Сага выходного дня

Пролог. Космический металл

Уж пожить умела я!

Где ты, юность знойная?

Ручка моя белая!

Ножка моя стройная!

Пьер-Жан Беранже

«Бабушка»

В тот день хоронили товарища Берию. Давно на пенсии, он с подмосковной дачи помогал советами министрам и директорам, и вот – ушёл. В новостях кратко перечислили его заслуги, подчеркнув роль в создании космической и оборонной отраслей.

Телевизор из соседней комнаты Маша слушала вполуха, без внимания – размышляла, как ей одеться для встречи, комплект подбирала. Зато свалившийся с Луны Володька неутомимо сновал по жилому этажу – то гладил парадно-выходную форму, то к бабушке заглядывал, то заворачивал к сестре, то вновь к себе, сделать голос диктора погромче.

Ведь подлинно с Луны упал, с месячной вахты селенологов. Урезал себе срок послеполётной реабилитации, сославшись на могучее здоровье – или перехитрив врачей, – и первым же самолётом домой. Вот прямо утром ввалился, всего на четверть часа разминулся с отцом-матерью – так рейсы сложились.

Маше подарок вручил сразу – владей! – и один про запас, вдруг кому-то захочется сделать приятное, а заодно пофорсить, братом похвастаться.

Но чуть перекусил – засобирался отдавать последний долг.

Уже в отутюженных форменных брюках и кипенно-белой рубашке он зашёл в очередной раз, с витийством в духе критического некролога:

– С одной стороны, крепкий хозяйственник, зиждитель и организатор. Тут любой согласится, его место в Кремлёвской стене. Но в битве за звёзды впереди шли космопроходцы «четырёх Р» – расчёт и решимость, разум и риск. В отличие от кабинетных вершителей они всё делают лично, ставят голову на кон. Пан или пропал!..

– Либо покойник, либо полковник, – рассеянно покивала Маша, держа в каждой руке по блузке. – Товарищ полковник, можно я тут разберусь с вещами, а?.. Надо успеть – и поезжай, как раз успеешь попрощаться. У тебя лучший пропуск – налёт часов, мундир гражданского космофлота, погоны и знак «Советское небо» третьей степени.

– Как ты… – Володька поморщился, – как всё это мелко, бытово… Розовая или синяя, какая разница?

– Лотосовая или лавандовая. Мужчины различают в десять раз меньше оттенков.

– …и потому чаще стартуют с космодромов.

– Машенька!.. – слабо, но отчётливо донёсся через коридор бабушкин голос.

Да и слух у старейшины семьи Юровских был не по годам тонок. Подводило зрение, с трудом гнулись колени, но слух остался чутким.

– Что, бабулечка? – как была, с блузками, Маша порхнула к ней.

– Ничего, голубушка. – Та не отрывала от вязанья глаз в очках. – Просто я хотела кое-что предотвратить.

– А…

– Ты же готовилась сказать, что мужчин отправляют в межпланетное пространство как менее ценных, как Белок и Стрелок. Вряд ли стоит говорить это космолётчику. Погоди, не возражай. Я знаю Володеньку, он мальчик язвительный и не преминет ответить по-своему. Знаю и тебя – ты не останешься в долгу. Что получится? Только вернулся, а уже шпильки и ссора. Так не годится. В доме должен быть мир.

Мудрая женщина, родившаяся до перевернувшей мир великой революции, вновь угадала, вынудив Машу молча покраснеть.

– Теперь займёмся твоим делом. – Бабушка отложила спицы и незаконченное рукоделие. – Кого ты хочешь очаровать нарядами? Мне известно его имя?

– Её зовут Лиля Брик.

– Она жива?.. Поразительно. – У бабушки даже приподнялись брови, что редко случалось. – Я слышала, Лиля сломала бедро – в её возрасте это равно приговору… Но почему ты собралась к ней? Я поняла бы, если Володенька с его тягой к поэзии…

– Только ему не говори, – зашептала Маша, обняв бабушку за плечи и приникнув к самому её уху. – Иначе он про Берию забудет и увяжется за мной.

– Обещаю.

– Пришлось постараться, – забыв о недавнем смущении, Маша выпрямилась, даже обрела победную осанку. – Может, юнкоры не в таком почёте, как космолётчики, но права на интервью я добилась. Был трёхэтапный отбор…

– И молчала до сих пор?.. В кого ты скрытная?

– Так полагалось по условиям, бабулечка. На каждом этапе – новый псевдоним, чтоб сохранить секретность до конца. Зато полностью честно!

– Хорошо, – скрывая радость, бабушка сдержанно кивнула. – Я горжусь, что ты поддержала честь Юровских. Публикация будет под настоящей фамилией?

– Да, разумеется.

Словно солнце заглянуло в душу бабушке, согрев и озарив её до самых тёмных потаённых уголков, где с давних пор чёрными прядями висели горести, и каменела пыль старых обид.

– Обязательно принесёшь и покажешь нам всем. А что с одеждой? Ещё не решила – поразить Лилю или польстить ей?

– Примерно так. Одеться по моде – вдруг покажусь ей вульгарной, надеть скромное – это как сгорбиться, а по-взрослому – будет смотреться смешно.

– Машенька, никем не притворяйся. Будь собой, какой ты хочешь быть, делай то, на что способна без опаски. И когда выберешь – приходи, я должна видеть. Моему взгляду ты, надеюсь, доверяешь?

– Минуточку; мне надо в гардеробе посмотреть. Но… я буду лапушкой и на володькины насмешки промолчу. Если он перестанет подшучивать, словно над маленькой. Я осенью буду студентка, а он всё по-старому. Могу тоже ему выложить. Космонавт, риск-решимость, как же… Он геолог, идёт по графе «живой груз», сел – повезли. Зачем ему идти за этой урной, не пойму…

– Надо, – сухо и твёрдо ответила бабушка. – Отец и мать на работе, тебе назначена ответственная встреча, а мне поездка тяжела не по годам. Но кто-то из нас должен ему поклониться.

– Для чего? Кто он нам?

– Володя знает. – Бабушка отвела взгляд к окну, где пламенный июльский день сиял за тюлевыми занавесками. – Это старая история. Тому уж сорок с лишним лет. Целая жизнь…

– А почему я не знаю?.. – чуть обиделась Маша.

– Пора и тебе. Тогда взяли твоего деда, моего мужа. Виновен он был только тем, что дворянин и имел своё мнение, отстаивал его. Многие в то время исчезали без следа… Искали врагов. Занимался этим некто Ягода. Но его сменил тот, кого хоронят сегодня. Невиновных отпустили – должно быть, десятки тысяч человек. Если не сотни.

От созерцания летних деревьев за окном она перевела взгляд на затихшую Машеньку:

– И я поверила, что эти могут быть справедливы. Не сразу. Но с тех пор гонения с проскрипциями прекратились, стало можно жить без страха. А главное, что твой отец Матвей родился лишь благодаря той «оттепели» – значит, и Володенька, и ты. Помни об этом.

В ответ Маша только кивнула.

– И о том, что женщина, к которой ты идёшь, была агентом НКВД.

– Ка-ак?..

– Уж такая эта Лиля Юрьевна, – тонко улыбнулась бабушка, согнав с чела тень минувшего. – Её почерк – успех. Ты сама увидишь. Лиле примерно девяносто, но вряд ли она изменилась.

Проводив внучку, она попыталась представить себя в возрасте Маши.

Что тогда было?

Война. Уходящие на фронт колонны «серых орлов», престол-отечество, «Боже, царя храни», оркестры и молебны, полные лазареты раненых и калек. А посреди мутного, бурного моря житейского – тёплый семейный очаг, мягкий ламповый огонь и ласковый уют, мир музыки, книг, театра и картин.

«Счастье, что я дождалась, когда власть и время опишут виток по спирали, вернутся в империю. Другую, но надёжную и сильную».

В тридцать шестом ей казалось, что рушится всё – стены, потолок и небо.

А сегодня – внук с Луны вернулся, внучка идёт брать интервью у старой иконы стиля, сын с невесткой на видных должностях, в почёте.

С Володенькой более-менее ясно – этот истинный Юровский, потомок славного рода, давшего России офицеров, врачей, театралов, учёных и революционеров-народников. Слегка высокомерный, умница, пылкий и непоколебимый в убеждениях – вылитый дед. Луна для него только этап, ему Юпитер подавай…

Но Машенька? Куда влечёт эту юницу, что она выберет в жизни?..

