собой. Она смутилась под его тяжёлым взглядом, засуетилась и убежала якобы по неотложным делам. Впрочем, что с мирян взять, если даже священники начинают колебаться – он снова вспомнил про разговор с отцом Димитрием.

– Странно, кстати, что Церковь ничего не говорит о Вестнике, – поглядывая на задумчивого отца, говорил Александр. – Пресса его государственная поливает вовсю, чуть ли не антихристом называет. Даже оппозиционная не решается спорить. И Церковь молчит, ни за, ни против слова не скажет. Почему так, папа?

– Слишком серьёзный вопрос, чтобы обвинениями раскидываться, – мрачно ответил отец. – Не пришло ещё время.

Знания

Михаил наслаждался новым состоянием. Ощущение переливающейся по телу силы, могущества в самом прямом, а не образном значении этого слова, наполняло его. И впервые в жизни – не слишком яркой, если не считать последних событий, – он был доволен собой. Не отдельным поступком или удачным нарядом, а всецело, словно сказочная красавица, что не может отойти от зеркала.

Теперь он понимал женщин – мало что может сравниться с удовольствием самолюбования. И ловить восхищённые женские взгляды тоже было очень приятно. Дар Вестника работал отлично, даже мужчины сразу проникались к Змею уважением и доверием. Вот, значит, как чувствуют себя настоящие звёзды? Теперь понятно, почему они так стремятся к славе.

– Дело не в науке или изобретениях, – объяснял инопланетянин. – Дело в знаниях, которые ты получил. Знание не школьный урок или учебник. Когда ты же говоришь: «Я знаю этого человека», то имеешь в виду не его описание. Знание пропитывает тебя, ты его «усваиваешь» – делаешь своим, частью себя. Настоящее знание нельзя объяснить словами, нельзя правильно выразить и не исказить суть.

– А как же тогда им учиться? – удивился Михаил. – Чтобы усвоить, нужно же их услышать или увидеть.

– Учитель говорит одно, а ученики слышат другое – причём каждый своё. А любой, кто получает знания свыше его сил, обязательно искажает их – подстраивает под себя, под ту основу, что сложилась в нём раньше. Словно дети, которые пролистали научную книгу, а потом стараются пересказать услышанное. Что ты от них узнаешь? Разве что про красивые картинки. Но дети хотя бы понимают, что они дети. А взрослые видят себя на вершине, думают, что способны понять что угодно. Не понимают собственной ограниченности.

Вестник пристально посмотрел на Михаила. Тот густо покраснел, когда вспомнил своё самолюбование. Но инопланетянин продолжил о другом.

– Понятое и принятое знание меняет разумное существо – делает посвящённых другими. А общее знание делает их носителей похожими – как похожими делаются супруги, которые прожили вместе много лет. Или как похожи последователи одной веры – они со стороны кажутся кем-то вроде родственников. Что не так уж и неверно, все они – носители одного общего знания и одного общего духа.

А когда ты получаешь много новых знаний, навыков, умений, ты преображаешься. У вас это занимает годы – учебники, память, разум, работа, учителя. Мы же давно научились получать и отдавать знания по-другому, напрямую – и потому такой поток разительно меняет ученика. Видел, как менялись те, кто приходил ко мне? А все они раньше шли каждый своим путём, часто враждовали между собой до крови, а теперь словно одно целое, одно тело, одно войско. И теперь они, как и ты, уже с трудом подчиняются чужим. Они чувствуют свою силу, стремятся показать её, любуются ею. Они знают и умеют многое и хотят опробовать себя.

Вестник усмехнулся. Михаил опять смутился, словно его поймали возле зеркала. Пришелец вскинул голову и произнёс торжественно:

– Я обещал тебе власть. Ты и не думал, что это будет власть царская, но так я хочу. Веди мою армию, царь Аполлон! Накажи тех, кто стал моими врагами.

Михаил ещё секунду впитывал слова пришельца, затем молча склонил голову, принимая новые имя и титул. И пошатнулся, как от толчка, когда почувствовал свою армию, а она ощутила своего царя. И чувство это было прекрасным – почти беспредельное могущество целого, а, значит, и каждого. Горе тем, кто станет на пути царя Аполлона!

Этот день запомнили многие. Одинаково мрачные, молчаливые, вооружённые простыми на вид чёрными шестами, одетые в чёрное с блестящими вставками люди появлялись из порталов. Они врывались в спальни, жилые комнаты, тюремные камеры, служебные кабинеты, полные рестораны – куда угодно – и хладнокровно избивали тех, за кем пришли. Вытаскивали из постелей, саун, горных курортов, больниц, персональных кресел, даже яхт в море.

Это были именно люди. Переливающиеся всеми цветами на вставках одежда закрывала их почти полностью, но лица оставались открытыми – они не боялись быть узнанными. Каратели были разных рас, цвета кожи, возраста, но неуловимо похожие друг на друга, как братья.

Одной их чудовищной силы было бы достаточно, чтобы подавить любое сопротивление. Они ударом ноги выбивали бронированные двери, отшвыривали шкафы, вырывали руками вмонтированные в бетон решётки – и всё без напряжения, спокойно, деловито. Сопротивляться им было бесполезно, защищаться тоже. Мужья, которые бросались на помощь жёнам, получали свою порцию боли, как и жёны, которые криком и слезами пытались защитить мужей. Дети, старики, инвалиды – исключений не было.

Кроме силы был страх – животный ужас, который приходил внезапно, из ниоткуда и заставлял при виде карателей, вжиматься в стену, хотя бы в мыслях становиться маленьким и незаметным. Тренированные бойцы, полицейские и охранники огромным усилием воли могли заставить себя лишь изобразить сопротивление. Но быстро получали удар и вся решимость из них вытекала.

Каратели били чётко и жестоко. Они не стремились кого-то убить или травмировать, но били по чувствительным местам, заставляли жертву забывать всё из-за мучительной боли, вынуждали извиваться и рыдать самых сильных и, как казалось, мужественных. Они били со знанием дела – ровно столько, сколько требовалось, чтобы сломать волю. И в полном молчании.

Они пришли ко всем, кто насмехался над Вестником. К тем, кто прилюдно или дома, громко или в одиночестве говорил что-то плохое о нём. К тем, кто писал о нём враждебно в прессе, сетях или в дружеской переписке. К тем, кто винил Вестника в смерти президента. Вызывать полицию было бесполезно – каратели приходили и в полицейские участки, в воинские части, секретные объекты, корабли на марше – и везде была одинаковая картина.

В конце избиения каратели с силой прижимали рукоять шеста ко лбу жертвы и оставляли отпечаток – профиль Вестника. И так же быстро и молча уходили, чтобы через секунду появиться в другом месте, городе, другой стране или на другом континенте.

Царь Аполлон чувствовал, как карательная волна катится по всему миру. Но была в ней одна непонятная особенность – Вестник запретил трогать христиан.

– Московский патриарх отказался осудить меня, – пояснил инопланетянин, – я задолжал ему, а по долгам нужно платить. Разбираться, кто к какой церкви принадлежит – себе дороже, не трогай никого из них. Пусть все потом патриарха благодарят, с нас не убудет. Заодно сообразят, как в следующий раз правильно поступать. Люди должны понимать, чего от них хотят – слепой страх приносит больше вреда, чем пользы.

Убрать из мысленного списка седьмую часть населения планеты было несложно. Но было некоторое неудобство – приходилось постоянно следить, чтобы бойцы не увлеклись и не набросились на тех, кого нельзя трогать, когда они пытались защитить своих друзей и родных.

Змей наслаждался – он словно разросся до невероятных размеров, получил множество рук, ног, глаз и – самое удивительное – желаний и воль. Наверное, боец, который иногда с трудом удерживает руку от выработанного годами удара, ощущает то же – рука сама знает, что делать. «Руки и ноги» Аполлона были живыми, сильными и волевыми людьми – отчего власть над ними была особенно сладостной.

Он чувствовал, как каждый раз натягивается невидимый поводок от него к бойцу, как вскипает удержанная энергия. И как христианин, которого могли просто размазать по стене, получал лишь лёгкий тычок, чтобы не мешал.

«Была бы моя воля...», – начал мысль Михаил, а потом грустно усмехнулся, – «Нет, теперь воля не скоро будет моей».

Последний Совет безопасности

Сегодняшнее заседание Совета безопасности заметно отличалось от прежних. Руководители великой России, которые ещё несколько месяцев назад определяли судьбы крупнейшей страны планеты и всего мира, сидели притихшие, с потухшими глазами. Анатолий Владимирович всего второй раз занимал место во главе длинного стола в окружении лучшей земной аппаратуры, и второй раз хотел оказаться в другом месте.

Половина присутствующих несла на себе печать прошедшего. В прямом смысле – на лбу. Кое-кто явно пытался заретушировать отметку, но каратели знали своё дело – гематома вздувалась и проступала багровой кляксой сквозь косметику. Премьер подумал, что теперь все они отлично вписываются в декор помещения – настенный гобелен ручной работы, темно-серые с золотым мраморные полуколонны и сизые расплывшиеся отметины на унылых лицах. Интересно, всем властителям накануне падения приходят в голову безумные мысли?

Сам он не пострадал, от чего чувствовал неловкость. Было не совсем понятно, по какому признаку инопланетяне выбирали жертв, но его, главного их противника, почему-то обошли стороной. Отложили визит на другой день? Или даже пришельцам отдубасить миллионы человек по всему миру непросто?

Совещание не заладилось с самого начала. Начальник Службы безопасности старался во время доклада стоять ровно, даже слишком, что явно давалось ему с трудом. И всё равно обычного внушительного вида у него не получалось – расплывшийся багровый профиль оттягивал на себя внимание, а уверенный тон сбивался болезненным дыханием.

– Можно утверждать, что все пострадавшие, о которых нам известно, были негативно настроены в отношении инопланетян. Кого-то не тронули, но ни одного случая наказания тех, кто занимал лояльную позицию к пришельцам, не зафиксировано. Это означает, что, учитывая масштаб операции, у инопланетян должна быть широкая разведывательная сеть или пока недоступное нашему пониманию оборудование.

Премьер оглядел участников совещания. Казалось, что они не услышали ничего нового – как аборигены, что уже смирились с подавляющим превосходством колонистов.

– Среди пострадавших были и те, кто не проявлял открыто свою позицию, а только на территории закрытых объектов высказывался или действовал в рамках информационной операции против пришельцев. – Начальник Службы безопасности сделал паузу и оглядел присутствующих. – Другими словами, инопланетяне были отлично осведомлены о том, что происходит в самых закрытых местах страны. Возможно, и мира.

Теперь все зашевелились. В глазах появилось беспокойство, а у кого-то и страх.

– С высокой вероятностью можно утверждать, – безжалостно закончил докладчик, – что и идущее в данный момент совещание скомпрометировано, то есть прослушивается и анализируется пришельцами.

Анатолий внутренне усмехнулся – безопасник подстраховался, ни разу не сказал ничего плохого об инопланетянах, а весь доклад прочитал непривычно нейтрально. Объяснение было написано на его же лице, крупно и доходчиво. И как было дальше совещаться?

– Что говорят опросы? – спросил премьер у главы администрации.

– Предварительные данные говорят, что у населения двойственное отношение, – глава администрации тоже решил изображать объективность. – Около 25 % возмущены и шокированы такой операцией, но больше 50 % затрудняются ответить.

– А остальные? – не выдержал кто-то из участников.

– Остальные либо полностью, либо частично поддерживают операцию, – скороговоркой ответил глава администрации. – Сказывается большая активность Змееедова и его команды по подготовке к метеоритному удару.

– Ясно. Министр иностранных дел, как реагируют в мире? Их же тоже затронуло.

– Да, затронуло, – осторожно ответил министр, – но в меньшей степени. Думаю, наши гости уже знают, что американцы и европейцы больше возмущены нарушением суверенитета. На их территории проводилась операция без их согласия.

– И что они намерены предпринять?

– Предлагают начать консультации для совместной позиции. Но после удара – эта проблема у всех сейчас на первом месте.

– Да, скорее бы, – пробормотал под нос премьер, но его услышали.

– Возможно, что-то изменится после удара? – выдавил из себя министр обороны, который тоже избежал печати. – Надо трезво смотреть на ситуацию – мы бессильны сейчас. Наш возможный противник имеет подавляющее преимущество в разведданных, логистике и оружии.

Члены Совета безопасности крупнейшей страны мира пытались изобразить возмущение и даже небольшой спор, когда их ткнули носом в неизбежную катастрофу. Но больше для успокоения совести и тщательно подбирая слова – чтобы не получить ещё один визит карателей. В итоге совещание ограничилось дежурными фразами о необходимости разобраться с чрезвычайным происшествием в контакте с коллегами из других стран. Премьер добавил на камеру несколько поручений помочь пострадавшим и свернул Совет.

Это был позор. Даже на фоне последних событий происшедшее выделялось особо. Обидно и страшно проиграть войну или быть завоёванным иноземцем, но куда хуже оказалось быть наказанным кем-то, кто и не спрашивал твоего мнения о власти над собой. И что случилось с этой страной и её народом? Ещё совсем недавно началась бы военная мобилизация, протестующие ходили бы по улицам, а газеты соревновались друг с другом в резкости оценок происшедшего. Но не в этот раз. Стерпели. А кое-кто и обрадовался.

Премьер чувствовал себя одновременно и одиноким, и единым со всем миром. Одиноким правителем, который не может ни распорядиться, ни даже посоветоваться ни с кем без оглядки на собственную безопасность. И единым, поскольку понимал, что у всех правителей и обычных людей по всему миру сейчас такое же состояние. Редкое единодушие, будь оно неладно.

Он почувствовал, что мир изменился навсегда. Никого не убили и даже не покалечили, но… Сломали дух землян. Изнеженный, самодовольный, словно избалованный ребёнок, мир впервые в жизни получил хорошую трёпку. И строгий родитель никуда не ушёл, а поигрывает ремнём и стоит рядом – ждёт повода закрепить урок.

Мир собрался и раскололся по-новому. Каратели были людьми, это отмечали все очевидцы. А это значило, что у пришельцев на Земле целая армия сторонников. Армия, которой в истории не было равных – могучая, всеведущая и вездесущая.

Премьер понял, что уже проиграл всё, не только выборы. Он, наверное, смог бы ещё героически погибнуть, защищая страну – это была бы достойная последняя страница жизни. Но вот так, унизительно, палкой по рёбрам… Он машинально потёр лоб, словно проверил, не появилась ли там печать. Нет, так он не сможет. Завтра будет слабее, чем сегодня. А послезавтра – чем завтра. Нельзя делать вид, что власть остаётся у тебя, если каждый день ждёшь прихода карателей.

Но какая-то неясная мысль удерживала его от полного отчаяния. Премьер взял со стола протокол совещания и пробежался глазами по тезисам докладчиков. Ага, вот оно. Западники предлагают помощь. Они тоже всё правильно поняли – а это значит, что он не был один в своём положении. Пусть сейчас по всему миру, помня о наказании, сильные молчат, потому что боятся показаться слабыми, гордые – униженными. Но настанет момент, когда пришельцы покажут и свою слабость. А тогда…

Анатолий посмотрел через окно на затянутое зимними облаками небо. Сколько ресурсов уйдёт у пришельцев на метеорит? Даже самому сильному иногда нужно отдыхать – вот тогда и появится шанс.

Метеорит-предтеча

Валентина в очередной раз бросила быстрый взгляд на пятерых прихожанок, которые, как и она сама, решили ждать конца света в храме. Отец Пётр возражал поначалу, но потом смягчился и благословил. Как поняла Валентина, он не верил, что мир погибнет, но беспорядков опасался – а шесть ночных дежурных в храме всё лучше одной.

Поначалу решили читать каноны всю ночь, но долго не могли определиться, какие конкретно. Одни хотели покаянные, другие – отходные, раз уж всё равно погибать, третьи – Псалтирь по кругу. Валентина хотела было задавить споры своим авторитетом старосты, но не вышло. Согласные с ней поддакивали, а спорщицы всё больше горячились и доказывали свою правоту.

Когда раздоры всех утомили, решили читать келейно – разошлись по разным углам храма и стали тихонько читать своё. Такой разброд был, конечно, не по уставу, но все согласились, что лучше встретить конец света в молитве, чем в спорах.

Валентина читала по кругу покаянный канон. Это тоже было не по уставу, но она рассудила, что для истинного покаяния нужно пробиться через свою душевную чёрствость. Каждая замужняя женщина знает, что настойчивость – ключ к успеху во всём. Чёрствость же была повсеместной. Ужасных новостей было так много в последнее время, и они так истерзали всех, что даже весть о приближении метеорита не вызвала почти ни у кого ни паники, ни чрезмерного страха. Все остались почти равнодушными – со спокойствием обречённых. Хотя журналисты свою работу знали – сообщения о грядущей катастрофе лились из всех источников, забылась даже карательная операция инопланетян.

Валентина заметила, что её свечка почти догорела. Вздохнула, вынула из песка огарок и зажгла от него новую. «Вот так и жизнь наша, – подумала она, – Одни сгорают и уходят, другие приходят на их место». Мысль ей понравилась, от чего настроение немного улучшилось. Но затем спохватилась – разве можно хвалить себя во время покаяния? Господи, помилуй!

Покаяние и вера – вот что сейчас нужно. Вера уже сотворила чудо. Валентина сама слышала, как удивлялись наблюдатели – да, предупреждение Вестника сбывается, астрономы подтвердили, что столкновения не миновать, но метеорит оказался не единой глыбой. Перед основным летели меньшие осколки. И появились даже расчёты, что, возможно, Землю настигнут только мелкие части, а основная пролетит мимо. Правда, Вестник передал, что промаха не будет. Ложная надежда, по его словам, только увеличит число жертв. Но он точно не христианин, где ему знать, как надежда ложная, а какая истинная.

Стоит ли и за него помолиться? Со всей их наукой какие же глупые эти пришельцы, раз не познали радость веры в Бога! Валентина точно знала, что инопланетяне искренне старались помочь землянам. Статуэтки призывали владельцев, что находились в опасности, уезжать в другие места, где уже разворачивались лагеря для беженцев. Кто послушался, теперь относительно спокойно ждали не смерти, а возвращения привычной жизни.

Будет ли она, эта жизнь, вообще? Валентина вздохнула. Наверное, глупо одновременно готовиться к Концу света и верить, что его не будет. Она же сама общалась с беженцами. Больше всего их было из полярных краёв и Западной Сибири, всех отправляли в европейскую часть страны. Как они рассказывали, эвакуацию начали буквально мгновенно, когда уже стало ясно, куда и что упадёт. В некоторых районах фигурки разрешали остаться, но могли потребовать, например, переехать в другую часть города. Удивительно, но были и отказники.

Кто-то из беженцев обращался к Богу, а кто-то надеялся на пришельцев. Что поделать, проклятый Запад приучил ждать супергероев – привыкли люди по несколько раз в год смотреть в фильмах про конец Земли, который, конечно, никогда не происходит из-за вмешательства чудо-богатыря. А кто спасёт – Брюс Уиллис или Вестник, какая разница?

Валентина закончила канон, вздохнула и решила всё же посмотреть новости. Как раз сейчас должно всё и начаться. Остальные прихожанки и так следили за ней вполглаза, так что Валентине осталось только кивнуть одной и отправиться в трапезную, к телевизору.

Первый осколок, который считался «относительно небольшим», с космической силой врезался в заснеженную поверхность Северного Ледовитого океана возле Земли Франца-Иосифа. Спутники засняли его след в воздухе – розовый в верхних слоях атмосферы и почти бордовый в нижних, с выжженной центральной частью, где раскалённое небесное тело прорывалось сквозь плотные слои.

Удалась заснять и сам удар. Многометровые льды вспучились в месте прилёта, тёмные с красным оттенком трещины пошли по всей белой глазури планеты. И поднялась волна – украшенный пенной крошащейся шапкой и бурым облаком пара диск стремительно увеличивался в размерах, пока не натыкался на заледенелые северные острова или побережье. К счастью, и так малонаселённые районы были почти пустыми – именно оттуда шла эвакуация особенно активно. А волна, сметая, смывая и выворачивая всё на своём пути, вылилась на, как казалось раньше, бескрайнюю Западную Сибирь и уральское предгорье.

Тающие льдины приправились неисчислимым множеством деревьев, кустарников, разбитых в щепки домов, чудом державшимися на воде судами. И несколькими огромными нефтяными платформами, которые казались сёрферами во время суперприлива. Смесь из того, что веками растила земля и смог сделать человек, смывала всё, что встречала на своём пути – плотины, мосты, дома, трубопроводы, нефтяные вышки, заводские цеха. Прилив обрушился на северное побережье от Скандинавии до Гренландии и Канады. Одновременно началась череда землетрясений по всей планете.

За первой волной воды пошла вторая – та самая. Слабее и ниже, красно-бурая в центре, светлее и алее к краям, она смогла пройти чуть больше половины пути своей предшественницы. Кровавая жижа взбиралась по разрушенным и затопленным участкам, быстро растекалась там, где воды было больше, и замедлялась на подсохших холмах.

Обь, Енисей и другие полноводные сибирские реки не замедлили её ход – наоборот, вливались в неё, бурля и окрашиваясь в красную палитру. Вода – основа, колыбель и движущая сила жизни – на глазах немногих уцелевших меняла свою сущность, превращалась в кровавую субстанцию.

Вездесущие журналисты перешли от общий планов к частным. Волну смогли показать ближе – она пестрела разъеденными белыми животами больших сибирских рыбин, плавающим мусором и тушами животных. Но было видно, что она ещё не насытилась и продолжала убивать всё, до чего могла дотянуться.

К удивлению и разочарованию многих, даже статуэтки Вестника не смогли предупредить всех. Немало тех, кто доверился спокойствию фигурки и уехал не очень далеко от опасного места, оказались погребены водой или красной жижей. Как и всегда, выиграли самые осторожные – кто «на всякий случай» убежал как можно дальше вглубь континента, а не остался в редких северных городах.

Репортажи с мест событий были похожи на кадры из фильмов о вторжении марсиан, только на этот раз инопланетяне были на стороне добра. Радужные костюмы мелькали всюду. Чёрные порталы раскрывались в Норильске и Ямбурге, Салехарде и Надыме, над незатопленными островками, в подвалах разрушенных зданий, в трюмах тонущих ледоколов – везде, где оставались обезумевшие от страха люди. Два-три человека в ярких комбинезонах молча хватали уцелевших и без церемоний бросали в открытый портал, который вёл в ближайший безопасный город. Поблагодарить спасателей не успевал никто – они не тратили время на церемонии, спешили дальше и пытались успеть везде.

Царь Аполлон со свитой величественно прибыл для спасения своих подданных. Михаил поморщился – новый титул казался ему нелепой шуткой пришельца. Да и неблагодарные подданные смотрели на своего государя без почтения, а очень даже наоборот.

– Всех отказников собрали? – уточнил Михаил у командира звена.

– Всех. Но один не отказник, – Командир указал на потрёпанного мужичка лет сорока. – Этот алкаш просто.

