Сакура-дубль

Четырнадцатый листок

Время действия: шестнадцатое февраля, вечер

Место действия: исправительное учреждение «Анян». Свободное время.

Полчаса шарюсь по сети. Газеты, телеканалы, сетевые издания. На лице сама собой всплывает улыбка. Вернее сказать, улыбочка. Ехидная и глумливая. Вырисовывается характерная картинка, всё-таки демократия это нечто.

Государственные и к ним примыкающие СМИ, подконтрольные правительству, продолжают политику замалчивания. Зато как меня радует оппозиция! Структуры господина Чо ВинЧона будто с цепи сорвались. По своей мощи они на порядок уступают проправительственным, но это та самая ложка дёгтя в бочке официозного мёда, то самое бе-бе-бе, которое опошляет весь пафос. Читаю.

Редакционная статья в газете «Прогрессивная Корея».

«Мы давно это знаем. Коррупция в государственных органах, судебной системе, органах исполнительной власти и муниципалитетах не раковая болезнь. Это намного хуже. Это тяжёлая стадия перерождения организма под воздействием векторного вируса. Коррупция становится не болезнью, пусть тяжёлой формы, а несущей основой всей государственной машины. Почему так происходит и чем это грозит Корее?

Коррупция процветает, потому что она выгодна высшим чиновникам, включая Президента. Спросите, почему? По элементарной причине. Любой чиновник, включая Президента, связан жёсткими рамками закона, но как же иногда хочется обойти их. А то и хуже, использовать, нет, не закон, а судебную систему, как личное оружие против неугодных или строптивых. Примеров таких сколько угодно. Взять хотя последние события, происходящие с известным корейским айдолом Агдан.

Неизвестно, кому из высшего руководства республики и чем не угодила Агдан. Жизнь такова, что у всякого успешного человека достаточно завистников. Но только кознями завистников никак не объяснить жестокость нашего государства к несовершеннолетней девочке.

Зачем уважаемые и почтенные органы власти вдруг начинают плестись на поводу разнузданных нетизенов, требующих непременно четвертовать Агдан или кого-то другого по любому поводу? Девочка сказала «нет» требованиям отказаться от своего самчона? И что? Что мы можем сказать по прошествии времени? Внезапно всплывают сведения, что Пак ЮнСок – офицер корейской разведки, что в корне меняет всё дело. То самое дело о контрабанде начинает выглядеть совершенно по-другому. Что там на самом деле происходило, возможно, общество никогда не узнает или узнает через много лет. Когда истечёт срок действия режима тайны касаемо данного дела NIS.

Был ли канал контрабанды постоянно действующим прикрытием для связи с агентурой в Пукхане? Либо это какая-то разовая акция? Или может быть по этому и другим каналам на Север отправлялась абсолютно мирная продукция, как привет развитого Юга отсталому Северу? В рамках идеологической борьбы.

Ничего этого мы не знаем, знаем только одно, что обвинение Пак ЮнСока в измене абсолютно безосновательно. Мы не только из художественных фильмов знаем, как поступают разведчики любого государства при обнаружении предателя в своих рядах.

И кто был прав? Девочка, не пожелавшая предавать своего самчона, или толпа взбудораженных недоумков, требующих от Агдан отречения от «изменника»? Мы уже знаем ответ, не правда ли?

Про психованных и неадекватных подростков всё ясно. Не ясно, почему вдруг государственные органы присоединяются к столь недостойной травле? Какая здесь кроется тайна, и чем могла Агдан так сильно прогневить власть имущих, не известно. Вполне возможно, сама Агдан не догадывается. Или правительство играет в какие-то одному ему известные игры. Нет, мы не против политических игр, как не может быть против соревнований по тхэквондо профессиональный боец.

Мы против того, чтобы нарушался ЗАКОН…»

– ЮнМи!!! – От вопля справа чуть не падаю со стула, но героическим усилием удаётся удержаться.

– Чего орёшь? – Недовольно разглядываю интерфейс БонСу, который брызжет восторгом во все стороны. Присоседилась за компьютером рядом, теперь дёргает меня. Повод-то того стоит?

– Смотри, смотри! «Gangsta" s Paradise» в американский чарт вошёл! Девяносто третье место!

Ну, вошёл и вошёл, чо орать-то? Так себе повод меня беспокоить, но не признать не могу. Для неё – да, агроменный повод. Мне – пофигу.

– Ты что, не поняла?! Мы – в «Billboard»! – И тут же понижает голос под строгим взглядом охранницы. – Ты что, не рада? Это же главный американский чарт.

– Рада, а что тут такого? – Пожимаю плечами, одним больше, одним меньше…

Смотрю в изумлённые глаза почти подружки. Вздыхаю.

– Чингу, сделай вот что. Как выйдешь, пройдёшь по коридору… – объясняю с ненужными подробностями дорогу до музея «Анян». Там подойдёшь к центральной экспозиции. Наверняка заметишь такую, – показываю размер руками, – золотую фигурку граммофона. Это американский приз Грэмми, – перехожу на тон известного любителя живности Дроздова, обнаружившему очередную живую хрень. – Внизу, под экспонатом надпись на чистом корейском языке. Внимательно её прочти, там написано, кому, за что, когда и где вручён этот приз. И тогда, – поднимаю палец, – ты, возможно, осознаешь всю глубину и неподражаемость своего вопроса ко мне.

БонСу, изрядно осоловевшая от моих объяснений, – у неё оперативная память в голове сильно уступает даже простенькому калькулятору, – встряхивается.

– Да ну тебя…

Немного жду ещё. Отстала? Ну, и слава небесам. У меня возникает иррациональное чувство огромной нависшей надо мной опасности. Внушение ГуаньИнь? Внешних причин вроде нет, и так на самом дне. Пять лет заключения. Не, бывает и хуже, но за просто так, ни за что, ни про что? Пять лет по недоразумению, как будто я машиной кого-то насмерть переехал! Утихомириваю разбушевавшиеся эмоции, давно пора воспринимать всё спокойно. Итак, откуда появившаяся опаска? Думай подсознание, дай подсказку Гуаньнь, а я пока дочитаю…

Продолжение статьи.

«Мы против того, чтобы нарушался ЗАКОН. Ограничения концертной деятельности Агдан за рубежом ещё можно с натяжкой объяснить играми NIS. А как понимать полный запрет от КЕМА? И что такое эта КЕМА? Организация входит в систему судов, решения которых обязательны к исполнению? Нет. Кем она управляется? Неизвестно. Мы можем догадываться, что правительством, но точно не знаем. Зато наверняка знаем, что никаких официальных полномочий у КЕМА нет, его решения силу закона не имеют, и к исполнению приниматься не должны…».

Золотые слова! По-другому не скажешь, – восхищаюсь автором. Или авторами.

«А что за странности происходили с судами по искам к Агдан? Почему армия отнеслась к своим обязанностям спустя рукава? Тоже неизвестно, простая халатность или злонамеренные действия против Агдан. Почему армия позволила рассматривать дело против военнослужащего в гражданском суде. Но это ещё мелочи, не стоящие особого обсуждения.

До нас дошла одна интересная подробность последнего дела о якобы дезертирстве Агдан…»

На мгновенье прикрываю глаза от удовольствия. Настолько мне нравится такое простое слово «якобы». И там ещё есть!

«Попытка в деле о дезертирстве Агдан поставить вопрос о законности мобилизации несовершеннолетней девочки в ряды вооружённых сил не встретила у «представителей закона» понимания. Они самовластно решили, что данный вопрос «в рамках текущего дела не рассматривается, как не имеющий отношения к факту дезертирства». Для читателей, не имеющих достаточного терпения разбирать мудрёные юридические обороты, поясняем: не важно, законно или нет тебя, Агдан, мобилизовали. Есть факт дезертирства, поэтому добро пожаловать в тюрьму.

Многие скажут, что всё правильно, всё законно. Закон суров, но это закон. Агдан – военнослужащая? Да. Факт дезертирства случился? Да. Значит, всё по закону и всё правильно.

Мы, «Корейская национальная партия», утверждаем, что это подлая профанация самой сущности ЗАКОНа. Мы тщательно, совместно с юристами проанализировали корейское законодательство, и пришли к однозначному выводу: мобилизация Агдан в ряды вооружённых сил была совершенно незаконной. И военные прекрасно это знали.

Вот поэтому осуждение Агдан за дезертирство является абсурдным и гнусным действием. Когда армии понадобилось нарушить закон, она его нарушила легко и непринуждённо. Когда армии захотелось свести счёты с Агдан по неизвестным причинам, армия вспомнила о законе. Закон для руководства армии подобен телевизору. Захотелось – включили, захотелось – выключили.

Нет, господа военные! Нет, господа из правительства! Закон надо соблюдать всегда и со всеми. Это вам не телевизор и не кондиционер, его нельзя включать и выключать по желанию. Агдан сидит справедливо и по закону? Хорошо! Почему не сидят те, кто нарушил закон и мобилизовал девочку в армию? Почему не сидят те, которые позволили нарушать закон?

В следующий раз мы ещё поговорим о том, якобы, суде, который неприлично быстро рассмотрел дело Агдан и с небывалой стремительностью упрятал её в тюрьму. А пока вернёмся к тому, с чего начали и дадим ответ. Коррупция опасна тем, что разрушает государство».

Й-е-е-с! Выбрасываю кулак вверх. Резко они выдали. И даже в сторону армии не побоялись плюнуть. Как бы им за это не врезали. Ну, да не мои проблемы. Надеюсь, они знают, что делают. Когда гадал, какую силу привлечь на свою сторону, об оппозиции даже не подумал, голова два уха…

Время действия: семнадцатое февраля, утро

Место действия: загородный дом семьи ЧжуВона

Госпожа МуРан в своём любимом кресле после утренней прогулки. Верная ИнХе рядом. Обе смотрят новости, до времени заветных дорам ещё далеко. Можно посмотреть повтор, но один раз испробованное блюдо, самое изысканное, уже не вызовет такого же восторга, как в первый раз.

– Совсем забыла! – МуРан хлопает себя ладонью по лбу и хватается за пульт. Начинает жать на кнопку. ИнХе смотрит с недоумением.

– Наконец-то нашла… – бурчит МуРан и всматривается, не поздно ли? Вдруг упустила важное? Вчера ей позвонил любимый внук и настоятельно посоветовал посмотреть главный оппозиционный канал «Goodtv».

На экран выводится мирная сцена, трое мужчин в возрасте сидят в креслах за общим столиком и что-то дружески обсуждают. МуРан прибавляет звук.

– Вы же помните, что тогда происходило! – Восклицает лысоватый господин слева. – Все, как с ума посходили. Шум вокруг Агдан достиг такого накала, что впору говорить о общенациональной травле. Ведь направленность была обвинительной…

– Исключительно обвинительной, – уточняет седой мужчина в центре, – никто не выступал в её защиту.

– Кроме нас, – поправляет лысый.

– Но мы подняли свой голос не сразу, – уточняет седой. – Продолжим, друзья.

МуРан отмечает, что беседа ведётся в абсолютно неформальном стиле.

– Сначала Агдан не выпустили во Францию, сорвали ей гастроли, к которым она усиленно готовилась, – седой первым же реализует свой призыв продолжать. – В сети и прессе поднялась огромная волна хейта и обвинительных статей. Требовали отречься Агдан от родного дяди и просить прощения у нации за его мнимое предательство и своё вызывающее поведение.

– Вы сказали, что предательство мнимое, – встревает лысый.

– В этом месте лучше дать слово мне, – не седой и не лысый, а вполне себе моложавый мужчина первый раз вступает в разговор. Ему разрешают, упомянув, что слово адвоката будет к месту.

– Вся эта история с самчоном Агдан полна белых пятен и тайн. Одно это должно настораживать. Что сразу бросается в глаза? Мне, как юристу. Правовая неграмотность широкой публики. Это понятно и не так страшно. Но в любом СМИ в штате есть юрист. Почему никто не сказал, что измена Родине и контрабанда это всё-таки разные вещи?

– Согласен, – адвокат кивает на лёгкие возражения собеседников, – хотя это не так важно. Давайте поговорим о фактах, которые всем известны, в хронологическом порядке. Итак, в сети появляется сообщение об осуждении Пак ЮнСока за контрабанду в Пукхан. Первая странность в том, что суд был закрытым и огласке не подлежал. Кто и зачем организовал утечку, нам не известно.

К столику приближается стройная девушка в костюме, похожем на униформу. Жакет, юбка ровно до колен. Несёт поднос с минеральной водой и три стакана. Улыбается мужчинам, разливает воду. Мужчины смотрят на девушку с удовольствием.

– Далее, – адвокат отрывает взгляд от девичьей фигурки, – неожиданно выясняется, что Пак ЮнСок лежит в военном госпитале. В сети появляется очередной взброс, что он – офицер разведки, сотрудник NIS. NIS не подтверждает и не опровергает данный факт. Однако… правда, это неподтверждённые слухи, которые уверяют, что Пак ЮнСок был похоронен с воинскими почестями.

– Точно неизвестно, был ли Пак ЮнСок сотрудником NIS, но вероятность такая есть, – продолжает адвокат. – И значит, есть вероятность, что канал контрабанды, которым заведовал Пак ЮнСок, был под контролем NIS. А сам он, занимаясь контрабандой, выполнял приказы командования.

– Дебак! – С чувством восклицает МуРан и снова вперяется взором в телеэкран.

– Всегда слушаю вас с удовольствием, ГаНи, – говорит лысый. – Вроде перечисляете известные вещи, но почему-то они начинают выглядеть совсем по-другому.

– Как очищенный рис от только что собранных колосьев, – соглашается седой.

– Спасибо, друзья, – слегка кланяется адвокат. – Итак, что получается? Получается, что Агдан совершенно права, отказываясь отрекаться от родного дяди. Ведь никому не известно, что на самом деле произошло. NIS своих секретов не раскрывает. Но оставим в покое Пак ЮнСока и вспомним, что происходило с Агдан.

– Дайте я попробую, – просит седой. – Травля Агдан набирает обороты. КЕМА запрещает ей работать, родное агентство выполняет это распоряжение. На гастроли теперь уже в Японию Агдан не берут…

– Более того, – поднимает палец вверх адвокат, – её запирают в части и отбирают телефон.

– С телефоном история очень мутная, – замечает лысый. – Вкратце, у вас это так здорово получается, сведите к короткому пересказу всех обстоятельств.

– С удовольствием, хён, – улыбается адвокат. – Опять-таки не знаем, почему у Агдан забрали телефон? В обычных небоевых условиях средств коммуникации военнослужащих не лишают.

– За что-то наказали?

– Вполне возможно. Далее происходит вот что. Телефон отдают директору агентства ЮСону, с тех пор никто не знает, где он. Сам директор попадается на наркотиках, его помещают в тюрьму. Агдан утверждает, что на телефоне находятся записи новых песен, которые ещё не зарегистрированы.

– Почему же она их не зарегистрировала? – Любопытствует лысый.

– Кто знает? Может быть, не довела ещё до ума, то есть, это были не песни, а как бы заготовки. Нечто сырое, не готовое к регистрации. Итак, телефон Агдан попадает в руки директора и исчезает. Этот факт можно считать установленным. Вскоре у «Короны» появляются новые песни, как заявляет Агдан, украденные у неё. Но это не самое интересное.

Адвокат наслаждается короткой паузой.

– Для начала попрошу вспомнить одну концепцию, упомянутую в редакционной статье нашей центральной газеты. Коррупция это не только банальный подкуп, одно из её проявлений в том, что закон используют не постоянно, а когда захотят. И теперь обратимся к истории Агдан. Её обращение в полицию по поводу украденного телефона осталось без ответа. Но мы все ведь прекрасно знаем, что существуют технические возможности найти телефон, даже если он выключен.

– Песни могли выкачать из аппарата, а сам телефон ликвидировать.

– Да. Но полиция не дала никакого ответа. Они не сказали, что телефон не отзывается на сигналы и, скорее всего, уничтожен. Они даже не смогли выяснить у заключённого ЮСона, куда он его дел. Так или иначе, мы видим, что правоохранительные органы бездействуют, когда Агдан обращается к ним за помощью.

Старшие товарищи важно кивают на слова адвоката.

– Бездействуют не только они. Изъявшие аппарат сотрудники NIS сделали это не только с целью ограничить контакты Агдан, но и, несомненно, для проверки его содержимого. Обращение Агдан с просьбой дать ей хотя список хранившихся там файлов осталось безответным. Хотя лично я уверен: всё содержимое телефона Агдан находится в архивах NIS.

– NIS – закрытая структура. По закону, – замечает седой.

– Да. Но разведка относится к государственным органам, главное предназначение которых защита страны, государства и её граждан. И я не вижу никаких причин для отказа Агдан в её маленькой просьбе.

– Итак. Что мы видим. Налицо факты бездействия двух государственных структур, полиции и NIS. Тот самый режим выключения закона, о котором говорилось в статье.

– О чём дальше пойдёт разговор, смотрите после рекламной паузы, – обращается прямо к МуРан хорошенькая ведущая.

МуРан размышляет над услышанным, затем распоряжается.

– Невестка, что ты сидишь? Организуй-ка нам чаю.

«Почему я с таким интересом слушаю скучные разговоры», – вот о чём думает МуРан.

Время действия: семнадцатое февраля, утро

Место действия: исправительное учреждение «Анян». Второй час после обеда.

Выхожу из кабинета начальницы НаБом, в сопровождении охранницы направляюсь на выход и дальше в зал для занятий хореографии. По пути раздумываю.

Мне много раз говорили, что я постоянно вытворяю всякий треш. Всегда отмахивался. Резон в моей реакции есть, всех не переслушаешь. К тому же многие порят такую чушь! И когда делал так, как мне говорили, из раза в раз вляпывался по самые помидоры. Корея для меня компьютерный квест, где на каждом шагу засада. Взять бы выпихивание меня родной и любящей семьёй в школу, когда я ещё не совсем в себя пришёл. Всё будет хорошо, – уверяли меня онни, мама и директор школы. Мы все бросимся тебе на помощь, если что. «Что» случилось, в силу амнезии нарвался на драку. И что дальше? Меня тут же попытались сделать виновной во всём. К тому времени все забыли свои обещания о помощи, мало того, забыли, что я только что из больницы с тяжелейшим диагнозом.

Таких эпизодов не счесть. Тем не менее в этих обвинениях что-то есть, что-то до сих пор ускользающее от меня.

– Аньёнхасейо, девочки, – приветствую свою группу. В ответ радостные возгласы. Сегодня меня любят, а как же? Столько всего на них свалилось и всё такое замечательное.

– Чем займёмся сегодня? – Требовательное лицо БонСу возникает рядом.

– Займётесь разминкой, закреплением разученного и школой. Надо ставить базовые движения, растяжку и так далее…

– А новая песня?! Новый танец?

– Какая ещё новая песня? – Поражаюсь беспардонности непосредственной, как малое дитя, девицы. – Нет у меня никакой новой песни

– Придумаешь.

– Ничего не собираюсь придумывать, – отнекиваюсь жёстко. – Нет для этого никаких перспектив.

Настроение девиц тут же падает ниже плинтуса. БонСу отодвигает от меня мрачное лицо. Хлопаю в ладоши.

– По местам, девочки! Начинаем работать!

Чо-то девочки смотрят волком и не торопятся выстраиваться у станка.

– Чего стоим? Чего ждём? Вы никак себя звёздами возомнили? Не рановато? У меня для вас новость: айдолы и любые артисты работают каждый день до упаду независимо от того, какое у них настроение. Иначе вы никакие не артисты и мне тут нечего делать. К станку! Быстро!

Последней командой стегаю их будто кнутом. Подчиняются. И живенько так подчиняются.

Загружаю заданиями на выполнение базовых упражнений, плюс растяжка. И самому надо позаниматься. И как же мне это в кайф! Ловлю ошарашенные взгляды при выполнении умопомрачительных махов, когда нога даже не вертикально встаёт, а с загибом за голову. Дальше фуэте, небольшое и недолгое, всего на семь-восемь оборотов.

– Работать, работать! – Прерываюсь, загоняю расползшихся по залу девок по местам. Кажется, мне надо стек, как у ДжуБона, надоело хлопать руками по задницам.

Особо не напрягаюсь, даже стараюсь не напрягаться. Ни в коем случае не до пота и тому есть причины. Чересчур легко себя чувствую, вот-вот взлечу, надо бы взвеситься.

В конце занятия самое время поощрить девчонок. Именно так, не до, а после. Тренировка людей, по большому счёту, не отличается от дрессировки собак. Выполнил пёсик команду правильно, получи конфетку.

– Садитесь, девочки. У меня для вас новости. Директор НаБом подняла уровень каждой из вас на одну ступень.

Мало им надо, совсем чуть-чуть. Вот уже забыли всё и снова цветут и щебечут. Добиться этого оказалось не сложно. Зря что ли к начальнице ходила.

– Госпожа НаБом, вы забыли об одной вещи. Поощрить девочек за достигнутый успех.

– Им и так много всего досталось, – сразу не понимает моих претензий начальница.

– Да, – спорить не о чём, – но это подарки от меня и извне. Администрация «Анян» никак не отметила достижения танцевальной группы. А это не правильно. Вы же «институт коррекции поведения»! Это ваш законный успех в вашем деле. Вы показали девочкам, что можно хорошо и счастливо жить без наркотиков, драк и алкоголя. Именно на это настроена система уровней. Показала девочка, что способна нормально жить, учиться и работать, надо переводить её на следующий уровень.

– Это не так делается, ЮнМи-ян. Мы присвоим каждой участнице полсотни баллов, а там…

– Нет, госпожа НаБом. Просто переведите их на уровень выше. За уникальные достижения – уникальный приз.

Выдавил из неё это решение. О чём и сообщаю возбудившимся от такой новости девчонкам. Только в ответ госпожа НаБом тоже кое-что выдавила из меня.

На выходе из зала поворачиваю в сторону медкабинета.

Время действия: семнадцатое февраля, утро катится к обеду

Место действия: загородный дом семьи ЧжуВона

МуРан успевает взять чашку с горячим чаем и отпить несколько глотков, когда на экране снова появляется троица рассудительных экспертов.

– Подытожим первую часть нашей беседы, – предлагает седой. – Мы выяснили в результате систематизации событий вокруг Агдан, что в действиях государственных органов в её отношении просматриваются признаки коррупции.

– Коррупции в расширенном понимании, – уточняет лысый, – когда даже исполнение закона парадоксальным образом может являться проявлением коррупции…

– Если рассматривать исполнение закона в связке с другими действиями госорганов, – уточняет седой. – Но так мы долго можем уточнять. Скажем коротко: в действиях госорганов по отношению к Агдан мы усматриваем признаки коррупции в её расширенном понимании…

МуРан, чтобы уложить эту мысль в голове, пришлось этой самой головой потрясти. Глядит на невестку, – как она? – и слегка изумляется её невозмутимому виду. Она что, не понимает, что мужчины на экране защищают Агдан? МуРан насмешливо качает головой и снова обращается к экрану. Там что-то интересное начинается…

– Друзья, давайте внимательно рассмотрим дело о дезертирстве Агдан, – эту фразу адвоката МуРан слышит краем уха, отвлекшись на невестку.

– С нетерпением ждём, дорогой ГаНи, – отзывается седой.

– Давайте сначала проясним, что знают все.

– Агдан исчезает, СМИ вовсю раскручивают сенсацию о её пропаже, – начинает лысый, – через сутки начинаются военные столкновения с Пукхан, объявляется чрезвычайное положение, после чего все военнослужащие обязаны немедленно прибыть в части, к личному составу которых приписаны.

– Всё правильно, – кивает адвокат. – Затем, через восемь дней после исчезновения Агдан вдруг находится, живой и здоровой. Дома она пробыла недолго, на следующий день после возвращения её арестовали и передали военной полиции. Дальше всё происходит крайне быстро. 25 декабря вечером – арест Агдан, 3 января, то есть, через восемь дней её осуждают на пять лет каторги. Скажите, ничего странного не замечаете?

– Слишком быстро? – Перед высказыванием седой переглядывается с лысым.

– Да, – адвокат кивает. – Всего одна неделя, день ареста можно не считать. Задержали вечером, пока передали военной полиции, пока оформили, день закончился. И от начала заведения дела до передачи в суд и само судебное заседание, на всё это потребовалась неделя.

– Скорость спринтера-рекордсмена! – Восхищается седой.

– В моей практике… – начинает, вдруг замолкает и резко мрачнеет адвокат. Видно только сейчас в его голову приходит какая-то ужасная мысль.

– Что такое, дорогой ГаНи? – Беспокоятся его собеседники.

– В моей практике, – голос адвоката лишается лёгкости, становится глухим, – мне приходилось наблюдать со стороны подобное. Когда судебные решения выносились с невероятной скоростью…

– Опять проявление коррупции? – Настораживается лысый.

– Слишком мягко сказано, – с отчётливой брезгливостью морщится адвокат. – Дело намного хуже. В таких случаях с полным основанием можно считать…

Телевидение не было бы телевидением, если бы не сделало в этот момент рекламную паузу. МуРан досадливо стукает чашкой о стол. Только ситуация оказалась ещё хуже. Очаровательная ведущая, которую сейчас МуРан от всей души ненавидит, объявляет, что передача продолжится только вечером, а пока «не переключайтесь, смотрите новости». Щибаль! – Провожает её МуРан. Время продолжения совпадает с показом очередной серии любимой дорамы…

Время действия: восемнадцатое февраля, утро

Место действия: исправительное учреждение «Анян», учебный класс.

Можно строго меня спросить: вот чего ты опять начинаешь, ЮнМи? Чего тебе спокойно не сидится? Можно и так. Только ведь не я начинаю. Тут кроется какая-то загадка, с какого рожна они ко мне все пристают? Из желающих наставить меня на путь истинный, то есть, заставить заниматься тем, что хочется ИМ, а не МНЕ, выстроилась длиннейшая очередь.

– Очень жаль, ЮнМи, что ты так и не выполнила моё задание написать настоящее сичжо, – сухо извещает на весь класс училка.

Усилием воли закрываю рот и перекрываю рвущиеся наружу слова. Частично нецензурные. Делаю невозмутимую моську. Я не просто молодец, я – супермолодец! Удаётся сдержать первый неконтролируемый порыв. Но ведь не успокаивается.

– Буду вынуждена снизить тебе оценку за курс обучения и назначить штрафные баллы, – продолжает самодурствовать учительница. И чего ты на меня так смотришь? Ах, да…

– Понятно, самчанним, – встаю, кланяюсь и тут же сажусь.

– Что тебе понятно, ЮнМи? – Она что, заводится начинает? Снова встаю, снова кланяюсь и бодро выпаливаю:

– Абсолютно всё, санчанним! – Не тороплюсь садится, надоело подпрыгивать. Сверлит меня глазами, ждёт чего-то?

– Можно вопрос, санчанним?

– Выходит, всё-таки что-то не понимаешь? – Будто радуется училка.

– Да. Когда уже мы, наконец, урок начнём, санчанним? – Продолжаю с прежней бодростью. – Не терпится припасть всей душой к сокровищам национальной литературы, санчанним, – и делаю дебильно восторженное лицо.

Сзади кто-то хихикает, что меня удивляет до глубины души. Среди моего, чего уж там, изрядно туповатого, окружения находится кто-то умный? Один… одна-то умная точно есть. Передо мной. Вон как она зеленеет лицом.

Деваться училке некуда, приходится следовать моему совету. Сажусь и начинаю донимать её восхищающимся по каждому, самому мелкому поводу, лицом. Иногда невнятными междометьями. Класс не понимает, что происходит, честно скрипит мозгами, но непривычные усилия не приводят к ощутимому результату.

Сначала хотел предупредить эту дуру, но вовремя одумался. Очень хвалю себя за это. Зачем мне предупреждать противника, куда и как я его ударю, хотя бы и в форме угрозы? Раньше так и делал, а почему? А потому, что был идиотом, но не пора ли прекращать эту порочную практику. До тюрьмы ведь так докатился.

После обеда. Кабинет НаБом.

– Скажите, ХуНам, – после ритуала приветствий мирно спрашивает начальница учительницу литературы, – вы действительно пригрозили ученице Пак ЮнМи, что назначите ей штрафные баллы?

– Да, госпожа, – слегка напрягается, но отвечает честно. Старается не глядеть на меня, смирненько сидящую поодаль.

– Поясните, за что? – НаБом смотрит не на бедную училку, а на лист бумаги перед собой. Это я её сочинил, обвинив дуру по литературе в несусветном. Получилась грамотная и обоснованная кляуза, тот самый удар в лоб, о котором вовремя не стал её предупреждать.

– Хм-м, за систематическое невыполнение моих заданий, госпожа, – твёрдо отвечает ХуВам, то есть, ХуНам.

– Каких именно, уточните, пожалуйста? – Начальница не менее твёрдо гнёт свою линию.

Училка принимается многословно объяснять. НаБом останавливает её в момент, когда она произносит слово «сичжо».

– ХуНам-сии, вы дали задание ЮнМи сочинить сичжо. Она представила вам примерно десяток вариантов. Я всё правильно понимаю, ХуНам-сии?

– Да, госпожа. Но ни один из вариантов не имеет ничего общего с сичжо…

– Это вам судить, ХуНам-сии, вы – специалист, не я. Я лишь уточняю обстоятельства дела, в связи с жалобой на вас заключённой Пак ЮнМи.

Училка немеет, я невозмутим, начальница продолжает.

– Я правильно вас понимаю, что вы планируете назначить штрафные баллы Пак ЮнМи за то, что она не смогла сочинить настоящее сичжо?

– Э-э-э… – до этой дуры доходит, что она где-то сильно прокололась, но деваться от строгого взгляда начальницы никуда не может.

– Не совсем… – выдавливает училка. Ага, заюлила!

– Есть какие-то другие причины штрафовать Пак ЮнМи? – Строжает ещё больше начальница.

– Э-э-э… иногда она ведёт себя не уважительно, госпожа.

– Подождите, – хмурится НаБом, – на уроке вы обвинили ЮнМи в том, что она не выполнила вашего задания и за это будет наказана. Задание было в том, чтобы сочинить сичжо. Так или нет?

Как ни мялась училка, но пришлось подтвердить. Есть масса свидетелей, есть видеокамеры, не отвертишься.

– ХуНам-сии, вынуждена вас спросить, вдруг я чего-то не знаю. Выпускники школ по её окончании обязаны уметь сочинять стихи? И обязательно сичжо? Принесите мне, пожалуйста, программу изучения корейской литературы и укажите соответствующий пункт. Что?

Училка багровеет.

– Такого пункта нет, госпожа. Но дело в том, что Пак ЮнМи обладает поэтическими способностями и я подумала… что она может…

– А если не сможет, то вы её накажете, – утвердительно продолжает начальница. – Вы с ума сошли? Ваше задание, по вашим же словам, носит исключительно необязательный характер. Вы выяснили, что ЮнМи может писать стихи, она их пишет, и собираетесь наказать её за то, что её стихи вам не нравятся? Странно мне указывать вам на это, но вы не имеете никакого права наказывать за невыполнение заданий, выходящих за рамки учебного курса. Вы ещё накажите её за то, что она китайский язык не знает!

Училка сидит, окончательно раздавленная. Прилагаю максимум усилий скрыть упоительное чувство злорадства. И сдерживаюсь от замечания, что китайский немного знаю.

– Вам устное замечание за превышение своих полномочий. Плюс к этому запрещаю вам без моего ведома накладывать на ЮнМи любые взыскания. Даже на один штрафной балл! Вам всё ясно?

Нас отпускают. Но сначала училку.

– ЮнМи, – строго смотрит начальница, – послезавтра придёт АйЮ. Я могу быть уверена, что не произойдёт никаких эксцессов?

А вот и плата по счетам! Делаю невинное лицо. Вскакиваю, кланяюсь.

– О, госпожа! Мне как-то трудно представить, что АйЮ вдруг набросится на меня с кулаками. Я не очень её люблю, но надо признать честно, у неё ангельский характер.

– Я тебя предупредила! – Начальница с выражением бесконечного, но вот-вот готового кончиться, терпения выгоняет меня из кабинета.

Остальной день в «Анян».

Всё время размышляю, всё глубже и глубже анализирую собственное поведение. Ещё не придя ни к каким выводам, чувствую, что начинаю меняться. Надеюсь, в лучшую сторону. Потому, что априори сдержанность лучше несдержанности. Так что какие-то выводы всё-таки делаю. Многие мои неприятности произрастают именно на этой почве. Много раз так было. Сначала бурно реагирую, затем долго разгребаю последствия. И зреет пренеприятное чувство, что моей предсказуемостью кое-кто подло пользуется. Ради верности надо отметить, чтоимпульсивность поступков свойственна почти всем девочкам-подросткам и даже некоторым взрослым женщинам. Моя онни, к примеру, намного хуже меня.

– Глубже, глубже садись! – С силой давлю на плечи трейни, что пытается сесть на шпагат. У девчонки из глаз брызжут слёзы, не обращаю на это внимание. Шоу-бизнес жесток, шоу-бизнес это ад, пусть все твёрдо это знают.

Чувствую приятнейшую лёгкость во всём теле после разминки и отработки кое-каких па.

И продолжаю подбрасывать информацию в топку размышлений.

Персонаж первый и один из самых близких. Онни.

Её пожелание умереть бросило меня в пучину беспамятства. Затем выдернула меня из храма, вытащила мой телефон и засветила перед полицией. Не важно, что сделала, не подумавши, она никогда не думает, главное, что она волей-неволей меня подставила. Не первый раз. Но что-то увлекаюсь, с ней всё понятно. Со мной что не так?

Попадаю в вестибюль здания под большой вывеской «Безумие», страшно на неё обижаюсь, но когда она радостно меня обнимает, тут же всё забываю и нежусь в её объятиях. Чем я думаю? Задницей?

Разумом (уровень Я, по Фрейду) понимаю, что онни – идиотка, которая всё время будет меня подставлять. Подсознание ИД толкает в её объятия, суперэго утверждает, что онни – любимая сестрица и надо её уважать. Хоть на части рвись.

И что делать? Ась?

За ужином ковыряюсь в силосе, который тут почему-то считается едой. К концу замечаю, что меня кто-то толкает в плечо. Уже минут пять.

– БонСу, отстань, – ответ не слушаю. Как грится, уйди, старушка, я в печали.

После ужина нас впускают в класс, приобщится к мировым новостям и социально виртуальной жизни. Что у нас там? ИнЧжон в очередной раз заметили с каким-то продюсером? Исследую своё состояние. Досада, раздражение, обида на тех, кто… вот это всё, откуда и зачем? СонЁн продолжает стричь купоны с моих песен? Снова погружаюсь в себя, опять что-то нехорошее нахожу. А не всё ли мне ли? Тем более, могу прекратить этот пир во время чумы в любой момент. Вопрос в одном: а я этого точно хочу? Не прекращу этого хотеть, когда меня в очередной раз обнимут и погладят по головке? Вопрос, между прочим.

Корона мне не враги. Не друзья, но и не враги. Чего, чего? Чего они там увидели?

(чат, который не спит)

[*.*] – Вы это видели?! Видели?!

[*.*] – Что-то видели, а что-то нет? Чего шумим?

[*.*] – Оппозиция на своём телеканале выложила видео, где Агдан выдаёт по полной программе на концерте в «Анян»! Дебак! Других слов нет.

[*.*] – В честь соллаль, что ли?

[*.*] – Холь! Там ещё американский посол был.

[*.*] – Не посол, атташе по культуре, сколько раз можно говорить?

[*.*] – Да какая разница?

[*.*] – Да не о том видео говорю, бестолковые! Тот ролик давно все посмотрели! Оппозиция статью в защиту Агдан выпустила и передачу ей посвятила! Вот ссылки…

[*.*] – Пусть защищают сколько угодно. Агдан – дезертир и ей место в тюрьме

[*@*] – Враньё, что Агдан в храме пряталась. Она нелегальный аборт делала.

[*.*] – Где? В храме? Аборт ей бхикшу делали? Думай, что говоришь, дура.

[*.*] – Может, дурак, откуда ты знаешь?

[*.*] – Знаю. Она всегда всякую чушь несёт.

[*.*] – А вдруг не чушь? Вдруг правда?

[*.*] – Когда бы она успела? И от кого? От чеболя ЧжуВона?

[*@*] – Вот уж нет…

[*.*] – Идите лучше передачу смотрите. Заумная, но очень интересная. Там адвокат Чон ГаНи выступает. Входит в десятку самых известных адвокатов в стране.

Да, хватит всякую чушь читать. И какая это мразь про аборт придумала? Пойду, посмотрю на адвоката, мне защитников и в самом деле не хватает…

Канал «Goodtv».

У меня очень мало времени, хоть и осталось ещё полчаса, как перешедшей на третий уровень. Всё равно мало, поэтому пропускаю первые две части, хотя приходится возвращаться к концу второй, чтобы захватить начало разговора о дезертирском суде.

Третья заключительная часть специального выпуска «Суд, коррупция и Агдан». Не нравится мне, что мой псевдоним ставят рядом с нехорошим словом «коррупция». Чую подвох, надеюсь, не намеренный.

В студии вокруг столика те самые трое мужчин, которых сутки назад внимательно слушало несколько миллионов человек.

Из конца второй части:

– В моей практике, – голос адвоката лишается лёгкости, становится глухим, – мне приходилось наблюдать со стороны подобное. Когда судебные решения выносились с невероятной скоростью…

– Опять проявление коррупции? – Настораживается лысый.

– Слишком мягко сказано, – с отчётливой брезгливостью морщится адвокат. – Дело намного хуже. В таких случаях с полным основанием можно считать…

Продолжение.

– Слишком мягко сказано, – не ленится повторять адвокат. – Неприличная скорость судебного производства почти всегда свидетельствует о сговоре между защитой и обвинением под патронажем судьи. К тому же…

– Вы хотите сказать, – напряжённо смотрит седой, – что адвокат помогал не подзащитной, а обвинению?

– Либо намеренно, – соглашается ГаНи, – либо в силу своей лености и некомпетентности. Лично я вижу массу возможностей затянуть процесс не меньше, чем на месяц. Обычные уловки адвокатов.

– Даже если судья целенаправленно будет блокировать ваши усилия? – Уточняет лысый.

– При таких условиях могу гарантировать не меньше двух недель судебного процесса. Никак не один день. Это неприлично быстро, далеко за гранью потери уважения. Карьера того молодого адвоката из военных, считайте, кончилась.

(А вот до такого, чтобы адвокат намеренно меня топил, я не додумался. Но ведь очень похоже)

– Давайте на время забудем о неприличном судебном процессе, – предлагает лысый. – Скажите, ГаНи по сути дела. Решение суда правомерно? Если забыть про его неприличную скорость?

– Формально суд абсолютно прав…

– О-о-о! – Лысый и седой переглядываются.

– Если забыть обо всём, что мы говорили, – невозмутимо продолжает ГаНи. – Есть бесспорные факты. Агдан дала присягу и тем самым возложила на себя определённые обязательства. При возникновении чрезвычайной ситуации не явилась в положенное время в свою часть. Дело ясное и прозрачное. Есть преступление – есть наказание.

– Но вроде есть обстоятельства… – начинает ошарашенный таким поворотом лысый.

– Никакие обстоятельства не принимаются во внимание, – невозмутимо продолжает адвокат (ни хрена себе адвокат, думаю про себя, типун на язык такому адвокату, камень на шею и в омут). – Как ни странно, закон не предусматривает НИКАКИХ оправдывающих обстоятельств. Можно представить себе ситуацию, что военный получил увечье, лежит в больнице в коме, а когда выздоровеет, его посадят за дезертирство.

– Этот закон на самом деле такой?! Ёксоль! Дебак! – Одновременно поражаются несовершенству национального законодательства собеседники адвоката.

– Если он не в военном госпитале лежит, конечно, – уточняет адвокат. – Тогда всё нормально, он как бы на месте. Но ведь всякое может быть. Теоретически, человек может оказаться отрезанным от мира в море или горах. И вот тогда закон обрушится на него со всей силой. Но я вот что хочу сказать. Я внимательно проштудировал историю применения этого закона и выяснил, что ни разу такого не было.

– Чего не было?

– Чтобы осудили на пять лет военного, который по объективно непреодолимым обстоятельствам не смог прибыть в часть. Были такие случаи или нет, выяснить намного сложнее, но вот соответствующих судебных решений не было. Так что наша Агдан и здесь уникальный случай.

– ГаНи, а как, по-вашему, должен был поступить суд? – Осторожно формулирует вопрос седой.

– Дело вот в чём, – начинает адвокат, – если бы всё было так просто, то суды давно поручили бы машинам, компьютерам. Вот статус, Агдан – военнослужащая, заносим в исходные данные. Есть сигнал, по которому нужно прибыть в часть. Вносим, наконец, сведения, что Агдан в течение шести дней в части не появилась, нажимаем кнопку «Ввод» - получаем приговор.

– Но не всё так просто, – отмечает лысый.

– Конечно, нет! Есть форма закона, а есть суть (дух и буква, перевожу для себя). Формально суд абсолютно прав, но по сути нет. Смысл репрессивных законов в чём? Если человек виноват, он должен быть наказан. Не попадающий в виновные по формальным признакам, а по-настоящему виноватый. К примеру, Агдан, сидя в ресторане и глядя в телевизор, где сообщают о введении военного положения, громко говорит «Меня это не касается!». Тогда она по-настоящему виновата. А если она из-за непреодолимых обстоятельств не могла прибыть в часть, тогда что? Тогда она не виновна, её надо оправдывать. На то и состоит суд из людей, а не машин, чтобы учесть даже несовершенство закона. И соблюсти не только форму, но не исказить суть закона.

После такого длинного спича адвокат припадает к стакану с соком.

– Надо в парламенте вносить поправку в закон, – задумчиво произносит седой.

– Замечу, – адвокат ставит стакан на столик, – суть закона выше его формы.

Все задумчиво кивают.

– Но вы что-то хотели сказать о непреодолимых обстоятельствах, ГаНи, – спохватывается лысый.

– Да тут всё просто, – отмахивается адвокат, но продолжает, – я внимательно побеседовал с монахинями храма Пеннён. По их словам Агдан в течение шести дней пребывала в полубессознательном состоянии, почти не реагировала на внешние раздражители. Диагноз поставить не могу, я не медик, но похоже на кататонию.

– Почему вы так решили?

– Все шесть дней она провела неподвижно в позе лотоса…

– Дебак!

– Холь!

(вот тебе и дебак, вот тебе и холь, - думаю про себя)

– Она ничего не ела. Монахиням с трудом удавалось её напоить. Если бы не они, Агдан могла погибнуть от обезвоживания. Можно сказать, что всё это время она находилась на краю гибели. Что это, как не объективная невозможность прибыть в часть? В сознание она пришла на седьмой день и была крайне истощена.

– И едва она пришла в себя, как военные тут же с нездоровым энтузиазмом посадили её в тюрьму, – подытоживает седой.

Экран замирает.

– Заканчиваем! Время вышло!

Ну и ладно. Не могу сказать, что меня оторвали на самом интересном месте. Всё важное я услышал.

Четырнадцатый листок сорван.

Пятнадцатый листок

Время действия: девятнадцатое февраля, вечер

Место действия: штаб-квартира лидера партии в одном из небоскрёбов центра Сеула.

На диванах и креслах вокруг столика трое, ещё несколько человек охрана и обслуга. Все только что отвлеклись от просмотра ролика на плазменном экране настенного телевизора.

– Неплохо, – лениво выпускает слова адвокат и просто юрист Лин ГаНи, – не сочтите за самонадеянность, но дам семь по десятибалльной системе. Или даже восемь.

– Скромничаете, ГаНи, – улыбается седой Ким ДиСонг, лидер партийной парламентской фракции, – полтора миллиона просмотров за сутки в сети для передач подобного рода рекорд.

Пока не вступающий в беседу Чо ВинЧон жестом подзывает помощника, нашёптывает команду. Через минуту пустой стол с достоинством принимает на полированную поверхность бутылки с жидкостями разных цветов, пару высоких коробок и стаканы. После ужина в ресторане, который компания покинула почти час назад, самое время увлажнить организм.

Седой и адвокат лениво спорят, не ради истины, а развлечения для. ВинЧон не мешает, но когда спор выдыхается, – седой в знак поражения поднимает руки, – окончательно тушит его.

– Друзья, вы забываете самый важный фактор, который и вывел наш выпуск в топ-рейтинг…

– Агдан, – мгновенно реагирует адвокат.

– Выбор темы и важных точек в ней – неотъемлемая часть сюжета, – вяло спорит седой.

– Не важно всё это, – сворачивает с второстепенной темы лидер, – главное в том, что Агдан способна вывести нас в лидеры не только в количестве просмотров, но и политической гонке.

Собеседники выбирают себе напитки и соки, ВинЧон продолжает:

– Мы должны восхвалять всех богов и небо, пославшее нам эту девочку. Впервые за много лет мы можем реально претендовать на президентское кресло…

– Ох, и не завидую я тебе, хён, когда ты в него сядешь, – усмехается седой.

– Я сам себе не завидую. Почти все наши президенты относились к своей должности, как к кормушке и возможности распустить хвост самомнения и самолюбования. Мы не должны относится к высшей политической власти, как к конечной цели. Это всего лишь ступенька.

– Славить нам надо не только небо, пославшее Агдан, но и эту дуру ГынХе, которая вместо того, чтобы приручить её, обрушивает на неё репрессии, – слегка желчно указывает адвокат.

– За дурость ГынХе! – Выдвигает шутливый тост седой и поднимает стакан с минералкой.

Друзья чокаются стаканами и хохочут.

– И всё-таки, друзья, – сгоняет улыбку с лица ВинЧон, – нам нужен национальный проект с выходом на глобальный уровень. Тридцать лет назад было легче, всем было ясно, что надо двигаться к экономическому процветанию. Что делать дальше, когда мы его достигли? Все вокруг рассуждают о Халлю, только никто не может расшифровать, что это такое.

– Объединение страны? – Негромко и почти шёпотом говорит седой. Все резко замолкают.

– Есть два возражения, – после длинной паузы начинает ВинЧон. – Первое: декларировать такую цель нельзя. Второе возражение более существенно. Мы объединимся, а дальше что? Возникнет та же проблема отсутствия стратегического проекта для страны. Который захватит умы и сердца миллионов.

– Ты прав, хён, – задумчиво произносит адвокат, покручивая стакан в руках, – но не совсем. Нынешнее правительство какой-то смысл в Халлю вкладывает. Культурное продвижение по миру и, надо признать, какие-то успехи у них есть. Кей-поп набирает популярность.

– Обнаружить главную проблему означает частично решить её, – решительно говорит седой ДиСонг. – Итак. У нас нет стратегического национального проекта. Значит, надо его создать.

– Искоренение коррупции, восстановление рождаемости, развитие гражданских свобод? – Адвокат выдаёт нагора целый список.

– Всё это годится, как политические лозунги и второстепенные цели, – не спорит, а думает вслух ДиСонг, – несмотря на их масштаб и важность всё это замкнуто в национальных границах. Халлю здесь и не пахнет. Что скажешь, хён? Не первый раз ведь заводишь такие разговоры?

– Ук. Вспомните Советский Союз. Нет, ничего не говорю, хорош или плох был проект коммунизма, но это был по-настоящему грандиозный общемировой проект…

– Американцы были против, – вставляет шип седой.

– Знаешь, ДиСонг, всё больше думаю, что проект США был вторичен. Что они противопоставили коммунизму? Антикоммунизм. Это именно вторичность, как отрицание чего-то первичного. И в качестве украшения – идеалы свободного мира. Что-то вроде нашего Халлю. Звучит красиво, как есть этот рис – непонятно.

– Предлагаешь перехватить знамя коммунизма? – Фальшивость насмешки адвоката все чувствуют ясно.

– Не буду углубляться, но уверен, что это просто невозможно. Есть Китай, мы – маленькая страна… нет, не получится.

– Мы не можем, – опять негромко замечает ДиСонг, – мы даже называемся «Корейская Национальная партия». Национальная, не коммунистическая или ещё как-то…

– То есть, даже названием ограничили себя национальными рамками, – подхватывает адвокат.

ВинЧон мрачнеет. Значение и важность символов ему хорошо известно.

– Как неожиданно всплывает ещё одна проблема, – говорит он, ни к кому конкретно не обращаясь, – надо думать о смене названия. А это не так просто.

– Я знаю, – вдруг говорит адвокат. – Знаю как. Нет, не решить наши проблемы, но сделать шаг к возможности их решения.

И выдерживает паузу, негодяй, как хороший артист. Друзья терпеливо ждут.

– Надо привлечь в партию Агдан. На особое положение. Скажем, советника при исполнительном комитете. У девочки в голове много идей, возможно, среди них найдутся не только музыкальные.

Мужчины надолго замолкают, переваривая предложение.

Время действия: двадцатое февраля, послеобеденный перерыв

Место действия: исправительное учреждение «Анян», комната для свиданий.

– Аньёнхасейо, ЮнМи, – миленько улыбается АйЮ. Она всегда мило улыбается… зар-раза!

– Аньён, АйЮ, – тем не менее, вежливо здороваюсь. До сих пор восхищаюсь, как НаБом лихо разложила училку по литературе и славненько её оттарабанила. За такое многим можно заплатить. Даже джигу с «обожаемой» АйЮ сбацать.

– Это Солли, – АйЮ кладёт руку на плечо подружке. Сам вижу, что Солли, но политесы прежде всего.

– Аньён, Солли, – приветствую худенькую и тихую девушку. Она еле слышно отвечает.

Всматриваюсь. Да, оно самое и есть. Душа будто под тяжёлой тучей, отчётливо вижу по потухшим глазам. Хуже, чем у бхикшу, намного хуже. Те активно вели борьбу, абсолютно безнадёжную, но они боролись с чем-то. Девушка передо мной сдалась.

– Рассказывай, АйЮ, – не успеваю прихлопнуть рот той импульсивной идиотке, что сидит внутри, щибаль! Ладно, вывернусь. Ничего страшного не произошло, но отправляю в себя импульс злости: «заткнись, ончи!». Очень неделикатное требование с моей стороны.

– Что рассказывать? ЮнМи, ты сама всё лучше меня знаешь, – АйЮ пытается подражать коту Шрека, кому не знаком этот мем, может вспомнить глаза какого-нибудь милого и тихого (да, бывают такие, не спорьте!) ребёнка, который что-то просит.

– К твоему стыду, ты забыла добавить, – нет, это уж контролируемый выброс. Время от времени пар надо спускать. И АйЮ не надо забывать, что мы – не подруги, не будем показывать пальцем, по чьей вине.

АйЮ слегка краснеет, но кивает.

– Всё равно, ты кое-что забыла. Понимаешь, меня саму жутко достают все эти условности, но иногда без них никуда. Чего ты хочешь, АйЮ?

Опять краснеет.

– Извини, ЮнМи. Не сообразила. Поговори с ней. Я тоже чувствую, что с ней что-то не то…

Что-то ещё говорит, не слушаю, захваченный собственным мыслеворотом. Ещё одно фатальное упущение корейских агентств и не только их. В штате не предусмотрен психолог, который бы следил за психологическим климатом в целом и психическим состоянием отдельных айдолов.

– Она согласна? – На мой вопрос Солли еле заметно кивает.

– Солли, я тебя долго мучить не буду. Ответишь мне на пару вопросов? – Снова кивает.

– Скажи, тебя сильно удручает хейт в твою сторону?

Опять кивок. Голос у неё пропал, что ли? Ладно, мне этого хватит.

– И особенно достают за то, что углядели твои соски сквозь мокрую футболку? – Краснеет и снова кивает.

Мой лимит, обозначенный мной же, закончился. И мне этого хватит за глаза.

– АйЮ, у тебя телефон с интернетом?

– Да, тебе что-нибудь нужно?

– Заключённым запрещено выходить в интернет в неположенное время, – подаёт голос охранница. Это я и без тебя знаю, дура.

– Разве АйЮ – заключённая? – Затыкаю ей рот, нечего тут умничать. – АйЮ, набери в поисковике «Агдан, хейт, треш». Теперь выбирай самое смачное и пусть Солли читает.

Пока девки развлекаются, вытягиваюсь на стуле во всю длину своих прекрасных ног. Можно даже вздремнуть, но неудобно. Во всех смыслах. Закладываю руки за голову, смотрю в потолок. Через пять минут девчонки начинают активно шушукаться. Открываю один глаз.

Солли активно стесняется, умоляюще смотрит на АйЮ, та вздыхает и принимает удар на себя:

– ЮнМи, тут про тебя написали, что ты не в храме была, а делала аборт. Что ты можешь сказать? Солли очень интересно.

Вот же ж… ладно, сам согласился послужить громоотводом.

– Я – девственница. С мужчинами даже в губы ни разу в жизни не целовалась, – делаю паузу и ехидно, – хотите проверить? Убедиться собственными глазами?

Девчонки краснеют, а у меня мелькает и норовит исчезнуть какая-то идея. Властно беру её за хвост, осматриваю. Годится. Принимаю обычную позу.

– АйЮ, давай сделаем так. Отнесись к этому, как к моей маленькой просьбе. Зайди после нашей встречи в медкабинет и посмотри данные моего медосмотра. Разрешаю. Только на этот день. Госпожа надзирательница подтвердит моё согласие. Заранее говорю, что там ничего нет. Никаких упоминаний о травмах, порезах, кровотечениях и прочего. Написано там про девственность или нет, не знаю…

– Написано, – вдруг подаёт голос охранница.

– Прекрасно. После этого сделай вот что, организуй вброс в сеть этих данных. Сможешь?

– Понадобится сделать снимок, – нерешительно бормочет АйЮ.

– Ну, и сделай.

– Не положено, – снова встревает охранница. Щас я тебя заткну.

– Мало ли что не положено. Кто из вас видео драки в сеть скинул? Скажете, положено было?

Пока разговариваем, периферийным зрением присматриваюсь к Солли. Чуточку ожила девочка. Неприятно кольнул её интерес к гнусным сплетням про меня. Прощу, всё-таки больной человек часто гадко пахнет.

– Солли, ты насмотрелась на всякие гадости про меня? Проняло? Прекрасно. Теперь вспомни, а дома можешь глянуть в сети, что творилось почти во всех СМИ с месяц назад. Чуть не вся страна меня проклинала. Помнишь? Замечательно.

Делаю паузу, готовясь к последнему удару. Так-то рецепт простой и широко известный. Если думаешь, что тебе плохо живётся, найди того, кому хуже и внимательно на него посмотри. Сразу легче станет.

– Согласись, Солли, что хейта на тебя в миллион раз меньше. Так ведь? А теперь посмотри на меня, похоже, что я в отчаянии и готова на себя руки наложить?

Даю возможность рассмотреть себя.

– Но ты же… пропадала и всякие слухи про тебя ходили… – в её нерешительных словах вижу один плюс, девочка заговорила.

– То дурацкие слухи, Солли, а то я перед тобой. У меня был всего лишь, хм-м, нервный срыв, в котором мне родная сестрица пособила. Но и тогда я не думала топиться. Мне надо было побыть наедине с собой, вот и всё. А ты впадаешь в отчаяние только от того, что кому-то не понравились твои сиськи.

Намеренно говорю грубо. Клин клином вышибают.

– Во-первых, – поднимаю руку и загибаю один палец, – запомни. Большинство людей – идиоты. И слушать их всерьёз – проявлять неуважение к самой себе. Во-вторых, есть вещи во много раз хуже хейта. Это когда его нет. Нет хейта, нет восхищения, нет ничего. Выходишь на улицу, тебя никто не узнаёт, не просит автограф. Спросишь у кого угодно, кто такая Солли, все плечами пожимают. Это и будет означать, что тебя, как айдола уже нет. А пока тебя ругают, даже травят, ты есть, тебя помнят, тобой интересуются, на твои концерты придут. Понятно?

Солли, почти окончательно ожившая, кивает.

– Ну, тогда валите отсюда, мне на занятия пора. Ты, АйЮ, побудь несколько дней с ней вместе. И передавай привет президенту Чо СуМану, – подмигиваю слегка удивлённым девчонкам.

На прощание слегка дёргаюсь, когда девчонки поочерёдно чмокают меня в щёчку. Как бы опять не растаять, и как бы юэйном не стать ненароком.

Ф-фух… вымотали они меня. Чапаю по коридору в танцзал. По пути вокруг начинают виться девки. Мне не надо напрягаться, чтобы не замечать их взглядов, погружаюсь в свои мысли. О многом надо подумать и многое пересмотреть…

– ЮнМи, ты с АйЮ встречалась? – С требовательными глазами БонСу синхронизируются все остальные. Вот ведь… подловили всё-таки. И что делать? Й-е-е-с! Знаю, как их обрубить.

– БонСу-ян, тебе не кажется, что ты нахально лезешь в мои дела? Они тебя никак не касаются, – слова жёсткие, но говорю мирно, что смягчает. – Встречалась с АйЮ по поручению госпожи начальницы НаБом. Я обязана вам подробно рассказать, о чём мы беседовали? Могу. Только разрешение у начальницы спросите. И у АйЮ тоже. А то я сильно подозреваю, что им не интересно, чтобы о наших делах весь «Анян» знал.

– Да мы просто хотели автограф у АйЮ взять… – нудит кто-то из девчонок сзади.

– Никаких автографов вам не будет. Госпожа НаБом запретила и правильно сделала.

– Почему?! – Снова БонСу, кое-как проглотившая отлуп от меня.

– Потому что мы в тюрьме. И что происходит? Вы занимаетесь в группе под управлением мировой звезды. Это я, если до сих пор не знаете. Прорываетесь в топ-рейтинг просмотров, наша песня становится мировым хитом. Подарки и автографы от меня вы уже имеете. Вам ещё АйЮ подавай?! Вот это видели?! – Показываю всем и каждой в отдельности дулю. – Слишком хорошо жить станете! Вы уже имеете то, что на воле может получить только несколько человек из миллиона. Вы – трейни самой Агдан, пусть и временно…

– Почему временно? – Несмело спрашивает кто-то.

– Потому что сроки у всех разные, потому что могут досрочно выпустить, потому что могут во взрослую тюрьму перевести.

– И тут вам ещё АйЮ подавай! Да многие её фанаты так близко её не видели, как вы. Слишком хорошо жить станете! И что дальше? Те, кто за стенами, что могут решить? Они могут решить, что тут лучше, чем на свободе. И что будет дальше?

– Что? – Тупенько спрашивают меня.

– Как что?! Молодёжь начнёт грабить, воровать и пьянствовать, лишь бы попасть в «Анян»! Стране это нужно? Нет! Мне это нужно? Нет! Вам нужно? А вам зачем? Перенаселения тюрьмы хотите? Совсем ополоумели?!

И пока не опомнились.

– Хватит болтать! К станку все! Быстро!

Неожиданная мысль приходит в голову. БонСу – тёзка директрисы FAN, что в Корее редкость. Может, действительно обзавестись стеком и время от времени получать удовольствие, лупя её по толстой заднице? Мечты, мечты…

Время действия: двадцать второе февраля, вечер

Место действия: одно из рядовых сеульских кафе.

За парой сдвинутых столов восемь человек, пятеро, две девушки и три парня сидят напротив троих парней.

– И всё-таки я вас не понимаю, – говорит одна из девушек, это ГаБи, – вы так и будет метаться туда-сюда, как… – ГаБи демонстративно вертит соломинкой в большой кружке с какао.

– Ну, ГаБи-сии, ты же знаешь, что тогда творилось, – вымучивает из себя слова один из троицы, – на нас все давили. Извиняться за Агдан заставляли.

– На нас всех давили, – замечает подружка ГаБи, – меня родители чуть не распяли. Заставили плакат с Агдан со стены снять.

– Сняла? – Поворачивается к ней ГаБи.

– Сняла. Вчера снова повесила.

– И что? – Заинтересовывается не только ГаБи, все смотрят на девушку.

– Молчат. Смотрят и молчат, – хихикает девушка.

– Скажи, СонГиль, почему ТЫ не ушёл из клуба, – ГаБи обращается к одному из своих.