Среди Юровских была её тёзка – актриса, ушедшая год в год со Сталиным. Вот уж кто жарко пожил!.. Даже тёмным золотом волос на Машеньку похожа – «златокудрая фея с серебристым голосом лесного ручейка», как писали старорежимные критики. А романов испытала – один бурный с Саввой Морозовым чего стоил. Светская львица, авантюристка, страстная любовница и верная подруга…

Невозможно было угадать в щуплой старушке, на излёте дней руководившей московским Домом учёных, ту, прежнюю – пленительную фею, покорительницу сердец. Разве что заглянуть в глубину глаз.

«Ах, Маша, Машенька!..»

* * *

– Красиво, – сдержанно, без тени иронии одобрил её наряд Володька. Сам он – рослый, сильный, – в мундире космофлота смотрелся просто великолепно; Маша гордилась и радовалась, идя с ним рядом.

От бывшей деревни Рожки – сейчас «посёлок-сад» Зеленограда, – где Юровские жили в двухэтажном семейнике, в город вела линия канатного трамвая. Незатратной системы с безмоторными вагончиками рожковцам вполне хватало, чтобы добираться в центр, и Маша потянула брата именно на остановку канатки.

Не потому, что любила трамвайчики, а просто прислушивалась, как Володька дышит. Явно не добрал реабилитации. Пожил при лунном тяготении – и слегка зачах.

– Хочешь сказать, что я слаб? А ну-ка, вместе и пешком к платформе Малино! Заодно мышцы прокачаю.

Он такой. Никогда не признается, что ему плоховато.

Ей и самой была по душе эта дорога – через лес, сквозь освежающий хвойный дух, где под корнями елей растут настоящие трюфели, вдоль речушки Горетовки. Холодная быстрая речка – озерца-старицы, острова в излучинах, мостки и мосты, от нескольких брёвен до извилистых построек на сваях больше трёх человеческих ростов... Болота и торфовыработки, полузатопленные равнины между грядами леса, старые окопы – рядом Крюково, там бились насмерть солдаты Рокоссовского, отбросили фашистов от Москвы.

– Мог бы остаться в этом… как он зовётся – ЛОК?

– Так. Лагерь отдыха космонавтов.

– И пригласил бы меня туда. Я выпускные сдала, приехала бы. Наверно, красивое место?.. Или к вам не пускают?

Володька важничал:

– Конечно, пропуск надо заказать. Но моей сестре дадут сразу. И да, пожалуй – там есть, на кого посмотреть.

– Хилые и квёлые, только что из ракеты выбрались.

– О, не скажи. Ребята на подбор. Вот как я. Или у тебя тут есть приятель?

– Что ты. Я глупостями не увлекаюсь.

– М-м-м, зря. В твои семнадцать, Маша, я уже девчонкам назначал свидания.

– Бывает смолоду. Но уж как повезёт. Бабушка насчёт женитьбы спрашивала?

– Давай замнём.

– Далеко твой ЛОК?

– В Куйбышевской области. Военный санаторий «Волга», бывшая дача какой-то купчихи. Говорят, сам Шехтель проектировал. Мавританский стиль.

– Вот, один секрет я всё же выведала. Найду в «Дружке» и почитаю.

– Как, и ты подключилась к ребячьей сети? Маш, ну несолидно же. Взрослой девушке читать, что пишет детвора… Тебе, у которой полон дом энциклопедий!

– Между прочим, там стихи выкладывают.

– Да-а? – свысока покосился Володька.

На подходе к платформе их встретил репродуктор, излучавший надрывную песню Аллы, с весны безумно модную. Улетая, Володя этого чуда не ведал, а теперь вслушивался с изумлением.

Вы хотя бы раз, всего лишь раз

На миг забудьте об оркестре!

Я в восьмом ряду, в восьмом ряду,

Меня узнайте вы, Маэстро! 1

– Что это? – У него глаза расширились.

– Шлягер года. Очень прилипчиво.

– Хочу на Марс, – выдохнул он, помотал головой, будто надеялся вытрясти песню из ушей, как после ныряния – воду. – Я в первый отряд колонистов просился, но конкурс там – полсотни человек на место. Уверен, на Марсе это не крутили бы. Голосованием бы запретили. Лучше поэтические чтения.

– А мне ничего, нравится.

– Маша, шлягеры – это убогое мещанство.

– Не всем же восхищаться Маяковским и Багрицким. Кому-то и Асадов нужен, и Есенин.

– Возрастное, – определил на глаз Володька. – Пройдёт. Куда ты едешь, наконец?

– Мне до Москвы с пересадкой на Киевском.

– Ладно – не хочешь, не рассказывай. Но с братом можно быть и откровенней.

– В Переделкино, в писательский посёлок.

– О!.. – Похоже, она сразу выросла и повзрослела в его мнении. – Похвально. Жду отчёта по итогам экспедиции, договорились?

– Будет, слово даю.

– Машук, ты мне нравишься. Я вот сейчас только увидел, насколько сильно мы сродни. Как две капли воды.

– Крови.

На лице Володьки расцвела улыбка – искренняя, ничуть не ироничная, такая редкая для него и очень дорогая Машеньке.

К счастью, другой новый шлягер, который пареньки крутили в электричке на кассетнике, оказался ему по душе, и слушал он с приязнью –

Улыбнитесь, каскадёры!

Пусть неведом будет нашим душам страх

Улыбнитесь, каскадёры –

Мы у случая прекрасного в гостях

Это наша судьба,

Жить не стоит иначе! 2

– Всё-таки есть ещё поэты-песенники, и на Землю можно возвращаться. Надо списать себе. Чья работа?

Чем ближе к Москве, тем виднее был в окнах вагона туманный, величественный, стоэтажный Дворец Советов – как пик-громада возвышавшийся над городом, с огромной статуей Ленина на вершине. Иностранцы так его и звали – Ленин-тауэр.

Мысль о том, чтобы учиться в Москве, исподволь угнетала Машу. Слишком людно и оттого одиноко, слишком шумно. Родные Рожки куда милей. Но, видимо, прав Циолковский, которого любит Володька цитировать: «Нельзя вечно жить в колыбели».

Побыстрее проскочить столицу – и скорым ходом по киевской трассе в писательский «посёлок-сад», где что ни дом, то имя и история.

* * *

Со станции она пошла по улице вдоль ограды кладбища. Если б Володя с ней отправился, то обязательно бы завернул туда – поклониться Чуковскому с Пастернаком, а уж потом к реликту Серебряного века. Задыхаясь от предчувствия и от последствий лунной экспедиции, на ходу воодушевлённо декламируя: «Муха, Муха-Цокотуха, позолоченное брюхо! Муха по полю пошла, Муха денежку нашла!»

Так же, по слухам, у могилы в Пушкинских Горах всем предохранитель здравомыслия срывает, и солидные мужчины, а также дамы-поэтессы вызывают Наше Всё одними и теми же строками: «Мороз и солнце; день чудесный! Ещё ты дремлешь, друг прелестный?» Триста визитов в день, на юбилеи тысячи и тысячи, групповое фото с надгробным камнем на память – «Я помню чудное мгновенье! Коллектив ПО ЗИЛ, 180-летие со дня рождения Поэта, 1979 год».

Сегодня у ворот обоймой стояли автобусы «Интуриста» – гости нагрянули. Кто-то, уже посетивший некрополь, приветливо помахал Маша рукой, приподнял фотоаппарат:

– Can I make one photo?

– No, no, I'm in a hurry, – находу улыбнуласьона. Симпатичный малый, стройный брюнет в цветастом поло.

«Значит, правильно оделась. Издали по силуэту нравлюсь».

Выбрала любимые цвета – лазурная блузка, широкая васильковая юбка до колена. Длинные, на треть голени, белые носки обеспечивают взгляд на ноги, а для полноты комплекта – ультрамариновые туфли-лодочки с овальным носочком, с невысоким каблучком, без всяких пошлых бантиков и розочек. Косы вокруг головы уложила.

В другое время она, быть может, задержалась бы поболтать с иностранцем, практиковаться в языке, но – надо спешить, визит должен состояться строго в назначенное время.

За речушкой Сетунью – привет, сестра Горетовки! – открылось поле, зовущееся здесь Неясная поляна.

Перейдя мостик, Маша словно вошла в зону застывшего времени. В Москве, в её теснинах и людских потоках, время бежало, спешило, как горный ручей, а здесь замерло, будто влилось в пруд и остановилось. Даже воздух в Переделкино казался тугим и ароматным, словно незримый мармелад. В безветрие это было особенно заметно.