На невысокой скале собралось человек тридцать. Все хмуро смотрели на Михаила и его бойцов, но никто не произнёс ни слова. В центре стоял и беззвучно шевелил губами благообразный старичок в подряснике – молился, понял Михаил.

– Итак, – обратился Его Величество к верноподданным. – Почему решили сдохнуть в этой кровавой жиже, как бараны? Осла этого старого наслушались?

Подействовало. Старичок насупился и почти закричал срывающимся голосом:

– Уходи, Антихрист! Не поклонимся тебе и бесам твоим! Не отречёмся от веры нашей!

Остальные загудели одобрительно, но, как заметил Змей, не очень уверенно.

– Понятно. Испугались новых технологий. Дайте догадаюсь, а против вышек сотовой связи вы тоже крестовый поход устраивали?

Попал. Одни засверкали глазами откровенно злобно, другие смутились. Алкаш расплылся в улыбке.

– Ты, – обратился Михаил к пьянице, – Иди, покажи пример этим баранам. Зайди в портал, потом вернись обратно.

– Обратно? Да как же это, – испугался алкаш.

– Да не бойся, потом опять зайдёшь, – поморщился Михаил. – Этот дурень старый наплёл же наверняка, что опасно входить. Пусть посмотрят сами. Заодно и сумку свою заберёшь, сейчас возле входа оставь.

Командир звена протянул руку. Мужичок с явным сожалением отдал ему сумку, в которой что-то звякнуло. Потом подошёл к вратам, поклонился, задержался на секунду, но всё же вошёл внутрь. Через несколько секунд выскочил обратно с широкой улыбкой.

– Там Москва! Я узнал! Я там в детстве с родителями был! – замахал руками он в сторону портала. – Можно теперь?

Михаил кивнул. Мужичок забрал свою драгоценную сумку, поклонился ещё раз порталу в резво вскочил в него. Отказники зашептались.

– Я вижу, что вы и оружие прихватили, – обратился к ним Змей и указал на несколько охотничьих карабинов, которые лежали в груде вещей. – Это правильно. Когда сюда придёт первая волна, смоет не всех. Можно в пещере спрятаться, как вы и планировали. Но вторая волна доберётся и до пещеры.

На многих лицах отразился страх. Что же, это нужное чувство.

– А протокровь разъедает плоть не хуже кислоты. Если повезёт – сразу умрёте, захлебнётесь. Если не сразу… Представляете, да? Потому лучше возьмите ваши ружья и пристрелите детей. И остальных, кого решили по тупости своей на смерть обречь…

– Не слушайте его, – закричал старичок. – Не соблазнишь нас, бесовское отродье!

– Заткнись, – рявкнул Змей так, что любой монарх немедленно запросился бы к нему на уроки властного голоса. – Не с тобой говорят.

– Хоть раз свою голову включите, – тем же тоном он обратился к отказникам, когда старичок замолчал. – Это же ваша жизнь. Порядок должен быть во всём – никого насильно не тащат, кто хочет сдохнуть – пусть дохнет. Но кто хочет жить – вот врата.

Михаил показал рукой на портал и добавил уже спокойнее:

– Если кто решил попасть в ад, как самоубийца, оставайтесь здесь. Ваши последние минуты здесь будут мало отличаться от адских мук – разницы почти не заметите. А кто хочет жить – включите голову и живите. Врата будут открыты ещё пять минут, после чего…

– Подождите! – взвизгнула молодая женщина и потянула за собой недовольного мужика, видимо мужа. – Мы идём.

Через четыре с половиной минуты поляна почти опустела. Старик с полными слёз глазами продолжал шевелить губами. Рядом с ним женщина утирала лицо платком, а хмурый мужик собирал вещи для похода в пещеру. Больше никого не осталось, если не считать Михаила и его людей.

– Может их силой? – вполголоса спросил командир звена.

– Зачем? – пожал плечами Змей. – Чем больше дураков сдохнет, тем умнее будет народ. Премию Дарвина они заслужили.

Михаил засмеялся своей шутке и вошёл в портал. Боец растерянно улыбнулся.

Первое чудо

Никогда раньше отец Пётр не смотрел новости с таким вниманием. Слава Богу, конца света пока не случилось – значит, ещё оставалась надежда на милость Божию. Хотя ох как тяжко было ему сохранять невозмутимый вид на службах, когда краснота шла дальше – уже и приливная волна опала, а отравленные реки словно текли сразу в обе стороны. А ещё и багровый туман, кровавые дожди, беженцы и общий страх.

К Святой Чаше в эти дни подходили многие – готовились к жизни вечной. Но Господь милостив. И ещё больше людей неверующих умудрились причаститься крови космической – за неимением чистой воды. Как ни уговаривали власти накануне катастрофы запастись питьём на неделю, пробить повальное безразличие не удалось. А когда начались перебои с водой, вот тогда зашевелились, да ещё как.

Впрочем, назвать перебоями то, что происходило с водой в городе, было бы неверно – её не было вовсе. По водопроводам текла алая жижа, она же плескалась в лужах и стучала дождём по крышам. Централизованных запасов хватило на пару дней. Потом кто-то первый от отчаяния («какая разница от чего умирать – от жажды или отравления?») или смелости начал выжимать из жижи воду – фильтровал, настаивал или кипятил. Удивительно, но обошлось.

Как и говорил Вестника, жидкость вела себя, как кровь – сворачивалась от тепла или от времени, фильтровалась не очень хорошо, но при этом (это было радостное открытие!) не вредила пьющим. Потом власти признались, что анализы подтвердили – жидкость во многом повторяет структуру крови. С одним лишь отличием – крови, давно изъятой из организма. Мёртвой. Мерзкой и вредной в сыром виде, но всё же годной для перегонки или очистки.

Уже несколько партий беженцев приходили к отцу Петру за благословением вернуться. По их словам, всё не было не так плохо – земная природа не сдалась так же легко, как люди. А залитая красным Сибирь всего несколько дней оставалась страшным зрелищем – вскоре стали появляться зелёные просветы, и это несмотря на зиму! Упрямая трава росла с удесятерённой энергией – всходила, пропитывалась бурой массой, леденела и погибала. Тут же пробивались новые ростки, которые перерабатывали свежее удобрение – полуусвоенныю бурую субстанцию и невероятно быстро разлагающуюся органику.

Это было настоящее чудо, как в библейские первые дни творения. За минуты и часы проходили процессы, которые обычно занимали годы. А за день – целая эпоха. Природа словно получила мощнейший заряд бодрости, впитала космическую энергию и теперь отдавала её планете.

Сама Сибирь стала другой. Смытые деревья открыли траву тусклому зимнему солнцу, и теперь на месте бескрайних лесов и кровавых полян появились огромные зелёные луга. Краснота ещё пыталась сопротивляться, проливалась слабеющим кровавым дождём, но он лишь становился новой порцией удобрений. Отец Пётр только качал головой – не думал он, что доведётся когда-нибудь увидеть зимнюю Сибирь зелёной.

И ещё он постоянно ловил себя на желании изменить проповедь или беседы с оглашенными. Можно ли так же уверенно высмеивать атеистическую выдумку о самозарождении жизни, когда вот она – прилетела откуда-то и превратила воду в кровь, основу жизни. А если уступить фактам, то не будет ли это отступничеством от веры? И можно ли упрекать прихожан за неверие, когда сам колеблешься и черствеешь?

Весь мир погрузился в свои проблемы, сотни тысяч погибли. Всем было не до сопереживаний России. А сама страна была похожа на ту же траву – пыталась переварить то, что её убивало.

Сначала были каратели. Лишённая президента, униженная за своё величие страна не нашла мужества даже возмутиться по-настоящему, по-русски, с размахом – визиты «аполлониев» изменили всех. И хотя тех, кто получил печать, было много по всему миру, именно россияне чувствовали себя униженными до глубины души. Священник помнил – даже те, кто избежал позора, чувствовали общую боль. И даже переживали, что оказались «не со всеми».

А потом прилетел метеорит. И теперь «радужные» проявили себя с наилучшей стороны. Они на полную мощность использовали свою организованность, информированность и сплочённость. И прекрасный инструмент – телепортацию. Сложно посчитать, сколько жизней они спасли. Так зло они или добро?

Отец Пётр не помнил страну в таком состоянии, хотя на своём веку повидал немало потрясений. Россия бурлила во всех смыслах. Природа кипела новой жизнью на месте красных рек и дождей. Люди, взвинченные событиями последнего времени, ходили с горящими душевной от боли глазами, оплакивали погибших и со страхом всматривались в небо, откуда скоро должна была прилететь новая глыба. Озадаченные прихожане рассказывали со слов спасённых, что аполлонии (или «поляки», как их прозвали в народе) иногда являлись по молитвам. Когда кто-то отчаялся, потерял бы всякую возможность спастись и начинал истово молиться Богу перед смертью – в этот самый момент «поляки» безмолвно входили в их пространство, крепко хватали, вытаскивали или выбрасывали из опасного места. На этот раз никому не пришло в голову жаловаться на синяки и ушибы.

И как водится на Руси, настроение народа быстро переменилось. Ещё недавно глухо клокотавшее недовольство «карательной акцией» взорвалось превозношением «поляков», Михаила и, конечно же, Вестника. Священник прекрасно понимал причину. Страна, которая столь часто в своей истории оказывалась в ситуации безвластья, в эти тяжёлые дни с радостью оперлась на новое плечо – жёсткое, с большим и тяжёлым кулаком в комплекте, но сильное и надёжное.

Официальная власть никуда не делась – улицы патрулировались, законы издавались, чиновники выпускали инструкции и подписывали согласования, преступников ловили, суды отправляли кого-то за решётку. Всё внешне работало, но по привычке, без души. Над всем витал дух временности происходящего, ощущение скорого крушения существующего порядка вещей. А настоящая власть как-то сама собой всё больше перетекала к «полякам».

Отец Пётр оставался одним из немногих, кто упорно проповедовал против Вестника и всего, что исходило от инопланетян . Но он знал, что другие священники старались обходиться без лишней определённости суждений.

– А как я могу поступать или говорить иначе? – гремел он на проповедях. – Отступить? Но есть же очевидные вещи, которые нельзя не замечать, их видят даже самые легкомысленные – например, идолопоклонство. В самом грубом и откровенном виде – христиане, которые получили статуэтку, кланялись кому? Идолу.

Настоятель видел, как стыдливые прихожане внешне искренне сокрушались на исповеди своему греху, но у каждого как-то «не получалось» выбросить идола. Кому домашние не давали, кто «забывал», оправдание всегда находилось. А священнику приходилось сдерживать – опыт подсказывал, что слишком сильно давить на колеблющихся нельзя. Никто не смог бы сказать, останутся ли они в Храме, если поставить их перед выбором. Радовало, что многие, в том числе и «сильные» прихожане сами разобрались, что к чему, и даже не подумали «взять в дом эту гадость», как объявил отец Пётр дома и сыновьям.

Гораздо сложнее было объяснить правильное отношение к тому очевидному добру, которое делали радужные.

– Неужели спасение людей – не причина, по которой мы должны благодарить и хвалить их? – задавали вопросы прихожане. – Это же чёрная неблагодарность, это не по-христиански!

– Благодарите, обязательно благодарите, – объяснял священник очередной группе сомневающихся, – благодарите за добро. Бога благодарите за сохранение душ ваших, и тех благодарите, кто был орудием Его. Но зло остаётся злом, помните. Не попадитесь в сеть диавольскую, не забывайте об истинных целях тех, кто делает вам добро в этом мире. Будьте бдительны, бодрствуйте, чтобы зло не проникло в вас под личиной делателя добрых дел. Благодарите, но не следуйте за ними. Молитесь за них, но не молитесь с ними!

Не все принимали его слова. Он видел это и чувствовал горечь – и глазами, и сердцем. Нелегко оттащить человека от пропасти, если он рвётся в неё.

Паства значительно обновилась, но прихожане из новых признавались, что пришли в Храм «не к Богу, а чтобы осудить Вестника», как выразился священник в очередной проповеди. И с ними приходилось работать.

– Да, осуждать Вестника надо, – объяснял настоятель. – Но к Богу ведёт не осуждение зла, а вера и любовь!

Утешением был отец Иоанн, который в своём приходе говорил и делал то же, что и отец Пётр. В эти смутные дни они особенно сблизились и чаще встречались. Матушка тоже поддерживала мужа, насколько позволяло её слабое здоровье. Сыновья, как обычно, ворчали, но добродушно, без ропота – всё же они любили отца. Жизнь изменилась после первого чуда.

Началось всё с огласительных бесед, которые, в отличие от проповедей, предусматривают относительно вольное общение. «Оглашённые» – то есть ещё не крещённые, но желающие стать христианами – имели право получить ответы на свои вопросы, чтобы избавиться от сомнений и с чистой совестью идти к Богу. И в последнее время такие беседы неизбежно приводили к Вестнику и его делам.

– А как же другая цивилизация? Где ей место в нашей вере? – звучал один и тот же вопрос в разных формулировках.

– Господь не раз испытывал нашу веру, давая такие загадки, – объяснял священник. – Потом всегда находились объяснения. А те, кто сомневался, потом оплакивали своё отречение вместе с апостолом Петром.

– Но ведь они показали всесилие науки! – не сдавался очередной упрямый оглашенный. – И метеорит показал, как зародилась жизнь! Как с этим быть?

– Метеорит дал клетки крови, органики, не более того. Господь наш Иисус Христос в Кане Галилейской претворял воду в вино, то есть показал, что такое вполне возможно. Если, конечно, у вас есть вера. Нет такого дела, которого бы мы не могли сделать с помощью веры и молитвы.

– И воду в кровь превратить? – задали вопрос из группы.

– Да. И воду в кровь, – спокойно ответил отец Пётр. Он почему-то знал, что именно так и надо ответить, ни капли сомнения не было в его душе в тот момент. – Помолитесь, и Господь сотворит чудо, если оно необходимо для спасения души вашей.

На следующий день вчерашний оглашенный пришёл в Храм сразу после открытия. Вид у него был торжественный и растерянный, в руках – трёхлитровая банка с кровью.

– Покрестите меня, пожалуйста, как можно скорее. Статуэтку я уже выбросил… Боюсь, что если не поторопимся, получу клеймо на лоб, а то и хуже чего… Он же не простит.

По давней привычке исследовать движения своего сердца, отец Пётр отметил – он внутренне совсем не удивился чуду. Священник горячо молился, благодарил Бога за новообращённого, удивлялся разумом, но… сердце его всё воспринимало как что-то вполне естественное, понятное и очевидное.

С другой стороны, отец Иоанн сказал бы, что оно «обличало его неверие», «удивлялось его удивлению отсутствия удивления», если так можно выразиться. В самом деле, произнося правильные и полезные слова в Храме, слагая из них целые проповеди и поучения, мог ли он самому себе сказать, что полностью, без малейшего сомнения верит в то, о чём говорил другим? Смог бы пойти ко Спасителю по волнам, словно апостол, в честь которого получил имя? А если вдуматься, если «помочь умом сердцу» – всё ли он сейчас делает правильно, достаточно ли? Нет, конечно, тут и думать нечего.

Боязно, конечно, ошибиться, сбиться с пути и увлечь других. Но и наблюдать со стороны, дожидаясь, когда Господь всё прояснит, снимет сомнения, можно ли? А если уже конец света, время последней битвы? А если это и есть звезда Полынь? А если следующий метеорит убьёт всё живое, да и его со всеми?

Если Вестник пришелец из иного мира, то ответ поверхности – он один из демонов, бесов. А то и сам антихрист, отсюда и все эти намёки на мировое безбожие, идолы, да и карательная акция явно не праведное дело. А если нет? А если он представитель высшей расы? Той, которая на самом деле – венец создания Господня? Он же тоже пришёл по воле Божией. Или по попущению? Сложно всё это.

Пресса почти забыла гибель президента, но в то время активно намекала на происки пришельцев. А потом последовала такая жёсткая реакция на публикации – не потому ли, что попали в цель? А если ты священник, не самое ли сейчас время пострадать за Христа, спасти свою душу и дать пример пастве?

Он понимал умом, что чудо с кровью было толчком к выбору. И внезапная слава в считанные дни сделала отца Петра в глазах людей старцем, чудотворцем, а то и пророком, то есть человека очень заметного и значимого. Такой не должен колебаться в вере. В спокойное время настоятель сначала бы посмеялся, а потом запретил упоминать при себе о таких вещах. С другой стороны, а превратилась бы вода в кровь в это самое спокойное время?

Настоятель прекрасно знал об опасности гордыни, поэтому старательно гнал мысли о своей избранности. Но чувствовал – время выбирать давно пришло. Иначе будет, как с Ионой – тот тоже не решался быть пророком, пока в ките не побывал.

– Подскажите, батюшка, что мне делать? – спросил он у отца Иоанна после рассказа о новостях и сомнениях. – Это очень хорошо, да, когда чудо случается. Но хочется тишины, спокойствия, а тут такое. Да какой из меня чудотворец? Или пророк?!

– Молодёжь… – покачал головой старец. – Быть пророком не награда, а Крест. Вот тебе пример – валаамова ослица. У неё точно заслуг духовных было немного, как и разума. А повелел Господь – заговорила, хоть и пострадала. Верно-верно, что за радость говорить то, за что тебя бьют и даже убивают.

Отец Иоанн задумался, лёгкая тень воспоминаний пробежала по его морщинистому лицу. Затем продолжил ласково:

– Немногие понимают, что истинная радость пророка – служить Богу, быть с Ним единым целым, посвящать всего себя Ему. А кто достоин и не достоин, решаем не мы с тобой. Я бы переживал, если бы ты мне сказал, что хочешь быть пророком – вот тогда ты бы точно не годился никуда. Я бы сказал, брось это и молись, чтобы Господь излечил тебя от гордыни.

За окном кельи уже стемнело. Подкралась тишина, которая поглощала все сторонние звуки и мысли.

– Ты ведь чувствуешь Бога, – даже не спросил, а объявил отец Иоанн и пристально всмотрелся в смущённого настоятеля. И добавил, не дожидаясь очевидного ответа. – Так иди и служи Ему!

А потом, с неохотой и рассуждениями в стиле «чтобы ты не думал, что такой один», сделал то же самое – помолившись, превратил воду, налитую в чашку, в кровь. На глазах у отца Петра.

На этот раз настоятель удивился по-настоящему. Он посмотрел на старца, чашку и расправил плечи, когда между лопаток побежало знакомое тепло благодати.

– А что это за чудо? Зачем вообще оно? – спросил отец Пётр.

– Для укрепления веры, как и всегда почти. Чтобы показать тем, кто колеблется, силу молитвы и Слова Божия. Кстати, эта кровь гораздо больше сходна с настоящей, человеческой, чем та, метеоритная. Эта живая, можно даже перелить кому-то. А та – мёртвая. Да и чему ты удивляешься? Мы с тобой – священники, по данной нам благодати и власти на каждой Божественной Литургии претворяем по соборной молитве вино в Кровь Христову. Что же удивительного, если по молитве нашей Бог претворит воду в кровь человеческую?

– Да, Живое порождает живое, а Мёртвое – мёртвое, – задумчиво ответил отец Пётр. И изумился своим словам.

Вестник и Израиль

Михаил оторвал взгляд от зелени за окном и повернулся к собеседнику.

– Красиво у вас. Словно уже лето.

– Я вас умоляю! – отмахнулся приор. – Летом весь Израиль выгоревший и унылый. Вот сейчас самое то.

– Никогда не был у вас раньше, как-то не приходилось. – Михаил отошёл от окна и сел в кресло напротив приора. – Теперь буду частым гостем.

– Мы вам всегда рады, – радушно ответил приор, но в его глазах читалась настороженность. – Но неужели будет так много времени? У вас же там и выборы скоро, если не ошибаюсь?

– Да, выборы, – поморщился Михаил. – Всё должно быть по закону, правильно, никакого хаоса. Вестник так сказал. Хотя и так вся власть у нас, а рейтинг зашкаливает, порядок есть порядок.

– Господин Вестник безусловно прав. Без порядка не бывает стабильности. Сегодня инопланетяне спасли всех, потому им руки готовы целовать, а завтра спасать никого не нужно, так и благодарность забудется.

– Прав, конечно. Он всегда прав. Потому и меня к вам прислал.

– Сделаю всё, что в моих силах, – склонил голову приор. – Но вы и сами это знаете, у нас же узы.

– Для этого более полезны ваши другие таланты, как приора Израиля. Вестник поручил нам обеспечить его избрание президентом вашей страны.

– Зачем? – выпучил глаза приор. Потом спохватился и уже чуть спокойнее добавил. – И как это вообще можно сделать, он же даже не человек. И точно не гражданин Израиля.

Михаил несколько секунд молча смотрел на приора. Через узы он чувствовал и недоумение, и попытку сопротивления неожиданному приказу, и смирение. Хорошо. Вестник не раз говорил, что власть не должна постоянно опираться на силу.

– «Зачем» он мне не объяснял. Будет нам с вами нужно это знать, скажет, – Михаил добавил в голос совсем немного властности, чтобы привести приора в чувство. – А «как сделать», думаю, вы и сами сообразите. Или вам идей пару подкинуть?

– Я вас умоляю, – вяло отмахнулся приор. – Дайте секундочку подумать.

– Конечно.

Михаил снова встал и подошёл к окну. Насыщенная зелень и яркое солнце были переполнены жизнью – настоящей, земной.

– Много у вас здесь было красных дождей? – спросил он, не оборачиваясь.

– Да почти и не было, пару раз прошли. Но и этого хватило – много бесплодных участков сейчас тоже все зелёные. Странный какой-то конец света получился.

– А вы к нам загляните, в Сибирь, – Михаил всё же повернулся к приору, который, похоже, уже закончил свои размышления. – Там тоже всё зелёное, даже под снегом. Но руин и мусора хватит для осознания.

– Куда второй прилетит, не знаете?

– Никто не знает. Вы же помните, что Вестник говорил. Думаю, если бы не он и не вера россиян в него, от России мало чего осталось. Это я к тому…

– Да-да, я понял, – перебил его приор. – Когда он станет президентом Израиля, нашей стране ничего угрожать не будет. Этот аргумент будет самым сильным для народа. Но будет нужна ваша помощь с семьями.

– Силовая? – удивился Михаил. – Вы там в своём глубинном правительстве сами не разберётесь?

– Не силовая, – поморщился приор. – Просто посетить нескольких, я дам список небольшой, и объяснить, что это воля Вестника, а потому не надо сомневаться и всё такое.

– Неужели вам они не поверят? Своему избраннику и руководителю?

– Я вас умоляю. Поверить-то они поверят, но если захотят что-то поиметь для себя, то сделают вид, что сомневаются, уточнить что-то захотят. Торговаться будут. Да вы и сами заметите – они и с вами что-то такое начнут. Но раз ничего получить не смогут, то и тянуть не будут.

– Хорошо, – улыбнулся Михаил. – Побуду и вашим посланником. А как технически всё сделать, решили?

– Вот потому и побоялся, что без вас не получится, – развёл руками приор. – Будем принимать конституцию.

– Новую?

– Да какую новую, у нас хоть какую-то почти сто лет принять не могут. Вот как раз и примем, куда господина Вестника и запишем. Сначала ему гражданство, конечно, дадим, а потом всё остальное.