Парень думает довольно долго. Все терпеливо ждут. И СонГиль, обычный, ничем не примечательный паренёк, вдруг выдаёт такое, что замолкают все. Надолго.

– Я над своей преданностью Агдан не властен. Моя преданность управляет мной.

Время: ночь с двадцать второго на двадцать третье февраля.

Чат, который никогда не спит.

[*.*] – Ёксоль! Не верю я им! Собрались три умника и наговорили столько, что голова кругом идёт! Я человек простой. Суд решил, что Агдан – дезертир, значит, дезертир. Точка!

[*.*] – А если Верховный Суд республики решит, что нет, не дезертир, тогда что скажешь? А если он ещё посадит в тюрьму тех, кто посадил Агдан, тогда что скажешь?

[*.*] – Щибаль! Пусть сначала решит!

[*.*] – То есть, собственных мозгов у тебя нет?

[*.*] – Не понимаю, чего скандалите? Что там такого эти трое сказали, чего мы не знали?

[*.*] – Судя по всему, мы вообще ничего не знали и не понимали.

[*.*] – Да какая разница? Страна в целом не может быть неправой. Всё правильно! Самчон Агдан… ладно, не предатель, но определённо мутный тип. Сама Агдан была под судом о краже кошелька. Замешана в игре на бирже с использованием инсайда. Суд тоже был. Люди из-за её тодук-кояньи пострадали, тоже суд был. Все суды неправильные, что ли?

[*.*] – Если все правильные, зачем про кошелёк сказал? Суд не признал факт кражи кошелька.

[*.*] – Но она же всё равно под суд попала!

[*.1] – Про Агдан много вранья пишут. Недавно кто-то сказал, что она аборт делала чуть ли не в храме. Вот скан медосмотра Пак ЮнМи при поступлении в «Анян». Никаких травм, швов, порезов, ничего. И отдельная строчка – девственница. (ссылка на скан)

[*.*] – Мы и без того знали, что это враньё.

[*.*] – Про враньё о дезертирстве тоже знаем?

[*.*] – Дезертирство – факт доказанный.

[*.*] – Оппозиция же сказала, что закон ошибочный. Будут поправки вносить. И юрист ГаНи сказал, что закон никогда не применялся в таких обстоятельствах. Законы тоже могут быть неправильными.

[*.*] – Пусть закон неправильный, но это закон. И он должен выполняться.

[*.*] – Холь! Всё по закону!

[*.*] – Агдан должна сидеть. Выскочка она!

[*.*] – ГаНи ещё сказал, что по форме правильно Агдан осудили, а по сути нет. Несправедливо её посадили. Она физически не могла в часть явиться. И ещё он сказал, что суть закона выше его формы.

[*.*] – По закону, но не справедливо?

[*.*] – Мэтр ГаНи так говорит…

[*.*] – Он там много чего наговорил. Оппозиция, что с них взять. В любую мелочь вцепятся.

[*.*] – Ук. Точно! Типа осуждение Агдан проявление коррупции. И сам говорит, что формально суд прав.

[*.*] – Холь! То же самое всегда говорю! Вот мне недавно суд огромный штраф приписал. А за что?! Он сам мне под машину прыгнул, щипсэги!

Время действия: двадцатое февраля, день

Место действия: гражданский районный суд Сеула.

Судья Лим МиДжун, мужчина в мантии представляет стороны друг другу. Истцы – директор FAN госпожа Ли БонСу с адвокатом Ким ЛюКином. Ответчицу Агдан представляет молодой адвокат Кан ЧоЛинь.

– Стороны, есть ли у вас какие-либо документы в добавление к уже имеющимся?

Пока адвокат-истец ворошит бумаги, ответчик поднимает руку.

– Есть, госпожа судья. Прошу принять.

Секретарь оформляет приём документа, бумага попадает на стол судье. Она зачитывает шапку.

– Приказ номер… от… по агентству «FAN Entertainment», подписанный директором Ли БонСу и заверенный печатью агентства. Содержание. Айдол Пак ЮнМи, сценический псевдоним Агдан, отстраняется от работы в агентстве на неопределённый срок. Отдельный пункт прописан для охраны: не допускать на территорию агентства упомянутого айдола.

Судья смотрит на слегка побледневшую БонСу. Встаёт адвокат.

– Мы просим суд предоставить нам копию данного приказа, чтобы сверить его с документацией агентства.

Опять рутинное шуршание ксерокса у секретарши. Требуемая копия под расписку вручается истцу.

– Госпожа БонСу, – снова обращается к истцам судья, – вопрос важный и непосредственно относящийся к делу. Что вы можете сказать по поводу приказа? Подпись и печать ваши?

– Печать наша, подпись похожа на мою. Но прошу меня понять правильно. Прошло много времени, обстановка в то время была крайне напряжённой, я просто не помню про этот приказ.

– Хорошо, – пренебрегая молотком, судья слегка хлопает по столу ладонью, – выношу промежуточное решение. Истцам дать исчерпывающий ответ по поводу приказа. Подлинный ли он, зафиксирован ли в документации агентства, каким образом его довели до Пак ЮнМи. Сколько времени вам на это нужно?

– Полагаю, трёх дней хватит…

Ответчик слегка хмыкает и поднимает руку.

– Хотите что-то сказать, господин адвокат?

– Да, – ЧоЛинь встаёт. – Я не доверяю стороне истцов. Для сверки приказа не требуется столько времени. Поэтому требую, чтобы в агентстве от суда присутствовал наблюдатель.

– Полагаю… нет, уверен, что истцы не способны на подлог, – отвечает судья, – но пойду вам навстречу. Госпожа БонСу, вам двое суток на решение этого вопроса.

– Итак, – судья добирается до молоточка и хлопает им по подставке. – Истец, прошу вас озвучить ваши претензии к ответчику.

– Г-х-х-р-м, – прочищает горло адвокат-истец, перебирая бумажки. – Агентство считает, что в связи с досрочным разрывом контракта, оно недополучит восемьдесят два миллиарда, семьсот сорок миллионов вон.

Адвокат Агдан скептически усмехается, судья слегка замирает, оглушённый озвученной суммой.

– Ответчик, вы согласны с претензиями истца?

На дежурный вопрос – дежурный ответ.

– Нет, господин судья. И мне непонятно, как можно рассматривать вопрос о финансовых претензиях, когда не прояснён вопрос, по чьей инициативе расторгнут контракт. Насколько я знаю, госпожа Агдан не против прекратить отношения с агентством, но никаких шагов в этом направлении не предпринимала. Сторона истцов не представила ни письменных обращений от Агдан, ни видеозаписи с соответствующим заявлением. Ничего. Поэтому на данный момент мы можем считать, что расторжение контракта происходит не по её инициативе. И согласно Договору с Агентством ответственности за последствия она нести не может.

– Мы не будем выносить решения о финансовых претензиях, пока не решим вопрос, по чьей инициативе контракт разорван. У вашей клиентки ведь тоже нет извещения от агентства о расторжении контракта?

– Полагаю, переданный вам приказ директора БонСу можно считать таким извещением.

– Рассмотрение этого вопроса мы отложили на двое суток. Если вы считаете, что рассматривать и уточнять сумму претензий нельзя, мы можем перенести заседание. Но я предлагаю предварительно обсудить размер неустойки. Без его утверждения. Обещаю вернуться к повторному обсуждению, как только определится инициатор расторжения контракта.

– Согласен, господин судья, – после краткого размышления говорит ответчик.

– Хорошо. Приступим. Итак, сумма неустойки озвучена, ответчик не согласен. Какие у вас возражения?

– Мне интересны основания, по которым исчислена неустойка. Прошу их подробно изложить.

Судья поднимает истца.

– Сумма была исчислена, исходя из среднегодового дохода агентства за последние два года и с учётом двух лет, оставшихся до истечения контракта с Агдан по оговорённому в нём сроку.

Наглость агентств в таких случаях давно не вызывает в Корее никакого удивления. Не удивляется ни судья, ни адвокат-ответчик. Судья даёт ему слово.

– Сумма исчислена на совершенно ошибочных основаниях. Во-первых, условно можно считать, что дата расторжения контракта соответствует дате приказа, который я передал суду. То есть, Агдан отработала по контракту два с половиной года, и ей осталось полтора. Получается, надо снижать сумму неустойки на четверть. Это так навскидку. Во-вторых, экономический эффект от деятельности Агдан надо оценивать с учётом ретроспективности. Предлагаю это сделать так.

Ответчик даёт время судье сделать записи и продолжает.

– Взять доход агентства за те же два года до появления Агдан. Затем из двухгодичного дохода, когда в агентстве работала Агдан, отнять доход предыдущих двух лет. Разделить на два и получим доход за год, который можно приписать Агдан. Далее умножаем на полтора и получаем сумму неустойки.

Ответчик замолкает. Судья заканчивает запись.

– Звучит разумно. Истец, у вас есть возражения?

С минуту ЛюКин советуется с БонСу.

– Есть, господин судья. Схема слишком примитивна и не учитывает нарастающий эффект от деятельности Агдан. Предлагаю удвоить полученную после вычислений по схеме моего оппонента сумму.

– Бизнес непредсказуем, – замечает судья. – На таких же основаниях можно и на два разделить. Никто не может надёжно предсказать конъюнктуру даже на месяц, не только на год. Никто не может дать гарантии против того, что уже завтра популярность песен Агдан упадёт до нуля. Так что примем для исчисления схему, предложенную ответчиком. Сколько вам нужно времени, чтобы подготовить нужные данные? Предупреждаю, что они должны соответствовать вашим декларациям.

– К запрошенным двум суткам ещё трое суток.

– Хорошо. Ответчик, есть замечания?

– Да, господин судья. К оговорённым данным надо присовокупить все выплаты в пользу Агдан, с раскладкой по статьям. Авторские, процент за мерч, гонорары за концерты и рекламные контракты.

– Согласен. Истец?

– Ещё сутки.

– Хорошо. Следующее заседание через неделю. Как раз шесть дней плюс выходной. Жду всех с документами. Заседание окончено.

Удар молотком ставит точку.

Там же в тот же день, спустя час после заседания.

Кабинет председателя судейской коллегии.

– Думай, МиДжун, думай, – пожилой и важный председатель показывает пальцем вверх, – ты профессиональный юрист и опытный человек, должен понимать…

– Всё понимаю, сонбеним, не мальчик, – судья сосредоточенно пьёт кофе, который только что принесла ногастая секретарша. – А зачем им это?

– Кто знает? Так что скажешь?

– Пока не вижу никаких возможностей. Надо думать, время есть. Ёксоль, если бы не этот их дурацкий приказ! Как можно быть таким идиотом, сонбеним?

Судья знакомит старшего коллегу с ситуацией вокруг приказа.

– Ответчик прав. Агдан в полном праве считать этот приказ разрывом контракта по инициативе агентства. И не обойдёшь его никак.

– Покажи! – Требует председатель.

Судье приходится идти в свой кабинет и доставать из сейфа папку. Через десять минут председатель внимательно изучает документ.

– …неопределённый срок, хм-м. Прямого извещения о разрыве договора нет, – председатель размышляет вслух, – обойти этот приказ не сможем. Ты принял его, как положено? Если не можем обойти, то и не будем. Агдан ведь в тюрьме сидит? Пять лет, да… Сделаем так!

Председатель излагает диспозицию, судья светлеет лицом. Это выход! И пожелание сверху выполнено и суд не потеряет лицо. Есть элемент своеволия судьи, но вполне допустимый.

– Спасибо, сонбеним. Вы меня прямо спасаете.

– Обращайся, МиДжун, не стесняйся.

– Но там надо…

– Не думай об этом, МиДжун, – председатель ласково и хитро улыбается.

Когда гость уходит, улыбка сменяется озабоченностью. Он берётся за авторучку и лист бумаги. Что-то пишет, запечатывает лист в конверт. Текст и конверт не подписывает.

Время действия: двадцать четвёртое февраля, середина дня

Место действия: исправительное учреждение «Анян», танцкласс.

Занятия достигают фазы разучивания нового, чего девки от меня давно ждут. Несколько дней прикидывал, что предложить. Неожиданно додумался ещё до одной тонкости, подлянки, которую опять сам себе подстроил. Закономерно ложится в одну пренеприятную концепцию: мой самый опасный враг – я сам. Плюс идиотка ЮнМи, которая где-то на уровне инстинктов прячется.

– Ну, ты придумала новую песню ЮнМи-сии? – Привязывается первой БонСу. Понятное дело – фронтгёрл группы, всегда впереди.

– А зачем вам новая? Подобрала вам хорошую песню из японских гастролей Короны, – включаю запись. – Слушайте. ( https://youtu.be/8ImoeXxYgOg )

Нет возможности ни аранжировку новую сделать, ни клип, с костюмами тоже дело швах. Так что только танцы, только хардкор.

В данный момент удержался от длинных объяснений, почему новая песня это потенциально огромная засада для меня. Хватит мне ловушки в виде «Gangsta" s Paradise», которую сам для себя вырыл. Совсем забыл, что мои отношения с FAN официально не разорваны. Суд ещё ничего не решил. Что сделает ЫнДжу, до которой дойдёт, что я слепил очередную нетленку, проплывающую мимо её загребущих ручонок? Не знаю, что конкретно, но, безусловно, это будет пакость для меня. Огромная. Да тупо нарисует мне гигантский штраф и будет в своём праве.

Так что мне надо тихо молиться в уголочке, чтобы в руки руководству FAN не приплыла такая шикарная возможность нагадить мне и заодно погреть свои липкие руки. Чтобы не дошла до них новость о моей новой песне. Надежда на это есть, сами они слишком тупые, чтобы поймать меня. Но зачем давать такую возможность моим трейни, рассказывая об этой коллизии? В надежде, что ни одна из них не сдаст меня ЫнДжу за паршивую штуку долларов? Девочки-уголовницы? Да на раз! Если я им это расскажу, останется небольшая надежда на то, что они идиотки и просто не додумаются так сделать. Зато я тоже идиот и мог им сам подсказать. Ведь чуть-чуть так не сделал.

– Послушали? Понравилось? Показываю! – Некоторые движения простые, поэтому демонстрирую сложные. Работаем. По ходу дела изобретаю новые выкрутасы.

В конце занятий чувствую лёгкость в теле и некую пустоту. Ещё одна напасть. Мои счета моя любимая семья обнулила, поступлений на тюремную карту нет. Пару недель дополнительной подпитки к тому сену, которым нас кормят, нет. После посещения медкабинета выясняю, что вешу всего пятьдесят килограмм. При росте, который тоже измерил, в сто семьдесят один с половиной сантиметров, я даже дурацкий стандарт кей-поп пересёк. Скоро ветром уносить будет. Надо что-то делать.

– ЮнМи-сии, – да, настоял на том, чтобы обращались ко мне, как к старшей. Ибо нефиг. Опять пристаёт БонСу.

– Почему ты всё-таки не хочешь написать новую песню?

– Тебе зачем? Ты не айдол, у тебя нет агентства, которое будет тебя продвигать и платить. Ты всё равно ни воны не получишь. У вас просто возможности такой нет. Ни за новую песню не получишь, ни за старую, ни за суперновую, ни за какую. Тебе, вам какой интерес? Мне какой интерес новую песню писать? Чтобы её кто-нибудь украл и ничего мне не заплатил? У меня сейчас тоже агентства нет, мои интересы защищать некому.

Лукавлю про агентство намеренно.

– «Gangsta" s Paradise» могут украсть? – Спрашивает кто-то из-за спины БонСу.

– Могут. Я и писала её с таким расчётом, чтобы не жалко было. Так себе песенка, если честно.

– Так она же в чарте? – Умненькая нашлась, вопрос в десятку.

– Ненадолго. Всё, отстаньте от меня! Вы за эту песню и так до отвала получили. Уровень подняли, подарки поимели, мои автографы с фотографиями у вас есть. Их, кстати, со временем можно будет продать. Не меньше, чем за миллион вон. Плюс к этому вы трейни Агдан… всё, топайте отсюда!

И сам ухожу. Ещё один вывод: окружающая меня публика даже не по собственной воле, чаще случайно, так и норовит подставить. Своими вопросами, которыми лезут не в свои дела, и на которые отвечать нельзя. Чем больше про тебя знают, тем ты уязвимее. Общий принцип. Взять хотя бы мою дуру онни. Если бы она не похвасталась пачками денег, которые мы срубили на акциях Кирин, не было бы и проблем с судом, штрафами и хейтом. И моей подмоченной репутацией, что стоит дороже денег.

Это всё информация к главным размышлениям. Главный вопрос один – как докатился до жизни такой? Каким кошмарным образом сложились обстоятельства, что я очутился в тюрьме. Не верю, что на пять лет, но всё равно.

Первым делом грешил на онни. Чем СунОк хороша, так тем, что всегда её вполне обоснованно можно назначить крайней. Довела меня до срыва – это раз. Вытащила из храма – зачем? Соскучилась де, идиотка. Подсунула телефон, по которому меня обнаружили – три. Браво, онни! На бис, ещё разок! Подведи меня под расстрел!

Только при этом забываю о главном. А на хрена я с армией связался? Вот на хрена?!

Сижу у себя в каморке, размышляю и жду ужина. Рядом мурлычет Мульча. Та ещё зараза. Как появляется и как исчезает, даже я не понимаю. Ниндзя, мля, в кошачьем облике!

Неприятностей с армией и без онни хватало. Заперли в части, отняли телефон, лишили возможности заниматься музыкой любым способом. Прикрыли мне гастроли. Даже в лучшие времена вмешивались в планы мои и агентства. И онни тут совсем ни при чём.

– М-р-р-р-х-р, – подтверждает мои мысли Мульча.

Онни ни при чём, хотя хочется и здесь назначить её крайней. Она тоже горло рвала в пользу армии. Но не одна. Все выступили единым фронтом. Мама, СанХён, онни, ЧжуВон, офицеры и генералы. Корона смотрела с завистью и восхищением. Биас группы – унтер-офицер морской пехоты, ути-пути…

Устоять перед таким напором неопытному мне? И как? А вот неправильный вопрос: как. Правильно будет сказать: надо устоять. Как – это вопрос тактики, но сначала стратегия. Армия начинается с присяги, а там есть довольно-таки страшненькие слова, если вдуматься. Вручаю свою жизнь командирам, которые ей распоряжаются, как им вздумается. Никакие возражения в расчёт не берутся после присяги. Высшая доблесть военнослужащего – образцовое и беспрекословное выполнение поставленной боевой задачи. Чисто теоретически меня запросто могли послать в одиночку атаковать какой-нибудь дзот. Или танк. И писал бы потом письма на сапоге убитого товарища. Той рукой, что не оторвали.

Вот с чего всё началось. С моей присяги, которую сам и дал. Попробуй, теперь вывернись из неё. Хитрость лисицы, сила медведя, отчаяние крысы – всего этого может и не хватить.

Самый главный виновник моих бед найден. Вопрос, что теперь со мной, идиотом, делать. Несложный вопросец, совсем несложный. Уже начинаю брать себя под контроль. Первым делом сначала подумать, потом сделать или, тем более, сказать. Ляпнуть несуразное легче всего. Так что не будет этого. Это стратегия. Теперь думать о тактике…

Время действия: двадцать пятое февраля, послеобеденный перерыв

Место действия: исправительное учреждение «Анян», комната для свиданий.

– Поведение судьи внушает надежду на исход дела в нашу пользу, – докладывает адвокат Кан ЧоЛинь. Его где-то ЧжуВон отыскал. По моему совету молодого, без большого опыта и с амбициями. Мне – дешевле, ему бонус – работал с самой Агдан. Хотя в моём нынешнем положении так себе бонус. Но кто знает, как всё дальше обернётся.

– Послезавтра решающее заседание. Приказ агентства, что вы мне отдали, на судью произвёл впечатление. Ни одно моё предложение он не оставил без внимания.

Затем говорит нечто, от чего буквально вскипаю. Чего-о-о! Чего, чего они хотят?! Отчаянно бьюсь сам с собой, усмиряя рвущееся наружу бешенство. Чувствую, как искажается в злобной гримасе лицо, вижу отражение шока и страха на лице адвоката.

Опускаю глаза, челюсть дрожит в страстном желании сомкнуться на чьём-нибудь горле. Вцепляюсь руками в сиденье стула, давлю изо всех сил, сжигая выброс адреналина…

– Что у вас с глазами?! – Слышу панический вопрос ЧоЛиня. Начинаю истерически хихикать, давненько не слышал этой глупости. Постепенно успокаиваюсь. Вдыхаю и выдыхаю несколько раз.

– А что у меня с глазами? – Спрашиваю уже почти спокойно.

– Э-э-э… – изумлённо тянет адвокат, – мне показалось, что они были синими.

– А сейчас какие? – Заинтересовываюсь не на шутку.

– Карие, как обычно, – бормочет потрясённый адвокат, – показалось, наверное…

Может и не показалось. Вроде заметил слабый синеватый отблеск на его лице. И чего я так бурно среагировал? Это же ЫнДжу! Её хотелки! Губа у неё не дура, больше восьмидесяти миллионов долларов неустойки мне нарисовать. Куда там СанХёну с его шестнадцатью! С ним у меня ещё и время до конца контракта было намного больше.

– Выходит, судья относится к тебе благожелательно? – Мой вопрос адвокат тщательно обдумывает. Вот у кого надо учиться фильтровать слова. Не пойти ли мне в юристы?

– Я бы так не сказал. Ровно относится, ни хорошо, ни плохо. К оппонентам точно так же. Моё впечатление – хороший судья, профессионал. Мои аргументы без внимания не оставляет, редкие отказы обосновывает, – неторопливо адвокат описывает поведение судьи.

Не похоже на многие мои предыдущие суды. Там я часто наблюдал пристрастность судей невооружённым глазом.

– ЧоЛинь-сии, как думаете, не результат ли это пристального внимания со стороны оппозиции? Я про поведение судьи?

– Мне кажется, – опять осторожно начинает адвокат, – что он такой и есть. А вот то, что назначили именно высококвалифицированного профессионала, может быть оглядкой на оппозицию.

Смотрю на него с уважением. Соображает. И чувствую некий холодок. Кто это так осторожно играет против меня? Президент ГынХе со своими помощниками? СунСиль? Собственно, непонятно, играют или всё идёт своим чередом.

– Наши шансы на успех?

– Велики, – уверенно заявляет адвокат.

– До ста процентов? Или на сколько?

– Нет, конечно. И смотря что считать успехом…

– Расторжение контракта и никакой неустойки!

ЧоЛинь напряжённо думает. Жду.

– Не могу сказать, – признаётся он, – слишком много неизвестных факторов.

– Есть вероятность, что какую-то неустойку на меня повесят?

– Тоже не исключено, – вздыхает адвокат.

– Обдумайте возможные действия на этот случай. Отсрочку исполнения, льготный процент пеней на долг, ещё что-то.

Адвокат кивает. Затем вдруг начинает мяться.

– Что ещё?

– ЮнМи-сии, не могли бы заплатить хоть сколько-нибудь?

– Сколько конкретно?

– Хотя бы пять миллионов, – ЧоЛинь окончательно тушуется.

– Хорошо, что напомнил, – вспоминаю один свой план, как выкрутиться с деньгами. – Ты свои пять миллионов получишь, но тебе придётся мне помочь. Дай мне ручку и бумагу.

Пишу две записки. Одну – маме и СунОк, вторую – ГаБи. Инструктирую адвоката, что и как делать, диктую нужные телефоны. Денег у меня нет, а кое-какое имущество осталось. Например, золотой браслетик за двадцать три тысячи долларов. Подарок СонЁн, прости сонбе, так получилось. С другой стороны, он меня спасёт, хватит денег на какое-то время. Роллекс ещё есть.

– Когда деньги появятся, заберёшь свою долю и возьмёшь ещё миллион вон для перечисления на мою тюремную карту. Потому что если проиграем суд, они наложат арест на мои счета.

И пусть накладывают. Они же пустые, достанется им шкурка от мухи. Прощаюсь с повеселевшим ЧоЛинем. Первоначально ему что-то ЧжуВон подбросил, но это давно было.

Время действия: двадцать пятое февраля, время занятий.

Место действия: исправительное учреждение «Анян», танцкласс.

– ЮнМи-сии, скажите, а нам это пригодится? – Под «это» девчонки имеют в виду умение танцевать.

Конец занятий, во время которых старался не напрягаться. Силы берегу. И что-то сумел изменить, девчонки смотрят на меня с почтением. Как и полагается.

– Во-первых. Уже пригодилось. Разве нет? – Не нахожу нужным напоминать, что кучу плюшек они уже получили. – На создание группы вам рассчитывать нельзя. Сами знаете, почему. Если забыли, вокруг себя оглянитесь. Вы в тюрьме.

– Но умения с вами останутся. Возможно, кто-то пробьётся в хореографы. По-крайней мере у БонСу шанс есть. Кому-то удастся устроится тренером в детскую школу. Если повезёт, кого-то могут взять в подтанцовку в какую-нибудь не слишком известную группу. К айдолам вы не пробьётесь, там конкуренция умопомрачительная…

– ЮнМи-сии, а к себе можете взять? – Провокационный и дерзкий вопрос. Отвечу честно.

– Сильно не надейтесь. Но если буду уверена, что забыли свои криминальные наклонности, то могу взять хотя бы в рабочие сцены. Но не надейтесь. Скорее всего, я уеду из страны.

– Куда? Зачем уезжать?

– Куда – не знаю. Сначала из тюрьмы надо выйти. Зачем? А что мне здесь делать? Агентства, все корейские агентства отказались со мной работать. Выхода два: уехать или создать собственное агентство. Но на агентство огромные деньги нужны, которые в Корее я заработать не могу.

После ужина возвращаюсь в каморку. Идеи мелькнула про собственное агентство. Выкупить какое-нибудь маленькое? Всё равно какие-то деньги нужны. И ещё есть огромные препятствия. Я буду слушать певца, которого лично ненавижу? Считаю изменником Родины и всё такое. Кто будет читать писателя, личность которого мерзка? Ответ однозначный: никто. Моя репутация в Корее подмочена до предела. Мой теоретически возможный рынок в Корее не более тридцати процентов. С учётом его размера и степени конкуренции ловить совершенно нечего. Мне придётся ориентироваться исключительно на заграницу. К примеру, японцы будут счастливы узнать, что у меня конфликт с корейской армией, правительством и всем корейским обществом. Они на меня валом повалят.

Время действия: двадцать пятое февраля, вечер

Место действия: отдельный кабинет в элитном ресторане.

– Восемьдесят миллиардов это много, – задумчиво говорит важная импозантная дама. Говорит своему собеседнику, пожилому господину с лукавыми глазами на умном лице.

– Да, у истцов хороший аппетит, – посмеивается мужчина, удовлетворяя собственный. – Но столько мы им дать не сможем, сами понимаете, госпожа.

По именам посетители ресторана друг друга не называют.

– Соблюдение приличий? – Дама еле намечает вопросительную интонацию. По всему, уверена в своей версии.

– Именно так, госпожа, – мужчина ловко разделывается с лобстером.

– А сколько прилично?

– А сколько вы хотите?

Почему-то вопрос повергает госпожу СунСиль, – это она, – в долгую задумчивость. Собеседник сосредотачивается на уничтожении ракообразного.

Если повесить на девчонку несуразно огромный долг, – думает СунСиль, – то при её согласии работать на меня, мне же и придётся его расхлёбывать. На такой сумме даже одни проценты платить больно. И не слишком ли хорошо будет жить эта жирная корова ЫнДжу? И как уговаривать своенравную девчонку? Поманить возможностью закрыть её долг, взять его на себя и пусть расплачивается честным трудом. Там можно подумать, как растянуть ей время погашения долга. А то шустрая девочка может за год рассчитаться. Хотя… она же контрактом будет связана, пусть рассчитывается быстро. Какую же сумму назвать?

– Лучше обозначить желательные рамки, – подсказывает мужчина. – В конце концов, мы не на рынке, абсолютно точно по желанию покупателя товар отвесить не можем.

После тяжёлых размышлений СунСиль озвучивает «желательные рамки».

– От десяти до двадцати миллиардов, – неуверенно говорит женщина. – То есть, идеальная сумма – пятнадцать.

– Я вас понял, госпожа.

Пятнадцатый листок сорван.

Шестнадцатый листок

Время действия: двадцать седьмое февраля, день

Место действия: гражданский районный суд Сеула.

В зале заседания тот же судья Лим МиДжун и те же адвокаты, Ким ЛюКин на стороне истцов, агентства FAN, и Кан ЧоЛинь со стороны ответчика, Пак ЮнМи. Присутствует и директор агентства госпожа Ли БонСу.

В самом начале представители FAN предоставили суду раскладку по доходам агентства за четыре года. А также выплаты Агдан по статьям дохода. Судья сделал перерыв на полчаса, чтобы дать время адвокату Агдан произвести проверку финансовых выкладок.

– Итак, ответчик, вы готовы выступить? – Судья благожелательно смотрит на ЧоЛиня. Тот встаёт.

– Да, господин судья. Истец утверждает, что среднегодовая разница в доходах агентства до прихода туда Агдан и во время её работы составляет девятнадцать миллиардов вон. По моим же подсчётам – всего тринадцать миллиардов двести миллионов.

– Каким же образом вы получили именно столько? – Судья лучится доброжелательством.

– Не скрою, господин судья, я затребовал данные по Агдан именно для проверки претензий агентства. Подсчитал свою сумму достаточно просто. Вот процент отчисления за мерч, по разным позициям от двух до пяти процентов. Увеличиваю каждую позицию до ста процентов. Это доход агентства. Если отчисления пять, то умножаю на двадцать, чтобы получить сто. И так далее, по каждой позиции. Всё складываю. Есть авторские отчисления, пять процентов. Тоже умножаю на двадцать. Понимаете? Именно таким образом я вычисляю тот доход, который, по мнению агентства, выраженному в его же бухгалтерии, оно получило за счёт деятельности Агдан. Выкладки даны за два года, поэтому итоговую сумму в двадцать шесть миллиардов четыреста миллионов делю на два. Вот и всё, господин судья.

– Я вас понял, ответчик. Вы предлагаете сменить схему расчёта. Но звучит вполне обоснованно. Что скажет истец? Не возражаете против такого подхода?

– Возражаю, господин судья! – Вскакивает взъерошенный ЛюКин. – Есть трудно учитываемые эффекты, когда за счёт песен Агдан росла популярность иных исполнителей. С соответствующим ростом всех видов продаж.

– Ответчик! – Судья жестами, словно дирижёр, принимается управлять диалогом сторон.

– За растущую популярность иных исполнителей Агдан вознаграждения не получала, контракт в сторону увеличения отчислений в её пользу не пересматривался. Поэтому ответственность за рост или падение их продаж Агдан нести не может. Истец сам справедливо заметил, что это трудно учитываемые эффекты, которые можно отнести не только к заслугам Агдан. Возможно, айдолы сами стали лучше работать. Но так как процент отчислений получали они, «иные исполнители», то, значит, само агентство своей бухгалтерией относит заслуги роста продаж на их счёт. То есть, «иных исполнителей».

– Дискуссию считаю законченной! – Судья, бросив уважительный взгляд на ЧоЛиня, грохает молотком. – Выношу промежуточное решение. Неустойку Агдан считать по схеме, предложенной её адвокатом, господином Кан ЧоЛинем. Всем сесть!

– Итак, сумму неустойки, которую надлежит выплатить Агдан агентству «FAN Entertainment» за каждый год, что остаётся до срока истечения контракта, определяю в размере тринадцати миллиардов двухсот миллионов вон.

Грохот молотка подтверждает вес судейского слова. Госпожа БонСу поджимает губы.

– Приступаем к следующему вопросу. Оглашаю документы, предоставленные стороной истца по просьбе проверить существование приказа о недопущении Агдан на территорию агентства. Итак. Приказ подтверждается, хм-м, – судья не удерживается от удивлённого хмыканья, – что, кстати, свидетельствует о его добросовестности перед судом. Замечательно. Но есть другой приказ, выписка предоставлена, от 30 января сего года, который действие предыдущего приказа за номером… от 7 декабря прошлого года отменяет. Замечательно! – Слова судьи источают жизнерадостность.

– Какие выводы можно сделать? – Риторически вопрошает судья. – Хотя нет, рано о выводах. Скажите, истец, вы довели до Агдан содержание приказа, что она допускается на территорию агентства? Подтверждающие документы есть? Понятно.

– Итак. Суд выносит промежуточное решение. Согласно представленным документам срок контракта Агдан от 7 декабря прошлого года до сегодняшнего дня, 27 февраля сего года, зачесть в срок действия контракта. Неисполнение ей своих обязанностей перед агентством признаются виной агентства. То есть, Агдан не могла выполнять условия контракта по желанию самого агентства. Исхожу из того, что адвокат доведёт до своей клиентки Агдан, что её обязанности по контракту с агентством возобновляются с сегодняшнего дня.

Только хорошо знающий ЧоЛиня смог бы сказать, что он напрягся, ожидая неприятностей. И уже любой, даже незнакомый с ним, легко мог определить, что следующие слова судьи его не радуют.

– Таким образом, эти восемьдесят два дня суд засчитывает Агдан в её работу по контракту с агентством. С завтрашнего дня контракт можно считать возобновлённым и Агдан обязана возобновить работу в агентстве. Если нет возражений сторон, – судья вопросительно оглядывает «стороны». Оба адвоката морщатся, но молчат.

– То есть, ни одна сторона не желает быть инициатором расторжения контракта, – оба адвоката по очереди встают и соглашаются. Дураков не находится.

– Тогда предлагаю завершить дело так. Возобновлённый контракт Агдан реализовать не может в силу того, что отбывает наказание в виде лишения свободы в институте коррекции поведения «Анян». Неизвестно, будет ли она способна продолжать работать после пяти лет заключения. Желания работать в агентстве «FAN Entertainment» у неё, насколько я понимаю, нет. Предлагаю расторгнуть вам контракт по обоюдному согласию. На следующих условиях.

Судья откашливается, отпивает глоток из стакана с водой и продолжает:

– Контракт расторгается с завтрашнего числа. В силу того, что срок его работы не истёк и вследствие того, что можно возложить вину за его неисполнение на Агдан, ей предъявляется неустойка в размере тринадцати миллиардов двухсот миллионов в годовом расчёте. В пользу «FAN Entertainment». По дням мы сейчас рассчитаем. Кажется, там меньше года получается.

– Господин судья! – Встаёт ЧоЛинь. – Просим учесть, что в последнее время агентство прекратило выплачивать Агдан авторские отчисления и прошу учесть их при исчислении неустойки. В сторону уменьшения, разумеется. И второе, прошу вынести отдельное решение, обязывающее возобновить агентство их выплату. Это прописано в контракте.

– Вы действительно прекратили выплачивать Агдан авторские отчисления? – Судья беззлобно, но внимательно смотрит на БонСу. Та встаёт, нервно одёргивая жакет.

– Видите ли, господин судья, агентство испытывает в последнее время финансовые трудности…

– Но песни ведь продаются?

– Да, но текущие обязательные выплаты, влияющие на работоспособность агентства, съедают все поступления.

– Значит, вы согласны с тем, чтобы засчитать задержанные вами выплаты авторских в счёт неустойки?

– Э-э-э… – БонСу беспомощно озирается и когда встречается взглядом с адвокатом, тот ей кивает, – да, мы согласны.

– Тогда предлагаю назначить следующее заседание на послезавтра. Истец, подготовьте справку обо всех задержанных авторских отчислениях в пользу Агдан. Ответчик, ознакомьте клиентку с предварительным решением. Посоветуйтесь. Вдруг она предложит что-то другое. На сегодня всё.

Молоток ставит точку.

Время действия: двадцать восьмое февраля, послеобеденный перерыв

Место действия: исправительное учреждение «Анян», комната для свиданий.

Как принять нечто плохое? Внимательно посмотреть на нечто более мерзкое. После восьмидесяти миллиардов двенадцать с хвостиком кажутся не таким плохим вариантом. Адвокат ЧоЛинь только что закончил отчёт о прошедшем вчера суде.

– ЧоЛинь-оппа, – перехожу на дружеский тон, парень вполне заслужил, – ты ничего странного не заметил? Может, и не странное, а так, в глаза бросилось.

– У меня опыта мало, ЮнМи-сии, чтобы судить об этом.

– Тогда просто расскажи, так, бессистемно, что и как. Не упоминая суть дела, ты уже её изложил.

ЧоЛинь начинает и потихоньку переходит в режим рассуждений вслух. Первое, что ловлю: у судьи хорошее настроение было, и результатом он был доволен. Второе: агентство сильно не упиралось, протестов почти не поступало. Предположим, – мне больше ничего не остаётся, приходится строить замки на песке, – что за кулисами произошёл сговор. Стороны не известны. Попробуем вычислить. Суд оказался под пристальным вниманием оппозиции. Присуди он те самые восемьдесят ярдов, оппозиция раскрутила бы острый факт на полную катушку. Нажали бы на чувствительную педальку бесправности айдолов, надавили бы на агентства, пригрозив обрушиться на них за рабские контракты с айдолами. Короче, организовали бы вулкан дерьма.

Участвовала ли оппозиция в сговоре явно или скрыто, по большому счёту не ясно. Похоже, одной стороной является агентство, если, по словам адвоката, они вели себя лапочками. Практически на всё согласились. Мне остаётся только пойти на компромисс, иначе буду выглядеть упёртой злыдней. Какая-то хитрая тут схема выкручивается. Не две стороны сошлись, а несколько, и одна из них – я…

Стоп! Ещё один момент!

– Тебе не показалось, что судья дирижировал? Не про тебя речь, про агентство. Не показалось, что они действовали согласованно?

– Такое можно заподозрить, – соглашается ЧоЛинь. – Я же говорю, они почти не протестовали…

Насколько могу судить, в корейских судах нет обычая молча и терпеливо соглашаться с судьёй. Если судья начинает продавливать своё, ему приходится именно продавливать. В нашем случае наблюдаем поразительное непротивление сторон. Теоретически, такое возможно и само по себе. Но естественнее предположить сговор судейских с агентством вне зала суда. Если агентство не опротестует решение, – а по всему видно, что оно так поступать не будет, – то камешек на весы в сторону закулисного сговора.

Не знаю, как к этому относится, а решение надо принимать быстро, свидание не бесконечно.

– Хорошо, ЧоЛинь-оппа, соглашайся. К условиям выплаты неустойки добавь ещё вот что. Выплаты авторских агентство обязано возобновить немедленно. Исполнение погашения неустойки замораживается на срок моего заключения плюс полгода. Можешь согласиться на три, но не меньше. На моих счетах, с которых будут изыматься суммы для погашения неустойки, должен быть минимум в тридцать миллионов вон. Можешь согласиться на двадцать, но не меньше. Списываться деньги должны раз в месяц, не чаще, а не по мере превышения минимума. Но можешь согласиться и на жёсткий вариант…

Короче, диктую свои хотелки, адвокат внимательно записывает. Затем знакомлю его со следующим делом, которое ему предстоит. Там не совсем адвокатские дела, но ему сподручнее, чем всем моим остальным знакомым.

Под конец адвокат меня радует. Вытаскивает из портфеля небольшой бумажный пакет, вытаскивает оттуда мой браслет. Вздыхаю, или ЮнМи во мне вздыхает. Не хочется расставаться с такой красотой.

– Мы нашли покупателя, но надо сделать дарственную надпись. Покупателя зовут Тедеши. Браслет для его дочки Ёсико.

Как это вы так стремительно? И как это сделать, интересно? ЧоЛинь, как оказалось, всё предусмотрел. Бережно вытаскивает какую-то многослойную наклейку, полоску шириной с браслет.

– Чтобы поместилась изнутри, – объясняет ЧоЛинь и даёт стило.

Писать приходиться мелко. Но браслет не часы, места много. Интересная технология.

«Ёсико от Агдан. Пусть этот браслет принесёт тебе счастье».

ЧоЛинь аккуратно отлепляет полоску от плёнки, которая прикрывает слой клея, бережно пристраивает к браслету, отлепленную плёнку уже я, – мне удобнее, у меня ногти больше, – прикладываю клейкой стороной на надпись. Вот и готово.

– А если бы не получилось?

– У меня ещё две запасные, – улыбается адвокат. Вот настоящий адвокат, заранее соломку припасает!

Время: ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое февраля.

Чат, который никогда не спит.

[*.*] – Холь! Читайте новость! Дезертирка Агдан выставила на виртуальном аукционе в Японии лот от себя. Золотой браслет. Япошки будто взбесились, браслет стоит двадцать три миллиона вон, а дают уже сто пятьдесят! В пересчёте на наши деньги.

[*.*] – Дебак!

[*.*] – Точно япошки взбесились.

[*.*] – Ха-ха-ха, совсем дезертирка обнищала, свои вещи распродаёт.

[*.*] – Ёксоль! И выгодно распродаёт, не заметил? Неплохой бизнес, купить любую безделушку и продать в пять-десять раз дороже. Можно не работать и жить припеваючи.

[*.*] – Люди, а купите мои старые часы, я тоже какую-нибудь интересную историю к ним придумаю.

[*.*] – Придумай, а мы посмотрим.

[*.*] – Какую историю?

[*.*] – Да, о какой истории вы тут говорите?

[*.*] – Что там за ерунду эта выскочка придумала?

[*.*] – Ничего у неё не выйдет, как только ей деньги поступят, их отберут. Она по судам кучу денег всем должна.

[*.*] – Браслет не просто так. К нему фото прилагается, где Агдан с браслетом. На фото будет автограф. История простая: браслет ей подарила СонЁн, вокалистка Короны. Её в Японии тоже хорошо знают. Так что лот заманчивый для фанатов Агдан и СонЁн. У СонЁн в Японии два платиновых диска.

[*.*] – А у дезертирки и воровки сколько дисков?

[*.*] – Почему воровки?

[*@*] – Она у аджумы-пенсионерки кошелёк украла и под суд за это угодила.

[*.*] – У воровки сколько дисков? Все диски Короны и СонЁн – её диски. Она, воровка – автор песен. И музыки.

[*.*] – Враньё! Никакой она не автор! Агентство FAN выгнало Агдан, и теперь авторы агентства сами пишут песни. Неплохие, между прочим.

[*.*] – Агдан говорит, что у неё украли.

[*.*] – Да, там какая-то мутная история с телефоном была.

[*.*] – Ёксоль! Да они там, в шоу-бизнесе, все воры!

[*@*] – Вполне возможно, другие песни тоже не Агдан придумала. Просто ей приписали чужие заслуги. С целью раскрутки и создания бренда, который хорошо продаётся. Ничего такого, обычный бизнес.

[*.*] – Не помню, чтобы кто-то оспаривал авторство Агдан.

[*.*] – Им могли заплатить.

[*@*] – Да, могло быть такое.

[*.*] – Что-то не верится. Кто это отдаст такую славу? За любые деньги.

[*.*] – Тот, кому она не нужна. Есть и такие.

[*@*] – Процент авторских Агдан непомерно высокий. Наверняка для того, чтобы могла делиться с настоящими авторами.

[*.*] – Выходит, покойный СанХён такую схему закрутил?

[*.*] – Почему тогда Корона флопалась до прихода Агдан? Где были эти неизвестные авторы?

[*.*] – Дебак! Где эти замечательные авторы? Пусть агентство их покажет.

Время действия: первое марта, после ужина

Место действия: исправительное учреждение «Анян», компьютерная.

Хватит с меня! Всю херню, что про меня придумают, не переваришь. И вот вам перцу в кофе! Не сто пятьдесят, а двести двадцать миллионов вон. По такой цене сброшен лот. Аукцион заберёт пятнадцать процентов, родное и горячо мной любимое государство тридцать пять… как бы мне обойти это дело? Надо запросить покупателя, чтобы кэш привёз. Подкинуть адвокату, немного семье… ёксоль! При таком внимании к моей персоне, могут заметить мой финт с невыплатой налогов. Госорганы не работают, когда меня надо защищать, но если требуется прижать, они тут, как тут. Ладно, ГаБи попрошу, пусть подумает.

С выходом на японские форумы не так всё просто. Мне из тюрьмы нельзя. Тут система ниппель, инфа идёт в одну сторону, читать и смотреть можно сколько угодно. Писать и что-то публиковать – нельзя. Турма, одним словом.

Мне нельзя, а под рукой других знатоков японского нет. Пришлось писать текст на бумаге, передавать ГаБи, а уж они вышли на аукцион и просто публикнули картинку с моими иероглифами. Ну, и какие-то слова, вроде «здрасте, я ваша Агдан» смогли накарябать.

Смотрю новости вполглаза, сам всё думаю и думаю. С армией всё понятно, сам себя позволил в кандалы заковать. Мобилизация это ж охренеть можно! Молодых, здоровых парней призывают меньше, чем на два года. Отслужил и свободен. Для меня сроков нет! Абзац, под какой гильотиной оказался. И какой-нибудь генерал запросто мог опустить нож на мою шею. Бр-р-р-р! Аж мороз по коже. И кто я, если не идиот и сам себе деревянный Буратино? У меня же…

Ах, ты ж холь, дебак, ёксоль и щибаль в одном флаконе! У меня ж СунОк есть! Так-так, дай-ка обдумаю и до конца сформулирую…

Через четверть часа выхожу из класса, топаю к себе. Продолжаю думать. Другое дело, с какого рожна затеял драку с охраной? Ну, поволокли они меня прочь из столовой. Написал бы позже жалобу на них за то, что лишили законного ужина и потребовал бы компенсацию. Теперь в «активе» год условно. Тоже абзац. Сейчас начальница, обидевшись на что-то, организует какую-нибудь подставу, я поддамся и условный год приплюсуется к безусловному. Пятёрка мне подмигнёт и превратится в шестёрку. С такими делами никогда из тюрьмы не выйду.

Вот кому надо было нагрубить, так это сокамерницам. В первый день, чтобы сразу всех поставить на место. Нагрубить в рамках, но жёстко, с намёком на жестокую расправу с кем угодно, если вдруг. И угрозы лучше всего отражать превентивно. Надо было подловить сестёр Ли в «слепой» зоне и сделать с ними то же самое, что сделал в столовой под камерами.

Но что сделано, то сделано. От публичной драки тоже есть плюсы. Реклама морской пехоте, реклама мне, скачок авторитета и популярности среди местной публики. Меня сейчас уважают и боятся. И я этим пользуюсь.

Лязгают замки, сопровождение остаётся за дверью, я – у себя. Привычно сажусь к стеночке.

– Мур-р-р-ф! – Приветствует меня Мульча, материализуясь из тени в уголке. И тут же по-хозяйски устраивается у меня под руками.

Покладисто всё позволяю. Продолжаю думать.

СунОк. Перечислим всё по порядку.

1. Рьяно настаивала, чтобы я шла в школу. Сразу после того, как из больницы вышел. Что из этого получилось? Ничего хорошего и в школу по итогу уже не вернулся. Один плюсик.

2. Стояла стеной на пути моих занятий музыкой. Здесь я молодец, всё преодолел. Но как она возмущалась, когда я Корг купил! Второй плюсик.

3. Пела в унисон с самчоном, который страстно желал определить меня в военное училище. Это когда он возбудился по поводу моих языковых познаний. Третий плюсик.

4. Чуть не убила меня, когда узнала, что у тонсён возникли какие-то отношения с чеболем ЧжуВоном. Этот момент следует обдумать, но надо признать, знакомство с ЧжуВоном вышло в плюс. Заработал денег и общаться с ним интересно. Выйди моя ЮнМи из подполья подсознания, могу и замуж, бр-р-р-р… выйти. Фу, блин! Но по итогу плюсов много. Рекламный контракт, нехилые подарки, шум, добавляющий популярность. Для айдола – лучше не бывает.

Итак, ставим четвёртый плюсик.

5. Возражала против вкладывания денег в датакоины. Пятый плюсик. Призывала копить деньги и не тратить, ну, это ладно, посчитаем туда же.

6. Активно участвовала в загоне меня в армию. Шестой плюс.

7. Крыла меня чуть не матом за побег с сунын. Какими в итоге преимуществами я обзавёлся, перечислять лень. Много всего было. Кроме осознания факта, что я спас несколько десятков человек. Седьмой плюс.

8. Потребовала, чтобы я вернулся домой из храма Пеннён. Что получилось – известно. Тюремные стены вокруг меня. Восьмой плюс.

Можно ещё поискать, но достаточно и этого. Один раз – случайность, два – совпадение, три – закономерность. Восемь раз – доказанный факт.

Какой факт? Есть такие крайне редкие личности, которые никогда не ошибаются. Божественным везением обладают те люди, которым повезло иметь такого знакомого, родственника или друга. В кризисный момент спроси совета и делай, как скажет. Это люди-компасы. Обычно спектр результативности любого советчика очень широк. От смертельно опасного уровня до чудесно спасительного. Ценность такого советчика равна нулю. Нельзя заранее предсказать результат действий по его совету. Чистый рандом.

Так вот. Моя дражайшая сестрица чуточку хуже, но при умелом использовании практически сравнивается по результативности с человеком-компасом. Она – стопроцентный антикомпас. Можно считать доказанным, что любой её совет вреден и опасен. И тогда, что нужно делать в сомнительной ситуации? Хотя бы проверить планируемые шаги на ней. Если она жёстко упрётся «ЮнМи, ни в коем случае!», то бинго! Есть! Решение найдено! И всё будет тип-топ или не совсем идеально, но свершится лучшее из возможного!

Если пожмёт плечами и не станет возражать, решение не идеальное или вовсе ошибочное. А не дай бог, начнёт нахваливать, тоже здорово. Значит, высшая экспертиза объявляет вето. С этим можно работать и работать эффективно. Активное возражение СунОк против какого-то моего шага – знак и гарантия качества принятого решения. Выслушай СунОк и сделай наоборот, хи-хи-хи…

Моя мощь растёт. Иметь полный денег кошелёк – хорошее дело. Но деньги не единственный актив. Популярность – тоже актив, что доказывается историей с браслетом. Финансы поют романсы? Ничего страшного, конвертирую популярность в деньги. Волшебная транзакция! Популярность ведь не убавится, как бы не наоборот. А деньги будут!

Второй актив пристроился у меня между коленями и животом и нахально громко мурчит.

Третий актив – СунОк. Идеальный антикомпас. Замечательный чит.

Нынешняя травля меня выявляет ещё один актив: преданные мне люди. Безусловно, это ГаБи и… сколько там у неё человек осталось? Четверо? Эти четверо пригодны на что угодно, и никакие не на гвозди, а на булатный штык-нож. Стальные люди, не способные ломаться. Знал бы я о них, не будь травли? Нет.

Не так всё плохо. Сижу в тюрьме, а становлюсь богаче. Не в примитивном смысле этого слова.

И ещё одна идея возникает в голове, прежде чем засыпаю уже под одеялом под колыбельную от Мульчи. Кажется, я знаю, как расплатиться с неустойкой агентству одним махом…

Время действия: третье марта, обеденное время.

Место действия: международный аэропорт Инчхон.

Пассажиров рейса Токио – Сеул на выходе из терминала встречает группа с плакатом. В группе ГаБи, ЧоЛинь и ещё пара человек. На плакате по-японски написано: «Здравствуйте Тадеши-сан! Нас прислала Агдан».

– Зря мы про Агдан на плакате написали, – тихо сетует СонГиль, помощник ГаБи, – таращат на нас глаза, будто мы посланцы ада.

СонГиль, тихий и незаметный паренёк. Заурядного роста и телосложения. При тщательном поиске хоть чего-то примечательного можно заметить, если долго смотреть, несгибаемую неуступчивость на дне заурядных же глаз.

– Потерпим, – так же тихо отвечает ГаБи.

Терпеть долго не приходится, к ним подходит импозантный японец в возрасте, лицо которого полностью оккупировала улыбка. В руке – портфель. Рядом очаровательная, – по японским меркам, – девушка лет пятнадцати. Стесняется и слегка прячется за мужчиной, что почти на голову выше девушки. Впрочем, девочку не назовёшь низкорослой, мужчина чуть выше среднего.

После взаимных «коничва» СонГиль аккуратно сворачивает плакат и потом по пути на выход из огромного зала, опоясанного причудливой формы галереями, засунет в мусорную корзину.

– Это моя дочка, Ёсико, – улыбается мужчина. Делегация представляется по очереди с помощью четвёртого, который как раз переводчик.

На выходе из аэропорта все усаживаются в такси. Через час подъезжают к дому, где семья Агдан арендует квартиру.

Уже стоя перед дверью ГаБи предупреждает высоких японских гостей, вернее, транслирует предупреждение Агдан.

– Будьте готовы, Тадеши-сан. Агдан попросила передать, что её мама без кормёжки вас не отпустит.

Японец широко улыбается.

– Уверен, что мы с дочкой это как-нибудь стерпим, ГаБи-ян.

Дверь открывает СунОк и прежде всех приветствий кричит через плечо:

– Мама! К нам гости!

Ритуал приветствий и знакомств повторяется уже с СунОк и ДжеМин. Только через четверть часа гости и хозяева располагаются за столом. В дело вступает ЧоЛинь.

– Я – адвокат госпожи Агдан, как уже говорил. Тадеши-сан, вы привезли наличные в американских долларах, как договаривались?

– Да, господин адвокат, – японец выкладывает из портфеля пачки денег. Их много. ДжеМин ахает, СунОк не может отвести глаз.

ЧоЛинь достаёт счётную машинку, тщательно проверяет все пачки. ГаБи помогает их запаковывать обратно и складывает в портфель адвоката.

– Теперь, Тадеши-сан, прошу вас подписать эти бумаги.

– Что это? – Японец начинает рассматривать японский экземпляр документов.

– Чтобы не подвергаться национальному налогообложению, которое может назначить налог в тридцать пять процентов, – начинает объяснять адвокат, – мы зарегистрировали общественный фонд помощи Агдан, который так и называется «Фонд Агдан». Можете ознакомиться с Уставом фонда, если желаете. Ваши деньги будут считаться пожертвованием. Выкупленный вами лот оформим, как подарок Агдан.

– Это всё законно? – Слегка хмурится японец.

– Абсолютно законно, Тадеши-сан. Я же адвокат! Если напрямую перевести деньги Агдан, то их могут арестовать. Агдан уже устала защищаться от многочисленных исков. Последний суд, что закончится на днях, гарантированно выставит ей неустойку в одиннадцать с лишним миллионов долларов. Есть риск, что деньги, вырученные за лот, получит не Агдан.

При словах про «одиннадцать миллионов долларов», сказанных по-корейски, ахают ДжеМин и СунОк. При переводе на японский, крякает Тадеши-сан и ойкает Ёсико.

Сомнения гостя развеяны, и он аккуратно подписывает все предложенные бумаги. Проверяет текст, но документов немного, так что дело не затягивается.

– СунОк?

Тут же вскочившая СунОк упрыгивает в другую комнату. Через несколько секунд двумя руками водружает на стол упаковку с прозрачной стороной. Прямо перед Тадеши. Сбоку начинает сверкать глазами Ёсико. Её отец аккуратно распаковывает, вытаскивает браслет, который тут же хватает Ёсико. Японец рассматривает фотографию Агдан. На фото Агдан в полный рост, но браслет просматривается. Ещё там документ, подписанный Агдан, где она удостоверяет подлинность украшения и приводит краткую историю его появления.

– Ёсико-ян, – улыбается японец, – нет, я и раньше не жалел о покупке, но ты посмотри! Оказывается, его действительно СонЁн-сан подарила!

– Ой, папа, смотри, что здесь! – Ёсико обнаруживает дарственную надпись на внутренней стороне. Читает. Смущается.

– Я чай приготовлю, – встаёт ДжеМин.

– О, нет! – Энергично возражает японец, услышав перевод. – Нам кофе!

Через четверть часа все угощаются кофе и чаем, печеньем и другими бисквитами. От более серьёзного угощения японец категорически отказывается.

– Простите, ДжеМин-сан, я не в том возрасте, чтобы экспериментировать с чужими национальными кухнями. Просто боюсь, прошу понять меня правильно.

– А как относитесь к русской кухне или европейской? – Спрашивает ДжеМин. Японец страшно удивляется.

– Не понимаю, – честно признаётся он, – откуда в Корее русская кухня?

– Моя сестра очень любит европейские блюда, – поясняет СунОк, – вот мама и научилась их готовить.

Ёсико что-то возбуждённо шепчет на ухо отцу. Тот опять улыбается.

– Моей дочери очень понравилась идея попробовать то, что больше всего любит Агдан. Есть это у вас? И что это?

ДжеМин мгновенно возбуждается.

– Пирлошки она любит. Но их долго готовить, несколько часов. Ещё очень любит койт-леты, их можно сделать быстро, – и уже никого не слушая, мчится на кухню. СунОк устремляется за ней на помощь.

Заняться гостям есть чем. Они фотографируются на фоне плаката с Агдан, на минутку вытаскивают женщин из кухни, фотографируются с ними. ГаБи и адвокат рассказывают все последние события с Агдан. Ёсико особенно возмущает тот факт, что посадили Агдан фактически ни за что.

Через час перед гостями возникают тарелки с котлетами. Рядом длинные горячие лепёшки.

– Агдан с ними любит есть котлеты. Как называются, я не помню, – смущается ДжеМин, – там очень сложное название.

Тадеши неожиданно для самого себя съедает две котлеты. От добавки с видимым сожалением отказывается. Ёсико расправляется с такой же порцией с явным наслаждением. Не отстают и другие гости, обильно используя перец и заедая кимчхи.

Японские гости должны улететь этим же днём, билеты забронированы. Поэтому после обеда их провожают к вызванным такси. На улице ещё раз фотографируются. Перед отъездом ГаБи отдаёт одну пачку долларов ДжеМин, на расходы по распоряжению Агдан.

– ЮнМи велела передать, чтобы вы деньги зря не тратили. Только на самое необходимое. У вашей семьи сейчас тяжёлые времена, – так она сказала.

Машины уезжают, через два часа гостей провожают на посадку. С видимым облегчением ГаБи вздыхает. ЧоЛинь понимающе улыбается. Чем приятнее гости, тем больше с ними устаёшь.

– Это тебе, – в машине на обратном пути ГаБи отдаёт адвокату пачку, десять тысяч долларов. ЧоЛинь кивает. Агдан предупредила, что сверхплановая часть – на премию и текущие расходы. Выполнила своё обещание ЮнМи, не зря он терпел. Адвокат чувствует, как сразу на душе становится легче.

Тем временем ещё в не взлетевшем самолёте довольная Ёсико приникает к отцовскому плечу. На руке празднично сверкает браслет.

– Спасибо, папочка. Это мой самый лучший день рождения…

Время действия: третье марта, время ужина

Место действия: загородный дом семьи ЧжуВона

– Ты сегодня какой-то скучный, внук, – замечает МуРан.

За ужином пятеро. Кроме МуРан, её муж, которого вытащили из его угла, любимой мастерской, неотлучная ИнХе и приехавшая на пару дней отдохнуть от дел ХёБин. ЧжуВон обрадовал мать и хальмони тем, что на ночь останется дома. Что случалось далеко не всегда, частенько он проводил время в ночных клубах и посиделках с друзьями.

ХёБин глядит на брата с усмешкой.

– Гулять не на что, – ехидно комментирует она.

– Вы так говорите, будто мне в тягость провести время в родной семье, – хладнокровно выцепляет палочками кусочек мяса ЧжуВон. – Особенно, когда любимая нуна дома.

ИнХе расплывается в умильной улыбке, МуРан негромко фыркает, усмешка ХёБин тает, как жалкий клочок снега под жарким солнцем. Дед ЧжуВона молча ест.

– У тебя всё хорошо, внук? Невесёлый ты сегодня, – МуРан возобновляет давление на внука. Говорить всё особо не о чем.

– У меня всё хорошо, хальмони. У ЮнМи плохо. С головой. Она наотрез отказывается подписывать прошение о помиловании.

– Какая неблагодарная девка! – Осуждающе поджимает губы ИнХе.

– Разве обязательно ей его подписывать? – Заинтересовывается ХёБин и поясняет. – Мне процедура не знакома, ты наверняка разбирался.