Здесь зелень выглядела гуще, чем в Рожках, плотнее. Сквозь заросли там-сям проглядывали дачи – старомодные, с резьбой, с узорными наличниками, с очертаниями в духе модерна. Можно подумать, их заботливо свезли сюда и гармонично расставили в лесу, как церкви и дома на острове Кижи в Карелии.

«Я в живом музее, – подумала Маша. – Сейчас войду в кунсткамеру…»

Направо и вниз по улочке, к ручью Переделке. Один дом, второй, третий… на четвёртом чуть захолонуло сердце. Здесь. Держись, юнкор.

– Мария Юровская?.. Заходите, вас ждут.

«О, тут домработница!.. Как в лучших семьях…»

В комнатах дачи Брик её охватила незнакомая и удивительная атмосфера. Полутьма, тихая прохлада, какие-то слабые, чарующие запахи парфюма и старого дерева. Тяжёлые занавеси, бархат и шёлк, кружева и бахрома, таинственный мягкий блеск хрусталя и фарфора на полочках, за стёклами сервантов.

«Хочу такой дом. Как красиво!..»

– Здравствуйте, барышня, – донёсся негромкий голосок из кресла, где, как Маше в первый миг представилось, сидела кукла.

– Добрый день, Лиля Юрьевна.

Та была в тёмном костюме, без украшений, только на шее, на цепочке – два кольца-печатки. Те, которыми обменялась с Маяковским, вместо обручальных. Когда же?.. Ой, тогда бабушка ещё не заневестилась.

Но облик царицы стиля был далёк от любви. Образ, которому поэт посвятил сильное и страстное «Про это», остался в давнем прошлом – в сепиевых фотографиях и потускневших зеркалах.

При виде Лили Маше вспомнились одновременно две литературных героини. Белая кобра, которую Маугли встретил в княжеской сокровищнице, и Гагула из «Копей царя Соломона». Пережившие своё время.

И в точности, как писал Хаггард, её «можно было принять за высушенный на солнце труп, если бы на лице … не горели ярким пламенем большие чёрные, умные глаза, смотревшие осмысленно и живо».

– Мне интересно было посмотреть на девушку, которая ради встречи со мной выиграла сложный репортёрский конкурс. Присаживайтесь. Жду ваших вопросов. Вы из каких Юровских?

«Она руководит мной. Умеет. Значит, я должна её переиграть. Хотя бы попытаться. Иначе у меня выйдет не репортаж, а сухомятка».

– Из военно-морских. Герба Ястшембец, с подковой на груди орла, – легко опустилась Маша на стул. – Одна из моих бабушек была возлюбленной Максима Горького, а в партию вступила на год раньше его.

– Ах, да… Помню. Прекрасная актриса и певица. Вы чем-то на неё похожи.

«Надеюсь, дерзостью».

– Мой брат Владимир, космонавт – большой поклонник поэзии. Он не был зван к вам, но просил кланяться и передать вот этот подарок, – достав из сумочки прозрачную яйцевидную капсулу, Маша протянула её Лиле, а следом подала сертификат. – Ему миллионы лет, он сегодня привезён с Луны.

Ход удался – Лиля с удивлением разглядывала заключённый в капсулу осколок – полупрозрачный, ноздреватый, цвета умбры. Затем посмотрела на сертификат:

«Лунный тектит, метеоритное стекло. Вес 47,3 гр. Добыт планетологом Юровским В.М., кратер Фра Мауро, экспедиция «Лунник-18», 10.04.81 г. Радиоактивность 38 мкР/ч. Заверено – ЭО ГККТ СССР. Не для продажи. Без сертификата не действительно».

– …и пожелания вам всего наилучшего.

– Передай Владимиру… – может быть, имя напомнило ей о былом, она чуть запнулась, – мою искреннюю благодарность. Мне дарили разные и редкостные вещи, но из космоса – впервые в жизни.

– Володя будет очень рад.

– …а также моё приглашение. Пусть созвонится, ему назначат время. Этот дом видел всяких гостей, а космонавтов пока не было. Скажите, Маша, вам ещё не предлагали звезду с неба? – как ни странно, улыбка запавшего рта Лили была милой, взгляд – лукавым.

– Жду, – скромно ответила Маша, доставая авторучку и блокнот. – Теперь позвольте перейти к вопросам.

Пошлые репортёры-середнячки заводят разговор со всякой ерунды, тёртой-перетёртой тысячами публикаций. Как декламация у памятника: «Ещё ты дремлешь, друг прелестный?» Здесь бы это выглядело как «Когда вы повстречались с Маяковским?»

– Когда вы впервые встретились с Берией и какое впечатление он произвёл на вас?

«Или выгонит, или поговорим!.. Кому интересно в сотый раз читать одно и то же? А вот про НКВД – очень даже!»

Она таки перехватила инициативу – день помог, да и подарок кстати пришёлся. Должно быть, и Лиля Юрьевна втайне томилась, ожидая стандартных вопросов, но теперь оживилась, почувствовав в визитёрше оригинальную особу.

«Одевается просто и с большим вкусом, знает подход, спрашивает нешаблонно – девочка далеко пойдёт».

С усилием, но ровно и плавно Лиля поднялась из кресла, даже жестом не попросив помощи. Прошла к серванту, положила капсулу на полку.

– Видите, как я хожу?

– Как моя бабушка.

– А могла бы лежать пластом. Это так тяжело, что… Но благодаря ему я не беспомощна. Вот здесь, – она положила ладони на бёдра, чуть ниже талии, – мои кости скрепили космическим металлом. Титан. Штифты для сломанных костей велел создавать он, как побочный продукт от производства звёздных кораблей. Мало кто вспомнит, что это его заслуга. А я помню. Многие ему обязаны, просто забыли, кому сказать «спасибо». Конечно, летать на Луну и Марс – прекрасно и почётно, но и возвращать здоровье – дело более чем достойное.

«Вот, – строчила Маша скорописью, – то, что они забыли в новостях! Ну, так я напомню… Только справлюсь, когда стали массово изготовлять эти штифты. Штифты, титан, год», – подчеркнула она дважды.

– …встретилась же я с ним в тридцать восьмом, по поводу издания однотомника Маяковского. На моём письме Сталин написал «Безразличие к его памяти и его произведениям – преступление». Велел обратить особое внимание. Как видите, этой темы нам не избежать, – и Лиля рассмеялась.

– Тогда вы ещё работали в НКВД?

– Ваш репортаж, – вновь погрузившись в кресло, Лиля заговорила чуть тише и суше, – рискует стать скандальным для столь молодой журналистки. Поэтому сразу обозначим – не всё, сказанное мной, можно печатать. Когда текст вызреет, пришлёте его мне, и я внесу поправки. Только так и никак иначе. Договорились?

– Да!.. И сразу ещё вопрос – почему вы соглашаетесь?

– Потому что вы, Маша, юны и чисты. Не загружены прошлым, легко войдёте в будущее. С вами я могу быть откровенна. Прожжённые «акулы пера» и поймут, и истолкуют по-своему – кто по линии партии, кто в духе коммунарской свободы мнений. Здесь «линии» и «духи» неуместны. Исповеди тоже. Что-то будет развеяно вместе с моим пеплом, но другое люди могут знать. Наконец, мне уже не стыдно и не страшно. Я ведь похожа на смерть, правда?..

– Вы притворяетесь, Лиля Юрьевна. Вас живые глаза выдают.

Польщённая Лиля улыбнулась.

– Тогда слушайте, милая, как это было…

Вопросы и ответы длились долго; сначала им подали чай со сладостями, а позже позвали к обеду, сервированному старомодно и изящно.

К концу рассказа в блокноте осталось два чистых листочка, а запястье у Маши заныло от долгой работы, и пальцы слегка онемели.

«Надо это правильно назвать. «Литературный фронт НКВД». Или «На передовой советской культуры» Как, как?..»

«Разговорилась я сегодня, просто ужас. Надеюсь, не нарушила подписок о неразглашении, – мысленно Лиля перелистала беседу с молодой Юровской, перебрала названные имена и факты. – Кажется, нет. Но подстраховаться не мешает…»

– Думаю, я выложилась полностью и ответила на все вопросы. Разрешаю ещё один и – мне пора отдохнуть.

– Вы… я понимаю – стиль, умение очаровать, вникнуть в искусство, принимать гостей, иметь знакомства. Но для успеха это недостаточно. Даже перчинки с изюминкой мало. У нас бывают гости с жёнами – учёные, военные, артисты, но это просто жёны профессоров и генералов… как приложение к ним. Всегда вторые, после мужа. Что нужно ещё?.. Не для репортажа, – сразу оговорилась Маша.