– Уважаю, – серьёзно сказал Михаил. – Решить задачу и навести порядок в государстве попутно – красивый шаг.

– Я вас умоляю, – почти рассмеялся приор. – До порядка здесь как до Луны. Но хоть что-то. Как-то же надо жить.

Накопленный опыт сказывался. Аполлон небольшим отрядом за сутки лично обошёл всех членов списка и кратко изложил им «пожелание» Вестника. Ещё через день навестил, «собирая согласие». Он не мог не заметить, что народная молва сильно преувеличивала прагматизм израильтян – некоторых всё же пришлось бить, чтобы они приняли все аргументы. И даже нашлись те, кто успел сбежать в Америку, только бы не подчиниться пришельцам.

Ещё через сутки израильский парламент на внеочередном заседании предоставил Вестнику гражданство Израиля. Затем принял многострадальную конституцию и тайным голосованием избрал нового гражданина президентом. Публично все политические силы поддержали это решение, хотя и с разным энтузиазмом.

Политические обозреватели по всему миру обсуждали очередную сенсацию. Мог ли быть руководителем страны, народа, людей – нечеловек? Как оказалось, нигде не было закона, который бы запрещал такое. Не нашлось дальновидного предка, что уж тут поделать. Но зато роботам и даже животным в некоторых странах начали давать гражданство – то ли в шутку, то ли всерьёз, но давали. А это значило, что быть человеком для гражданина не обязательно? А тогда почему нельзя быть первым гражданином – президентом?

Натали, с которой Михаил иногда смотрел новости, заметила, что есть исторические примеры. Да простит господин Вестник такое сравнение, но раз конь получил право быть римским сенатором, то уж точно инопланетянин мог быть политиком. Михаил ответил сравнением с другого края – именно израильским народом когда-то, как считалось, руководил непосредственно Бог. И никого это не смущало, судя по Ветхому Завету. Больше четырёх веков продолжалось такое прямое правление, пока евреи не выпросили себе первого царя-человека.

Все комментаторы сходились в одном. Зачем кому-то идти в политику, если страна скоро погибнет со всей планетой? Значит, не всё потеряно. Есть надежда. Михаил с Натали согласно решили, что их собственные комментарии были интереснее, а разговоров про надежду и политику они уже наслышались до первого метеорита.

Прибытие Вестника на новое место службы Змей наблюдал тоже из Москвы – так распорядился пришелец. Репортёры знали своё дело и удачно чередовали крупные планы с общими. Показался автомобиль, который приказал найти и подготовить для себя Вестник – роскошный «Мустанг», белый в чёрную крапину. Михаил знал, что крапин было ровно сто.

Машина остановилась возле мусульманского кладбища, за которыми высились древние Золотые Ворота. Радужная свита прибыла заранее и образовала коридор от автомобиля до запечатанного древнего входа в город – казалось, президент Израиля собирался осмотреть одну из достопримечательностей полупризнанной столицы своей страны.

Вестник вышел из автомобиля. Камера крупно показала его задумчивый взгляд на Ворота, через которые по Преданию в святой город въезжал сам Иисус Христос. Инопланетянин молча направился к памятнику. Он будто не замечал всеобщего болезненного ожидания чего-то чудесного, яркого и впечатляющего. Свита – двенадцать инопланетян, двумя маленькими шеренгами по шесть человек в каждой, шли справа и слева от него. Передние уверенно отодвигали короткими шестами репортёров и зевак, остальные сдерживали натиск просачивающейся толпы.

Вся процессия подошла к Воротам. Вестник шёл всё так же погружённый в свои мысли и не реагировал на приветственные крики. Наконец он остановился и что-то тихо сказал. Никто не слышал его слов, кроме ближайших охранников. Но Михаил прочитал по губам: «И вот я снова здесь».

Вестник кивнул одному из передних радужных. Тот подошёл к замурованным вратам и открыл в них портал. Пришелец сделал ещё несколько шагов и вошёл в чёрный прямоугольник. Выход его показывала другая камера – в здании кнессета, где его стоя ожидали парламентарии и высшие чины государства. Свита отправилась следом.

Михаил и священник

Слухи о чуде разлетелись быстро, и в храм стало тесно. Отец Пётр замечал много новичков, часть из которых становилась постоянными прихожанами – к некоторому огорчению старого ядра прихода. Настоятель понимал – метеорит «материализовал» смерть, заставил беззаботных россиян задуматься о конечности жизни. Разумеется, многие вспомнили, что когда-то крестились, и пошли в церкви. Но что в них осталось от тех давних таинств? Попроси прочитать хоть пару молитв – вспомнят ли?

Старосте и ревнующим «старичкам» он объяснял за трапезами, что грех – роптать на тех, кто переступил порог. Пусть под угрозой смерти, но блудные дети вернулись. Обнять бы их, как евангельский отец, прижать к сердцу, одарить теплом… Самому же приходилось сдерживаться, ставить барьер в своей и в их душах. Не чувствовал настоятель в себе силы и настоящей веры – как у отца Иоанна, например. Потому уже многим новичкам отказал, когда они приходили к нему с просьбой стать их духовником. Объяснил, как мог, что не может взвалить на себя такую ответственность, не готов, не имеет достаточных сил. Видел удивление и разочарование в их глазах, кто-то даже сердился. А он не мог сказать правду, и лгать не мог. Потому каждый раз приходилось выкручиваться.

Знали бы они, что с ним происходит – были бы настойчивее. Но если бы он попытался им объяснить, то не смог, слов бы не хватило. А если бы смог – на следующий день в духовные дети просились бы сотни.

Только матушка видела его изменения. Милая, любимая Наташенька ничего не говорила, но смотрела так, как умела она одна – с грустным пониманием и твёрдой уверенностью, что всё будет хорошо. Как же будет её не хватать.

Отец Пётр много раз объяснял прихожанам, как проходит изменение души под влиянием Благодати Божией. Но с ним самим всё было не так. «Изменения» обычно подразумевали долгий процесс, постепенное перетекание из одного состояния в другое. Он же будто прозрел во всех смыслах: начал глубоко видеть людей, их сильные и слабые стороны, причём сразу, «без предупреждения». Внутренне это было похоже на «осознание» – будто плоская фигурка стала объёмной, слепорождённый увидел свет или глухой услышал музыку. Как бы они смогли объяснить своим таким же друзьям, что они увидели или что услышали?

Он и не пытался объяснять. Только теперь для отца Петра люди стали словно прозрачными – понятными, видимыми, а потому – родными. Он видел, как трепещет их дух. И теперь, смирившись и приняв Дар Божий, как он называл свои новые умения, говорил с человеческими душами напрямую.

Отец Пётр «видел» людей, а не бестолково смотрел на их лица, как раньше. И замечал отклик услышанных слов в их сердцах – потому проповедовал свободнее и смелее. Он радовался, когда видел, что евангельские истины доходят до цели. И люди тоже чувствовали изменения в нём – почти после каждой проповеди появлялись новые лица. Новые души. И новые боли.

Ещё он получил награду, желанную для любого отца. Теперь священник ясно видел чистоту душ и упрямое ребячество, а не испорченность, своих сыновей, взрослых лишь по паспорту. Благодарил Бога и радовался за них. Не так как раньше – с оглядкой, боязнью, что всё-таки оступятся, ошибутся. Просто радовался. Как же, оказывается, хорошо – просто радоваться!

Но «всегда радоваться» по слову Серафима Саровского не выходило. Щемили сердце воспоминания неизбежного – оказывается, можно помнить и будущее, и память эта портит настоящее. Матушка Наталья ещё сама не знала, что жизнь её подходит к концу, а он должен был нести и это бремя на себе.

И теперь он не сомневался, а точно знал, кто такой Вестник. А потому с грустью смотрел репортажи про Михаила – знаменитого теперь земляка, будущего президента и бывшего вице-премьера, спасителя тысяч жизней. Спасителя...

Популярность Михаила выросла до небес. Теперь уже никто не сомневался, что он сделал героический шаг, когда решился работать на пришельцев. Это было не предательство, а жертва ради всего человечества – так рассуждали СМИ, но царь Аполлон скромно отмалчивался.

К своему новому титулу он привык не сразу. Сначала – как к чему-то символическому, званию в иерархии неизвестной высоты. Но теперь, когда самая могущественная армия в истории планеты слушалась каждого его слова, а сам он мог смело записываться в команду супергероев, Михаил начал ощущать самое сладкое – вкус власти. Не безграничной и не собственной, но какой силы! Он поймал себя на том, что с нетерпением ждёт основного, второго метеорита, чтобы снова в деле испытать своих воинов. Не считать же серьёзной операцией израильскую!

Сказать, что после отъезда Вестника Михаил остался один, было бы не совсем верно. Пришелец мог в любой момент «зайти» к нему или наоборот, Михаил мог явиться к инопланетянину. «Пардон, к президенту Израиля!» – усмехнулся Змей про себя. Но всё же в этом одиночестве, оставленности «на хозяйстве» уже было что-то от настоящей, реальной власти, а не помощи могущественному хозяину. Да он уже и был фактическим правителем России – по его первому требованию являлись любые чиновники, покорно и вежливо выслушивали и выполняли порученное.

К этой, да и к царской, власти он привык неожиданно быстро и стал забывать прежний неопределённый статус. Но ещё надо было выиграть внеочередные президентские выборы. Справедливости ради, бороться уже было не с кем. Премьер-министр почти не появлялся на политическом поле, затаился и, видимо, смирился со скорым уходом. А популярность царя Аполлона была огромной, осталось лишь дождаться. И не наделать ошибок.

– Я всё же не понимаю, – пожимала плечами Натали. – Если Вестник тебя уже царём объявил, то зачем становиться президентом? Нелогично как-то.

– Глупости. Всё логично, – отмахнулся Змей. – Забирать власть силой – это заново строить государство. Писать новые законы, ведомства учреждать. А то и дворян каких новых делать – хлопот не счесть. И с недовольными разбираться. А потом ещё и в истории останешься узурпатором и самозванцем. Только преемники будут вдруг законными. Или дети.

При упоминании детей Натали многозначительно посмотрела на Михаила. Он сделал вид, что не заметил.

– Быть в одном ряду с лжедмитриями и революционерами – дело неблагодарное. А выиграть выборы – совсем другое. Недовольные, конечно, будут возмущаться, как всегда, глупым народом и плохими законами, но никто не скажет, что наша власть незаконна. И тут уж государственная машина сама сомнёт тех, кто осмелится возражать, если осмелится хоть кто-то.

– Официальный портрет нужен другой, – заметила Натали. – Предвыборный слишком вольный.

– Да уж. Знаешь, как-то непривычно будет видеть себя во всех официальных кабинетах. Кстати, не забудь, что портрет парным должен быть, Вестник даже чуть выше.

– Ясно, – кивнула Натали. – А в каком статусе он будет?

– Спрошу. Но точно нужно будет, знаю.

Но за всё нужно платить. Теперь Михаилу приходилось тратить время на «картинку»: вот деловитый кандидат решает важные вопросы, вот лично кого-то спасает, вот кому-то даёт денег… Поездки и встречи занимали почти весь день. Хорошо ещё, что телепортация экономила уйму и времени, и сил.

Пиарщики просили, чтобы он навестил родной город – это всегда нравится избирателям. Михаил давно уже не испытывал никаких чувств к малой родине и провинции вообще, но согласился. Любовь народа без жертв не завоюешь.

Визит планировался краткий, основные кадры были уже сняты, оставалось в рамках современной моды показаться возле местной церкви. Советники выбрали подходящий, всегда полный храм, который был местной достопримечательностью. Как сказали Михаилу, после падения метеорита разнёсся слух о происходящих здесь чудесах. И специально людей собирать не надо, и картинка хорошая – зрители решат, что народ приветствует знаменитого земляка.

– Сколько уже этих чудес было? – фыркнул Михаил, оглядывая совсем небольшую церковь, в которую и правда постоянно заходили люди. – И что мне здесь делать?

– Настоятеля предупредили о вашем визите, но он отказался что-то менять в службе, – смущённо затараторил пиарщик. – Поэтому не будет торжественной встречи.

– Это понятно, – перебил его Михаил. У них своё начальство и порядок.

– Да-да. Мы подумали, что так даже лучше. Снимем репортаж с церемонией на заднем плане, а вы войдёте внутрь как все, с народом. Так сказать, подчеркнём скромность будущего президента великой страны. Людям нравится такое.

Змею это всё не нравилось, но спорить он не стал – лучше побыстрее всё сделать и убираться домой. Он состроил благочестивую гримасу и направился к входу в Храм. В голове было тесно от сразу многих мыслей. О провинциальной простоте нравов, которая уравнивала в глазах местных жителей районного начальника и президента страны. О собственном детстве – совсем не счастливом, если смотреть на него сегодняшними взрослыми глазами, но полном радости из-за выигрыша в прятки или яркой радуги после дождя. Об местных изменениях за годы его отсутствия – даже церкви здесь этой не было. О том, как всё изменится на Родине большой совсем скоро. О том, как и он сам уже изменился.

Служили Божественную Литургию. Настоятеля не было видно – он в алтаре читал тайную молитву. Тихо растворилась в толпе маленькая свита и вокруг образовался небольшой пустой круг – охрана была на высоте.

Увлечённый своими мыслями, Михаил чуть было машинально не перекрестился вместе со всеми, но вовремя спохватился. Он усмехнулся своей слабости и отметил необычное чувство – словно коротко пискнула душа.

Камеры работали, а служба шла своим чередом. Настоятель с покрытой Чашей вышел из алтаря – обычный седовласый и круглолицый поп, без нимба над головой. Прихожане, перекрестившись, начали опускаться на колени. Михаил знал, что какая-то часть всегда остаётся на ногах, поэтому кланяться не собирался.

Но здесь, похоже, были свои порядки – только он со своей свитой и съёмочной группой остался стоять. Поневоле Михаил оказался прямо напротив настоятеля. Их глаза встретились поверх голов и спин, склонённых перед Чашей.

Змей давно не боялся прямых взглядов. Он привык, что люди сами отводят глаза, когда чувствуют его силу. Но священник спокойно и дружелюбно смотрел на него, произнося длинную молитву. Михаила затрясло. Он хотел что-то сказать, но не понимал, что именно, да и не смог бы выдавить из себя ни слова. Он почувствовал, что словно разрывается – одна часть рвётся наружу, прочь из этого места, а другая проснулась и захотела остаться здесь навсегда. И ещё ему до слёз захотелось опять стать ребёнком.

Священник поднял Чашу. Он продолжая смотреть Змею в глаза и читал по памяти положенные молитвы. И Михаил не выдержал – рухнул на колени. Ещё опускаясь, он понимал, что потом будет стыдно, больно за эту слабость, но это – потом… А сейчас он просто не мог поступить иначе.

Удивлённая, но не привыкшая задавать вопросы, свита опустилась следом. Камера бесстрастно зафиксировала крайнее смирение кандидата – пиарщики были в тихом восторге.

Священник дочитал молитвы и вернулся с Чашей в алтарь. И только тогда Михаил почувствовал, как нестерпимо горит печать на его руке. Стиснув зубы от боли, чтобы не закричать и не показать свою слабость, он по возможности спокойно встал и, не крестясь, натянутый как пружина, развернулся и вышел наружу.

Сил не было. На одной воле и гордости он дошёл до лавочки, которая стояла в церковном дворике, и рухнул на неё. Правильно было бы уйти сразу, это было бы понятно всем, учитывая его статус и занятость. Но заставить себя сделать ещё несколько шагов было невозможно.

Из дверей выбежал мальчик-алтарник и направился к нему. Но не дошёл, охрана вежливо остановила его и не пустила дальше. Краешком сознания Михаил уловил, что алтарник интересовался, всё ли в порядке у гостя – настоятель отправил проведать. Значит, не удалось утаиться, плохо. Охрана заверила, что всё в порядке, и отправила визитёра восвояси.

Не обращая внимания на своих помощников и журналистов, которые продолжали записывать репортаж, Михаил молча сидел на лавочке. Только когда прихожане начали выходить из дверей после отпуста, у него хватило сил подняться и уйти в Москву через портал.

Дома, наконец-то оставшись один и закрывшись от всех (во всех смыслах), он дал волю душившим слезам.

Халифат

Михаил рассматривал необычный водопад и по-хозяйски рассуждал, что было бы неплохо сюда поставить ГЭС на несколько турбин. Не пропадать же даровой энергии. Хотя… Не его страна, пусть сами решают.

Вестник в это время с явным удовольствием рассказывал на камеру, что теперь и Израиль, и его беспокойные соседи могут забыть о проблеме нехватки воды.

– Вот настоящее решение, – указывал пришелец на портальный водопад. – Веками люди воевали здесь из-за воды, потому что это был вопрос жизни и смерти. А любое решение, которое находили ваши правители, всегда было временным и ущемляло чьи-то интересы. Теперь же два государства смогли найти способ напоить эти земли, накормить и помирить людей. Представьте, что будет, когда Земля станет единой!

Михаил согласно кивал телекамерам и примерял будущий образ руководителя государства. Много говорить ему не приходилось, поэтому удалось избежать неудобного вопроса о пользе для России такого решения. Не считать же таковой новый способ путешествия из Сибири на Ближний Восток. Но слова и не были нужны – всех впечатлил масштаб и лёгкость решения, которое многие в засушливых странах примеряли на себя.

– Я же получу такое, когда Среднюю Азию возвращать будем, да? – тихо спросил Змей у Вестника.

Пришелец посмотрел на помощника и расплылся в широкой улыбке.

– Освоился? Получишь, получишь. Сколько угодно.

Довольный Михаил продолжил сиять на камеры и размышлять, кого следует обеспечить водой в первую очередь. Инопланетянин воплотил давний проект большевиков, «повернул сибирскую реку» – или, вернее, перенаправил. Полноводный Иртыш почти не почувствовал, что один из его притоков исчез в постоянно открытом сибирском портале, который вёл в Израиль. А Иордан получил новый исток и понёс холодную чистую воду поселенцам земли обетованной. Но если поднять портал повыше, то можно ещё и энергией обеспечить регионы. А где энергия, там промышленность и все блага цивилизации.

Вечером Змей уже начал излагать свои идеи Вестнику, но тот отмахнулся.

– Сам разберёшься, ты это и раньше умел. Но настоящий правитель – не сытые подданые, не громкие звания, не поклоны и не памятники по всей стране, – объяснял как всегда многословный в хорошем настроении пришелец. – Тебе, когда победишь на выборах, а потом и царём станешь, придётся научиться казнить и миловать. Миловать, якобы, все умеют, это самолюбие щекочет, правда? Вот казнить, отбирать чужую жизнь по своей воле, без лишних чувств умеют немногие. Но правитель должен уметь останавливаться, когда полезнее не убивать, даже если противник в его полной власти. Это и есть – миловать. Настоящая власть только одна, запомни. Казнить и миловать. Всё остальное – отсюда.

Михаил изобразил на лице величайшее внимание, хотя мысли его были в водопадах.

– Чтобы закрепить урок, будет небольшое задание, – добавил пришелец. – Разберёшься с моими местными недовольными.

Змей тут же забыл о водопадах и встрепенулся. Ещё раз показать силу, почувствовать власть своей армии, ощутить себя царём – приятно, кто же от такого откажется. Тем более что энергичный правитель Израиля не желал мириться со смутой в своём государстве. В первые же дни правления он направил вечно недовольной Палестине предложение добровольно признать его полную и безусловную власть в обмен на обещание «не трогать». Михаил отметил про себя, что тон послания был оскорбительным, а обещания – размытыми. Понятно, что это было сделано намеренно.

Гордые и закалённые в постоянной борьбе вожди палестинцев за редким исключением отказались. Весь следующий день ближневосточные информационные каналы передавали их пламенные речи, а комментаторы по возможности мягко рассуждали о правильности ультиматумов и их следствиях. Администрация президента Израиля сохраняла внешнее спокойствие, никак не отвечала на обвинения и прямые оскорбления. Но уже утром пошли другие вести.

На этот раз аполлонии не тратили время впустую. Из чёрного портала выходили три-четыре бойца, жёстко отбрасывали случайных свидетелей и карали жертву.

Михаил поколебался лишь однажды. Перед первым смертельным ударом он с удивлением почувствовал внутреннее сопротивление, словно полный укора взгляд давно забытой матери. Но отмахнулся от слабости и с точно отмеренной силой впечатал наконечник посоха в голову испуганного смутьяна. Ещё пару секунд Аполлон потратил на разглядывание занятной картины – вторым зрением он видел, как опавшее тело прекращает быть человеком. Прекращает вообще быть – серое облачко вылетело, как пыль из ковра, и исчезло. А то, что оставалось лежать на земле в луже крови, ничем больше не отличалось от груды мяса.

Двенадцать палестинских лидеров из тех, кто выступал против предложения Вестника явно или тайно, были убиты. Аполлон в точности исполнил приказ – убийства были жестокими, но не безумными. Это была демонстрация наказания, а не способ разозлить – и оставшиеся вожди это поняли, потому отвечать терактами не стали. Или просто тянули время. На следующий день палестинцы передали компромиссное решение: признать Вестника главой и своего маленького государства, но как личность (можно было бы сказать «как человека», будь Вестник человеком), не упоминая столь ненавистного им названия «Израиль».

Президент лично и благосклонно выслушал посланников, после чего сообщил, что подумает. Ночью аполлонии посетили ещё двенадцать человек, в том числе в тоннелях и на секретных укреплённых базах. Некоторые пытались оказать сопротивление, даже стреляли, глупцы. Михаил распорядился оставить им в руках оружие, чтобы никто не подумал, что их застали врасплох.

Уже к середине дня уцелевшие лидеры палестинского государства обнаружили, что предложение Вестника как никакое другое отвечает всем их представлениям о справедливости и безоговорочно приняли его. Президент Израиля официально поблагодарил их за мудрый ответ и выслал каждому по своей фигурке, чем вызвал новую волну ярких благодарственных посланий.

– Когда по их союзникам пройдёмся? – Аполлон старательно скрывал своё нетерпение, но пришелец всё же заметил.

– Не терпится повоевать? – насмешливо спросил он. – Потерпишь.

– Д-да я не о том, – смутился Михаил. – Такое оскорбительное укрощение единоверцев обязательно их всех всколыхнёт. Мусульманский мир всегда ввязывался за Палестину.

– Далеко не всегда, – отмахнулся Вестник. – А ты миловать пока учись, а то кровожаднее их ещё станешь, что тогда с тобой делать?

Михаил удивлённо уставился на пришельца, но тот не удержался и захохотал. Понятно, шутить изволит господин президент.

Оправившись от шока, мусульманские страны начали высказывать своё возмущение в разных формах. Политики явно сдерживались – помнили и о метеоритах, и о карательных возможностях пришельцев. Но хватало и тех, кто готов был рисковать жизнью – за братьев, за веру, за Бога. Проклятия, угрозы и призывы отомстить стихийно прокатились по всему Ближнему Востоку.