– Обязательно, – вздыхает ЧжуВон. – Для решения о помиловании у президента основания должны быть.

– А эти твои триста тысяч подписей?

– Это общественная поддержка и тоже основание, но дополнительное. Резолюцию президент должен ставить на прошении от Агдан…

– А девочка слишком гордая, чтобы голову склонять, – задумчиво говорит МуРан, принимаясь за чай. – И что она говорит?

На секунду ЧжуВон замирает, вспоминая.

– Говорит, что её подпись под прошением равносильна самооговору. Признанию в том, что она виновна, – ЧжуВон качает головой и сокрушается. – Все мои усилия по сбору подписей напрасны.

– Ты разве этого не знал? – ХёБин мгновенно находит крайнего.

– Не думал об этом, – ЧжуВон снова принимается есть, – и какая разница? Признала, не признала, она же всё равно в тюрьме. Ей этого никогда не забудут.

– Но ты всё-таки хочешь привлечь её в своё агентство? – В разговор вступает МуРан. – Не скажется ли это на репутации?

– О владельцах агентств, авторов текста и музыки мало кто знает, – ЧжуВон отодвигает пустое блюдо.

– Она будет совладельцем? – Тут же находит тонкое место ХёБин.

– Не знаю. Возможно, – парень принимается за чай. – Закончу службу, займусь этим, тогда и будет видно. ЮнМи пока своего согласия прямо не давала. Думает.

Над столом повисает пауза. Все переваривают новости.

– Подведёт она тебя в твоём агентстве, – предупреждает ХёБин.

– ЮнМи взрослеет, – ЧжуВон отпивает чай. – И президент СанХён же как-то с ней справлялся.

– Ук. Пока она его в гроб не загнала, – усмехается сестра.

– В его язве она не виновата и в обострении тоже, – пожимает плечами парень. – Знаю эту историю, что-то ЮнМи рассказывала. СанХён отказывался идти к врачам, сидел на анальгетиках. Обещание обратиться в поликлинику ЮнМи сумела из него выдавить. После японских гастролей СанХён планировал это сделать. Не успел. Но не ЮнМи же в этом виновата.

– Госпожа ЫнДжу обвинила её, – не унимается ХёБин.

– Да, госпожа ЫнДжу, – ЧжуВон привольно откидывается спиной на диван, – …госпожа ЫнДжу… кстати, почему она не уследила за здоровьем мужа, от которого зависело всё? Разве обязанность ЮнМи заботиться об этом?

ЧжуВон вдруг впадает в задумчивость, но ненадолго.Встряхивается.

– Госпожа ЫнДжу просто ненавидит ЮнМи, вот и всё. Не знаю, по какой причине.

– По причине её гонора и самомнения, – объясняет МуРан.

– Мало ли что, хальмони! Вот ты, ненавидишь её? Нет. Может быть, я? Нет. Нуна?

– Она бывает неприятной, – пожимает плечами нуна.

– Когда ненавидят по-настоящему, так не говорят. И голос у тебя спокойный. Спокойно ты к ней относишься, – ЧжуВон выглядит чуть довольным, сумел подсечь нуну.

– Что это значит? То, что дело не в ЮнМи, а в госпоже ЫнДжу. Юна со всеми себя ведёт так, как ведёт, но ненавидит её только ЫнДжу.

– Не только, – замечает ХёБин.

– Не важно, – отмахивается ЧжуВон. – Главное, что не все. Мало таких людей. Постой! Ты о ЮЧжин, что ли?

ХёБин тут же утыкается в чашку, в которой на удачу ещё что-то плещется. Вопрос брата игнорирует с помощью неопределённого хмыканья.

– Когда ты уже на ней женишься, сынок? – Возбуждается ИнХе.

– Никогда. Не нравится она мне, – при этих словах матушка ЧжуВона немеет.

– Сволочи они все! – Вдруг выпаливает дед, глядя в газету. От неожиданности все кроме ЧжуВона подскакивают.

– Кто, дорогой?

– Те, кто ЮнМи-ян в тюрьму посадил! Мерзавцы!

Время действия: четвертое марта, день

Место действия: гражданский районный суд Сеула.

В зале заседания привычный состав. Судья Лим МиДжун, адвокаты: Ким ЛюКин с госпожой Ли БонСу, и Кан ЧоЛинь.

– Итак, – провозглашает судья, – выношу промежуточное решение. Окончательно сумма неустойки в пользу агентства с учётом авторских и других отчислений, которые агентство задолжало Пак ЮнМи, определяется в размере одиннадцати миллиардов восьмисот двадцати миллионов вон.

Грохот молотка подтверждает судейское решение.

ЧоЛинь с начала заседания внимательно присматривается к лицам присутствующих, прислушивается к словам и ему всё больше кажется, что Агдан права. Версия сговора судьи с агентством представляется всё более правдоподобной. Как? Почему она там, в тюрьме, догадалась, а я, у которого всё происходит на глазах, нет, – думает он. Она их лучше знает и под судом несколько раз была. В каком-то смысле у неё опыта больше, – эта мысль успокаивает задетое самолюбие. Но надо работать, ЧоЛинь поднимает руку.

– Слушаем вас, ответчик, – судья смотрит доброжелательно, – у вас есть возражения?

– С удовольствием возразил бы против такой гигантской суммы, но я сам такую схему предложил. Предлагаю обсудить условия выплаты неустойки. На данный момент счета моей клиентки пусты. Немедленно выплатить неустойку она не может. Заработать и расплатиться с долгами, находясь в тюрьме…

ЧоЛинь адвокат, поэтому легко удерживается от ехидного добавления «по ложному обвинению». За такие формулировки его самого могут за шиворот взять.

– …находясь в тюрьме, невозможно. Поэтому вынужден настаивать на том, чтобы взыскание неустойки отложить до момента выхода моей клиентки из тюрьмы. Освобождения по любым основаниям. Уточню. Взыскание лучше начать спустя какое-то время после освобождения. Моей клиентке необходимо дать возможность найти работу и начать зарабатывать. В первый же день выхода из тюрьмы никто не сможет заработать почти двенадцать миллиардов вон. Поэтому прошу суд назначить дату начала взыскания неустойки спустя полгода после освобождения.

ЧоЛинь садится. Встаёт оппонент.

– Мы возражаем. Агдан может сбежать из страны и тем самым избегнуть выплаты неустойки.

– Несущественное возражение, – комментирует судья. – Суд вправе запретить выезд Пак ЮнМи, пока она не погасит долг перед агентством.

ЧоЛинь держит покерфейс, хотя полагает, что новость Агдан не понравится.

– Есть ещё возражения?

– Да. Полгода слишком большой и ненужный срок. Мы знаем, насколько эффективно может работать Агдан, ей хватит и месяца-двух, чтобы начать зарабатывать заметные деньги…

За следующий свой поступок ЧоЛинь будет хвалить себя ещё очень долго. Он вскакивает, не дожидаясь разрешения судьи, тут же садится и тянет руку.

– У вас есть замечание? – Судья даёт возможность перебить истца.

– Да, господин судья. Дело в том, что в прошлом году госпожа ЫнДжу давала телеканалу SBS, если я правильно помню, публичное интервью. В нём она много плохого сказала о моей клиентке. Кратко смысл её слов в том, что Агдан наносила агентству страшный вред. Я вижу противоречие между тем интервью и словами истца об эффективности работы Агдан…

Лицо ЛюКина становится унылым. Он бросает боязливый взгляд на директора БонСу. Но у неё тоже слегка ошарашенное лицо. ЧоЛинь ликует: за неосторожные слова они ещё ответят, если он правильно понимает Агдан, но можно и сейчас плюнуть им в тарелку с кимчхи.

– Директор БонСу, вы подтверждаете факт интервью, где госпожа ЫнДжу давала негативную оценку работе Агдан в агентстве?

БонСу с трудом справляется с растерянностью. Встаёт. Начинает блеять.

– Видите ли, господин судья, слова главной владелицы госпожи ЫнДжу относились к отношениям в коллективе. Про эффективность работы, как автора песен, госпожа ЫнДжу ничего не говорила. Да, ничего.

Последние слова БонСу говорит уже твёрдо.

– Я-то это интервью не помню, – комментирует судья, – наверное, не видел. Но это к лучшему, могу быть объективным. Ответчик, это действительно так?

– Дословно тоже не помню. А давайте мы его посмотрим? – Предлагает ЧоЛинь и слегка удивляется положительному решению. Ему всё отчётливее видно, что судья целенаправленно ведёт процесс к одному ему известному итогу. Ощущение смутное, но присутствует.

Через десять минут, потраченных на поиск секретаршей видеоролика, все смотрят то злосчастное выступление ЫнДжу на телеканале SBS.

Агдан всегда вела себя абсолютно вызывающе и дерзко: постоянно перечила президенту, повышала на него голос и даже убегала из агентства. Своих сонбе вообще за людей не считала, и порою даже дралась с ними. Злостно нарушала режим проживания в общежитии группы, гуляла ночами с парнями, таскалась с ними по ресторанам. И сколько моему дорогому мужу пришлось потратить душевных сил, пытаясь держать её в узде, - просто представить невозможно! Неудержимая растрата жизненных сил и привела его на смертное ложе. А так бы он ещё жил и жил, на радость всем, если бы не Агдан.

– Прошу заметить, господин судья, сонбе Агдан, член группы «Корона» КюРи всё подтверждала. Молча, но кивала, – подсыпает перчику в блюдо ЧоЛинь.

Просмотр после слов ЫнДжу судья прекращает.

– Ну, что тут сказать… госпожа БонСу, я вижу противоречие между словами вашей владелицы и оценкой адвоката. Да-да, я услышал ваши слова. Но весь мой жизненный опыт говорит, что моральная атмосфера в работающем коллективе – важнейший фактор для успешной работы. Как могла Агдан выступать на сцене со своими сонбе, которых она ненавидит и которые не любят её? Как она могла писать для них песни?

БонСу краснеет и пытается найти слова. Что-то находит.

– Вы не так поняли госпожу ЫнДжу. Отношения в коллективе могли меняться. В лучшую сторону временами…

– Это вы плохо слушали, – качает головой судья. – Госпожа ЫнДжу использовала слова «всегда», «постоянно» и «злостно». Никаких «временами». Вы считаете, что она ошибается?

– Не могу судить, господин судья, – БонСу выкручивается, как может, – я относительно недавно директор агентства. Но факты госпожа ЫнДжу перечислила верно. Насколько я знаю, были ссоры внутри группы «Корона». То, что Агдан может спорить и перечить руководству, знаю по себе.

– Не путайте разные вещи. В процессе работы могут быть споры, тем более в творческой среде, – поучает судья. – Вы понимаете, что Агдан за это интервью может подать на агентство в суд за клевету? Вот о чём я хочу сказать. Но нам необходимо решить важный вопрос. Вы признаёте, что работа Агдан высокоэффективна?

БонСу довольно долго совещается с адвокатом. И дают поправку, которую судья принимает: «Работа Агдан, как автора, может быть очень эффективна».

– Протест, господин судья, – встаёт ЧоЛинь. – Никто не может гарантировать, что Агдан сохранит уровень своего профессионализма после пяти лет отсидки в тюрьме. Там не очень хорошие условия для занятий музыкой. Мягко говоря.

Истцы неожиданно цепенеют. ЧоЛинь хмыкает: что, до вас только сейчас дошло, что спасительная для агентства сумма почти в двенадцать миллиардов вон – парящая высоко в небе птица, а вовсе не поджаренная курочка на столе?

– Зная Агдан, – парирует судья, – никто не может гарантировать, что она отсидит весь срок.

Истцы облегчённо вздыхают. Торг продолжается дальше и ЧоЛиню удаётся вырвать срок в четыре месяца. Дальше обсуждаются условия погашения неустойки. Тут ЧоЛиню пришлось уступить. Вернее, он немного проиграл. Судья оставил неснижаемый остаток на счетах Агдан в двадцать миллионов вон. И с запретом осуществлять переводы на другие счета, кроме счетов агентства FAN.

– Ваши доводы, господин адвокат, – пояснил он ЧоЛиню, – крайне слабы. Для осуществления коммерческой деятельности в нужных масштабах тридцать миллионов вон – крохи. А на жизнь её семье двадцати миллионов в месяц хватит с избытком.

Очень щадящим для Агдан выглядит по корейским меркам итоговое решение. Судья не позволяет агентству гарантированно задушить Агдан. Что она сама ещё скажет? Но ЧоЛинь надеется, что она воспримет всё спокойно. В целом всё в ей же очерченных рамках.

Шестнадцатый листок сорван.

Семнадцатый листок

Время действия: шестое марта, вечер, свободное время.

Место действия: исправительное учреждение «Анян», компьютерный класс.

– И-и-и-и! Ой, не могу! Аха-ха-ха-ха-ха… – падаю лицом в руки на столе, трясусь в истерике. Это же надо же! Ну-у-у, артисты!

– ЮнМи, ЮнМи! Что с тобой? Что случилось?! – БонСу, не та тварь, директор агентства, а местная чингу, трясёт за плечо.

– О-о-х! – Кое-как справляюсь с приступом. – БонСу,отстань! Дай просмеяться.

Вытираю слёзы и только сейчас понимаю, чего все всполошились. Подумали, что я рыдаю. В принципе да, рыдаю от смеха, опять трясусь всем телом.

– О, ЮнМи, а мы подумали…

– Что ты увидела, покажи!

– Так! Разбежались все по местам! Забейте в поисковик «ЫнДжу воровка агентство FAN видео SportStep». Сами всё увидите…

И они посмотрели. Но не увидели.

Время действия: пятое марта, день, два часа после обеда.

Место действия: прилегающая территория агентства «FAN Entertainment».

Из главного выхода выплывает важная представительная дама властного вида. Это владелица агентства госпожа Ли ЫнДжу. Направляется к машине, водитель уже ждёт, приветливо распахнув двери Хундаи.

Вдруг около десятка энергичных мужчин, – кто перепрыгивает, кто сдвигает ограждение, – устремляется к госпоже ЫнДжу, на ходу вытягивая микрофоны. За ними подтягиваются операторы, тянутся длинные чёрные кабельные змеи. Резко выскочившая охрана замедляет шаг. Это не нападение, вездесущая и надоедливая пресса. На усмотрение начальства, но дубинки лучше повесить на место.

Госпожа ЫнДжу покровительственно и милостиво улыбается, охрана останавливается, пресса переходит в атаку. На важную даму нацеливаются стволы микрофонов.

– Госпожа ЫнДжу, скажите, пожалуйста, говорят, вы выиграли процесс против Агдан?

ЫнДжу самодовольно улыбается.

– Говорите, не томите! – Раздаётся голос сбоку от полноватого, но шустрого мужчины в бейсболке. – Мы так за вас рады!

– Да, мы выиграли у этой мерзавки. Теперь ей придётся заплатить почти двенадцать миллиардов вон, – ЫнДжу снова напяливает на себя улыбку.

– Закон суров, но это закон! – Сурово произносит мужчина в бейсболке. Головной убор надет задом наперёд, поэтому надпись «SportStep» ЫнДжу не видит. И снова улыбается мужчине, говорящему такие приятные слова.

Ещё никто не понимает, что происходит, но первая улыбка у меня появляется именно в этот момент. «SportStep» растёт, в рот им канализацию!

– Но как она будет выплачивать? Она же в тюрьме? – Спрашивает ещё один цивилизованный журналюга.

– Мы не звери, – ЫнДжу морщится, показывая чего ей стоит гуманность к Агдан, которая вовсе не достойна такой милости. – Мы предоставили ей отсрочку до выхода из тюрьмы. И ещё четыре месяца.

– Выходит, вы заинтересованы, чтобы эта мерзавка и дезертирка, как можно быстрее вышла из тюрьмы? – Сокрушаясь такому прискорбному факту, сочувствует изо всех сил мужчина в бейсболке.

Тут испытываю первый приступ смеха. Очень забавное лицо у ЫнДжу. Кажется, до неё только сейчас дошло, что двенадцатимиллиардная морковка вовсе не перед носом, но где-то далеко в тумане. Она что, уже успела распределить эти деньги?

Бейсбольный мужчина тоже доволен, у меня глаз намётанный на этих ребят. ЫнДжу изо всех сил скрипит мозгами. Не успевает. Бейсболка опережает.

– Может вам тоже стоит использовать своё немалое влияние и подать свой голос в защиту Агдан. Чтобы её быстрее отпустили, – совершенно невинным и доброжелательным голосом продолжает Бейсболка.

Мне становится ужасно интересно, почему остальные позволяют этому перцу влезать? Конкуренты же! И понимаю, заодно действуют. Сами скользкие вопросики задать не могут, но записать и понаслаждаться зрелищем, почему нет?

ЫнДжу перекашивается в лице от одной мысли помочь Агдан. Бейсболка и остальные жадно впитывают каждый миг. Бейсболка решает помочь ЫнДжу.

– Посудите сами, госпожа! Агдан выходит и через четыре месяца попадает в финансовый капкан. И ей придётся понемногу выплачивать вам неустойку. По несколько десятков тысяч вон в месяц…

– Почему по несколько десятков тысяч вон в месяц?! – Расширяет глаза ЫнДжу. – Пусть выплачивает всю сумму сразу или хотя бы в течение года. По-другому нельзя!

– Но госпожа! – Бейсболка светится, то ли от сочувствия, то ли ещё от чего. – Агдан выйдет из тюрьмы, на счетах у неё пусто, ей где-то надо место найти, а КЕМА запретила ей работать по профессии. Все агентства организовали ей бойкот. Дезертирке придётся работать какой-нибудь маникюрщицей или мойщицей машин. А там много денег не заплатят.

– Пусть заработает! – ЫнДжу высказывает пожелание успехов в работе проклятой дезертирке. Но мрачнеет.

– Двенадцать миллиардов за год? – Бейсболка сочувственно наносит первый удар. Кто-то сзади прячет улыбку. – А ваше агентство её на работу не возьмёт? Обратно?

ЫнДжу подозрительно щурится, но Бейсболка отвечает прямым доброжелательным и очень честным взглядом.

– Поглядим. Если хорошо попросит, пообещает вести себя прилично и согласится подписать справедливый контракт, то можно рассмотреть её просьбу. Ещё ей надо извиниться, перед руководством и всем агентством, – кровожадно улыбаясь, ЫнДжу разворачивает широкие горизонты мечты.

– Вы абсолютно правы, госпожа! – Взрывается восторгом Бейсболка. – Агдан нужно очень много работать, чтобы загладить свою вину перед агентством! И перед всей страной!

ЫнДжу вознаграждает Бейсболку милостивым взглядом королевы. Который подленько наносит следующий удар, состроив озабоченное лицо.

– Но вдруг её вернут в армию? Заключение в тюрьму ведь не отменяет мобилизацию. Агдан придётся служить. Тогда вы опять не увидите своих законных двенадцати миллиардов.

На лицо ЫнДжу набегают тучи, а Бейсболка продолжает:

– Но мы все твёрдо верим, что агентство прекрасно проживёт без этих несчастных миллиардов. Агентство ведь твёрдо держится на плаву? У вас появилось несколько перспективных талантливых авторов. Они очень быстро и одновременно выпустили целый пакет великолепных песен. Скажите, когда начнутся промоушены? Когда мы их услышим?

Лицом ЫнДжу совсем не управляет, разноречиво реагирует чуть ли не на каждое слово.

– Песни вы услышите. Да, у нас есть целый коллектив талантливых авторов. Сейчас их песни готовятся к выпуску, работают аранжировщики, хореографы, айдолы усиленно работают. Мы объявим дополнительно.

Бейсболка наносит очередной удар.

– Скажите, а вы будете подавать на Агдан в суд за её клевету на агентство?

– Какую клевету? – Не сразу понимает ЫнДжу.

– Холь! Она же везде рассказывает, что агентство украло её песни, записанные на телефон…

– Ложь!!! – Вопит ЫнДжу, от неожиданности все отшатываются. – Наглая ложь! Она сама потеряла свой телефон!

– Вам нужно добиться штрафа и за эту клевету, госпожа ЫнДжу, – Бейсболка находит возможность встрять, когда ЫнДжу переводит дыхание.

– Мы добьёмся! Мы её акулам скормим! – Хрипит ЫнДжу.

Все вокруг, затаив дыхание, наблюдают за цирком. Бейсболка наносит последний удар.

– Скажите, а что говорит ваш брат, развратник и наркоман ЮСон? Это же он украл телефон Агдан?

Целых полминуты журналисты лихорадочно снимают выпучившую глаза госпожу ЫнДжу, которая хватает ртом воздух и никак не может им накачаться для сокрушительного ответа. Потом издаёт вопль раненой тигрицы и, размахивая сумочкой, бросается на Бейсболку. Ловкий шустрик отскакивает, но полностью дистанцию не разрывает. Журналисты, азартно поблёскивая глазами и объективами камер, отступают, формируя полукруг.

– Во-о-о-н!!! Все вон, мерзавцы! Охрана!!! Куда вы смотрите, негодяи! – Трубит на всю площадку ЫнДжу.

Со стороны улицы собираются зеваки. Целой толпой. Набежавшая охрана, выставив дубинки горизонтально, вытесняют журналистов за ограждение.

– А-д-ж-ж-ж-ж! – Разъярённая ЫнДжу стоит, чуть наклонившись, глядя на всех бешеными глазами.

Вдруг кто-то уже из толпы громко говорит:

– Ёксоль! Я понял! Это та самая госпожа, которая украла у Агдан её песни!

Что-то невнятно захрипев, ЫнДжу быстро садится в машину. Та с визгом покрышек разворачивается и уезжает. Только цирк на этом не заканчивается. В толпе начинаются споры. Кто украл? Эта злая госпожа или не она? Украли ли вообще? Агдан соврать могла. Или не могла?

Толпа не расходится, охрана настороже, но против криков они бессильны.

– Скажите, молодой человек! – Кричит кто-то из журналистов вышедшему из агентства парню. – Это не вы автор новых песен, про которые Агдан говорит, что их украли?

Вжав голову в плечи, парень бежит на выход. Машины нет? Его хотят перехватить у выхода на улицу, но не успевают. Паренёк оказывается шустрым и убегает. Впавшие в азарт журналюги и добровольцы из толпы формируют пикеты вокруг площадки. Народу хватает, и прибывают ещё.

– Аджосси! – Орут следующему мужчине, неосторожно вышедшему на улицу. – Это вы автор новых прекрасных песен?!

Аджосси быстро ныряет обратно. Толпа откровенно веселится. Затем находится организатор и толпа, выстроившаяся цепью вокруг площадки, дружно скандирует:

– Автора!!! Автора!!! Автора!!!

Автор упорно не желает выходить. Находится щедрый мужчина, который бросает в здание яйцо и делится с остальными. Выход из здания и площадка перед ним расцвечивается разбитыми яйцами. Несколько штук сумели добросить до двери и стен. Случайно попали в охранника, что вызывает дружный и радостный смех.

И странное дело. Приехавшая полиция не застаёт ни одного журналиста. Никто и не заметил, как они исчезли. Умеют работать парни.

Время действия: шестое марта, вечер, свободное время.

Место действия: исправительное учреждение «Анян», компьютерный класс.

Кино и немцы, гы-гы-гы! Цирк, ЫнДжу и кони, ой не могу! Чувствую, как тает моя злоба на «SportStep». Но не буду расслабляться, они мне несколько раз нагадили, поэтому всё равно ответят. Или сотрудничество с ними наладить? Мысль кажется перспективной, вокруг меня всегда скандалы, расследования, сенсации. Есть, где развернуться шакалам пера.

Бедная, бедная ЫнДжу. За что боролась, на то и напоролась. Рулить агентством – большое искусство, зря ты думаешь, что это просто. По характеру ЫнДжу – типичный надсмотрщик за рабами с кнутом. О прянике она даже не знает, и руководить органически не способна.

Руководитель имеет плюшки, кто спорит. ЫнДжу с наслаждением их потребляет. А синяков и шишек не хочешь? Особенно приятно, что она, взрослый вроде человек, с размаху вляпывается мордой лица в пахучую кучу. Меня, неопытную девчонку, ну, то есть, внешне, спровоцировали намного более тонко. И то я выкрутился в итоге. С помощью СанХёна, конечно. Но если ты взялась рулить, то не говори, что не груздь…

– Всё равно не поняла, что тебя так сильно рассмешило? – Опять БонСу.

– Там вникать надо. Объяснять сложно, к тому же есть один эффект. Когда объясняешь или рассказываешь про смешное, оно уже не кажется смешным.

БонСу морщит лоб. Остальные навостряют ушки.

– А ты? Вникла?

– Мне зачем вникать? – удивляюсь этим странным людям. – Это моя жизнь. Это шоу-бизнес.

Немного подумал и добавляю. Чтобы не считали меня странной.

– Журналюги много раз меня подставляли. Приятно и смешно смотреть, как они делают то же самое с моими врагами.

– Эта аджума твой враг?

– Да. Всё, отстань. Мне лениво рассказывать. Смотри в сети, там всё есть.

Чапаю в камеру. По пути раздумываю. Это полезно, думать. ЧоЛинь, надо отметить, довольный, не удержался от того, чтобы позвонить. К начальнице вызывали, чтобы я мог поговорить. Позвонил и доложил о результатах. Приемлемый итог. С учётом того, что непонятно откуда, созрела уверенность в том, что совсем без крови отделаться не удастся. Теперь строю планы на контрмеры. Попросила ЧоЛиня связаться с Икутой-саном и пригласить его ко мне на переговоры.

Перед сном, под колыбельное мурчание Мульчи думаю о главном. Веселуха с ЫнДжу – мелочи.

Размышления и выводы.

Есть ли где-то главный организатор всех моих бед? Или это коллективная работа, как вариант, рефлекторные действия бюрократического аппарата? Я и сам в стороне не остался, признаю. Но мои поступки это мои поступки и я за них отвечаю, черпаю полной ложкой. Кто играл на противоположной стороне?

Командиров, начиная от взвода до полка, всю эту мелочь, можно смело отмести в сторону. Мелко плавают, чтобы что-то решать. Патологический страх перед любой инициативой у руководства среднего звена даёт полную гарантию. Корейский бюрократ, хоть гражданский, хоть в погонах, идеальный исполнитель. Инициативников днём с огнём не сыщешь. Азия-с, господа!

Тогда кто? Генерал Им ЧхеМу? Он может. Насколько я знаю, идея меня мобилизовать принадлежит ему. Не знал бы, догадался бы по одному факту. Он командующий корпусом морской пехоты, а куда я попал? Именно туда. Пришла б такая светлая идея командующему ВВС или сухопутными силами, ушёл бы туда. Не будет же командующий, к примеру, ВМФ стараться ради морской пехоты. В реальности они связаны, но не очень.

Что это значит? А то, что генерал Им ЧхеМу способен сгенерировать идею и осуществить её. Напрямую я подчинялся командиру полка, но что-то не верю, что он способен нечто устроить лично мне. Хоть в хорошем смысле, хоть в плохом. Видели – знаем. Нет, с такой фигурой, как я, непосредственно работать может только упомянутый генерал.

Он и работал. Хреново работал, так оценю. Первый ход против меня волей-неволей сделала армия. Профукала мой процесс против испугавшихся моей Мульчи. Я начинаю беситься, что меня характерно обрисовывает, но мне простительно. Я – неуравновешенный девочка (прикольно звучит), у меня предменструальный и постменструальный синдромы, активная фаза Луны, пассивная фаза, гормональный фон фигачит пируэты от минус максимума до плюс максимума в течение не жизни, года или месяца, а в течение дня. Ко мне нельзя относиться серьёзно. Я образец безответственности и капризности в силу пола и возраста. Ну, хватит обо мне. Пора делать выводы.

Вариант первый.

Это всё придумал Черчилль в восемнадцатом году (с). Генерал Им ЧхеМу – доблестный и орденоносный. Допустим. Вполне вероятно. Вот только зная корейский менталитет, ни за что не поверю, что не ставил в известность вышестоящих. Начальника объединённых штабов, министра обороны и, страшно подумать, верховного главнокомандующего. Глубокоуважаемую госпожу президента Пак ГынХе.

Вариант второй.

Коллективное бессознательное. Рефлекторные действия без особого участия разума военной бюрократии. Могло обойтись совсем без участия того же генерала, как видного коллективного представителя? Ни в коем разе! За исключением мелочи, когда мне делает замечание по поводу внешности случайно попавшийся офицер части. А там, где генерал, в особо ответственные моменты опять просматривается затенённый силуэт госпожи президента.

Вариант третий.

Президент ГынХе рулила всем сама, стратегически, определяя самые важные шаги.

Ну, вот и всё! Круг замкнулся. Крайний найден, везде торчит она. Где там оппозиция, ау!

Время: ночь с шестого на седьмое марта.

Чат, который никогда не спит.

[*.*] – Люди! Вы всё это видели?! (Ссылка на видео, где ЫнДжу даёт «интервью»)

[*.*] – Холь! Я смотрел. К этой аджуме без оружия и охраны лучше близко не подходить, кх-кх-кх…

[*.*] – ЫнДжу словно взбесились, когда её спросили про украденные песни.

[*.*] – Ха-ха-ха, не заметили, как у неё пена изо рта пошла?

[*.*] – Не ври, не было там никакой пены!

[*.*] – Там просто плохо видно, но наверняка пена была. Она точно ненормальная.

[*.*] – Ещё больше она взбесилась, когда ей сказали, что это её брат-наркоман украл телефон Агдан.

[*.*] – Наркоман и извращенец.

[*.*] – Не извращенец, а развратник.

[*.*] – Так вот от кого Агдан была беременна!!!

[*.*] – Ф-фух! С ума сошёл! Честно скажу, я не особо красавица, но на образину ЮСона… лучше с орангутангом.

[*.*] – И у неё ЧжуВон есть. Вот кто красавчик. И если б захотелось покувыркаться… впрочем, кто этих женщин поймёт.

[*.*] – Не могла Агдан с ЮСоном. Она его ненавидела, избила, тот у неё телефон украл.

[*.*] – От любви до ненависти – один шаг.

[*.*] – Его ещё надо сделать, этот шаг.

[*.*] – И не была Агдан беременна. Не могли монахини аборт сделать. А больше негде было и некогда.

[*.*] – Сразу после?

[*.*] – Сразу после её арестовали. Еле сутки прошли.

[*.*] – Чего вы спорите, придурки?! Выкладывали ж недавно скан медосмотра в «Анян»! Кто-то из персонала слил. Девственница она!

[*.*] – Кто?

[*.*] – Агдан, олух!

[*.*] – Холь! Точно агентство украло песни Агдан! Всё сходится!

[*.*] – Что сходится?

[*.*] – Всё. Телефон точно попал к ЮСону. Затем пропал. И вдруг появляются новые песни, зато телефон исчезает.

[*.*] – Там наверняка блокировка стояла.

[*.*] – Сняли. Есть технологии.

[*.*] – Или кто-то подглядел.

[*.*] – И кто?

[*.*] – Кто-кто… аджосси в кожаном пальто. Тот, кто рядом всё время был.

[*.*] – Корона?! (и куча смайликов с широко открытым ртом и глазами)

[*.*] – Догадливый какой… стоило ткнуть пальцем…

[*.*] – Догадливая, а не догадливый.

[*.*] – Прости, тяночка. А ты хорошенькая?

[*.*] – А ты красивее ЮСона?

[*.*] – Холь! Конечно! Даже орангутанг красивее! Скинь фотку…

[*.*] – Хи-хи… только без лица.

[*.*] – У тебя нет лица?! (фейс-спалм) Пошли в личку.

[*.*] – Всё у меня есть, придурок! Пошли…

[*.*] – Хватит уже глазки друг другу строить! Идите отсюда!

[*.*] – Они уже ушли. На чём мы остановились? А, кто-то из Короны подглядел пароль Агдан на её телефоне.

[*.*] – Интересно, кто?

[*.*] – Тот, кто больше всех поимел после этой истории. Ищи, кому выгодно.

[*.*] – СонЁн? БоРам? ИнЧжон?

[*.*] – Потрясающе! Три выстрела и все мимо!

[*.*] – Почему мимо? Сам ты потрясающий.

[*.*] – Потому что все трое получили песни от Агдан до этого скандала. Задолго до.

[*.*] – А кто после?

[*.*] – Были сообщения, что КюРи готовится к промоушену с новой песней.

[*.*] – Слабенькие основания. Просто подошла её очередь. У всех уже всё было, включая ДжиХён и ХёМин.

[*.*] – Так-то и у КюРи что-то было… на японских гастролях, кажется

[*.*] – Соло не было. Я помню.

[*.*] – Слабые основания, согласен. А что скажешь на то, что КюРи лучше всех управляется с компьютером? В её профиле до сих пор на это указано.

[*.*] – Кх-кх-кх, забыли следы подтереть…

[*.*] – Ты прямо Шерлок Холмс! Но всё равно сотрясение воздуха.

[*.*] – Как будто вас это когда-то останавливало. Кто тут недавно беременность Агдан на полном серьёзе обсуждал?

[*.*] – Не совсем сотрясение. В профиле КюРи действительно указано, что компьютерные технологии её хобби.

[*.*] – И песню она получила после ухода Агдан.

[*.*] – Сладенькая версия выходит. ЮСон получает телефон, уговаривает КюРи дать пароль и снимает песни. Бинго!

[*.*] – Холь! Поэтому она пеной исходила, когда про это спросили.

[*.*] – А разве всё это отменяет факт дезертирства Агдан?

[*.*] – Мы это давно обсудили. Не новость.

[*.*] – Новость то, что Агдан не могла прибыть в часть.

[*.*] – Тоже не новость.

[*.*] – ГуаньИнь отвернулась от Агдан и лишила её синих глаз.

[*.*] – И это не новость…

[*.*] – Версия версией, но пока суда не было, ничего точно не известно.

[*.*] – И никто не признаётся, кто автор, кх-кх-кх…

[*.*] – Ук. Разбегаются, как тараканы при включении света, кх-кх-кх...

[*.*] – У тебя есть тараканы? Ф-ф-у-у!

[*.*] – Ага, тот паренёк так поскакал, что на машине не догонишь, кх-кх-кх…

[*.*] – А кто этот лихой аджосси был, что вопросами ЫнДжу закидал?

[*.*] – Какая-нибудь жёлтая газетёнка. Они любят тухлятину вытаскивать.

Время действия: восьмое марта, послеобеденный перерыв

Место действия: исправительное учреждение «Анян», комната для свиданий.

Явилась не запылилась. Госпожа СунСиль собственной персоной. Пофигу все правила, правила для всех, для своих и наших – всё остальное. По правилам, ко мне, только-только перешедшей на третий уровень, могут допускать только адвокатов и членов семьи. Последних по лимиту. Остальных – по специальному разрешению начальницы. Так что признаю, не совсем прав, разрешение СунСиль добыть, раз плюнуть.

– Прекрасно выглядишь, ЮнМи-ян, – ласково улыбается госпожа.

На самом деле обычно выгляжу. Бывали времена и получше. Например, когда сиял на мир ослепительно синими глазами.

– Вам это неприятно видеть, госпожа? – Иду на обострение. И, между прочим, не контролируемо. Опять ЮнМи вылезла? А ну, в стойло!

– Ну, почему же? – По-доброму огорчается СунСиль. Но на дне глаз мелькает что-то змеиное, расчётливое и холодное.

– Простите, госпожа, – кланяюсь, не вставая, – в тюрьме портится характер. Настроение скачет туда-сюда, никак не справлюсь.

– Да, понимаю, – кивает СунСиль, – лишение свободы приводит к стрессу. Но ты хорошо держишься. Ты сильная, ты справишься.

– Спасибо, госпожа СунСиль, – пой, ласточка, пой. С лапшой на уши всяко справлюсь.

– Я к тебе вот зачем пришла, – СунСиль лезет в портфель и достаёт папочку, – принесла тебе проект договора с моим фондом. Ознакомься и сделай свои замечания.

Терпеливо ждёт. Впрочем, пролистываю договор быстро. Опытный я, на мякине не проведёшь. И покерфейс держу. Судя по всему, мой спокойный вид ей нравится. А я просто ничего хорошего не жду, и даже испытываю удовлетворение от того, что натурально ничего хорошего не нахожу.

– Госпожа СунСиль, у вас карандаша не найдётся? – Находится авторучка, но СунСиль разрешает делать пометки. Всё равно черновой вариант.

Рисую пометки в нужных местах. СунСиль держит серьёзный вид. Мне хватает меньше десяти минут, чтобы составить окончательное мнение о контракте. Кандалы в чистом виде. Но покерфейс держу, мне нетрудно, чего-то такого я и ожидал. Отдаю контракт обратно.

– Что скажешь, ЮнМи-ян?

О, я много чего могу сказать, но не торопись, дорогуша. Тот ролик с ЫнДжу кое-чему меня научил. Это самое лучшее, учиться не на своих ошибках, а на чужих. И учиться у того, кто пользуется и провоцирует эти ошибки. У людей из «SportStep».

– Вы уже знаете о результатах моей тяжбы с FAN?

– Да, ознакомилась. Ты, наверное, не того ожидала, но поверь, могло быть намного хуже. Агентство просило в семь раз больше. И условия выплаты очень щадящие. Решения полностью в твою пользу ждать не стоило, ЮнМи-ян…

С этого момента, сделав доверчивое лицо (как бы не переборщить), просто внимательно наблюдаю за мимикой. Наконец, она заканчивает.

– Вы понимаете, что вам придётся взять этот долг на себя? Если я подпишу контракт?

– Почему?! – Вскидывается СунСиль. Оп-па! Есть контакт! Реакция кристально непосредственная, какая прелесть.

– То есть, я хотела сказать, что ты сама легко расплатишься. С помощью фонда, конечно, – пытается сгладить впечатление СунСиль.

– Форма и суть (нет такого выражения в Корее «дух и буква закона», что тут сделаешь?) контракта подразумевает, что агентство, в нашем случае ваш фонд, принимает на себя все обязательства айдола. Если понадобится, внесём этот пункт отдельно. Потому что по контракту я буду делать не то, что захочу, а только то, что нужно фонду. Результатами моей работы будет распоряжаться фонд. Поэтому о своих долгах по отношению к FAN я должна забыть, как только поставлю подпись на контракте. И по истечении срока контракта либо его прекращении по любой причине, неустойка должна остаться на ответственности фонда.

– Я не сильна в юриспруденции, ЮнМи-ян, – неуверенно улыбается СунСиль. – Обещаю, что посоветуюсь с юристами. Я как-то по-другому себе представляла.

– Не страшно. У нас в Корее даже многие профессиональные юристы, судьи, адвокаты и другие, в юриспруденции не разбираются.

Неуверенно СунСиль отвечает на мою лукавую улыбочку. Я не слишком умничаю, как бы чего не заподозрила? С другой стороны, а как по-другому разговаривать. Наивная дурочка согласилась бы не читая договор.

– Не сильна в юриспруденции, но ведь можно оформить погашение неустойки из твоих доходов? – Неумело СунСиль старается не показать довольства от своей находчивости.

А она точно не играет простушку? Вроде не похоже. С самого начала не производила впечатление суперинтеллектуала. Нет, не дура, но звёзд точно не хватает. Ладно, пора делать первую подсечку. Стоп! Сначала тест!

– Госпожа СунСиль, а вы не могли бы взять на себя погашение неустойки? Хотя бы часть? – Уже видно, удерживаю себя от смеха, насколько активно ей не нравится моя идея. – Смотрите, как замечательно всё выходит! Фонд предназначен для продвижения Халлю, так? По определению, организация не коммерческая, тратит деньги, а не зарабатывает. Вы гасите хотя бы часть неустойки, допустим, половину. Шесть миллиардов (СунСиль мрачнеет на глазах). И получаете целый ряд плюсов.

Торжествующе загибаю первый палец.

– Поддерживаете отечественный шоу-бизнес в лице агентства FAN Entertainment.

– Помогаете в трудную минуту корейскому же айдолу, попавшему в беду, – ещё один палец.

– Делаете серьёзный шаг мне навстречу. Сразу увижу серьёзность ваших намерений и веру в меня.

– Боюсь, что фонд не может позволить себе… – и прячет глаза.

– Ну, не может, так не может, – соглашаюсь легко. Я же не всерьёз предлагал, это проверка на вшивость.

– Всё равно никакого толка от моей работы в вашем фонде не будет. Ни для фонда, ни для меня, – а вот это пошла подсечка. Буду рубить её мотивацию на корню.

Начинаю объяснять. Невнятные вопросительные междометия надо тоже удовлетворять.

– Вы слабо разбираетесь не только в юриспруденции, госпожа СунСиль, но и в шоу-бизнесе. Какую часть музыкального рынка Кореи могу захватить я? До моего прихода FAN имел примерно двадцать пять процентов. С моим появлением агентство стало контролировать сорок. Значит, на мой счёт можно отнести пятнадцать.

Делаю паузу. Пусть переварит. Она, конечно, умнее местной БонСу, но не кардинально.

– Пятнадцать процентов, госпожа СунСиль. Но объём музыкального рынка республики очень маленький. И пятнадцать процентов было на пике. Сколько от него осталось? Полагаю, меньше процента. И за счёт этого мизерного процента вы рассчитываете озолотить ваш фонд и дать заработать мне пару десятков миллионов долларов?

– Почему ты думаешь, что менее процента? – Глаза СунСиль превращаются в окошки игрального автомата, в которых мелькают значки доллара.

– Точно только соцопрос может показать, – пожимаю плечами, – готовы на него потратиться? Любой серьёзный бизнес-проект требует исследований. Почему я так думаю? Хотя бы по тому, что численность моего фан-клуба упала с нескольких тысяч до пяти человек.

Последняя новость для СунСиль подобна удару молнией. Она даже застывает, в глазах пусто.

– Пожалуй, даже сильно переоцениваю свою долю в один процент. Скорее всего, он слабо отличим от нуля, – контрольный выстрел, и ещё. – Представьте, что может случиться на улице с человеком, надевшим футболку с моим портретом. Представили? Поэтому о мерче с использованием бренда Агдан можете забыть. Моего бренда не существует.

– Есть заграничные рынки, – вдруг возбуждается СунСиль. Тут же перебиваю ей возможность развить тему.

– Нет заграничных рынков! По решению суда мне запрещено покидать территорию страны.

– Песни! Песни же можно продавать!

– Исполнять их буду не я. И у вас есть опыт продвижения музыки за границей? Нет! Так что ничего фонд не получит и от заграничной деятельности. Вас там обжулят.

СунСиль окончательно скучнеет. Надо поспешать, а то не успею задать очень важный вопрос.

– Моя репутация разрушена полностью, госпожа СунСиль, – говорю с невыразимой грустью. – Из денег у меня только огромные долги. Друзей почти не осталось. Моя группа «Корона» меня предала, армия тоже. Свободы я лишена…

Жду, когда она посмотрит на меня прямо. Дождался. Время!!!

– Скажите, госпожа СунСиль, – проникновенно и слегка жалобно произношу я, – госпожа президент ГынХе к этому руку не приложила? Хотя бы отчасти?

Есть! Я её поймал! Нынешний день можно считать успешным на двести процентов! Будь благословен мой опыт прошлой жизни, где отметился свои творчеством Михаил Булгаков! Есть у него персонаж, некий безымянный артист, который вытряхивал из барыг валюту и золотишко. Вызываю нужный текст по памяти:

– Верю! – наконец воскликнул артист и погасил свой взор, – верю! Эти глаза не лгут. Ведь сколько же раз я говорил вам, что основная ваша ошибка заключается в том, что вы недооцениваете значения человеческих глаз. Поймите, что язык может скрыть истину, а глаза – никогда! Вам задают внезапный вопрос, вы даже не вздрагиваете, в одну секунду овладеваете собой и знаете, что нужно сказать, чтобы укрыть истину, и весьма убедительно говорите, и ни одна складка на вашем лице не шевельнется, но, увы, встревоженная вопросом истина со дна души на мгновение прыгает в глаза, и все кончено. Она замечена, а вы пойманы!

– Что? Нет, конечно! ЮнМи-ян, президент занят намного более важными делами, чем шум вокруг какого-то айдола… что у тебя сейчас было с глазами?

Что, что… процитировала (действием) Булгакова, а там у него тоже свет из глаз артиста блистал.

– Не знаю. А что у меня было с глазами?

– Ничего, наверное, показалось… и всё-таки, ЮнМи-ян. Репутация может восстановиться, твою историю можно будет с выгодой обыграть…

В принципе, она права, но мне надо убедить её в обратном. Моих доводов не хватило? Или она просто дожимает? Перспектив нет, но кадр я всё-таки ценный. Ну, послушаем.

– …всё может измениться. Разрешение на выезд за границу могу раздобыть…

– Простите, госпожа. Нет важного фактора. Я бы сказала, важнейшего.

– Какого?

– Доверия. Я вам не доверяю. Нет-нет, я понимаю, что могло получиться случайно, но тем не менее, – удар, а потом анестезия, но удар всё-таки в наличии.

– Вы обещали мне, что предложите контракт не хуже, чем в агентстве. Но он намного хуже. Процент отчислений за авторские отсутствует, как и авторские права. В контракте с СанХёном всё было. Я получала пять процентов авторских.

– Но я принесла стандартный, – теряется СунСиль.

– У меня был не стандартный. Далее. Срок контракта немаловажная вещь. У вас он десять лет. У меня было четыре года. И семьдесят процентов от зарубежной деятельности. У вас она совсем не выделена в отдельную строку.

– И в целом, стандартные контракты фиксируют отношения раб-хозяин. Посмотрите на длинный трёхстраничный список обязанностей айдола перед агентством и две строчки, в которых уместились обязанности агентства. В нашем случае, фонда. Извините, я не полная дура, чтобы добровольно себя в кандалы заковывать. У меня здесь в тюрьме больше свободы будет.

– Вне сомнений невольно, но вы солгали мне, госпожа СунСиль. О каком доверии может идти речь? – Завершаю свой спич, смягчая жёсткость смысла тоном голоса.

– Ты торопишься, ЮнМи-ян, – мягко упрекает меня СунСиль, – я же сразу сказала, что это проект. И готова рассмотреть твои замечания.

– Проект вы принесли не на основе моего контракта с FAN, – качаю головой, словами со мной тоже фехтовать уметь нужно. – Никто вас не заставлял говорить, что базой договора будет именно контракт с FAN.

СунСиль возражает, но не очень внятно, в том же стиле «всё можно переиграть».

– Не получится, – качаю головой, – я только что вам объяснила, почему коммерческого успеха от нашего сотрудничества не выйдет. Поэтому нет смысла составлять любой, самый замечательный контракт. Можете соцопрос провести, если моим оценкам не доверяете. Включите такой вопрос, «Готовы ли вы пойти на концерт Агдан, если...».

– И диапазон ответов от «За любые деньги, которые могу себе позволить» до «Не пойду, даже если мне заплатят» или «Не пойду, даже бесплатно». И вы легко вычислите ожидаемый коммерческий успех. Не забудьте, что мне надо заработать двенадцать миллионов долларов, как минимум. И не за десять лет, а года за два. Мне неинтересно полжизни горбатиться на госпожу ЫнДжу.

– Суд ведь по вашей просьбе назначил мне такой гигантский штраф?

Главное, заговорить, а потом неожиданно спросить. Вот тогда по рецепту от Булгакова и получаю ответ. И ловлю, ловлю подпрыгнувшую встревоженную истину со дна глаз. С-сука, точно она! А я ведь наудачу выстрелил, буквально на звук.

– Госпожа СунСиль, больше никогда не играйте против меня, ладно? – Говорю очень ласково. Встаю, иду к двери, требую выпустить. Охрана открывает. Выхожу. И якобы машинально закрываю дверь за собой. Шепчу криком, в неслышимом диапазоне «Мульча, родная, давай!!!». За спиной через дверь пробивается истошный визг, полный хтонического ужаса.

– Ненормальная, – хладнокровно пожимаю плечами и отхожу в сторону.

Охрана только через минуту, втянув выпученные глаза на место, с белыми лицами осторожно открывают двери. Заходят. Через секунду одна выскакивает и мчится по коридору. Вздохнув, – и чего такой шум разводить, – чапаю обратно самостоятельно. Не хотят конвоировать, сам дойду.

Время действия: тринадцатое марта, ужин

Место действия: загородный дом семьи ЧжуВона

– Как у тебя дела, внучка? – МуРан уделяет внимание ХёБин. Кроме неё и постоянно присутствующих никого больше нет. За столом ещё муж МуРан и ИнХе, которая давно стала приложением к МуРан.

– Нормально, хальмони, – отвечает ХёБин. – Почему ты вдруг спрашиваешь?

– Вижу, что задумчивая, – начинает МуРан, – поневоле начинаю опасаться, вдруг «Проклятие Агдан» начинает действовать и на нас.

– Хальмони, опять ты со своей мистикой! – Заводит глаза к потолку ХёБин.

– Так поневоле задумаешься, – хмыкает МуРан, – компьютер не очень люблю, но решила найти ту ачжуму, которая кошелёк Агдан подбросила. Помнишь?

– Имя не помню, а что? – Поневоле ХёБин заинтересовывается.

– Нечего таких помнить, – ворчит МуРан, – померла она недавно.

– Что тут удивительного? Она же вроде серьёзно болела?

ИнХе поджимает губы. Всегда так делает, когда заходит разговор об Агдан.

– Бывает и серьёзно больные долго живут. Она же не одна такая.

– Кто-то ещё умер? – Спрашивает ХёБин, но смотрят на МуРан все.

– Директор ЮСон в тюрьму угодил. Сразу после того, как Агдан его избила. Судью, который штраф Агдан присудил из-за её тодук-кояньи, в отставку отправили. И что-то я за армию и всю страну опасаюсь, как бы чего не вышло. Президента ГынХе точно не переизберут, помяни моё слово.

– Госпожа ЫнДжу?

– Ей тоже стало кисло, – вдруг говорит дед. – Видел я тот ролик, где ей сказали, что её брат наркоман песни у Агдан украл.

Все воззрились на деда с огромным удивлением, не меньшим, чем если бы шкаф заговорил. Но тот снова утыкается в газету.

– Не соглашусь, хальмони, – подумав, выдаёт результат ХёБин, – даже если принять всерьёз. Очень много людей есть, которые не пострадали, хотя сильно навредили Агдан.

– Пока не пострадали? – Ехидно то ли переспрашивает, то ли поправляет МуРан.

Когда ужин заканчивается, дед уходит, оставив газету. Её подбирает ХёБин из голого любопытства. Вдруг захотелось получить информацию не из интернета.

Статья в газете «Прогрессивная Корея». Автор: Лин ГаНи.

«Примерно неделю назад закончилась судебная тяжба между Агдан и агентством FAN Entertainment. Напомню читателям суть спора. Юридическая служба агентства предъявила Агдан иск по уплате неустойки в гигантском размере восьмидесяти двух миллиардов вон. И сразу скажу, что суд резко умерил аппетиты агентства, основным владельцем которого является госпожа ЫнДжу, супруга покойного Ли СанХёна и старшая сестра бывшего директора ЮСона, который в настоящее время отбывает тюремный срок за употребление и хранение наркотиков. Суд определил неустойку в размере чуть меньше двенадцати миллиардов вон.

Сразу, как юрист, скажу, что никаких юридических оснований для предъявления иска агентство не имело. Агдан нигде публично и официально не объявляла, что разрывает контракт с агентством по своей инициативе. Напротив, это агентство сначала в лице госпожи ЫнДжу публично облило грязью своего айдола. Затем руководство закрыло ей доступ на территорию агентства и публично же объявило, что Агдан изгнана с работы.

(Ссылки на видеоролики и газетные статьи, подтверждающие слова автора статьи)

Что это, как не подтверждение того, что расторжение контракта происходит по инициативе агентства? По справедливости, наоборот, агентство должно выплачивать айдолу компенсацию. Но не таковы госпожа ЫнДжу и директор Ли БонСу, чтобы выполнять свои обязанности. Напротив, они прекратили выплату авторских гонораров Агдан. Задолженность по ним на момент суда составляла примерно четыреста миллионов вон.

Оценим и другие моменты. Мне известно содержание стандартного контракта айдола с агентством и там есть строчка, что агентство всеми способами обязана защищать своего айдола. Законными способами. Выступление госпожи ЫнДжу на телевидении, где она мешает с грязью Агдан, несомненно, нарушение контракта. Специально оговорюсь, даже если бы всё было правдой. Но я отчётливо вижу в её словах все признаки клеветы. Агдан вправе предъявить ответный иск агентству, и я публично заявляю, что готов защищать её интересы.

У читателей наверняка возник вопрос, почему суд всё-таки назначил Агдан выплачивать огромную неустойку? Обстоятельства дела мне недоступны, но могу предположить соглашение сторон. На что рассчитывает Агдан – не знаю. С каких доходов она будет расплачиваться – тоже не понимаю. КЕМА до сих пор не отменила своего незаконного решения о запрете Агдан работать. Может, пора отменить само КЕМА?

Дорогие друзья, читатели! Главная цель статьи – не защита Агдан. Вернее, не только Агдан. Все, я повторяю, все наши айдолы находятся в ужасном с точки зрения закона положении. Они полностью бесправны. В приложении к статье я привожу выдержки из стандартного контракта, где обязанности агентства прописаны в одном пункте двумя строчками, зато обширная часть текста посвящена многочисленным обязанностям айдола.

Вы можете помнить, как группа «Корона» дружно отказывалась работать с Агдан. Заявляю, как юрист, подобные публичные выступления юридически ничтожны. Никакой суд, если он следует закону, – к сожалению, бывают и иные, – не примет их во внимание. По причине соответствующей строчки в контракте, где записано, что айдол не имеет права говорить даже слова без ведома и разрешения агентства. И наоборот, говорить только то, что велит менеджмент.

Именно поэтому девочки из «Короны» дружно отказались от Агдан, публично осудили её, но когда вернулись с гастролей, низко ей поклонились. Про поклоны уважения в контракте ничего не сказано.

Вот так контракт ставит айдолов в положение марионеток. Поэтому всегда помните об этом, когда слушаете суждения айдолов. Это не их личное мнение, оно навязано руководством агентства.

Но слова это всего лишь слова. Главное в том, что правилом является то, что наши музыкальные агентства ставят айдолов в полностью бесправное положение. Их могут заставить работать почти круглосуточно. Соглашусь, что авральные моменты в шоу-бизнесе не редкость. Но им часто не дают даже перевести дыхание после напряжённых дней. О дополнительной оплате речи никогда не идёт. Медицинского сопровождения нет. Всё нацелено на эффективную работу, об эффективном восстановлении сил никто не думает.

Айдолу не позволено ничего, включая право на личную жизнь. Агентствам можно всё. Это видно из самого текста контракта. Айдолы находятся в таком положении, что труд на полях мотыгой под палящим солнцем в течение всего светового дня может показаться им отдыхом. Мало того, что в силу профессии приходиться ограничивать себя в еде, не иметь личной свободы и постоянно работать, сверхурочно и без выходных, они юридически не защищены. В спорах с агентством они не могут даже услугами адвокатов воспользоваться.

Что взамен? Слава, деньги минус личное счастье и часто испорченное здоровье после карьеры. Плюс постоянный стресс от хейта, от которого менеджмент агентства не находит нужным их защищать. Недавно пошла волна хейта против АйЮ, из-за того, что покончил с собой айдол Джонни. Не усмотрела за другом? А она обязана это делать? Джонни к ней за помощью обращался? Она – единственный его друг? Агентство где было? Оно всегда, априори, ни в чём виноватым себя не считает. А я считаю, что виновато. И советую семье погибшего подать в суд на агентство SM Entertainment.

Бывает и так у айдолов. Не только минус здоровье, но и минус жизнь. Теперь АйЮ надо отминусовать из жизни? Надеюсь, хоть её агентство защитит.

Наша партия намерена вдумчиво и скрупулёзно проверить законность контрактов с айдолами и их соответствие современным реалиям. Первое, что мы сделаем, обнародуем стандартный общепринятый контракт. А далее расширим и детализируем обязанности агентства. Призываем всех айдолов и заинтересованных лиц слать в редакцию свои предложения.

До свидания, дорогие друзья».

– Оппозиция наносит очередной удар по правящей партии? – Делает вывод ХёБин, закончив чтение вслух специально для хальмони.

– Становится горячо, – соглашается МуРан.

Семнадцатый листок сорван.

Восемнадцатый листок

Время действия: тринадцатое марта, время ужина

Место действия: загородный дом семьи ЧжуВона

– Становится горячо, – соглашается МуРан с ХёБин. – Не следует тебе подумать, как скажется на твоём бизнесе смена власти?

– Думаешь, оппозиция победит?

– Думаю, что они работают очень умно…

ХёБин размышляет, но недолго.

– Правительственный аппарат останется на своём месте, хотя… – снова впадает в раздумья, а МуРан продолжает вслух.

– Оппозиция решила выступить защитником айдолов. Агентствам не понравится, но на стороне айдолов огромные армии фанатов.

– В основном молодёжь, они не голосуют, – бросает возражение ХёБин.

– Не голосуют, но их настроения почему-то слышат все. Особенно сами агентства. Есть ещё взрослые члены семьи, есть соседи. Многие прислушаются.

– Ставлю на то, что оппозиция перетянет к себе полтора-два процента, – резюмирует свои расчёты и аргументы хальмони ХёБин. – Если смогут раскрутить до конца, то будут выглядеть защитниками справедливости.

– Ты права, хальмони. Мне следует учесть такой поворот в бизнес-планах, – заключает ХёБин. – И позвонить отцу не помешает.

– Позвони. Мы с ним в последнее время слишком часто спорим.

Время действия: десятое марта, вечер

Место действия: элитное кафе в центре Сеула

– Сегодня ещё четыре заявления принял. Нас всё меньше, – со спокойствием идущего на эшафот, с тем спокойствием, которому учит великое дао, произносит один из троих мужчин.

Все сидят в уютном закутке, который отделён от общего зала занавесками, но надёжными простенками от соседних клетушек.

Старший из троих, генерал в отставке, Председатель Ассоциации ветеранов морской пехоты еле морщится синхронно с третьим мужчиной, замом генерала, полковником в отставке. Второй полковник заведует кадрами.

Генерал отламывает кусочек печенья, пьёт кофе. Думает. Всё это продолжается и продолжается. Один вышедший из ассоциации – случайность. Но через неделю заявления начинают сыпаться с небольшой, но всё возрастающей интенсивностью. Четыре, – как неприятно звучит это слово, – это не рекорд, позавчера было пять заявлений. Всё началось с того момента, как стало известно, где и по какой причине пропадала Агдан больше недели. Ещё раньше начались неприятные вопросы, когда прошли слухи о её самчоне, офицере NIS.

– Настанет момент, когда мы будем командовать только собой, – мрачно говорит генерал. – Думайте, друзья и соратники, что делать и как мы исхитрились угодить в такую глубокую яму.

– Глубокую и вонючую, – со слегка глумливой, но и грустной улыбкой комментирует кадровик.

Генерал вспоминает, как хмурился кадровик, когда он объявлял текст публичного заявления. Нет, не совсем заявление было против Агдан, но и хорошего там… нет, совсем не было. Буркнул кадровик тогда что-то вроде «нельзя так с тяночкой», но как не отнести его слова к его же известной всем пристрастности к женщинам. Вроде и свои дети взрослые, а до сих времен ни одной красивой девушки не пропустит хотя бы без одобрительного взгляда.

– Ты и тогда не одобрял. Что бы сделал ты?

– Ты про заявление, хён? Если уж выступать публично, то надо было делать это осторожно. А так его можно расценить, как отказ от Агдан. Мы потеряли лицо, хён.

Стоически принимает эти слова генерал. Что уж тут? Он и сам это знает. Зам добавляет перца.

– Полковник прав, но надо уточнить, – эти двое всегда называли друг друга по званию, давняя несерьёзная привычка, – мы тонем в яме с дерьмом. Того и гляди захлебнёмся.

И это тоже правильно, – думает генерал.

– Но заявление это мелочь, – продолжает зам, – главная ошибка в бездействии. Когда Агдан начали бить со всех сторон, мы молча наблюдали. Не мы всё это устроили, но мы сидели и молчали.