– Как раз для него, – твёрдо ответила Лиля. – Кто поймёт, тот запомнит, а кто сможет, тот достигнет. Забыть всякие лозунги «Женщина – друг, товарищ и брат». Быть Я не просто с большой, а с громадной буквы. Искать равного, а не удобного. Выбирать самой, а не быть выбранной. Быть высокой, а не высокомерной. Не гнаться наперегонки чужим путём, а найти свой. Дальше добавляйте всё, что перечислили, по вкусу – перец, изюм… Уверена, вы сможете написать это по-своему, проще и мягче.

На прощание они поцеловались.

Уходила Маша в приподнятых чувствах, едва не ликуя – «Я! Взяла! Такое интервью!»

Издалека до неё доносился очередной шлягер с ярким оттенком социальной пропаганды – как зов из мира текущего времени, где жизнь, проблемы, заботы, тревоги и радости –

Я у бабушки живу,

Я у дедушки живу.

Папа с мамой ходят в гости к нам.

Стало модным одного

Малыша иметь всего,

Да и то подкинуть старикам! 3

Скорее, перейти мостик через Сетунь – и вновь повеет ветер, зашумят машины, всё задвигается, забурлит!

Но всё же она оглянулась на сонное Переделкино. Там, в застывшем мирке, была некая прелесть, которую хотелось унести с собой – в душе, не в блокноте…

* * *

Проводив гостью, Лиля некоторое время сидела в задумчивости, потом нашла в бюваре полоску бумаги с телефонным номером. Память, память подводит – давнее помнит, вчерашнее нет.

Медленно, старательно проворачивала она диск узловатым пальцем.

– Это Брик. Пожалуйста, соедините меня с председателем.

– Ожидайте. – Молодой офицер на коммутаторе проверил точку исходящего звонка, связался с дежурным секретарём, доложил о запросе и получил ответ. – Переключаю. Говорите, вас слушают.

– Юрий Владимирович, здравствуйте. Мы не знакомы лично…

– Рад слышать вас в добром здравии, Лиля Юрьевна. Чем могу помочь?

К тому времени председатель КГБ Андропов уже вернулся на Лубянку с похорон. Звонок из Переделкино был для него неожиданным – Лиля Брик выходила на связь крайне редко. Старая – если не старейшая, – сотрудница слыла очень независимой дамой; она переходила от председателя к председателю как реликвия в коробке с маркировкой «Верх», «Не кантовать», «Хрупкий груз», и постепенно превращалась в мощи, готовясь лечь в раку – но завещала развеять себя в поле под Звенигородом.

– Я дала интервью одной девушке, Маше Юровской. Она заслужила его на конкурсе юнкоров.

– С интересом почитаю.

– Это весьма откровенное интервью.

– Так.

– До публикации я прочитаю черновик. Хорошо бы и вам это сделать.

– Сделаем.

– …и публикация должна быть обязательно.

– После редактуры.

– Да. Но это могут перепечатать на Западе. То есть обязательно перепечатают.

– И прекрасно, – спокойно ответил Андропов. – Пусть видят, что у нас даже юнкоры в молодёжной прессе пишут о спецслужбах. Есть ещё пожелания?

– Пусть у девушки не будет неприятностей. Оградите её.

– Что вы, Лиля Юрьевна? Забудьте думать о таком. Прошли те времена.

Положив трубку, Андропов обратился к секретарю по интерфону:

– Запишите – Мария Юровская, юнкор, контакт с Лилей Брик. Проверить всё. На всякий случай.

* * *

1 стихи И. Резника

2 стихи А. Дементьева

3 стихи И. Шаферана

Глава 1. Предварительный брак

Как увидел Пенчо Мариориту – так и влюбился Пенчо в Мариориту.

Как увидела Мариорита Пенчо – так и влюбилась Мариорита в Пенчо.

Оперетта «Трембита»

либретто В.Масса и М.Червинского

– Ты увидишь лучшую девушку Солнечной системы – мою сестру, – убедительно вещал Володя, аккомпанируя себе взмахами руки. – Маша прекрасна во всех отношениях. Во-первых, она Юровская. Во-вторых, само великолепие. В-третьих, учится в Зеленоградском отделении МГПУ на обществоведа. Упорно пишет дипломную работу «Анализ по итогам выборов в Верховный Совет 1984 года». Очень тебе рекомендую произвести на неё впечатление.

– Я постараюсь, – слабо ответил Гриша Таубе.

Немощные, оба они лежали на функциональных кроватях в палате ЛОК «Волга». И не просто на кроватях, а на гелевых матрасах, опутанные проводами, чьё назначение – импульсами стимулировать атрофированные мышцы. Поэтому голос Володи звучал не в режиме «агитатора, горлана-главаря», а глуховато и сдавленно; рука же его не столько взмахивала, сколько с усилием приподнималась – и в изнеможении падала.

Главной силой и самым слабым местом космонавтики были живые люди. Они изобретали и строили могучие космические корабли, они готовились к штурму «тяжёлых планет» – от близкой и страшной Венеры до гигантов Юпитера и Сатурна. Но с межпланетников космос брал своей налог, невесомостью и малым тяготением отнимая у мышц миоглобин, у костей – кальций, у сосудов – тонус. Не говоря уже о проникающем излучении. Спустившись с небес на землю, они становились слабы, как дети, и поначалу кормились с ложечки.

Пока медицина возвращала им силу и крепость, они мысленно молились на физиков. Ребята, скорее дайте нам искусственную гравитацию! создайте идеальный отражатель, сделайте, наконец, полную защиту от влияний космоса.

И фотонный движок!

И прямые траектории, сломав законы Кеплера с Ньютоном!

Всё это было уже рядом, буквально рукой подать, что-нибудь через год-другой. Страстно хотелось успеть, молодыми и здоровыми сесть в фотонный планетолёт, достигнуть невозможного.

– Нас она тоже включит в анализ? – спросил Таубе, с пульта приподняв спинку кровати и пытаясь дотянуться до стакана на тумбочке. В руках у вернувшихся с Марса геологов вещи держались плохо, и стаканы в реабилитационном отделении «Волги» были картонные, как из-под мороженого.

Так и есть, уронил.

– Тьфу, пропасть.

Но попыток не оставил. Межпланетчики – народ упорный. Подчёркнуто избегал автоматической поилки, готовой подать напиток прямо к губам. Потому что каждый день и час надо бороться за восстановление тела. Этим он и нравился Володе. Борец!

– Может быть, и включит. В конце концов, мы голосовали. Синхронно с Союзом. Где ты был тогда?

– Всё там же, на Марсе. В разведке, – сквозь зубы цедил Гриша, захватив таки второй стакан и осторожно поднося ко рту. Внутренне торжествуя, отпил. – Уфф. Пытался объяснить американцам, что партийцы, коммунары и кооператоры – не троепартие, а одно движение для всех.

– Поняли?..

– Не очень. Ещё поздравляли, по плечу хлопали: «Оу, у вас демократия, гуд!» С их буржуазной точки зрения первые – чиновники и управленцы, вторые – фалангисты из фаланстера мсье Фурье, живущие в лесу на манер хиппи, а третьи – хозяйчики, занятые пошивом модных брюк и штамповкой стаканчиков. – Опорожнив посуду, Гриша посмотрел на донце. Точно, их работа – «Промысловая артель «Призыв Ильича», г.Кропоткин, Краснодарский кр., Ромашковая ул. 12».

– Лично мой голос – за коммунаров, – добавил он для ясности. – Самые передовые. Ты ж видел, как наши на Марсе живут – коммуной.

Володя видел. Истые подвижники. Готовые лечь в красный железистый грунт, чтобы он стал плодородней и – «на Марсе будут яблони цвести». Кому-то песенка, а им – священный гимн, как «Союз нерушимый».

– Я за партийцев. Основные кадры – там. Хотя мальчишкой думал убежать в коммуну, – признался Юровский. – Рюкзак собрал – сапёрную лопатку, книги, компас. Накатал родителям прощальную записку. Только на цыпочках вышел из комнаты – Маша проснулась, заревела… Так и не стал я коммунаром. Зато стал космогеологом.

Оба рассмеялись. По-своему они были счастливы тем, что покоились, расслабленные, в отделении щадящего режима, потому что это – только передышка перед новым стартом.