Михаил ожидал новой команды, но Вестник, похоже, и не думал кого-то карать. Пришелец был на удивление спокоен. Змей осторожно намекнул, что за пару недель аполлонии легко смогли бы зачистить всех смутьянов, но Вестник опять отмахнулся. Потому Михаилу оставалось только ждать и заниматься своей предвыборной программой.

Оставался и один личный вопрос. Прощать наглого попа Михаил не собирался, а лучшим временем для этого была бы карательная акция по всему миру. Никто бы не обратил внимания на ещё одну жертву на общем фоне. Теперь же придётся действовать скрытно.

Для начала Вестник через СМИ напомнил арабским государствам, что продолжает ждать их объединения в Халифат. Объяснил журналистам все выгоды жизни в одном большом государстве по сравнению с раздробленностью и хаосом. А потом, будто мимоходом, добавил в интервью: «Будьте осторожны, в вашей нефти начинает увеличиваться количество серы».

И это оказалось правдой – замечательная, лёгкая и доступная ближневосточная нефть начала стремительно портиться и всё более походить на тяжёлую российскую или европейскую. Это был настоящий царский удар, Змей в душе аплодировал.

И падение цены, и превращение нефти в тяжёлую не было бы страшным – арабские страны и раньше получали похожие уроки от западных партнёров. Накопленных резервов было достаточно, а нефть остаётся нефтью, даже если она тяжёлая. Трудности выяснились позже. Оказалось, что необходимо срочно перестраивать всю инфраструктуру – оборудование поставщиков и потребителей было рассчитано на лёгкую нефть. Выстроить заново отрасль было невозможно. А действующих свободных мощностей в мире было не так много – и метеорит их заметно сократил.

Но самое главное – что толку от нового оборудования, если серы будет ещё больше, и нефть станет совершенно негодной из-за каких-то совершенно немыслимых и от того ещё более пугающих действий инопланетянина? А что, если всё вернётся, зачем тогда эти траты? А не лучше ли?..

Основные покупатели арабской нефти, богатейшие страны мира, тоже не могли безучастно наблюдать за происходящим. На Ближний Восток зачастили гости, среди которых было немало обладателей необычных глаз. Гости объясняли своим гордым арабским партнёрам, что нет ничего плохого в объединении. Ведь формально и Штаты, и Европа – союзы государств, разве им плохо? Благополучные спонсоры сами переживали тяжёлые времена и не хотели оставаться ещё и без энергоносителей.

Ко дню выборов в России всё почти закончилось. Поначалу министры иностранных дел арабских государств объявили о «запуске взаимных консультаций по вопросу формирования наднационального объединения». Михаил большую часть времени проводил в предвыборных поездках, но успевал просматривать новости и любоваться изворотливостью восточной дипломатии. Делегации перемещались из одной страны в другую, важные чиновники рассказывали журналистам о ходе переговоров и подготовке дорожных карт, но ничего реального не происходило.

Вестник тоже никого не торопил. И даже не отреагировал, когда Михаил сообщил о бегстве богатых семей в США – хотя это был явный источник будущих проблем. Пришелец теперь много времени проводил с израильскими чиновниками – обучал их работать без конфликта с палестинцами, забот о воде и вражды с соседними государствами.

Нефть ухудшаться перестала, но и восстанавливаться не начала. Палестинская проблема уже забылась, а к Вестнику отправился мудрый и уважаемый дипломат, который рассказал о ходе объединительных переговоров. В конце визита гость вежливо и витиевато спросил, не знает ли высокочтимый президент Израиля, когда уровень серы вернётся к прежнему уровню? Высокочтимый президент ласково ответил, что, конечно, наверняка этого знать не может никто. Но внутреннее чувство ему подсказывает, что сразу после завершения столь удачно и вовремя начатых объединительных переговоров и «реализации достигнутых договорённостей» всё наладится. Он также посоветовал не затягивать этот процесс, но не стал объяснять причин.

Михаил уже в качестве избранного президента России присутствовал на одном из таких разговоров. Именно тогда Вестник высказал скромное пожелание, чтобы, по примеру Израиля, в новообразованном государстве номинальным главой был он. По словам пришельца, это стало бы уместным проявлением благодарности от граждан новой могучей и богатой страны автору идеи объединения, а также частично снизило бы напряжённость в отношениях между небольшим миролюбивым Израилем и будущим Халифатом. «Если, конечно, вам нужна моя помощь», – добавил он ласково.

Михаил видел, как постепенно формируется новая реальность. Весь мир напряжённо наблюдал за происходящим. Отсутствие лёгкой нефти или хотя бы определённости с ней сулил беды очень многим, но и вариант Вестника тоже пугал. Будущее огромное государство, пусть даже и пока разобщённое, представляло бы серьёзную силу. А планов пришельца никто не знал. Что если он обратит мощь Халифата на завоевание всего мира? А ещё и Россия, очевидно, будет в союзе с новым гигантом.

Впрочем, здравые умы возражали – судя по всему, у Вестника достаточно сил и средств, чтобы при желании и самому захватить планету. Тем более что за ним стоит могущественная цивилизация, сил которой мы даже не представляем. В числе здравых умов Михаил с удовольствием наблюдал и старых знакомых – посетителей пришельца. Что ни говори, а быть причастным к величайшим тайнам мира, понимать истинную суть вещей, а не кормиться заготовленными кем-то сообщениями, очень приятно. Элита не бывает многочисленной, а значит, ты – один из избранных!

Михаил даже решил проявить великодушие. Как донесли спецслужбы, у священника тяжело заболела жена. Если бы тот обратился к Вестнику, то она бы излечилась, но он, понятное дело, не смог переступить через свою гордыню. Интересно, если бы сам заболел, решился бы? В любом случае, Михаил решил дождаться либо похорон, либо выздоровления попадьи. Ничего страшного, если накажет попа позже.

Болезненно восприняли будущее объединение израильтяне. Их можно было понять – теперь маленькое, но амбициозное государство оказалось островком в безбрежном и весьма враждебном море. Открыто недовольство больше не высказывали, но еврейский народ веками жил, окружённый недоброжелателями, поэтому научился выражать свои мысли так, чтобы придраться было невозможно.

На Вестника и это не действовало. Он словно не замечал вздохов, мрачных лиц и скрытых намёков. Видимо, ждал, чтобы его новые подданные поняли сами то, что уже давно усвоил Михаил – безопасность на планете зависит от доброй воли Вестника, и не имеет значения, кто в какие союзы объединился.

Священник и матушка

Видеть будущее – далеко не всегда радостно. Хорошо, если оно прекрасно. Тогда видеть его значит жить даже не надеждой, а уверенностью в том, что все беды пройдут, а «всё хорошее» непременно наступит. Счастливые дети хотят скорее стать взрослыми потому, что не понимают до конца, как изменится их жизнь. А когда начинают понимать – детство заканчивается, и радость уходит. И ещё известное будущее отбирает мечты. Люди мечтают, пока не знают точно, что их ждёт. А если узнали – мечтать не хочется, даже о хорошем. Мечты сменяются скучным ожиданием хорошего или плохого. А ждать неизбежной беды – разве это счастье? Не лучше ли безмятежное неведение?

Отец Пётр не стал счастливее от того, что узнал о будущем больше. Первое изумление и радость быстро прошли, а жизнь продолжилась – новая, дополненная будущей болью. Сначала было особенно тяжело. Потребовалось время, чтобы по достоинству оценить Дар Божий – возможность спокойно подготовиться к неизбежному.

Теперь он смирился и мог правильно, по-христиански отнестись к тому, что матушки скоро не станет. Отец Пётр регулярно воспитывал не в меру горюющих прихожан. Объяснял, что плакать нужно, когда человек грешит здесь, на земле, а об ушедшем в мир иной нужно молиться, чтобы он был помилован Богом. Он прекрасно знал, что прощаясь с умершим, люди плачут не о нём, а о себе – достаточно вслушаться в причитания. Всё понимал, но… Но очень хотелось задержать, отложить страшный момент, когда он останется один, без своей половинки.

Он не мог сказать точного дня и часа будущих событий. Ощущение времени изменилось – картины, которые видел отец Пётр, вместо временной шкалы выстраивались в причинно-следственную цепочку, одна за другой. Делить жизнь на дни, часы и минуты нелепо – он это ясно понял. Тем более высчитывать день и час события – совершенная бессмыслица, как если бы кто-вздумал пророчествовать по наручным часам.

И как вот это всё объяснить таким замечательным, но горячим и очень современным сыновьям? Всегда понять его могла единственная душа на всём свете. Душа, которая скоро из этого света уйдёт.

Матушка, добрый и по-настоящему кроткий человек – отец Пётр это видел теперь очень ясно – тихо и безропотно выслушала, как он срывающимся голосом, то боясь посмотреть ей в глаза, то наоборот, не отрываясь, рассказал новость. Для них обоих не было сомнений – о таких вещах нужно говорить сразу. Скрыть смертельный приговор от человека – подход нехристианский, словно утаить от студентов время решающего экзамена, чтобы, мол, не мешать им наслаждаться жизнью. В обоих случаях итог печальный, но этот экзамен гораздо важнее всего остального, так что и готовиться к нему нужно основательнее. Умом всё понимали оба.

Наверное, если бы она заплакала, зарыдала или закричала, ему было бы легче. Было бы ясно хотя бы, что делать – утешать. А она грустно и тепло смотрела на него, не отрываясь и как будто уже прощаясь. Священник видел её по-настоящему, видел печаль о нём, детях, родных, близких – и где-то в самом конце о себе самой. Он прощался, но не переставал любоваться силой её духа – сокровищем, которым и он столько лет пользовался.

От этого было ещё тяжелее – хотелось быть и сильным, и слабым одновременно, хотелось поддержать её и в то же время, прижаться к ней, закрыть лицо от горя. Отец Пётр не знал, стоит ли извиняться за то, что он не переступил через себя и не обратился за помощью к пришельцам. Правильно ли будет умолчать о единственном шансе, который он отверг? Но как заговорить о таком, чтобы случайно не обвинить матушку в маловерии?

– Мы не надолго расстаёмся, – вместо объяснений сказал он. – Мы встретимся вскоре.

Правильные слова прозвучали всё равно фальшиво, он понимал. Кто может знать, куда отправится после смерти телесной? Кто знает своё место потом – в раю или в преисподней? Понимал, но не мог ничего придумать лучше.

– Бедный мой! – нежно сказала матушка и протянула маленькую и такую родную ладошку, к его щеке. – Как же ты будешь один?

Даже если бы он и захотел что-то сказать, то не смог бы. Но он и не хотел. Сил хватило грустно улыбнуться, закрыть глаза и поцеловать знакомое переплетение линий. «Жди меня, Наташенька, скоро мы будем вместе, если Бог даст, – подумал он, не отпуская её. – Жди, родная». Но вслух ничего больше не сказал, не смог.

Сыновья, когда всё узнали, старались быть с матерью как можно чаще. Дай им волю – не оставляли бы её одну ни на минуту. Как о чём-то очень важном, они рассказывали ей о всех мелочах в своей жизни, веселили, а она легко смеялась, даже если они шутили не очень смешно. Они все словно только сейчас жили так, как хотели на самом деле. А ласковая и в обычные дни матушка светилась любовью, несмотря на болезнь, которая всё более явственно проступала в ней.

Александр затеял было разговор о лечении за границей, но остановился – онкологические заболевания (тем более в матушкином случае) были не по силам даже той медицине. «Только измучают», – подвёл итог он в разговоре с Фёдором.

Врач, который по долгу службы принимает безнадёжного пациента, всё равно бы предложил какой-нибудь вариант – больной именно за этим приходит. Но разве так правильно? Надо ли мучить человека, чтобы не говорить ему неприятную правду? Может быть, вместо бессмысленной борьбы стоило бы помочь к смерти подготовиться? И вообще, хорошо ли, когда ты умираешь не в кругу любящих тебя людей, а спрятанный в больничной палате или трясущийся в «скорой помощи»?

Александр понял, что такое быть любящим сыном. Он понял, что так любит мать, что готов забрать все её страдания. Что бы он не сделал, чтобы она ещё жила и жила! Но одновременно чувствовал – жизнь, которую он любил, которая казалась незыблемой, как Солнце, Луна, небо вокруг, вся эта жизнь ускользает, протекает сквозь пальцы. Любимая мать, мама уходила… Боль, которую он чувствовал, объяснила ему, что значит «любить всем сердцем».

Тяжелее всех переносил новость Фёдор. Только с матерью он оживал, веселился, ластился к ней, но сразу замыкался, когда матушка отходила по делам. Несколько раз он устраивал допрос отцу и брату – так ли всё безнадёжно, что можно сделать, какие хотя бы призрачные варианты есть. Но потом смирился и словно погас.

Матушка теперь исповедовалась и причащалась ежедневно. Светясь внутренне, она угасала внешне, что было очевиднее с каждым днём. Преставилась она ночью, во сне. Отец Пётр проснулся, словно от толчка, и увидел, как последний вздох вылетел из её уст. Матушка лежала тихая и очень-очень красивая.

Послание президента Израиля

Валентина решила, что сейчас не время беспокоить настоятеля по пустякам. Хотя отец Пётр всегда отличался сильным характером, потерять любимую жену – огромный удар. Незачем соваться к нему за простым благословением – посмотреть передачу. Конечно, не простую передачу, а новое выступление Вестника в качестве главы Израиля, но всё равно лучше не беспокоить. А чтобы не соблазнять других прихожан, Валентина решила взять отгул и посмотреть всё дома. Да и спокойнее, всё же лучше не попадать с этим на глаза батюшке.

Комментаторы рассказывали историю избрания Вестника и уже несколько раз повторили, что новый президент Израиля выступает с первым посланием парламенту и народу. Формально – народу только Святой Земли. Но по очевидным причинам интерес к событию был огромным, и речь передавалась по многим каналов на все континенты в прямом эфире. Переводчики на всякий случай дежурили в студиях, но все понимали, что, скорее всего, их услуги не понадобятся.

Вестник на этот раз был одет более официально. Но всё же остался в своих больших чёрных очках, которые смотрелись не очень гармонично со строгим тёмным костюмом и голубым галстуком. Пришелец оглядел зал, довольно кивнул и после короткого вступления перешёл к основному.

– Израиль – духовный наследник древнейшего из доныне существующих земных государств. И Израиль стал первой страной, которая смогла ответить положительно на вопрос: «Можно ли довериться руководству нечеловека?». Впрочем, ничего удивительного в случившемся нет. Вы – великая страна и мудрый народ. Вы всегда стремились быть первыми, но одновременно умело и строго охраняли свои древние ценности и законы, которые получили когда-то тоже не из человеческих рук. И не путём умозрительных построений.

Вестник остановился на несколько секунд, посмотрел сквозь очки в зал, а потом, будто убедившись, что его внимательно слушают, продолжил.

– Но так ли мы далеки, так ли различны наши расы? К кому ближе люди – к обезьяне, которую ваши учёные записали в предки, или к нам? «Братья по разуму» – не вы ли назвали так жителей иных планет, ещё не будучи уверены в их существовании?

Понимаю – земляне привыкли считать себя хозяевами своей планеты, а может быть, и целой вселенной. Живое властвует над неживым, разумное – над неразумным, умное – над глупым. Вы не знали никого и ничего разумнее человека и вашего мира, а потому имели полное право поставить себя на вершину. Возможно, многим теперь кажется, что мир перевернулся. Но он не перевернулся, вы лишь узнали его лучше.

На самом деле, мы давно уже один мир. Да-да, не удивляйтесь. Много веков мы приходили к вам в трудные времена, помогали знаниями, советами. Но никогда ранее не рассказывали о себе так много, как в этот раз.

Вестник терпеливо подождал, пока уляжется шум в парламенте. На лице его играла понимающая улыбка.

– Причина – незрелость ваших предков. Нам приходилось выискивать среди них достаточно разумных представителей, которые могли понять нас, но без лишнего поклонения. А это равновесие очень важно. Иногда мы всё же ошибались, и тогда вместо толчка в развитии и новых полезных знаний у вас появлялся новый пророк и суеверия. Что обычно служило причиной войн – с другими верованиями. Мы же могли только наблюдать, как все плоды нашего труда превращаются в руины. Но ничего не поделаешь, разум должен пройти и через такие испытания – избавиться от поклонения непонятному и перестать воспринимать новое как вызов на бой.

Этот путь нужно было пройти. Ещё недавно люди с трудом отделяли себя от животных – многие не могли понять, что такого особенного в разуме. Почему съесть овцу – нормально, а другого человека – плохо. И объяснить разницу было непросто, пока их жизнь мало отличалась от животной. Но вы теперь строите города, запускаете сложные устройства в небо, создаёте новые вещества. И вашим детям уже не нужно объяснять, как сильно они отличаются от животных. Теперь нужно сделать следующий шаг.

Валентина машинально перекрестилась. Она твёрдо знала, чем человек отличается от животного, и как подняться выше – верой и делами веры. А пришелец предлагает… Она спохватилась и снова стала внимательно слушать Вестника.

– Ваш мир вырос до того уровня, когда готов узнать, что люди пока не на вершине. Но свободный и могучий разум, знания и умения – это путь вверх, где вас с нетерпением ждёт мой народ.

Последние слова Вестник произносил на объективы, которые отражались крошечными яркими точками в тёмных очках. Глаз не было видно и каждому зрителю казалось, что инопланетянин обращается лично к нему.

– Посмотрите на наш приход чуть иначе: явление иного, нечеловеческого (а вернее, сверхчеловеческого) разума заставляет людей почувствовать себя одним целым. Вы не могли объединиться многие тысячи лет потому, что всячески подчёркивали своё различие. Теперь для вас это не так важно, ведь пришельцы отличаются от всех.

Я знаю, что кто-то возмутился моим появлением, бросился защищать свои нищенские пожитки от наших даров, побоялся потерять что-то ценное для себя, на что, якобы, могут покуситься страшные инопланетяне. Это глупо. Что вы можете дать нам, чего у нас нет? Что вы могли бы не дать нам из того, что нам бы потребовалось? Глупцы защищают свою нищету умственную и вещественную. Они думают, что борются за что-то важное, а на самом деле – упираются, словно малые дети, которые не хотят учиться.

Вы видели первое небесное тело. Если бы нам никто не поверил, смертей было бы гораздо больше. Но нашлись умные и открытые новым знаниям люди, и теперь мы думаем о будущем человечества. Хотя беда ещё не прошла мимо, вы знаете об этом. Подумайте, если бы не наша помощь, что было бы со всеми и с этими горячо любимыми ценностями? Но я не осуждаю таких людей, а жалею. Им будет очень тяжело, и скоро. Когда прилетят оставшиеся небесные тела. Надеюсь, когда-нибудь те, кто переживёт несчастья своего народа, поймут, как они ошибались – и примирятся.

А мы можем себе позволить подождать либо их, либо их потомков. Да, именно так. Разумное существо не обязано умирать – и мы не умираем в том смысле, который вы вкладываете в понятие смерти. Можно сказать, что я бессмертный, в том смысле, в котором смертны вы. Но именно поэтому я не собираюсь быть правителем Израиля вечно, а лишь хочу помочь построить такое общество, которого вы заслуживаете.

Заслуживаете не своими успехами, не тем, что вы сделали великого или значимого в прошлом – всё это не сравнить с нашими достижениями. А тем, что вы сможете сделать с нашей помощью. Я даю новое будущее в обмен на веру мне. Я даю знания, которые изменят вашу жизнь – и они уже её сильно изменили. Но вы должны понимать, что знания – это награда, которую нужно заслужить. И нужно знать, как ими распоряжаться, – одного любопытства и желания здесь мало. И усердия мало. Нужна вера. Вера мне и в меня.

Валентина охнула и перекрестилась уже сознательно. Верить в человека? Ну хорошо, не в человека, а в пришельца. Но всё же – отказаться от веры в Бога? Или нет?

– Вы умеете верить, как никто другой. И в истину, и в ложь, так получилось. Сейчас самое время воспользоваться этим умением. Если вы не верите врачу, он не сможет вас вылечить. Если вы не верите повару, он не сможет вас накормить. Если вы не поверите, что я несу вам добро, то как я научу вас тому, что умею и хочу, чтобы умели вы? Я не смогу вам просто рассказать, как работают наши машины, пока вы находитесь в плену вашей науки. Я не могу вам рассказать, как устроен мир, пока вы находитесь в плену ваших представлений о нём – вы просто не поверите мне, объявите лжецом и обманщиком, а то и святотатцем. И чем это закончится? Ничем хорошим.

Правило отсюда следует простое: верите мне мало – мало получите, верите больше – получите больше. Тому же, кто верит мне полностью, беспредельно, я дам и знания немыслимые. Кто не захочет поверить – не получит ничего, будет ли это один человек или целая страна. В лучшем случае ничего, а худшие дни уже идут к тем, кто оказался неспособен поверить – я говорю о небесных телах.

Вестник снова остановился и оглядел притихших парламентариев. Он словно размышлял, говорить ли дальше. Затем кивнул своим мыслям и продолжил.

– Для испытания вашей веры скажу страшную для многих истину. Все ваши нынешние верования – обман или заблуждения. Я говорю это здесь, в святом для многих месте, которое для меня, разумеется, в этом смысле не значит почти ничего. Я могу, если хотите, научно объяснить все ваши так называемые «чудеса», а вы со своими убеждениями не сможете, если попытаетесь, объяснить многого, что умею делать я. Сегодня вы рабы своих заблуждений, я же зову вас стать слугами истинного знания, идущего от нас, от меня.

Зал замер. Тишина повисла натянутой струной, которая готова была лопнуть криками ненависти или жалобно пискнуть от горя.

– И ещё. Теперь вы снова стали великим и сильным народом, поскольку вы – мой народ, я – ваш правитель. Все ваши враги – мои враги. А дружбы с вами будут искать даже те, кто ещё вчера смотрел на вас свысока.

Валентина не выдержала и выключила планшет. Но и пустой экран не отпускал, она не могла оторваться от него, хотя в голове не осталось ни одной связной мысли. Наконец она взяла себя в руки и отправилась к иконам. Добавить ладана, зажечь лампадку, постоять минута, а затем прочитать канон. А лучше все три сразу, совмещённые. Тогда Господь простит её любопытство, мысли очистятся, а мир снова станет простым и понятным.

Визит к священнику

Бессилие часто ходит вместе с яростью. А ярость – плохой советчик. Чтобы действовать правильно, ярость должна занять своё место, подпитывать волю, а не затмевать разум. Михаил всегда считал себя разумным и хладнокровным, поэтому старался сначала задавить сильные эмоции, и только потом действовать. Но тогда получалось, что ярость делала его бессильным, а бессилие подпитывало ярость! Возможно, дело было в новом опыте – так сильно в своей жизни Михаил ненавидел ещё никого.

Этот провинциальный мелкий мультяшный священник его унизил – в дни расцвета силы и славы, накануне ещё больших свершений, на глазах стольких людей! Пусть никто ничего не понял, а журналисты отнесли поклон Михаила к душевному порыву, но поп-то точно знал, что произошло. Знал, но даже не позлорадствовал, только дьячка своего отправил – мол, не зашиб ли я вас случайно, великий Змей? Мол, и не хотел вовсе, подвернулись под руку, не серчайте. Как же это унизительно!