– NIS вёл себя непонятно. Чего хотели, чего добивались? – Думает вслух кадровик.

– NIS нас проигнорирует, если мы их спросим. А что скажет генерал Им ЧхеМу? Мимо него не могло пройти, – уже что-то похожее на предложение хоть как-то действовать исходит от зама.

– Продолжайте. Мы тонем, но сражаться обязаны. Мы – военные, не гражданские слюнтяи, – требует генерал, деликатно опуская характеристику среды, которая их засасывает.

– С генералом Им ЧхеМу будет легче выйти на NIS, – оживляется кадровик и приникает к своему какао.

– Годится, – одобряет генерал. – Дальше?

– А дальше всё! Дальше ничего не можем планировать, – кадровик приходит в относительно хорошее настроение. – Мы не знаем, что скажет генерал Им ЧхеМу и представитель NIS.

Объяснять опытным офицерам ничего не надо. Основы военной науки. Сначала изучи обстановку, потом действуй.

Время действия: пятнадцатое марта, вечер до ужина.

Место действия: исправительное учреждение «Анян», танцкласс.

– По расписанию у нас занятия, – начинаю спокойно, но срываюсь. – Вон отсюда!!!

Охранниц выносит из дверей словно ударом урагана. Кажется, опять синим светом из глаз полыхнул. Стою, сжав губы, появятся снова – убью нахер! Где-то сбоку мелькнула маленькая чёрная тень и сверкнули из неё зелёные огоньки… Не знаю, рад или огорчён тем, что не возникают опять. Что-то в последнее время меня заносить начинает всё больше. Как бы ни сорваться и не наделать дел. Хороших и разных.

Девки жмутся по углам и стенкам, вусмерть напуганные. Сначала я их подморозил. Мы выпросили из столовой стопочку тарелок, тот ещё квест пришлось пройти. Объяснил, что нужно для занятий танцами. Придумать движения с тарелками не раз плюнуть, но вполне осуществимо. С-сука! Как раздражает всё это.

Осталось треть времени до конца занятий, когда перешёл на проверку и восстановление навыков рукопашного боя. Вот тут-то мои девки и начали выпадать в осадок и зеленеть лицами. До сих пор не понимали, с каким монстром им «повезло» сидеть? Как там в боевике «Хранители» герой Роршах выдал зекам? "Кажется, никто из вас не понял. Не меня с вами заперли! Это вас заперли со мной!".

Зато теперь начинает доходить. Особенно, когда расставил девок, держащих тарелки на вытянутой подальше руке, в две разрежённые шеренги и пошёл выбивать их ногами. Один раз промахнулся, ругнулся и начал по новой. Затем усложнил задачу. В конце прохода, одна за другой две девчонки держали тарелки горизонтально. Ударил по ним сверху, с переворотом. Сначала одной ногой, затем по второй мишени второй. Головоломный трюк. Дальше продемонстрировал «удар скорпиона». Тарелку велел держать на уровне головы. Каждая сразу примеряет на себя. Инстинктивно. И ёжится.

Даже убийца БонСу притихает. И тут вертухайки нарисовались. Только успокаиваться начал…

Там же, после занятий. Кабинет начальницы НаБом.

– Так нельзя, ЮнМи-ян, – мягко выговаривает женщина. – Нельзя так разговаривать с сотрудницами.

– Мало ли что нельзя, госпожа, – не менее мягко возражаю, – положим, сажать на пять лет человека ни за что тоже нельзя. Но ведь посадили.

– Я не могу отвечать за суд, отвечаю только за «Анян», – осуждающе качает головой.

– И как ответственное лицо мне надо вас кое о чём известить.

Начинаю объяснять. Мы сидим одни. НаБом за своим столом, я на одном из стульев, выстроенных вдоль стены. Немного боком приходится сидеть.

– Мне у вас плохо, госпожа НаБом. Мне очень плохо, мне хуже всех остальных заключённых. Мы находимся в одном плохом месте, но я свалилась сверху. Среди моих знакомых и бравших автографы есть президенты, министры и генералы. Не только нашей страны. А что видели остальные девочки? Некоторые из них особо и не заметили изменений в своей жизни.

– Ты у нас в привилегированном положении. Разве не заметила? – Возражения НаБом начинают раздражать.

– Да, заметила. Как заметила струю газа в лицо, удар дубинкой и условный дополнительный срок. Прошу вас, госпожа НаБом, позвольте договорить.

– Так вот, – продолжаю после молчаливого согласия, – где-то в сети читала статью одного психолога. Уверена на своём опыте, он прав на сто процентов. Он утверждал, что нормальные люди, не склонные к уголовщине, намного чаще нарушают правила заключения. В силу своей нормальности им намного труднее приспособиться к тюремному режиму. Для настоящих преступников тюрьма – дом родной. Психологического давления они не испытывают. Вокруг все свои, привычное окружение, родная среда.

Делаю передышку и продолжаю:

– Я на грани, госпожа НаБом, – на секунду теряю контроль, вижу, как подбирается начальница. Кажется, опять синим цветом полыхнул. Успокаиваю себя, считая до десяти. НаБом молчит.

– Предупреждаю вас официально, если я сорвусь, никому мало не покажется. Разнесу всю халабуду по кирпичику. Или вы мне не верите?

– Халабуду? Что это?

– Ваше заведение. Вы с моей тодук-кояньи ещё не знакомы?

По её побелевшему лицу понимаю, что знакома. Мульча – ты хулиганка!

Молчим. Госпоже НаБом надо успокоиться. Мне тоже не лишним будет мысли в кучу собрать. Собственно, чего я хочу? Выпустить она меня не может. Только это средство является надёжным лекарством. А скажу, чего терять-то?

– Освободите меня от учебных занятий. Они мне не нужны, мой уровень слишком высок. Только учителей с толку сбиваю, потому что они не знают, что со мной делать. Вопрос с сунын для меня только в одном: сдам я на четыреста баллов или чуть меньше. Рекорд по стране точно будет.

– Второе. Время учебных занятий потрачу на распевку. У меня открывается голос, мне надо с ним работать. Желательно найти мне учителя по вокалу. За деньги, разумеется, мои друзья заплатят.

– И в танцкласс ваши сотрудницы пусть не суются и не командуют, – чуть не забыл сказать.

НаБом молчит. Присоединяюсь к ней в таком спокойном умиротворяющем деле.

– Видишь ли, ЮнМи, вполне могу это организовать. Ты же не будешь обучать девочек рукопашному бою? Вот и хорошо. Только вот… ЮнМи, до меня дошли слухи, что меня планируют сменить. Возможно, через неделю-другую меня здесь не будет. А новый начальник…

Новый начальник – новая метла. Зная местный менталитет, можно заранее сказать, что личные договорённости моментально выбросят в корзину. Охо-хо…

– Предупредите своё начальство, госпожа НаБом. Как только вас снимут, в «Анян» вспыхнет бунт. Гарантирую, что без многочисленных жертв не обойдётся.

– Ты организуешь? – НаБом смотрит напряжённо и строго. Да-да, я уже испугался.

– Нет. Постараюсь остаться в стороне. Логика жизни. Придёт новый начальник, усилит давление. Они, новые начальники, всегда так делают. И девочки сорвутся. Лично я буду в стороне, а вот про свою кошку так сказать не могу. Она у меня гуляет, где захочет.

Глаза начальницы слегка и ненадолго стекленеют. Вовремя приходит в голову опаска.

– И мне придётся забрать Грэмми и Хьюго из музея. Во время бунта никто не сможет гарантировать их сохранность, – ничего не забыл? Ах, да!

– Флешку с книгой тоже мне отдайте. Немедленно. Мне не интересно, чтобы она попала в чужие руки. Хватит с меня воровства песен. Вам я доверяю, другим – нет. И регистрировать текст всё равно надо.

Флешку НаБом отдаёт без звука, что меня даже удивляет. Отдам позже ЧоЛиню, пусть займётся оформлением. Статуэтки тоже ему отдам… нет, но какая всё-таки начальница лапочка! Прямо удивительно. Как там в анекдоте? Хоть здесь всё нормально.

За порогом настигает нехорошая мысль. Это не слухи, что её снимают! Она уверена, что снимут, поэтому ей всё равно, что будет дальше! Ещё один удар со стороны ГынХе? С-сука…

Время действия: пятнадцатое марта, вторая половина дня.

Место действия: командование корпуса морской пехоты, кабинет генерала Им ЧхеМу.

Давно генерал не чувствовал себя неуютно. Говорят, в христианском аду черти жарят грешников на сковородке. Очень похоже. Неудобные прямые вопросы гостей подобны ковырянию в ране бесцеремонного врача, привычно не обращающему внимания на страдания пациента.

Отказать гостям в визите и позволить себе не отвечать невозможно. Он сам, его корпус, вся армия, а не только Ассоциация ветеранов, погружаются в огромную яму с дерьмом. Генерал морщится. И от собственных мыслей и от вопросов. Суть можно свести кратко так: что произошло с Агдан? И он никак не мог заставить себя высказаться прямо.

– Не могу рассказывать всего. Кое-что засекречено. Дело в том, что Агдан начала, как бы это сказать…

– Хулиганить, – подсказывает приглашённый майор NIS. – Мы, например, перехватили письмо, по всем признакам содержавшее шифровку. На допросе Агдан заявила, что пошутила, потому что ей стало скучно.

– Картинку какую-то странную в сети опубликовала, – оживляется и вспоминает характерный, но малозначительный эпизод Им ЧхеМу. – После этого NIS изъяло у неё телефон…

Майор кивает, но увести разговор в сторону генерал в отставке Ким ДуСонг не даёт.

– Почему ей стало скучно? Если ничем девочку не могли занять, зачем заперли её в части? Отпустили бы домой.

Его полковники дружно кивают, да, зачем заперли.

– Опустить не могли. Указание сверху было, – Им ЧхеМу показывает пальцем вверх. Теперь майор NIS согласно кивает.

– Какое указание?

Генералу пришлось задуматься.

– Вынужден вас попросить нигде не говорить об этом.

Соглашаются все сразу. Привычное дело и все понимают, как опасно ссылаться на негласные пожелания сверху.

– Дело в том, что хулиганство Агдан пересекло все мыслимые рамки. Обо всём рассказывать не могу, сразу предупреждаю. И высшее руководство решило наказать её, лишить всякой возможности заниматься музыкой, её любимым делом. Закрыли комнату с роялем, забрали телефон.

– Почему вдруг отпустили из части? – ДуСонг демонстрирует бульдожью хватку.

– Грэмми, – вздыхает Им ЧхеМу. И приходится снова объясняться. – Не могли мы в той обстановке организовывать торжества по случаю награждения…

– А что за история с её дядей, не поясните? – С разрешения своего генерала встревает полковник-кадровик. Требовательно смотрит на майора. Тот вздыхает.

– Вы входите в зону, где всё подряд засекречено.

– Щибаль! – Ругается ДуСонг. – Да вся страна уже знает, что он ваш.

– Агдан проболталась, – хмурится майор, – и сильно нас подвела. Мы еле успели завершить операцию. Рассказать о ней не могу, сами понимать должны.

– Секретики ваши… – бурчит ДуСонг, – почему вы сказали «проболталась»? Откуда она могла узнать?

– Полагаем, её дядя сказал или как-то выдал себя, – майор смотрит в пол.

– Мне никто не говорил, – хмыкает ДуСонг, – но я тоже догадался, что такое могло быть. Почему девчонку не предупредили? Сами виноваты, что решили играть её втёмную.

Разведение руками присутствующие понимают правильно: решение руководства.

– Мы все потеряли лицо, – заявляет ДуСонг, – давайте думать, как выбираться. Предлагаю вам, вернее, вашему руководству признать, что Пак ЮнСок был вашим сотрудником. Ещё Агдан требует выдать ей официально и подробно содержимое её телефона. Оно у вас сохранилось?

– Это мне неизвестно, – пытается отнекиваться майор. – Мы провели анализ, не нашли ничего предосудительного и отдали его директору агентства по его настоятельной просьбе. Он клятвенно обещал передать аппарат хозяйке.

– Перестаньте, – морщится уже генерал Им ЧхеМу. Где-то ему приятно, что внимание сконцентрировалось не на нём.

– Чтобы в NIS что-то попало, да просто так исчезло? Вы проверили, отдали телефон, а вдруг начальству захочется проверить ещё раз? Где-то у вас в сейфе хранится флешка с содержимым телефона Агдан. Это точно, – продолжает ЧхеМу.

– Девчонке отдавать нельзя. Ей надо написать заявление в нашу прокуратуру, – она пока числится военнослужащей, – и проводить экспертизу, сравнение содержимого с зарегистрированными в последнее время песнями авторов агентства FAN, – с разрешения ДуСонга вступает в разговор его зам.

Незаметно генерал Им ЧхеМу переводит дыхание. Разговор окончательно уходит с опасной темы. Совещание продолжается до ужина и возобновляется после него. Армия разрабатывает план по выходу из глухого окружения.

Время: ночь с шестнадцатого на семнадцатое марта.

Чат, который никогда не спит.

[*.*] – А вот мне интересно! Суд оправдал Агдан из-за того кошелька, в котором была какая-то мелочь. Но все называют её воровкой. Агентство украло у Агдан целую кучу песен на огромные деньги. Где-то слышал, что Агдан только авторскими получает сотни миллионов вон. Представляете? И вот агентство украло у Агдан кучу денег, но никто их ворами не называет.

[*.*] – Ёксоль! Суда не было, вот и не называют.

[*.*] – Непонятно. Выходит, если суд докажет, что воровства не было, то всё равно будем считать ЫнДжу воровкой?

[*.*] – Почему? Если суд скажет, что кражи не было, но ЫнДжу – не воровка.

[*.*] – Так про Агдан суд сказал, что она не крала кошелёк, но все вокруг называют её воровкой. Попался? Кх-кх-кх…

[*.*] – Хоть один умный нашёлся…

[*.*] – А мы все – дураки что ли?

[*.*] – Кто говорит, что Агдан – воровка, дурак, конечно. Кто же ещё?

[*.*] – Это вопрос репутации. Никто не разбирается, украла на самом деле или нет. Был суд по факту кражи. Всё. Дальше никто не читает.

[*.*] – Вот и я говорю. Будет суд по факту кражи ЫнДжу. Дальше разбираться не будем? Можно и суда не ждать, ясно, что он будет. Агдан обещала. Выходит, можно уже считать ЫнДжу воровкой?

[*.*] – Дебак! Конечно, она украла. ЮСон телефон забрал, Агдан не отдал, и куда-то он исчезает. Зато у агентства вдруг появляются новые песни. Но никто не признаётся, что он – автор.

[*.*] – ЫнДжу – воровка, её брат – наркоман.

[*.*] – Не только наркоман, но ещё и вор тоже. Украл он, а его нуна пользуется.

[*.*] – Не только вор, но и развратник.

[*.*] – Почему развратник? Всех девушек айдолов в агентстве того…

[*.*] – Кому что интересно, а парням только это… а-д-ж-ж-ж…

[*.*] – Ничего не известно. Никто из девочек не жаловался.

[*.*] – Да, я тоже ничего не видела.

[*.*] – За что-то Агдан его избила…

[*.*] – Попробуй, нажалуйся на директора. Видели статью ГаНи? Там приложение есть. Чуть что – штраф. Сильно провинишься – выгонят и штраф повесят. Такой, что твои внуки не рассчитаются.

[*.*] – Крутая Агдан девчуля, кх-кх-кх… не понравилось что-то – н-на в морду начальнику, ещё и с ноги, кх-кх-кх...

[*.*] – Признайтесь честно. Никому так же не хотелось сделать? Лично я начальника с прошлого места прибила бы с удовольствием. Ябихан-ном (хам) настоящий…

[*.*] – Ты сказала, тут же вспомнил пару учителей в школе.

[*.*] – Учителей нельзя трогать. Даже плохих.

[*.*] – Почему?

[*.*] – Не понимаешь? Всё, что ты знаешь и умеешь, всё благодаря им.

[*.*] – И если что-то не знаю, тоже благодаря им?

[*.*] – И так бывает. Но считать, писать, читать умеешь?

[*.*] – Ук.

[*.*] – Кто научил?

[*.*] – А-д-ж-ж-ж, понял уже.

[*.*] – Агдан не только начальника избила. Охране в «Анян» тоже досталось. Видели, как они летали? Кх-кх-кх…

[*.*] – Говорю же, крутая девчуля.

[*.*] – Крутая, а от войны в храме спряталась. Дезертирка.

[*.*] – Сначала спряталась, стрельба на границе началась позже.

[*.*] – И не могла она.

[*.*] – Суд посчитал, что могла. Тут не скажешь, что суд оправдал. Так что дезертир она.

[*.*] – А ты кто?

[*.*] – Холь! Я здесь при чём?

[*.*] – Как при чём? Ты – мужик или просто так штаны носишь?

[*.*] – Тебе-то что?

[*.*] – Как что? Почему ты дома сидишь, раз война, а девчонка тебя защищать должна?

[*.*] – Она – военнослужащий, присягу приносила.

[*.*] – Ук. Я знал, что ты так скажешь. Вот только ГаНи говорит, что присяга не законна. Она – несовершеннолетняя.

[*.*] – Я тоже несовершеннолетний.

[*.*] – Но ты парень! Почему девчонка должна тебя защищать?

[*.*] – Объясняю для тупых: она присягу приняла.

[*.*] – Объясняю для сильно умных: присяга принята незаконно. То есть, не действительна она.

[*.*] – Щибаль! Отвяжись!

[*.*] – Как всегда всё. Уже забыли, с чего начали…

[*.*] – А вот ещё не заметили. Суд не знал, что Агдан была в бессознательном состоянии.

[*.*] – Все забыли заявленную тему!

[*.*] – Да отстань ты с темой!

[*.*] – С чего ты взял про суд?

[*.*] – Так Агдан сказала на церемонии Грэмми. Ей ни одного вопроса не задали.

[*.*] – Грубый прокол суд допустил. Я на юрфаке учусь, знаю. Суд должен был первым делом выяснить, где всё это время находилась Агдан. Вдруг она в военном госпитале лежала бы? Вот это было бы грандиозной жопой.

[*.*] – А что, военный госпиталь изменил бы?

[*.*] – Ты совсем тупой? Если госпиталь военный, значит она в армии и никакого дезертирства.

[*.*] – Уже забыли, с чего начали. У меня вопрос, что там за семейка такая? ЮСон – наркоман, извращенец и вор, его сестра ЫнДжу – воровка и жулик.

[*.*] – Почему жулик?

[*.*] – Потому что сначала выгнала Агдан, сама выгнала, а потом неустойку ей присудила за неполученные доходы.

[*.*] – Здорово! Пойду кому-нибудь морду набью, а потом компенсацию с него стрясу. По суду.

[*.*] – За что?

[*.*] – За то, что кулаки об него поцарапал, кх-кх-кх…

[*.*] – Агентства всегда так делают. Сами выгоняют, а на айдолов неустойки вешают.

[*.*] – Нашёл, кого жалеть. Ты видел их квартиры?

[*.*] – У нас запрещено честно зарабатывать? Ты – коммунист, тайный поклонник Пукхан?

[*.*] – Щибаль! Иди на…

[Модератор] – Держите себя в руках! Забаню и надолго!

[*.*] – И Джонни теперь всё равно, какая у него квартира.

Время действия: шестнадцатое марта, после обеда

Место действия: резиденция «Голубой дом» близ Сеула.

– Что-то давно тебя не было, СунСиль, – в голосе ГынХе лёгкое недовольство.

– Прости, онни, приболела. – СунСиль действительно выглядит не уверенно. Царапин на лице уже нет, а некоторая растерянность осталась.

– Что-нибудь серьёзное? – Беспокоится ГынХе.

– Нет, пустяки, – СунСиль вздыхает, – не очень хорошие новости, онни. Прямо не знаю, как сказать.

– Как есть, так и говори, – хладнокровно предлагает ГынХе. – Я – президент и плохие новости мне приходится выслушивать часто.

– Я сделала всё, как договорились. Суд присудил Агдан гигантский штраф…

– Не такой уж и гигантский, – замечает президентша, – могли бы и больше.

– Для Агдан очень серьёзная сумма, – несмело возражает СунСиль. – И есть обстоятельство. Если б я смогла привлечь её к работе в моём фонде, уже мне пришлось бы как-то разбираться со штрафом. Так или иначе.

– Но тебе не хочется, – слегка насмешливо улыбается ГынХе. – Ладно, что сделано, то сделано.

– Сходила в «Анян» на разведку, поговорить с ней, – продолжает грустно СунСиль. – Она упрямая, ты знаешь… но меня сильно огорчило, что она права.

– В чём?

– От неё не будет толку в фонде. На её концерты никто не пойдёт, песни не будут слушать. Она права, репутация её разрушена полностью. Она – дезертир, её дядя – предатель. Вспомнили историю про кошелёк, хотя суд её оправдал. Теперь она ещё и воровка.

– Репутацию можно поправить, – ГынХе пока не видит причин для беспокойства.

– Да, но встанет вопрос, кто портил ей репутацию?

– Сама она и портила…

– Сама портила, сама виновата, – СунСиль опять вздыхает, – опять виновата и опять репутации нет. Нужен посторонний виновник или стечение обстоятельств. Не знаю, как тут быть. Оппозиция не пропустит случая обвинить нас.

Только сейчас до ГынХе доходит глубина проблемы. Но она не была бы президентом, не умей находить выход из тяжёлых ситуаций. Политический опыт тоже не пропьёшь. Секретарша принесла чай, СунСиль отвлеклась на него, а через десять минут ГынХе находит решение.

– Во всём виноват NIS, но наказывать их нельзя. Дело касалось безопасности государства, и привлечение внимания к Агдан помогло защитить страну. Как и почему, секреты высшей степени. Как реализовать, надо подумать. Но репутация Агдан будет восстановлена.

– Гениально, онни! – СунСиль искренне и до глубины души восхищена подругой. И тут же смурнеет. Грустно говорит:

– Тогда она не захочет работать в моём фонде.

– Да незачем тебе! – Рубит и эту проблему ГынХе. – Это бизнес, он не предсказуем. Сотрудничать попробуй. Что карты говорят?

– Это самые плохие новости, онни. Карты ничего не говорят. Не могу определить, кто она сейчас… – снова загрустившая СунСиль приникает губами к чашке.

– Как это, не говорят? – Недоумевает ГынХе.

– Она каким-то образом либо стала олицетворять сразу несколько старших арканов, либо вышла из зоны всех возможных прогнозов. Увы, онни, я теперь не могу предсказать её поведение. Карты не могут.

– Как такое может быть, не понимаю…

– Говорила с начальницей «Анян». Она сказала, что монахини храма Пеннён считают её бодхисаттваяна, идущей по пути бодхисатвы. Иначе говоря, ей покровительствует богиня ГуаньИнь. Мы бессильны против богов, онни.

Через несколько минут раздумий ГынХе решает:

– Нет необходимости идти против богов. Агдан нам особо не нужна, девчонку мы уже проучили. Не казнить же её, в конце концов. И КЕМА твоё пусть решение отменяет. Хотя нет, пока рано. Сама сообразишь, когда надо, или я скажу.

Время действия: восемнадцатое марта, первая половина дня.

Место действия: исправительное учреждение «Анян», комната свиданий.

Ещё одного перца, наконец-то дозвался. Его величество Икута-сан. С адвокатом. Моим ЧоЛинем. Сначала привычно утомительный ритуал приветствий. Да, Икута-сан, чувствую себя прекрасно и у меня всё хорошо. Насколько может быть хорошо в тюрьме. У вас, Икута-сан, как? Бизнес процветает? Крокодилы ловятся и растёт кокос? Ну, и замечательно!

– Икута-сан, – беру быка за рога, нет терпения долгие менуэты рисовать, – я хочу продать вам права на коммерческое использование всех моих песен. За несколькими единичными исключениями.

– На каких условиях? – Японец держит покерфейс.

– Срок – неопределённый, который могу прекратить в любой момент. Либо по какой-то оговоренной процедуре. Мои авторские у СанХёна были пять процентов, хочу их сохранить…

– Один, – коротко говорит Икута и слегка улыбается.

– Что один? – Не сразу понимаю, больно резко перебил.

– Один процент авторских.

Хренассе, у него аппетиты.

– Какая-то микроскопическая доля получается, Икута-сан, – мне удаётся изгнать из голоса просительные нотки. Мне на самом деле не так уж важна сумма, основная цель у меня другая.

– Я уже объяснял вам ЮнМи-ян…

– Простите, я помню, – на память никогда не жаловался, – ваши объёмы на порядок больше, чем у FAN, поэтому ваш один процент будет для меня в два раза больше, чем пять у СанХёна. Помню, помню. Только один процент всё равно слишком мало.

– Стандартная норма – полпроцента.

– Для стандартных и, к тому же, начинающих авторов, – парирую я. Ага, а то я не знаю состояния дел на музыкальном рынке. – Я ни к тем, ни другим не отношусь. Все мои композиции успешны, брака нет. Уникальный случай, не правда ли?

Не согласиться невозможно. Он и соглашается, но тут же уходит в другую сторону.

– Согласен, ЮнМи-ян, – тонко улыбается японец, – но поймите меня правильно. Я – бизнесмен, и если что-то можно купить дешевле, зачем мне переплачивать?

Вот скотина японская! Это он мне практически открыто говорит, что пользуется моим положением!

– С чего вы взяли, что можете купить дешевле? Нет, учитывая ваши гигантские объёмы, я могла бы поторговаться, но на один процент соглашаться не буду, Икута-сан. Делайте реальное предложение!

Делает вид, что задумался.

– Хорошо, ЮнМи-ян. Один и два.

Не, точно козлина! Стараюсь взять себя в руки.

– Давайте так, Икута-сан. Если вы так и будете прибавлять в час по чайной ложке…

– Больше не буду, – качает головой и ласково улыбается. Наверное, так же улыбается телёнку забойщик скота.

– …то лучше я вам скажу уровень, с которого никогда не слезу. Два с половиной процента. Всё. Хотите – соглашайтесь, хотите – уходите. Это тюрьма, но не для вас.

– Вы правильно заметили, ЮнМи-ян, вы в тюрьме. Соглашайтесь на моё предложение, оно хорошее, – извинительно улыбается.

– Вы что, считаете, что я настолько нежная, что не вытерплю здесь ещё пару месяцев? – Гляжу с таким неподдельным изумлением, что Икута явно тушуется. – Я поняла. Вы совсем не интересуетесь, что происходит в нашей стране. Совершенно напрасно. Ладно. Вот вам моё последнее слово: два с половиной процента сейчас, но только сейчас. Как только сделаете шаг за порог этой комнаты, предложение теряет силу. И тогда возобновлять переговоры будете сами, и ваше предложение будет выше двух с половиной. Иначе я его просто рассматривать не буду.

Икута-сан напряжённо думает, вижу, что подвис. Моя уверенность сбивает его с толку.

– Нет, ЮнМи-ян, – встряхивается Икута. – Я бы мог ещё предложить полтора, но не выше. Уверен, что вы блефуете.

– Слово сказано, – спокойно фиксирую, – сделка не состоялась. Добавлю, Икута-сан, что, скорее всего, никогда и не состоится. К тому времени, когда вы одумаетесь, песни будут проданы.

– Кому? – Икута безуспешно пытается скрыть иронию.

– Могу даже за процент их продать, – как бы думаю вслух, – но только одному агентству. Какому? Моему, которое будет. Спасибо, Икута-сан, хоть мы и не договорились, но, полагаю, это не помешает нам сотрудничать в дальнейшем. По разным вопросам. Не смею вас задерживать. ЧоЛинь, проводи Икута-сана и возвращайся. У нас ещё куча дел.

Когда Икута уходил, выглядел уже не таким уверенным. Слишком легко я пошёл на отказ.

– Спасибо, ЧоЛинь, что отловил его. Не огорчайся. Отрицательный результат тоже результат. Давай, наши дела обсудим.

– Первое. Что с акциями FAN?

– Ползут вниз, но вяло. Заметно провалились после хейта в сторону ЫнДжу, но стабилизировались. Не понимаю, по-моему, они должны были рухнуть, – удивляется ЧоЛинь.

– Ты просто слабо знаешь экономику. FAN слишком силён, сорок процентов рынка страны это много. Это сотни миллионов долларов в год. Такой монстр не может умереть быстро. Инерция велика.

После краткой лекции вытаскиваю подробности.

– А говоришь, вяло ползут вниз, – в голосе моём удовлетворение, – на два процента за последний месяц акции подешевели. Это не вяло, это живенько. Что с ЧжуВоном, когда ты его приведёшь?

– На днях. В армии какое-то движение. Не учения, а проверка боеготовности, сдача нормативов. На следующей неделе, может быть.

Откидываюсь привольно на стуле, вытягиваю ноги, подумав, подтаскиваю стул. О, так намного лучше и ноги не на сиденье, а на спинку. ЧоЛинь глядит, слегка расширив глаза. У меня сегодня настроение прекрасное. Икута ушёл живым и невредимым, это ли не показатель, хи-хи-хи.

– Так-так, – собираю мысли в кучу, – сейчас напишу записку СунОк. Пусть передаст тебе управление датакоинами. Возможно, придётся их задействовать. Если будет спорить, знаешь, что делать? Обратишься к маме, она ей полотенцем по башке нахлопает и всё будет тип-топ. Снимешь аккаунт, войдёшь под паролем СунОк, она могла поменять, но вряд ли. Пароль напишу. Сменишь его, поменяешь пару цифр.

Дотрындев всё остальное, пишу обещанную записку. Затем вытаскиваю из кармана флешку с книгой.

– Храни, как драгоценность. Здесь книга, займись регистрацией авторских прав.

– Теперь пошли Грэмми забирать. Найдёшь, где хранить? В банковской ячейке? Хорошо. Пароль поставишь такой: Агдан английскими буквами и после каждой буквы цифры: 4, 8, 1, 3, 9. Давай запишу. Зазубривай!

Когда ЧоЛинь зазубрил, рву клочок бумаги на очень мелкие кусочки.

– Допуск оформишь на меня и себя.

Уходим на реквизицию. В «Анян» было какое-то движение, приезжала какая-то комиссия, заглядывала во все углы, но начальница пока на месте.

На прощание спрашиваю:

– На бирже играл когда-нибудь? Нет? Тогда и не пробуй. Подключим ЧжуВона, он вроде что-то понимает.

Время действия: двадцать второе марта, вторая половина дня.

Место действия: агентство FAN, кабинет директора.

Директор БонСу на своём месте, у стены в кресле расположилась ЫнДжу. Сидит так монументально и уверенно, что сразу ясно, кто здесь настоящая хозяйка.

– Онни, я хотела спросить, скоро срок выплат авторских в пользу Агдан…

– Не вздумай выплачивать! – ЫнДжу делает такое лицо, будто одним махом раскусила лимон. – Ни одной воны эта дрянь не получит.

– Но суд, онни! Мы нарушим решение суда! – На лице БонСу отчаяние. ЫнДжу раскусывает второй лимон.

– Если нас спросят, скажем, что не было в наличии нужной суммы. Авторские пустим на погашение долга. И никаких претензий, всё честно, – ЫнДжу забыла про лимон и улыбается, очень довольная своей сообразительностью.

– По решению суда мы обязаны придерживаться графика выплат. Если нарушим, дадим повод Агдан нарушить свои обязательства, – БонСу близка к панике.

Какая б недалёкая она ни была, но довольно долгое сотрудничество с ЫнДжу чему-то научило. Если не головой, то каким-то другим местом БонСу чуяла приближение неприятных затруднений. Новости про то, что по оценкам экспертов доля рынка FAN снизилась на два-три процента, она благоразумно решает придержать. Как и небольшое проседание цены акций.

– Что у нас с новыми песнями? – ЫнДжу изволит перейти к текущим делам.

– Менеджеры уверяют, что через неделю первые три песни можно выпускать. Скажем журналистам?

ЫнДжу раскусывает третий лимон.

– Дайте сообщение на сайте. Не нужно здесь этих ублюдков.

– Онни, хочу предупредить. На агентство идёт большая волна хейта. Даже повторять не хочу, что несут нетизены.

ЫнДжу снова морщится. Да что ж за день такой, от четвёртого лимона приходится отплёвываться.

– У нас же есть группа работников, которые должны сеть отслеживать? Пусть займутся.

– Нет, онни. По вашему приказу группа расформирована. Работники уволены в целях оптимизации расходов.

– Ну, поручи кому-нибудь другому, – морщится ЫнДжу, – у нас ещё много бездельников в агентстве осталось. Юристы наши что делают? Суды нам помогают проигрывать?

– Суд с Агдан мы выиграли, – несмело замечает БонСу.

– Это ты называешь, выиграли?! – Яростно вскидывается ЫнДжу. – Это чистый проигрыш, дорогуша. Хуже и быть не могло.

В дверь осторожно стучат. Несмело заглядывает секретарша.

– Саджанним, – поворачивает голову к ЫнДжу, кланяется, – госпожа. К вам пришли. Из военной прокуратуры.

Госпожи ничего не успевают сказать. Секретаршу отодвигает подтянутый мужчина выше среднего роста в военной форме.

– Аньёнхасейо, дамы! Позвольте представиться, капитан юридической службы Ли СонУк, – сыпя словами, словно бисером, улыбчивый мужчина просачивается в кабинет.

Возражений не поступает, поэтому секретарша тихо растворяется. Гость галантно улыбается и знакомится с дамами. От напора симпатичного улыбчивого мужчины БонСу млеет, ЫнДжу настороженно, но улыбается.

– Увы, я к вам всего лишь по делу. Военная прокуратура вынуждена провести проверку по заявлению сангсы Пак ЮнМи. В настоящий момент пребывающей в женской тюрьме…

– Почему вы принимаете заявления от дезертирки, сидящей в тюрьме? – ЫнДжу грозно хмурится.

– Увы, мадам, – мужчина извиняется улыбкой во всё лицо, – до сих Пак ЮнМи не демобилизована, считается военнослужащей и поэтому нам приходится ей заниматься.

Всем лицом капитан СонУк выражает скорбь по столь удручающему факту.

– Заключённая Пак ЮнМи подала на агентство заявление о краже у неё песен…

– Это ложь!!! – ЫнДжу рявкает с такой силой, что БонСу подпрыгивает в кресле. Гость лишь на секунду втягивает голову в плечи, но тут же приходит в себя. Военный всё-таки, его не должна пугать канонада.

– О, госпожа! – С жаром подхватывает он. – Несомненно, это клевета. Я здесь именно за этим. Мне нужен список всех ваших последних песен, которые сочинили авторы агентства за период с первого ноября прошлого года и до настоящего момента. С текстом и музыкой, в виде нот и записи, если есть.

Безмятежный капитан не замечает или делает вид, что не замечает быстрый взгляд директрисы в сторону владелицы.

– Видите ли, господин капитан, составить подробный отчёт не так просто…

– О, я понимаю! – Немедленно подхватывает капитан. – Тексты, ноты, музыка… давайте так. Лучше на бумаге. Дайте мне копии ваших заявок на регистрацию и дело сделано.

БонСу мнётся, ЫнДжу хмурится, капитан вдруг подмигивает обеим.

– Дамы, выдам вам небольшой секрет. NIS облажалось, представляете? Они сделали общее заключение по содержимому смартфона Агдан в том смысле, что там нет ничего предосудительного, но скопировать содержимое не догадались. Именно это заключение они и представят по требованию суда.

– Сколько угодно они могли копировать, – надменно заявляет ЫнДжу. – Наших песен там всё равно нет, и не могло быть. БонСу, дорогуша, прикажи принести все регистрационные заявки.

БонСу берётся за телефон. Пока копии заверяются, сшиваются, опечатываются где-то в глубинах агентства, капитан развлекает дам армейскими байками. Дамы беззаботно смеются, какой приятный и обаятельный гость к ним заглянул. БонСу непроизвольно начинает кокетничать.

– Вы представляете, дамы! Правда? А я вот нет! Линия с Пукханом это сплошные минные поля, оборонительные позиции, пограничные посты и патрули с обеих сторон. Но этот легендарный парень не наступил ни на одну мину и непостижимым образом просочился мимо всех патрулей. Вот что делает воля к свободе!

Дамы ахают.

Примечание от автора: подобный случай действительно был в нашем мире, только капитан скромно умолчал, что было дальше. Этот ниндзя-самоучка пожил некоторое время в Южной Корее, потом сказал «Да пошли вы в жопу!» и таким же образом ушёл обратно в Пукхан. Под власть жестокого и кровожадного Ким Чен Ына. Не иначе расстрела из миномётов захотелось.

Примерно через сорок минут секретарша заносит сшитую стопку документов. Оформляет их выдачу, и размашисто расписавшись, капитан подмигивает разомлевшим хозяйкам.

– По итогам проверки, не забудьте подать на Агдан в суд за клевету. И сидеть в тюрьме ей придётся очень долго. Ей же ещё один год условно дали. А после суда он автоматически прибавится к основному сроку.

Капитан сердечно прощается и уходит. Но обещает вернуться. Скоро.

– Какой замечательный офицер этот капитан. Сразу видит, кто настоящий человек, а кто шваль уличная, – размягчённо выдаёт ЫнДжу.

– Да, онни. Очень красивый мужчина, – вздыхает БонСу.

ЫнДжу глядит с подозрением, но оставляет его при себе. Племянница ещё молодая и не замужем, так что, кто знает…

Время действия: двадцать пятое марта, первая половина дня.

Место действия: исправительное учреждение «Анян», комната свиданий.

Сегодня ко мне паломничество. Кроме моего адвоката, его высочество принц и ефрейтор ЧжуВон и ещё какой-то офицер с хитрыми глазами. Офицер представляется:

– Капитан юридической службы Ли СонУк, госпожа Агдан, – и делает намёк на движение поцеловать ручку. Не двигаюсь и держу покерфейс, его это не смущает, а меня факт его невозмутимости напрягает. С такими надо держать ухо востро. Не заметишь, как обштопают.

– Аньён, Юна, – приветствует меня ЧжуВон.

– Аньён, ЧжуВон-оппа. Что с тобой сегодня? Ты вдруг поздоровался, прежде чем начать орать на меня? А, поняла, стесняешься.

ЧжуВон набычивается, что-то глотает и начинает смотреть волком. Не расстраиваюсь, мне такая его реакция более привычна. Капитан же начинает меня беспокоить всерьёз. Он отворачивается, пряча улыбку, чем почти подкупает меня. Люди с чувством юмора мне всегда нравились.

– Кто начнёт, господа?

Мужчины переглядываются, все трое и я понимаю, что сморозил глупость. Это Корея, у старших всегда приоритет.

– Давайте я, – реализует своё старшинство капитан. – Только вы, господин ефрейтор, надеюсь, понимаете, что всё сказанное здесь не должно выйти за пределы этой комнаты? До поры до времени, разумеется.

ЧжуВон кивает. Военному долго объяснять не надо.

– Итак, госпожа Агдан. Военная прокуратура решила всерьёз заняться проверкой вашего заявления по поводу кражи у вас интеллектуальной собственности в виде песен и музыки. Вы готовы сделать официальное заявление? Замечательно. Заполните и подпишите вот этот бланк.

Что? Серьёзно? Не прошло и полгода, как зачесались? В саду что-то сдохло? Не делаю ни одного движения.

– Сначала скажите, нашлось ли содержимое моего телефона? Доказано ли, что телефон украден агентством? Иначе в этом никакого смысла нет.

– О, я вас прекрасно понимаю, госпожа Агдан, – капитан начинает обильно рассыпать бисер. – Содержимое вашего смартфона NIS нам предоставило по предварительному запросу прокуратуры. Полностью. До последней запятой. Предварительное расследование уже начато, но для открытия дела нужна квалификация, по какой статье оно открывается.

Поворачиваюсь к адвокату. ЧоЛинь кивает, «всё правильно» и поясняет:

– Чтобы открыть уголовное дело, в данном случае кражи, надо установить факт кражи. Для этого для начала надо написать заявление. Не волнуйтесь, ЮнМи, я здесь для того и сижу, чтобы проследить за соблюдением ваших прав.

– NIS ничего с телефоном не делало? – Не тороплюсь, спешка известно, когда нужна.

– Можете сами удостовериться, – капитан роется в портфеле и достаёт бумагу, несколько сшитых листов.

Просматриваю. Точно! Всё на месте! Й-е-е-е-с! Удерживаю довольную улыбку внутри. Берусь за бланк, через пять минут отдаю заполненный. Капитан через ЧоЛиня передаёт документ за документом, которые я подписываю. Расписка в получении распечатки содержимого в виде списка файлов со всеми полагающимися реквизитами. Расписка в получении запароленной флешки с содержимым моего телефона. Отдельная подпись, что с паролем ознакомлена. Прочитала его на бумажке, которую затем капитан сжигает. Заявка на ЧоЛиня, как моего представителя… голова кругом идёт от всей этой казуистики.

– Теперь главное, – капитан достаёт ещё одну стопку документов. – Ознакомьтесь. Это список всех песен, которые агентство регистрировало с первого ноября прошлого года. Просмотрите его, и далее составим список-приложение, где будут указаны песни, которые, по вашему мнению, были у вас украдены.

На просмотр и выписывание вручную, компьютера с принтером в комнате не предусмотрено, трачу минут тридцать. Все терпеливо ждут. Всего нахожу пять песен. Вот с-сука, мохнорылы с руками из жопы и головой из ваты! Там восемь песен было, только три раздёрганы по разным папкам. Никто не сообразил собрать их вместе.

Когда все документы, включая моё заявление о факте кражи, и флешку отдаю адвокату, капитан одобрительно кивает,. То, что это бомба, понимают все. И ЧжуВон, как ни странно.

– Не беспокойся, Юна. Я провожу твоего человека до нужного места. Советую в банковскую ячейку положить.

Капитан, обольстительно мне улыбаясь, уходит. Обаятельный прохиндей.

Восемнадцатый листок сорван.

Девятнадцатый листок

Время действия: двадцать пятое марта, первая половина дня.

Место действия: исправительное учреждение «Анян», комната свиданий.

– Юна, у меня к тебе один вопрос, – нахраписто, как истый мажор, начинает ЧжуВон, как только закрывается дверь за капитаном СонУком. И вытаскивает из папки лист бумаги с текстом.

– Подписывай!

ЧоЛинь склоняет голову, чтобы уцепиться взглядом за текст. Мне легче, для меня бумага лежит ровно. Прочитав шапку и скользнув взглядом чуть дальше, отодвигаю.

– Чжу, я разве тебе не говорила? Просить о помиловании не буду.

– Юна, что ты такое говоришь? Так нельзя! Мы столько сил на это положили! И что, всё зря?! – ЧжуВон заводит глаза к потолку.

– Ничего не зря. Очень много полезного вы сделали. Привлекли внимание ко мне, это раз, начинаю загибать пальцы. – Все мои друзья показали мне, что им не всё равно, что со мной. Два! Собранные подписи – сильный аргумент в мою пользу. Три! А подписывать прошение нельзя, это будет означать, что я признаю свою вину. Снять судимость потом будет невозможно. У меня даже заявления такого не примут.

– Да. Именно так, – вскользь подтверждает ЧоЛинь.

– Без твоего прошения подписи в пользу помилования не аргумент, – бурчит не успокоенный ЧжуВон.

– Могу требование подписать. Справедливого, честного и публичного суда. Составь его, я подпишу. ЧоЛинь?

– Хорошо бы устроить суд над теми, кто меня осудил… – мечтаю вслух. ЧжуВон хмыкает. ЧоЛинь задумывается, что-то прикидывает и говорит:

– Надо проверить, насколько знаю, такого не предусмотрено законодательством.

– Парламентское расследование? – Выдвигаю новое предложение. Оба парня пожимают плечами, для них началась терра инкогнита.

– ЧоЛинь, как с предыдущими поручениями?

– Ой, простите, совсем забыл. Всё исполнено, госпожа Агдан. С вашей сестрой никаких проблем не было. Поместить призы в банковской ячейке – рутинная процедура, – копается в портфеле. – Вот пароль от аккаунта СунОк. Новый.

Мы обсуждаем дела, а в животе оркестр начинает увертюру. Скоро обед. Ругаю себя последними словами, почему я не сообразил попросить ЧоЛиня об элементарной вещи?

– ЧоЛинь, чтобы я не забыла напомнить. В каждый свой приход приноси что-нибудь поесть. Тут так кормят, что меня скоро ветром унесёт. К маме зайдёшь, пусть она каких-нибудь бутербродов или пирожки положит.

Со словом «пирожки» происходит затык, но кое-как ЧоЛинь его выговорил.

– Всё, иди требование на имя президента рисуй. Чжу, хорошо, что ты пришёл. У меня к тебе важные дела. Как думаешь, есть смысл агентство FAN к рукам прибрать?

Пока обсуждаем, ЧоЛинь составляет документ. Ещё новость, ДонВук отказал ЧжуВону от дома и заблокировал все карточки. Кроме одной, хальмони на бедность подбрасывает. Так что датакоины ему в помощь.

– Чжу, надеюсь, ты не слишком азартен? Играть надо осторожно. Это не сложно, если знать, что тренд возрастающий. На растущем рынке играть проще. Используй любую локальную волатильность…

– Юна, я знаю, как играть на бирже, – останавливает меня ЧжуВон, – тем более на уверенно бычьем.

– Хорошо. Для верности сделаем так. Это мои долговременные вложения, они будут расти не меньше, чем до курса в тысячу долларов. Как наиграешь лишние тысячу-полторы, отделяй их в отдельный счёт и накручивай там. Половина всей выигранной суммы будет твоя.

– Почему не вся?

– Потому что начальный капитал мой. Мои деньги, твоя работа. Впрочем, можешь добавить свои из своего кармана. Но курс уже достаточно высок, двадцать-тридцать долларов это много. Я ещё за доллар покупала.

– Кто тебя надоумил? – Пристально смотрит парень.

– Меня удивляет, почему ты не надоумился? Тоже мне мажор, в деньгах не разбираешься, только тратить можешь…

ЧжуВон бычится, я показываю ему язык. Или это опять ЮнМи шалит?

Время действия: второе апреля, после обеда

Место действия: резиденция «Голубой дом» близ Сеула.

– Если на Агдан не выпадает ни одна карта, то что с остальными? – Спрашивает ГынХе свою персональную гадалку. СунСиль вздыхает.

– Рядом с картой Императрица, это ты, онни, всё время возникает карта Смерть. О, нет, это вовсе не означает реальную гибель. Всего лишь крутой поворот в делах и жизни, – СунСиль вздыхает и продолжает. – Но возможен и конец карьеры.

– Оппозиция?

– Карта Жрец, сильная карта и в сильной позиции. Карте Жрец улыбается Фортуна. Удача на их стороне, онни, – СунСиль откровенно грустит.

– Значит, надо делать резкий поворот, – ГынХе задумчиво крутнулась в кресле. – А не попить ли нам чаю?

Через пять минут дамы наслаждаются пахучим напитком.

– Как думаешь, СунСиль, если мы восстановим репутацию Агдан, а затем я подпишу ей помилование, это зачтётся, как резкий поворот?

– Да, онни, – сначала осторожно, затем всё увереннее говорит СунСиль, – только сделать это надо быстро.

ГынХе тянется к кнопке вызова секретарши.

– Дорогуша, вызови ко мне начальника канцелярии. Пусть принесёт прошение от Агдан. И назначь в ближайшее время визит командующего штабами.

Дамам не пришлось долго ждать шефа президентской канцелярии. Только чай успевают допить, как секретарша объявляет о его приходе. С поклоном небольшого роста лысоватый мужчина в летах обеими руками подаёт папку.

– Это что? – Недоумённо рассматривает бумагу из папки ГынХе. – Почему нет прошения?

– Адвокат сказал, что прошения Агдан подавать не будет. Не считает себя виновной.

– А нам что теперь делать? – Как бы про себя спрашивает ГынХе.

– Адвокат сказал, что Агдан начхать на ваши проблемы, – бодро заявляет кунчанним.

– Что?! – На мужчину пучат глаза обе дамы.

– Полагаю, госпожа президент, вам надо знать, как относится Агдан к тому, что вокруг неё происходит. Это дословная цитата Агдан, госпожа президент, – мужчина кланяется со всем почтением.

– Унеси это, – ГынХе отталкивает папочку. Мужчина с поклоном уходит.

– Ты только подумай, СунСиль, какая дерзкая девчонка! Нет, чтоб быть благодарной… – ГынХе на этом месте спотыкается и всё-таки заканчивает, – и почтительной.

– Молодёжь портится с каждым поколением, – сокрушается СунСиль.

ГынХе опять вызывает секретаршу и требует начальника юридического отдела. Прибывает субтильный интеллигентный мужчина чуть выше среднего роста.

– Слушаю вас, госпожа президент, – выпрямляется мужчина после поклона.

– Скажите, есть возможность помилования преступника, который не подавал прошения о помиловании?

Главюрист думает недолго.

– Нет, госпожа. Юридически невозможно действовать, не имея оснований. Нет прошения – нет оснований для помилования.

– А собранные петиции в пользу помилования, разве не основания?

– Вы об Агдан, госпожа президент? – Догадывается юрист. – Нет, петиция – не основание, это выражение общественного мнения, не более того. С не меньшим успехом можно собрать столько или больше подписей против помилования. Если задаться такой целью.

– Хорошо. Расширим рамки вопроса. Какими способами можно освободить Агдан из тюрьмы?

– Одним. Самым естественным. Возобновить дело о дезертирстве по открывшимся и неизвестным ранее суду обстоятельствам и передать дело на повторный суд. А там, как он решит, так и будет. Я слышал, что такие обстоятельства действительно открылись, – после консультации юрист переводит дыхание.

– Только так?

– Все сроки апелляции прошли. В порядке апелляции изменение или отмена приговора не возможны. Решение суда полностью вступило в силу. Советую вам отправить петицию в Верховный суд с просьбой проверить правомочность принятия приговора. Но в таком случае неизбежны издержки, если Верховный суд отменит приговор суда и возобновит судебное расследование. Судьи могут подвергнуться дисквалификации.

– Но могут и нет? – ГынХе выпытывает всё до последней мелочи.

– На усмотрение Верховного суда.

Юрист уходит. ГынХе долго-долго молчит.

– Что-нибудь не так, онни? – Несмело интересуется СунСиль.

– Судьи могут подвергнуться дисквалификации, – задумчиво произносит ГынХе, – Надо же, я как-то не ожидала, что вытащить человека из тюрьмы намного труднее, чем запрятать туда.

– И пусть подвергнутся дисквалификации, не расстреляют же их, – предлагает СунСиль слегка легкомысленно.

– Ты не понимаешь, – поджимает губы ГынХе. – Нельзя наказывать людей, которые выполняли приказ. Иначе мои приказы перестанут исполнять. Так, кажется, знаю, как поступить. Во всём виноват адвокат, он обязан был защищать Агдан, несмотря ни на что. Иначе, какой он адвокат?

СунСиль радуется за подругу, решившую такую типичную для бюрократов всего мира проблему – найти крайнего и радостно повесить на него все грехи без разбора. Не знала ещё, что впоследствии главюрист и это решение забракует. Не обойдётся дело головой одного никому не нужного адвоката.

Время действия: одиннадцатое апреля, утро

Место действия: государственный телеканал KBS.

Министр обороны Пак ГёнДу выходит на небольшой помост. Оглядывает небольшой на сотню мест зал по дороге к столу с микрофоном. Под щёлканье фотоаппаратов и жужжание камер садится. Даёт себя рассмотреть.

Мужчина из тех, кого возраст, – ему за шестьдесят, – не уродует. Красивый по корейским и мужским меркам. Подтянутая стройная фигура военного, на которой прекрасно сидит китель или, как сейчас, костюм-тройка с тёмным галстуком.

Министр берётся за микрофон, слегка прокашливается перед началом, зал притихает.

– Аньёнхасейо, дорогие друзья! Правительство уполномочило меня сделать специальное заявление. Целью является прекращение множества слухов, излишнего общественного возбуждения и прочего кипения страстей по ложным причинам.

Министр технично делает паузу для того, чтобы присутствующие и незримые миллионы телезрителей могли осмыслить его предисловие. И проникнуться важностью сообщения.

– Дело касается общественного и медийного шума вокруг многим известной певицы, композитора и айдола Пак ЮнМи, более известной под псевдонимом Агдан. Как вы должны помнить, общественное возмущение началось из-за слухов о том, что её родной дядя занимался контрабандой в Пукхан и чуть ли не шпионажем в его пользу.

Зал чуточку шумнул. Министр истолковывает шум, как реакцию на слово «слухи».

– Именно «слухи», дорогие друзья. На самом деле, Пак ЮнСок, родной дядя Агдан – сотрудник NIS…

Вот тут возникает настоящий шум. Многие хватаются за телефоны, торопясь известить родные редакции, кинооператоры напрягаются, оберегаясь от толчков, чтобы держать картинку. Министр терпеливо ждёт.

«Знали бы вы, чего стоило выдавить из NIS это признание официально», – устало думает министр. Президент колебалась. Приняла решение обнародовать этот факт только тогда, когда её убедили, что без этого обелить Агдан не получится. Видимо, госпожа ГынХе озадачилась именно такой целью. «Умно», – решает министр. Выбить из рук оппозиции козырь, для этого ловкость нужна и правильный выбор момента. NIS слишком любит всё секретить, как любая спецслужба, но мера тоже нужна. Президент загнала их в угол одним вопросом «Операция «счастливая дорога» закончилась?». Ну, а если закончилась, как они неохотно подтвердили, то пора и эту свистопляску вокруг Агдан заканчивать.

Что за «счастливая дорога» министр не интересовался. Меньше знать – легче за границу ездить. Что у нас с залом? Успокоились?

– Вы все понимаете, что это значит. Никакой Пак ЮнСок не шпион, наоборот. Зачем канал контрабанды? Извините, не знаю, NIS подробностей не раскрывает. Утечка о якобы следствии над ним была инспирирована правительством. Как и действия против Агдан. Вы помните, ей за границу выезд запретили, другие ограничения были. Всё это было частью плана, как говорят разведчики, прикрытия. Прикрытия наших действий. Каких, не скажу, это тайна за семью печатями, которая хранится в бронированных и глубоко расположенных сейфах. Государственная тайна, кратко говоря.

Министр даёт залу ещё одну паузу, заодно и сам выпивает полстакана воды.

– Иначе говоря, Агдан была включена в засекреченную правительственную операцию, имеющую отношение к национальной безопасности. От имени правительства и президента уполномочен принести ей глубокие извинения за невольно причинённый ущерб и вынести благодарность за проявленную стойкость.

Зал впадает в состояние, близкое к сумасшествию. Сенсация с большой буквы! Все буквы большие! СЕНСАЦИЯ!

Сенсация сенсацией, но паузу на рекламу никто отменить не в силах. Страна, скрежеща зубами от досады, терпеливо ждёт.

Время действия: то же самое, одиннадцатое апреля, утро

Место действия: загородный дом семьи ЧжуВона

МуРан слушает министра вместе с половиной страны. Выступление министра анонсировалось почти по всем каналам весь день накануне. Если бы она знала русский язык, она сказала бы то же самое, что и хмурая Агдан. Чуть позже, увидев пресс-конференцию по сети, она прокомментирует зрелище так: «Здравствуй, жопа, Новый год!».

Именно такими словами описывается и состояние МуРан. Только в конце рекламной паузы МуРан поднимает отвисшую челюсть и возвращает глаза в естественные орбиты. Пряча смущение, озирается на ИнХе, не заметила? Нет, невестка сидит, как статуя, вот-вот окаменеет окончательно. МуРан слегка толкает её в плечо.

– А? – ИнХе поворачивает к свекрови ошалелое лицо.

– Скажи, невестка, ты ведь Агдан ненавидишь? А она в это время Родину защищает, в тайных операциях правительства участие принимает. Тебе не стыдно? – Сама того не осознавая, возможно, и слова такого не зная, МуРан открыла для себя всю прелесть троллинга.

Всё-таки, какая прыткая девочка! – Думает МуРан. Вот опять она, упав на самое дно пропасти, взлетает оттуда ещё выше. Как это у неё получается? Точно, она потомок королевы и сама ГуаньИнь за ней присматривает.

– Ы? – Бессмысленно таращится на свекровь ИнХе.

Хорошо, что ты – дура, иначе с ума сегодня сошла бы, – приходит в голову МуРан ещё одна игривая мысль. Мозгов у тебя нет, терять-то нечего.

Время действия: то же самое, одиннадцатое апреля, утро

Место действия: квартира семьи Агдан

– Аньён, – СунОк вяло и после раздумий поднимает телефон. Особого желания разговаривать ни с кем из бывших подруг у неё нет.

– Аньён, СунОк! – В ухо высокий голос одногруппницы ЧенЮн вкручивается буравчиком. – Ты телевизор смотришь? Включи KBS, быстро! Там про ЮнМи!

Смартфон летит в сторону. Ни прервать разговор, ни попрощаться с «подругой» даже в голову не приходит.

– Мама!!! Иди сюда! По телевизору про ЮнМи что-то важное говорят!

ДжеМин прибегает, заранее хватаясь за сердце. Внезапно откуда-то из тёмного угла материализуется Мульча, которая в последнее время часто куда-то исчезает. Садиться, обвив себя хвостом, напротив телевизора, на экране которого уже мелькают переключаемые каналы. СунОк от волнения не может найти самый известный канал Кореи. Мать отбирает у неё пульт.

– Что у тебя с телефоном? – Спрашивает ДжеМин про аппарат, из которого продолжают доноситься какие-то звуки. Суетливо СунОк хватается за смартфон.

На экране реклама. СунОк молча слушает, что ей говорит сокурсница. Затем, не попрощавшись, отключается. Поворачивает ошалевшее лицо к матери.

– Мама, она говорит, что ЮнМи ни в чём не виновата… правительственное задание какое-то выполняла…

На экране появляется генерал в штатском, министр обороны, как гласит надпись внизу изображения. Тесно обнявшись и затаив дыхание, женщины слушают ответы министра взволнованным журналистам.

– Дело о дезертирстве Агдан, безусловно, будет пересмотрено. Сами понимаете, если она принимала участие в тайной операции, пусть и неосознанно, то никакой речи о дезертирстве быть не может. Агдан под присягой и фактически находилась на службе.

– Нет, намерений заключить Агдан под стражу не было. Всё получилось случайно. Незапланированные издержки вследствие секретности. Но когда она угодила в тюрьму, руководство операции решило, что так для Агдан будет безопаснее. Мы недооценили степень общественного резонанса. Руководство опасалось несанкционированной расправы над Агдан.

– Правительство решает, каким образом наградить Агдан, а также компенсировать понесённые ей потери. Её репутацию мы уже исправляем, не правда ли?

– Агдан вправе подать прошение на пересмотр всех судебных дел, в которых она принимала участие. Не только тех, что проходили во время операции. Согласно законодательству республики…

– Репутация офицера NIS Пак ЮнСока тоже будет… хотя уже восстановлена. Семье будет назначена пенсия. Пожизненная на имя его супруги.

Женщины впитывают каждое слово, как живую воду иссохшая земля. Смартфон СунОк то и дело чирикает. Почти не глядя, на ощупь, девушка выключает его.

Время действия: одиннадцатое апреля, вечер

Место действия: войсковая часть ЧжуВона

После ужина ЧжуВон спешит в компьютерный класс. Надо каждый день отслеживать курс датакоина. С помощью обычных спекулятивных биржевых операций ему уже удалось приподняться на пару сотен. Намного больше мог бы сделать, но служба не позволяет. Что-то вспомнил, чему-то вновь научился и стал ставить сложную систему стоп-лоссов и тейк-профитов. Фиксацию убытков и прибылей. Пока он в плюсе… на автопилоте ефрейтор отдаёт честь встречному офицеру, делает движение дальше, но его останавливают.

– Ефрейтор Ким, вы в компьютерный класс? Посмотрите новости, – советует капитан, – канал KBS. Обязательно посмотрите.