С мальчишества, когда ещё Маша пищала в колыбели, Володю держала в тонусе песня тёзки – «Лучше гор могут быть только горы, на которых никто не бывал». Тем отраднее было, что Таубе оказался того же замеса. Из которого ваяют победителей. Ещё не отдышавшись от последнего полёта, они уже сговорились вместе отбыть в следующий. Результатами работы доказав, что могут.

Правда, суровые врачи могли и выписать билет на Землю. Тут тоже работ невпроворот. Годика полтора-два в каком-нибудь адовом месте – гиблые горы, мёртвая пустыня, вулканический район, что предпочитаете? Да всё равно, товарищ медик! Горы? Мы их свернём.

– Выходит, что тебя Маша направила в космос.

– Тогда я был зол, как сто чертей. Теперь вижу, что она мой добрый ангел.

– И тащил бы за собою. Брат – сестре пример.

– Очень земной человечек она. Была в экскурсии на стратоплане – «Как темно в вашем космосе, пусто и холодно!»

– А наука? Если исследовать любит – там простор немереный. Например, спутники Марса…

Лучше бы не задевал больную тему. Со дня, когда установили их искусственное происхождение, на Фобос и Деймос рвались все пассионарные и посвящённые. ИТ – иномировые технологии, – в узких кругах просто с уст не сходили и сулили невероятное. Пусть следы Посещения – лишь пыль и прах, но вдруг найдётся что-то прорывное? Какой-нибудь намёк на то, как те летали между звёзд…

– Душу ранишь, Карлыч, – морщась, простонал Володя.

– Давай, я ей приоткрою. – Немец продолжал тянуть за нервы. – Оно как бы не тайна – разве что в лоб не говориться, а расплывчато. Наука не исключает существования иных цивилизаций, и так далее.

– Карлыч, уровень допуска не забывай. В/о, стаж налёта, степень доверия, экспедиционный класс. Полный открыв – тем, кто конкретно впал в работу по уши.

– Слышал я, и на Земле следы встречались, только засекречены в шестидесятых.

– О! Ну-ка, ну-ка, изложи подробней. О чём там шепчутся на ленинградских кафедрах?..

– Только ей, – глумился Таубе.

– Друже, ты её пока не лицезрел, иначе как на фото. Может, языка лишишься, когда Маша войдёт. Так и будешь бормотать косноязычно ей на смех – о летающих тарелках и о серых человечках…

С каждым заходом на тему Грише становилось всё занятнее и любопытнее. Фото изображало девушку в синих трениках и туристической ветровке цвета хаки с откинутым капюшоном. Обычная студенческая жизнь – осенний выезд на картошку. Так горожане-неженки знакомятся с суровым бытом коммунаров и колхозников, учатся любить русскую природу не по картинкам, а вживую.

И сам Гриша студентом в провинцию ездил, и полюбил её, и фотографии такие делал – сколько их в Союзе напечатано, не счесть! – но в этом фото было нечто особенное.

Что именно, он понял со второго раза.

Володина сестра «держала кадр», была центром композиции, будто краеугольный камень. Чуть вправо объектив, чуть влево – всё равно Маша лидирует. Причём в компании равных девчат и парней она не была главной; роль вожака явно принадлежала кряжистому, квадратного сложения парню с рубленым лицом и умными, цепкими глазами бывалого крестьянина или рабочего. Похоже, уже отслужившему в армии.

А Маша царила, чуть изогнув стан, подобно классическим «девушкам с кувшином». Вспоминая, как она стоит, Гриша нашёл в памяти название того, что завораживало взгляд – S-образная линия, она же «линия красоты» Хогарта. Гармония помножена на геометрию и потому неотразима. Прямота опорной ноги, трогательный изгиб другой, контур бедра…

«Это научно и потому прекрасно».

Цепляла и её причёска – косы, свитые в бублики по бокам головы, на манер принцессы Леи из «Звёздных войн». Может, для советской девушки это слишком смело и слегка предосудительно, но мило и здорово.

Конечно, и лицо многое значило. Правильность совершенного овала, загадочный взгляд больших глаз, спрятанная в губах полуулыбка – то ли попытка смягчить впечатление от позы, выдать её за шутку, то ли тень удовольствия быть красивой.

И она вот-вот придёт. Звонила, что уже прибыла в Куйбышев. Значит, сейчас в дороге к ЛОКу.

– Я небрит, – вырвалось у Гриши, а рука непроизвольно коснулась отросшей щетины. – Мы тут одичаем в изоляции, Володя. Срочно бриться!..

«Ага, – отметил Юровский, – он ждёт, он очень ждёт и хочет выглядеть достойно. Добрый знак. Смелее, Гриша. Я видел тебя в пылевой буре, и как бы держался под обвалом. Из всяких передряг мы выбирались по-мужски – а тут надо всего лишь понравиться. Мало ли, что мы в лёжку – у нас репутация, опыт и свой, чёрт подери, шарм бывалых космонавтов. Не самых бывалых, но налётанных и походивших по пыльным тропинкам. Я в тебя верю. Порази её умом. Пусть запомнит и спросит однажды – Как там этот… Таубе?»

Чего греха таить – ему хотелось, чтобы их с Гришкой встречали на Земле не просто как брата с приятелем, а обоих как любимых.

Кроме того, есть и другая цель – поднять друга до уровня своего круга, ввести туда, куда Карлыч не вхож. Чтобы он стал там своим, а не «Юровский кого-то привёл».

* * *

С днём приезда Маше повезло – май сиял и цвёл, лес шевелился и шептал под свежим волжским ветерком, несущим запахи сирени и спиреи – майского куста, яркое солнце добавляло сочности цветам и краскам. Пчёлы, упруго гудящие изумрудные бронзовки, мошки, бабочки – воздух над белой пеной цветущей спиреи мерцал от порхания насекомых.

«Если Володька меня в окно высматривает – сейчас по пояс высунется и закричит из «Робин Гуда» -

Двенадцать месяцев в году,

Двенадцать, так и знай!

Но веселее всех в году

Весёлый месяц май! 1

Само собой, если ходить может, – мысленно поправилась она. – Всего неделя, как оттуда. Но я таки его поймала в ЛОКе наконец».

Он уверял, что с каждым новым полётом организм восстанавливается всё быстрее. Говорил, матёрые межпланетники могут встать и ходить уже через пару недель – с ходунками, а наиболее продвинутые с палочкой.

– Мария Юровская? – Здесь на КПП сидели лейтенант с сержантом, поскольку «Волга» числилась за оборонкой. – Так точно, пропуск на вас есть. Идите к тому дому с башенкой, на входе пост.

Ах, что за прелесть старорежимные дачи! Всё на них дышит покоем и уютом, свободой, беззаботностью!.. Надо отдать должное военным – купеческую дачу они восстановили заботливо, не нарушая архитектурного замысла – башенка, балюстрады и арабские колонны на веранде, даже сам прежний палевый колорит светился, будто ещё не грянула Первая Мировая, и вот-вот по лестнице к фонтану сойдут дамы в платьях до земли, под кружевными зонтиками, а с веранды рупор патефона запоёт голосом Шаляпина…

«Даже фонтан с аистом заново сделали, вот молодцы».

Исключая людей в форме на КПП здесь ничего не напоминало о военной принадлежности «Волги». По лестнице Маша взлетела птицей, шагнула в высокие двери, а там под ногами – узорная плитка, арабески и модерн! А какие переплёты окон, какие воздушные занавеси – словно застывшая на гребне волны морская пена!..

Просто не верится, что в таком восхитительном здании отлёживаются истощённые, бессильные мужчины после месяцев, проведённых взаперти вне тяготения.

«Но Володьку я люблю всякого. Лишь бы возвращался невредимым и здоровым».

– Второй этаж, палата пятая. На посещение отводим час, – мягко внушал полный, круглолицый врач, – иначе от избытка впечатлений может быть психологический шок. Старайтесь говорить тише, не требуйте долгих рассказов и крепких рукопожатий – сейчас им это трудно.

– Им?

– В палате двое – Юровский и Таубе. Из одной экспедиции; они просили, чтобы их разместили вдвоём. Друзья! Это у межпланетников обычное, – доверительно пояснил врач. – Подбирают их по совместимости характеров, и если не поругаются в рейсе, то возвращаются – водой не разольёшь.

Что за Таубе?..

В сеансах для родных и близких связь короткая – поздравить с праздником, увидеть их и показать себя, убедиться, что они там выглядят неплохо. Это если связь с Луной или орбитальными заводами и станциями, а Марс так далёк, что в лучшем случае сигнал идёт минуты три, а в худшем – двадцать две. Какой тут диалог? В записи посмотреть послание – и то за счастье.