Ярость порождает безрассудство. Аполлон понимал, что самое последнее, что он должен делать – нарушать запреты Вестника. Но и сил сдерживать растущий с каждым днём гнев почти не оставалось. В конце концов, пришелец сам не раз говорил, что настоящая власть – отбирать чужую жизнь или оставлять. А разве Аполлон не получил власть в своей стране? Имеет он право сделать для себя исключение – всего один-единственный раз прямо не подчиниться, а потом, отомщённым и успокоенным, попросить прощения? У своего повелителя просить не стыдно.

И нет, избиения хоть с десятью печатями теперь было недостаточно, он должен убить этого попа, забить до смерти, затоптать. Аполлон наслаждался картинами мщения в мечтах, но быстро возвращался в прежнее состояние, когда приходил в себя. А потом снова представлял униженного священника, всё внутри начинало радостно клокотать, и крепла уверенность, что один раз запрет можно нарушить. Всего один раз.

Но нужно выбрать правильный момент. Конечно, Змей обрадовался, когда ему доложили, что у священника умерла жена, но всё же решил подождать, пока её похоронят. Отчасти из тактических соображений – много свидетелей вокруг, всеобщее внимание, ненужный громкий скандал. Но сказались и остатки человеческой слабости – якобы иначе не поступают «нормальные люди». Странно, но злость немного утихала, пока он ждал. И появилось время всё обдумать и тщательно спланировать.

Сначала Михаил думал пойти один, чтобы Вестник ничего не узнал. Но потом сообразил, что это глупо – инопланетянин всё знает, а к непослушанию добавится ещё и попытка обмана. Тогда решил действовать открыто – взять с собой пятёрку свиты, хотя на месте они ему не понадобятся, справится с попом и сам. Но царю негоже ходить в одиночку. И удобный момент подоспел – Вестник занялся делами Израиля, на Михаила у него оставалось мало времени. Да и стоит ли один мёртвый священник его высокого внимания?

Когда аполлонии ввалились через портал в квартирку отца Петра, священник был один. В домашнем облачении он молился перед небольшой иконой с зажжённой лампадкой. Священник кивнул незваным гостям и аккуратно положил молитвенник на небольшой столик под иконой. Рядом с книгой лежал свёрнутый женский платок – уже далеко не новый, судя по блеклым краскам.

– Спаси Господи, – грустно улыбнулся отец Пётр и неожиданно тепло посмотрел на Михаила. – что дал спокойно похоронить Наташеньку… Господь да вознаградит тебя!

Змей смутился – такое поведение цели было крайне необычным. И потому сделал то, чего делать точно не собирался – начал говорить с целью.

– Ты унизил меня, и теперь ответишь за это! – Михаил почувствовал фальшь своих слов и снова разозлился. Наверное, даже безмолвная свита понимала, что его пафосная речь не подходит ни к обстановке, ни к словам хозяина квартиры, ни по-прежнему спокойному виду попа.

Змей услышал, как стеснённые сзади аполлонии зашевелились, угрожающе бурча – видимо, почувствовали через узы настроение царя. Но больше всего сбивало с толку грустное, спокойное лицо священника. Казалось, тот даже не замечал угрозы. А докладывали, что он провидец, смешно.

– В кого же ты превратил себя! – покачал головой настоятель. – И как ты можешь жить так? Как ты можешь жить без радости?

Лидер не должен сомневаться, это Михаил хорошо знал. Появилось сомнение – поражение рядом, никто не следует за тем, кто сам не уверен в решениях. Но всё же сомнение прокралось – он по-прежнему отлично осознавал своё могущество, а решимость куда-то ушла. Хотя, что тут удивительного – его спрашивает о радости старик, который недавно похоронил жену, а скоро и сам отправится в могилу. А потом и Вестник будет спрашивать, что здесь делал его преданный соратник…

Мысль о Вестнике напомнила о нарушенном приказе. «Вестник, Вестник», – пронесся чуть уловимый шёпот в голове Михаила, и вспыхнула, запульсировала болью печать, приводя его в чувство, выводя из оцепенения и возвращая к реальности. Змей схватил жезл, замахнулся на священника и вложил в удар силу, которая легко могла бы убить и слона, не то, что попа…

Кто знает, слона он, может, и убил бы, а вот до священника жезл не дошёл. Рука словно завязла, шла по заданной траектории всё медленнее и медленнее, с каждым сантиметром сопротивление нарастало, пока Михаил не застыл в нелепой унизительной позе. Сознание оставалось ясным, но пошевелиться он не мог. В отражении киота он увидел, что замерли и его бойцы. Композиция была достойна музея восковых фигур. Оставалось только глазами показывать свою ярость, на которую поп, казалось, не обращал внимания.

– Спаси Господи и помилуй чад Твоих неразумных, – вздохнул священник и отвернулся к иконе. Перекрестился и снова обратился к замершему Михаилу.

– Знаю, что ты уже выбрал свой путь. Но помни: Господь ждёт тебя, до последнего твоего вздоха. Даже на смертном одре простит, если станешь по правую руку, а не по левую!.. Как же ты можешь так, что Господь сделал тебе, что ты отрёкся от Него? И на что ты готов променять жизнь вечную и свою душу? На яркие побрякушки, звания, портреты на стенах?

– Одумайся, Раб Божий Михаил, – произнёс торжественно, отделяя каждое слово, священник, – одумайся, прошу тебя! И ступай с миром!

С последними словами какая-то сила выбросила их из квартиры – в отель, откуда они и пришли. Обессиленные и уставшие аполлонии без приказа разбрелись каждый в свою сторону. Это был новый опыт для всех – и довольно унизительный, надо признать. И ещё пришёл страх – Михаил вспомнил о Вестнике. Теперь надо хорошо подумать, как всё объяснить.

Отец Пётр молился о своих гостях допоздна. Он понимал и не понимал одновременно – как же можно так поступить с собой, как? Господи, помоги им, вразуми их и направь на путь истинный. Убереги их, Господи, от козней диавольских, умудри. Ведь ты любишь их!

Умом священник всё понимал, но никак не мог смириться с перерождением земляка Михаила и его несчастных спутников. Как они могут не понимать очевидного? Человек, вершина создания, разве может превратиться во что-то лучшее здесь, на земле, в этом мире? Конечно же нет. Интересно, они хоть поняли, когда получали якобы новые силы, что отдали гораздо больше? Скорее всего, даже не заметили. Жаль.

Братья

Братья всегда любили друг друга, а в эти дни Александр поймал себя на забытом чувстве – его привязанность стала походить на прежнюю, детскую. Впрочем, не мудрено себя почувствовать ребёнком, когда вокруг происходит столько непонятного, пугающего. Когда даже родной отец, которого они, конечно, тоже любили, но и над которым часто посмеивались, начинает творить чудеса.

Но что-то оставалось прежним – Александр заходил в гости с тортом, Марина управляла чаепитием, братья сидели за тем же кухонным столом на привычных местах. За окном был тот же маленький спокойный город. Почти тот. Переполох из-за визита будущего президента утих, к беженцам привыкли, как и к напряжённому ожиданию метеорита.

– Думаете, его честно избрали? – спросил Александр, разрезая торт.

– Без вариантов, – ответил Фёдор. – У этого Аполлона запредельный рейтинг и ни одного реального соперника. Ему даже банда его не требуется – все голосуют «за».

Марина вздохнула и покачала головой.

– Тяжко будет. Недобрый у него взгляд, – сказала она и взяла себе самый маленький, но и самый аккуратный кусочек.

– Смотреть нам на него не часто придётся, – усмехнулся Александр. – Вряд ли он зачастит на малую родину после того, что в Храме произошло. Я с дьяконом Арсением разговаривал потом, его отец отправлял узнать, как там наш вождь себя чувствует. Говорит, лица на нём не было, хоть врача вызывай. Плохо стало перед Чашей.

– Не удивительно, – тихо сказала Марина.

– Да уж. Чудеса, – сказал Фёдор. – Никогда бы не подумал, что придётся об отце родном думать как о чудотворце. Саня, ты что думаешь по этому поводу?

– Сложно сказать. Знаешь, я когда-то перестал ему верить безусловно. То ли повзрослел, то ли что-то сломалось внутри. Даже когда вижу, что отец прав, всё равно, как подросток, ищу возможности не согласиться, поспорить. Ты видел. А тут – тупик. Нечем крыть, хоть иди к нему и кайся в своём неверии. Серьёзно, запутался я.

– А откуда такое неверие, – удивилась Марина. – Вы же все воцерковлённые.

– Ага, – Александр покачал чашкой будто кадилом. – Даже алтарниками были оба. Отец хотел династию священническую основать, маму нашу тоже выбирал по всем правилам, дочь священника. И нас воспитывал, как будущих клириков. Сначала Федю, потом меня алтарниками сделали. До сих пор помню сбор огарков, уборку алтаря, а кадило и сейчас легко разожгу.

– И службы наизусть, – усмехнулся Фёдор.

– Точно. Литургию по памяти могу отслужить, если не считать евангельских глав и тропарей редких.

– Ой, как здорово! – восхитилась Марина. – Из вас бы отличные священники вышли, была бы радость родителям.

– Да в том и дело, товарищ учитель, – Фёдору почти удалось это сказать серьёзно. – Родителям была бы радость. Отцу, вернее, это была его мечта. Он уже к нам относился как к семинаристам – считал, что строгость важна и дисциплина. А когда я сказал, что мне, как и ему когда-то, нравится архитектура, он объяснил мне, что это пустая забава, священнику не хватит времени на неё.

– Так он же любя, – робко защитила тестя Марина. – Думал, что ты хочешь священником стать.

– Да не думал он особо, – вмешался Александр. – Просто решил, что мы хотим того же, что и он. А ты же знаешь, как это у детей бывает. Сначала хочешь быть хорошим сыном, радовать родителей, а потом взрослеешь и понимаешь, что жизнь-то твоя, Господь тебе её дал, а не кому другому.

– Я тогда пришёл к нему, – продолжил Фёдор. – Собрался с духом и сказал, что это не мой путь. Подготовился. Сказал красиво: «Лучше я буду строить хорошие дома и этим служить Богу, чем стану плохим священником и тем отвращу кого-то от Него».

– Поссорились?

– Нет, хотя лучше бы поссорились. Так мне легче было бы. А отец просто расстроился. Помолчал, потом сказал, что свобода воли – Божий дар, не дело священника на него покушаться, тем более на свободу воли сына. Ещё сказал, что они с мамой любят меня и поддержат в любом выборе. Только, знаешь, он будто потух немного, даже постарел – это было тяжело. Но менять что-то было бы поздно, да и не нужно, я пошёл на архитектурный.

– Ага, а мне досталось надежд за двоих, – загорелся Александр. – Я же врачом хотел стать, но это не мешало быть и священником, благословляется совмещать. Как-то и не думал против воли отца идти, а тут такое дело с Федей. Последний сын остался, можно сказать.

– Так почему же не стал священником? Мог бы и лечить, и служить, таких батюшек немало.

– Да там много всего было, когда в мединституте учился, – почему-то грустно сказал Александр. – Но главное было в другом. Я считаю, что священник должен гореть верой, заражать прихожан, давать пример собой. А если нет этого огня – не лезь в священники.

– Короче, остыл наш Александр, как и его чай, – торжественно сказал Фёдор.

– Помоги Господи, – вздохнула Марина. – Ужасно веру потерять. Тем более сейчас, когда такое творится вокруг.

– Так я с того и начал, – смущённо улыбнулся Александр. – Страшно опять ту же ошибку совершить, поступить глупо. И понимаю, что нельзя слепнуть из-за гордыни. А если вернуться в Церковь, то придётся как-то объяснить себе прошлое неверие. Чем принципиально отличается превращение воды в кровь от превращения в святую или даже крещенскую? Как-то же научился раньше не обращать внимания на то, что крещенская вода стоит свежей два года. А тут – такое.

Александр заметил удивлённые взгляды Марины и Фёдора и сообразил, что непривычно откровенен.

– И мамы, конечно, очень не хватает. – объяснил он. – Знаете, я же часто вижу смерть, работа такая. К такому никогда не привыкаешь, но черствеешь – нельзя скорбеть постоянно, с ума сойдёшь. Но это о чужих. А вот когда так – мать уходит, кусок тебя отрывается и умирает с ней. Всё меняется сразу, и смерть не такой уж и абстрактной становится, холодком веет…

И жизнь по-другому воспринимается. Семей много видел, в который умер кто-то – все меняются. Какие-то рассыпаются, ссорятся или просто расходятся в стороны. А другие – наоборот, сближаются, крепче становятся. Но редко какая семья остаётся прежней – а это значит, что старая семья ушло безвозвратно, как ни старайся, понимаете? Мир другой теперь.

– Она такой хорошей была, – всхлипнула Марина. – Вам так повезло с такой мамой!

– Да, мама – чудесный человек. Была, – добавил Фёдор и погладил руку жены. – Они всегда с отцом любили друг друга, сколько их помню. Даже ссориться нормально не умели, всё за пару часов заканчивалось. Она очень переживала, когда мы оба отказались становиться священниками, успокаивала отца, он тоже был сам не свой. Но сумела – он расстроился, но старался нам не показывать недовольства.

Отец вообще строго к своим чувствам относится – больше копается в себе, чем в других. Поэтому, кстати, у меня нет никаких сомнений, что он на самом деле чудеса эти творит – не тот он человек, который обманул бы. Что-то произошло с ним, явно. Но с кем сейчас чего не происходит – вон люди уже через порталы прыгают.

– А как тебе идея этого Вестника про десять царств? – спросил Александр. – Я надеялся, что ему Израиля хватит, а тут, оказывается, скоро весь мир перекроится.

– Десять царств? – переспросила Марина, которая не любила новости и часто не знала о самых громких событиях. – Что он ещё придумал?

– Да то же, что и раньше, – поморщился Фёдор, – только более определённо. Объявил о переустройстве всего мира – разумеется, для всеобщего блага, единения и прочего, о чём раньше говорил. Все страны должны объединиться в десять новых супергосударств – если точнее, он сказал «десять царств». Причём он уже всё решил, разрисовал глобус. И заявил без особой дипломатии – «Кто против, тот против меня».

– И заодно изложил несколько тезисов, как всё должно быть устроено в этих новых государствах, – вмешался Александр, – Что-то из старого набора «общечеловеческих» ценностей, а что-то очень непривычно пока. Например, «не важно, что ты делаешь, если ты можешь справиться с последствиями». И говорит, что эти «принципы построения наилучшие» для землян. А законы, по которым управляется его планета, раскрывать не посчитал нужным. А кто его заставит?

– А что, кстати, слышно о планете, с которой всё началось? – спросил Александр у более организованного и рассудительного брата.

– Ты знаешь, удивительное дело, новых вестей с тех пор не было. Такое чувство, что всё человечество разом потеряло интерес к планете после появления Вестника. Крику было сколько вначале, а сейчас – молчок. Но вот с метеоритами всё гораздо печальнее. Действительно ещё летят, даже не один, а два. Один – примерно такой же, как и тот, что упал на Севере и, как говорят, когда-то был с тем одним целым, а второй – чуть дальше от нас, но несколько крупнее.

– Ладно, на всё воля Божия, – задумчиво сказал Александр и встрепенулся, удивившись своим словам.

– И ещё Вестник объявил, – пояснил Фёдор Марине, – что необходим баланс и равенство всех стран. В смысле, царств этих. Кому-то, говорит, помогу оружием, кому-то продовольствием, кому-то деньгами, а кого-то, наоборот, сделаю беднее.

– «Многие сейчас не согласны с тем, что я сказал. Но поверьте, после всех бед, которые обрушатся на ваш мир в ближайшее время, вы поменяете своё мнение», – зачитал цитату Александр из телефона. – И ещё интересно. Не очень-то он сейчас заботится о невмешательстве и свободе чужой воли, о которых столько рассуждал вначале, помнишь? Что, законы мироздания изменились или эмиграция в Израиль подействовала?

– Видимо, действительно будет что-то страшное, – сказал Фёдор. – Ладно, давай чаю выпьем, пока из крана вода льётся, а не кровь.

Метеорит

Как ни надеялась Валентина, чуда не произошло. Второй метеорит не пролетел мимо, не развалился в воздухе, не растаял, а с размаху врезался в Землю, по дороге начертив красную полосу на небе. Слава Богу, по России промахнулся, а то уж куда столько на неё, бедную! Но вряд ли так же были рады несчастные жители тихоокеанского побережья.

Прихожане на этот раз собрались в трапезной, отец настоятель благословил. Валентина заметила, что батюшка изменился – стал мягче, что ли. Хотя какое мягче – проповеди его били так больно, что некоторые прихожане слёзы утирали, и отнюдь не от умиления. Проще – вот правильное слово. Настоятель теперь либо разрешал, либо запрещал, без длинных рассказов о глубине падения Валентины. И в этот раз просто разрешил, без долгих уговоров и споров. Так что теперь староста между службами чинно сидела в трапезной вместе с добрым десятком прихожан и смотрела новости. Несколько долгих недель.

Метеорит нашёл воды теплее, чем его предтеча – немного северо-западнее середины Тихого океана. Наверное, если бы он упал рядом с американскими континентами, жертв было бы меньше – высокие горы и относительно небольшая населённость смягчили бы последствия. Но он выбрал другую цель.

Больше всего досталось переполненной Азии. Регион всегда кипел жизнью – несколько миллиардов человек на суше, флоты многих стран на море. Военные суда охраняли побережье друг от друга или наоборот, доказывали своё право на свободный проход в спорных проливах. Торговые корабли перемещались между Азией и Америкой или Тихим океаном и Атлантическим. А ещё были рыболовные, пассажирские, научные, частные суда, которые по разным причинам любили ходить тёплыми широтами.

И всего этого высокотехнологичного чуда не стало за считанные часы. Гигантская волна разламывала и топила огромные контейнеровозы, которые сразу утратили своё величие. А их меньшие собратья флотилиями уходили в глубину. Для тяжёлой свинцовой стены, которая сама будто спасалась от идущей вслед кровавой жижи, все эти жалкие идолы человеческой техники были мелочью, мусором, частью пены, кричащей разными голосами. Корабли, которые стояли у причалов или ходили поблизости от суши, китовыми стаями выбрасывались даже не на берег – где теперь был берег? – а дальше, пока не врезались в ещё целое здание или холм и выравнивали всей своей массой сушу перед наступающим океаном. Океан же захлёбывался настигающей кровавой пеной, нёс на себе и в себе трупы, заливал бурную тропическую растительность, смывал её, ненадолго отступал и оседал хлопьями на проявляющуюся безжизненную сушу.

Аналитики позже подсчитали примерное число погибших кораблей. Но сразу стало ясно, что это катастрофа – великие морские державы разом лишились своих флотов, которые имели несчастье в эти дни находиться в Тихом океане. Россия тоже потеряла немало, но всё же меньше других – её корабли чаще ходили в западных и северных морях. А для местных стран, которые не имели других больших флотов, катастрофа стала полным превращением в сухопутные государства-призраки – без промышленности, власти и большей части равнинного населения.

Залитая земля ещё не впитала кровавую жижу, когда пришла новая беда. Регион, богатый землетрясениями подземными и подводными, выплеснул накопленное пластами земной коры напряжение в ответ на удар небесного тела. Япония, краса и цвет Азии, превратилась в руины. Умная и оттого опасная промышленность была сметена неразумной, но беспредельно могучей природой, а к списку бедствий добавились ядовитые облака из разрушенных заводов. Атомные электростанции возможно выдержали бы оба удара стихии. Но смытая промышленность перестала забирать энергию, а сбросить лишнюю мощность было некуда – искусственные озёра наполнились бурой жижей. Потоки разносили радиоактивную смесь дальше, щедро делились заражённой кровавой жидкостью на тысячи километров вокруг.

Землетрясения изменили последовательность бедствий. На этот раз впереди шла «обычная» волна, которая смывала всё на своём пути и затихала в глубине континента либо возле горных массивов. Сразу же за ней шла хоть и ослабевшая, но не менее жадная волна бурого цвета от места падения тихоокеанского метеорита. Уцелевшие жители теряли способность радоваться своему спасению, когда наблюдали, как она уничтожает последнюю растительность. Вместо быстрой смерти они получили возможность долгой и мучительной – прокормить огромную Юго-Восточную Азию, разом лишившуюся своего урожая, запасов и сельхозугодий можно было лишь чудом.

Весь Индокитай, то, что осталось от Японии, Китай, обе Кореи – все страны региона оказались перед угрозой неминуемого жуткого, средневекового голода. Причём смерть эта должна была стать не только мучительной, но и унизительной – место воды приходилось пить мутную кровавую жижу. В отличие от России, тропическая растительность сразу начала своё дело, очищая природу. Но до этого, пока воды питьевой почти не было, выбор у уцелевших был простой – умереть от жажды или пить превращённую в кровь воду – пресную, но кровавую.

Мощные испарения крупнейшего океана Земли определяли погоду по всему миру, и теперь они состояли не только из воды. Репортажи походили на учебные фильмы – можно было наблюдать образование облаков, туч, которые отличались от небесных собратьев резким кровавым цветом. Огромные облака ветрами разносились по миру, и они щедро оделяли самые отдалённые уголки планеты своим содержимым. И пятно от этого метеорита, в отличие от сибирского, продолжало увеличиваться, краснота расползалась, переделывая под себя жизнь на Земле.

Япония, страна, многие годы по-самурайски готовая к собственной смерти, теперь перестала существовать как технологическая цивилизация. Она стала одним большим горем. Филиппины, Индонезия и более мелкие страны – все превратились в руины.

Всё, что человек тысячелетиями отвоёвывал у природы, теперь отдавалось ей обратно. Бурный рост растительности, щедро удобренной метеоритом, быстро закрывал останки строений зелёным покровом. На местах разрушенных городов очень скоро вновь выросли молодые джунгли, борющиеся и погибающие у побережья бледнеющего красного океана. Даже бесплодные песчаники и пустыни снова зазеленели, откормленные инопланетной пеной и земным пеплом.

Считать количество жертв было некому, кроме журналистов. Было ясно, что счёт идёт на многие миллионы, но как смириться с погрешностью в миллион жизней? Как-то нормальным казалось, что можно не обращать внимания на потери американских континентов – слишком малы они были на фоне азиатской катастрофы. Тысячи погибших – мелочь, если на другом конце многие миллионы.

Страшная беда внутренне опустошила человечество. Уцелевшие радовались, что оказались вдалеке от катастрофы, и с ужасом представляли себя на месте жертв. И понимали, что ничего не могут сделать. Тупо и безразлично они наблюдали, как последний оставшийся в небе кусок летел к измученной планете. Люди уже не знали чего ждать. Фигурки Вестника что-то советовали уцелевшим владельцам, но гораздо большую пользу принесло то, что последнее, самое крупное небесное тело упало почти туда же, куда и предыдущее.