Офицер отпускает его, и ЧжуВон направляется по знакомому пути. Интересно, чего это он? Хорошо, быстренько гляну, и если какая-нибудь ерунда, то сразу подключаюсь к бирже. Он в плюсе и если бы не служба, то был бы в сильном, на порядок больше, плюсе. Феерическая чусан-пурида эта Юна. Интересно, что она натворила? И как ей удаётся, сидя в тюрьме, переворачивать вверх дном всю страну? Понятно теперь, почему все офицеры весь день так странно на меня смотрят.

Вместе с группой сослуживцев ЧжуВон входит в класс, садится. Где там KBS и что там такое? Сенсационное видео на самом верху списка, искать не надо. Придётся стерпеть надоедливую рекламу. И что там?

Через десять минут ефрейтор ещё не в силах прийти в себя и уложить новость в голове. Ёксоль! Никак не влезает! Вот это номер! С этой фантастической девушкой ничего не предугадаешь! Интересно, теперь на отца будут давить за то, что он присоединился к травле Агдан, – и тут же ЧжуВон отбрасывает дурацкую мысль. Кто там будет давить, у всех морда в ворованной сметане. Ему тоже досталось, не так, как Юне, конечно, но косых взглядов насмотрелся и насмешек хватало. Хорошо, что он ефрейтор и старослужащий, а то легко изгоем бы стал.

– Предводитель, – негромко зовёт кто-то. Идите все на… мне тут, в полубезумном ступоре хорошо. ЧжуВон не двигается и не отвечает.

– Хён, это что, Агдан теперь не дезертир, а герой? – Растерянно спрашивает кто-то.

– Тебе что-то не нравится? – Растерянность непостижимым образом трансформируется в раздражение. Пойду-ка я отсюда…

Не глядя ни на кого, ЧжуВон уходит на спортплощадку.

Время действия: одиннадцатое апреля, вечер, свободное время.

Место действия: исправительное учреждение «Анян».

Конец дня и я уставший. Один из элементов отдыха – компьютерный класс, куда и чапаю. Что, кстати, странно. Не положена мне, как сидящему на третьем уровне, льгота допуска в класс каждый день. Через день вроде. Я бы и не знал, если бы не заметил, что многих моих так называемых танцовщиц в классе вижу не каждый день. Мне ненароком подняли уровень и забыли предупредить? Сегодня ведь тоже не мой день, но нет, никто меня не останавливает.

Вздыхаю. Учителя по вокалу мне до сих пор не нашли. То есть, их находят, но всё бесполезно. Уже трое отказало под разными предлогами. Третья помялась от предложения удвоенной платы и всё-таки тоже уклонилась. Тварь. ГаБи передала, что разговор мгновенно скомкался, как только она услышала моё имя.

Можно поздравить самого себя с грустным достижением. В нашем замечательном корейском обществе я стал изгоем. Издержки популярности. Простой человек может сменить школу, адрес, в другой город уехать и т.п. Мне – только в другую страну.

– ЮнМи-ян! – Настигает меня радостный крик с какими-то знакомыми нотками. Нет-нет, голос не знаком, интонации какие-то ассоциации вызывают. И фамильярность зашкаливает. Ловлю себя на том, что изрядно впитал в себя эти вроде раздражающие меня корейские заморочки. Поди ж ты! Хотя с другой стороны, перевести такое обращение можно так: ЮнМи, девочка моя. Это пристойно для мужчины в возрасте и в родственных отношениях. Дядя мой покойный так говорил, ему можно.

Оглядываюсь. Ко мне по коридору спуртует девушка, моя ровесница, а то и моложе. Будь и старше, я для неё всё равно «сонбе» по сроку нахождения в тюрьме. Лицо незнакомое, значит, новенькая.

Нахальную девицу, не добежавшую до меня метра три, резко тормозит охранница с дубиной, взятой наизготовку. Смотрит на неё стандартно оловянными глазами. Обычно это действует, но бестолковая девица, – кстати, далеко не красавица, но этим тут никого не удивишь, – не унимается. Точно, новенькая.

– ЮнМи, а я, дура, не верила, что ты тоже здесь! Мне говорили, а я не верила! А ты, правда, здесь! Давай знакомиться, – тараторит девица и не замечает, как на неё все смотрят, – меня ЛиХан зовут.

– Ты из дикого леса, дикая тварь! – Всплывает в голове фраза из русского мультика из прошлого мира. Одёргиваю себя и успокаиваюсь. Непроизвольно сказал по-русски, никто не понял. В этом таятся кое-какие возможности, но сейчас не об этом.

– Ты прибыла к нам из дикого леса? – Вежливо интересуюсь уже по-корейски. – Или из какой-нибудь глухой деревушки на краю страны? Может, ты, вообще, банан?

Девица теряется, а я ищу взглядом свою чингу. Вон она, на втором плане.

– БонСу, дорогуша, будь так добра, – БонСу подбирается ближе, – объясни тяночке правила поведения в нашем… почтенном заведении. Хорошо? Только постарайся обойтись без членовредительства.

Лицо БонСу расплывается в широкой усмешке, любит она такие вещи. Новенькая совсем теряется под её многообещающим взглядом. Понял, чем её голос показался знакомым. Такое же возбуждение в голосах ошалелых фанатов.

– Ты, ЛиХан-ян… – делаю многозначительную паузу, – учти, что уважаемая БонСу, да, ты так теперь её будешь называть, сидит за убийство. Так что будь пай-девочкой.

Что характерно, надзирательница ни слова против. Вроде даже усмехается одобрительно. А что, для них замечательно, когда сами заключённые за порядком смотрят.

Иду дальше, уже не оглядываясь. Одну мысль надо додумать, вторая на подходе. Первое – могу, что угодно, говорить и ругаться страшными словами на русском языке. Да на любом языке, кроме, английского. Знать его мало кто знает, но ругательства широко известны.

Второе. Только сейчас замечаю, что весь день рядом со мной хотя бы одна надзирательница постоянно трётся. Что бы это значило?

Что это значило, узнаю через несколько минут. Подхожу к столу, отодвигаю стул, включаю, берусь за мышку и затем тут же узнаю. В браузере всегда висит несколько главных новостей дня. И на самой верхней строчке надпись «Сенсация десятилетия! Агдан – секретный агент?».

Чозахрень? Ещё не открыв видео, понимаю одну вещь. Заголовок немного фальшивый, никакой и, тем более, не секретный я агент. Но. Те, кто меня ненавидит, тут же провалятся в новость с предвкушением: Агдан – секретный агент Пукхан? Те, кто любит, сделают то же самое с похожим, но противоположным ожиданием: Агдан – секретный агент NIS?

Все вместе задерут рейтинг новости всё выше и выше, радуя владельцев новости огромными рекламными гонорарами. Хм-м, может не зря мне SBS назначил рейтинг в двести сорок четыре единицы? Какой-то я сообразительный становлюсь неимоверно.

Сообразительного меня новость глушит, как рыбу динамитом. Сижу в полной прострации, даже не пытаясь ловить разбегающиеся в разные стороны мысли. Само всё уложится, по опыту знаю. Сами они там разберутся, как опытные солдаты, и сами выстроятся в стройные шеренги по ранжиру.

Вот и выходит на первый план самая главная мысль – я практически свободен. Тюрьма вокруг меня начинает медленно уходить в виртуал и скоро станет всего лишь воспоминанием. Остальное додумаю.

– ЮнМи, – меня осторожно трясёт за плечо надзирательница.

– Что? – Удивляюсь пустому классу. Меня же только что теребили со всех сторон, что-то спрашивали, чего-то хотели. Только сейчас это осознаю.

– Время, ЮнМи, – непривычно мягко говорит надзирательница, – пойдём, я тебя провожу.

Что-то совсем небывалое, но лень додумывать, что конкретно. Хватит с меня на сегодня. Устал. Кто будет доставать, тупо в чан заряжу. Ударом скорпиона.

Надзирательница не конвоирует меня, даже не сопровождает, а провожает. Не навязчиво, но деликатно. Такая лапочка.

– Мульча, – в камере сразу после закрытия двери негромко зову кошку, но нигде не шевелятся тени, не поблёскивают зелёные маленькие фонарики. Грустно мне, грустно… валюсь на подстилку и поджимаю ноги. Завтра День космонавтики… к чему это я? В голове каша рагу из разных мыслей, вот и выплывает случайное…

Время: ночь с одиннадцатого на двенадцатое апреля.

Чат, который никогда не спит.

Чат молчит. Только админ чата может видеть, как появляются и тут же исчезают редкие посетители.

Время действия: двенадцатое апреля, вечер

Место действия: штаб-квартира лидера партии в одном из небоскрёбов центра Сеула.

Как и в прошлый раз трое мужчин с умными лицами и пронзительными глазами расположились на диванах и креслах вокруг столика. И традиционно закончили смотреть видеоролик. ВинЧон выключает широкоэкранный плазменный телевизор на стене. Разливает лёгкое вино по бокалам.

– ГынХе парировала главную угрозу, – вздыхает лидер партии, – зря мы в прошлый раз выпили за её тупость. Изящно она выбила стул из-под нас. Никто теперь не подумает сказать, что она проявила слабость, поддавшись нашему давлению.

– Карта Агдан ещё не отыграна, – возражает ДиСонг, лидер партийной парламентской фракции, – И у нас ещё много возможностей для атаки.

– Что новенького в парламенте? – Адвокат ГаНи лениво отпивает глоток.

– Всё хорошо в парламенте, – сообщает ДиСонг, – экспертиза стандартного контракта айдола завершается. Есть список рекомендаций для парламента. В договорах с айдолами упущен целый ряд моментов, предусмотренных законодательством. И в целом, контракты составлены неравновесно, не предусматриваются критерии, по которым контракт должен быть пересмотрен в сторону увеличения отчислений айдолам.

– Айдолы откликнулись? Пишут свои пожелания? – Продолжает вникать ГаНи.

– Да, нас не завалили предложениями, но несколько толковых писем мы получили. Пишут анонимно, с чужих аккаунтов…

– Ну, ещё бы… – фыркает лидер ВинЧон.

– Должен сказать, что в целом ставка на айдолов срабатывает, – дергает седой головой ДиСонг, – дадим залп в сети и СМИ по окончании редактирования стандартного контракта. Опубликуем «нулевой вариант», так мы его называем и предложим общественное обсуждение.

– Но в целом это удар средней силы, – вздыхает ВинЧон.

– Или чуть меньше среднего, – уточняет ГаНи. – ДиСонг, что ты хотел сказать про Агдан.

– Во-первых, хоть её и освободят и всё компенсируют, уверен, что она всё равно зла на правительство. Если ещё поверила им…

– А ты не веришь? – Заинтересовался ВинЧон.

– Не очень. И подозрений много.

– Каких? – Почти хором спрашивают ГаНи и ВинЧон.

– Очень вовремя умирает Пак ЮнСок. В самый удачный момент и выгодно для NIS. Можно заподозрить, что NIS заткнули ему таким образом рот. А то мало ли что? Вдруг племяннице вздумает помочь и что-нибудь сболтнёт.

– И в тюрьму они не планировали Агдан сажать, – впадает в задумчивость ГаНи, – случайно у них, видите ли, получилось.

– Может и простить, если правительство постарается, – морщится ДиСонг.

– Не о том говорите, – вмешивается ВинЧон, – нет смысла гадание устраивать. Надо первыми её перехватить, как только из тюрьмы выйдет.

– Из зала суда она выйдет, который ей приговор отменит, – уточняет диспозицию ГаНи. – Вот тогда её надо ловить.

– Что ей предложим? – ВинЧон осматривает друзей вопросительно.

– Юридическую помощь, – поднимает палец вверх ГаНи, – у неё целый пакет проигранных дел.

– Месть, – добавляет ДиСонг. – Месть армии, правительству, агентству. Врагов у неё великое множество.

– Охрану, в конце концов! – Восклицает ГаНи. – За счёт партии. К ней приковано повышенное внимание, возможны эксцессы и провокации.

– Ещё мы можем элементарно её саму спросить, чего она хочет, – ВинЧон поднимает наполовину выпитый стакан и одним глотков добивает пахучую жидкость. Друзья не отстают.

– Вы заметили, – ГаНи ставит пустой стакан на столик, – как резко прекратился накат на АйЮ после моей статьи?

– Молодец, ты, молодец, – смеётся ДиСонг.

– Ты не совсем прав, друг мой, но прямо сейчас я полностью заслужу твои слова, – ГаНи отходит в сторону и возвращается с ноутбуком, начинает с ним работать и выпадает из разговора.

ДиСонг и ВинЧон переглядываются. Терпеливо ждут. Через пять-шесть минут ГаНи заканчивает и закрывает аппарат.

– Вот теперь я молодец. Отправил письмо АйЮ с вопросом, заметила ли она, как наша газета выступила в её защиту? И ссылку на статью дал. Тем самым заслужил ещё полстаканчика того замечательного вина.

– С айдолами пока всё, – ВинЧон наливает другу запрошенную дозу. – Есть ещё возможности. Не ударить ли нам по госпоже СунСиль, гадалке нашего президента? Наши люди нарыли несколько пикантных фактов…

Время действия: двенадцатое апреля, обед.

Место действия: исправительное учреждение «Анян».

– Одно меня радует, – ковыряюсь в бобах, – скоро перестану этот торф жрать.

– Везёт тебе, отпустят скоро, – вздыхает завистливо БонСу.

– Везёт? Мне? – Вознаграждаю чингу долгим взглядом. – Хочешь сказать, что когда меня, звезду мирового уровня, ни за что посадили в тюрьму, это везение?

– Ой, что это у тебя с глазами?! – Вскрикивает БонСу.

Упомянутые глаза прикрываю и завожу к потолку. Надо воспользоваться знакомством с Чо ВинЧоном и протолкнуть в парламенте закон о запрете этой фразы. Под страхом сечения розгами. Публичного. Когда опускаю взгляд, с моими глазами всё в порядке. Вижу сие по удивлённой мордахе БонСу.

– Показалось? – Неуверенно бормочет чингу.

– Вот кому повезло, так это вам, – продолжаю расправу с бобами и прочим силосом, – со мной познакомились, прославились, уровень себе подняли, автографами и подарками разжились. Что бы вы без меня делали? Только дрались, склочничали и мотали друг другу нервы.

БонСу и другие, внимательно прислушивающиеся к нам девки, задумчиво кивают. Признать приходится, с моим приходом жизнь у них заиграла новыми красками.

– До сих помню, как охранницы летали по всей столовой, – мечтательно светлеет лицом девчонка наискосок от меня по другую сторону стола, – я раньше такого даже в кино не видела. Я тогда в уголок забилась и всё видела.

Ухмыляюсь. Никогда не угадаешь, в какой момент и где легкомысленная девочка по имени Слава настигнет тебя. Остальные тоже оживляются и начинают гомонить. Всё прекращается, когда подходит надзирательница. Она и не говорит ничего, сами все замолкают.

– Как наша новенькая? Как её… ЛиХан?

– А чо ей будет? Вон она, – слегка ведёт головой, я вижу за дальним столом вчерашнюю дикую. Сейчас вроде спокойная. БонСу кривенько улыбается.

– Ты её не прессуй, – советую я, – мы все немного дикие. Стала вести себя скромно, ну и ладненько.

Уже в коридоре БонСу, притираясь ко мне ближе, спрашивает:

– Что теперь с нами будет? Танцкласс закроют?

– От вас зависит, – ещё от начальницы, но я с ней поговорю, – будете вести себя прилично, не закроют. Ты будешь главной.

Одновременно БонСу пугается и светится лицом.

– Разве я смогу?

– Пару новых движений ты вроде придумала?

– Но танец целиком…

– Подсмотришь в интернете, добавишь своё, подберёшь или скопируешь музыку и вперёд…

– Точно! – Возбуждается чингу.

– …вас авторское право не касается. Коммерческих целей у вас всё равно нет.

– Ты нам поможешь?

– С воли? Не обещаю. Но обратиться можешь. Передашь записку родственникам или на словах скажешь. Они передадут мне, по электронной почте или через фан-клуб, я подумаю. Ты ж должна понимать, что не все ваши фантазии смогу реализовать. И время не всегда есть.

БонСу, несмотря на все оговорки, всё равно рада.

– Когда я выйду, ты на работу меня возьмёшь?

Пошли заявочки, одна за другой. Девочка выжимает из близости ко мне всё до капли. Пусть, мне тоже никто не мешает выжать всё из неё.

– Когда выйдешь, сделаешь так, – после обеда дают полчаса на отдых, топаем в танцкласс, – пойдёшь устраиваться на работу. Тебе откажут в первом месте, возьми с них подписку, что ты к ним обращалась. Со следующих тоже возьми. И когда тебе откажет десятый, придёшь ко мне. Если к тому времени у меня что-то будет.

Мы сидим в танцклассе у стеночки. Разговариваем. Всё равно сюда приходить, так что не стоит и удаляться далеко. Девчонки понемногу подтягиваются, но к нам не подходят. Мы для них – высшие сферы.

– Плюс к этому рекомендацию от начальника тюрьмы. Или справку, что за время отсидки тебя не наказывали, ни в чём плохом не замечена. Мелкие штрафы не в счёт, – последними словами предупреждаю назревающее возражение.

– А если будут наказания?

– Пусть пишут, бумага всё стерпит, я посмотрю, что и как, – пожимаю плечами.

– И ты меня возьмёшь? – В глазах горит отчаянная надежда.

– Ты знаешь, что у тебя в личном деле написано? – На мой вопрос отрицательно мотает головой. – Я тебе расскажу.

И я рассказываю.

– Физически сильна. Интеллектом не блещет. Импульсивна. Склонна к насилию. Есть способности к танцам, неизвестного уровня, скорее всего, среднего или чуть выше.

БонСу бычится, обиженно надувается. Толкаю её плечом.

– Что, неприятно на себя со стороны смотреть? Забыла, как в тюрьму попала? Учись применять насилие не только физическое. На человека можно наорать, запугать, поднести кулак к лицу, высмеять. Учись. Только не пережимай. Драки разрешаю тебе только с целью самозащиты или по службе.

– Какие драки могут быть по службе? – Непритворно удивляется БонСу.

– Всякие, – уклончиво отвечаю, но затем развеиваю туман. – Есть работа телохранителя, вышибалы, полицейской группы задержания правонарушителей, мало ли… ладно, поднимай свою толстую задницу, заниматься пора.

– Чего это «толстую»? – Строит обиженку.

– Обиделась? Гордись, дура! Меня так мой учитель танцев в Кирин обзывал.

Угадываю. Хоть и в таком деле, но оказаться рядом с Агдан, всё равно неплохо. Перестаёт дуть губы.

Загоняем девок в стойло, то есть, к станку и начинаем. С этого занятия передаю бразды БонСу. Она тренирует девок, я тренирую её тренировать. На себя кое-как времени хватает.

Там же. Час до ужина, вернее, той херни, что они называют ужином.

Сижу в позе лотоса, ухожу в медитацию. В таком состоянии думается лучше. Полная отключка от внешних раздражителей.

Я всё о том же. Меня планируют отпустить, но почему-то моё чувство опасности, говорит, что она стала немного ближе. Меня там не собираются по-тихому прихлопнуть? Мало ли что в голову этим ненормальным корейцам взбредёт. Хотя вроде политические убийства у нас не в чести. Видно, не успели научиться у амеров плохому. Те по любому поводу стреляют.

Где министр сказал правду, а где слукавил или напрямую соврал? Эй, мысли, гоп до кучи! Начнём.

Самчон и его дело. Его службу в NIS можно считать доказанным фактом. Тогда что такое контрабандный канал, которым заправляет офицер NIS? Правильно, это структура разведки. Дядя просто честно выполнял свою работу. И вдруг NIS его сливает. Что это значит?

Это значит, что игра перешла на другой уровень. Дядя сотворил нечто такое, имею в виду, провернул крупную операцию в пользу страны, что его решили то ли спрятать, то ли снести с поля любым способом. Наша разведка как бы сказала северным оппонентам: нет, это не наш человека, наоборот, мы уверены, что это ваш шпион.

Могло сработать, надо признать. Нет, точно сработало! Рикошетом ударило по мне, и сильно ударило, вся страна взвыла от негодования, айдол из семьи шпиона! На изрядную жертву идёт правительство, по мне, так драгоценнее моей шкурки мало что есть на свете. Судя по туманным данным, развести северян всё-таки удалось. И, по словам министра можно судить, что какая-то крупная афера NIS завершена успешно.

Параллельно развивается несколько сюжетов. ЫнДжу, пользуясь моментом, с наслаждением реализует свою ненависть ко мне. Чем-то раздражаю президента. Возможно, той историей с летающим черепом, из-за которой вся армия и даже шестой флот США пришли в движение. Конечно, извиняюсь, но вы первые начали… стоп, это уже паразитные мысли. Итак, сюжет с президентом и армией параллелен игре NIS или в её рамках? Пожалуй, запирание меня в части могло быть организовано именно в рамках. Есть ещё паразитные эффекты, но по мелочи.

Надо признать, что моё поведение во многом спровоцировало жёсткую реакцию военных и президента. Но здесь стоп в мою пользу. Армия всё равно вела себя неприлично. Прокинула меня с судами. Неприличия случились на фоне истории с ЮнСоком. Что ни на грош армию не оправдывает. Это они любят повторять фразу «Закон суров, но это закон», а на самом деле подтираются этим законом, когда захотят... и не только армия.

Отставить! Опять в сторону заносит. Итог такой: некрасивое поведение армии – их собственная инициатива. Судя по уровню секретности… хотя им просто могли порекомендовать сверху обойтись со мной посуровее. Инициатива или нет?

Нерешаемая задача. Нет данных, и не может быть. Никто мне правду рассказывать не будет. Только вот так ли это важно? Когда вопрос встанет ребром, армия, само собой, отморозится и скажет, что действовала в рамках операции прикрытия. Намеренно нарушили вследствие этого закон, не защитили меня в судах, а значит что?

А то! На полном основании могу требовать отмены решений всех судов против меня по простой причине. Они инспирированы, пусть косвенно, но являются частью операции прикрытия за мой счёт, а значит, должны быть аннулированы. И мне должна быть выплачена компенсация. И побольше! В мою пользу надо учесть, что на армию по закону запрещено хвост поднимать. Университет Ёнесай по идее должен был моментально отскочить, как только узнали, что влипли в тяжбу с военнослужащей.

Решение в пользу ЫнДжу можно таким же макаром оспорить? Тут вряд ли. С какого рожна правительству защищать эту дуру за свой счёт? Вряд ли они ей какое-то указание давали. По тривиальной причине: её не нужно уговаривать нападать на меня. Она сама всегда с удовольствием в меня вцепится. Не придержи её, сама рогом попрёт. А раз так, то правительству этот грех приписать не получится. ЫнДжу – чистой воды волонтёр.

С иском ЫнДжу можно поиграть по-другому. Разрыв контракта можно списать на операцию прикрытия. От этого им не отпереться. Гастроли во Францию они же накрыли медным тазом. А там и дальше понеслось. Короче, можно это дело раскрутить, я полагаю. В подробностях с юристами посоветуюсь.

А вот счёт к президенту у меня остаётся непогашенным. Министр сам сказал, что посадка меня в тюрьму не планировалась. Оговорился, что решили не отыгрывать обратно сразу, де, мне там безопаснее, ага. Пальцы обещали сломать, лицо испортить, дубинкой по тому лицу приложили, струёй газа опять же в лицо плеснули. Такое вот безопасное место. Так что, так себе аргумент. На два с плюсом, не больше. По пятибалльной системе.

Мои претензии к ГынХе и СунСиль основаны не только на оговорке министра. Есть собственные впечатления. СунСиль может сколько угодно убеждать всех, что это не так, но мне она фактически призналась. Оба суда, о моём дезертирстве и по иску ЫнДжу, провели свои решения в угоду президенту и ей, неофициальной советнице. Министр невольно их подставил, сказав, что правительство со своим планом прикрытия здесь ни при чём. Ну, или признавайтесь, что всё-таки причём. Меня оба варианта устроят. Меня и оппозицию.

Всё, хватит на сегодня. Спать.

Девятнадцатый листок сорван.

Двадцатый листок

Время действия: пятнадцатое апреля, вторая половина дня.

Место действия: парк Намсан одна из его полянок.

ГаБи в окружении своей четвёрки строго смотрит на скучковавшуюся толпу человек в двести. Все двести в глубоком поклоне чоль.

– Встаньте, – ГаБи отдаёт команду негромко, но её все слышат.

Вразнобой молодёжь встаёт.

– Скажите мне! – Голос ГаБи крепчает. – Назовите хотя бы одну причину, чтобы я приняла вас обратно! Хотя бы одну!

Парни и девчонки переглядываются, смелость берёт на себя девушка.

– Мы любим Агдан.

– Прекрасно, – кивает ГаБи, – это причина. Тогда вопрос. Вы любите Агдан, когда она на вершине славы и перестаёте любить, как только она попадает в беду. Вы это любовью называете?

– Нас родители заставили, – бурчит один из парней в первом ряду.

– Замечательно, – фальшиво радуется ГаБи. – Выходит, ваши родители виноваты. Тогда почему прощения просите вы, а не они?

На этот раз ответа не находится. Все стоят, понурившись.

– Моё решение будет таким. Ровно через неделю, на это же место приводите своих родителей. Пусть они извиняются, если они, по вашим словам, виноваты. После этого они или вы заплатите клубу штраф в размере пятисот тысяч вон. Тогда я вновь приму вас в клуб. Предупреждаю, права голоса вы иметь не будете. Долго. Очень долго.

– Простите, сонбеним, – несмело спрашивает одна из девушек, – а что говорит Агдан?

– Агдан сказала, что те, кто остался с ней до конца, всегда будут для неё на первом месте. С вами она поручила разбираться мне. Ты их собрала, – сказала она, – тебе и решать. Ещё вопросы есть? Если нет, можете идти.

– Сурово ты с ними, – ёжится единственная кроме ГаБи девушка по имени МиЮн.

– По другому нельзя, – твёрдо говорит СонГиль. – Наказание должно соответствовать преступлению. По мне, ГаБи слишком мягкая.

– А как надо было? – Любопытствует ГаБи.

– Не принимать их обратно ни под каким видом, – заявляет СонГиль. – Предатели никому не нужны.

ГаБи вдруг встаёт, – компания расположилась, сидя на травке, – и отдаёт друзьям низкий поклон.

– Ты чего, ГаБи-сонбе? – Пугается МиЮн.

– Простите меня. Я должна была посоветоваться с вами.

– Прощаем, – СонГиль не позволяет затягиваться тяжёлой сцене. – И зря ты извиняешься. Агдан именно тебе поручила, и ты – наш президент.

ГаБи выпрямляется и садиться рядом.

– Всё правильно. Но вы тоже ближний круг Агдан, и я не должна была игнорировать вас.

– Лично я заранее соглашаюсь со всеми твоими решениями, – МиЮн ласково гладит ГаБи по плечу.

– Учитывая, что президенту полагается два голоса, у тебя, ГаБи, уже половина голосов в кармане, – улыбается и разряжает обстановку окончательно один из парней. ХванДжу.

– Когда уже её выпустят? – Вздыхает МиЮн и раскрывает сумку. Там бутылки с лимонадом, бутерброды, фрукты.

– Считай, её уже выпустили, – отвечает БинСу, третий парень, первым угощаясь лимонадом.

– Обнять её хочу, – вздыхает девушка и оглядывается на ГаБи. – Она ведь позволит?

– Нас всего две осталось, – улыбается президент клуба, – думаю, позволит.

– А-д-ж-ж-ж, – сокрушается СонГиль, беря из рук МиЮн бутерброд, – нам, парням, как всегда, ничего.

– Офна фто-нивув прифдумаевт, – жуя бутерброд, утешает ГаБи.

Время: ночь с пятнадцатого на шестнадцатое апреля.

Чат, который никогда не спит.

[*@*] – Нет, вы поглядите, какая скользкая мерзость, эта Агдан! Опять вывернулась!

[*.*] – Да пошла ты нахер, грязноротая!

[*Модератор*] – Забанены оба за ругань.

Время действия: шестнадцатое апреля, послеобеденное время.

Место действия: исправительное учреждение «Анян», танцкласс.

– Да как ты смеешь, дочь осла и гиены! – БонСу орёт на меня, чуть не брызгая слюной. – Я тебе руки-ноги в узел завяжу и так танцевать заставлю, отрыжка унитазная!

– Глаз на жопу натяну, – подсказываю оборот из прошлой жизни, внимательно выслушивая все словесные эскапады разошедшейся не на шутку девицы, – мокрица мерзкая.

От добавления «похотливая притом» воздерживаюсь.

БонСу послушно перерабатывает подсказку, к смыслу добавляя громкости и страсти.

Всё началось с её обидок по поводу постоянных обзываний. Чаще её дурой или бестолочью называю, чем по имени, это правда. Дело в том, что это намеренная и продуманная политика. Невзирая на все оскорбления, с кулаками она на меня не полезет. Если полезет, то сама будет виновата. Огребёт по самые помидоры, хотя у неё их и нету.

– Специально это делаю. Ты импульсивна, БонСу, и агрессивна. Что тут можно сделать? А вот что. Во-первых, обидными словечками я наращиваю тебе кожу. Ты должна стать непробиваемой. Во-вторых, от своей агрессивности ты никогда не избавишься. Значит, надо уметь дать ей другой выход. Вербальный. Можно так наорать на человека, что будет ещё хуже для него, чем быть избитым. А тебе не придётся снова под суд попадать. Понимаешь?

Не такая уж она и дура, поэтому поняла мгновенно. Мы выгнали всех из танцкласса и начали тренировку с затравки от меня.

– Давай уже, бестолочь тупая, ляпни что-нибудь. Или совсем с соображалкой туго? – Сочится жестокой издёвкой мой голос. Мне почему-то самому приятно на ней топтаться. Надо бы присмотреть за собой, чтобы садистких наклонностей не появилось.

Первые ругательства были сумбурными, нецензурными и особой выразительностью не обладали.

– Теперь всмотрись в себя, – советую после первого неуклюжего, но экспрессивного залпа, – внимательно всмотрись. Легче стало?

– Да-а-а, – удивлённо тянет девица после паузы.

– Вот! – Поднимаю палец. – И не надо морду никому бить. Продолжим, – и начинаю учить всяким оборотам и словечкам.

Под конец показываю три эффективных нелетальных удара. Велела разучить, но чтобы никому. Она в тюрьме сидит, может пригодиться.

На выходе нас встречает надзирательница.

– Госпожа Агдан, – да, они теперь так со мной разговаривают, – вас просит к себе госпожа начальница.

К начальнице, так к начальнице. Чапаю вслед за сотрудницей.

– Присаживайся, ЮнМи, – НаБом тоже изменила своё отношение ко мне, хотя и на прошлое грех жаловаться.

– Правильно мы всё с тобой сделали, – НаБом спокойна, хотя новости не очень. – Слухи о моём уходе не прекращаются, видимо, дело к тому идёт.

Намекает на изъятие призов и книги? Обдумываю. С одной стороны, мне-то что? С другой, не знаю, как быть. Забавно, начальница просит совета и ждёт помощи от заключённой.

– Как тебя выпустят, возьмутся за меня.

Думаю. Молчу.

– А выпустят тебя скоро. Суд по твоему делу назначен на завтра. Мы уже готовим выезд. Уверена, что вернёмся без тебя.

– Уже завтра? – Вяло удивляюсь. – Я думала, они меньше недели собираться не будут.

– Собрались раньше, – так же вяло ответствует НаБом.

Понятно, почему они такие шустрые. Под задницей горит. И что мне НаБом посоветовать? Расплываюсь в улыбке. Придумал!

Рассказываю, параллельно инструктирую НаБом. Сначала она недоверчиво улыбается, затем слушает всё внимательнее.

– Не знаю, теоретически может и не помочь, – заканчиваю дозволенные речи. – Но если нет, то я сделала всё, что могла.

Время действия: семнадцатое апреля, после завтрака.

Место действия: исправительное учреждение «Анян».

Не играет оркестр, нет ковровой дорожки, возбуждённых фанатов, суетящихся фотографов и операторов телевидения. Всего того, что обожают айдолы, живущие под музыку медных труб. Грешным делом сам такой.

Но совсем без пафоса не обходится. На площадке перед выходом во внешний мир в едином строю браво стоят по стойке «смирно» все свободные охранницы. С девчонками попрощался, пообнимался, сказать напутственное слово сотрудницам? И госпожа НаБом чего-то ждёт. Как хотите, мне не трудно. Поворачиваюсь к строю лицом.

– Будем прощаться, суровые хозяйки не самого лучшего места на земле. Я не была здесь счастлива, зато приобрела уникальный опыт. Жизненный опыт – главное богатство каждого человека.

А что, я должен говорить, что со слезами на глазах расстаюсь с ними? Воспримут, как издёвку, и правильно сделают.

– Вы тоже приобрели опыт. Смею надеяться, таких гостей у вас не было, и вряд ли когда-нибудь будут. Очень не завидую тем, кто позволял себе кое-что нехорошее. Нет, никаких преследований с моей стороны не будет. Но вам придётся дальше жить с осознанием того, что вы издевались над секретным агентом, участвующим в тайной миссии по спасению государства. Государства, которому вы служите.

Парочка сотрудниц вдруг начинают прятать глаза. Небось, кто-то из них мне палкой по лицу врезал. А что не так? Неправда, что ли? Для усиления эффекта надо бы расхохотаться зловещим смехом «Му-а-ха-ха-ха!», но это перебор. Чистый цирк выйдет.

Кланяюсь. Не слишком низко, ибо принцессе, в роль которой давно вжился, не пристало.

– Аннён, тем кто остаётся. Служите дальше честно, добросовестно и милосердно.

Уходим. Не только я. Чуть не половина собравшихся едет с нами. Мощная охрана в двух микроавтобусах. У меня в руках пакет с вещами. Переодеться в своё мне не дали. Не положено. Все знают, что я не вернусь, но теоретически возможен возврат, так что вот так. Не есть хорошо, потому судьи тоже люди, а в Корее это корейские люди, аномально чувствительные ко всякого рода заморочкам. В том числе внешнему виду, не говоря про статус. Статус у меня ниже некуда, заключённая. Внешний вид соответствующий, арестантская роба. Правда, сидит замечательно после Соллаль, подогнана идеально.

Ладно, поглядим, как обернётся. Против субъективного восприятия судьи силы поистине тектонического масштаба, чтобы посметь их игнорировать.

За воротами нас встречает ЧоЛинь, довольный, как сытый удав на солнышке. Здороваемся.

– Я на своей машине. После суда отвезу домой.

– Мы сами отвезём, – строго вмешивается НаБом.

Ой, смотрите не подеритесь.

– Езжай за нами, после суда видно будет, а то примета плохая заранее решать.

Рассаживаемся по машинам.

– Куда мы едем? Где суд будет? – Только сейчас озаботился. Ослабляю бдительность? В своё оправдание скажу, что чувство опасности дремлет.

– Правительство решило, что лучше всего провести в войсковой части. Не твоей, танковой, – объясняет НаБом, бросившая ради моего сопровождения тюрьму на свою заместительницу.

Обдумываю. Разумное решение. Проводить суд в городе – дать повод для беспорядков. Кому это надо? Никому не надо. К военной части просто так даже близко не подойдёшь, не то, что на территорию зайти.

Ехать довольно долго, так что можно загрузить мозг, который поверил мошенникам с канала SBS, что нарисовали мне заоблачный ай-кью. Поверил и теперь постоянно требует работу, перерабатывая огромные массивы информации.

На этот раз мне просто надо выстроить готовые выводы по порядку.

Подведём итоги.

1. Армия. Грешна в следующем (в обратном хронологическом порядке)

– Суд скорый и неправый по делу о дезертирстве, которое нельзя признавать по двум причинам: участие в тайной операции и моя физическая невозможность прибыть в часть. По любой из этих причин меня можно начисто оправдать. Невзирая на незнание обеих причин, могли смягчить приговор, не давая максимальный срок. Но даже в голову им такое не приходит. В этом месте зарубочку.

Имеют возможность сослаться на указание сверху так поступить.

– Суд с Ёнесаем. Армия оставила меня беззащитным, наедине с мощной организацией.

– Суд со штрафами за Мульчу. Сначала полностью проигнорировали, затем спустили на тормозах. В итоге меня нагрели на пятьдесят тысяч вечнозелёных.

То, что меня не выпустили во Францию, заперли в части – отнесём на счёт тайной операции.

2. NIS

– За тайную операцию ответственности нести не могут. Это их работа. Но есть подозрение, что дядю прихлопнули они. И дядя мне почему-то сказал на ушко: «Никогда не связывайся с NIS. Никогда!». В моих глазах они скомпрометированы.

– Отняли у меня телефон и дали возможность агентству меня обокрасть.

3. Президент.

– Посадка меня в тюрьму – её инициатива. Целиком и полностью её вина с учётом слов министра и моих знаний об этом.

Не отдельным пунктом СунСиль.

– Воспользовалась моментом и попыталась обратить меня в рабство.

4. Агентство.

– Лишило меня возможности работать, выгнали, и за свои решения повесили ответственность на меня. В виде гигантского штрафа.

– Украли мои песни.

– ЫнДжу публично оклеветала меня. На всю страну.

Гм-м… а что, очень неплохие карты на позиции, которую я сейчас занимаю. И зачем вы, идиоты, со мной связались? Ну, все уже знают о «проклятии Агдан»!

– Подъезжаем, – прерывает мои мысли НаБом.

Оглядываюсь. Мы у КПП, КПП как КПП, забор, как забор. Бетонный и с колючей проволокой на косых штырях сверху. Во время проверки документов, заглядывает в салон зольдатен, пересчитывает нас, отрывая взгляд от меня чуть ли не с треском.

– Автографа не дам, – говорю ему, – не положено.

Наши три, за ними ЧоЛинь пешком, его машину не пропустили, сославшись на размеры парковки. Его сие не огорчает, портфельчик в зубы и скачет пешком. Не соврал сержант на КПП, парковка у штаба, и правда, тесновата.

Вылезаю, оглядываюсь. Подходим к штабу. Спрашиваю у вытаращившего глаза часового:

– А где танчики? – Часовой окончательно плывёт.

– Я спрашиваю, где мои любимые танчики? Мне обещали танчеги! – Последние слова тоном капризной девочки, которой по забывчивости не уделили вожделенного мороженого.

– Э-э-э… – тянет непонятный звук зольдатен и захлопывает рот. Видать, про устав караульной службы вспоминает. Там очень много всяких нельзя. Мне ещё показалось странным при изучении Устава, что часовым дышать можно.

– ЮнМи, ты чего? – Негромко спрашивает обеспокоенная НаБом. О, НаБом!

– Наручники почему мне не надели? Где мои любимые наручники? – Таким же капризным, скандальным голосом. – Хочу наручники!

И топаю ножкой. А то расслабились тут. Всех выручает ЧоЛинь, который где-то на заднем плане начинает хихикать. Хоть один умный нашёлся.

– ЮнМи! – НаБом осуждающе качает головой. Не понимают аборигены всей красоты и прелести женских капризов. Они так славно украшают жизнь.

Из штаба выходит майор, приглашает всех вовнутрь. Из персонала «Анян» заходят только НаБом и четыре надзирательницы, моя личная охрана, так сказать. Конвой, конечно, но мне так называть приятнее. ЧоЛинь, само собой. Зал кроме нас заполнен больше, чем наполовину местным людом в погонах. Пара человек бегает, один с фотоаппаратом, другой с камерой. Когда фотоаппарат нацеливается на меня, толкаю в бок охранницу, приосаниваюсь, делаю слегка, только слегка, кокетливый разворот головы, взгляд… внимание, снято.

Кинооператор готовится меня расстрелять из своей кинопушки. Опять толкаю соседку, – ЧоЛиню наплевать на съёмки, он мужчина, – снова делаю лицо, в самый ответственный момент показываю объективу язык и тут же возвращаю лицо. Оператор слегка вздрагивает.

Небольшой конференц-зал для офицеров части – не специализированное помещение и отдельного места для подсудимых нет. Меня сажают на отдельный стул у стеночки. Три стула, по бокам надзирательницы. Адвокат на моей стороне зала, военный прокурор на противоположной. За столом на возвышении – высокий суд в виде авторитетного дядечки.

Возникает хулиганская мысль. А если начну поливать судью и прокурора последними словами, грязно материться и всё такое, меня всё равно отпустят? И с сожалением отказываюсь. Отпустят, но штраф выпишут по самые… мне по колени будет.

Судья кратко оглашает суть дела.

– Суду правительством республики предоставлен документ, исходя из которого, факт дезертирства сангсы морской пехоты Пак ЮнМи, по формальным признакам имевший место, ставится под сомнение, – заканчивает судья преамбулу, роковую для предыдущего приговора. – Что скажут стороны? Обвинение?

Прокурор встаёт и выдаёт дежурную фразу:

– Не возражаю против пересмотра дела в связи с вновь открывшимися обстоятельствами.

– Защита?

Дёргаю вставшего ЧоЛиня за рукав, тот реагирует рефлекторно.

– Господин судья, нам надо посоветоваться.

Не сумевший скрыть удивление, судья разрешает. Мы шепчемся. ЧоЛинь внимательно слушает.

– У тебя же показания монахинь с собой?

– Да, конечно. И не только их. Всё, как полагается.

– Вот так и сделаем. У тебя, как у адвоката, возражения есть? Вот и замечательно.

ЧоЛинь встаёт.

– Защита не возражает против представленного правительством документа, но предлагает рассматривать его только как повод для пересмотра дела. Моя подзащитная желает высказать свои замечания.

Конечно, желаю. Ни в каком виде, хоть правом, хоть виноватом, не желаю быть марионеткой. А то шустрые больно, захотели – посадили, захотели – отпустили. Встаю.

– Господин судья, дело в следующем. Документ, который только что приняли к рассмотрению, не обладает, по моему мнению, достаточной юридической силой для моего полного оправдания…

Судья с некоторым удивлением выслушивает. Понять его можно. Дело, представлявшееся элементарным, в два действия, – принять документ, отменить предыдущий приговор, – усложняется странным образом. Обвинитель по сути не возражает против оправдательных обстоятельств, а защита вдруг суёт палки в колёса.

– Дело вот в чём. Исхожу из того, что знаю о документе. Если ошибаюсь, поправьте. Если я по утверждению правительства принимала участи в тайной операции, то она не должна… – тут запинаюсь, как-то по-другому лучше сказать, – …её можно рассматривать, как дополнительный фактор, но не основной. Простите, я не юрист и могу что-то не так сформулировать. Надеюсь, что вы меня поймёте.

Судья кивает.

– Точнее сказать, это случайный фактор. Он мог быть, а мог и не случится. Мне просто повезло, что правительство решило, что можно частично рассекретить его тайные действия. Но оно могло решить иначе. Правительства к тому же не вечны, господин судья. Вдруг следующее решит, что никакого участия, на самом деле, ни в каких тайных делах я не принимала, по каким-то своим соображениям, и отменит упомянутый документ. К тому же тайные дела на то и тайные, что о них никто не должен знать. Как вы себе представляете, господин судья, такую ситуацию? Звонит какой-нибудь клерк на работу и говорит: простите, санчанним, занят в секретной правительственной операции, поэтому на работу не приду…

В зале смех. Стихает под строгим взглядом судьи.

– Это невозможно. Поэтому внешне всё должно выглядеть, как обычно. Для секретных агентов. Они ходят на службу, выполняют работу по своей легенде и никаким образом не выдают окружающим своей невидимой деятельности. Так же и со мной. Я – военнослужащая, поэтому обязана выполнять устав, и по сигналу о чрезвычайной ситуации должна была прибыть в свою часть. Невзирая на своё участие в любых тайных миссиях.

Перевожу дыхание. Обвинитель глядит на меня с огромным изумлением. Только что выполнил его работу. А что делать, если вы своих обязанностей не знаете?

– Если говорить коротко, то предлагаю суду исправить ошибки предыдущего суда, который никакого расследования важных фактов по моему делу не проводил и по итогу сфальсифицировал судебное решение.

Дёргаются все. Судья, обвинитель и даже секретарша. ЧоЛинь чуть заметно ухмыляется. Зал шушукается. Двери в зал тихонько открываются. Словно учуяв, – каким образом? – что происходит нечто интересное и рутинная процедура превращается в интересное шоу, в зал просачивается ещё с десяток офицеров. За ними приходят ещё. Танкисты тоже люди и ничего человеческое им не чуждо.

Судья думает долго, очень долго. Советуется с обвинителем и адвокатом приватно. Не уединяется, конечно, но тихие разговоры в протокол не заносятся. Я в своём праве, зачем мне иметь над головой дамоклов меч, который президент или министр обороны может опустить мне на шею в любой момент. Выборы когда-нибудь закончатся, все успокоятся, забудут подробности и… наша песня хороша, начинай сначала?

ЧоЛинь упёрся, мы можем себе сейчас позволить. Улавливаю его фразу: «Вам что, хочется, чтобы защита опротестовала оправдательный приговор?». Молодец! Сильный удар. Властям такой шум ни к чему, оппозиция их тут же с дерьмом смешает. А такой протест вызовет сенсацию, крайне неуместную.

Но в целом суд проходит правильно, не то, что в прошлый раз, когда моё мнение не интересовало даже адвоката. Урок на будущее: адвокат со стороны запросто может оказаться подставой.

Наконец, судья без видимого неудовольствия принимает решение.

– Объявляю сторонам, что суд приступает к рассмотрению обстоятельств, в результате которых сангса Пак ЮнМи не прибыла в свою часть вовремя. Защита?

Ну, вот. Теперь всё пошло так, как должно было идти с самого начала. Потрясает меня корейский суд, самый странный суд в мире. Из-под палки надо заставлять судей выполнять требуемые законом процедуры. Дальше идёт не так ярко, но публика шушукается, обсуждает. Это хорошо. Слухи в мою пользу это замечательно. Журналистов-то нет.

Судья изучает представленные ЧоЛинем документы. Протоколы показаний монахинь Пеннён, включая настоятельницу. Знакомит с ними обвинителя, тот ожидаемо протестов не подаёт. Документы приобщаются к делу.

– Госпожа Пак, – судья смотрит на меня. Встаю.

– Госпожа Пак, по этим показаниям выходит, что вы пришли в себя примерно за полдня до истечения шести суток после объявления чрезвычайного положения. Где вы находились и чем занимались?

– Там же в храме и находилась. Примерно сутки с момента прихода в сознание отлёживалась. Была крайне слаба в результате истощения. Ещё сутки ушли на реабилитацию. О происходящих во внешнем мире событиях не имела никакого представления.

– Монахини храма не могли сообщить? – Включается обвинитель, надо же.

– Не могли. В храме есть только пара стационарных телефонов. Нет ни одного мобильного. Отсутствуют телевизоры и радиоприёмники. Никакого представления они не имеют по поводу обязанностей военнослужащего. Плюс к этому они не знали моего имени. Поначалу. Я его скрывала.

– Почему? – Это судья.

– Я слишком известная личность. Не хотела, чтобы кто-то знал, где я. Журналистов в тот момент просто ненавидела. Короче говоря, по личным мотивам скрывала своё имя от монахинь.

Сам нарвался на эту тягомотину. Но делать нечего, дополнительный защитный забор не помешает. Но только когда признают мою мобилизацию незаконной, только тогда окончательно почувствую себя в безопасности от армии.

Обвинитель мог мне слегка подгадить. Вполне мог затребовать повторных показаний монахинь с учётом не заданных им вопросов. ЧоЛинь не все их предусмотрел. Хотя, в принципе, и так понятно, что бхикшу далеки от мирских дел, и как ни крути, не способен я был к самостоятельному перемещению в пространстве после недельной голодовки. Как говорится, пока толстый сохнет, худой сдохнет, а моё тельце можно назвать как угодно, но никак не упитанным.

– Вы что-нибудь чувствовали во время этой недели, что находились в беспамятстве, – кажется, судья проявляет чистое любопытство. Мне не жалко.

– Я на небе, вокруг звёзды и музыка. Чувствовала себя, словно в раю. Не хотелось возвращаться.

Судья задумчиво кивает. Ну, да. Азиату не надо объяснять, что такое нирвана и прочий дзен. Это часть культуры.

В конце концов, всё заканчивается, в результате полного непротивления обвинительной стороны. Судья выносит, секретарша тут же печатает решение.

– По рассмотрении всех обстоятельств дела суд выносит решение о полной невиновности сангса морской пехоты Пак ЮнМи по факту не признанного судом дезертирства в силу того, что на момент объявления чрезвычайного положения подсудимая уже находилась под непосредственным командованием высшего руководства республики. В силу этого абсолютно не важно, где в этот момент находилась сангса Пак ЮнМи.

После короткой паузы судья продолжает.

– По настоянию Пак ЮнМи суд рассмотрел сопутствующие обстоятельства и пришёл к следующему выводу. Несмотря на невозможность физического прибытия в часть сангсы Пак ЮнМи, суд обращает внимание на временной разрыв между приходом её в сознание и окончанием контрольного времени в шесть суток. Подсудимая могла просто позвонить командованию по имеющимся по её собственным словам средствам связи и поинтересоваться, не следует ли ей прибыть в часть. Она военнослужащая и первым делом должна была известить командование, где она и что с ней. Однако надо учитывать и особый характер службы сангса Пак ЮнМи, который не предполагает строгой необходимости её постоянного пребывания в части. Кратко резюмировать могу так: если рассматривать дело только с учётом этих обстоятельств, то полностью оправдательный приговор не гарантирован. Он мог быть оправдательным, мог быть условным, не мог он быть только абсолютно обвинительным. Представленные защитой доказательства, несомненно, являются смягчающим обстоятельством. Вопросы есть, подсудимая Пак ЮнМи?

– Есть, – встаю, излагаю. – В результате некоторых эксцессов в тюрьме «Анян» у меня образовался условный срок. Как быть с ним?

– Госпожа Агдан, – судья покровительственно улыбается, – суд всегда рассматривает только одно дело. Этот вопрос надо решать отдельно. Я советую вашему адвокату подать на амнистию.

– Спасибо, господин судья.

– Итак, – за отсутствием молотка судья прихлопывает ладонью по столу. – Суд выносит окончательное решение. Подсудимая Пак ЮнМи по делу о дезертирстве полностью оправдана и подлежит освобождению в зале суда!

Сидящая рядом надзирательница встаёт, слегка хлопает меня по плечу и отсаживается в ряды зрителей. Как бы символизирует моё освобождение. Публика неожиданно разражается аплодисментами.

– Все свободны! – Объявляет судья. – Обвинителя и адвоката прошу подойти ко мне.

Встаю, меня обступают надзирательницы и сейчас они точно не конвой. И, несмотря на то, что освобождение было практически гарантировано, чувствую, как избавился от огромной тяжести. Как будто вынырнувшего с большой глубины, меня распирает эйфория.

Уже вышли из зала и направляемся на выход, как приходит в голову опаска.

– Господа офицеры, – они вокруг меня, провожают, – скажите, а чрезвычайное положение не действует?

У-ф-ф-ф! Военные смеются и заверяют, что давно уже. Значит, окончательно свободен.

На воздухе залезаю в свою, то есть, тюремную машину. Запрыгивают ещё три надзирательницы, ну, мне их стеснятся нечего, женщины же. Переодеваюсь в свою гражданскую одежду. Интересное ощущение. Выныривание в состояние свободы не одномоментно. Цепи спадают последовательно, тюремная роба тоже своего рода оковы или метка.

Странновато на меня без одежды поглядывают дамы в униформе. Похожие взгляды раньше замечал со стороны мужчин, женщины так не смотрели. Не, не оценивающе, как-то по-другому. Это не зависть, а какая-то ошарашенность, как раз свойственная мужчинам.

Всё-таки как здорово в своей одежде! Как не замечаешь прекрасной погоды, когда она уже несколько месяцев подряд, так и подобных мелочей не видишь, пока их не лишишься.

В дверь стучат. Заглядывает ЧоЛинь, рядом с водителем садится НаБом.

– Всё! – ЧоЛинь победно машет листом бумаги. – Можем ехать. ЮнМи, отвезти тебя домой?

– Мы сами отвезём, – ревниво вмешивается НаБом. – Куда тебя, ЮнМи?

Время действия: восемнадцатое апреля, после ужина.

Место действия: войсковая часть ЧжуВона.

Умеренно мрачный ефрейтор идёт в класс знакомиться с новостями, его догоняет пара друзей. Идут вместе. ЧжуВон каждый день ждёт сообщения об освобождении Агдан, хотя понимает, что такие дела быстро не делаются. Бумаги должны пройти свой путь, прежде чем появится видимый эффект. От вопроса сослуживцев морщится. Зачем топтаться в ботинках на чувствительном месте?

– Предводитель, как думаешь, может сегодня освободят твою Агдан?

– Пора бы уж, – бурчит ЧжуВон. ГуаньИнь бы в уши твои слова про «мою Агдан». Только если всем красивым женщинам нужна золотая клетка, то для Агдан она должна быть размером с планету.

– Считай, что освободили, – беспечно отвечает второй приятель, – суд это пустая формальность.

– Главное, чтобы судья тебя не услышал, – смеётся первый.

Парадоксально, но пустой трёп парней не раздражает, а немного поднимает настроение ЧжуВона. Они заходят в класс. Заученными движениями ефрейтор включает аппарат и берётся за мышку. После приветственных смен картинок можно вызывать браузер и на первой же странице ЧжуВон видит сенсационную строчку «Агдан свободна!» и пояснение: «Вчера до полудня состоялся повторный суд по делу о дезертирстве сангсы Пак ЮнМи. Суд вынес решение о полной невиновности госпожи Агдан (Пак ЮнМи)».

ЧжуВон бессмысленно таращится на экран. С души валится что-то тяжелое и только после освобождения от этой тяжести ЧжуВон осознаёт её чудовищный вес. Чувство необыкновенной лёгкости закрывает возможность появиться любым мыслям.

Друзья в восторге хлопают его по плечам. Ощущению лёгкости их жесты не мешает. ЧжуВон выходит из браузера и выключает компьютер.

– Пойду я. Всё, что хотел узнать, узнал, – встаёт и направляется к выходу. Переглянувшись, друзья устремляются за ним.

– Как думаешь, предводитель? Агдан приедет в часть с концертом? – Трясут глупыми вопросами друзья. ЧжуВон криво улыбается.

– С ума сошли? Агентства нет, группы нет. А главное, сильно подозреваю, что она на нас обиделась.

– На нас за что? Не мы ж её в тюрьму сажали?

– А кто? Военный суд её туда определил. Армия. А мы кто? Мы и есть армия. Вот закончишь службу, тогда и скажешь, что это не ты. И то… общество ветеранов тоже отметилось.

– А-д-ж-ж-ж… – одновременно с досадой выдыхают друзья.

– На тебя тоже обиделась? – Через паузу спрашивает первый.

– Нет. Я ж подписи за неё собирал. Так что нет.

Парни доходят до спортплощадки и рассаживаются на брусьях, как галки на проводах.

– Хён, а чего ты на ней не женишься? – Задаёт острый вопрос второй. Второй он не просто так, а потому что всегда ходит за первым и уже они вместе за ЧжуВоном.

– Да, вы же парой были, – поддерживает тему первый, – столько разговоров и всё впустую.

ЧжуВон вздыхает.

– Отец против, мать против, сама Агдан против.

– Все против?

– Хальмони не против, дедушке всё равно. Мама ЮнМи, наверное, не против.

– Почему Агдан не хочет? – Возвращает себе лидерство первый.

– Откуда я знаю? Я и про себя-то не знаю, хочу или нет…

– Как можно не хотеть такую девушку, хён?! – От изумления второй чуть не сваливается со стальной трубы.

– Мы про женитьбу говорим, а не про хочу и не хочу, – кое-как собирается с ответом сбитый с толку ЧжуВон. – Так-то я всех женщин хочу. Ну… красивых.

Потом вспоминает ЮЧжин и добавляет:

– …почти всех.

Время действия: восемнадцатое апреля, вечер.

Место действия: квартира семьи Агдан.

Сегодня днём ЁнЭ вытащила СунОк из дома прогуляться. Приподнятому настроению могли порадоваться обе девушки, ЮнМи скоро выпустят, по телевизору министр обороны почти прямо об этом сказал. Прошлись по парку, посидели и посудачили в кафе. В основном мечтали, какая замечательная жизнь настанет, когда вернётся ЮнМи.

ЁнЭ впечатлилась рассказом СунОк, каким образом Агдан выкрутилась с деньгами, хотя сидела в тюрьме. Продать браслет в десять раз дороже, чем он стоит? Агдан превращает в золото всё, к чему прикасается, подумать только.

СунОк раздувалась от гордости за свою тонсён. Славно они провели время. Что у нас там дальше по телевизору? Дорама кончилась, мама ушла на кухню. Мелькает анонс предстоящего выпуска новостей, по выработавшейся за последние месяцы привычке СунОк намечает движение переключиться, но что-то её останавливает.

Уже слушая новости, вспоминает мелькнувшую картинку. Это же «Анян»! Там ЮнМи!

– Мама!!! Быстрее иди сюда! Быстрее!!!

ДжеМин, держась за сердце, всполошённой курицей быстро семенит в общую комнату.

– Что случилось, дочка! – Пожилая женщина прерывисто дышит, глядит испуганно.

– Новости! – Нагнетая уверенность в голос, говорит СунОк. Она уже сомневается, что будет новость про ЮнМи. Запоздало, как всегда, до неё доходит, что хитрые составители анонсов запросто могут сунуть пустышку-приманку. Анонсируют «Последние новости из Анян», после чего говорят, что новость в том, что новостей нет.

СунОк, как все корейцы, прекрасно знает про уловки телевизионщиков, позволяющих поднимать рейтинг. Знает и каждый раз ловится.

– Сейчас будут новости про ЮнМи, – спокойнее говорит девушка, но опасливо смотрит на полотенце в руках ДжеМин.

Меж тем на экране отображается весь мир в своём многообразии. Близ границ России тлеет какой-то давний конфликт; напряжённость с Пукханом сохраняется, но стабилизирована; в столице Индии собирается очередной саммит G-20…

– Смотри, смотри, мама! – Восклицает СунОк, опасливо косясь на скручивающееся полотенце в руках любящей мамочки. На экране появляется та самая, возбудившая её картинка, вид тюрьмы «Анян».

СунОк не улавливает верный признак, что новости про ЮнМи будут. Невдалеке сидит Мульча и пришла она с той вальяжностью, на которую способны только кошки. Превзойти в этом качестве кошек могут только коты. Даже тигры и львы по сравнению с кошками выглядят излишне игривыми и суетливыми. До Мульчи им точно далеко.

На фоне «Анян» между тем хорошенькая ведущая щебечет нечто, повергающее женщин в радостный ступор.

– Как нам сообщили, вчера служба охраны «Анян» вывезла заключённую Пак ЮнМи, более известную, как Агдан, на повторный суд по делу о дезертирстве. Военное руководство скрывало конкретное место, где проходило судебное заседание…

– Внимание, дорогие друзья! Как раз сейчас получаю важное сообщение о результатах суда…

Экран начинает гнать рекламу, женщины прерывисто вздыхают. Могли бы и позже показать, но нет, предлагают именно сейчас шампунь без перхоти и прокладки, безжалостно высасывающие всю жидкость из женщин, почему-то ярко синюю. Хитромудрецы тиви прекрасно понимают, что никто от экранов не отойдёт и можно втюхать за звонкую монету всё, что угодно.

Всё плохое, ненужное и надоедливое тоже когда-нибудь заканчивается, хотя по ощущениям всегда длится дольше. Зато забывается быстрее. На экране вновь появляется красотуля тележурналистка.

– Дорогие друзья! Важное сообщение из военной прокуратуры. Вчера, в одиннадцать часов сорок минут…

Щибаль! Она издевается, шипсэги! – Раздражённо думает СунОк.

– …закончился повторный суд по делу о дезертирстве сангсы морской пехоты Пак ЮнМи, популярного айдола Агдан. Суд отменил решение предыдущего суда, постановил снять все обвинения с Агдан и освободить её в зале суда. В настоящее время Пак ЮнМи, скорее всего, находится у себя дома.