Именно в записи эта фамилия мелькнула – «Судьба свела меня с одним отличным парнем, Таубе… Гриша! где он? Опять занят?!.. Всегда в делах, такой коллега. Ведь просил же я – не отходи. Нет, убежал! Стесняется».

Приоткрыла дверь, заглянула:

– Товарищи марсиане, к вам можно?

– Войди, сестрица! – воззвал Володька, и по голосу она почуяла – храбрится космонавт не по силёнкам. Слаб, измождён неукротимый Юровский, много сил отдал красной планете.

И точно – выглядел Володя так, словно с весом потерял и тень. Если б не улыбка и глаза, Маша не узнала бы в лежащей бледной немочи родного брата. Разве что по росту и ширине плеч – эти никакой рейс не съест.

Да и волосы. Луна, Марс, астероиды, непосильные для человека испытания – но всегда по возвращении Володька был аккуратно причёсан. Даже когда его грузили на носилках в вертолёт – уже волосок к волоску. Как он успевал? и ведь руки не тряслись, не повисали плетьми.

А вот сосед по палате – точь-в-точь Петер Шлемиль, человек-без-тени, каким у Шамиссо описан – худой, нескладный, чернявый. Широкий рот искажен жалобной и нерешительной приветственной гримасой. Зато глаза!.. Все другие черты и чёрточки смело как ветром, когда Маша в смущении встретила его горящий, восхищённый взгляд, неожиданно сильный для такого худыша.

– Вы чудеснее, чем я мог представить. Извините, это искренне. Я…

– Маша, знакомься – тотчас вмешался Володя, – Григорий Карлович Таубе, в быту – Гриша или Грегор. Как и я – космогеолог, доблий муж, подобный мавзолею, но оного ещё не заслуживший. Третий год в полётах по объектам Солнечной, а с учётом студенческих практик он полевик – седьмой, да? – седьмой год. И позволь тебе, Гриша, представить – Мария Матвеевна, моя кровная сестра. Студентка, комсомолка, наконец, она – просто красавица. Как ты сам только что признал.

– Он знаток этикета, – забормотал Таубе, слабо копошась в кровати. – Но забыл о главном. Мужчина, которого представляют женщине, обязан встать.

– Гриша!..

– Григори… – всполошилась и Маша, но неизбежное свершилось – подняв спинку, натягивая провода и отрывая от тела контакты с наклейками, Таубе натужно, упорно принимал вертикальное положение. За ним, от талии одетым в дутые космические панталоны с гульфиком, тянулись трубчатые гофры.

Иной бы смутился такого смешного себя, но не таков был Карлыч. Если вперёд – то вперёд! Цель – главное, жертвы – ничто. Вот небритым даме показаться – никогда, лучше накрыться одеялом с головой и бурчать оттуда: «Умер, ожидаю погребенья, проходите мимо».

Он вставал, сантиметр за сантиметром извлекая себя из гелевого уюта, бледнея на глазах и дыша так, словно из глубины вынырнул.

– Рад познакомиться. Очень приятно.

Быстро поставив на пол сумку с подарками из Рожков, Маша решительно подхватила его за руку и помогла утвердиться на слабых ногах. Иначе бы доблий муж точно рухнул перед ней.

– О помощи я не просил, но очень ею тронут. Надеюсь, у нас будет ещё случай свидеться, когда я смогу стоять, бегать, прыгать, кричать, петь и вообще скромно выражать свой восторг всеми возможными средствами.

На столь длинную фразу ему едва хватило дыхания, а тут ещё палатный монитор заговорил зловещим роботическим голосом:

– Внимание. Вызов персонала в палату два-пять. Пациент Таубе, угроза ортостатического коллапса. Артериальное давление восемьдесят шесть на сорок два.

– Чтоб ты скис! – шёпотом, но с чувством выругался Гриша, стараясь схватить с тумбочки стакан и запустить в невинный прибор. Потом уставился на сенсорную манжету-предательницу, обхватившую плечо. – Всё испортят, даже самый дорогой в жизни момент!..

– Лягте, – тихо предложила Маша, продолжая держать его. – Я сяду рядом, помогу вам приложить назад эти липучки. Пусть думают, что ничего не случилось, просто от волнения.

– Слушай, что Маша говорит, – поддержал Володька. – Скажу им, что ты не вставал. Больше так не делай, ладно?

У них оказалось в запасе всего полторы минуты, но они успели многое. Когда вошли толстый врач с медсестрой, Таубе уже был прикрыт одеялом, а наклейки – те, что на виду, – стояли на своих местах. Или почти на своих. И Маша рядышком, держа его ладонь в своих. Как добрые и давние знакомые. Глаза в глаза, он улыбается, она заботливо к нему склонилась.

– Просил я вас – не беспокойте их, не трогайте руками, – ворчал доктор. – Что теперь прикажете – ваш пропуск аннулировать?.. Я за космонавтов отвечаю репутацией, они мне доверены…

– Он ещё с Землёй не свыкся, – убедительно ответила за Гришу Маша. – Увидел меня и…

– Верю. – Врач лишний раз искоса оглядел посетительницу. Да, хороша. Эта мёртвого поднимет, а полумёртвый вскочит на один её голос и звук каблучков. Кажется, просто непринуждённо села на край кровати, а вид такой, словно позирует ваятелю.

– Жених ваш? – мельком спросил он, убедившись, что угроза коллапса миновала, давление стало возвращаться к норме.

– Да, – на сей раз отрывисто ответил Таубе и перевёл взгляд на Машу. Не просящий, не молящий – ожидающий и вопросительный. И одновременно слабо сжав её пальцы – с осторожностью, боясь рассердить или обидеть девушку. Она не отвела глаз, но смотрела удивлённо, чуть растерянно – что за выдумки?.. зачем он так сказал?

Они продолжали смотреть и смотреть друг на друга, не говоря ни слова, пока Володька не кашлянул, чтоб разбудить их.

– Доктор – ушёл.

– Как?..

– На цыпочках. Вспугнуть боялся. Машук, может, ты и меня подержишь за руку? Ну, чисто символически.

– Ой, я забыла. Вам же пироги от бабушки! Гриша, отпустите меня… Вообще, вам разрешено с начинкой? В пирогах варенье. Желудок выдержит? Вы же в космосе одной зубной пастой питаетесь.

Оцепенение, подобное тому, в которое Шиповничек поверг укол веретена, покинуло её, и Маша стала прежней – говорливой, остроумной, бойкой. С кровати Таубе вмиг пересела на стул, развернула гостинцы – и понеслась беседа. Вернее, монолог – пока они жевали-смаковали, Маша вела первую партию.

– С поезда на поезд, добиралась на перекладных. Была на полевой в Рязани – я тоже полевик, кстати, только по людям, не по минералам. Интересное задание – опрос жильцов частного сектора, тех, кто держит личные дома. И совокупный портрет явления. Там в старом городе есть уникальный угол – Войков переулок. Представьте – овраг, заросший деревьями, буквально остров зелени, посередине речка с ручеёк, Малая Лыбедь, и одинокий уцелевший дом, где окопался куркуль, скопидом и стяжатель – Вадим. Мрачный, угрюмый бирюк, всю родню от себя распугал, стащил в ограду все обломки от разобранных домов – вдруг пригодятся? Сад как свалка. Чтобы хлам не украли, держит двух цепных овчарок. Я поселилась рядышком, через ручей, в доме Заготзерна…

– Дом Заготзерна!.. – Володя чуть не поперхнулся. – Так и адрес звучит?

– Нет – он строился от Управления по заготовкам зерна, ещё при царе Косаре. Так вот – этот Вадим не понимает, в каком дивном месте живёт! Это буквально оазис, маленький Эдем. Тишина, зелень, Лыбедь журчит… С одной стороны бульвар и цирк, с другой общежитие для цирковых артистов – и больше ни-че-го! Планов строительства нет – слишком близко грунтовые воды.

– Осушить, – тотчас предложил Таубе. – Глубокий дренаж.

– Поздно, Григорий Карлович. Так природа захотела – там место реки. Гидротехнических работ на миллион.

– Можно просто Гриша и на «ты». Вроде, уже не чужие.

– Будем так, хорошо. И я предложила Вадиму – продайте мне дом.

– Машуня, на какие деньги!.. У тебя сколько стипендия?

– Он запросил десять тысяч.

– Живоглот. Ему надо квартиру дать в местном краеведческом музее. За стеклом, – отдуваясь от сытости, Таубе нацелился рукой на следующий пирожок. – Детям показывать. Потому как пережиток, реликт эпохи эгоизма.