Раскалённый о земную атмосферу и объятый пламенем метеорит упал удивительно точно – почти в центр кровавого пятна. Он вскипятил бурую жидкость, превращая её в грязно-желтую смесь. Теперь вслед за умирающей красной волной шла жёлтая, которую, в отличие от её предшественницы, пить было нельзя, а те немногие, кто всё же попытался это делать, неизбежно травились. Сообщали даже о смертельных исходах – впрочем, в этом хаосе что-то понять было невозможно, медицина давно превратилась в нечто среднее между военно-полевой и скорой помощью.

Но отравления были позже, а в первые часы истерзанная Земля, огрызаясь на атакующее её небо, ответила извержениями вулканов, миллиардами тонн пепла и пыли в и без того уже отравленную атмосферу. Кровавые, жёлтые, пыльные облака носились по всей планете, сталкивались, перемешивались и выливались на поверхность.

Жертв в этот раз было гораздо меньше – но лишь по той причине, что нельзя одного человека убить дважды. Прежде густонаселённые районы заметно поредели. Погибших уже никто не считал, в этом было совсем мало смысла. Но главное случилось – жизнь, если брать её как некую общую сумму по планете, устояла. Человечество пережило самую большую катастрофу в своей истории.

Поредевшее и всё ещё сражающееся с последствиями катастрофы, оно ощущало себя словно в осаде, окружённым врагами и из космоса, и вокруг. И внутри – ведь кто, на самом деле, знает, что движет этим странным инопланетянином? И что он сделал, чтобы помочь тем, кого он важно называл своими братьями? Почему аполлонии на этот раз остались в стороне и не бросились на помощь гибнущей Азии? И так ли уж сильна его цивилизация, если только-то и смогла, что предупредить о метеоритах, ничем не помогая их, например, увести в сторону? Или она такая же высокомерная, как он?

Но в одном Вестник, безусловно, преуспел. Высказанная им мысль о необходимости объединения человечества теперь воспринималась более серьёзно. Да и «своих-то», то есть в России, он вместе с Аполлоном спасал очень активно, и Израиль почти не пострадал. Что же до отказа в помощи Азии – разве её правители согласились с его планом? Вот и расплата.

На самом деле, Вестник всё же не оставался совсем уж в стороне от беды. Китай, который после метеорита поспешил признать его номинальным главой государства, немедленно получил несколько тысяч установок, высокопарно названных инопланетянином «преобразователями вещества». Внешне они представляли собой небольшие прямоугольные устройства, которые, как рассказал Вестник, сочетали несколько функций. Сканер анализировал образец вещества, которое было необходимо получить. В приёмник загружалось всё, что угодно, даже песок. И был ещё средний блок, самый интересный, из которого выходил обычный шнур с электровилкой.

Как объяснил пришелец, преобразователь настраивался на входящую и исходящую «формы материи», а потом приступал к превращению одной в другую. Количество потреблённой энергии напрямую зависело от «степени родства» входящей и исходящей материи – органику в пищу преобразовать было «дешевле», чем песок в бутерброды. Но это было и понятно, и ничуть не умаляло ценности спасительного для огромной страны подарка.

Наверное, если бы пришелец пожелал, его бы немедленно избрали Сыном Неба, императором Поднебесной. Но он скромно ограничился упоминанием себя в конституции как Вестника, без пышных титулов.

Президент России тоже часто мелькал на экранах. В малонаселённых районах страны разворачивались полевые лагеря и госпитали, куда аполлонии перебрасывали жителей Азии. Кое-где мелькала информация, что успевали эвакуировать целые заводы с высокотехнологическим оборудованием и персоналом. Президент Змееедов торжественно открывал новые посёлки китайских и корейских рабочих, которые решали остаться на несколько лет в России, анонсировал новые стройки и говорил о важности единства в трудный час.

Пострадавших переправляли не только в России. Халифат получил больше миллиона рабочих рук, не считая тех, кто всё же решил вернуться на родину. Европейский союз и Израиль получили меньше – но не из-за недостатка гостеприимства, а из-за нехватки порталов и времени.

В какой-то момент в трапезную перестали приходить зрители. Валентина и сама осознала, что самое страшное позади. Мир в очередной раз изменился, но и устоял. Звезда Полынь обрушилась и отравила воды, но уцелевшее человечество ещё не потеряло надежду. Но не растеряло ли оно веру, как иногда сама Валентина перед экраном? Что же, надо будет исповедаться, причаститься… А ещё лучше – пособороваться, вот тогда разум будет яснее. Валентина почувствовала, как правильное решение овевает прохладой разгорячённую душу и впервые за три недели вышла из трапезной с улыбкой.

Перестройка России

Михаил привыкал к президентской роли. Выборы прошли гладко, без сучка и задоринки – да никто и не сомневался в его победе, никто не мог помешать ей. Не считать же помехой слабые попытки уходящих властей отложить голосование из-за постоянных катаклизмов? Но и они быстро затихли, даже не пришлось применять силу. Урок пошёл впрок.

А избиратели понимали, что в смутное время нужна твёрдая власть. Теперь ещё пример азиатских стран стоял у всех перед глазами – заигрались в демократию, отстояли свой драгоценный суверенитет на пару месяцев, и что? Где теперь эти государства, их гордость и непокорные жители? Для особо непонятливых граждан нужную позицию доносили СМИ. Журналисты в эти дни проявили редкое единодушие – и либеральные, и государственные писали в восторженных тонах об Аполлоне и его вкладе в благополучие страны. Натали умела работать с прессой.

Михаил сладко потянулся в кресле, встал, подошёл к окну залюбовался красотой московского позднего лета. Он привыкал к новой роли и одновременно посмеивался над своей прежней наивностью – ещё год назад он не смел и мечтать о сегодняшнем положении. И совершенно по-другому представлял своё будущее.

Об этом ли мечтал молодой вице-премьер, когда Вестник впервые дал ему надежду? Об этом и не совсем. Воистину, путь к вершине труден, но сладок, а сама вершина пуста и ветрена. Но теперь, став новым, очень новым во всех смыслах, президентом России, Аполлон мог войти в историю как величайший её правитель всех времён. Альпинист покоряет гору и робко спускается в долину. Великий правитель вершину превращает в капитанский мостик, ведёт гору своей волей и растит её.

Условный, конечно, правитель – печать Вестника продолжала напоминать, кто в доме хозяин. Но это можно было оставить за скобками, мечтать с допущениями, да и Вестник больше занят остальным миром, не до России ему.

Метеорит пережили, но расслабляться нельзя – надо заработать очки до того, как придётся объясняться по поводу священника. А в том, что объясняться придётся, Змей не сомневался. Инопланетянин пока обустраивает маленький Израиль и великий Китай, но настанет день, когда придётся поговорить «об этом».

Аполлон решил действовать на опережение – с самого начала наглядно доказать свою верность. Способ он знал, не зря так долго находился при инопланетянах. А Натали подсказала прецедент – как в империи, теперь официальный портрет был парным: президент России вместе с президентом Израиля. Михаил рядом с Вестником. Во всех правительственных кабинетах, посольствах, государственных учреждениях были размещены такие портреты. Не давая растерянным гражданам опомниться, Аполлон громогласно объявил и о полной поддержке идей Вестника о восстановлении Российской Империи и будущем объединении её с Израилем. Верная Натали скоро сообщила, что по стране гуляет шутка – еврею от России и в Израиле не спрятаться.

– И что будешь делать, когда другие страны присоединишь? – невинным голосом спросил Вестник, когда Михаил принёс ему на согласование портреты. – Предлагаю коллективный снимок сделать. Мы с тобой в центре, сидя, а все остальные на корточках или за креслами. Большая дружная семья!

Вестник расхохотался собственной шутке, но запрещать портреты не стал. И дал несколько полезных советов.

– Действуй как настоящий царь! Народ – те же овцы, им нужен порядок и движение. Наведи порядок, заставь всех делать что-то полезное, но по царской воле, одной. И не успеешь оглянуться, как всё само заработает. Да и всё у тебя есть для успеха, даже китайские заводы в Сибири!

Михаил знал, что любой чиновник получает шанс на выживание, если запускает масштабную реформу. Начальство предпочтёт не выгонять его, а дождаться результатов изменений – вдруг будет толк? А если не будет, так и лишний камень на шее появится, топить легче. Потому каждый чиновник знал: хочешь выиграть время, хочешь выжить – реформируй.

Перестройку страны он начал с самого простого – вооружённых сил. Могучий царь Аполлон мог позволить себе объявить саму армию добровольной, чем воплотить мечту многих поколений призывников, а её новой основой сделать скучающий без дела корпус аполлониев. Заодно решались сразу две дополнительные задачи. Карательные акции превращались задним числом в законные – получалось, что их проводили государственные вооружённые силы. А смутьяны, которые отведали жезла, могли утешать себя тем, что им досталось от строгой государственной машины, а не от узурпаторов. Для русского самолюбия это было почти наградой. Поэтому сразу после инаугурации он объявил о перестройке армии.

Реформа обещала дать и деньги, и кадры для растущей страны. В старых вооружённых силах из по-настоящему ценного остались люди – и техника, и военная наука безнадёжно устарели после появления инопланетных технологий. Остальное можно было продавать.

Аполлон объявил, что сотрудничество с пришельцами идёт полным ходом, поэтому Россия больше не нуждается во вчера ещё самых современных, а сегодня устаревших вооружениях. И выставляет их на продажу – всё, включая ядерное оружие. Скандал в мире разразился неимоверный, но за ним показался живейший интерес – многие страны и мечтать не смели о таком шансе.

Чтобы ни у кого не было сомнений, Вестник публично одобрил начинание и добавил кое-что от себя. Если у потенциальных покупателей возник вопрос – не будет ли неизвестное инопланетное «чудо-оружие» выброшено на рынок, что сделает бессмысленным какие-либо покупки земных систем, то ответ простой – нет. Пришелец твёрдо заявил, что только Россия может обладать и получит его технологии, поскольку имеет достаточное количество подготовленных людей. Разумеется, пришелец снова не удержался от рассуждений о важности усвоения знаний и единства всего мира.

Быстрый приход к власти имел и минусы – у Михаила не было достаточного числа своих людей для всех постов. Да вообще почти не было верных и достаточно квалифицированных, кроме Натали и нескольких помощников, которые перебрались за ним в Кремль. Он знал, что у инопланетян ещё много агентов в стране, можно было бы призвать многих из них в Москву, но Вестник запретил. Объяснил, что нельзя управлять Россией из Кремля, и на местах должны быть верные исполнители, иначе появится пропасть между правителем и народом.

К счастью, Змей был уже другим. Второе зрение заменяло ему работу многочисленных служб, которые обычно проверяли кандидатов на государственные посты. Новому президенту достаточно было одного взгляда на человека, чтобы понять, годится ли он для работы. Поэтому кадровые вопросы решались быстро, хотя бы на первое время. Для начала Михаил прошерстил администрацию и правительство и оставил только технарей – профессионалов, которые были готовы служить новой власти не хуже, чем прежней. Всех слишком чувствительных, принципиальных, религиозных, гордых он уволил без сожаления. Принятых повысил и поручил искать кандидатов на освободившиеся места – подобное тянется к подобному.

В течение месяца у него была крепкая команда, которая понимала его, конечно, чуть хуже, чем аполлонии, но зато работала не кулаками. Объяснять им необходимость фигурок Вестника не приходилось – у каждого она была давно.

Но кое-кого из уволенных он оставил при себе на других должностях. С одной стороны, всегда полезно послушать опытных аппаратчиков, а с другой – «держи врагов ближе, чем друзей». Бывший премьер теперь раз в неделю приносил ему аналитические записки – надо отметить, довольно толковые. А Змей наслаждался облаком эмоций, которые читал в бывшем начальнике – ненависть, зависть, страх и странную надежду. А как ещё развлекаться, когда получил всё, чего хотел?

Президентские покои он пока оставил как есть. Ещё успеет переделать по своему вкусу, пусть побудет законной добычей, трофеем. Наверное, здесь когда-то они все сидели и решали – отправить ли бесполезного вице-премьера на заклание или пожалеть? Знали бы, чем всё обернётся. Михаил усмехнулся своим мыслям и привычно прощупал себя и армию. Всё было в порядке.

И всё же пришелец не был совсем в стороне, чему Михаил был даже рад. Проекты некоторых законов и указов приходили от Вестника – это были образцовые и крайне эффективные тексты. Змей получал истинное чиновничье удовольствие от изящного слога и чётких формулировок. Пришелец не настаивал на своих предложениях, но отказываться от них было бы крайне глупо. Поэтому Змею оставалось лишь ставить свою подпись и запускать документы в работу. Главной мыслью всех реформ был порядок – ясные и строгие законы, безупречная государственная машина. Пожалуй, первая в истории России.

Священник и перестройка

Дети старались. Священник видел внутренним зрением, как сильно сыновья тоскуют по матери, а обычным зрением – как они с сугубым усердием заботятся о нём, пытаются удержать дух семейных посиделок. Он любовался детьми и изо всех сил старался показать, что у них получается задуманное – отвлечь отца от грустных мыслей. А не наоборот, подчеркнуть нехватку любимой Наташеньки за столом. Он знал, что сыновья продолжали приходить по понедельникам, даже когда его не было дома – теперь ему приходилось часто отлучаться. Тогда они пили чай вдвоём, скоро обменивались новостями и расходились по домам, а священника встречала пустая квартира с привычными сладостями на столе. Но в такие дни, как сегодня, когда удавалось побыть втроём, они сидели дольше. Как раньше.

– В армию берут далеко не всех, – продолжал рассказ Фёдор, – только по-настоящему лояльных президенту, с печатями на руках. Желающих гораздо больше, многим отказывают. Проверяют, добровольно ли принял печать, не было ли принуждения или обмана. Толково, мол, чтобы не за выгодой шли служить или от страха перед кем-то. Могут себе позволить – огромная армия больше не нужна, качеством берут, а не количеством. Старые аполлонии теперь что-то вроде элитных фигур, костяка. Они и следят за набором новых. В интернете говорят, что они умеют насквозь человека видеть, без детектора лжи обходятся, не обманешь такого на собеседовании. А старых армейских разгоняют с высоким темпом. Увольняют, вооружение консервируют и выставляют на продажу, даже самое новое и недавно секретное – теперь всё в устаревший хлам превратилось.

– Слушай, но не на улицу выгоняют, – вмешался Александр, – В полицию многих берут. Но тоже добровольно, не всякий военный согласится стать полицейским.

– Это хорошо, да, – невпопад сказал священник, но спохватился. – Хорошо, что не на улицу, куда бы им ещё податься. А разве нужно столько полицейских?

– Так они рокировку устроили, – сказал Фёдор, – Разогнали старую полицию почти полностью, заменили всех по возможности армейскими. Кроме низовых должностей, самых молодых. Народ, кстати, в восторге. Говорят, что военные, конечно, пока не очень хорошие следователи, но честные и стараются. Взяток не просят, учат законы и исполняют всё до буквы – невиданное дело для России. И «поляки» им помогают – в сложных делах «просвечивают» подозреваемых, от них же ничего не скрыть. Но, говорят, это на первое время, потом сами должны справиться.

– Слушай, я не верю, что так они честно и будут работать, – не согласился Александр. – Анамнез у них другой. Привыкнут, разберутся, научатся, и опять за старое. Система переделает. И, конечно, военные в России всегда были неимоверно честные, от военкомов до генералов-тыловиков, ага.

– Аполлон тоже не дурак, понимает, что с фундамента начинать надо, – Фёдор чуть снисходительно посмотрел на брата. – Законы новые пачками принимают. Всё упрощают, удешевляют, ускоряют. Через полгода по некоторым преступлениям вместо лишения свободы будут лишать частей тела – как в добрые средние века.

– Постой, – удивился отец Пётр, – Будут руки и ноги рубить?

– Да, когда в силу вступит кодекс новый. А, и принудительные работы ещё ввели – что-то вроде прежних исправительных работ, но строже. Могут заслать куда-то в Сибирь отрабатывать наказание, там сейчас строительство полным ходом идёт…

Священник слушал сыновей – их голоса, интонации, стук сердец. Наверное, хорошо, что они не знают того, что Господь открыл ему. Это не та ноша, которую можно переложить на детей. И как же хорошо, что им не приходится обманывать свою совесть, как это делают сейчас многие!

Вчера он освободился позже, чем рассчитывал. Как всегда после службы, его ждали несколько прихожан. Дьякон следил, чтобы в воскресенье посетителей у настоятеля было не очень много – уговаривал приходить в другие дни, иногда собирал вместе нескольких для общей беседы. Поэтому обычно священнику оставалось поговорить с теми, кто «прошёл кастинг» отца Арсения. «Такое вот младостарчество», – мысленно подтрунил себя отец Пётр.

Сегодня же он сам попросил Арсения оставить только одного, особого, посетителя – аккуратно одетого бородатого прихожанина, который, видимо, впервые был в их Храме. Да и в других храмах, похоже, бывал нечасто – крестился и кланялся не всегда к месту, всю службу то смущался, то смотрел на окружающих с вызовом. Он был похож на интеллигента-неофита, сейчас таких было достаточно. Но отец Пётр узнал гостя, хотя и не показал этого. Может быть, тот хотел остаться неузнанным, просто помолиться Богу – зачем смущать?

Но бородач сам подошёл. Неумело сложил ладони, поклонился, дождался благословения, а потом попросил о разговоре. И теперь они сидели в кабинете настоятеля.

– Нужен ваш духовный совет, отец Пётр, – сказал гость, держа обеими руками большую кружку с ароматным чаем. – Я не могу стоять в стороне, просто наблюдать за тем, что творится со страной. Совесть не позволяет. Но и не понимаю, что могу сделать – пришельцы слишком сильны. Да кто их знает, как можно уничтожить хотя бы одного, не говоря уже об их планете.

Священник слушал молча. Гость отпил чаю, манжеты рубашки немного опустились и стал виден кусочек пластыря телесного цвета на правой кисти.

– И ведь народ ничего не понимает, – продолжал гость. – Это же явно… Понятно, радуются, что выжили после метеоритов, богатству страны. А какой страны? Нет ведь уже никакой страны – словно иго вернулось, снова за ярлыком ездить нужно, только на этот раз в Израиль!

– Кто бы не радовался спасению от смерти? – пожал плечами настоятель. – Ничего удивительного. Да и всё остальное понятно. Кто-то же довёл людей до того, что они готовы чужеземца над собой признать, лишь бы власти воровать перестали и законы соблюдали. А теперь всё иначе. Почему же раньше было не измениться, чтобы лавры не этим деятелям достались, а прежней власти?

Гость внимательно посмотрел на священника.

– Узнали, да?

– Конечно. Борода и одежда меняют человека, но не так сильно, как хотелось бы. Да и слишком часто вас недавно показывали, перед выборами. Недолгим получилось ваше правление, да?

– Да уж, – бывший премьер расслабился. – Какой министр не мечтает стать президентом? Сбылась мечта идиота. Посидел в президентском кабинете, посмотрел, как страна гибнет. Сомнительное счастье, скажу вам.

А знаете, отец Пётр, ведь я хорошо знаю Михаила, хороший же парень был. Честный, умелый, нежадный, исполнительный. И даже понимаю логику его решений, правда. Например, по новым наказаниям и казням – вполне разумно. Аморально, но разумно – содержать громадную тюремную и исправительную систему, откармливать преступников, строить им новые лагеря вместо разрушенных – разве правильно? А теперь тюрьмы почти опустели. Строго, но по закону преступников ловят, судят и либо казнят, либо обрубают что-то из конечностей. Либо, если преступление мелкое, в первый раз отправляют на исправительные работы. Следствие и судейская система ошибаются гораздо реже – научились видеть возможного преступника насквозь, невиновного не накажут. А виновных… Ну да, жёстко, но они же закон нарушили.

– Да, – усмехнулся священник. – А если человек не вразумляется, в следующий раз и кара строже. Сбылась мечта всех поклонников «правового государства» – наказание стало неотвратимым, а на улицах воцарилось спокойствие. И всё – за считанные недели. Одной рукой много не наворуешь, понятное дело.

Только на улицах появилось гораздо больше увечных. И теперь «нормальных» калек, то есть тех, кто потерял руку или ногу в несчастном случае, многие воспринимают как наказанных преступников. Теперь здоровому нищему подают больше, чем калеке.

– Вот и я об этом, – согласился Анатолий. – Михаил вроде всё хорошо делает, а если подумать, результаты ужасные. А народ не видит ничего, верит. Как всем объяснить, что, например, новая армия – это не сокращение, а будущая большая война. Такая, что все прежние покажутся развлечением детским.

– Скажу по секрету, – понизил голос бывший премьер, – у меня остались некоторые контакты, в том числе с нашими бывшими союзниками. Так вот, новая российская армия, несмотря на первоначальное сокращение, снова выросла до двух миллионов – вербуют даже иностранцев. И каких миллионов! На Западе называют их «вооружённые силы будущего».

– Будущего?

– Да, отче. Описание их невероятное, но что вероятного произошло за последнее время? Самое большое преимущество, что, кстати, объясняет внимание к морально-волевым качествам, – возможность бойца перемещаться в любую точку земного шара. И пронести полезную нагрузку до своего веса. Понятно, где бы немедленно оказались наши прежние призывники, дай им такую возможность… Личное оружие похоже на винтовку, трёхлинейку старую, но работает на совершенно других принципах – физических повреждений на цели нет, смерть быстрая, болезненная. Больше всего похоже, что жертвы умирают от страха – перекошенные лица, явно не способные ни на малейшее сопротивление перед смертью. Сила воздействия регулируется, поэтому для, например, полицейских операций можно понизить мощность и в прямом смысле «распугать» толпу без лишних жертв.

– Разве мы воевали с кем-то? – удивился настоятель.

– Вы удивитесь, – покачал головой бывший премьер. – По всему миру отрабатывали, тренировались и решали политические задачи, так сказать. Я видел отчёты. И со снабжением у них нет проблем. Оружие даёт инопланетянин в любом количестве, а боеприпасов, вроде, там вообще не предусмотрено – другой принцип работы. Правда, у каждого бойца есть и пистолет почти обычный, но не совсем – пробивает броню танка, и без сильной отдачи.

– Серьёзно, – задумчиво сказал отец Пётр. – Я связистом служил в армии. А как у них с этим сейчас? Тоже что-то придумали?

– Ещё бы. Но не совсем ясно что. Выяснили только, что бойцы получают приказы «непосредственно» – через что-то вроде рации. Но никаких антенн на поверхности нет, может, через костные ткани звук идёт. И, что важнее, неясно, чем эти устройства заряжаются – никаких аккумуляторов или других источников питания тоже не видно.

– Никак не пойму, так это всё не точно? Я думал, вы достоверные сведения рассказываете…

– Увы, отче, достоверно выяснить мало что удаётся. Агенты, которые под видом добровольцев поступали на службу, почти сразу прекращали выходить на связь. Они точно живы, здоровы, служат, но уже своим новым хозяевам.

Гость сделал глоток остывшего чаю, вздохнул и продолжил.

– Это как раз не удивительно, такое было в истории. Например, такие же трудности были у всех, кто пытался внедриться в германский СС. Агент служил на младших должностях, делал карьеру, а потом проходил некую процедуру или ритуал, после чего становился верным бойцом Рейха.

– А как же Штирлиц? – не удержался священник.