Телеведущая кокетливо улыбается на прощание. ДжеМин и СунОк смотрят друг на друга с огромным удивлением. Как это дома? У неё где-то ещё есть квартира? Мульча лениво запрыгивает на кресло и привольно разваливается. Почему-то она единственная, кто не удивляется.

Время действия: девятнадцатое апреля, раннее утро.

Место действия: храм Пеннён.

У-а-а-а-у-а-в-в-а! – Потягиваюсь и зеваю с вывертом челюсти чуть ли не наизнанку. С каким-то бешеным наслаждением. До обеда не позволяю себе спать, и не сильно хочется, первое время тупо дрых сразу после обеда и до ужина и после него тоже дрых до утра.

Вот НаБом удивилась, когда я сказал, что едем в храм. Чувствую, что так надо. Не то, чтобы меня возле нашего дома убьют или покалечат, но какие-то неприятности точно там будут. Да хотя бы журналисты. Сначала надо пробиться сквозь их плотные и наглые ряды, после держать осаду в квартире, из которой потом без помощи взвода спецназа не выйдешь. Оно мне надо, такое счастье? Вопрос риторический, если чо.

А здесь хорошо. Кормят, поят, работу дают посильную. Равного мне в управлении метлой нет. Чужого не впустят, храм на самообеспечении… кстати, с каких доходов они живут? Надо бы принять в этом посильное участие

Надо ещё позвонить, но хотя телефон мне вернули, зарядка к нему не прилагалась. Дома осталась. Звонить по стационарному? Это ж так лениво номера вспоминать… не хочу. Не хочу и право имею. Три с половиной месяца невыносимых тяжких страданий – на всё имею право. Мама волнуется? Она всегда волнуется, а сейчас у неё оснований всяко меньше. Точно знает, что я не в тюрьме.

Хватит валяться, вставать пора. Не изменяю своей политике, только уже и валяться надоело. Первую, самую мощную волну наслаждения ловлю, когда осознаю, что никто меня пинками, сиренами, стуком дубинок или противными до мозга костей воплями «Подъём!» терроризировать не собирается. О, Небеса! Всего пять минут, всего на пять минут позже положенного встать, никуда не торопясь и не сворачивая торопливо сиротский матрасик – наслаждение в одном ряду с самыми высшими и острыми. Вернее, в первом ряду, где оно единственное.

Кто служил в армии или сидел в тюрьме, тот поймёт меня с полуслова. Или мне, как опытной уголовнице, надо уже говорить «чалился»?

Мысли всякие не мешают мне разминаться. Надо с полчаса попрыгать, поскакать, потянуть связки во все стороны. Энергия брызжет изо всех клеток организма.

Через десять минут ударчик скорпиона, другой, ещё раз комплекс морского пехотинца, который дорабатываю чуть не каждый раз индивидуально для себя. Скоро и морпехи, которым я уже не свой, не признают в нём ничего от комплекса №1.

Попрыгать сидя, поотжиматься, надо бы побегать, но тут, увы, условия не те. За территорией можно, но выходить не буду.

– Госпожа Агдан, – почтительно кланяется монахиня, – прошу вас на завтрак.

Минут пять стояла, не спуская глаз и несмело улыбаясь. Любовалась моими прыжками и махами? Я не против, по телу разливается приятная бодрость, быстро натягиваю свои джинсы, блузку и всё остальное. Умывальной комнаты в келье нет, она общая. Упрыгиваю туда, за мной поспешает монахиня, по пути сворачивает в столовую.

Что мне нравится в храме, то, что меня все любят и относятся мягко и бережно. Как к любимому ребёнку. Все полсотни или сколько их тут.

После завтрака, где стараюсь не наедаться, ускакиваю подметать местные плацы. Уменьшить давление на диафрагму. Мне скоро в главный зал.

Главный храмовый зал – не самое худшее место для пения. Начинают монахини, это обычная, если они бывают обычными, молитва. Жду своего момента, когда он настаёт, вплетаю свой голос в общий хор. Сначала осторожно, затем потихоньку усиливаю. Очень осторожно.

И настаёт миг, когда появляются звёзды, крутящиеся золотые пылинки вокруг меня. Мой голос возносит меня выше и выше, с полнейшим чувством отрыва от земли и в небо. Только без утяжеляющей всё тело перегрузки.

Запомнил ту высоту, где голос срывается, поэтому взлёт останавливаю, чуть не доходя. Играю голосом, учусь его раскачивать на взятом уровне.

Песня преодолевает кульминационный момент, и так же медленно возвращаюсь вниз, убираю постепенно силу из голоса. Завершающая фаза. Снова вижу павших ниц монахинь и золотые песчинки вокруг, которые истаивают, прореживаются и на последней ноте исчезают. Приятная лёгкость во всём теле, будто действительно летал. Полёт закончен, можно отстегнуть ремни. Осторожно растираю горло рукой, вроде всё хорошо.

Немного стрёмно заниматься самостоятельно. Надо бы преподавателя найти, снова ГаБи попросить пошустрить. Совсем я, как без рук без неё, надо на зарплату её ставить.

– ЮнМи, это было волшебно, – у подошедшей настоятельницы влажные глаза.

– Что у нас по плану, матушка?

– У нас, как обычно, а ты, как хочешь, – улыбается ласково. Я ж говорю, что они меня безбожно, – забавно такое говорить в храме, – балуют.

– Позвонить бы мне…

Время действия: девятнадцатое апреля, вторая половина дня.

Место действия: храм Пеннён.

Ходим с ГаБи по дворику. Эта деятельная девушка нашла более уместным приехать лично, чем доверять наши разговоры телефонным линиям. Заехала к нам домой, взять зарядку. Онни не отказала и саму ГаБи не выпустила бы, но та догадалась послать МиЮн. Та отговорилась, что знать ничего не знает, сказали зайти, забрать, а кому надо – отвезут.

Когда девушки зашли, МиЮн, стесняясь, попросила обнимашек. Мне не жалко, девушка симпатичная, особенно по корейским меркам, и она тут же с восторженным визгом повисла на шее. Отлипать не хотела, пока ГаБи со смехом её не оттащила.

– МиЮн, ты постой в сторонке, нам с ГаБи посекретничать о делах надо, – замечаю лёгкое разочарование. – Только не надо делать обиженное лицо. Если чего-то не знаешь, то не проболтаешься даже под пытками и не сможешь нанести вред.

– ЮнМи-сонбе, я никогда…

– МиЮн, тебе что сказано? Посиди вон там! – В отличие от меня ГаБи церемониться не собирается.

– Объясни ей позже, что всё всем знать не надо, – трудно иметь дело с девчонками, хорошо, что она одна. ГаБи не в счёт, её хоть сейчас в контрразведку отправляй.

– Ук.

Объясняю, что ей нужно сделать.

– Только тех преподавателей, что мне уже отказали, не тревожь. Отказали, так отказали, – не доверяю тем, кто любит только беленьких.

– Я уж и не знаю, – ГаБи в затруднении, – к кому ещё обратиться.

– Листок бумаги найдётся? – В блокноте ГаБи пишу записку директору Кирин. – Придёшь в школу, покажешь, тебя должны пропустить. Если не сможет штатная преподавательница, наверняка у неё знакомые есть. И ещё тебе надо связаться с лидерами оппозиции, но на контакт сама не ходи, поручи кому-нибудь…

После разговоров выходим наружу, к терпеливо ожидающим парням. Едят меня глазами.

– Выстройтесь в линию, – после торопливого выполнения команды подхожу, аккуратно целую каждого в лоб. Приходится преодолевать небольшое внутреннее сопротивление, но надо. Парней надо поощрить. Отхожу.

– Считайте это посвящением, – подыскиваю слова, – в рыцари ордена Агдан.

Сам чуть улыбаюсь, не совсем всё серьёзно, но как бы и не шутка. Однако парни проникаются абсолютно. Не знают, что делать, я и сам не знаю. Спасает легкомысленная МиЮн.

– Мы тоже хотим.

– ГаБи с самого начала такая, а с тобой мы уже целовались…

Все улыбаются. Расстаёмся.

– И да, ГаБи, привези храму пять миллионов, оформи пожертвованием, а то мне уже неудобно. Столько для меня сделали…

Двадцатый листок сорван

Двадцать первый листок

Время действия: двадцатое апреля, позднее утро.

Место действия: агентство FAN, кабинет директора.

– Почему такие маленькие поступления от последних концертов айдолов Короны? – Директор БонСу почти научилась принимать строгий вид. – И песни новые, и подтанцовка хорошая. Я же видела…

– Вижу тому массу причин, госпожа, – слегка кланяется КиХо и начинает перечислять.

– Во-первых, публика справедливо считает, что с уходом СонЁн, а тем более, Агдан…

БонСу морщится, но не перебивает.

– …тем более, Агдан, группы Корона не существует. Продажа мерча почти остановилась. Во-вторых, идёт волна хейта в сети, слухи о краже песен у Агдан (БонСу снова хмурится) усилились после её освобождения. Нашим людям не удаётся её сбить. Третья причина связана с первой. Голоса оставшихся айдолов не дотягивают до уровня СонЁн и Агдан.

– Почему нельзя заменить ушедших?

– Смею заметить, госпожа директор, поиск талантов идёт непрерывно. Пока таких талантов нам не удалось найти.

– Надо лучше работать, – непреклонно заявляет БонСу, – не верю, что в Корее больше нет талантливой молодёжи.

– Процедура отбора трейни отлажена, – вроде бы не спорит КиХо, – таланты на то и таланты, что встречаются редко. И мы не одни на музыкальном рынке.

– Не возражайте, – отмахивается БонСу, – просто найдите достойную замену.

– Хорошо, госпожа директор. Лично этим займусь. Что делать с журналистами, которые почти непрерывно дежурят у ворот?

– Гнать их к кумихо в логово! – Рявкает ЫнДжу сразу после распахивания двери. Она слышит последние слова главменеджера.

БонСу подскакивает с кресла, приветствуя тётушку, почти одновременно с КиХо.

– Вы только представьте, – рычит ЫнДжу после приветствий, – что эти сволочи творят! Какое-то отродье распустило слухи, что в моём доме проживает автор краденых у Агдан песен. Вокруг журналисты… наглые… хулиганы, бездельники…

Время действия: девятнадцатое апреля, вечер.

Место действия: окраина Сеула, элитная высотка с квартирой семьи Ли.

Вокруг здания пикеты с плакатами, кинооператоры, фотокорреспонденты, толпы веселящейся молодёжи с переменным составом. Кто-то постоянно вливается, кому-то надоедает и он уходит. Эти «две трубы в бассейн» работают с переменным успехом, но никто не может добиться окончательной победы.

На плакатах надписи «Нет воровству интеллектуальной собственности!», «Бой – пиратству в шоу-бизнесе!» и карикатуры разной степени умелости на ЫнДжу и БонСу, где они нарисованы под пиратским флагом, в чёрных треуголках и с кривыми кинжалами в руках. На самых удачных картинках лица обеих светятся торжествующей злобой.

Вышедшие на прогулку жильцы дома подвергаются насильственным интервью, в которых им приходится уверять всех, что нет, они никакого отношения к ЫнДжу и её семье наркоманов и грабителей не имеют. Не знают, кто это такие и отказываются их опознавать, как добрых соседей. Нет, они не авторы песен, украденных у Агдан.

Возвращающейся из ресторана ЫнДжу достаётся по полной программе.

– Щибаль! Прочь от меня! – В ярости она отталкивает протянутые к ней микрофоны, отказываясь отвечать на подлые вопросы.

Пробивается к входным дверям сквозь назойливую толпу.

– Госпожа ЫнДжу! Только один вопрос! Скажите, украденные у Агдан песни будут так же успешны, как все остальные?

– Госпожа ЫнДжу! Когда вы нам покажете того гениального автора, который сочиняет не хуже Агдан?

– Госпожа ЫнДжу! Когда новый автор…

– Госпожа ЫнДжу!...

Когда она отворяет дверь, в спину что-то прилетает. Ещё одно яйцо с противным хрустом влипает в стену над головой. Флешмоб вирусным образом распространившийся по сети под названием «Найди автора песен Агдан» набирал обороты.

Время действия: двадцатое апреля, позднее утро.

Место действия: агентство FAN, кабинет директора.

– Проходу не дают! Негодяи! – Взвывает ЫнДжу. – Утром кто-то опять яйцами машину закидал. Пришлось в мойку ехать…

– Успокойтесь, онни, – сочувствует изо всех сил БонСу. КиХо деловито подсовывает салфетку и наливает стакан воды.

ЫнДжу, вывалив свои проблемы на младших по статусу, быстро приходит в себя. Видимо, водитель машины не смог проявить достаточной меры сочувствия. Понятно почему, за дорогой следить надо.

– Надо срочно подавать в суд на Агдан за клевету. Юриста сюда срочно!

Воспользовавшись моментом, КиХо испаряется из кабинета. Через пять минут его место занимает юрист, долговязый худой мужчина лет тридцати пяти.

– Почему до сих пор не подали в суд на Агдан за клевету?! – Рявкает ЫнДжу, едва юрист заходит с какой-то бумажкой.

– Но, госпожа! – Поражается юрист. – У нас даже заявления не примут. Агдан уже подала на нас заявление по якобы факту кражи у неё песен. В военную прокуратуру. Она же до сих пор военнослужащей считается.

– Ой, онни, так и есть! – Вскрикивает БонСу. – Помнишь, приходил такой симпатичный капитан, военный юрист. Он ещё копии регистрационных документов взял.

– Госпожа ЫнДжу, госпожа директор, вчера мы получили извещение, что первое заседание суда назначено на двадцать пятое апреля. Мы уже готовим документы.

– И ты только сейчас об этом говоришь? – Грозно вопрошает ЫнДжу.

– Получили во второй половине дня, госпожу директора не застали на месте. Как раз собирался к вам идти. Вот извещение, госпожа ЫнДжу, – двумя руками юрист протягивает извещение на бумаге в четверть обычного листа.

ЫнДжу отмахивается, и юрист отдаёт бумагу БонСу.

– Хорошо. Онни, вот само всё и решилось. Суд постановит, что оснований для заявления у Агдан нет, и мы тут же подадим иск о клевете.

– Постановление суда как раз будет основанием для иска о клевете, – заключает юрист.

ЫнДжу с видом «смотри у меня» хозяйским жестом выпроваживает юриста.

Время действия: двадцатое апреля, вторая половина дня.

Место действия: квартира семьи Агдан.

– Слушаю вас, – СунОк берёт молчащий большую часть времени телефон ДжеМин и ожидаемо слышит посторонюю женщину.

– Мне нужна госпожа ДжеМин, – говорит мягкий и ласковый голос. Чужой. Круг знакомств СунОк и её мамы пересекается очень слабо.

– Мама, тебя, – девушка идёт на кухню. При возвращении в гостиную слышит обычные приветствия, начало разговора.

– Госпожа ДжеМин, – спрашивает женщина, – скажите, ваша дочь СунОк рядом? Не нужно, чтобы она слышала.

– Почему? – Настораживается ДжеМин.

– Нет, ничего скрывать от неё не надо, позже всё расскажете. Нет её рядом, госпожа ДжеМин?

– Нет, она вышла. А вы кто?

– Настоятельница монастыря, меня зовут ДжиСьюн.С вами хочет поговорить ваша дочь ЮнМи, но только, пожалуйста…

– ЮнМи! – Громче, чем надо вскрикивает ДжеМин и слышит удаляющиеся слова.

– Прости, ЮнМи, кажется, не получилось…

– Мама, – уже явственно раздаётся такой родной голосок любимой дочки.

– Ой, ЮнМи, где ты так долго пропадаешь? – Уже всхлипывает ДжеМин. Рядом уже греет уши СунОк.

– Мам, ты что, плачешь? Почему? Онни тебя обижает? Передай ей, что я ей за это по чану настучу.

– Что ты такое говоришь, ЮнМи? Плачу, потому что не знаю, где ты так долго находишься, – ДжеМин старается справиться с собой, но безуспешно.

– Как не знаешь? – Из динамика телефона льётся неподдельное изумление. – Вся страна знает, что я почти четыре месяца срок тянула. В «Анян» чалилась. Мама, с тобой всё в порядке?

То же время

Место действия: келья Агдан в храме Пеннён.

Намеренно вплетаю тюремный сленг. Чисто из хулиганства. И шутки для. В надежде, что мама придёт в себя и успокоится уже. Терпения у меня хватает, опять же мама, но ведь разговаривать же невозможно! Как говорить с человеком, который постоянно льёт слёзы. Так нельзя!

– Ладно, мам. Я вижу, ты говорить пока не можешь, потом перезвоню, – собираюсь отключаться, но тут влетает СунОк.

– ЮнМи!!!

Вот с-сука! Опять не успеваю телефон от уха убрать. Набираю побольше воздуха и издаю в микрофон вопль с плавно нарастающей силой и высотой. В конце крик исчезает в ультразвуке. Прерываю разговор.

Интересно, как я раньше их терпел? Наверное, привычка, которая сошла на нет за четыре месяца. Откровенно говоря, – почему бы и не поговорить самому с собой откровенно, – таких неадекватов, как СунОк, ещё поискать. Если сравнивать с контингентом «Анян», рядом с ней можно поставить только сестёр Ли.

Набираю номер мамы через четверть часа. Уп-п-с-с-с! Номера нет в сети. Так вот что означал глухой стук в конце разговора. СунОк уронила и разбила мамин телефон. Не буду, долго не буду покупать ей новый. Нечего в руки всяким криворуким давать.

Ничего не попишешь, придётся СунОк звонить. С выполнением всех правил ТБ. Держу аппарат на отлёте.

– СунОк?

– ЮнМи!!! – опять орёт, да что ж ней делать-то? – Немедленно домой!

– Ты в порядке? Говорить можешь? А то я позже перезвоню.

– Я тебе перезвоню!

– Ну, не перезвоню… – покладисто отключаюсь.

Кто-то со стороны, не имеющий представления о нравах мамы и сестры, может попенять мне на мою холодность и пренебрежение к близким людям. Как так, не позвонил сразу? А так! Чтобы им звонить, надо находиться в форме, иметь силы, чтобы выдержать разговор. Это совсем нелёгкое дело. А сообщение, что со мной всё в порядке, я передал.

Через четверть часа звоню снова. На этот раз отключаюсь сразу, как только слышу крик. Входящие игнорирую. Это очень просто. Выключаю телефон, а то он просто разрядится, и ухожу на обед.

Время действия: двадцатое апреля, вечер.

Место действия: храм Пеннён.

Сразу за воротами обе бросаются на меня. Стоически выдерживаю и ловлю себя на том, что тельцу приятны тискания и орошения меня слезами радости.

Конечно, как только они поняли, где меня искать, тут же и помчались. Мама умом не блещет, – хотя по сравнению с моими двумястами сорока четырьмя айкью мало кто блещет, – но совместно с СунОк сообразили, настоятельница какого храма с ними говорила.

– Ну, как же ты так, дочка? Что ж ты сразу не позвонила? – Это мама.

– ЮнМи, ты совсем очумела! Мы волнуемся, – это СунОк.

Воспринимаю, как белый шум, объяснять и спорить бесполезно, только сейчас понимаю, невзирая на могучий умище. Сузив глаза и стараясь выловить что-то полезное…

– Так. Ну-ка, тихо! – Хватает их всего на секунду, затем снова начинают кудахтать. Но мне тоже хватает.

– А ну, быстро на территорию! За ворота! Быстро! – Цепляю сумку, которую они притащили, наверняка, мне, и ныряю в калитку. Моих звать не нужно, сами побегут, как цыплята за квочкой.

Притащили-таки за собой хвост. Впрочем, чего от них ждать? Курицы, они и есть курицы. По петляющей на вершину холма дороге шумит сразу несколько машин. Выследили моих. И без особого труда. Всё, прости-прощай, спокойная жизнь. Да и хуань-хунь с ней! Когда-то это должно было случиться.

– Что это у вас? – Лезу в сумку. – Ой! Котлеты! Мама!!!

Запрыгиваю ей на шею. Не ожидал сам, что меня домашняя снедь так обрадует. Ещё одна цепь, незримо соединяющая меня с тюрьмой, лопается со звоном. Не выдерживаю. Тут же слепляю себе бутерброд с котлетой, ем. Бью по рукам СунОк.

– Ты дома нажрёшься! А тут такого не делают!

– А дома она их не ест, – смеётся мама.

Гуляем по площадке, болтаем. Упрёки это белый шум, быстро учусь не обращать внимания на пустопорожние выхлопы. Им выплеснуться надо, вот и всё. Доводы разума тут ни при делах. И можно проверить кое-что, пора брать на вооружение добытое, ценой ошибок трудных.

– СунОк, ты как считаешь? Нам сейчас всем вместе домой надо?

– Конечно! – Округляет глаза. – Как по-другому? И мама так думает. Правда, мама?

Но мамочка мудро молчит. И взятая ей сумка с домашней провизией свидетельствует в пользу чего? Известно чего. Заранее приготовилась к тому, что не вернусь с ними и заранее запаслась гостинцами. Иначе, зачем привезла, если планировала забрать меня и уехать.

Но самое главное. Антикомпас-СунОк работает! Она только что сказала, что нужно ехать. Это железно означает, что можно остаться, можно уехать куда-то, но ни в коем случае не домой. Туда нельзя! Антикомпас не может ошибаться! Он чётко показывает запрещённое направление.

– Вы когда из дома выходили, заметили что-нибудь?

Начинают морщить лбы, вспоминать. Помогаю.

– Какие-нибудь группы людей вокруг дома, которых обычно не бывает? Пикеты с плакатами? Люди с кинокамерами?

Да, есть что-то такое, по лицам вижу. Доходит до них? Замечательно.

– Мне сейчас заниматься надо. Голос ставить. Не буду же я дома орать во всё горло. Соседи мигом полицию вызовут. Агентства у меня сейчас нет. А тут зал хороший, монахиням нравится, никто и не подумает жаловаться.

– Мы просто соскучились, – бурчит антикомпас.

– Когда это вы успели? – Не натурально удивляюсь я. – Давно такое происходит. В тюрьме сижу, в армии служу, из агентства неделями и месяцами не вылезала. Даже из Кирин только на один день в неделю домой приходила.

Время действия: двадцать второе апреля, вторая половина дня.

Место действия: парк Намсан, одна из его полянок.

С одной стороны пятеро во главе с ГаБи, с другой толпа из пары сотен молодых людей. Но есть и пара десятков взрослых. В основном, мужчин средних лет.

– Вы знаете, что делать, – объявляет ГаБи. – Прошу вас, аджосси.

Взрослые выступают вперёд, отвешивают низкий поклон. Один из них говорит:

– Приносим свои извинения клубу «Ред Алерт». Это мы принудили своих детей уйти из клуба. Мы потеряли лицо. Мы виноваты.

ГаБи неглубоко кланяется в ответ.

– Ваши извинения приняты. Ваши дети приняты обратно. Переведите их на мою сторону.

Группа, примерно из пятидесяти человек отделяется от основной толпы и размещается рядом с группой ГаБи.

– Что скажете вы?

– Наши родители отказались приходить.

– Хорошо. Выношу решение. Те, кто привёл родителей, освобождаются от штрафа. Вы –нет. Восстановлю вас в клубе после его выплаты. Банковские реквизиты возьмёте у МиЮн. Наличные можете отдать ей же. Она – секретарь казначея. Казначей – СонГиль.

И после паузы добавляет.

– Кроме этого вы должны официально известить родителей, раз они отказались нести ответственность за свои решения, вы имеете полное право игнорировать любые их приказы, важные для вашей жизни. Передайте им: я считаю, что они потеряли лицо. Те, что пришли, нет. А ваши – да.

Набравшиеся решимости прийти сюда взрослые почему-то не посчитали слова ГаБи дерзостью.

Когда действительные и ещё недействительные члены клуба выходят из парка у ГаБи издаёт позывную мелодию телефон. Переговорив на ходу, подзывает ХванДжу. Отводит в сторону.

– Завтра в шесть часов вечера прибудешь в ресторан по этому адресу, – диктуете адрес. – Тебя пропустят. Встретишь там адвоката ГаНи. Знаешь такого? Хорошо. Передашь записку. О делах ничего не говоришь. Разговоры на посторонние темы разрешены. Он тебе скажет или тоже напишет записку с местом и временем. Отдашь мне в тот же день. Лично. Не по телефону.

Прямо какие-то шпионские игры, – думает ГаБи, возвращаясь домой. Ладно, ЮнМи виднее.

Время действия: Двадцать четвёртое апреля, вечер.

Место действия: штаб-квартира лидера партии в одном из небоскрёбов центра Сеула.

– Что-о-о-о? – Сужаю вспыхнувшие синевой глаза, их светом опаливаю сидящих рядом мужчин. – Не подскажете ли мне, какое место в вашей колоде занимает карта «Агдан»?

Стерв-мод на полную! Ишь ты, умники какие! Оглядываю всех возмущённым взглядом. Но приходится обламываться, сидящие вокруг столика вместе со мной «умники» приходят в себя мгновенно. Переглядываются.

– Ёхао! – Машу ладошкой. – Я пошутила. Извиняться не буду, разговаривать непрерывно только серьёзно это не серьёзно. Но не совсем шучу. Мне крайне любопытно, какие планы у вас на меня? – Немного подумав, добавляю. – И как мы будем взаимодействовать? Не забывайте, у меня проблем куча.

Первым отзывается ДиСонг, лидер партийной парламентской фракции. Моё наигранное возмущение, вызванное фразой того же ДиСонга о продолжении игры с «картой айдолов», его не впечатлило. Прожжёного дяденьку потрясает синяя вспышка моих глаз.

– Скажите, ЮнМи, вы можете этим управлять?

– Так же, как и своими эмоциями. Всё-таки я артистка…

– Простите за просьбу, ЮнМи… не могли бы вы…

– Могу, конечно, – тут же смотрю на него пронзительно синими глазами. – Достаточно подумать о вас плохо или хотя бы с раздражением и дело в шляпе.

– Примите, как комплимент, госпожа Агдан, – улыбается ГаНи, – нам сильно повезло, что вы с нами.

Глаза тут же возвращают обычный, карий цвет.

– Пока не с вами. Мы ещё не договорились.

– Уверен, договоримся, – как радушный хозяин ВинЧон разливает вино по бокалам. Передо ставят стакан с томатным соком. При этом ВинЧон загадочно улыбается. Вот за это уважаю. И доискиваться не буду, откуда знают. Это только ЧжуВон способен заваливать меня розовыми цветами, хотя давно в курсе, как я ненавижу этот цвет.

– И ваша уверенность не вызывает отторжения, – многозначительно отпиваю из стакана. И он всё понимает! О, небеса! Как же приятно общаться с умными мужиками.

– Но играть в покер вам теперь нельзя! – Хохочет ГаНи. Офигеть! А ведь и правда!

Как бы там ни было, но эти люди сумели меня расположить, хотя у меня и желания не возникало отказываться от общения.

– Агдан умная девушка, – начинает говорить обо мне в третьем лице ВинЧон, – поэтому смело можем сократить время и приоткрыть свои намерения.

Положим главные цели вся страна знает – взять власть. Но не перебиваю.

– Мы хотим включить вас в центральный исполнительный комитет. Не буду врать, что будем рассказывать всё. Но в общих чертах вы будете иметь представление о наших делах. У вас, как у советника, будет только совещательный голос, прошу понять правильно.

– Понимаю, понимаю, но ради знания перспектив, могу рассчитывать на полноправный голос в будущем?

Мужики переглядываются. Общее мнение выражает ВинЧон. А они тут славно спелись!

– Будем только рады вашей карьере в нашей партии.

– Давайте уже о делах, – предлагаю я, – сначала о моих. Не могу работать, когда за спиной висит долг в двенадцать миллионов долларов. На самом деле, проблема не очень большая, условия погашения весьма щадящие, но есть более серьёзное затруднение. Мне нужно агентство. Подумывала подмять под себя FAN…

– Браво, ЮнМи! – ГаНи слегка хлопает в ладоши и поясняет друзьям. – Если ЮнМи станет владелицей агентства, то долг будет выплачивать сама себе.

Я ж говорю, умные мужики и шустрые, на ходу движок автомобиля могут отремонтировать. Или хотя бы стащить. Продолжаю.

– Но FAN слишком мощная организация. Даже если её капитализация упадёт на порядок, у меня возможностей не хватит её к рукам прибрать. Да и долго это. Полмиллиарда долларов это полмиллиарда долларов.

– Мы могли бы организовать вам кредит… – размышляет вслух ВинЧон.

– С риском, что банк наложит лапу на FAN? – Бракую его идею. – В общем, не знаю, что делать. У вас ведь нет агентства?

Агентства под контролем партии нет. Но.

– А маленькое вам не подойдёт? – Интересуется ВинЧон. – И не будете ли против, если мы войдём в число акционеров?

– Лишь бы у вас не было блокирующего пакета. Политику агентства хочу определять единолично, – моё уточнение неприятия не вызывает.

Говорим долго. Возвращаюсь в Пеннён уже ночью, на мощной машине с парой телохранителей. Главное на ближайшее будущее в том, что ГаНи согласился побыть моим адвокатом. Но на завтрашний суд он не успеет. Военные и так пошли на уступку, позволив взять своего адвоката.

Время: ночь с двадцать третьего на двадцать четвёртого апреля.

Чат, который никогда не спит.

[*.*] – Всё-таки я не пойму, дезертир Агдан или нет?

[*.*] – Почему? Почему не понимаешь?

[*.*] – Если бы правительство не объявило, что Агдан принимала участие в какой-то там тайной операции, то так и сидела бы в тюрьме?

[*.*] – Может сидела, а может и нет. На сайте судебных органов висит решение суда. Иди разбирайся.

[*.*] – Разбираюсь и не понимаю.

[*.*] – Там же ясно сказано, кроме извещения правительства, есть смягчающие обстоятельства.

[*.*] – Да читал я… всё равно не понятно. Если бы первый суд дотошно разобрался, посадил бы Агдан или нет?

[*.*] – А я вот на юридическом учусь и мне не понятно, почему правительство просто амнистию не объявило.

[*.*] – Потому что амнистия снимает ответственность, но факт преступления не отменяет.

[*.*] – Не пойму, чего спорить? Суд сказал: не дезертир. И хватит об этом.

[*.*] – Что теперь делать тем, кто орал «Агдан – дезертир!»?

[*.*] – Ты про себя?

[*.*] – И про тебя тоже.

[*.*] – Я не орал.

[*.*] – Шептал?

[*.*] – И не шептал.

[*.*] – Дебак! Хватит шептаться!

[*.*] – А ты, который орал «Агдан – дезертир!», теперь ори «Агдан – не дезертир!».

[*.*] – Вся армия – не дезертиры, про них тоже орать?

[*.*] – Кх-кх-кх, если не лень…

[*.*] – Про всех поимённо, кх-кх-кх…

[*.*] – Ты ж не орал про остальных военных, что они – дезертиры. Так что ори только про Агдан.

[*.*] – Там что-то назревает между FAN и Агдан. Вроде агентство за клевету на Агдан в суд подавать хочет.

[*.*] – Не знаю, кто выиграет. Точно известно, что наркоман ЮСон телефон Агдан украл и обязан возместить его стоимость.

[*.*] – Может, просто потерял?

[*.*] – Он же его взял? И обещал отдать Агдан, но не отдал. Обязан возместить.

[*.*] – Или отдать телефон.

[*.*] – Как он возместит? Он в тюрьме.

[*.*] – Ещё лучше. Удрать не сможет.

[*.*] – Имущество осталось, банковский счёт есть. Служба исполнения судебных решений постарается.

[*.*] – Неизвестно, что суд решит, но уже ясно, кто такая госпожа ЫнДжу.

[*.*] – Кто?

[*.*] – Сестра наркомана и вора.

Время: ночь с двадцать третьего на двадцать четвёртого апреля.

Место: где-то в Сеуле в квартире молодого адвоката.

Парень потёр глаза и глядит на часы. Пол-второго ночи. Спать надо ложиться, завтра придётся побегать. Но не зря чатился. И как он сам не догадался?

Время: двадцать пятое апреля, полдень.

Место: храм Пеннён и другое.

Выскакиваю за ворота в своём обычном наряде, джинсы, кроссовки, блузка. На площадке дежурная смена журналистов, уже возбуждённая приездом моих гостей и пытающая их водопадом вопросов. ЧоЛинь приехал на своей машине с ГаБи и БинСу (один из пятёрки первых). Ещё приехала звезда первой величины на небосклоне правосудия республики, адвокат ГаНи, который и принимает сейчас на себя главный удар журналистов.

Коротко всех приветствую и ныряю в машину ГаНи. Закрывшаяся вслед за ГаНи дверца окончательно отсекает нас от водопада вопросов. Уезжаем. Журналюги суетливо, как испуганные тараканы, разбегаются по своим автомобилям.

За нашими тремя машинами, во втором автомобиле ГаНи телохранители, целая кавалькада шакалов экрана и гиен пера. Мы с ГаНи на заднем сиденье.

– Я подал заявку на защиту вашей стороны в предстоящем заседании. Её отклонили, сославшись на то, что у меня нет допуска на дела в военных судах, – сообщает ГаНи.

– Ожидаемо отклонили?

– Да.

И зачем ГаНи это сделал? Зная, что откажут, всё равно сунулся? Догадываюсь быстро. И по виду чего-то ожидающему ГаНи догадываюсь, что надо сказать.

– Оппозиция всем показала, что внимательно следит за ситуацией вокруг меня?

– Да, – на лице ГаНи улыбка «молодец, девочка». – С вашего позволения ЧоЛинь ознакомил меня с делом, и кое-что мы сделали ещё.

На мой вопросительный взгляд, адвокат делает загадочное лицо. Сюрприз будет? Лишь бы приятный, но судя по виду собеседника, он такой и есть.

– Скажите, господин адвокат, нет, я и сама знаю, но у агентства есть шанс выиграть дело?

– Ни одного, – твёрдо заявляет ГаНи.

– Когда начнём подготовку «женской карты»?

– Сегодня, если не возражаете.

– Не возражаю, – мы кое-что запланировали с оппозицией. Если мы всё рассчитали точно, правящая партия посыплется, как карточный домик. ГынХе точно на посту президента не удержится. Ибо нефиг.

Мне несколько надоели высокие политические игры. В голове то и дело всплывают мелодии, которые стараюсь не забыть. Хочется уже ударить музыкальным молотом по корейской замшелости и ограниченности. Вдруг захотелось заняться саксофоном. Но мне не дают. Лучшие мои времена остались в прошлом, там, где жил и работал СанХён. И то, хватало всякого. И СанХён частенько такое нёс, хоть всех святых выноси.

Вывод прост. Чтобы иметь возможность нормально работать, надо иметь собственное агентство. В прямом смысле собственное, быть его владельцем. И подозреваю, этого мало. Жизнь показывает… тут останавливаюсь от собственной дерзости. Кое-как уговариваю себя сформулировать мысль до конца.

Жизнь показывает, что мало владеть агентством. Надо владеть собственной страной. Скажем осторожно, входить в высшую политическую элиту. Негласно. Официальный пост министра мне ни на одно место не нужен. А вот открывать с пинка двери в любое министерство, то, что надо. Хотя для корейцев официальный статус многое значит. Тут думать надо. А если статус чеболя? Хм-м, а ведь это попадание!

Мы прибываем. Выхожу, оглядываю четырёхэтажное здание с многоступенчатой лестницей к трёхметровым дверям. Красивый домишко! Со всякими пилястрами, балюстрадами и прочими домкратами. В архитектуре, хоть она и застывшая музыка, не разбираюсь. Зачем мне остывшая музыка?

– Госпожа Агдан! С кем на этот раз вы собрались судиться? – Успевает проскочить между телохранителями самый шустрый гиеношакал пера и экрана.

Натурально вылупляюсь на него? Они до сих пор не знают? Или дурачка из себя строит? А спрошу.

– Вы что, не знаете? Простите, но самым первым вопросом вы меня разочаровали, – направляюсь к дверям, над которыми помпезная табличка «Окружной военный суд Сеульского округа».

Но шарики в голове крутятся. Если натурально они не в курсе, то ЫнДжу и её команда пока не приехали. Ну, раз никого нет, то мы первые будем. Первыми мы с ЧоЛинем, остальные в качестве зрителей. Их тормозят в вестибюле, оформляют допуск в соответствующий зал. Так что мы с ЧоЛинем уходим в отрыв.

Давно устроились в зале, когда за пять минут до начала на поле выходит команда соперников.

– ЧоЛинь, почему она на меня так смотрит? – На мой вопрос адвокат тоже поворачивает голову в сторону ЫнДжу. Если БонСу всего лишь преисполнена спокойной уверенности, то ЫнДжу прямо светится от злорадства.

– Не знаю, – удивляется ЧоЛинь. – Могут не знать, что уже проиграли. Но и знать заранее, что выиграли, не могут тоже.

Что подталкивает меня к определённым мыслям. Знать заранее не могут, но могут считать, что знают. И кто им это фальшивое знание подбросил? «Знают» какой-то инсайд? Просчитываю обратный вариант, где нам могут подставить подножку? Есть регистрационные документы на мои украденные песни, есть флешка с моими записями из NIS, есть заключение экспертов о том, что пять зарегистрированных агентством песен есть в моём телефонном списке, известны: дата регистрации песен, дата выдачи телефона ЮСону, дата изъятия телефона у меня. Вижу в зале мужчину в штатском, в котором узнаю того майора, который прокинул меня с телефоном. Есть ещё какие-то люди на первом ряду. Первый ряд предназначается для свидетелей. Если они есть.

Нет, не вижу ни малейшей лазейки для ЫнДжу. Точно, кто-то их дезинформировал.

Судья объявляет начало заседания, хлопает молотком и зачитывает вводную. Кто, против кого, зачем и почему. ЫнДжу наливается злобой, когда слышит обвинение в краже интеллектуальной собственности. Забавно за ней наблюдать. Вдруг сталкиваемся взглядами в лоб, полное ощущение реального таранного удара. Не удержался, игриво подмигиваю. Глаза чуть кровью не наливаются, становятся, как у взбесившегося быка. Улыбаюсь, подмигиваю ещё раз. Не выдерживает, отворачивается. Й-е-е-с! Я сделал её! Маленькая победа поднимает настроение.

– Предварительные заявления у сторон есть?

– Есть, господин судья! – Встаёт ЧоЛинь. У противников нет.

– Мы просим дополнительно расследовать факт присвоения чужой собственности, смартфона моей подзащитной. Вот соответствующие документы.

А что там документы? Их всего немного. Справка об изъятии телефона. Дата, подпись, всё в порядке. Справка о выдаче ЮСону. Моё заявление о пропаже телефона, дата, номер телефона, наименование, всё, как надо. Показания ЮСона, что он не помнит, куда его дел. В отказ пошёл, паршивец.

Судья думает недолго. Дополнительное дело кажется ему простым, к тому же непосредственно связанным с основным. Кража-то с телефона была.

– Что говорит полиция, господин адвокат?

– Ничего, господин судья! – Бодро отвечает ЧоЛинь. – Они до настоящего момента даже дела по заявлению моей подзащитной не завели и никаких следственных действий не проводили. Справку на мой запрос не выдали до сих пор. Подробности, что привожу вам, знаю только со слов.

– Вот как… – судя по тону, полиции от судьи достанется. Если не забудет.

– Представители ответчика, у вас есть, что сказать суду?

После короткого совещания встаёт БонСу. ЫнДжу предпочитает отсиживаться за чужими спинами. Это она только с подчинёнными смелая, а тут робкая овечка.

– Нам известно, что бывший директор ЮСон отдал телефон Агдан.

– Откуда известно?

БонСу беспомощно оглядывается на ЫнДжу, та грозно хмурится. Перевожу так: давай, милочка, выкручивайся, но если что, строго спрошу.

– Все в агентстве это знают. Мне это кто-то из сотрудников сказал.

– Иначе говоря, у вас в агентстве ходят такие слухи. Расписка Пак ЮнМи в том, что ей вернули телефон, есть? Или другие подтверждающие документы?

– Мне о таких документах не известно, – БонСу выкручивается, как может.

– Значит, их нет, – заключает судья. – Вы готовились к суду и должны были собрать все соответствующие бумаги. Ведь если бы такая расписка существовала, она заблокировала бы обвинения в краже телефона. В краже песен нет, их можно скачать, ничего не меняя, а потом отдать.

– Итак. Бывший директор ЮСон забрал телефон Пак ЮнМи у офицера NIS. Это доказано. В момент его ареста телефона при нём не было. Тоже факт, есть протокол задержания. Наркотики были, телефона Пак ЮнМи не обнаружено. Пак ЮнМи утверждает, что телефона ей не вернули. Справка из сотовой компании гласит, что по данному номеру не велись разговоры, начиная с даты его изъятия сотрудниками NIS. Считаю установленным факт пропажи телефона Пак ЮнМи. А так как бывший директор ЮСон последний, кто его держал в руках, то он и ответственен за его исчезновение.

Судья бухает молотком.

– Выношу решение. Ответственность за пропажу телефона Пак ЮнМи несёт бывший директор Ли ЮСон. Ему вменяется возместить Пак ЮнМи стоимость данного телефона. Сколько стоит ваш телефон, госпожа Агдан?

– На момент покупки восемьсот тысяч вон, – первый клок с паршивой овцы выдран.

– Так и запишем, – судья недолго продолжает надиктовывать своё постановление секретарю.

ЫнДжу презрительно фыркает.

– Разберёмся с документами с каждой стороны по основному делу. Госпожа БонСу, подтверждаете достоверность этих регистрационных документов с вашей подписью и печатью? Подойдите, сверьтесь.

БонСу посылает адвоката, у которого свой вариант документов. Сверка проходит успешно. То же самое происходит с нами. Но у нас по-другому, подхожу я.

– Список директорий и файлов соответствует содержимому вашего телефона?

Знаю, что соответствует, видела уже, но добросовестно закрываю глаза, вызываю в памяти картинку – таблицу папок в телефоне. Сканирую. Вроде всё так, стоп! А это что? А, понятно.

– Что вы делаете, госпожа Агдан? – Чуть раздражённый вопрос.

– Добросовестно выполняю ваш запрос. Сверяю документ с содержимым телефона. У меня фотографическая память, – поясняю заинтересовавшемуся судье, – вот по памяти воспроизвожу список папок в телефоне. Всё соответствует точно. За исключением мелочи. Вот этой директории в моём телефоне не было на момент его изъятия NIS.

– Откуда она взялась?

– Я эту папку удаляла перед тем, как отдать. Видимо, NIS восстановил её, чтобы проверить её содержимое. Но там нет ничего существенного. Информационный мусор.

– Что конкретно в этом мусоре?

– Обычно забракованные варианты аранжировок разных песен. Они много места занимают. Окончательные результаты сбрасываю на компьютер, отвергнутые – выбрасываю.

– Значит, за исключением этой папки, всё остальное соответствует содержимому вашего телефона?

– Да, господин судья.

– В каких директориях хранились украденные, по вашему мнению, песни? Стоп-стоп! Секретарь, возьмите флешку, включите экран и выведите на него содержимое. Вы, госпожа Агдан, на экране покажите нужные директории.

Через минуту показываю на экране нужные директории.

– Корневая директория всего одна. В ней расположены ещё пять, каждая из которых содержит текст, музыку в виде минусовок, иногда варианты аранжировок, – вожу авторучкой по экрану. Секретарь входит в директорию.

– Вот они, все пять, – по воле секретаря проваливаемся в одну из папок. – Одна из песен. На английском языке. Рабочее название «Там, на вершине». Текст, минусовка, начальный вариант аранжировки…

Все внимательно слушают. Лицо БонСу по цвету и фактуре медленно превращается в гипсовую маску. ЫнДжу намного тупее и поэтому продолжает зыркать на меня с бодрой ненавистью.

– Каким песням, зарегистрированным агентством, соответствуют ваши директории?

– Минуточку, – беру у ЧоЛиня копии, – песня под названием… директория номер два. Песня под названием…

Короче, всё аккуратно перечисляю.

– Что это? – На весь зал раздаётся громкий шёпот ЫнДжу. У этой женщины даже шёпот такой, что непривычному оглохнуть можно.

Реакции она добивается одной, строгого долгого взгляда судьи. И затыкается.

– Я поясню для публики популярно. На экране мы видим содержимое телефона Пак ЮнМи, которое нам любезно предоставило NIS. Здесь список песен, зарегистрированных агентством FAN Entertaiment с первого ноября прошлого года. Только что Пак ЮнМи подробно сопоставила пять песен агентства со своими, которые хранились в телефоне. Продолжим.

Далее, по представлению ЧоЛиня, судья вызывает майора, который отдал телефон ЮСону. По мере того, как всё больше фактов суд признаёт установленными, начинает зеленеть ЫнДжу. Эти факты – железная клетка для них.

В окончательную яму их сажает пояснение судьи о том, что флешка предоставлена NIS и представляет собой полную копию содержимого телефона Пак ЮнМи.

– Да, вы всё правильно поняли. Только что на экране вы видели содержимое телефона Пак ЮнМи на момент его изъятия, – окончательно ставит точку судья. А то мало ли что можно подумать. Например, что я по памяти восстановил структуру директорий и наименований файлов. А что, я могу. Я бы и содержимое восстановил.

ЫнДжу что-то яростно шепчет адвокату. Тот что-то мычит и категорично мотает головой.

– Сторона ответчиков, у вас есть возражения, протесты…

– Господин судья, – начинает мычать адвокат, видимо, дожатый ЫнДжу, – мы протестуем против приобщения к делу флешки, на которой якобы записано содержимое смартфона госпожи Пак ЮнМи.

– Господин адвокат! – Голос судьи, напротив, уверен и зычен. – Флешка была принята судом по всем правилам. В опечатанном конверте, с сопроводительной бумагой. Доставил офицер NIS. Распечатал конверт с флешкой при вас. Только что все вместе мы удостоверились в его содержимом. Я сам туда до заседания не заглядывал. И есть заключение экспертов, совпадающее со словами истицы. Протест отклоняется!

Грохает молоток.

– Ещё что-нибудь есть? Истцы? Ответчики? Тогда выношу промежуточное решение. Признать факт кражи интеллектуальной собственности работниками агентства FAN Entertaiment у госпожи Пак ЮнМи. Пойдём дальше. Истец, во сколько вы оцениваете ущерб, понесённый вами от незаконных действий агентства?

– Шесть миллиардов вон! – Бодро рапортует ЧоЛинь.

– Почему именно столько?

– Исходя из оценок самого агентства об эффективности работы Пак ЮнМи, господин судья. Вернее, оценки агентства были во много раз больше. Суд решил, господин судья, что экономический эффект работы айдола Агдан равен примерно тринадцать миллиардов вон в год. Вот выписки из протоколов суда и его постановление.

– Адвокат ответчика, вы участвовали в том суде?

Бледный адвокат агентства встаёт. ЫнДжу сбоку постоянно что-то шипит.

– Да, господин судья. Всё верно, именно так суд и оценил деятельность Агдан. Да, примерно в тринадцать миллиардов в год.

– Замечательно, – судья бросил недолгий взгляд на документы. На внимательное ознакомление требуется время, так что он идёт коротким и лёгким путём. Спрашивает оппонентов. Ответы сходятся, значит, всё так и есть.

– Так. Теперь поясните, истец, каким образом исчислили свой ущерб.

Встаю я.

– Дело вот в чём. В среднем экономический эффект от каждой моей песни можно оценить в миллиард вон…

В зале то ли удивлённый, то ли недоверчивый гул. Оглядываюсь.

– Предыдущий суд так оценил, вменив мне неустойку в двенадцать миллиардов за неполный год, оставшийся до конца контракта. В год никогда не писала больше десяти-двенадцати песен. Таким образом, можно считать, что пять песен – работа за полгода…

– Но эти пять песен уже были написаны, – ловит или думает, что ловит меня, судья.

– Да. Задел работы агентству на полгода вперёд. После работы автора начинается рутина: оформление, выбор исполнителей, работа звукорежиссёров и так далее. Могла и принимала в этом участие, но вообще-то это не моя работа. Моя работа айдолом? Как показывает практика, не важно, кто исполняет, важно, какая песня исполняется.

Делаю паузу и продолжаю.

– Всего лишь оцениваю размер ущерба. Дело в том, что агентство вменило мне неустойку в двенадцать миллиардов, но в результате кражи продолжает пользоваться результатами моего труда, которого хватит не менее, чем на полгода. Фактически, я требую уменьшения неустойки наполовину, исходя из обстоятельств дела.

– Но если суд постановит вернуть вам права на данные песни, то агентство лишится возможности их использования? – Уточняет судья.

– Извините, господин судья, вы ошибаетесь сразу в двух моментах. Во-первых, агентство только тогда лишится прав на исполнение, когда я их отзову. Это прописано в контракте. По умолчанию они имеют право на использование моих песен, написанных до момента расторжения контракта. Во-вторых, разве я обязана поощрять воров? Вор должен быть наказан. И естественно сделать это в пользу пострадавшего.

– Понятно, – судья отпускает меня.

– Мы возражаем против такой непомерной суммы, – отвечает адвокат агентства, не знаю, как его зовут. Ким ЛюКин, – подсказывает ЧоЛинь. Лукин так Лукин.

– Против того, что вы украли, уже не возражаете? – Мгновенно подсекает судья. Браво! Шум в зале.

Адвокат советуется с начальством. Вернее, пытается, но толку ноль. Тупое бабьё окончательно фраппировано.

– Дело в том, что вы не можете возражать против размера штрафа за кражу, не признав факта кражи, – любезно поясняет судья и продолжает добивать. – Если не признаёте кражу, тогда от дальнейшего обсуждения вы самоустраняетесь. Величину штрафа определим без вас.

– Мы возражаем против штрафа, как такового, – находится адвокат.

– Ваше возражение отклоняется в виду его голословности. У вас нет никаких доводов. Что у вас, истец?

ЧоЛинь молодец, не упускает момента нанести удар.

– Прошу заметить, господин судья, что ответчик не заявил в качестве свидетелей в свою пользу авторов агентства, на чьи имена были зарегистрированы песни. Или я чего-то не заметил, господин судья?

Тут уже и адвокат ЛюКин бледнеет. Авторов агентство не желает показывать не только журналистам, но и суду.

– Вы всё заметили верно, истец, – судья ухмыляется особенно гадко. – Среди заявленных свидетелей авторов нет. Собственно никаких свидетелей нет.

– Требую наказать их тоже, как соучастников кражи, – заявляет ЧоЛинь. Мысленно аплодирую. Сам я что-то этот момент упустил.

– Так же, как и директора агентства, их надо оштрафовать и посадить в тюрьму, – ЧоЛинь безапелляционен и категоричен. Судья озадачивается. ЧоЛинь продолжает:

– За кражу в особо крупных размерах.

– Штрафом не желаете ограничиваться? – Любопытствует судья.

– Штраф накладывается на агентство, а не на личности.

Бу-ду-дум! Зал вытягивает шеи, чтобы разглядеть, что произошло, а мне повезло. С наслаждением вижу, как валится на пол в обморок госпожа ЫнДжу. А что не так? Твой брат сидит, а ты чем лучше?

Оживлением в зале сопровождается процесс выноса отключившегося тела. БонСу следующая?

Суд в итоге соглашается почти со всеми нашими требованиями. Против директора БонСу инициируется уголовное дело по факту кражи. То же самое по адресу «авторов». Штраф в размере шести миллиардов утверждён.Единственная моя уступка в том, что позволяем агентству провести штраф взаимозачётом с неустойкой. Теперь я должен не двенадцать, а шесть. Чуть меньше, если уточнять. Мои права на песни будут восстановлены. ЧоЛинь уже бегает с бумажками. Предписание для агентства, предписания для нотариальной конторы, всё, что положено.

А пока из зала потихоньку уходят зрители. ГаНи и мои друзья обступают меня, сияют лицами, поздравляют.

– ГаБи, выдай ЧоЛиню ещё пять миллионов. Нет, шесть. Он большой молодец.

Выходим на свежий воздух. И солнце сияет особенно приветливо, будто разделяет нашу радость. Теперь можно и с журналюгами поговорить.

– Госпожа Агдан! Вы выиграли суд, что можете сказать по этому поводу? – Перед лицом пучок микрофонов.

– А что тут можно сказать? Справедливость восторжествовала, я довольна. Против руководства агентства FAN Entertaiment будет открыто уголовное дело. Пусть теперь те, кто говорил о моём заключении в тюрьму «Закон суров, но это закон» ощутят на себе всю суровость законов. Как вы думаете, какой срок грозит тому, кто украл шесть миллиардов?

– Вы будете выплачивать неустойку FAN Entertaiment?

– Посмотрим. У меня четырехмесячные каникулы по решению суда. Они только начались, а я наполовину уже расплатилась с агентством.

– Надеетесь расплатиться с оставшейся частью таким же образом?

– Посмотрим. У меня сильные сомнения, что FAN Entertaiment протянет эти четыре месяца.

– А что с ним произойдёт?

– То же что происходит с любым предприятием с бездарным руководством. Они разоряются и прекращают своё существование.

– Скажите, госпожа Агдан, а ваша сестра – алкоголик? – SportStep? Мгновенно давлю вспышку ярости, готов был к этому. Эти хитрые глазки и гнусная улыбочка меня не достанут.

– Не знаю, – изображаю удивление, – я её у наркологов не проверяла. Считаете, что университет Ёнесай всё-таки довёл её до алкоголизма?

Главное, стрелки перевести. В обратную сторону, как сейчас. Гнусная улыбочка под смешки остальных исчезает.

– Господа, разрешены любые вопросы, но учтите, разговариваю с вами, пока настроение есть. Сумеете испортить, тут же ухожу.

– Госпожа Агдан, вы намерены дальше преследовать агентство судебными исками?

– Каким образом? Вы видите такие возможности? Поделитесь! – Изображаю неподдельный интерес. Прямо стойку делаю.

– Например, подать иск о защите чести и достоинства. Ведь госпожа ЫнДжу высказывалась о вас крайне не лестно.

– Спасибо! – Расцветаю улыбкой. – Какая хорошая идея. Я подумаю.

Делаю вид, что не думал об этом. Удачно, на мой взгляд. Но журналюги не очень-то верят. Наплевать. С полным правом могу сказать, что это они идею подали. А я нет, я не мстительный.

– Почему вы считаете, что руководство FAN Entertaiment бездарно? Только потому, что вас выгнали?

– Так себе решение, правда? Президент СанХён не единожды подумывал выставить меня из агентства. Но не мог. Интересы FAN он ставил выше неудобств, связанных со мной.

– Вы были для СанХёна неудобным айдолом?

– Не меняйте так резко тему, ладно? Сейчас говорим о бездарности нынешнего руководства. Допустил бы СанХён нынешний суд, забудь мы о том, что он никогда бы не позволил себе красть? Нет. Он договорился бы полюбовно. Зачем эти ненужные риски?

– Ещё посмотрите на динамику акций агентства. Вам всё станет ясно. Гастроли в Японию тоже сорвали. Вместо огромных прибылей получили убытки. Вот вы говорите о клевете. Но разве нормальное руководство могло себе такое позволить? Ведь удар по мне бьёт и сильно бьёт по агентству. Не говоря о том, что это прямое нарушение контракта. СанХён мог что-то упустить и не сделать. Но чтобы активно работать против собственного предприятия? Этого он просто не мог. В отличие от его супруги. Безобразно она относится к наследству мужа.

– Поговорим о неудобствах, госпожа Агдан. Которые вы доставляли покойному президенту СанХёну.

– Поговорим, – соглашаюсь легко, поговорить могу о чём угодно, – но позже. Меня ждут дела и друзья. А то это уже напоминает не лёгкую беседу, а тяжёлую работу. Пригласите меня как-нибудь, куда-нибудь и не бесплатно. Там и поговорим. Аннён, господа!

Как бы ещё вырваться, меня обступили со всех сторон. Помогают телохранители ГаНи.

– Понимаешь свою ошибку, ЮнМи? – Спрашивает ГаНи уже в машине.

– Понимаю, – отмахиваюсь. Настроение было хорошим, от чего не поговорить. Игнорить журналюгов постоянно нельзя. Иногда надо бросать им кость.

Двадцать первый листок сорван.

Двадцать второй листок

Время: двадцать пятое апреля, поздний вечер.

Место: квартира семьи Агдан.

Сегодня решил переночевать дома, хотя домом эту квартиру пока не чувствую. Мама с сестрой спать легли, а я решил по сети прошвырнуться. Давно уже там не был, в храме нет интернета. Пожалуй, это плюс, но изредка минус.

Сходим-ка на биржу. Что у нас с акциями горячо любимого и сегодня мной безжалостно обиженного агентства FAN? Ого! Сильно! Слегка просели на ожиданиях суда, а после с размаху пробили ближайший барьер вниз. Ухнули на пять процентов. Это много, очень много. Мне хотелось бы девяносто пять, но у биржи свои законы.

И если начали проседать на ожиданиях суда, значит, публика осторожно делала ставки на понижение. В расчёте на проигрыш ЫнДжу.

Датакоин в повышающем тренде, но темп снизился. После резкого подъёма откатился процентов на шестьдесят от скачка. Видимо, на фиксации прибылей спекулянтами. Сейчас, скорее всего, собирается с силами для нового рывка. Посмотрим ещё. Какое-то время рост будет вялый. Но небольшую ставку делаю. Всего на сотню коинов. Ставлю стоп-лист и тейк-профит на полуторный рост ставки. Следить постоянно не могу, так что пока так.

Сегодня после суда завалились в ресторан. Всей толпой. Место элитное, но платил ГаНи. Мою попытку поучаствовать отверг.

– Не суетитесь, ЮнМи. Это партийные деньги, представительские, – и подмигнул.

– Внутрипартийная коррупция и проматывание денег из партийной кассы? – Пошутил не очень удачно, признаю.

– Ни в коем случае, – не смутился адвокат. – Во-первых, мои услуги партии в качестве адвоката идут по самому низкому тарифу. Иногда бесплатно. Во-вторых, всё в рамках деятельности партии. Нам выгодно показать близость партийного руководства с айдолом Агдан.

Раз так, то мы с чистой совестью насладились местной кухней. Приятно бывает заниматься политической деятельностью.

Сверили свои впечатления о моей летучей пресс-конференции. Совпадают.

– Отвечали вы замечательно, ЮнМи, я в полном восхищении. Но есть одно обстоятельство, которое я всё-таки хочу услышать от вас.

– Мелкая ошибка в том, что сказала о четырёхмесячных каникулах, – начинаю я.

– Не такая уж мелкая, правительственная партия поставит себе в заслугу.

– Всё равно мелкая. Вы тут же врежете им за то, что они вмешиваются в судебные дела. Главная ошибка не в интервью. Главное в том, что я не дала им понять, что делаю это с вашего согласия. Простите, не подумала, – играть надо по правилам. Если вхожу в команду оппозиции, то всегда надо учитывать общие интересы. Хотя ГаНи на ходу исправил мой промах. Вспоминаю, как он одобрительно сиял лицом в сторону журналистов. Они просто обязаны подумать, что мы с ГаНи договорились ещё в здании суда. Уважаю. Он мог в это время клясть меня последними словами, но по виду светился от счастья. Огромное уважение начинаю испытывать к этим людям. С ними даже в аду не пропадёшь.

Немного обсудили судебное заседание. Сделали намётки на будущее дело о клевете. ГаНи дал ЧоЛиню несколько советов. Мне понравилось то, что, несмотря на неподдельное почтение к мэтру, ЧоЛинь себя не терял. Вёл разговор на уровне.

ГаБи доложила, что вокалистка из Кирин согласилась вести со мной занятия лично. Два раза в неделю за пятьсот долларов за сеанс. Приемлемо. При её стандартной ставке в восемьсот. Не жалко. Это вложения, которые окупятся тысячекратно.