– Вряд ли с музеем срастётся. Кроме крыши он потребует стол и зарплату. И насчёт реликтов – частный сектор велик, по городу что-то сорок процентов жилфонда.

Краса Маши уже проникла в Таубе, пустила корни, подчинила чувства, и не вырвать, а тут нахлынула ещё волна – она умна! Правду говорил Володя – эта может и наукой заниматься, и получать степени, причём напористо, лётом, как поезд-экспресс. Со всех сторон совершенство. Увлечённая и сведущая, хотя очень земная – скаред Вадим с его свалкой в Рязани заслоняет от неё все тайны космоса.

«Расскажу ей о спутниках Марса. Должно подействовать!»

– Что-то мы заговорились, вам обед несут. А он, боюсь, не вместится. Никто не объемлет необъятного, верно? Сейчас доктор меня выгонит, час прошёл…

«Какой час? – спохватился Гриша. – Уже? Вроде, четверти часа не минуло… Колдовство. Она чарует время».

– Ты придёшь? – потянулся он с надеждой.

– Завтра. Надо ещё осмотреть парк ЛОКа. Я возвращаюсь домой завтра вечером, уже билет взяла.

«…но я б его сдала, – подумала она, снова притянутая его зовущим взглядом. – Скажи, чтобы я сдала…»

– Напросись на посещение ещё раз, перед ужином, – посоветовал Володя. – По-моему, доктор уступит тебе. Поговори с ним, ты умеешь. Даже с куркулём Вадимом торговалась… да?

– Сошлись на девяти.

– …а уж врача мягкотелого! Он очень добрый.

– Я бы тебя проводил и погулял по парку, – вздохнул Гриша. – Проклятая невесомость…

– У нас в Рожках тоже прекрасные аллеи.

– Могу я принять это за приглашение?

– Подумай.

* * *

Он явился с визитом в июле, уже совсем окрепший, загорелый настоящим, а не ламповым космическим загаром. С букетом, который не обхватишь, но наверняка утонешь в пышном благоухании цветов. А до этого они общались по сети «Дружок», чей аналог у капстран – Fido. Сначала редко, потом всё чаще, пока не стало ясно, что надо видеться, а не переписываться.

И, как показал июль, лучше совсем не разлучаться. Даже рук не разнимать.

Но прочно связываться до диплома и распределения – рано. Кто знает, куда распределят?

Сердце томилось, душа пела, а ум нашёптывал: «Как живут жёны космонавтов? Где? У космодрома в тайге? И кем там работать?»

Ясно, что связав жизнь с Гришей, надо уйти из Рожков в своё плавание. Дом большой, но родительский, а нужен собственный и прочный.

Много было сомнений, терзаний, и тут Володька советом помог – брат, он всегда умно направит, поддержит.

– Маша, реши по-коммунарски. Наши так давно делают, потом у всех настоящие семьи. Начинают ещё в вузе, а как войдут крепко в профессию, тогда и свадьба в полный рост.

– Сам бы так.

– Тебе счастье – Гришку нашла, а мне пока достойная не встретилась…

Этот вариант Маша тоже в уме держала, но осторожничала, не решалась. Должно быть, от недоверия к студенческому сокращению – ПрБр, – от слов «предварительный брак». Читали «Пр» и как «пробный»; в народе же ПБ переводили проще – «полубрак».

Предложенный Верховному Совету коммунарской фракцией в 1968-ом как способ выбраться из послевоенной «демографической ямы», закон о ПБ сработал и помог, да. Хотя люди старой закалки порицали его до сих пор. И слепому видно – бабушка не одобрит.

Володька убеждал:

– Родители поймут. Проведу разъяснительную работу. И ты держись этой линии, вместе склоним их к согласию, чтоб ладом вышло.

«Для начала, – уговаривала себя Маша. – А после по-настоящему. Тогда вместе сможем купить дом – как в Войковом переулке, и уж там… построим свой остров».

* * *

1 английская народная баллада, перевод С.Маршака

Глава 2. Венера в тени Марса

Дан приказ: ему – на запад,

Ей – в другую сторону...

М.Исаковский

«Прощальная комсомольская»

Первой свой остров получила Тома, Томик, лучшая подруга в группе. Она так и говорила – ещё в колхозе, – закинув руки за голову, красиво обозначив бюст и мечтательно воззрившись в потолок:

– Выйду за офицера и поеду с ним, куда пошлют. Сначала лейтенант, потом звезда, другая, третья… вот и подполковник. По зарплате – считай, член бюро обкома. Обществоведом я пристроюсь хоть куда, даже в политотдел при штабе части. Держать его буду вот как! – и сжимала кулак. Дай заранее лимон – досуха выдавит.

И точно – на полевой в Коломне высмотрела курсанта местной артухи, будущего морпеха, и впилась в него мёртвой хваткой. Дёргался курсантик, вырывался, да куда там. Так, в сцепке с Томой, и унёсся к месту службы – на голый остров Нокра в Красном море, где их ждала береговая батарея, передовой рубеж материковой базы.

«Жить можно, – позже писала Томик Маше. – Кое-где растёт солёная трава, финиковые пальмы. Воду возят баржами с материка. На выходные ездим туда, в Массауа. Архитектура старая, прелестная. Хабеша 1– приятный народ, добрый и вежливый. Энергично учу их языки. Задумала работу «Перспективы социализма в многонациональной Эфиопии». Летом в тени +40°С. Едят кактусы без кожуры, вкуснющие, как кисленький арбуз, и пасту из гороха или чечевицы, вроде хумуса. Приедем в отпуск – привезу тебе специй и научу делать».

И фото – лысая пустыня, пальмы вениками, ослепительное небо, синь моря и Томик, загорелая как эфиопка, в открытом красном купальнике. Хумус гармонично лёг ей в бёдра.

«Местные говорят, я словно Йесаба Нигисти, царица Савская. На батарее всего три женщины – я, связистка и врач!»

Но это всё было потом, а сначала Тома одобряла и поддерживала Машу:

– Правильно ты взялась за космонавта, умница. У них триста процентов надбавка к окладу, а в условиях особой сложности – до пятисот. И с полубраком угадала – спешить ни к чему. Луна, Марс, астероиды – это сплошной риск. Вдруг что случиться – тьфу, тьфу, тьфу! – Она стучала по дереву. – А он родной муж; слёз прольёшь – ой… Поэтому сиди и жди, пока он зарабатывает. И ни-ка-ких измен! Атомных подводников из годового рейса честно ждут, и этих тоже. В кино сходить, в музей, в театр, в парк – можно, а дискотеки – забыть. Лучше пиши дневник о том, как его любишь. Потом всё наверстаете. Вот я бы – выдержала. Ждуха – не беда. Беда, если некого ждать… А когда накопите с запасом, опускай шлагбаум – всё! Никакого космоса, а только я! Им какой срок положен, прежде чем заводить детей? Там же радиация…

– Год без полётов, – вздыхала Маша. – Потом анализы сдавать.

– Нормально; потерпеть – и всё будет. Грише твоему и здесь дела найдутся – Трансполярная магистраль, да ещё диких мест столько, что геологу трёх жизней мало. Или в соцстраны пошлют, помогать. В любом случае стаж пойдёт, а космос пенсию приблизит. Когда им дают?

– С учётом, сколько налетал и был на внеземных объектах. Реально даже в сорок получить.

– Вот! Сходи в собес и просчитай на калькуляторе – льготные годы, не льготные, чтобы отец был здоров и при детях, а не срывался: «Я на космодром, Луна зовёт!»

Расчёты здравомыслящей подруги влетали в одно ухо Маши, а из другого вылетали. Тогда в её голове было мало свободного места – много нейронов занимал Гришенька, а другие обрабатывали дипломную и готовились к госам.

Опять-таки, часть сил отнимала борьба с родичами. Володька был в космосе, очно вступиться за сестру не мог; пришлось биться самой.

– Мама, папа, пожалуйста, очень прошу, умоляю – дайте самой устроиться с работой. Мне двадцать два года. Если нажмёте на знакомых, чтобы нашли тёплое место в Москве, то я напрошусь в Приамурье, ближе к космодрому. Мерзлота, тайга, морозы – и я.

– Но, Маша, ты понимаешь!..

– Мы должны поддержать тебя!

– Ни-ни. Будет стыдно слышать – «Это дочь Юровских». Володя сам пробился – чем я хуже? тем, что девушка? Пусть звучит так – «Мария Юровская, self-made-woman 2».