– Я вас умоляю, – поморщился гость. – Реальный Штирлиц был немцем, служил в гестапо и попался нашим на азартных играх и пьянстве. И должность у него была значительно ниже. Просто нужно было героя слепить для народа, вот и слепили. Так вот, к концу войны ситуация изменилась, и всё же начали проникать агенты – у эсэсовцев большие потери были, смягчились требования. Но агенты уже ни в чём таком не участвовали и не смогли выяснить, как было раньше. А пленные молчали, так всё и осталось загадкой истории. Я это к тому, что думаю, что и в российской армии сейчас внедрили некие ритуалы. Не только прыжкам в пространстве они обучают новобранцев, как-то меняют их.

На последних словах гость внимательно посмотрел на священника, словно ожидая, что тот всё объяснит. Но отец Пётр ничего не сказал, поэтому Анатолий продолжил.

– Всё снабжение у них сейчас налажено безупречно, инопланетяне помогли. Небольшие преобразователи материи, вроде тех, что китайцам раздали, только маленькие, носимые. Любую материю, превращают в еду, даже грязь. Только энергия нужна, но это уже для них не проблема. Одеты все в защитные костюмы, которые ничем не пробиваются из земного оружия, чёрные. Радужные только у аполлониев и инопланетян. Разумеется, у каждого солдата и офицера всегда с собой статуэтка Вестника – предупреждает об опасности, так что внезапно к ним не подберёшься.

Разведка – особый разговор. Их называют «знающие», придаются подразделениям от роты и выше. По слухам, готовит лично Михаил. Так что президент России теперь записался в военруки. Тут точно есть ритуал, его не скрывают – подготовка завершается возложением рук на новобранца. Какая-то пародия на церковь, не находите? Задачи этих «знающих» не вполне ясны, но судя по названию и почти полному сворачиванию других разведывательных и контрразведывательных подразделений, именно они сейчас «глаза и уши» вооружённых сил.

Гость поморщился и потёр левой рукой пластырь на правой. Он говорил всё быстрее, словно читал из памяти отчёт и боялся что-то упустить.

– Внешне всё выглядит красиво. Авторитет армии вырос, увидеть на посту пьяного или с болящей «от вчерашнего» головой офицера и даже рядового невозможно. При этом алкоголь и наркотики в свободное время разрешены, но статуэтка начисто избавляет от неприятных последствий. Лазарет не нужен – после самой «трудной» ночи утром солдаты свежие, готовые к бою и заранее ненавидят любого врага, которого им укажут.

– Вы много о них знаете, – отметил священник. – Но всё же не сказали пока, чем я могу вам помочь? И в чём?

– Мы проигрываем страну, – мрачно сказал гость. – У них огромная сила, абсолютная власть, полная информация. Даже когда мы о чём-то совещаемся, не можем говорить открыто – глупо сомневаться, что «знающим» всё будет известно. И главное, не имеет ни малейшего представления, как их победить. Как нанести хоть малейший ущерб тому, кто, похоже, даже ядерного оружия не боится, раз распродаёт боеголовки? Надежды нет почти.

– Почти, – повторил Анатолий и сжал кулаки. – Но вы, батюшка, как-то сумели поставить Аполлона на колени, это все знают. И он ничего вам не смог сделать со всей своей мощью. И до сих пор ничего не сделал. Я знаю – он именно не смог, а не не захотел. Значит, есть какой-то способ их победить. Какое-то средство или оружие, или что-то вроде этого. И вы не боитесь открыто выступать против пришельцев, агитируете за страну и веру, а они молчат, не смеют нападать на вас. У нас общий враг, давайте вместе сражаться.

Гость замолчал. Он уже забыл про чай и смотрел горящими глазами на священника.

Отец Пётр ответил не сразу.

– Общий враг? – повторил священник. – Пожалуй, враг. Только как вы его понимаете? За что боретесь?

– За страну, – без колебаний ответил Анатолий и непонимающе посмотрел на священника.

– За страну. То есть вы готовы на всё ради России?

– Да. Наши иностранные друзья, конечно, за свои страны борются, но пока мы все союзники.

– Но я-то не за страну выступаю, – сказал священник, – а за веру. Ни за какую отдельную страну или всю Землю целиком, а за Христа. Понимаете разницу?

– Понимаю, конечно. За чистоту веры, против богохульства и греха, и всё такое. Так ведь именно Русь Святая хранит веру православную, нет разве? А они на неё покушаются. Да что там покушаются, глумятся откровенно!

– Хорошо. Давайте я вам по-другому объясню, – вздохнул священник. – Что у вас с рукой?

Анатолий вздрогнул и непроизвольно одёрнул правую руку, словно пытался её спрятать. Потом виновато улыбнулся.

– Мы же должны пользоваться всеми методами, чтобы их победить. Я остался в администрации, аналитиком. Печать – пропуск. Без печати нельзя и порталами пользоваться, а без порталов нет шансов ни на что, они будут нас всегда опережать. Но это же маленькая уступка ради благой цели. Вы же сами его клеймите антихристом – и правильно делаете.

– Теперь понимаете, о чём я? – спросил священник. – В борьбе за страну, как вы её называете, или за любые другие земные цели, многие идут на сделки с совестью, простите. Притвориться врагом, чтобы его победить. Солгать, обмануть, выждать момент для удара – война есть война. А мы так не можем. Нельзя понарошку отказаться от Христа и надеяться на Его прощение из-за благих целей. Исповедовать Христа, страдать за веру, если придётся, – вот наше оружие, о котором вы спрашиваете. И оно не терпит лжи, уступок врагу – сразу оборачивается против изменника.

Я не отказываю вам в помощи. И не откажу Михаилу или кому-то из его последователей, если они придут с чистыми намерениями. Но помощь наша не в силе или чудесах, а в вере. Он не передо мной опустился на колени, а перед Богом, перед Святой Чашей. Хотите укрепить свою веру, покаяться и вернуться ко Христу после отступничества? Обязательно помогу, исповедую, отпущу грех данной мне священнической властью. Но разве за этим вы пришли?

Гость выглядел потерянным. Он тёр руку, пару раз порывался что-то сказать, но сдерживался. Потом всё же собрался с мыслями.

– Я не смогу так. Забыть о стране, о том, что происходит со всей планетой и удариться в религию. Молиться – это хорошо и полезно, я не против. Но только молиться, запереться в келье и ничего не делать – думаю, неправильно. Совесть не позволит. «Вера без дел мертва», я же помню. Да и много ли я намолюсь? Потеряем время и страну. Значит, не поможете?

– Только так, как сказал. И буду молиться за вас, конечно.

Проповедники

Хотя отец Пётр приехал к духовнику без предупреждения, тот наверняка ждал его. Это было удивительным в первый раз, но давно стало чем-то привычным и понятным. «Привычное чудо», – улыбнулся про себя священник. Но тут же серьёзность вернулась – дело, по которому он прибыл, было не из весёлых.

Да и, честно говоря, после смерти матушки взгляды настоятеля на мир и своё место в нём несколько изменились. Он чувствовал, что радости или тихой светлой печали в душе осталось не меньше, чем раньше, но исчезли привычные оттенки – ирония, насмешливость, желание подчеркнуть чужую глупость. Наверное, Александр бы сказал, что у отца исчезло чувство юмора – раз он перестал веселиться от всего того, что у обычного человека вызывает смех. Но отец Пётр не разучился смеяться, что подтверждал в редкие радостные минуты. Будет ли сегодня повод для радости?

На парковке, где он всегда оставлял машину, дожидался отец Димитрий. Видно было, что духовник монастыря только что вернулся от старца и собирался уезжать, но заметил отца Петра и решил, что невежливо уехать не пообщавшись. Они поздоровались, как умеют только священники. Трижды коротко обнялись – быстро, но без спешки слегка коснулись бородами друг друга, не прерывая рукопожатия.

– Радостно видеть тебя, отец Пётр? Как живёшь? – по тону было ясно, что отец Димитрий спрашивал о матушке.

– Спаси Господи. Уже легче немного, Господь даёт силы. Вначале было невмоготу, но привыкаю понемногу.

– Слава Богу! Да, горе, большое испытание. Как ни крепись, ни утешай себя – горе. Мы тоже поминаем Наталью на службах постоянно. И в разговорах – сёстры её помнят многие.

– Спаси Господи, – ответил отец Пётр дрогнувшим голосом. – И сёстрам передай мою благодарность, будь добр.

– Конечно. Им тоже тяжело сейчас, всем тяжело. Столько всего случилось, искушений. Пришелец этот, которого ты антихристом зовёшь, слышал, что наговорил недавно? Мол, все религии – это они нам нашептали, чтобы мы развивались быстрее. А мы, бестолковые, всё с ног на голову поставили, молимся, мол, время теряем вместо чего-то полезного. Это ж надо такое придумать, а? Как большевик какой с того света вернулся!

Последние слова отец Димитрий произнёс с излишней горячностью. Отец Пётр понял, что он пытается найти поддержку.

– Да, много наговорил плохого, это верно, – согласился настоятель. – Ты же понимаешь, теперь он постарается ещё больше смутить слабых верой – скольких ведь его слуги от верной телесной смерти спасли. Жизнь подарили, потребуют душу отдать в оплату.

– Вот-вот, – оживился отец Димитрий. – Губят ведь душу свою, когда ему верят и из монастыря уходят. Безобразие же – губят навсегда, как же не понимать такого?

Он понял, что сказал лишнее и осёкся.

– Прости, я всё о своих скорбях, неловко вышло. Как Марина с Фёдором, живут?

– Слава Богу, хорошо. Мы редко видимся, сам понимаешь, но Федя держит в курсе. Нет, она не соблазнилась, если ты об этом. По-моему, даже наоборот – Фёдора ещё укрепляет в вере.

– Слава Богу, молодец она, хотя и на такое пошла, – вздохнул отец Димитрий. – Как же всё это пережить-то, а? И вот ведь бесы какие хитрые – вроде умом всё понимаю, сам сестёр учу, укрепляю их, а потом вдруг как накатят мысли дурные. А вдруг, мол, пустое всё. Вся жизнь моя, да и всех, кого к вере привёл, кого в монастырь позвал – вдруг всё во вред, а не пользу. Сожмёт так сердце, бывает. Вот ведь искушения какие…

– Так не ты же привёл, а Бог, – сказал отец Пётр. – Ему так угодно было, чтобы через тебя кто-то обратился, а кто-то, может, и ушёл, если не готов. А теперь ещё большее испытание. Может, конец света на самом деле.

– Да, ты прав, конечно, – вздохнул отец Димитрий, – И с фигурками этими непонятно… Да что я на себя лишнего всё время набираю? Тоже соблазн. Так ведь всегда – когда слишком долго пользуешься чем-то не своим, то уже себя хозяином считать начинаешь. Это мне старец часто говорит. Ох, прости, задержал. Он же ждёт тебя.

Отец Иоанн как всегда радушно принял духовного сына. Даже больше – видно было, что он понимал, как трудно даётся отцу Петру новая жизнь, без матушки. Настоятель чувствовал искреннюю заботу и был благодарен за неё. Наверное, со стороны их общение казалось странным – всё оставалось невысказанным, проявлялось в интонациях, взглядах, движениях рук и глаз. Вслух же они говорили о дороге, погоде, жизни Храма. Настоятель подумал, что когда-то именно так, наверное, общались первые христиане – понимали друг друга без слов, от души к душе.

Но благословение получают гласно, поэтому придётся говорить и зачем приехал. Настоятель вдруг понял, что незачем долго объяснить, обосновывать, как он планировал по дороге. Духовник же и так всё знает? Поэтому отец Пётр сказал коротко:

– Благословите, батюшка, на обличение антихриста.

Если старец и удивился, то никак не показал этого. Он помолчал немного, потом посмотрел по-особенному, глубоко, но спросил о другом:

– Разве ты уже не обличаешь? Наслышан о твоих проповедях, чудесах.

– Это не то, – смутился настоятель. – В храме, среди своих прихожан, понятно – кто же, как не я, должен проповедовать. Но чувствую, что этого мало. Да что там, Господь посылает ко мне людей, которые просят помощи в борьбе с антихристом, а я им отказываю…

– Отказываешь, да? – что-то озорное засветилось в глазах старца. – А что так?

– Да не готовы они. Господь открывает, что нет в них веры, погубят только себя и тех, кто за ними пойдут. И выходит, что и сам сижу на месте, и их держу. Такой вот горе-борец со злом.

– Веры не хватает, да. А в тебе достаточно ли веры, чтобы умереть за Христа?

– Не знаю, – грустно ответил отец Пётр. – Но хочу умереть за Него. А сейчас, в это смутное и страшное время, чувствую, что будто по капле отрекаюсь от Него. Не хочу просидеть в стороне и услышать, как петух пропоёт дважды. Нет сил видеть и ничего не делать.

– Молодёжь… А готов ли ты испить чашу, которую просишь? Готов ли к ненависти людской? Готов ли к тому, что тебя будут презирать и ненавидеть все, с кем ты будешь общаться? Сейчас они идут к тебе за благословением, почитают, отцом и пророком называют – а будут гнать, унижать и злословить. Готов ты к такому?

– Истинная Церковь – гонимая Церковь. Братья во Христе не будут меня ненавидеть, а чужие и лжебратья пусть, – упрямо ответил настоятель.

– А не гордыня ли движет тобою? – вопрос старца немного странно, торжественно, как часть некоего таинства. – В этом твоём «пусть» не звучит ли презрение вместо любви? Мол, кто они такие, эти невежды, простецы, чтобы обращать внимание на них? «Не меньше ли псов они бродячих?» – не так ли говорит душа твоя?

Отец Пётр вскинулся и хотел запротестовать, но в последний момент передумал.

– Не мне судить об этом, – пожал он плечами. – Открой мои глаза, отче! И благослови.

Отец Иоанн не спешил с ответом. Он снова немного помолчал, после чего вернулся к прошлому вопросу:

– Скажи, почему ты решился на это? Что тобой движет?

– Не мне судить, – тихо повторил отец Пётр. – Я просто не могу по-другому. Сгораю изнутри каждый день. И хочу сгореть не напрасно. Для пользы людям, для их душ.

– Ты просишь благословения на тяжёлую, полную скорбей и позора жизнь, а в конце – мучительную смерть. Ты хочешь выступить против самого могучего врага, которого только можно представить, и надеешься его победить. И чем? Что ты можешь против него, его войск, его сил? А если ноша эта окажется для тебя непосильной, то вместо награды и вечной жизни получишь осуждение за гордыню и вечную смерть. Понимаешь ли ты это?

– Да, понимаю. – отец Пётр уже почти шептал, но старец его слышал. – И молю Господа, чтобы дал мне силы, чтобы всё было не напрасно, чтобы сама жизнь моя была не напрасной. И прошу молитв ваших, чтобы Господь не оставлял меня во время этого послушания.

Священник поднял влажные глаза на старца. Тот тепло смотрел на своего духовного сына. А затем покачал головой:

– Послушания, да. Нет, не готов ты. Ты слишком горяч…

Настоятель почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. К счастью, духовник продолжил неожиданно:

– Я пойду с тобой. Пойдём и умрём за Христа вместе! – немного переиначил слова апостола старый священник.

– Вместе? Как вместе? – потрясение отца Петра сменилось радостной растерянностью.

– Так я же тоже сижу здесь без дела. Святые отцы сами шли в логово зверя и изгоняли его оттуда, они нам пример и упрёк. А теперь не будем время терять. Пойдём помолимся и испросим помощи Божией. Враг уже знает про нас, свеча зажглась.

Отец Пётр шёл рядом со своим пожилым духовником в Храм, и впервые со смерти матушки ему хотелось смеяться – громка, искренне, от всего сердца. Радость переполняла его.

Перестройка России. Индустриализация

Порталы решили вторую главную беду России – дороги. Огромные пространства теперь стали по-настоящему доступными, чего никогда не бывало за всю историю страны. Как и все удачные изобретения, врата быстро стали нормой жизни, воплощённой мечтой.

Конечно, нормой не для всех. Самостоятельно обычные граждане не могли прыгать куда хотят по своему желанию. Для таких Аполлон построил большие стационарные порталы, которые передавали по оживлённым направлениям сырьё, товары и людей. Он с интересом наблюдал, как россияне осваивают новую возможность.

Понятное дело, народ сначала с опаской воспринимал новшества. Но потом, убедившись, что первые добровольцы не пострадали, люди кинулись испытывать новые ощущения. И по достоинству оценили инопланетную технологию – кроме очевидной экономии денег, порталы экономили время, и, что важнее, гарантировали более безопасное перемещение.

Самолёт мог разбиться, поезд – сойти с рельсов, автомобиль – врезаться. А что могло случиться с вратами? Выключились бы? Но переход занимал несколько секунд, риск – минимальный.

Особенно полезными в первые дни были грузовые порталы. Метеорит и цунами разрушили большие участки газопроводов и нефтепроводов, не говоря уже о дорогах и ЛЭП. Постройка новых заняла бы десятилетия. Этого не потребовалось – российские нефть и газ теперь поступали потребителям напрямую, причём не только внутри страны, но и за рубеж. Постепенно тоже самое произошло с металлами, углем, лесом, продовольствием и всем, чем всегда была богата Россия. Началась даже торговля чистой пресной водой – порталы передавали её в засушливые районы и крупные города.

Аполлон серьёзно взялся за экономику. К прежнему опыту добавились новые возможности. Во многом ему было легче, чем предшественникам-реформаторам – у тех слишком много энергии и сил уходило, чтобы народ богател «правильно», то есть не забывал о вере, отечественных или зарубежных нищих, оставался воинственным при сытой жизни. А нынешний президент России мог заниматься реформами в своё удовольствие – с такой опорой, как Вестник, можно было не бояться ни голода, ни бунтов, ни военного поражения в случае ошибок. И было у кого спросить совета – тоже большое дело.

Когда Змей перевёл всю внешнюю торговлю на рубли, экономисты и журналисты заспорили о причинах и последствиях такого рискованного решения. Но все сошлись в главном – даже если этот шаг был предназначен для «воспитания» иностранцев и вызвал их недовольство, внутри страны он был встречен довольным урчанием. Крепнущий рубль укреплял и национальную гордость русских, столько пострадавшую за последние десятилетия, и делал более доступными импортные товары.

Всё ещё богатые западные страны восприняли переход на рубли как одну из причуд российского правителя и временные лишние расходы. Обычно такие попытки кремлёвских вождей быстро выдыхались. Иностранные конкуренты просто замещали российские товары, раз уж те становились недоступными за валюту, экспорт падал, экономика начинала задыхаться. Но не в этот раз. Теперь у России были порталы, стоимость транспортировки стала незначительной, конкуреты не могли предложить даже близкие условия.

А для соседей России, которые когда-то входили в её состав и по всем известному плану Вестника должны были в неё вернуться, это был повод для серьёзного выбора. И так во многом завязанные на большой рынок митрополии, они теперь были вынуждены либо наращивать экспорт в Россию, либо покупать постоянно дорожающие рубли. Им приходилось срочно демонтировать «железный занавес», на который они потратили полвека.

Михаил и раньше не разделял убеждения «признанных экономистов», что слабеющая национальная валюта – благо для страны. Теперь же он открыто говорил журналистам – если хочешь, чтобы твои товары продавались за рубежом дешевле, снижай цену, а не обваливай валюту. Если хочешь платить своим работникам меньше – снижай зарплату. Или улучшай качество, плати больше. А игры в «объективное снижение курса национальной валюты» – лицемерие, такого больше не будет.

На вопрос о засилье импорта при крепкой национальной валюте, он отвечал, что такое возможно при двух обязательных условиях – неграмотной таможенной политике и коррупции государственного аппарата. И за прошедшие три месяца президентства он справился с обеими проблемами, поэтому довольные россияне продолжали наблюдать, как доллары и евро дешевеют в обменных пунктах.

Иностранцы же теперь постоянно должны были переплачивать за сырьё из России, поскольку рублёвые контракты дорожали день за днём. Самые ушлые быстро нашли выход, к которому их и подталкивал Аполлон – наладили поставки в Россию, чем гарантировали выручку в рублях, причём часть оставляли в российских банках, а не выводили в валюту. За несколько месяцев российский рынок стал одним из важнейших в мире.

Но Аполлон прекрасно знал, что ключ к процветанию – промышленность. Между сырьевым изобилием и финансовой системой должно быть крепкое производственное звено, нужна была вторая индустриализация. Которая уже частично началась, когда мир замер в ожидании второго метеорита – эвакуированные заводы не спешили возвращаться в свои разрушенные страны.

Тому было несколько причин. Во-первых, уничтожение промышленности Юго-восточной Азии грозило кризисом развитым экономикам, которые разом лишились сборочных цехов полуострова и высокотехнологичных производств островов. Во-вторых, даже для уцелевших или восстановленных оставалась проблема доставки сырья и вывоза продукции – не было кораблей. А строить новые суда дорого, долго и негде – верфи смыло почти полностью.

Но главное – расцветающая Россия была лучшим решением, особенно после избавления от транспортных проблем. Конечно, теперь русские рабочие не собирались работать за гроши, а укрепление рубля съедало часть прибыли, но деваться всё равно было некуда. К тому же все понимали, что богатеющая страна скоро сама станет привлекательным рынком сбыта.

В отличие от Китая и всей Азии, России голод точно не грозил. Лишённая лесов и уже распаханная во многих местах Сибирь обещала невиданные урожаи на удобренной кровавым небесным телом почве. Плодородный слой был толще, чем в Черноземье – метеорит славно поработал с вечной мерзлотой. Причём теперь, когда отпала нужда в многочасовых перелётах или многодневных поездках, весь Восток России стал значительно ближе к центру. В народе ходила шутка, что скоро школьников будут на картошку отправлять в Сибирь.

Оставался ещё один сдерживающий фактор роста, но в этом вопросе Аполлон был неуступчив – обязательным условием пользования порталами был знак Вестника на руке. Формально существовало ещё требование иметь фигурку, но это, понятно, было проблемой лишь для тех, кто отказывался выполнить первое условие. Президент сам объяснил причину журналистам – инопланетная техника по-другому не работает, а попытки «протащить» кого-то с собой в данном случае может закончиться трагедией для обоих. Что-то же менять или просить Вестника изменить работу порталов Аполлон не считал нужным – даже у Золотой рыбки когда-то кончается терпение.

Впрочем, не так уж многие отказывались от знаков. Не считали это проблемой люди неверующие, а другие, которые причисляли себя к «верующим, но не фанатикам», оправдывались либо незнанием («уже нанёс когда-то, не стирать же теперь»), либо извечной защитой умирающих от голода («мне же детей кормить надо и ипотеку платить»).

После долгого молчания Церковь официально осудила такую практику, вопреки своей многовековой лояльности власти и несмотря на резкое падение собственного рейтинга в обществе. Возможно Аполлону удалось бы заставить церковных чиновников промолчать или обойтись общими рассуждениями, без резких слов. Но слишком уж вредили два немолодых священника. Они как заведённые перемещались по стране и называли все инопланетные устройства бесовскими. Причём сами тоже пользовались порталами, только почему-то не чёрными, а белыми.