После ресторана поехали в дом модной одежды. Уже только ГаБи и ГаНи со мной остались. ГаБи – девушка, которая может подсказать, ГаНи – мой временный кошелёк. Так как начинается наш совместный проект в рамках предвыборной кампании, за всё платит партия. За её счёт банкет. В рамках партийного проекта выбираем мне наряды. Сухо и по-деловому. Поэтому с моей ЮнМи мы были в полной гармонии, я важным делом занят, она развлекается и пищит от восторга.

Время: двадцать шестое апреля, утро.

Место: квартира семьи Агдан.

СунОк потянулась в кровати, повалялась и решила, что нужно вставать. Спать больше не хочется. Засовывает ступни в шлёпки и, позёвывая, направляется в ванную. Вчера вечером ЮнМи вернулась домой, как же здорово, когда она дома. Мама прямо расцвела.

Путь лежит мимо кухни, из которой слышатся звяканье и такие родные голоса. А на пути лежит Мульча. Надо обойти. Чего это она? Кошка вдруг вскакивает, немного выгибает спину и чуть-чуть показывает острые клыки.

СунОк останавливается в недоумении. И поневоле прислушивается к голосам.

– Мама, ты как хочешь, но предупреждаю официально. Если онни попадёт в больницу после очередной пьянки, я больничные счета оплачивать не буду. Только по минимуму, прокапать, вывести из алкогольного токсикоза и всё. Пусть дома отлёживается…

СунОк замирает. Это что, о ней говорят?

– Но, дочка…

– Ты пойми, мама, она всё равно скоро сдохнет. Понимаю, жалко…

СунОк столбенеет. Мульча садится и смотрит на неё насмешливо и спокойно. СунОк не верит своим ушам. Это ЮнМи так о ней?

– …понимаю, жалко. Но спасать её бесполезно. Женский алкоголизм неизлечим. Это хуже рака. Она всё равно скоро умрёт, а сколько мне из-за неё журналисты крови выпьют? Вчера вот опять спрашивают, а как поживает ваша сестра алкоголичка?

Это же неправда! – Возмущается про себя СунОк. Последний раз она пила… ну, позавчера и что такого? Вчера ни капли, ну почти. Так повод был, ЮнМи вернулась.

– Так же нельзя, дочка, – тянет мама жалобно.

– Придумай другой выход. Я что, против? Ты ж понимаешь, не могу я с ней возиться! Я – единственный мужчина в семье, мне надо деньги зарабатывать. Даже в тюрьме это делала. А что делает СунОк? Не работает, сидит дома и создаёт мне проблемы. Злая кумихо, а не заботливая сестра, вот кто такая СунОк.

Мама молчит.

– Ну, всё, кофе допиваю и убегаю. Когда приеду – не знаю, у меня сейчас работы больше, чем в агентстве.

Я скоро умру? – Потрясённо думает СунОк. Мульча вдруг встаёт и начинает приближаться. И по всему видать, не с добрыми намерениями. Девушка пятится, затем соображает юркнуть в спальню. Не только от Мульчи. Непонятно от чего её потряхивает.

Агдан.

– Как у тебя всё вкусно, мамочка, – берусь за телефон, вызываю такси. Мульча ушла с поля зрения, значит, всё идёт по плану. Подмигиваю маме.

– Я ей устрою, не сомневайся, – ласковая мама на миг превращается в строгую и недовольную аджуму. Аж пробирает.

– Всё, что ты говоришь, это правда? Я ведь не знала, думала, само пройдёт со временем.

– Не пройдёт. Алкоголь легко подчиняет женский организм. После этого всё. Будет пить до самой смерти.

– О, святые небеса…

– Пока, мама, я побежала, – вижу в окно подъехавшую машину. Включается телефон, мужской голос докладывает, что авто подано. Целую маму, хватаю сумку со вчерашними покупками и наружу.

Как только выхожу на улицу делаю резкий старт по направлению к такси. Группа людей напротив, – по виду разбойники, пардон, журналисты, реагирует, но поздно, – я уже в машине.

– Номер заказа сорок восемь пятнадцать. В храм Пеннён, пожалуйста.

– От хвоста оторваться? – Через десять минут водитель замечает преследователей.

– Да пусть едут. Они всё равно знают, куда, – ралли мне не надо, и доплачивать придётся.

Спустя полчаса в квартире Агдан.

Вошедшая после умывания на кухню СунОк сходу получает полотенцем по башке. В уши ввинчивается злой крик. Кое-как унеся ноги, уже в спальне СунОк неожиданно заключает, что не так уж мама и больна. Рука крепка, движенья быстры. Вон как лицо болит.

Но как посмела ЮнМи, родная сестра, так о ней говорить? Что значит сдохну? Что за слова такие?!

СунОк кипит от злости.

Время действия: двадцать шестое апреля, утро

Место действия: загородный дом семьи ЧжуВона

Спокойная МуРан с преданной ИнХе пьют чай. Не дорамное время, поэтому можно и новости посмотреть. Вполглаза. Вполуха. Только по остекленевшим вдруг глазам ИнХе и её вытянувшемуся лицу МуРан понимает, что на экране говорят что-то интересное. Хотя почему «что-то», давно известно, на кого так реагирует невестка.

« – Вчера в одно заседание суд Сеульского военного округа рассмотрел дело о краже интеллектуальной собственности агентством FAN Entertaiment у айдола Агдан. Суд установил факт кражи и присудил агентству штраф в размере шести миллиардов вон в пользу Агдан. Кроме того, суд подал городскому полицейскому управлению предписание открыть уголовное дело по факту кражи на директора агентства и пяти фальшивых авторов песен Агдан. Причастен к краже также бывший директор FAN Entertaiment Ли ЮСон. Госпожа ЫнДжу, владелица FAN Entertaiment, в процессе суда упала в обморок. Её увезли в больницу. Врачи утверждают, что госпожа ЫнДжу потеряла сознание от резко подскочившего кровяного давления.

На экране видны носилки с грузным телом на них. Тут же появляется лицо Агдан крупным планом.

– … Справедливость восторжествовала, я довольна…

Кратко мелькает улыбающийся адвокат ГаНи.

– Полностью интервью Агдан смотрите в специальном выпуске. Не пропустите! И что значит постоянное сопровождение Агдан известным деятелем оппозиционной партии адвокатом ГаНи? «Корейская национальная партия» приняла Агдан в свои ряды? Агдан ищет политической поддержки, разочаровавшись в правительстве? Скоро мы всё узнаем…».

– Вот тварь! Довела приличную женщину до приступа, – желчно ворчит ИнХе.

– Невестка, кого ты называешь приличной женщиной? – МуРан не может удержаться от насмешки. – Суд только что решил, что она – воровка! Думаешь, она не знала? Так ведь её родной брат украл, как он мог своей нуне не сказать?

ИнХе молчит, поджав губы.

А канал-то правительственный, – вдруг соображает МуРан. Как они лихо совместили картинки! Сначала выносят потерявшую сознание ЫнДжу и сразу слова Агдан «…я довольна». Подставляют шуструю девочку под упрёки в жестокости и немилосердности? Ловкачи, ох и ловкачи! А мне, например, тоже не жалко эту глупую и злобную аджуму.

– ИнХе, а ты же не хочешь, чтобы ЧжуВон женился на Агдан? – После провокационного вопроса МуРан едва не отшатывается от невестки, такой злобой вспыхивают её глаза.

– Мама! Но она же дрянь, воровка! Такой не место в нашей семье! – Стонет ИнХе.

– Что ты как переживаешь? Успокойся. Знаешь, почему ЧжуВон никогда не женится на ней? – И после появления страстной надежды в глазах невестки наносит жестокий удар. – Потому что она никогда не согласится. Не нужен он ей.

– Да как она смеет! – ИнХе заводится с пол-оборота.

– То есть, ты всё-таки хочешь, чтобы Агдан вышла замуж за нашего ЧжуВона? – МуРан едва сдерживается от усмешки. Поставленная в тупик ИнХе замолкает. Возможно, завтра ответит. МуРан давно разгадала главное правило реакции ИнХе по поводу Агдан. Любые её поступки вызывают яростное неприятие. В том числе и те, которые противоположны предыдущим поступкам. Не важно. Всё, исходящее от Агдан, безусловное зло.

Реакция невестки на Агдан – загадка. Здесь таится какой-то комплекс. Вечно зависимая от окружающих ИнХе завидует гордой, независимой и самостоятельной девчонке? Может быть…

Главное зрелище, которое впоследствии выйдет в сети на самую верхнюю позицию топа на целую неделю, ждало МуРан, как и всю страну, на следующий день.

Время действия: двадцать седьмое апреля, утро.

Место действия: главный офис FAN Entertaiment и окрестности

Наверное, тонкий мир существует, ноосфера ли, астрал или ещё какой-то. Иначе, каким образом миллионы зрителей почти физически ощущали восторг кино и телеоператоров, снимающих поначалу вполне мирные кадры?

Только что отбушевал час пик, когда многие миллионы сеульцев спешили на работу, учёбу и службу. Стада автомобилей скучковались на тысячах парковках у офисов, административных зданий и университетов. Относительно тихо и вокруг демонстрируемого на экранах здания с вывеской «FAN Entertaiment».

Восторг кинооператоров выпрыгивает из режима ожидания в действующий, когда одновременно со всех сторон к зданию подскакивают чёрные микроавтобусы с надписью «Полиция». Восторг становится вулканическим, когда из машин выпрыгивают одинаковые фигурки в шлемах, вооружённые дубинками. Оцепление формируется с внушающей уважение быстротой.

Из машин, заблокировавших главный въезд на парковку агентства, выходит группа офицеров полиции с решительными лицами. Их обгоняет штурмовой отряд в шлемах и чёрной форме. За ними устремляется жидкая группа счастливцев, тех журналистов, чьё начальство добилось допуска к непосредственному освещению жарких событий.

Счастливчики немедленно начинают транслировать картинку изнутри.

Ворвавшийся отряд полиции бесцеремонно вытаскивает в холл всю обнаруженную охрану и ставит их лицом в стену. Все случайно присутствующие работники тоже расставляются у стен. Один из офицеров с парой помощников, тоже вооружённых кинокамерой и диктофоном, сразу приступают к обыску и допросу задержанных.

Штурмовая группа рвётся наверх, а в здание уже входит подкрепление. Закон показывает своё суровое лицо агентству FAN.

Кадры повторяются с небольшими отклонениями. Меняются люди, антураж, но действия полиции стандартны. События продолжают развиваться, в здание входит ещё одна группа, эксперты, аудиторы, прокурорские работники. Во многих местах, телевизионщики не могут охватить всё, – невозможно уследить за добрым десятком летучих допросов прямо на месте, – но выводимую из своего кабинета директора БонСу в наручниках они никак пропустить не могут. Журналисты впадают в предоргазменное состояние от снимаемой ими сенсационной картинки.

Ещё одному повезло первым зафиксировать второй по значимости арест. Одного из «авторов». Когда в одном месте собираются все пятеро, их выводят.

– Авторы! Авторы! Мансё! – Хохотом и криками встречает их толпа.

Откуда в стране, славящейся фанатичным трудолюбием своих граждан, могла мгновенно появиться толпа беснующихся от восторга бездельников? На это может ответить только глубокое исследование социологов. С журналистами-то всё ясно, они на работе.

«Авторов» запихивают в автозак. Толпа немедленно начинает орать:

– Счастливого пути, шипсеги!

– Тебя посадят, а ты – не воруй! – Это кричат уже бледной и запуганной БонСу. У неё появился шанс когда-нибудь встретиться со своей тёзкой, с которой у неё есть одна общая знакомая.

Самое интересное на этом заканчивается. Через час, когда рядовых работников отпустили по домам, снимается и полицейское оцепление. Следственная группа по накатанным правилам, сообразуясь с собственным опытом, при строгом соблюдении закона выполняет все рутинные действия. Вскрываются и обыскиваются сейфы, пользователи оставляют перед каждым компьютером пароли для входа.

В кабинете руководителя группы композиторов испуганному хозяину кабинета показывают на обнаруженный на компьютере куст директорий.

– Откуда эти файлы?

– Не знаю. Начальство дало, велели хранить

– Откуда они взяли?

– Н-не знаю…

– Зато мы знаем. Это песни, украденные у Агдан. А вы, получается, хранитель краденого. Кто вам их принёс?

– Д-директор ЮСон.

– Кто брал эти файлы, кто распоряжался ими?

Следствие набирало обороты.

У начальника следственной группы звонит мобильный. Слегка раздражённо тот бурчит:

– Если снова из-за мелочи, голову ржавой пилой отрежу.

– Сонбеним, тут одна из группы «Корона» созналась. Это она вскрыла телефон Агдан. Подсмотрела у неё пароль. Некая КюРи.

Попробуй не признайся.

В такой законопослушной стране, как Корея, развести на признательные показания можно почти любого. Даже невиновного. Достаточно молодой, но уже опытный следователь поступил новаторски. Очень он любил американские полицейские боевики, где офицеры полиции на раз раскалывали самых матёрых бандитов. К девичьим красивым личикам паяльную лампу не поднесёшь, – это же не наш, не корейский метод, – но относительно гуманные методы тоже существуют.

Юркин, имеющий опыт проживания в России, вряд ли купился бы. Там этой методикой любой участковый владеет.

Экпресс-допрос БоРам.

– Твои подружки по группе, кое-кто из них, говорят, что ты могла вскрыть телефон Агдан, – следователь сверлит глазами бедную девочку.

– Я не могла! – Страстно заверяет БоРам. – Мы дружили!

– А я о чём говорю? – Брызжет радостью ловкий следователь. – Вы – подруги, и ты легко могла подсмотреть пароль.

БоРам и подумать не могла, что серьёзный мужчина при должности может нагло обманывать её. Сообразить, что у него просто времени не было поговорить со всеми, ума и опыта не хватило. Её первой допрашивают и сведения от неё – самые первые.

– Но я не могла! – Глазки девушки наполняются слезами. – Я не умею!

– А кто умеет?

При обсуждении этого вопрос закономерно всплывает имя КюРи. Далее вытаскивается история с дракой, как подтверждение небезоблачных отношений Агдан и КюРи. Там ещё ИнЧжон была, но её в агентстве сегодня нет.

И когда в кабинет заводят КюРи, следователь во всеоружии и достаточно ему сделать лёгкий нажим, как девушка плывёт.

– Говори сразу, когда ты смогла подсмотреть пароль на телефоне Агдан. Не надо запираться, все девочки показывают на тебя. И без них мы знаем, что ты лучше всех управляешься с компьютером. Директор ЮСон тоже дал на тебя показания. Что он тебе пообещал за эту услугу?

От залпа обвиняющих вопросов и жёсткого взгляда следователя КюРи безнадёжно плывёт.

– Я… нет, я… вы ошибаетесь… – и валится в обморок.

Никто её в больницу не везёт. Молодая, выдержит. Через полчаса КюРи пишет признательные показания на фоне уверений полицейских, что ей за это ничего не будет. Затем бедную девушку заковывают в наручники и выводят на улицу под безжалостный расстрел кинокамерами.

Никаких ясных мыслей в голове КюРи нет. Только затопивший мозг и тело бесконечный ужас от происходящего. Деревянно переставляя ноги, не реагируя на сыпящиеся вопросы, обвинения и крики, она послушно садится в машину с зарешечёнными окнами, где уже сидит бледная БонСу.

Время: ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое апреля.

Чат, который никогда не спит.

[*.*] – Все видели? (ссылка на видео) Гнездо разврата и воровства разгромлено! Кх-кх-кх…

[*.*] – Аджуму ЫнДжу не арестовали.

[*.*] – Причём здесь она?

[*.*] – Думаешь, ничего не знала?

[*.*] – Могла и не знать.

[*.*] – То есть, родной брат ЮСон ей ничего не сказал?

[*.*] – Старшей сестре…

[*.*] – И БонСу ей какая-то двоюродная племянница или что-то такое.

[*.*] – И тоже ничего не сказала. Старшей родственнице, кх-кх-кх…

[*.*] – Поглядим. Если ЫнДжу не арестуют, буду считать, что ГаНи прав. Наш закон подобен телевизору, захотели – включили, захотели – выключили.

[*.*] – Это где он так сказал?

[*.*] – В главной газете их партии, забыл, как называется.

[*.*] – Не обязательно ГаНи прав в этом случае. ЫнДжу могут не арестовать, если все дружно начнут её выгораживать.

[*.*] – И набирая себе сроки заключения побольше.

[*.*] – Почему?

[*.*] – Так они могут сослаться на приказ старшей, а то придётся всё брать на себя. Организаторы преступлений получают срок больше рядовых исполнителей.

[*.*] – А, это опять ты, юрист?

[*.*] – Вот уж точно не преступление, юристом быть, кх-кх-кх…

[*.*] – Все видели, как КюРи в наручниках вывели? Она здесь при чём?

[*.*] – Если арестовали, значит, полиция считает, что она причастна.

[*.*] – Каким местом?

[*.*] – Следствие выяснит, а суд расскажет.

[*.*] – Когда это ещё будет…

[*.*] – Говорили об этом. Есть подозрение, что она помогла ЮСону украденный телефон разблокировать.

[*.*] – Холь! И авторы нашлись! Всех в наручники одели!

[*.*] – Ворюги!

[*.*] – Дебак! Тебе начальник прикажет, что будешь делать?

[*.*] – Ёксоль! Поэтому ЫнДжу должна сидеть в тюрьме. Она всех заставила.

[*.*] – И в больницу спряталась.

[*.*] – Ук. Догадалась вовремя приступ симулировать.

[*.*] – Всё-таки здорово полиция это гнездо разворошила.

[*.*] – Не полиция, а Агдан.

[*.*] – Ук. Если бы не она, полиция и пальцем бы не шевельнула.

[*.*] – Как же всё-таки это возмутительно! Такие уважаемые с виду люди нагло идут на воровство!

[*.*] – Агентство в открытую обворовывало Агдан. Я не о телефоне.

[*.*] – А о чём?

[*.*] – Они не выплачивали ей положенные по контракту отчисления. Агдан об этом говорила.

[*.*] – Пусть бы в суд подавала.

[*.*] – Она и подала. Вернее, агентство на неё подало. И высудило неустойку в двенадцать миллиардов.

[*.*] – Здорово! Агентство ей не платило, да ещё и в суд подало?

[*.*] – Ук.

[*.*] – Оппозиция правду говорит. Сразу видно, что айдолы абсолютно бесправны.

[*.*] – Дебак! Агентство не право и в суд подаёт?

[*.*] – Ещё и выигрывает!

[*.*] – Разобраться бы, что там за суд такой?

[*.*] – На сайте посмотри. У всех судов есть сайт.

[*.*] – Других нет. Они всегда на стороне агентств.

[*.*] – Обычный суд, не самый плохой. Я даже удивился, что мало присудили. Если доходит до неустоек, агентства не стесняются. Реально расплатиться невозможно.

[*.*] – Друзья! Я понял главный замысел Агдан!

[*.*] – Какой?

[*.*] – Не тяни осла за хвост!

[*.*] – Отожги, друг!

[*.*] – Агдан хочет уничтожить агентство, чтобы не пришлось платить неустойку!

[*.*] – А-д-ж-ж-ж… это классная мысль.

[*.*] – Парень – фантазёр, но вдруг?

[*.*] – Посмотрим, что будет дальше.

[*.*] – Кое-что мы забыли сделать.

[*.*] – Что?

[*.*] – Как что? Агдан уже ругать не будем?

[*.*] – ))):

Время: двадцать девятое апреля, первая половина дня.

Место: храм Пеннён.

Моя жизнь наполнилась смыслом. Тем, который жажду. Работать придётся не в одном направлении, но когда это меня пугало. Вчера приходила преподавательница вокала из Кирин. Сама «почла за честь», так она сказала. К оговоренной сумме за одно занятие сделала ещё одну льготу:

– Первое занятие в счёт включать не буду. Не спорь, ЮнМи.

Пришлось не спорить. Это результат того, что она услышала, как я пою в храме. Сильно её впечатлило, почти как монахинь.

– Школа-то у тебя есть… – начинает занятия учитель. Конечно, есть. Сама же и учила.

– Пойдём дальше. Я так понимаю, у тебя был перерыв,поэтому надо провести интенсивные восстановительные тренировки, а потом переходить в режим поддержки достигнутого уровня.

Добавила пару новых упражнений, которые ввели в школе после моего выпуска. Поработали над «раскачкой» голоса, так для себя называю динамические упражнения. Всегда легко тянуть ноту, самую высокую, на одном звуке. А вот сочетание звуков – другой коленкор.

– Примерно на середине возможной высоты тренируйся, – указует училка. – В свой следующий визит проверю, тогда решим, потоптаться на месте или пойти выше.

Овладение голосом – главная цель лично для моего развития. Есть и другие. Готовим с руководством партии ВинЧона мощнейший удар по правительству. Собираемся пустить в ход «карту Агдан». Но сначала её нужно подготовить.

К ударному шоу, которое должно расколоть страну на мелкие кусочки и грубо бросить в фрустрацию, мы готовимся с максимальной тщательностью. Закрытое, но облегающее платье с неожиданно глубоким вырезом на спине, – не как у подруги «высокого блондина в чёрном ботинке, – до половины спины, всего лишь. Само собой, босоножки на высокой шпильке. Морщусь, зато ЮнМи внутри пищит от восторга почти вслух.

Третий день тренируюсь ходить в этом, садиться, двигаться. Не просто так, а в режиме танца с элементами скрытого, но ощутимого кокетства. Вроде идёт девушка и совершает обычные движения, но глаз не оторвать. Уметь надо. Не умел раньше, но тренируюсь. Мне надо ударить по мозгам всех, потрясти до основания. И таким способом тоже. Если женская красота обладает такой мощью, то почему не использовать.

Глаза в последние дни, всё чаще и дольше переходят в ярко-синий режим. Одобрение ГуаньИнь? Будем считать так.

Мужчинам меня в таком виде лицезреть строго воспрещено, поэтому, да и не только поэтому, продолжаю пребывать в храме Пеннён. Ради такого дела его закрыли от посещений. Кроме моих родных и девчонок из съёжившегося почти до нуля клуба «Ред Алерт», ГаБи с подружкой МиЮн.

– А она надёжна? – Спрашивала про МиЮн, она мне показалась слегка легкомысленной. ГаБи хитренько улыбнулась и посчитала, что этим самым ответила.

– Если вдруг её припрут и спросят, чего она пропадает в храме? О чём говорила с Агдан? Сразу всё вывалит или чуть погодя? – Настойчиво продолжал допытываться.

– Сразу вывалит, – хихикает ГаБи, – столько, что за год не разгребёшь.

– Проверим, – сначала пробурчал, а затем проинструктировал. – Ты проверишь. Я запрещу ей говорить о том, что мы делаем, а ты будешь выпытывать. Осторожненько.

Мои друзья притащили в келью большое зеркало. Ради этого настоятельница разрешила войти двум парням. Они и повесили его на стену с превеликим удовольствием. Там, где я показал.

Зеркала мало. Хоть и большое, но на нём походку и прочие длинные движения не отработаешь. Только мелкую моторику, мимику и короткие движения и жесты. И что делать?

Выход предложила МиЮн, и тут же съездила за своей видеокамерой. Работа и началась. На третий день, а это сегодня, мой режим в храме устоялся.

– Как красиво! – Восхищается МиЮн моим очередным проходом. Я прохаживаюсь, сажусь на стул, встаю со стула, поправляю причёску, короче, имитирую самые разные действия, она снимает.

– Только, по-моему, босоножки с колготками и чулками не носят, – задумчиво говорит МиЮн, не отрывая взгляда от моих ног.

– Разберёмся, – отмахиваюсь. Мне сейчас не важно, лишь бы шпилька была.

МиЮн в восхищении, а я чувствую, что чего-то не хватает. И продолжать нет смысла. К разочарованию подружки ухожу переодеваться в удобную одежду. Шпильки, облегающее платье и тонкие колготки прочь! Вот же мля, хрень какая! – возмущается мужская натура и где-то внизу жалобно пищит ЮнМи. Хотя моё возмущение стоическое. Привык. Кстати, раз пока тренировки, от колготок можно отказаться.

МиЮн тоже разочарована.

– Поужинаешь с нами?

– Нет, я домой…

Не прельщают её монастырские пресные блюда. Это мне в кайф.

– Диета полезна для девушек. Кожа чистая будет, – соблазняю, как Мефистофель. МиЮн вздыхает.

– Какой смысл? Позавтракала, как обычно, пообедала так же. Что изменит один ужин? – С намёком, что только настроение в сторону падения.

– Просто привыкнуть нужно. У корейцев острой пищей вкусовые рецепторы угнетены. Нужно время, чтобы их разблокировать.

Пожить здесь не предлагаю. Самому осталось неделя или две. За неделю никак она не привыкнет к диете.

– Попробую, – обещает МиЮн. Сильно сомневаюсь, что серьёзно, но не давлю. Это её жизнь. Чего же мне всё-таки в движениях не хватает-то…

Проводил её до ворот и на ужин. Но не сразу. В щелочку подглядываю, как отмахивается от приставучих журналистов и запрыгивает в машину. Вслед за ней не едут. Интересно, ночной пост они организуют или нет? М-да, хлопотливая у них жизнь.

– Задумчивая ты сегодня, ЮнМи, – подмечает настоятельница за ужином. Покладисто соглашаюсь. Всё время терзает мысль, что упускаю нечто важное.

Вечером занимаюсь тем, что хожу на цыпочках и книгой на голове. Так, чтобы она не свалилась. Плавность и красоту жестов тоже. Главное, не переборщить. Не суровая мужская экономность и рациональность, но и не вызывающая смех манерность. Нужна золотая середина.

С облегчением падаю в постель, раньше графика. И уже засыпая, ловлю за хвост ту идею, что ускользала от меня весь день. Так просто?

Время: двадцать седьмое апреля, вечер.

Место: особняк семьи ЮЧжин.

Девушка сосредоточенно досматривает ролик штурма агентства FAN.

ЮСон достоин самой большой чашки риса. Сообразил провернуть фокус с телефоном Агдан. Аджума ЫнДжу тоже хороша. Душа пела от её слов по адресу выскочки. Замечательно всё сложилось. Репутации конец, работать запрещено, ЫнДжу заморозила все выплаты. Сколько же радости было, чуть ли не самые счастливые дни в жизни. И что же ты, выскочка с вонючей окраины, делать будешь? Как на рамён заработаешь? Сладко ли в тюрьме сидеть?

И как эта крыса помойная сумела выскочить из глухого угла, в который её загнали?

Куда и как теперь бить? Правительство, кумихо на их глупые головы, чуть ли не национальную героиню из неё вылепило. Оппозиция вообще под крыло взяла. И она не дура, чтобы соваться в эту свалку. Там NIS где-то рядом, вычислить моё вмешательство им несколько раз по мышке клацнуть.

Как же её зацепить? Девушка задумчиво прыгает с сайта на сайт. С какой стороны укусить? Утка про её гулянки с парнями не пролезет. Каждый раз, будто случайно всплывает скан её медосмотра. И каждый раз – вирга, вирга, вирга… история с кошельком уже никого не возбуждает. Протухла она, постепенно и незаметно. Но неприятных часов доставила немало. Здорово она тогда сработала! Даже NIS похвалил бы.

А если так? Мелочь, но хоть так. Где тут IP-телефония, не хватало ещё свой номер светить?

– Аньёнхасейо, уважаемый СонДи! Я подружка одной из ваших жиличек. Всё время жалуется, что невозможно пройти до дома спокойно. Всё из этой Агдан. Как она появилась, спокойная жизнь закончилась. Не могли бы вы её выселить?

– Как вас зовут?

– ДжеЛин, – на секунду, чтобы придумать имя, спотыкается ЮЧжин.

– Контракт на аренду семья Агдан заключила на полгода. До истечения этого срока выселить не имею права. А как зовут вашу подружку?

– Да не важно, СонДи-сии. Она ведь не знает, что я позвонить решилась. А разве другим жильцам нравится, что происходит?

– Не знаю, госпожа ДжеЛин. Жалоб не поступало. Зато знаю, что спрос на квартиры в моём доме поднялся примерно на двадцать процентов. Так что у меня есть возможность немного поднять цену аренды для новых жильцов. Многим хочется жить в одном доме с Агдан.

– Всё понятно, СонДи-сии. Спасибо за разъяснения. Аннён, – ЮЧжин отключает виртуальный телефон и снимает наушники с микрофоном.

Не получилось! Но ничего не потеряла, наоборот, узнала, что аренда на полгода. Как можно будет использовать эти сведения, пока не понятно. Но мало ли где может пригодиться. Подумаю ещё.

С семьёй ЧжуВона нескладно сложилось. О замужестве с ним придётся забыть. На какое-то время. И во всём виновата она, тварь помоечная!

Время: второе мая, вторая половина дня.

Место: районное полицейское управление.

– Не знаю… не помню такого разговора, – тускло бормочет директор БонСу. Выглядит она пришибленной, но не совсем. В глазах иногда угадывается зверёк, переполненный смертным ужасом и отчаянно пытающийся вырваться из капкана.

Вообще-то это меня вызвали на допрос. Следователь никак не может установить факт причастности ЫнДжу к краже. Да и БонСу, как он с разочарованием признал, может выйти с минимальными потерями. Помурыжат допросами, да отпустят. Какие-то беззубые они здесь. Им бы в сталинских застенках практику пройти. Там подопытные по слухам признавались одновременно на две соперничающие разведки, немецкую и английскую.

– Госпожа БонСу не признаёт почти ничего. Чувствуется рука адвоката. Он у неё опытный, – в словах офицера звучит застарелая и понятная неприязнь к противоборствующей структуре.

– Госпожа ЫнДжу?

– До сих пор отлёживается в больнице. БонСу выгораживает и её тоже. Они ничего не знали, всё сделал ЮСон.

– Такое могло быть чисто теоретически, – сцепляю руками колено, кратко размышляю. – Но не было. Не надо забывать, что они одна семья. Не представляю себе, как это ЮСон не поделился своими планами с ЫнДжу. Берёг? Очень смешно. ЫнДжу ничем не напугаешь, если оно направлено против меня. Правовой нигилизм её известен. Братик, ты обокрал эту наглую выскочку? Как же это замечательно! Вот такой между ними разговор был.

– Откуда вы сделали вывод про её правовой нигилизм? – В глазах следователя загорается интерес.

– Она не платила мне оговорённые контрактом гонорары. Просто не платила. Нарушение закона? А разве нет?

– Формально директор не платил, – что-то прикидывает следователь. Не знаю ход его мыслей, но одобряю втёмную.

– Тогда вешаем этот грех на директора, вот уже ей минус.

– Главное, что доказать легко. Наверняка приказ в бухгалтерию был, – Офицер чуточку оживает. Только чуточку, это всё-таки на уголовщину не тянет. Рак на безрыбье.

– Кроме этого ЫнДжу делала по моему адресу заявление на канале KBS, – чуть покопавшись в памяти, называю дату передачи, – Шестого ноября прошлого года. Полное право имею подать в суд за клевету, но дело не в этом.

– А в чём?

– Она выступала от имени агентства…

– Не обязательно.

– Вы дослушайте, – офицер извиняется поднятием ладоней, – Так или иначе, она облила меня грязью, меня, айдола агентства. Это грубое нарушение контракта. Как раз проявление правового нигилизма, – на этот раз тоже поднимаю руку, но в запрещающем жесте, – ничто другое.

– Пункт первый обязанностей агентства перед своим айдолом: «Поддерживать популярность исполнителя». ЫнДжу грубейшим образом нарушила его, к тому же нанеся огромный вред репутации агентства, которая тесно связана с имиджем её айдолов.

– Хорошо, – терпеливо возвращается к своим возражениям офицер. Кстати, красивый по корейским меркам мужчина. Аккуратная причёска, овальное лицо с выделенным подбородком и никаких суперскул, так часто портящих фейс мужчин и женщин. Глаза мне ещё его нравятся. Внимательные, умные и почти не узкие.

– Госпожа ЫнДжу могла высказать своё частное мнение. Она не работник агентства.

– Могла. Но это не было частным мнением. По простой причине. Агентство в лице её директора не давало никаких опровержений по этому поводу. Не видела такого. Надо учесть, что госпожа ЫнДжу высказывалась на первом канале республики, на KBS. Опровержение должно было прозвучать именно там. Его не было, значит, агентство молча согласилось с госпожой ЫнДжу.

– Но пойти против неё они не могли, – кивает офицер.

– Вы всё время рассматриваете дело с формальных позиций, – указываю на толстое обстоятельство, – так продолжайте это делать. С формальной позиции всё выглядит так, как я сказала. Не могли опротестовать? Признавайте, что фактическое руководство осуществляла госпожа ЫнДжу, а директор всего лишь марионетка. Идти можно только по одной дороге. Нельзя шагать одновременно по двум.

– Итак, – подытоживает мои аргументы офицер. – Госпожа ЫнДжу обнародовала негативное мнение агентства о вас, грубо нарушила контракт и тем самым продемонстрировала свой правовой нигилизм.

– И каким образом защита это опровергнет? – Мне самому интересно.

– Не вижу способов. Но вполне вероятно защита сможет их найти, – пожимает плечами офицер. – Как нам доказать, что ЫнДжу знала о краже?

– Давайте для начала дам показания, – предлагаю я, – не помешают. Суд хотя бы услышит моё мнение.

Приступаем к делу. Дословно (слава моей памяти) привожу свой скандальный разговор с ЫнДжу. Там, где я угрожал ей судом, уже состоявшимся, и открывал карты, которые всё-таки сработали. Имею в виду содержание телефона, что осталось в NIS.

Опять же дословно привожу разговор с БонСу по поводу украденных песен. Это, когда мне коронки текст «новой» песни показали, и я её узнал. Двадцать четвёртого ноября БонСу узнаёт об этих обвинениях с моей стороны. Честно говорю, что БонСу выглядела удивлённой и про мои впечатления о её неосведомлённости до этого момента.

Офицер усердно работает, оформляя протокол моих показаний.

– Она откажется, – вздыхает он, глядя, как я подписываю листы.

– Конечно. Где вы такое видели, чтобы преступники сразу во всём сознавались? – Затем приходит в голову совет. – Уверена, что если она будет присутствовать на суде, все убедятся, насколько она лжива и насколько не уважает закон.

Уже понимаю, что идей в голове офицера чуть, и требую БонСу на очную ставку. Пришлось ждать целый час. Пока привезут, пока срочно вызванный адвокат явится. Но мы нашли, о чём побеседовать с офицером.

И вот сидит БонСу рядом со своим даже по виду скользким адвокатом в присыпанном перхотью пиджаке. Сидит, прячет глаза в пол и мычит почти невнятно.

– Не знаю… не помню такого разговора, – это она про мои претензии к ней по поводу украденных песен. Ну, не помнишь, так не помнишь. Незаметно присваиваю себе право допроса, пользуясь режимом очной ставки.

– Кто заблокировал мне гастроли в Японию? Кто запретил мне репетировать вместе с остальной группой? – На самом деле хитренький вопрос и адвокат беспокоится.

– Вы не имеете права спрашивать, госпожа Агдан! – Резкое заявление. Ну-ну…

– Диалог между нами разрешён.

– Поддерживаю госпожу Агдан, – подаёт голос следователь. – Вопрос… вопросы к обеим. Те, что прозвучали. Начинайте, госпожа БонСу.

– Пусть сначала госпожа Агдан, – вредничает адвокат.

– Не возражаю. Вот только я могу всего лишь предполагать, а директор агентства обязан знать. Я полагаю, что это госпожа ЫнДжу настояла. В обоих случаях.

– Это наше совместное решение, – двусмысленный ответ, но сгодится.

– Когда вы узнали, что госпожа Агдан планирует подать на агентство в суд по поводу кражи песен? – Включается офицер.

БонСу морщит лоб, с надеждой глядит на адвоката. Тот не видит способа снять вопрос. Пожимает плечами.

– В день, когда наш юрист сообщил о получении повестки в суд. Примерно за неделю до суда, – это БонСу.

– Двадцать четвёртого ноября прошлого года официально предупредила об этом госпожу БонСу, – это я.

Не зря мы этот час провели со следователем, ой, не зря! Он ясно понимает линию, куда гнуть.

– Вы ничего не забыли, госпожа БонСу? Может быть раньше? – Следователь смотрит, не мигая. Та опять переглядывается с адвокатом, тот опять пожимает плечами.

– Не помню ничего такого…

Ну, и прекрасно. На отрицании или уклонении от ясного ответа тоже можно ловить. Девочка, ты очень плохое впечатление произведёшь на суде. И напоследок прямой и бескомпромиссный вопрос. Вопрос-ловушка.

– Скажите всё-таки конкретно, госпожа БонСу, – следователь хорош, голос нейтральный, второго дна не чувствуется, хотя оно есть, – кто именно принимал важные решения в агентстве? Вы или госпожа ЫнДжу?

Тут они шепчутся, прежде чем ответить. БонСу отрицательно качает головой. Слегка разочарованный адвокат отстраняется.

– Все важные решения принимались совместно, – ну, всё, можно их отпускать. Что следователь и делает.

А говорили перед её приходом мы вот о чём. Вспомнил про капитана СонУка. Он намного раньше приходил в FAN. И тогда же сказал им обеим по поводу предстоящего суда по делу о краже. На пачке документов, переданных нам, стоит дата выдачи.

– Для чего это нужно? – Интересуется следователь.

– Нам надо, чтобы они определились, кто из них реально командовал агентством. Нам всё равно, кто. А они всячески увиливают от ясности. Нам надо побольше нагородить фактов, чтобы запутать их окончательно.

– Допросим на эту тему работников агентства, – решает следователь, – у них таких упёртых адвокатов не будет, они дорого стоят.

– Капитан СонУк нам нужен, чтобы суд знал: у БонСу было достаточно времени проверить все обстоятельства преступления. Внутреннее расследование, ещё что-то. Если уж она утверждает, что имела какой-то вес в агентстве. Такое обвинение просто должно было её всполошить.

– Хм-м, не обязательно. Опять скажет, что всерьёз не приняла вздорную девчонку.

И всё в таком духе. После ухода БонСу даю ещё совет:

– «Авторы» могут сказать своё слово…

– Работаем в этом направлении, – подтверждает следователь

И как же долго я тут просидел! Наконец-то выхожу из здания в тёплый по-летнему вечер. Такси и домой, то есть, в храм. Ничего наша полиция сделать не может. Даже упрятать за решётку пойманных преступников. Одна надежда на «авторов». Им терять нечего, им прямая дорога в тюрьму и нет резона защищать подставивших их начальников.

Ещё одна идея приходит. Если не удастся их посадить, то надо постараться затянуть дело. Чтобы, когда они вышли, от агентства остались одни руины. В переносном смысле.

Я понял, чего мне не хватает в тренировках обычных движений. Глубокой внутренней убеждённости в том, я – королева или принцесса. Ть-х-у-у! Звучит-то как… лучше сказать: королевская уверенность.

Короче, некий внутренний психологический стержень, на котором всё держится и при котором даже невзрачная девчонка привлекает внимание.

И ещё одна мысль вдогонку. Если эти две дуры хором будут говорить, что принимали ключевые решения сообща, то и виновны обе одновременно? А почему нет? Чувствую, суд будет весёлый.

Двадцать второй листок сорван.

Двадцать третий листок

Время: пятое мая, вторая половина дня.

Место: Министерство обороны республики, кабинет министра.

Генерал Им ЧхеМу после разрешения входит в кабинет чёткими выверенными движениями профессионального военного, не чурающегося строевой подготовки. Диверсанты и разведчики так не ходят. Для них важнее уметь перемещаться ползком или хотя бы пригибаясь.

– Прибыл по вашему приказанию, господин министр! – Генерал козыряет. Поклоны для гражданских, в армии честь отдают.

Министр обороны Пак ГёнДу, неторопливо выходит из-за своего стола, подходит к примыкающему к главному бюро длинному столу. Садится сам, приглашает генерала жестом. В руках министра лист бумаги.

Генерал садится, внутренне успокаиваясь. Вызов к начальству всегда что-то предвещает. И в подавляющем большинстве случаев недоброе. Самая малая, можно сказать, повседневная, даже не неприятность, а дополнительные хлопоты в том, что дадут трудное задание. Рутинные приказы проходят по штабам. Но могут вызвать и для головомойки. Но сейчас явно не тот случай. Для того, чтобы морально уничтожить, а потом наказать, из-за стола не выходят и сесть не предлагают.

– Посмотрите, генерал. Там несколько графиков: результаты соцопросов, частота заявлений на прохождение воинской службы и выведенный общий индекс популярности у народа армии в целом. Но здесь только про морскую пехоту. У других родов войск та же самая тенденция просматривается намного слабее. Что скажете? Подумайте, генерал.

Им ЧхеМу внимательно смотрит. Более полутора лет общий индекс популярности морской пехоты настойчиво рос, иногда взрываясь пиками. В конце прошлого года рост замедлился, в начале нынешнего стал припадать, но пока всё можно было объяснить случайными флуктуациями. До марта, когда индекс резко покатился вниз. В настоящий момент он находился ровно на уровне двухлетней давности. Но тогда наблюдался рост, а сейчас спад. Снижающийся уровень совсем не то, что повышающийся.

Министр терпеливо ждёт.

– Что скажете, генерал? Какие, по вашему мнению, могут быть причины? – Спрашивает министр, когда генерал поднимает глаза.

– Трудно сказать сходу, господин министр. Надо думать, – осторожность, прежде всего. И министр догадывается.

– Бросьте, генерал. Хорошо, сам скажу. Наши аналитики говорят, что это непосредственно связано с некоей, хорошо вам известной, Агдан. Посмотрите на эти пики. Ничего не вспоминаете?

– Г-х-х-м! – Прочищает горло генерал. – Надо уточнять, но, кажется, примерно в эти моменты проводились некие акции с участием Агдан.

– Именно так! – Торжествующе и одновременно печально подтверждает министр.

– Вы же знаете, господин министр, почему мы так поступили, – генерал переходит к обороне.

– Конечно, знаю, – отмахивается министр и морщится, – но почему мы, генерал, хотя бы не попытались что-то сделать?

Генерал успокаивается от мысли, что его не собираются делать крайним. И ещё больше его убеждают следующие слова начальника.

– Обязан признать, что ваш ход с привлечением Агдан дал замечательный эффект. Опыт надо изучить. А вот что делать сейчас, я не знаю. Мы сами смешали себя с грязью.

– Подождать, пока всё успокоится, и привлечь другую звезду?

– Другую такую мы не найдём. АйЮ как-то может с ней конкурировать, но её заняла полиция, – вздыхает министр.

– Сейчас нет, но могут появиться, – не сдаётся генерал.

– Могут. Но таланты такого масштаба часто появляться не могут.

– Тогда какую-нибудь группу целиком.

– Хорошая идея, но им придётся затмить Агдан, иначе все будут сравнивать не в их пользу. Больше вреда будет. Дело ещё во внешности. Найди ещё такую же красавицу.

Министр после недолгих размышлений вздыхает.

– К тому же эта история с тюрьмой долго будет стоять у нас в горле. Каждый айдол будет думать: приму присягу, а меня потом в тюрьму кинут, чуть что.

В голове генерала пока несмело проклёвывается смутная идея, но высказывать её он не спешит. Идея не дозрела до вербального уровня, не про что пока говорить. И дозрей она, надо план на её основе составить, а затем уже показывать начальству.

– Надо основательно обдумать, – твёрдо заявляет генерал. И в глазах министра загорается надежда, пробуждённая этой твёрдостью.

– Обдумайте, генерал. Я на вас надеюсь. Можете идти.

Думал генерал всю дорогу до дома. В штаб он к концу рабочего дня не успевал. До какого-то решения дошёл в кругу семьи. Пообщавшись с женой и младшей дочкой, что пока жила с родителями, заперся в кабинете. Сначала делает звонок дежурному по штабу, тот отвечает через четверть часа и диктует цифры.

Номер телефона. Номер Агдан. Некоторое время генерал набирается решимости. Набравшись её, набирает номер. С удивлением отмечает повышенное сердцебиение. Что это он волнуется, как мальчишка. Отставить!

– Аньён, – раздаётся мелодичный голосок. Сердце опять подпрыгивает.

– Кто говорит?

– Г-х-х-р-м, это генерал Им ЧхеМу, – с трудом убирает сиплость из голоса генерал.

– Я вас слушаю, господин генерал, – Агдан будто нисколько не удивляется звонку такого важного человека.

– Нам надо встретиться. Когда вы сможете к нам подъехать?

Время: то же самое.

Место: келья Агдан в храме Пеннён.

Звонят неожиданно незадолго до ужина. И кто бы мог подумать, сам командующий морской пехотой. Когда понял, сильно поморщился, но голосом не выдаю своего отношения.

Когда я смогу подъехать, надо же! Да никогда!

– Простите, господин генерал, к вам никак не могу. Во-первых, сильно занята, но это не главное. Главное в том, что меня жутко пугает всё, связанное с морской пехотой и всей армией. Считайте это психозом, но приближаться по своей воле к армейским структурам я не буду.

– Мы можем встретиться в любом месте по вашему выбору.

Можем, можем… а ещё вы можете меня в любой момент арестовать и сунуть на гауптвахту. Надо бы от этого как-нибудь подстраховаться. А почему не сейчас?

– Можем. Только сначала демобилизуйте меня. Разговор буду вести только в равных позициях. Потому что вы в любой момент можете затребовать от меня явиться в часть. Я не подчинюсь, и вы автоматически получите право меня арестовать. Сначала выполните своё обещание, которое дали мне в самом начале.

– Про какое обещание вы говорите? – Осторожно переспрашивает генерал. Он что, уже забыл?!

– Браво, господин генерал! Получается те сладкие песни, что вы пели мне перед присягой, были недобросовестной рекламой? Мой счёт к вам только что увеличился.

– …

– Вы обещали немного, – правда, конкретный срок не оговорили, – подержать меня в армии. Чисто символически, без всяких казарм и марш-бросков, но со всеми льготами военнослужащего. Потом поднять звание, наградить и демобилизовать. Что в итоге? Звание не подняли, это мелочь. Без казармы не обошлось, наградили тюремным сроком и парой проигранных судебных дел, про демобилизацию забыли полностью.

– Мы всё-таки помогли вам в вашем последнем суде, – мягко и осторожно говорит генерал.

– Да. Но не хочется вам даже спасибо говорить. Это ведь вы меня в эту историю с телефоном втравили. Но давайте прекратим считаться. Сначала демобилизация, потом всё остальное. И маленькое уточнение и даже просьба – давайте обойдёмся без наград. Я от вас и правительства их не приму. Мне от вас нужна только демобилизация.

– И после демобилизации вы согласитесь поговорить? – Невольно, но генерал торгуется. Зря это он.

– Видите ли, если вы хотите сохранить лицо, то вам для начала нужно выполнить обещанное. И не требовать за это наград и ответных услуг. Так что могу и отказать в разговоре. Моё право. Но вы можете снова поговорить с позиции силы. То есть, попытаться.

– Перестаньте, – голос становится генеральским. Очухивается?

– Мы ничего такого делать не будем. Я подам приказ о демобилизации на рассмотрение министра. Полагаю, он утвердит.

– Замечательно. Аннён, господин генерал.

Первым рву разговор. Начинаю понимать такие вещи. Кто первым заканчивает разговор, у того статус выше.

Пропадите вы все пропадом! И морская пехота, и вся армия целиком! Спускаюсь на ужин.

За общим столом вдруг замечаю нечто непривычное в привычных взглядах монахинь. Как-то по-особому на меня смотрят. Прокрутив ленту памяти, понимаю, что началось не сегодня. Раньше. Только они что-то вразнобой во мне замечали. Сначала одна, две, затем больше. Сегодня все так на меня смотрят. С чего бы это? У меня рога выросли? Вроде нет.

Настоятельница улыбается, тоже что-то видит, но помалкивает.

– Что, матушка?

– ЮнМи, знай, что каждый день, что ты проводишь с нами, доставляет нам счастье, – после долгой улыбки сообщает настоятельница.

Вот как надо привязывать к себе! Учитесь, генералы хреновы! Мне тоже здесь нравится. Чуть ли не больше, чем дома. Вроде и кормят не так вкусно и с комфортом не очень, но почему-то здесь так уютно и классно. Хотя почему «почему-то»? Потому что меня тут любят.

После ужина хожу по коридору с книжкой на голове. Хожу, приседаю, поворачиваюсь. Книжка упорно не падает. То и дело рядом снуют монахини. Якобы случайно.

Засыпаю, как проваливаюсь. Безмятежно, как в раннем детстве.

Время: двенадцатое мая, первая половина дня.

Место: храм Пеннён.

Обедаем с настоятельницей и рядом приближённых монахинь. Смиряюсь с их обожествлением моей тушки. К хорошему быстро привыкаешь. В их глазах кроме бесконечного обожания, бесконечный же фанатизм. Охо-хо, как-то и с этим придётся жить.

– Твёрдо была убеждена, – заговаривает настоятельница, – что не слышала ничего прекраснее, чем в тот день, когда ты пришла после тюрьмы. Сегодня не могу решить, права я или нет.

Монахини, – всего их с нами дюжина, прямо как апостолов у Христа, – вразнобой, но энергично кивают и соглашаются.

– Могу решить за вас, если вы не против, матушка. Сегодня была лучшая попытка. Возможно, смогу ещё спеть лучше, чем сегодня, но никто уже не заметит разницы.

Я почти полностью овладел своим голосом. Играть им, ещё учиться и учиться, обертонов накрутить можно массу. Но овладеть овладел. Как с женщиной переспать. Овладел ей, сделал своей, а позже можно по-всякому поиграть, подыскивая всё более и более вдохновляющие варианты. Хм-м, что-то мне не по себе от таких мыслей. ЮнМи опять брыкается?

По реакции монахинь на мои утренние распевки, которые почти сразу стали неотъемлемой частью богослужений, догадаться, в какой день спел лучше, нельзя. Они всегда в транс впадают. Ведущая богослужение, – обычно это настоятельница, – затем выводит их в обычное состояние какой-то молитвой. И все такие довольные расходятся. Ну, и ладненько, мне не жалко.

А вот их становится жалко. Вздыхаю.

– Вы понимаете, матушка, что я у вас не навсегда? Скоро мне снова уходить в большой мир.

Настоятельница принимает реальность стоически.

– Ты знаешь, ЮнМи, мы тебя не держим, но всегда счастливы принять. Твоя келья навсегда останется за тобой.

Который раз отмечаю: все должны учиться у матушки, как привлекать к себе людей. Поневоле всегда вернёшься к тем, кто принимает тебя с радостью. Ладно, мне не жалко.

После обеда чинно сидим на скамьях, беседуем. За воротами звук подъехавшей машины, затем ещё. Это за мной.

– Не скажешь, что задумала, ЮнМи?

– Стране придётся плохо, очень плохо, – отвечаю честно, – но, надеюсь, все выживут.

Вижу, что настоятельница пугается, но утешить могу слабо.

– Нельзя было со мной так обращаться. Я не без греха, но всё равно – ТАК нельзя. Они все сказали «Закон суров», теперь им отмеряется той же мерой. Небесные законы тоже бывают суровы.

В калитку проходит серьёзная ГаБи и кивает на мой вопрос:

– Пора? Пойдём.

И сидеть на скамейке, вставать, идти продолжаю так, что будь здесь мужчины, немедленно впали бы в ступор. Даже монахини любуются, хотя я и не при параде пока.

Едем. Едем на GoodTV. Оппозиция получит своё, и я аз воздам. Сразу всем. Вплоть до последнего никому не известного хейтера. Карающий и грозный меч кармы, вот кто я сейчас.

Некоторое время спустя, тот же день.

Место: оппозиционный телеканал GoodTV.

Выход из машины и поход по лифтам и длинным коридорам в сопровождении изрядной свиты заканчивается в гримёрке. Там я и переодеваюсь. На тёмно-синем цвете платья я настоял. Чёрное оно чересчур нарядное, где-то интимное, а светлое скрадывает фигуру. Мне нечего скрадывать и маскировать… в последний момент босоножки заменили на открытые туфельки и… хватит об этом!

– Не могу понять, что нужно делать, – жалобно говорит гримёрша, уложив мои волосы в причёску. Волосы короткие, еле на каре хватит, но каре сразу забраковал.

– Не надо, так не надо, – я равнодушен. Не видит, что можно улучшить, значит, я – совершенство.

Нашла всё-таки что украсить. Где-то еле заметно изменила линию губ, что-то там с бровями помудрила. Лично я особого эффекта не замечаю.

Пора. Звучит команда режиссёра «Госпожа Агдан, на выход!». Надеюсь, страна приникла к телевизорам. Эксперты дают самые высокие прогнозы, и реклама прошла с умом… всё! Иду!

Время действия: двенадцатое мая, время ужина

Место действия: загородный дом семьи ЧжуВона

Такое редко бывает, но собрались в особняке МуРан все, кроме старшего сына ДонВука. Сам ДонВук, ХёБин, дед и МуРан с неотлучной ИнХе. Все безотрывно смотрят на экран. Семью чуть ли не официально предупредили об обязательности просмотра.

Когда Агдан выходит на площадку, где уже собрались все, вся семья, даже ИнХе замирает от, по виду простого, но такого волшебного зрелища. Каждое движение приковывает внимание, в студии полнейшая тишина, в которой слышится только дыхание.

GoodTV

Притормаживаю, обращаюсь к ведущему, который тоже с трудом справляется с шоком:

– Где мне расположиться? Здесь? – И пальцы изогнутым веером, большой чуть в сторону, но указательный показывает небрежно и точно на одно из свободных кресел. Напротив сидит пятеро военных при больших чинах, среди них генерал Им ЧхеМу.

Сбоку справа – лидеры оппозиции, среди них адвокат Лин ГаНи. Сбоку слева – приглашенная публика, там мои немногочисленные, оставшиеся в «живых» фанаты во главе с ГаБи.

– Можете начинать, господин ведущий, – немного незнакомым глубоким голосом (говорить и, тем более, петь всегда надо с опорой на диафрагму) обращаюсь к ведущему. Тот смущённо встряхивается.

– Итак, господа, приступим, – с привычной бойкостью начинает прилизанный красавчик. – Некоторые моменты и даже большинство из них страна уже знает, но единым рассказом всё поведает генерал Им ЧхеМу.

Генерал принимается за дело чётко поставленной речью, связностью и логичностью повествования. Особо не прислушиваюсь и не скрываю отсутствия интереса, это заранее оговорено. Следовать запланированному сюжету легко. Отчего нет, если сам принимал участие в его разработке?

Правда или нет, генералу поверят все, чего оппозиции не хочется. Конечно, им не хочется, чтобы правительство и руководство армии вышли сухими из воды. Пообещал, что не выйдут и выторговал себе собственные действия. Будет такой взрыв, что самому страшновато. Как грится, Корея никогда не станет прежней.

Генералу поверят, потому что всем выгодно поверить. Да уже поверили, данную версию стране уже поведал министр обороны. Правда или сказка, но выглядит правдоподобно, а главное, удобно. Намёками подаётся версия об особой миссии самчона, как офицера NIS. Говорят об этом, как о версии, NIS, как обычно, не подтверждает и не опровергает, так что думай, что хочешь. Но суда над дядей так и не случилось, как-то «удачно» он умер. Так что обвинение в контрабанде, всего лишь в контрабанде, повисло в воздухе. Зато нарисовалось нечто другое.

– Всего рассказывать нельзя в силу естественной секретности, – поёт Им ЧхеМу, – достоверно известно только о том, что арест Пак ЮнСока являлся элементом операции прикрытия, так же как и общественная обструкция айдола Агдан, его племянницы. Не могу сказать, что конкретно прикрывали, вы уже знаете, что дело связано с безопасностью государства. Мы виноваты в том, что не поставили в известность саму Агдан. Сошлюсь на приказ руководства и уверен, у них были на это причины. Я уполномочен командованием выразить благодарность госпоже Агдан за её терпение и стойкость. В настоящий момент рассматривается вопрос о награждении госпожи Агдан.

Красиво выкрутились, ещё раз надо признать. Никто не виноват, интересы государства. Армия возвращает себе лицо, вместе со всеми остальными. Все в белом и пушистые. Браво и бис! Наверное, только я видел, с какими кислыми лицами обсуждали этот политический контрудар лидеры оппозиции.

А что тебе не так, госпожа Агдан? Враги повержены, материальные компенсации потерь будут, уже обещали, репутация круче, чем была. Обиженку из себя будешь строить? Полагаю, что именно этого ждут. Обштопаетесь.

– Госпожа Агдан, что скажете? – Ведущий держит передо мной микрофон, хотя он особо не нужен. На вороте платья есть брошка микрофона. Думать мне особо не надо, пока идёт сюжетная часть.

– Давайте, я что-то скажу, затем сделаю, а потом объясню причины. Хорошо? – Слова сопровождаю вроде бы простыми жестами, но они наглядно демонстрируют красоту рук, пальцев и выверенность каждого, даже микроскопического движения. На красивую девушку мужчины и так могут любоваться бесконечно, а при такой подаче они цепенеть начинают. Воочию наблюдаю.

– Как хотите, госпожа Агдан, – ведущий бесконечно галантен, – вам сегодня позволено всё.

– Спасибо. Ловлю на слове и постараюсь удержаться от уголовных преступлений, – беззаботно смеюсь, мне действительно смешно. И вижу, как разглаживаются лица моих оппонентов. Представителей армии, прежде всего, но не только. Просто не все знают, что они тоже оппоненты. Например, галантный ведущий.

– Забыла взять с собой, – протягиваю руку в сторону входа, играю пальцами, – кто-нибудь принесите из моей комнаты пакет.

Тоже оговорено, поэтому пакет заполненный чем-то тканевым и с торчащими сбоку углами какой-то коробочки приносят быстро. Принимаю его в том стиле, от которого сейчас изнемогают многие рекламные агентства. Уверен в этом.

– Сыграю вам свою увертюру, – голосом легко держу аудиторию. – Генерал поведал нам красивую версию событий, скорее всего, какая-то правда там есть. Но историю со мной генерал оставил в тени.

Отпить глоток воды, причём так, что внимание остаётся прикованным ко мне, несложно.

– Многим, наверное, интересно, с чего это вдруг армия мобилизовала несовершеннолетнюю девушку, как сейчас выясняется не законно или не совсем законно. Всё началось с марша, который так понравился военным. Задумка была благородной. За такое полезное дело генералам захотелось меня наградить, а совершить сие возможно только с военнослужащим. Наградили в итоге заключением в тюрьму, но до этого ещё дойдём, – не удержался, пнул по ходу дела, кое-кто из военных дёрнулся.

– Прекрасно понимала, что присяга это петля на шее, а конец верёвки в руках неизвестно кого. Но что я, неопытная тогда девочка, могла сделать? Вокруг все уговаривали меня в унисон. Мама, сестра, президент СанХён, покойный дядя, важные мужчины с погонами майоров и полковников, сам генерал Им ЧхеМу. Вы все корейцы, потому прекрасно понимаете, отказ невозможен.

– Дебак! – Вскрикивает ведущий, на секунду отвлекая внимание на себя. – Совершенно невозможен!

– Спасибо, МиЯнг. Военные меня искренне убеждали: ЮнМи, ты ничего не потеряешь, ты будешь так же работать айдолом, побеждать в музыкальных чартах и поднимать имидж вооружённых сил. Изредка будем привлекать к каким-то мероприятиям по согласованию с агентством. Ты будешь иметь все права и льготы военнослужащего. Никаких марш-бросков, казарм и прочих армейских трудностей. Ничего такого. Недолго поработаешь, затем наградим тебя и с почётом демобилизуем. Короче, мне обещали сплошные плюсы.

Военные слегка задвигались, чувствуют приближение удара.

– Генерал Им ЧхеМу не даст соврать. Поначалу так и было. Но петля на шее – огромный соблазн затянуть её. В конце концов, затянули. Как уже сказала, генерал поведал красивую историю, однако многое туда не вписывается. Армия позволила засудить меня гражданскому суду, и это не единственный случай, когда армия забывала про свои обязанности. Произошло всё это до операции, связанной с государственной безопасностью.

Отпиваю воду, говорить приходится много. Но внимание не теряется. Уметь надо. И ритм соблюдается, сначала звуковое воздействие, затем пауза с картинкой, радующей глаз. Вроде удаётся.

– Хотите – соглашайтесь, хотите – нет, а я считаю именно так. Армия не выполнила не только обещанного устно, но и своих обязанностей, прописанных законом и собственным уставом. Она не одна такая. В своё время министерство культуры обошло меня с наградой. Группа «Фристайл» была награждена в полном составе, кроме меня. Вспомнили о провокации с подброшенным мне кошельком. Не важно, что суд меня оправдал, министр вычеркнул меня из наградных списков.

– Не только армия или минкульт не выполняют своих обязанностей. Полиция тоже. Ни одно моё личное обращение туда не только не увенчалось успехом, мне даже никакого ответа не дали. Их много было, не хочется на вас подробности вываливать. Отдельная передача понадобится. Поэтому вы поймёте моё решение.

Локальный экстремум. Но будет ещё круче, обещаю. Встаю, забираю пакет, каждое движение выглядит простым и одновременно красивым танцем. Подхожу к военным, кладу на столик перед ними.

– Заберите, – мой взгляд пронзительно синий, но пока безмятежный. Ни один из офицеров его не выдерживает. Причём он вовсе не агрессивный. Приказ-то о демобилизации мне всё-таки прислали. Но я честно предупредил, что придётся им туго. Демобилизация – всего лишь исполнение обещанного, а вот в тюрьму меня сажать не надо было.

– Здесь моя форма сангсы морской пехоты и медаль «За ранение». Отказываюсь от службы, от формы и от медали. Я больше никогда не буду служить в организации, которая меня обманывает, подставляет и обходится с крайней жестокостью, – мелодичный голос с глубокими обертонами, голос сирены, не смягчает, а усиливает жестокость слов.

Возвращаюсь. Не знаю, но уверен, военные, невзирая на всё нелицеприятное, глаз от моей спины и ног оторвать не могут. Так и было задумано.

– Добавлю, – говорю, вернувшись и усевшись, – ни с какими государственными органами я дел иметь не буду. Только в случае неизбежной необходимости. Никаких наград ни от кого принимать не буду. Слишком часто у нас награждают непричастных и наказывают невиновных.

Встаёт генерал.

– Обращаюсь от лица морской пехоты и всего командования, – за ним встают все остальные офицеры. – Мы все просим у вас прощения, госпожа Агдан.

У-п-с-с-с! В сценарии такого нет. Зал ахает, когда офицеры кланяются. Это не полный «холь», но поклон глубокий, чуть не под девяносто градусов. Вздыхаю, встаю и отдариваюсь холодным и вовсе не таким глубоким. Сажусь.

– Вы прощаете их, госпожа Агдан? – Подскакивает ведущий.

– Да простить я их могу хоть тысячу раз, – с усталой небрежностью отмахиваюсь. – Только доверия это не вернёт. Это такая субстанция, которая зарабатывается долго и трудно, а теряется легко и обычно навсегда.

– Прощаете, но доверять не будете?

– Всё так. И решения своего не изменю. Отныне армия сама по себе, я сама по себе. Я лучше всю жизнь в тюрьме просижу, чем буду иметь с ними дело. Это же касается любых других государственных структур, – слегка покрутила рукой.

Рекламная пауза.

Верхние светильники чуть притушили, атмосфера становится более ламповой, но напряжённость никуда не исчезла. Ушли генералы, но трое военных осталось. Пить горькое пойло до дна. Если генералы надеются, что так им будет легче, то зря. В одиночку меня сейчас смотреть не рекомендую. В компании тяжелее, но хоть рука к пистолету не потянется.

– У нас потери, – острит ведущий по поводу исчезнувших генералов, – но удар из главного калибра ещё впереди, госпожа Агдан?

– Откуда вы знаете? – Наивно распахиваю глаза и оба беззаботно хохочем.

И сразу задаём лёгкий, даже легкомысленный окрас предстоящему шоу имени меня.

– Начнёте?

– А чего тянуть? – Обращаюсь уже в камеру, стоящую рядом с военными. – Если уж военные оказались на передовой, то по ним буду бить и дальше. Когда происходит какой-то катаклизм, катастрофа, бедствие, под каким лозунгом цивилизованные люди начинают спасаться? «Сначала женщин и детей!», правильно? Понятно, почему. Чистая биология, от женщин зависит жизнь народа, нации, страны. Дети – будущее.

– Поясню на гипотетическом примере. Представьте, что в результате какого-то апокалипсиса, войны ли, эпидемии, ещё чего-то почти все мужчины погибли. Скажем, осталось двадцать миллионов женщин и двадцать тысяч мужчин. Что произойдёт дальше? На каждого мужчину претендует тысяча женщин…

Мужчины хитро улыбаются, женщины тоже, но по-другому. Атмосфера в студии становится совсем лёгкой.

– Мужчинам придётся поработать, – на смешки в зале не отзываюсь, – но они справятся. Пусть не за год каждый оформит тысячу женщин, но за два, три, пусть пять лет, но совладает. Двадцать миллионов женщин в среднем родят по двое детей и что произойдёт? Через поколение, всего через поколение, численность народа восстановится. И опять будет двадцать миллионов женщин и столько же мужчин.

– А если наоборот, останется двадцать тысяч женщин и двадцать миллионов мужчин? Что произойдёт?

Теперь женщины улыбаются, немного хитренько, мужчины улыбаться перестают. Ну, да, такое им никак не улыбается. Перебьют друг друга в жестокой конкурентной схватке и всякая уродина будет страстно желаема.

– Даже если в среднем женщины родят по пять детей, всего сто тысяч, то девочек из них будет только пятьдесят. И попробуй ещё роди столько детей. Понадобится восемь-десять поколений, когда женщинам придётся рожать в среднем четыре-пять раз, чтобы восстановить численность народа.

Отпиваю воду, надо заканчивать с вводной лекцией. Элементарных вещей корейцы не понимают, приходится объяснять.

– К чему вы это, госпожа Агдан?

– К тому, что при любой войне нация должна защищать две главные ценности: женщин и территорию. Женщины – обеспечивают жизнь народа, без них он быстро вымрет. Территория – главное условие для жизни. Где-то народ должен существовать. Мужчины не важны, природой им назначена роль защитников, солдат, которые при необходимости могут гибнуть пачками. Экономика? Разрушенное можно отстроить и отстроить быстро. Детей быстро не родишь и не вырастишь.

– А вот теперь, к чему это я? – Улыбаюсь ведущему. Он вдруг немеет, по залу проносится волна возбуждённого шушуканья, только оппозиция держит покерфейс. Страна ахает. Сейчас на телеэкранах крупным планом вся страна впадает в состояние шока при виде моих глаз, вдруг резко изменивших цвет. С обычных карих они мгновенно переходят в режим радикально синего цвета. До этого только раз полыхнул в сторону военных, никто больше не видел.

– Сильно меня удивило совершенно скотское отношение ко мне армейцев. Они забыли о том, что я – девушка. Но я не буду заострять внимание на военных, им и так сегодня досталось. Другие ничем не лучше. Все наши мужчины, в целом, таковы.

– Очень вы меня сейчас обидели, госпожа Агдан, – с трудом опомнившийся ведущий строит гримасу, но всем видно, несерьёзную.

– Обиделись за всех корейских мужчин? – Отвлечься, так отвлечься. Ослепляю всех улыбкой. Через объектив – всю страну. Если телезрители ещё способны к адекватному восприятию после устроенного мной ударного воздействия.

– За себя обиделся. Я же тоже корейский мужчина, – ведущий делает внушительный вид, кто-то неуверенными смешками его одобряет.

– И как корейский мужчина несёте свою долю ответственности. Есть у меня хороший друг, вы можете догадаться кто, но имя называть не буду. Он меня несколько раз серьёзно выручал, можно сказать, спасал. Вёл себя, как настоящий друг и мужчина. Но он тоже корейский мужчина! Помню забавный, но характерный момент. С его другом, втроём приехали в одно место. Парни вышли из машины, дверь мне никто не открывал. Зато они открыли багажник и повесили мне на плечо тяжёлую сумку. Сами пошли налегке.

Все задумываются.

– Корейская традиция. Я младше и я – девчонка, значит, вдвойне младшая. Самая неприятная и тяжёлая работа мне. Маленький эпизод пришёлся к слову немного рано. Я заметила очень серьёзный недостаток у корейских мужчин. Многие женщины его заметили на уровне инстинктов, но только я сейчас выражу его ясными и понятными словами.

– Вы когда-нибудь замечали, как ведут себя девочки по отношению к красивым мальчикам? Представьте, что-то он нехорошее сделал. Не вот прямо жуткое убийство, а нагрубил кому-то или как-то схулиганил. Как девочки его осуждают? А вот так!

И я выдаю пантомиму. Сначала выражение лица «Ах! Как так можно?», потом поджимание губ, с лёгким отворотом, будто нам девочкам так за него стыдно (публика хихикает), так стыдно. Вздох, игра рукой около лица, «ну, что ты с ним будешь делать?». Синий цвет глаз не планирую выключать до конца программы.

– И в самом конце девочки говорят: ой, как нехорошо! Но он такой… красавчик! Такой душка, – игра руками на фоне всепрощающего умильного лица.

Публика хихикает, даже суровые военные улыбаются.

– То же самое происходит с мальчиками, когда речь заходит о хорошеньких девочках. Представьте, мальчику предлагают осудить девочку, которая что-то там нехорошее сделала. К примеру, сплетню про кого-то пустила, пироженку украла. Мальчик слушает и соглашается: да-да, это так нехорошо, так нехорошо… А сам думает: но она такая красивая, у неё такие стройные ножки.

Опять все хихикают. Продолжаю, сопровождая пантомимой.

– Он так думает и вслух осуждает, но внутри себя никаких плохих эмоций к той девочке не испытывает. Не может! Это биология, понимаете? Никуда не денешься!

Делаю паузу перед сильнейшим ударом.

– Никто ведь не будет спорить, что я – хорошенькая девушка с неплохой фигурой?

– Скромничаете, госпожа Агдан! Вы ослепительны! – Тут же встревает ведущий под согласный гул публики.

– И вот военный суд, подполковники, полковники собираются меня судить. Они видят хорошенькую девушку на скамье подсудимых и ни у кого в душе ничего не ворохнулось. Никто не попытался найти никаких смягчающих обстоятельств. Даже мой адвокат был с ними заодно. Статья за дезертирство как сформулирована? Срок – до пяти лет. Повторяю: ДО пяти! Мне не задали ни одного вопроса, не попробовали найти хоть что-то, чтобы смягчить срок. Ни возраст, ни пол для них никакого значения не имели. Быстренько прилепили максимально возможный срок!

Суровые военные пока держат покерфейс.

– Таких примеров у меня много. И я просто понимаю, что во всём суде не было ни одного настоящего мужчины! У них тоже мужская биология отключена, понимаете?

Повисает тягостная тишина, которую спустя паузу нарушает ведущий.

– Вы сказали о других примерах, госпожа Агдан.

– Да хотя бы суд, где мне присудили выплату штрафа в пятьдесят миллионов! Этот старикашка-судья что, не мог найти что-то в мою пользу? Мог и очень легко. Я – военнослужащая, он что, не мог элементарно отфутболить дело военным? Или как-то по-другому вывернуть? Или снизить непомерно высокую величину штрафа? В силу возраста он – не настоящий мужчина? Настоящий мужчина до самой своей смерти мужчина.

Военные сидят, темнея лицами. Так их никогда никто не оскорблял. Самое противное в том, что контраргументов не находится. И сами совсем недавно извинялись.

– Мы покажем ещё кое-что, – ведущий то ли пытается разрядить обстановку, то ли наоборот, сгустить.

На экране появляется какой-то аджосси, у которого берут интервью на улице. Вопросы касаются Агдан и, видимо, дело происходило до полного её оправдания.

– Скажите, как вы относитесь к Агдан? – Вместе с вопросом мужчине показывают один из самых выгодных портретов. По впечатлению ЧжуВона Агдан там похожа на японку.

Мужчина всматривается.

– Та самая Агдан? У которой дядя – шпион Пукхана? И сама она кошелёк у какой-то бедной больной старушки стащила! Акциями спекулировала. Та ещё штучка! – Аджосси осуждающе качает головой.

– Разве вы не знаете, что она награждена медалью «За ранение»? Что она прославила нашу страну на весь мир, получив высшую музыкальную награду – приз Грэмми? Написала огромное количество музыки и песен, широко известных в нашей стране и мире. «Драконы не умирают», «Joe le taxi», военный марш, классическую композицию «Шторм»…

– А саму её посадили за дезертирство! Она нарушила присягу, и никакие заслуги ей не помогли! А что про неё в агентстве рассказывают? А-д-ж-ж-ж, даже повторять не хочу!

– Кратко говоря, вы относитесь к ней плохо и считаете…

– Что ей не место в нашей стране! – Жёстко завершает аджосси.

Лицо мужчины закрыто компьютерным прямоугольником.

– Что скажете, госпожа Агдан? – Ведущий на этот раз не улыбается.

– Типичный корейский немужчина, – уничтожаю показанного аджосси в ноль. Легко и просто. – Посудите сами. Всё, как я говорила. Видит красивую девушку, вспоминает любую возможную и невозможную чушь и даже попытки не делает найти нечто хорошее и оправдать её. Хотя журналистка пытается ему подсказать. И ведь наверняка какие-то песни слышал, и они ему нравились. Нет, ничего не помогает. Это диагноз. И ведь таких интервью много, правда?

Ведущий грустно соглашается. Много. Для добавки упоминаю про полицию и остальных.

– То же самое. Красивая девушка, айдол обращается за помощью. В ответ – ничего. Министерство культуры тоже по большей части из мужчин состоит. Чем-нибудь они помогли? Я их ни о чём никогда не просила, но вроде я в их зоне ответственности работаю. Много раз в неприятные ситуации попадала, какое-то участие они приняли? Нет. Диагноз тот же, и полиция, и министерство культуры состоят из не мужчин. В основном, – всё-таки делаю поправочку, исключения есть.

Атмосфера от жестоких обвинений мягким голоском сгущается, но возражений не находится. И это ещё цветочки, главные ядовитые ягодки сейчас будут.

– Сейчас хейтеры наверняка готовятся вылить на меня тонны помоев. Но ведь я не одна так думаю. Так же считает очень большая часть корейских женщин. Возможно, половина.

– Подождите, подождите, госпожа Агдан, но таких соцопросов не проводилось! – Беспокоится ведущий. Мы дошли до точки, где оговорённый заранее сценарий закончился. Есть у него причины волноваться, есть!

– Откуда вы знаете?! – Вскрикивает прямо умоляюще. Так и слышится «Не надо!».

– А зачем они? Есть другие вполне объективные данные, но позвольте зайти издалека. У всех развитых стран есть общая беда – низкая рождаемость. В Европе и России коэффициент рождаемости колеблется в пределах 1,5 – 1,7. При том, что они своих женщин буквально на руках носят. У нас, как вы знаете, антирекорд. В два раза ниже от хорошего европейского показателя, всего 0,85. Полная катастрофа.

Не забываю делать жесты руками, играть лицом. Лёгкое эмоциональное сопровождение текста сильно способствует его восприятию.

– Причём здесь рождаемость?

– Как причём? Не понимаете? Я объясню. Женщинам свойственно эмоциональное восприятие жизни. Есть у них один недостаток – они не склонны говорить прямо, что им не нравится. Поэтому они обычно намекают, словами или поведением. Но в данном вопросе их намеки прозрачны, они поступками всё прямо говорят.

– И что они говорят? – Не хочется ведущему спрашивать, но приходится. Ноблесс оближ. Оппозиционный диванчик слушает внимательно. Они помалкивают, им есть, чем заняться. Они считают каждую долю процента, которую я им прибавляю или убавляю. Судя по их лицам, я в плюсе. Мы в плюсе. Они тоже весьма туманное представление имели, куда заведу дело. Клятвенно им пообещал, что всё будет тип-топ. КНП станет самой мощной корейской партией.

– Они говорят мужчинам: вы не заботитесь о нас, вы не бережёте нас, вы относитесь к нам, как к домашнему скоту. Вы нам отвратительны, мы вас презираем, и рожать от вас не будем. Если выразиться коротко, наши женщины говорят: «Сдохни, Корея! Ты нам такая не нужна!».

За ради большего эффекта делаю паузу. Ведущий молчит. Ну-ну…

– Намхан через несколько поколений вымрет. Я уверена, что показатель рождаемости будет продолжать падать. При продолжении сегодняшней правительственной политики по отношению к женщинам, – на лице ГаНи мелькает одобрение. – И виноваты в этом вы, мужчины. Вы нас, женщин, не бережёте и не защищаете. Армия, которой вдруг приспичило спрятаться за мою спину, всего лишь эпизод. У нас вся жизнь такая.

Мимоходом пнул военных, те отзываются лишь тоскливыми взглядами. Тишина висит глухая.

– Часто меня упрекали учителя, что я не люблю национальную литературу. А ведь есть, за что её не любить. Не скажу, что именно за это она мне не по нраву, но причина есть. В европейских и, особенно, в русских сказках есть типичный сюжет. Красавица, часто это принцесса, но не обязательно, попадает в беду. Дракон в башню заточил, злой колдун украл или просто чары наложил. И на выручку ей спешит красавец принц или простой рыцарь. Он побеждает злые силы и спасает принцессу. Американцы не отстают. Вспомните внимательно их самые кассовые фильмы. Везде просматривается особо бережное отношение к своим женщинам. Злодеи плохо относятся к дамам и обычно их убивают.

Все внимательно слушают.

– Понимаете? Девушка попадает в беду, сильный парень её спасает. Характерно для западной и русской культуры. И знаете, что интересно? В корейском фольклоре таких сказок нет! – Усиливаю эту фразу не только голосом, но интонацией. – Для корейской литературы такие сюжеты тоже не характерны. Вот за что можно не любить нашу литературу женщинам.

Тишина густеет. Видимо, все вспоминают и не могут найти подходящую сказку или роман. Кто-то переглядывается с недоумением, почему так? Почему они только сейчас узнают об этом?

– Особенно мне понравилась одна русская сказка. Её придумали относительно недавно, сейчас подзабыли, но несколько поколений на ней выросло. Есть там одна интересная тонкость, которую сами русские не замечают. Я их спрашивала, никто не смог ответить. Кратко расскажу, а потом объясню, что я заметила. Сказка создана, чтобы воспитывать у детей патриотизм, любовь к своей прекрасной стране, стойкость в борьбе с врагами.

Освежаюсь глотком минералки. Как много приходится говорить.

– А как вы могли спросить, госпожа Агдан? Вы же в Россию никогда не ездили? – Глупый вопрос задаёт ведущий, очень глупый.

– Зачем мне туда ездить? Интернет есть. Сказка недлинная. Нападает на страну враг, а армия далеко. Прискакал в посёлок гонец и кричит: Вставайте, люди! Враг напал… ну, и всё такое. Выходят отцы, берутся за оружие, собираются в отряд и уходят на войну. Через какое-то время опять гонец. Уже раненый. «Опять некому с врагом биться. Выходите, кто может!». Собираются старшие сыновья. Берут оружие, собирают отряд, уходят на войну. Через некоторое время опять прискакал гонец, весь израненный и в крови. «Вставайте», – кричит, – «кто может! И пушки есть и снаряды есть, заряжать некому! И патроны с винтовками есть! Стрелять некому! Выходите, кто ещё остался!». А никого не осталось. Только мальчишки, дети. Ну, что делать? Похватали мальчишки винтовки и помчались на войну. В итоге тоже все погибают.

То ли ностальгия по России, то ли сказка «Мальчиш-Кибальчиш» так неожиданно на меня подействовала, очень детей жалко, и дура ЮнМи вылезла…глаза заполнились слезами и одна покатилась по щеке. Кое-как справляюсь, кривя лицо. В зале тишина ещё оглушительнее. Оглядываюсь на ГаБи, шевелю пальцами, должна догадаться. Догадывается. Мчится и подаёт носовой платок. Продолжаю.

– Как и положено в сказках, всё кончается хорошо. Прибывает великая Красная Армия и громит врага. А теперь скажу про момент, который сами русские не замечают.

Делаю паузу, это важно.

– Сказка про войну и подвиги, и там нет ни одной девочки или женщины. Погибает подряд три поколения мужчин и ни одной девушки. Русские всегда сильно нервничают, когда женщинам приходится браться за оружие. Сами русские женщины те ещё оторвы и в большой войне в прошлом веке принимали участие. Только их было относительно мало, мужчины старались их беречь. И относились к их участию в войне очень плохо. Случайно читала один эпизод из той войны. Какая-то немецкая элитная часть, – русские с немцами воевали, – прорвалась к русскому госпиталю. Убили всех раненых, изнасиловали и перебили медсестёр и женщин-врачей. Не успели госпиталь сразу отбить. Война шла не первый год, степень ожесточения была высокой. Но когда русские солдаты увидели, что сделал враг с их женщинами, они впали в крайнюю степень бешенства. И той же ночью вырезали ту немецкую элитную часть. Всех до одного.

Да что ж такое! Опять вытираю слёзы. ЮнМи – уймись! В зале тишина уже грохочет.

– Я хочу жить в стране, где мужчины настолько мужчины, что сами не замечают своей великой рыцарственности по отношению к женщинам. Увы! Наша Корея не такова.

На этом всё. Уже уходя, говорю последнее пожелание, может и зря.

– Обращаюсь к военным. Не вздумайте стреляться! Восприму это, как проявление подлой трусости.

Может и напрасно. Не знаю, способен ли кто-то из корейцев, не важно в форме он или нет, на такое. Сомневаюсь. Наши, русские, начали бы стреляться пачками. Или в монастырь уходить. Я так думаю…

Двадцать третий листок сорван.

Двадцать четвёртый листок. Эпилог

Время действия: начало мая, время ужина

Место действия: штаб-квартира лидера «Корейской национальной партии».

Ужинаем прямо тут. И снова респект хозяевам, меня обеспечивают европейскими блюдами. Грибной жюльен и огромная киевская (откуда они её взяли?!) котлета на второе. И томатный сок.

– Уже вижу, – довольно улыбается ВинЧон, – что вы абсолютно готовы к шоу.

Они все видят. По каждому моему движению. Незаметно для себя настолько привык, и мне так нравится, что всё время так двигаюсь. Все трое с трудом от меня взгляды отрывают. Хотя я в обычном наряде, джинсы и всё остальное.

С руками особая история. Конструирую примерно такие танцы пальцами и руками: https://youtu.be/oqkiyvDDBgM

Моделирую движения волн, медуз, осьминогов и птиц. Своего рода ноу-хау. Не видел в прошлом мире, тем более в этом. Сама собой возникает индивидуальная и уникальная культура движений. Вот на что мои собеседники клюют.

Какие ж вы коз-злы! Думаю так для короткого удара синевой глаз. И сразу возвращаюсь в обычный режим – классные парни, на самом деле. Все чуточку вздрагивают. ДиСонг роняет палочки и тихо говорит слово, очень похожее на «Щибаль!». Не удерживаюсь от смеха.

Когда все приходят в себя, ВинЧон возвращается к теме.

– Всё-таки меня беспокоит ваша таинственность, ЮнМи. Почему бы вам всё-таки не открыть свои планы?

Вздыхаю.

– Вы поймите, есть примета. Если озвучу свои планы, они не сбудутся. Не знаю, как у других, у меня так. Для пущей наглядности скажу так: процентов на семьдесят упадут шансы на успех. Понимаете? Подождите немного, объясню, чего я жду…

Никак не дают добраться до котлеты. И только когда добиваю суп и принимаюсь за котлеты, после первого укуса продолжаю.

– Схематично – «карту Агдан» в процессе шоу трансформируем в «женскую карту». Половину голосов всех женщин не хотите?

Удаётся их шокировать. Мужчинки сначала замирают, потом глаза загораются, как у голодной кошки при виде вкусной мышки. Переглядываются. Пока проходят все описанные эволюции, я с наслаждением, чуть не урча подобно Мульче, безжалостно расправляюсь с котлетой. Отлично идёт под томатный сок. Это тебе не силос в столовой «Анян» жевать. Кстати, девчонкам надо что-нибудь подбросить из маминой стряпни.

– К-х-м, – откашливается ДиСонг, – мы так доминирующей партией можем стать…

– Какие риски? – Деловито вопрошает ГаНи. Можно перевести на русский так: в чём подвох?

Возбуждение их понимаю. Женщин больше, чем мужчин, и половина их голосов запросто обернётся не в двадцать пять, а все тридцать процентов ВСЕХ голосов. Больше почти в три раза, чем у них сейчас.

– Часть мужчин отшатнётся. Слишком резкий будет переход. Но кто-то останется.

– Вы не о феминизме, ЮнМи? – Вставляет реплику осторожный ВинЧон. – Не хотелось бы.

– Нет. О феминизме говорить рано. Это проблема будущего. Думаю, что ныне паразитный феминизм вырос из оправданного движения за права женщин. Права завоевали, а борьба за них осталась. Вот это и есть феминизм…

Всё, отстаньте! Котлета стынет!

Ем, отмахнувшись от мужчин. Отстаньте! Девушку сначала надо накормить, и только потом танцевать её своими умными разговорами.

– Может, хотя бы намекнёте, ЮнМи? – Просит ВинЧон.

– Ни в коем случае, – доливаю ещё сока, разделавшись с котлетой, – вы слишком умные. По одному намёку расколете весь замысел до дна. Огромная просьба – делайте это в моём отсутствии. Скажу только, что переход будет резким и шокирующим.

Отстают. Обсуждаем другие дела.

– Вы примете участие в турне по другим городам, ЮнМи?

– Приму. Возможно не во всех. График обсудим. Только в Ульсан не поеду.

– Почему? – ДиСонг не нервничает, просто интересуется.

– Там «Хундаи моторс», а у меня с ними подковёрные трения. Их дочка, Ким ЮЧжин постоянно мне вредит. Это она провокацию с кошельком мне организовала.

Выспрашивают подробности. А мне чего? Зато теперь спокоен, мужчины уже переглядываются, прикидывают, что из этого можно выжать. Неожиданно один из локомотивов национальной экономики попал к ним в должники. Вот так и решаются проблемы в высших сферах. Несколько слов и проблема решена. Нет даже необходимости предупреждать, чтобы не проговорились. Могут и обидеться на такое.

– Тогда надо срочно решать с агентством для меня. Если хотите от меня концертов.

– Решаем, – кивает ГаНи. – Вам придётся заплатить миллионов пятнадцать долларов, чтобы доминирующий пакет иметь. Само собой, не сразу. В течение года устроит?

– Устроит, – не стал гнуть пальцы и говорить, что за полгода расплачусь. Бизнес – штука непредсказуемая.

– Но дорого… – не удерживаюсь от вздоха, – это ведь маленькое агентство?

– Не самое маленькое, – посвящает в подробности ГаНи. – Выбрали его по принципу лучшего соотношения цены и качества.

– И мне нужна пара месяцев на разгон. Подбор исполнителей, выбор репертуара, налаживание всей работы, – перечисляю хотелки. – И пока задействуете возможности агентства в предвыборной кампании, свой годовой срок не отсчитывайте.

Другие планы согласовал по срокам. Суд по иску о клевете ЫнДжу, отъём у FAN Entertaiment прав на исполнение моих песен…

– Можете на бирже сыграть на понижение. Мне нельзя, я – инициатор падения акций.

– Нас тоже заподозрят, – улыбается ВинЧон, – сейчас нельзя так баловаться. За нами во все глаза смотрят.

– А давайте всем объявлю, что скоро акции FAN упадут. И публично скажу, что сделаю.

– Браво, ЮнМи! – Хохочет ГаНи. – Все бросятся их продавать, и они ещё больше рухнут.

Славно мы посидели. Коварные замыслы обговорили. И чуть позже реализуем. Это уже в машине думаю, засыпая на ходу.

Время: шестнадцатое мая, вечер, прамтайм.

Место: квартира Агдан.

оппозиционный телеканал GoodTV

Моя собеседница МинТуен, хорошенькая особа. Ножки чуть подкачали, но их целиком не видно, а коленки вполне круглые. Пойдёт. В записи смотрим всей компанией.

– ЮнМи, почему у тебя там глаза синие, а сейчас карие? – Не удерживается от любопытства СунОк.

С-сука! Достаточно так подумать, как глаза снова вспыхивают. Ойкают обе, и мама, и сестра. Гашу блеск.

– Как захочу, так и будет. И когда злит кто-то, вот как ты сейчас, тоже становятся синими. Отстань! Дай посмотреть!

Мульча молча поднимает голову и внимательно смотрит на онни. Затем снова кладёт голову мне на колени и возобновляет мурлыканье.

– Госпожа Агдан…

– Можно ЮнМи. И я вас по имени буду звать. Хорошо?

Соглашается.

– ЮнМи, не находите, что слишком жестокое обвинение бросили всем нашим мужчинам?

– Про мужчин почти ничего не говорила, – глаза вспыхивают ярче, – обвинение бросила немужчинам. Не знаю, как их ещё назвать. Третий пол какой-то.

Не то что не забываю про жесты. Они уже въелись в стиль. Мне наоборот придётся делать усилие, чтобы вести себя просто, как раньше. Поэтому обычный с виду разговор двух девушек превращается в завлекательное шоу.

– Может, всё-таки вы не правы? Лично я не могу сказать, что большинство моего мужского окружения – не мужчины, – мягко улыбаясь, МинТуен отыгрывает роль антагониста.

– Значит, вам повезло. В сеть ходили после той программы? Сходите. Наглядно убедитесь, сколько женщин и девушек думает так же, как и я.

– В сети можно найти, что угодно и кого угодно…

– Да, МинТуен, можно. Но нельзя обнаружить сампо в других странах. Ни в Китае, ни в Японии, ни в Европе, ни в Америке. Уникальный корейский феномен, который убедительно доказывает мои слова о корейских немужчинах.

– Догадываюсь, о чём вы, но поясните для телезрителей, – просит ведущая.

– С удовольствием, МинТуен. В других странах есть чайлд-фри, женщины, отказывающиеся иметь детей. Но они не отказываются иметь дело с мужчинами, зачем? Могут быть замужем, могут жить незамужними, имея любовников. Они от семейных сложностей отказываются, а не от контактов с мужчинами. А сампо? Они бегут не только от семьи, они на общение с мужчинами не соглашаются. Как такое может быть?

Делаю паузу, переглядываюсь с МинТуен.

– Мы – взрослые люди и прекрасно знаем, что секс, как минимум, приятен. Так ведь?

МинТуен миленько краснеет и едва заметно кивает.

– Но он приятен только с мужчинами, которых хочется. А если они противны, вызывают отвращение, то не надо никаких усилий для отказа. Потому что секс с такими немужчинами становится пыткой. Понимаете?

Ведущая сокрушённо вздыхает и кивает. Чуточку играю пальцами, заметив нацеленность объектива.

– Сампо в процентном отношении очень мало. Процент или два. Но это те девушки, которые осознали, что они чувствуют, и кто в этом виноват. Другие женщины, которым просто не хочется рожать, – сами не понимая, почему, – и те, которые ограничиваются одним ребёнком, тоже что-то такое чувствуют.

– Это может быть связано с экономическими причинами. Растить детей – дорого.

– Государством кто управляет? Мужчины. Даже нынешний наш президент ГынХе в каком-то смысле мужчина.

– Как это? – Округляет глаза МинТуен.

– Вся система патриархальная, во главе патриарх, отец нации, она на этом месте. Можно назвать и матриархом, но суть не в этом. Она исполняет мужскую роль.

– И что должно делать государство? Помочь растить детей?

– Создать условия. Дети нужны не только родителям, но и стране в целом. Организовать какие-то льготы, как-то по-другому помочь. Правительственная программа помощи деторождению и воспитанию должна быть. У нынешнего правительства она есть, только у неё крупный недостаток, – интервью должно быть диалогом, поэтому время от времени надо давать пас ведущей. О том, что есть смысл увеличить налоги на бездетных, помалкиваю. Отталкивать избирателей нельзя, только привлекать. Ничего не поделаешь, изнанка политики.

– Какой?

– Она не работает.

– Но вы отказываете в праве мужчинам называться мужчинами.

– Не я. При любой популярности мнение одного человека мало что значит. Наши женщины считают корейских мужчин немужчинами. Очень многие. Вы не помните, года полтора назад власти организовали массовое свидание вслепую? Помните, да? И какой был результат? На площадь пришли семь тысяч мужчин, и три тысячи женщин. И заметьте, начиная с возраста двадцати пяти лет, женщин становится всё больше и больше мужчин. Получается, что на площадь не пришли больше половины незамужних женщин. Они не хотят замуж. Почему?

– Не знаю. Множество причин может быть, – ведущая пожимает плечами.

– Все эти причины в одно слово укладываются, – вредненько улыбаюсь. – Потому что мы в Корее. В любой европейской стране было бы наоборот. Там мужчины от женитьбы уклоняются, им не хочется взваливать на себя ответственность за семью. Брак по-европейски или по-американски защищает женщин. Брак по-корейски защищает мужчин. Они же у нас такие слабенькие, – последнюю фразу выговариваю с предельным сарказмом.

– Даже не знаю, как вам возразить…

– И не возражайте. Сампо только у нас, – начинаю игру пальцами, – самый низкий коэффициент рождаемости у нас, большая часть женщин не испытывает желания выходить замуж. Всё это факты. У вас есть другое объяснение?

– Противоположно вашему мнению, что кореянки презирают корейцев?

– Да.

– Не готова ответить. Но вполне возможно, есть другие причины.

– Значит, объяснения у вас нет, – улыбаюсь в знак победы в споре.

– Почему вы обвиняете военных судей в жестоком приговоре? Вполне возможно, чувство долга у них доминирует, поэтому вас и осудили? – МинТуен начинает придираться по мелочам.

– Чувство долга должно было заставить их провести полное и объективное расследование обстоятельств дела. Они не задали мне ни одного вопроса. Чувство долга должно было заставить адвоката биться за меня, используя малейшую возможность. Ничего не сделал. В данном случае их чувство долга ограничилось тупым исполнением приказа сверху посадить меня.

– Вы полагаете, что вас посадили по приказу?

– Других объяснений тому фарсу, что они называли судом, не вижу.

– По чьему приказу?

– Уверена, что президент ГынХе отдала приказ. Само собой, доказательств у меня быть не может.

– Откуда уверенность? – МинТуен излучает искреннее любопытство.

– Ко мне в тюрьму приходила её советница, я так понимаю, неофициальная. Госпожа СунСиль. И склоняла меня к сотрудничеству в фонде «Mir». Это её фонд. Обещала, что при моём согласии сидеть я буду очень недолго. Вряд ли она действовала без согласования с президентом.

– Это могло быть независимым действием. Девушка попала в беду, президент решила помочь.

– Слишком хорошо всё складывается. Меня быстренько, неприлично быстро, сажают в тюрьму, потом предлагают сотрудничество, полагая, что соглашусь на любые условия. Подозреваю, что и суд, присудивший мне огромную неустойку, был под наблюдением президента. Загоняли меня в угол.

Немного прохаживаемся по президенту. Это дозволенные речи, и даже обязательная программа, канал-то оппозиционный. Отрабатываем партийное поручение.

– Что вы можете предложить, чтобы решить проблему деторождаемости?

– Твёрдо знаю, что простого решения не существует. Нужна долгосрочная правительственная программа, но нынешнее правительство на это не способно.

– Почему вы так говорите?

– По факту. Они работают лет десять, потратили на это сто миллиардов долларов, а рождаемость продолжает снижаться.

– Дебак! – МинТуен делает вид, что первый раз об этом слышит. А может и правда, не знала.

– Сложность в том, что нам придётся как-то преодолевать корейские традиции, – вспоминаю историю одной красивой телеведущей, вышедшей замуж за чеболя, и попавшей в ад в семье мужа. – Что происходит, когда девушка выходит замуж? Подчинение любимому мужу ещё можно принять. Но родители мужа что делают? Тут же ставят её в положение служанки, практически рабыни. А если муж – младший в семье? Начинается ад. Это кроме того, что есть собственные родители, которых тоже надо слушаться. И добавьте к этому моё мнение, против которого пытаетесь спорить, что корейские мужчины – не мужчины. Они своих жён перед своими старшими родственниками никак не защищают. И те измываются над невесткой, как им вздумается.

– Так часто происходит, – вздыхает ведущая.

– А теперь добавьте к этому то, что ей надо рожать. И бывает, что никто не делает на это никакой скидки. Беременную женщину, которой и так тяжело, продолжают нагружать разными делами с раннего утра до позднего вечера. Натуральный ужас! Тюрьма! И находяться люди, которые упрекают девушек, которые не торопяться совать шею в петлю. И «ласковым ворам» приходится брать на себя мужскую роль. Их родные семьи считают их обузой. Корейская женщина загнана в угол, откуда не видит выхода, кроме отказа от своего предназначения.

– Предлагаете отказаться от традиций? Что будет с обществом, страной? – Ужасается МинТуен.

– Традиции сформировались в то время, когда детей в семье было пятеро и больше. Когда младших много, им не тяжело подчиняться малочисленным старшим. Но когда у одной девушки пять начальников сразу, жизнь превращается в кошмар. Кому-то да не угодишь. И сейчас эта традиция работает на уничтожение народа. Так бывает.

– А как устроено в европейских или американских семьях?

– Там молодые супруги обычно отделяются от родителей. Если приходится жить с ними, как-то налаживают отношения. Или нет. Могут быть и конфликты. Но традиции безусловного подчинения невестки свекрови там нет. Культивируется уважение, не более того. Проблем тоже хватает, но они не носят для девушки такого безнадёжного характера, как у нас. Там другая проблема, до которой нам далеко, – снова отдаю пас, нельзя всё время говорить одной.

– Какая же?

– Перекос в сторону женских прав. Поэтому там больше мужчины боятся жениться, а девушки не опасаются вступать в брак. Они защищены со всех сторон. На мой взгляд, даже избыточно.

– У них обратная проблема?

– Да. Но, видимо, не такая фатальная, как у нас. Рождаемость у них недостаточная, но намного выше, чем у нас.

– Правительство этого не видит? – Уход в сторону основной темы. Передача-то оппозиционная. Не вижу проблем.

– Оно не может в силу неэффективности своей работы. Могу продемонстрировать на своём примере. Помните, я говорила, что минкульт обошёл меня с наградами. По разным поводам.

– Вы про сунын?

– И про сунын, и про «Фристайл», и про Грэмми.

– Обиделись? – МинТуен хитренько улыбается.

– Мои обиды – моё личное дело. Мне и без них наград хватает. Здесь просматривается намного более глобальная проблема. Ошибка управления. Правительство работает попросту неграмотно.

– Не понимаю логики, – это уже она мне пас отдаёт.

– Для примера ваш канал возьмём. Представьте, вы в своей работе допустили крупный промах, а вас за это награждают. К примеру, дают большую премию…

– Трудно себе это представить, – МинТуен смеётся.

– Значит, у вас всё хорошо, но вы постарайтесь, напрягите воображение. Итак, ваших работников награждают за плохую или никакую работу, а про тех, кто на себе всё тащит, забывают. Или даже наказывают. Что будет в итоге?

– Канал обанкротится, – уверенно заявляет МинТуен.

– Правильно. Плохие работники станут работать ещё хуже. Их же фактически поощряют к этому. А хорошие работники убегут к конкурентам. Наше правительство работает именно так. Вот наша морская пехота пару лет назад заняла первое место на международных состязаниях. Целый ряд генералов получили награды. Наверное, справедливо. Что получила я? Ведь это благодаря моему маршу наша морская пехота заняла не второе, а первое место. Мне повесили на шею тяжелое ярмо в виде присяги, а в результате засунули в тюрьму. Буду после этого я работать с нынешним армейским руководством? Да никогда!

– На таких условиях никто не будет, – вздыхает ведущая. – Но всё-таки, как нам решить проблему с рождаемостью?

– А как мы решаем проблему с призывом в армию? – И тут же сам отвечаю. – Авторитет армии в обществе на недосягаемой высоте, служба считается почётным делом. Попробуйте уволить с работы призванного в вооружённые силы! Этого работодателя в пыль сотрут. А женщину, ушедшую в декрет? Её тут же выпнут и никого за это не накажут.

– И что с ними можно сделать? – МинТуен как-то по особому заинтересовывается.

– Армия зачем? – Пока игнорирую вопрос, он в канву не ложится. – Чтобы защищать страну, общество, государство. А что они будут защищать, если женщины перестанут рожать? И кто будет защищать?! Женщина, родившая двух и более детей, по своему статусу должна приравниваться к военнослужащему. Она тоже выполняет свой долг перед Родиной, ещё более важный, чем армия.

МинТуен от неожиданного вывода открывает и тут же закрывает рот. Лицо выражает полную растерянность. Кое-что было дальше, но режиссёр мудро закрыл передачу именно на этом моменте. Одобряю. Соображает. Если после этого половина женщин не перебежит на сторону КНП, то эта страна обречена. Ну, тогда и хрен с ней. В Россию уеду.

– Дочка, ты такая умная… – мама вытирает слезу умиления.

– Я знаю, мама, – хихикаю в ответ.

– Чересчур умная, – бурчит недовольная СунОк. Знаю, почему недовольна. Мама её жёстко выстроила насчёт алкоголя. Она ещё порывалась что-то мне сказать или даже сделать, только мама и Мульча тут же поставили её на место.

Поворачиваюсь к ней, вознаграждаю долгим взглядом снова синих глаз, в которых при желании можно прочитать: «Заткнись, алкашка несчастная!». Не только синие глаза на онни смотрят. Ещё более грозно глядят зелёные глаза Мульчи. Мало кто способен выдержать наш двойной удар. Ещё меньше, чем тех, кто может смотреть в завтрашний день (с) Кличко.

Время: ночь с двенадцатого на тринадцатое мая.

Чат, который никогда не спит.

[*.*] – Холь!!! Всё правильно Агдан сказала! Всё так и есть! Мужчины относятся к нам, как к скоту!

[*.*] – Файтин, Агдан!

[*.*] – Агдан, врежь им ещё! Хочу на это посмотреть!

[*.*] – Смотрела и плакала. Первый раз за нас кто-то заступился.

[*.*] – Девочки, чего вы так всполошились? Агдан ещё под суд попадёт за то, что так про армию сказала.

[*.*] – Заткнись, шипсеги!

[*.*] – Откуда вылез, кэджащик?

[*.*] – Только попробуйте её тронуть!!!

[*.*] – Не про армию, а про вас она сказала!

[*.*] – Ёксоль! Раскричались, как чайки…

Один ник исчезает из списка присутствующих в чате.

[*.*] – Убирайся отсюда, минчинном!

[*.*] – Тварь какая, ещё судом грозит…

[*.*] – Не будет армия в суд подавать, им ещё отмыться надо. А то в суде всё провоняют, кх-кх-кх…

[*.*] – Правду она сказала. Мужчины её посадили в тюрьму! А то без неё никак не могли с северянами воевать.

[*.*] – Ушёл он, ушёл, девочки.

[*.*] – Холь! И пусть уходит в свою вонючую дыру.

[*.*] – Наши мужчины, правда, не мужчины вовсе…

[*.*] – Это правда. Всё, что Агдан сказала, всё правда.

[*.*] – Послушайте меня, подружки. Недавно на улице видела. Компания стоит и один парень хлопает по голове девчонку. Видно его девушка, футболки одинаковые. Хлоп с одной руки, хлоп с другой. Парни, наверное, друзья его, стоят рядом и смеются. Девушки молчат. Та, которую бьют, тихонько плачет.

[*.*] – Щибаль! Вот же твари!

[*.*] – А то ты сама такого не видела…

[*.*] – Видела…

[*.*] – И я…

[*.*] – На каждом шагу такое.

[*.*] – Я не только видела. Мой оппа так же делает…

[*.*] – Брось его!

[*.*] – Пошли его в густой лес!

[*.*] – Пусть со своей правой рукой дружит!

[*.*] – И бьёт её, чуть что, кх-кх-кх…

[*.*] – Дебак! Вот ты и сказала, пусть с правой рукой… ну, ты и дура… кх-кх-кх…

[*.*] – А вдруг левша? Кх-кх-кх…

[*.*] – Чем левая лучше правой? Кх-кх-кх…

[*.*] – Бросить? Мы уже долго с ним.

[*.*] – Ёксоль! Ну, ты дура!

[*.*] – Если он сейчас тебя бьёт, что будет, когда женится?

[*.*] – Насмерть прибьёт!

[*.*] – Они сами скоты!

Ещё несколько ников уходит из чата.

[*.*] – Заметили, девочки? Парней из чата, как струёй смывает.

[*.*] – Унитазной? Хи-хи-хи…

[*.*] – Я – сампо. Правду Агдан говорит. Боюсь и ненавижу мужчин. Никогда ни с кем не лягу.

[*.*] – Даже с ЧжуВоном-оппой? Кх-кх-кх…

[*.*] – ЧжуВон – красавчик…

[*.*] – Агдан его странно похвалила. Спасал её, но всё равно сказала, что привычки у него корейские.

[*.*] – У Агдан бы спросить…

[*.*] – Давайте спросим.

[*.*] – Как?

[*.*] – У неё клуб фанатов есть. Запишемся туда и спросим всё.

[*.*] – Холь! Там, наверное, очередь в несколько тысяч. Не будет она с каждым разговаривать!

[*.*] – С каждым не будет, а если сто девушек разом попросит, то… наверное, будет?

[*.*] – Попробовать можно.

[*.*] – Я уже записалась…

[*.*] – Дебак! И как?

[*.*] – Холь! А что нужно?

[*.*] – Там устав есть. Надо с ним соглашаться.

[*.*] – Как в армии?

[*.*] – Нет, кх-кх-кх…помолчите все, я объясню.

[*.*] – Молчим, молчим.

[*.*] – Первое условие – песни и музыка Агдан должны нравиться. Второе – когда объявляется мобилизация, не явиться без уважительной причины нельзя. Мобилизация объявляется только в чрезвычайных ситуациях, очень редко. Обычно, когда Агдан грозит опасность. Ещё надо регулярно участвовать в жизни клуба, но это легко. Во-первых, там весело, во-вторых, Агдан обещала там часто появляться.

[*.*] – Меня устраивает!

[*.*] – И меня!

Длинная полоса комментариев от согласных.

[*.*] – Девочки, хватит! Просто идите и записывайтесь в клуб.

[*.*] – Дебак! А ведь там парни тоже есть?

[*.*] – Дура ты! Агдан – девушка, президент клуба – девушка!

[*.*] – Разберёмся с парнями.

[*.*] – И разбираться не надо. Они сделают всё, что Агдан скажет.

[*.*] – И она уже наговорила, кх-кх-кх…

[*.*] – Всё и она не скажет.

[*.*] – Почему?

[*.*] – А вот послушайте. Не пишите пока никто…

[*.*] – Ук. Давай.

[*.*] – У меня на работе девочка собралась рожать. Так наш начальник извёл её. Всё время выспрашивает, когда, да когда именно она отпуск возьмёт. Да сколько времени её не будет. А она откуда знает? Некоторых в роддом с работы увозят, а кто-то два месяца на сохранении лежит, если что не так. И дети разные бывают. Некоторые спокойные и здоровые, а от других не отойдёшь. Опять же кормить их надо. До слёз её доводит.

[*.*] – Помогите ей. Возьмите на себя её работу.

[*.*] – Попробуем.

[*.*] – Дебак! Если сами себе не поможем, ни на кого рассчитывать нельзя!

[*.*] – Не на мужчин точно…

[*.*] – Агдан права. Мужчин почти нет среди корейцев.

[*.*] – С кем она там? С КНП? Вот за них и буду голосовать.

Снова длинная полоса комментариев, в основном, из коротких фраз «И я» и подобных.

[*.*] – Пусть Агдан им ещё врежет…

[*.*] – А что всё Агдан и Агдан? Мы тоже можем врезать.

[*.*] – Того аджосси помните? Который Агдан ругал?

[*.*] – Того козла? Помним.

[*.*] – Найти бы его…

[*.*] – Чего их искать? Каждый второй на улице – он.

[*.*] – Уже не удивляюсь, откуда у нас «молка»*

[*.*] – Ещё одно доказательство, что мужчины – твари поганые.

[*.*] – Просто немужчины, как Агдан сказала.

[*.*] – Похотливые извращенцы.

[*.*] – Девочки, ну, что вы так сразу? Не все такие.

[*.*] – Пошёл отсюда!

[*.*] – Вон!

[*.*] – Погодите. Не гоните его.

[*.*] – Нечего ему тут делать!

[*.*] – Не гоните! У меня к нему вопрос.

[*.*] – Только быстро!

[*.*] – И потом, сразу вон!

[*.*] – Слушай парень, это ты миникамеры по туалетам ставишь?

[*.*] – Кх-кх-кх…

[*.*] – Ага, поняла, давай пали дальше…

[*.*] – С ума сошла? Нет, конечно.

[*.*] – Врёшь ведь!

[*.*] – Ёксоль! Слушай, не все же этим занимаются. И друзей у меня таких нет.

[*.*] – Есть! И ты этим занимаешься. Знаешь, как?

[*.*] – Не занимаюсь. И не знаю, как…

[*.*] – Ставят камеры единицы, зато смотрят миллионы. И ты среди них! Это вы виноваты! Тем, что ходите на эти сайты.

Ещё один ник исчезает из списка присутствующих.

[*.*] – Точно! Вы все среди них!

[*.*] – Не шумите. Он уже ушёл.

[*.*] – Не ушёл, а сбежал.

[*.*] – Тянки, а ведь парням-красавчикам, на которых девушки засматриваются, этого не нужно. И на сайты эти позорные они не ходят.

[*.*] – А зачем им? Пусть красавчик ко мне подойдёт, сама всё покажу… кх-кх-кх.

[*.*] – Ну, ты и дура, кх-кх-кх…

[*.*] – Уж и пошутить нельзя?

[*.*] – Тянки, я хочу сказать, что… щибаль! Не знаю, как сказать…

[*.*] – Мне иногда кажется, что мужчины нас ненавидят.

…

* Примечание: молка – цифровой вуайеризм, подглядывание за женщинами с помощью миниатюрных видеокамер в туалетах, общественных местах и где угодно. Явление, распространённое в Южной Корее.

Время действия: восемнадцатое мая, поздний вечер.

Место действия: штаб-квартира лидера «Корейской национальной партии».

– И так далее, всё в таком же духе, – глава группы аналитиков при исполкоме партии Чунг ВанЛи останавливает трансляцию на экране. – Буря в сети бушевала три дня, затем пошла на спад. Агдан по телефону подтвердила наплыв в её сообщество фанатов. Почти сплошь девушки. Вчера провели соцопрос, где прямого вопрос «За кого будете голосовать?» не было, он был замаскирован. Анализ результатов показывает, что двадцать шесть процентов женщин готовы голосовать за нашу партию. При сохранении тенденции, пусть и в затухающем режиме можем рассчитывать не менее, чем на тридцать пять – сорок процентов голосов всех женщин. Если бы право голоса было с восемнадцати лет, как в других странах, партия получила бы не менее половины…

– Как Агдан и обещала, – негромко замечает ДиСонг.

– Издержки? – Лаконично спрашивает ВинЧон.

– Наблюдается отток голосов мужчин, – хладнокровно отвечает ВанЛи, – но меньше, чем ожидалось. Не более пятнадцати процентов от нашей электоральной базы.

– Двадцать шесть больше пятнадцати, – удовлетворённо замечает ДиСонг.

– Осмелюсь уточнить, сабоним. Двадцать шесть процентов это от всех женщин республики, то есть, примерно четырнадцать процентов всех избирателей. Пятнадцать процентов от нашей базы, которая всего около десяти процентов, составляет полтора процента всех избирателей.

– Потеряли полтора процента, приобрели двадцать шесть? – Уточняет ДиСонг и начинает светиться счастьем. – Итого, у нас…

– Итого электоральная база увеличилась до тридцати четырёх процентов, – спокойно уведомляет ВанЛи и уточняет, – с хвостиком в ноль сорок одну сотую.

– Холь! – ДиСонг вскакивает с кресла. – За это надо выпить!

ГаНи и ВинЧон с улыбкой наблюдают за наполнением бокалов вином.

– Нашему другу ВанЛи тоже налей, – советует ГаНи.

Минут пять четверо мужчин наслаждаются вином.

– Если успешно проведём кампанию, можем получить половину голосов в парламенте, – мечтает ДиСонг.

– Если безуспешно, то двадцать – двадцать пять, сабоним, – хладнокровно уточняет ВанЛи.

– Благодаря Агдан, – задумчиво отпивает глоток ВинЧон. – Придётся дать ей право голоса.

– Хм-м, как бы не пришлось предоставлять ей право вето, – хмыкает ГаНи.

– Затребует – подумаем, – усмехается ВинЧон, единственный, обладающий таким правом. – Не потребует, нам легче.

– Она не догадается, – тонко улыбается ГаНи, – а я подсказывать не стану.

– Право голоса в исполкоме уже большая привилегия, – замечает ДиСонг.

– Обижать её нельзя, сабоним, – ВанЛи справедливо решает, что если ему позволили сесть за общий стол, то и право высказываться у него есть. – Агдан будет контролировать больше половины всех голосов.

– Да никто и не собирается, – отмахивается ВинЧон. – Мы не идиоты, как наше правительство.

– М-да, а девочка шустрая, – тянет слова ГаНи, – очень просто могла свою партию создать.

– Не могла, – возражает ВинЧон, – слишком музыку любит, петь ей нравится. А политика поглощает человека без остатка.

Время действия: двадцать восьмое мая, позднее утро.

Место действия: войсковая часть ЧжуВона, КПП с примыкающей дорогой и парковками.

Приехали сюда на двух машинах. Я, ГаБи, МиЮн и четвёрка парней покрепче, которых ГаБи натаскивает на роль моих телохранов. На парковке мест практически нет, притулились на обочине. Ждём ЧжуВона, он сегодня должен дембельнуться.

Долго думал и решил всё-таки встретить. Нокаутирующий удар по мужской части Кореи надо бы смягчить. После успешной битвы надо показать побеждённым, куда и как надо сдаваться.

Пока они там телятся, читаю газету. С рук, не с телефона. МиЮн подбросила. Читать газету вживую приятнее, чем в сети.

Статья в газете «Прогрессивная Корея». Автор: Лин ГаНи.

«Вся страна помнит и до сих пор бурно обсуждает передачу на канале GoodTV с участием Агдан. Ярким показателем интереса к теме, поднятой Агдан, служит факт удвоения рейтинга телеканала всего за сутки. И он продолжает расти…»

Комментарий.

Насколько вырос на сегодня, не пишет. Ох, и хитрец! Интриган и хитрец. Поневоле хочется заглянуть на сайт канала и разнюхать самолично. Тем самым увеличивая посещаемость сайта. Партия не забывает об экономике. Одобряю.

«Партия и её руководство не готово полностью разделить, пожалуй, излишне радикальные взгляды госпожи Агдан. Но мы полностью согласны с тем, что выявленная ей проблема существует и её надо решать. Обсуждение проблемы внутри партии тоже идёт. Пока для всех очевидно только то, что одно волевое решение делу не поможет. Нужен комплекс мер, нужна программа мероприятий на долгие годы. Но деваться некуда и наша партия приступила к разработке необходимого плана действий для кардинального подъёма рождаемости…»

Комментарий.

Слегка сузили площадь обстрела? Ну-у… в принципе, может и верно. Долбить мужиков, которые не мужики, в темечко постоянно, тоже не вариант. Кукуха у них не выдержит.

«Напомню, что действующая правительственная программа поднятия рождаемости, на которую уже ушло сто триллионов вон, не работает. Полное впечатление, что она работает в обратную сторону, на уменьшение рождаемости. Если так было задумано, то надо признать её эффективность».

Комментарий.

Ха-ха-ха, давай, ГаНи, жги! Тоже любишь запах напалма по утрам? Вылезаю из машины. Жарко.

«Наша передача выявила ещё один фактор, который публика, я уверен, в пылу жарких эмоций не заметила. Часто люди не замечают очевидных фактов. Все ведь знают, что Агдан – популярный айдол? Все. И все видели, что она сделала. Или нет? Приведу один факт, который мало кого оставит спокойным, особенно наших политических противников. Наша избирательная база увеличилась в три раза за неполную неделю от передачи с Агдан».

Комментарий.

Хренассе!

«Не зря и не ради красоты напоминаю, что Агдан – айдол. Вполне возможно, что она обладает уникальным потенциалом, но Агдан не единственный айдол в стране. Их несколько десятков, пусть сотен, и на них во все глаза смотрит изрядная часть нашего народа. И пусть, в основном, это молодёжь, но не признать за айдолами потенциально огромный политический вес нельзя. У них нет своей партии…»

Комментарий.

О, да! Намёк вполне прозрачный, за этими словами вижу подмигивание ГаНи и его интимный шёпот «Вообще-то есть, ребята. Это мы».

«У них нет своей партии по двум причинам. Во-первых, не знают, как это сделать. Во-вторых, айдолы находятся в рабском положении и это прямое нарушение закона, который говорит, что любой совершеннолетний гражданин имеет право принимать участие в политической деятельности.

Есть в связи с этим очень важный момент. Игнорировать и третировать популярных айдолов чревато многими неприятностями. Медиапопулярность – огромная сила и с ней надо считаться.

Правительство недооценило силу популярности Агдан и что оно получило? Жестокий ответный удар со стороны Агдан. Да, мы дали ей площадку, но сейчас могу честно признаться, мы не знали, что она задумала. Для нас тот сюжетный поворот шоу тоже был неожиданностью.

Удар Агдан нанесла по правительству, которое несёт серьёзные имиджевые потери. Да ещё в период предвыборной кампании. На это могу заметить одно: не надо было обижать эту девочку и подвешивать её наручниками за решётку».

– Блеск! Этот ГаНи чистой воды эквилибрист! – Не удерживаюсь от восклицания.

Перл «наручниками за решётку» вызовет огромный всплеск интереса. И к газете, и к сайту КНП, и ко мне. И «карту айдолов» разыграл, как по нотам великолепной музыкальной композиции. КНП кладёт в свой карман айдолов и их огромную армию фанатов. Если правительство не найдёт сильного контрхода, правящей партии придётся очень не сладко.

– Идут, идут! – Крики не только от нашей компании, встречающих хватает, отвлекают меня от мыслей.

Из КПП один за другим вываливает толпа военных в парадной форме. Где там ЧжуВон, так называемый, оппа? Я на свободе, агентство, считай есть… а вон и будущий директор бежит…

Из горла визг, клянусь не я, ЮнМи резвится. Взлетаю вверх метра на два, не меньше, подброшенный мощными руками. Падаю в руки ефрейтора, беспорядочно отворачиваюсь, уворачиваясь от града поцелуев. Наконец, то ли вырываюсь, то ли он отпускает.

– С ума сошёл? Пошли, у нас много работы…

Работы полно, но я знаю, что делать. ЧоЛинь – глава юротдела, ЁнЭ – менеджер на побегушках, ГаБи – глава фонда, через который буду крутить деньги, уходя от налогов. Да, так можно, ГаНи объяснил как. ЧжуВон – директор, а айдолов мы наберём. Кару подберу первым делом.

Возьму кредит. Без процентов и прочей тягомотины. У самой себя возьму. Веду сейчас переговоры с японскими фанатами. Планирую продать им сертификаты долларов за пятьдесят-шестьдесят. Именные, с номером, забитым в компьютерную базу, хрен подделаешь. В счёт будущих концертов в «Tokyo Dome». Доплатят, погасят сертификат, получат билет в числе первых. Несколько концертов придётся дать бесплатно, вернее, плату заранее возьмём. Деньги доберём последующими концертами, рекламными контрактами, мерчем. Механика знакомая.

Поддаюсь уговорам ЧжуВона, сажусь в его машину. Мои поедут за мной. Нам много чего надо обсудить и наметить хотя бы первые шаги моих наполеоновских планов.

Последний листок сорван. Конец книги.