Вестник никак не объяснял, откуда на Земле появились и другие врата, и не реагировал на обвинения смутьянов. Поэтому архиереи не могли ничего возразить популярным проповедникам, даже если бы и захотели.

Пригодился советник президента, бывший премьер. С его подачи СМИ всё объяснили народу с правильной позиции – не пользоваться новыми технологиями церкви было не впервой, это же оплот старины. Во время реформ всегда становится глубже пропасть между ней и нормальным обществом. Со временем догонят.

Реформы дошли и до бизнеса. Мелкая торговля и всё, что было не интересно государству, Аполлон распорядился отдать частному бизнесу. Бюджет позволял теперь многое. Поэтому российская система налогообложения упростилась до одного налога – 33 % от прибыли. Отдельно чиновникам было указано спокойно относиться к «мелким хитростям» предпринимателей, если те занижали прибыль относительно законными методами. Но тех, кто терял совесть – и уводил в тень слишком крупные суммы или использовал криминальные методы, наказывали неотвратимо и жёстко. В этом помогал упрощённый Уголовный Кодекс. То же касалось и повторных ошибок – государство не желало заново разбираться в намерениях неплательщика. Как показала практика, предприниматели без одной руки становились гораздо аккуратнее в учёте доходов.

Печати

Отец Пётр смотрел на прихожан и никак не мог начать проповедь. Мир душевный отступил, чувства сменялись, как при просмотре семейного альбома – будущего альбома. Радость от созерцания дорогих лиц – знакомых и множества новых, которые не поддались соблазнам последнего времени, сменялась щемящей тоской. Скоро, совсем скоро, он не сможет спокойно обратиться к ним, Храм будет закрыт, а настоятель изгнан. Потом тоска отступала, возвращалась радость – вот же он, текущий момент, сей час, общий пока ещё спокойный миг. Разве не нужно за него благодарить Бога?

О себе он мало беспокоился. Но годы, вложенные в эти стены, и, что гораздо важнее, в эти сердца, срастили их всех, сделали единым телом и единым духом. Хотя бы на время.

Впрочем, он свой выбор сделал, так что не о чем сожалеть. А ещё лучше – напоминать себе, что христианин каждый день должен проживать как последний, готовиться к предстоянию перед Богом на Страшном суде. И каждую проповедь готовить надо именно так – вложить всё, что хотел сказать. Будет ли завтра возможность сказать хоть что-то?

– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа! – начал священник и осенил себя крестным знамением.

Десятки прихожан повторили за ним движение и превратились в слух.

– Многие люди прошедших веков верили, что живут в последние дни, дни окончания мира, дни перед пришествием Антихриста и Второго пришествия Господа нашего Иисуса Христа. Как мы теперь знаем, они ошибались. Бог по милости Своей давал чадам Своим время для покаяния и раз за разом откладывал дни Страшного суда.

Это значит, что ещё теплилась вера, мир рождал и растил новых святых, восполнял число отпавших ангелов. Человечество двигалось к конечной цели своего существования, потому продолжал Господь терпеть грехи людские, о прощении которых молили Его праведники.

Священник вздохнул и замолчал, оттягивая на пару секунд самую болезненную часть проповеди.

– События последнего времени таковы, что очень немногие могут сомневаться в том, что враг рода человеческого пришёл в мир. Пришёл по-настоящему, открыто. Он уже не скрывается, как раньше, за своими слугами и рабами. А это значит – чаша переполнена.

Пока он ещё не объявил себя громогласно Антихристом или лжебогом, но, пожалуй, лишь в этом проявил толику скромности. Он говорит, что пришёл из другого мира. И это правда. Действительно, он пришёл из другого мира, который отделён от нас завесой плоти, «одеждами кожаными», которые дал Бог Адаму и Еве, изгоняя их после грехопадения.

Мир этот не так уж и далёк, незачем огибать Солнце, чтобы его увидеть. Он приоткрывается многим перед смертью – когда душа человеческая почти оторвалась от тела и потому видит картины другой реальности, в которую ей надлежит уйти навсегда. Но теперь мы все – молодые и старые, здоровые и больные – видим, как в нашем мире орудуют существа, веками сокрытые.

Причина – болен весь наш мир. Своим отпадением от Бога, алчностью, неверием, развратом и погружённостью в ненасытное накопление всего материального, бездуховного. Мир пропитался грехом и, отпав от источника Жизни, умирает. Как мы видим, умирает болезненно и кроваво, с криками ужаса и проклятия, с упованием на чудеса науки и подарки бесов.

Священник не помнил такой тишины – даже ночью в пустом Храме звуков было больше. Даже дети, всегда шалящие, чувствовали, что происходит что-то важное и во все глаза смотрели на него.

– Мир подходит к своему концу. Но вспомним пример Ниневии, погрязшей в грехах, которую пророк Иона предупредил о каре Божией. Ниневитяне покаялись и спаслись. И вспомним Иерусалим, ослеплённый гордостью и самомнением, поднявший руку на своего Спасителя! Что с ним стало за грех его? Плугом римляне прошлись по его руинам.

Что же мы, последние жители Земли, какие уроки извлекли из бед, постигших нас? Никаких. Многие, словно безумные, спешат на пир во время чумы, во время гибели мира. Только вместо угощения желудка – угощение тщеславия, гордыни, сладострастия власти, сластолюбия знания. Они на время утоляют свою жажду и почти сразу же страсти разгораются с новой силой, требуют ещё власти, ещё знаний, ещё удовольствий.

Да только нет у Антихриста никакой власти, а есть один обман. Настоящая власть – над собой, а не над другими. Настоящее знание – себя, грехов своих и воли Божией, а не того, как летать по воздуху или делать еду из грязи.

Антихрист пришёл под именем Вестника, и он уже открыто правит нашим миром. Надо сказать, что имя он выбрал подходящее – по-гречески оно бы звучало как Ангелос, то есть Ангел. А я бы добавил – ангел вечной смерти, ангел врага рода человеческого.

Но Бог поругаем не бывает. Хоть и не по своей воле, но этот Вестник показал нам горькую правду. Он прав, всё, чем мы гордились – тлен и прах. Ещё вчера одни народы превозносились над другими из-за своего богатства – что стало с их богатством? Стихия унесла в небытие. Что стало с нашей гордой наукой? Чем ей теперь гордиться? Нам показали, насколько она ничтожна.

И не только наука. Мы также увидели, что сила, на которую мы надеялись, откинув в сторону Любовь и Веру, ничего не стоит. Где наша могучая армия? Служит теперь на улицах и в тюрьмах. Где наше страшное оружие, только создавая которое, погибли тысячи – не считая тех, кто погиб от него намеренно? Продано, как ненужный хлам. Что же осталось неизменным из того, что нас окружало?

Но нам есть, чем гордиться. Гордиться по-настоящему, чувством добрым, неиспорченным. Мы знаем то, чего не знает этот так называемый инопланетянин, который кичится своими огромными знаниями. Мы знаем Бога, которого он отверг.

Отверг не сегодня, а много веков назад. Перед нами он лишь повторил своё отречение и пытается увлечь за собой в бездну побольше душ.

Зачем? На этот вопрос давно ответили святые отцы, которые видели нынешние дни так же ясно, как мы, живущие в них. Он безумии своём пытается помешать Богу. Чтобы число отпавших не было восполнено.

Эта безумная гонка продолжается тысячи лет. Враг рода человеческого всеми силами старается погубить души, чтобы задержать суд над собой. Он понимает, что победы ему не видать – когда погибнет последний праведник, закончится и история мира. Не может существовать то, что не имеет ни цели, ни смысла. И вот теперь он пришёл к концу этой гонки. И мы с ним.

– Простите меня, – Священник обвёл взглядом притихший приход, стараясь посмотреть в глаза по возможности всем. – Простите за то, что прямо в эту секунду ставлю вас перед выбором. Возможно, вы были к нему не готовы. Возможно, сумели примириться со своей совестью и без ропота согласились на власть бесовскую. Но выбор придётся делать, поскольку гонения на Церковь – вопрос скорого времени.

Всё повторяется. Первых христиан тоже сначала убеждали логикой, лаской и угрозами. Потом их высмеивали и наказывали относительно легко. И только перед самой победой нашей веры над язычеством начались страшные, кровавые гонения.

Мы свою первую ступень прошли, скоро начнётся вторая, а за ней и третья. Но истинная Церковь – гонимая церковь. И даже нам, кто родился в спокойном и безопасном мире, не впервой страдать за Христа. Не так уж редко правители и начальники требуют отречься от Бога во имя поклонения себе самим – мы это видели и до Вестника. В гордости своей они не терпят предпочтения им кого-либо, даже их собственного Создателя, разве это не безумие?

Наступило время выбора. По-простому говоря, есть всего два пути. Как всегда трудный и тяжёлый – остаться с Христом, истинным Богом и Спасителем. Другой путь на земле легче и приятнее, но платой за него будет душа, жизнь вечная.

По этому лёгкому, но очень дорогому пути пошли многие, очень многие. Их так много, что чаша терпения Божия переполнилась, и гнев Его начал изливаться на нас бедствиями. И что, образумились ли мы? Обратились ли перед лицом смерти к Богу? Нет.

Более того, за спасением многие обратились не ко Христу, а к идолу. Ниневитяне были гораздо мудрее, они не стали строить убежища или кланяться статуэткам, не позвали бесов с других планет и не поставили над собою правителями. Они знали истинного Бога, знали Кого просить. Наш же народ, который называет себя православным, населяющим Святую Русь – вот сколько высоких и красивых имён мы себе присвоили – отвернулся от Бога раньше всех. Отвернувшись от Жизни, выбрал Смерть.

Слава Богу, не весь народ. Мы, здесь собравшиеся, считаем себя христианами. Все исповедуем нашу веру, причащаемся Святого Тела и Святой Крови Господа нашего Иисуса Христа. Но что значит быть христианином?

И в наше время, и в предыдущие века люди во время бедствий как будто просыпались от сна духовного и делали личный выбор – одни загорались любовью к Богу, другие – отрекались от Него, обвиняли во всех своих бедах. Почему так? Да потому, дорогие мои, что приходя в Церковь, многие не понимают, зачем пришли. Они относятся к Богу как лишь к подателю благ, сказочному герою, если хотите. «Вот, я даю Тебе молитву, а Ты дай мне здоровье, машину, квартиру», так рассуждают они. А разве такой вере учит Святая Церковь? Разве об этом говорим мы на проповедях? Нет, никогда Церковь не обещала благ в этой, земной и тленной жизни.

Наоборот, много веков она зовёт жертвовать всем, что мы имеем здесь ради сокровища нетленного, того, что на небесах, ради жизни вечной. Если с вами случилась беда незаслуженная, как вам кажется, не хулите Бога, а обратитесь к своей душе, посмотрите на неё пристально, и не увидите ли, что сами привлекли беду? И славьте Бога, открывшего вам глаза! Если же беда очевидно заслуженная – славьте Бога за то, что Он дал вам возможность искупить грех в этой, тленной жизни, чтобы войти в мир иной очищенным, в одежде брачной. Апостолы, чистейшие души, носители Духа Божия, все, кроме одного, были жестоко убиты. Возроптал ли хоть один из них? Нет, они добровольно шли на смерть, спешили получить свои престолы у Царя небесного.

Зло знает, что приближается его конец, ведь оно – продукт мира тварного, тленного и умрёт вместе с ним. Поэтому оно так отчаянно цепляется за существование, прорывается уже и видимо в наш мир. Его задача – пожить (если это можно назвать жизнью) ещё немного, а для этого – совратить с пути истинного как можно больше людей. Чтобы похоронить эти свечи, горящие внутри сосуда глиняного, но и чтобы Бог не разбил этот гнилой сосуд, опасаясь задуть свечу.

Люди откликнулись на зов Зла. Сколько из вас, называющих себя христианами, держит у себя статуэтку? Знаю, довольно много – и это боль моя душевная. Но знаю, что не все взяли себе эту гадость – это облегчает раны мои.

Каждый раз, когда вы поклоняетесь бесовской статуэтке, вы вбиваете гвоздь в руки Христа. Каждый раз, принимая советы идола, вы приближаетесь к муке вечной.

Кто противопоставляет себя Христу, тот Антихрист. Он пришёл из другого мира. Он любит славу мирскую и признание его верховенства. Он увлекает людей от Бога. Я говорю о Вестнике. Он – Антихрист.

Отец Пётр грустно посмотрел на взволнованную паству, которая так же тихо слушала его. В глазах многих читалась тревога.

– Не случайно Антихрист не ставил печатей на христианах – он не мог этого сделать, на нас лежит невидимая печать Бога. Но мы – люди, а не бездушные механизмы или неразумные животные. У каждого есть свобода воли, в том числе и свобода отказаться от своего Спасителя и принять печать Антихриста. С болью признаю, что знаю – погнавшись за благами земными, кое-кто из вас так и поступил.

Я уже не осуждаю вас, не удивляйтесь. Я как ваш пастырь вас жалею и молюсь о вас. И очень хочу, чтобы вы поняли свой проступок, раскаялись в нём, исправились, пока не поздно.

Люди нашего времени упрямы, не сделают ничего неудобного для себя, если не получат предупреждения, не испытают хотя бы части той муки, которую добровольно выбрали себе в будущем веке. Потому Господь открыл мне, что печать, которую вы втайне поставили, будет гореть у вас шесть месяцев, пробиваясь к вашей совести через тело, через боль. Простите меня за эту весть, но по-другому уже нельзя. – грустно закончил священник.

Общий вздох прокатился по Храму. О спокойствии или тишине речи больше не было. А к выходу потянулись те, кто решил не дожидаться отпуста. Многие почёсывали или зажимали правую руку, будто ушибленное место. Затем кто-то ещё сорвался с места и почти побежал из Храма, на ходу бормоча ругательства в адрес священника. Но две трети прихожан остались на местах, удивлённо наблюдая за исходом.

Сыновья и конец света

– И что это было? – спросил Александр.

– Что слышал. – шутливо огрызнулся Фёдор. – Конец света. Или начало конца, как хочешь, так и считай.

Братья стояли в глубине храма и наблюдали за очередью прихожан к священнику, переговариваясь вполголоса.

– Неимоверно хочется забыть всё это, вернуться в прошлое, – покачал головой Александр, – Психика сопротивляется. Наблюдаю за собой, умом понимаю, что злюсь на отца без причины.

– А когда Марина то же говорит, не злишься?

– Нет, конечно. На неё невозможно злиться. А на отца злюсь. Как пациенты, когда ставишь им тяжёлый диагноз. Слушают, кивают, в рот заглядывают, пока не произнесёшь самого страшного. А после – кинуться готовы, бумаги мнут, требуют новых анализов, другого врача, вспоминают какие-то обиды нелепые. А всё чтобы не согласиться с диагнозом, вернуться в прошлое, когда ещё была надежда.

– Глубоко ты копнул, – Фёдор удивлённо приподнял бровь. Философия никак не вязалась в его глазах с братом.

– Слушай, я лишь стараюсь следить за эмоциями, не всегда стоит им поддаваться. Интуиция – вещь полезная, но она всегда протестует против страшных вещей, то есть может подвести.

Отпуст подходил к концу, и братья подошли чуть ближе к хвосту очереди.

– И ещё одно, – продолжил тихо Александр, – Стараюсь напоминать себе, что наш отец – очень не прост. Всегда был таким или недавно стал, не знаю. Когда живёшь рядом с человеком, привыкаешь к любому величию, а это неправильно, расточительно. Конечно, странно почитать того, кого встречаешь на кухне или видишь спящим в кресле. Нет пророка в отечестве своём, а что уж про дом говорить.

– На благородные гены намекаешь? – с невинным видом спросил Фёдор. – Я тоже в последнее время какие-то всполохи гениальности в себе замечаю. И ты вот философом стал.

– Да ну тебя, – отмахнулся Александр. – Я серьёзно. Когнитивное искажение. Большинство сегодняшних слушателей приняли слова отца за истину. Он столько всего совершил, а кто-то сейчас руки от ожогов лечит. Но они не его дети, нет у них такой проблемы, домашней. А у нас есть, хотя всё наоборот должно быть – он нам всегда расскажет больше, чем другим.

– Вот и поговорим сегодня, – невозмутимо ответил Фёдор. – Как раз и собираемся же.

Правила дети знали – сначала доехать до родительской квартиры, накрыть стол, помолиться, перекусить, а потом уже «разговоры разговаривать». Отец Пётр понимал, что у них много вопросов – гораздо больше, чем они смогут задать за один вечер. Но сможет ли он им ответить хотя бы завтра вот так – спокойно сидя в доме, не заботясь об опасностях?

– Хорошо, мы всё поняли, – начал Александр. – Наступили последние времена, Антихрист, Армагеддон и так далее. Но если история заканчивается, для чего все эти ужасы – метеориты, голод, землетрясения, смерти миллионов? Неужели всё это – от Бога?

– Если сказать просто – Бог выжигает зло в мире, – Отец Пётр решил, что лучшим тоном будет учительский. Душевность лишь подкормила бы бурю в душах детей. – Хотя это не совсем точный ответ, поскольку зло – это отсутствие добра, а не что-то самостоятельное...

– Какое зло?! – вспылил Александр, – Сколько людей погибло! Младенцев тоже нужно было выжечь? Кем вообще нужно быть, чтобы сознательно, по своей воле убивать детей. Даже не спасать, когда можешь, – уже преступление. А их топить, морить голодом, болезни посылать – это же чистое зло.

Фёдор недоумённо посмотрел на брата, но Александр уже взял себя в руки и чуть заметно кивнул – всё в порядке. Отец, казалось, не обратил внимания на вспышку и тем же спокойным тоном продолжил поучение.

– Да, такие вопросы много столетий задают пытливые умы. И бесчисленно раз давались ответы. Но всё бестолку. Мы же считаем себя не только умнее, но и добрее Бога, правильно? Мы лучше знаем, кому жить, а кому умирать, так?

Под пристальным взглядом отца Александр смешался и уставился в чашку. Настоятель продолжил.

– Телесная смерть человека – горе для его близких. Но горе смешанное. Мы страшимся за участь души ушедшего – и потому молимся усиленно о нём. Но гораздо сильнее наш плач о себе – нам тяжело жить без тех, кто нам дорог. «На кого ж ты меня оставил?» плачет вдова или мать над гробом.

И особенно видно это, когда уходит из земной жизни невинный младенец. Ведь мы христиане и знаем, что Бог устроит его по милости своей. Он получит награду за чистоту и страдания, если они были. Такую награду, ради которой многие бы бросились в пучину, да это не поможет. И всё же переживаем о невинных, их безвременном, как нам кажется, уходе. Это не безумие, это безверие. Что же до остальных, то каждый получит по заслугам своим.

– Подожди, папа, – вмешался Фёдор. – Ты предлагаешь радоваться смерти хороших людей? Или метеориты и цунами избирательно прошлись по людям, выбирали только тех, кому уже пора? Не заметил я такого чуда, сплошная волна смерти и разрушений. И Саша прав, разве это не зло?

– Когда ребёнок упрямо делает то, что мать запрещает ему, а потом мать наказывает его, она творит добро или зло? – Отец Пётр старался смягчить тоном жёсткие слова, но всё же глаза сыновей засверкали. – Да, каждый человек – личность, но и всё человечество – одна большая Личность, потомки Адама. Кто-то сейчас идёт в Храм и готовится к возможной смерти, встрече с Богом, и молится за других. А кто-то озлобляется ещё больше, хулит Бога.

– Но разве не жизнь человеческая – самая большая ценность? – спросил Александр. – Какая радость погибшим от того, что кто-то другой в Храм чаще ходить начнёт?

– Жизнь. Но жизнь вечная, а не временная, земная. И те, кто «чаще ходить начнёт», молятся об упокоении душ усопших. А это большая помощь.

– По-моему, ты описываешь какую-то идеальную ситуацию, – Фёдор говорил спокойно, но отец чувствовал тревогу в его душе. – Люди озлобляются. А твоя проповедь мало кого изменила – всё больше ругают и Бога, и Церковь. И ты их болью «наградил», как им теперь в Храм пойти?

– Мы слышали, как кто-то ругался во дворе, – перебил брата Александр, – Мол, если нужно, чтобы печать исчезла, сделал бы ещё одно чудо. А так – и чуда не совершил, и ещё одну проблему добавил.

– Они правы, – неожиданно согласился отец. – Если забыть, что они добровольно отказались от Христа, согласились на печать Антихриста, не покаялись – правы. Они даже сейчас не поняли, что нельзя у Бога требовать, можно только просить. А у меня, к сожалению, не осталось времени достучаться до них, не успел бы обычным осторожным путём. Я же не зря прощался со всеми. И у них попросил прощения, но выхода другого не было. Вы же слышали, что недавно заговор раскрыт против Михаила…

– Да сказки, наверное, – отмахнулся Фёдор. – Всегда такое придумывают, чтобы меры жёсткие провести. Пишут, что смертную казнь вернут – якобы, для устрашения будущих заговорщиком.

– Нет, думаю, не вполне сказки, – продолжил священник. – Кое-что и мне известно, потому верю, что наш бывший премьер с заграничными друзьями готовили нечто такое. Но кто-то их предал, выдал властям. А теперь получили наказание все – возврат смертной казни. Значит, кто-то из-за их своеволия в будущем жизни лишится. Хотели добра, получили зло.

А причина всё та же – решили с бесами воевать силой, заговорами, хитростью. Не доверились Богу, не стали за Ним, а пошли в атаку самовольную. Недоверие означает неверие, отсутствие веры. Какая же может быть тогда помощь от Бога?

Грустный тон отца усмирил детей. Пару минут все молча пили чай, пока Александр не вернулся к оставленной теме.

– Хорошо, а метеориты? Всё же, как Бог милосердный может спокойно смотреть на эти страдания?

– Бог всегда спокоен. Но горячо любит детей своих, – священник тепло посмотрел на сына. – Многие перед своей телесной гибелью воззвали к Нему и спаслись – спасли душу, не тело. Те же, кто умер в озлоблении, тоже сделали последний выбор. Посмотри с другой стороны. Как врач может спокойно смотреть на страдания пациента от лечения?

– Но это если нет другого выхода, – запротестовал Александр. – И только ради излечения. Врачи не мучают пациентов для воспитания.

– Но они часто не могут спасти больного, хотя и стараются. И тогда получается, напрасно только мучают? Лучше бросить умирать?

– Нет, это ясно, – нахмурился Александр. – Но всё-таки жизнь – бесценна.

– Жизнь земная нам всем дана на время. И каждый использует её так, как считает нужным. А в эти дни приходит время расчёта.

– Поймите, – священник по очереди посмотрел на сыновей, – Каждому придётся в своё время держать отчёт. И не помогут ни учёность, ни богатство, ни дети красивые и образованные, потому что всё это дал Бог. Одно наше, где и написаны дела наши – сердце. На что ты потратил жизнь свою, чем заполнил сердце своё. Умножил ли те дары, что получил при рождении или растратил всё. Только это имеет значение. Но раньше Страшный суд казался далёким, в туманном будущем или после смерти. А мы с вами получили огромный дар – точно знаем, что конец света при дверях, и можем подготовиться к нему.