Бабушка дожила до этих разговоров и сохранила слух. Только глаза подвели; вместо помутневших хрусталиков ей поставили интраокулярные линзы, и теперь она поблёскивала зрачками, словно киборг из фильма «Терминатор».

– Оставьте Машеньку в покое, – заговорила праматерь, когда собеседники выдохлись и замолчали. – Хождение в народ – традиция Юровских. Тем более, она три года ездила по городам…

– …и сёлам! – подхватила Маша, ощутив помощь надёжного союзника.

– …жила среди людей.

– Маменька, – нежно обратился к старушке отец, – одно дело вылазки на полевое задание, на месяц или два, и совсем другое – постоянно жить в провинции и заниматься рутинной работой. Наш долг – продвинуть Машу на достойный её пост…

Маша взвилась:

– Разве без вас я его не найду?

– Мотя, сыночек, – ещё ласковее обратилась к нему бабушка, – один Юровский, Сашка-инженер, ковал в кузнице кинжалы, был специалистом по подкопам, на каторге повесил в бане предателя, бежал в Китай. Он был сын капитана первого ранга и во всех отношениях достойный человек. Другой, не уступавший ему в благородстве, служил санитарным земским врачом в Волоколамске, отнюдь не гнушаясь помощи крестьянам и борьбы с холерой. Должна ли я вспомнить других твоих родичей, самостоятельно избравших путь в жизни?

Позже, когда родители сдались и вышли, Маша расцеловала бабушку.

На распределении ей достался рязанский ЦОП. Центр опережающего планирования – странное заведение, рождённое в недрах советской административной машины и пару лет ощупью определявшее сферу своей компетенции.

ГОП-ЦОП – эти группы и центры слыли в институтах непрестижными местами, как у медиков – собес. Зарплата молодых специалистов в ЦОПах – так себе, рублей сто двадцать. Куда лучше попасть в какой-нибудь главк или в НИИ…

Однако Маше назначение казалось интересным. И явно связанным с её анализом «Частный жилищный сектор в Рязани». Кто-то поднял из архива студенческую работу, перелистал и сделал пометку.

Наконец, попасть куда-либо во время становления, когда всё ещё бурлит, шатается, в кадрах текучка, должности то заняты, а то пустуют – хороший случай показать себя и утвердиться.

Получив направление, она решила до осени забыть про всё, кроме своей любви, и улетела с Гришей на медовый месяц в Юрмалу.

И они упивались счастьем, не считая дней, до самого того момента, когда Грише позвонили на радиофон прямо в гостиницу: «Товарищ Таубе, напоминаем – вылет на космодром во вторник, из Внуково».

Томик, царица Савская с необитаемого острова, как в воду глядела – Луна зовет!

О, память сохранила судьбоносный миг. Как раз часы светились зелёными цифрами – 02.14. Шторы приоткрыты, полная Луна светила в окно как прожектор, обливая своим серебристым сиянием её, атласную в тончайшей плёнке сладкого пота, и его, свитого из неутомимых мышц. Он ничуть не тощий, он жилистый.

А ещё – чёрт, чёрт, чёрт! – он дико, он ужасно, он неописуемо дисциплинирован! До такой степени, что звонок радиофона у него на пять мелодий или голосов, в зависимости от важности вызова.

Её восторг прервал сухой, механический говор с тумбочки:

– Госкомитет космического транспорта, соединение с Таубе. Госкомитет космического транспорта…

– Гри… Гриша, что это?!

– О… А-а-а… Прости, я забыл отключить… Сейчас, секунду…

– Дай, я его выкину!

– Нет-нет, связь правительственная, нельзя… Да? Алло, слушаю вас. Да. Конечно. Я помню. Буду.

– У меня мурашки от него. Словно чужой вошёл. Зачем они звонят ночью? Люди спят!.. Наконец, это наш месяц! Ты мог предупредить их?

– Два шестнадцать, – бормотал Гриша, выковыривая батарею из радиофона. – Шесть часов, разница в поясном времени с Благовещенском. Там утро, начало рабочего дня, понедельник. Я известил дежурного по персоналу, но… У них список пассажиров для обзвона. Наверное, не передали сменщику… Какая дичь!.. Машуня, забудь, успокойся. Звонков больше не будет. Иди ко мне…

Как же, успокоишься, когда СовМин подстерегает, чтобы третьим влезть в постель к любовникам. Она с час обижалась, пока, наконец, вернулось настроение.

Но мысль осталась – опережающим планированием должна была заняться Тома. У неё это получалось как-то инстинктивно.

Ещё – как же они летают и успешно возвращаются, если дежурными сажают ротозеев? «При Сталине такого не было!» – сказал бы папа.

И Луна в окне. Соперница, разлучница. Ой, не хотелось отдавать ей Гришу!.. особенно в день расставания, когда ему после обеда мчать в рижский аэропорт.

«Он вернётся, – горячо убеждала себя Маша. – Два дня до Луны, два месяца там, за октябрь его выходят в ЛОКе… а ноябрьские проведём в Рожках. И Новый год там встретим, вместе. Главное, выяснить, какое начальство в Рязани, полагаются ли мне отгулы. Мы справимся, да, Гришонок?»

Понемногу её уверенность окрепла, и она объявила себе, что превзойдёт Томика в искусстве прогнозирования. И однажды остановит эту карусель полётов, и перестанет с неприязнью видеть полную Луну, манящую мужчин.

* * *

Встав у фонтана, лицом к рязанскому цирку, сразу видишь обе террасы неширокой речной поймы. По сторонам высятся откосы, заросшие деревьями, а за листвой тям-сям проглядывают стены, окна и крыши домов – в зарослях старинных, деревянных, одно- и двухэтажных, а вдали за ними уже современных, кирпичных.

Это долина без речки. Большую Лыбедь, поперёк делившую Рязань и за века ставшую сточной канавой, ещё в 1950-ые весёлые студенты на субботниках спрямили и благоустроили бульваром-набережной, а позже строители упрятали её в подземную трубу. В долине встал цирк, куполом похожий на фотонный беспилотник «Жар-Птица» – так здесь говорили сейчас, обсуждая новости о пуске с таёжного Верхнезейского полигона.

Справа от цирка деревья и кусты росли так густо, что напоминали лес. На фоне этой зелени, уже слегка тронутой красками осени, стоял на трубах-колоннах большой плакат кинопроката – «ЛЮДИ КАК БОГИ. Фильм 2: Вторжение в Персей». Ещё недавно яркий, свидетель летней премьеры тоже чуть выцвел от жары и дождей, но продолжал всех завлекать громадными фигурами геройских землян-космонавтов, их врагов-Разрушителей и таинственных галактов. К гордой надписи «Гран-при Каннского кинофестиваля 1986» кто-то добавил алым спреем: «Знай наших!» Именами из фильма уже называли детей.

А за плакатом, за пышными зарослями прятались останки выселенных домов, жилище скряги Вадима и бревенчатое общежитие Заготзерна, куда Маша вписалась по старой памяти, чтобы жить как в Рожках – средь мягкого шороха листвы, в небольшой компании, вдали от шумных улиц, словно посреди усадебного парка.

Как залётная гостья, полтора года назад она мало впечатлила жителей Заготзерна – мало ли их, всяких командированных, бывает. Но чтобы девушка (москвичка! модная! после столичного вуза!) решила жить в старинной двухэтажке под откосом, у не очень чистой Малой Лыбеди, такое Заготзерну было трудно понять.

Местные дамы судачили, сидя на скамейке во дворе:

– Вроде по фамилии полячка, а одевается просто. Платьев чемодан, но из демисезонных вещей только плащик. Я ей сказала: «Маша, сразу покупай резиновые сапоги, а к ботикам калоши, у нас в низине по колено грязь, и с горки всякое течёт под лестницей». А она? Будто не от сего мира: «Катерина, ваша Скоморошья горка знаменитая, с неё Крякутный первым в мире на шаре взлетел».

– Понятно, мысли в небе – у неё супружник на Луну унёсся. Вот же нашла половину себе!..

– Мутное дело, от космонавта рожать. Как раз и выйдет жабка с ножками, словно с плаката у цирка. Говорят, подписку с них берут, чтобы не заводили деток…

– Поэтому и в полубрак пошла, по-коммунарски. Из предосторожности – с облучённым тесно не сходиться, если вдруг рак у него вырастет.

– Зато денег привезёт!..

– Посмотрим, с какими подарками явится.

– …или ей оставил офицерский аттестат, как отец матери в войну, чтобы получала за него.

– Может, и оставил. Платьев мало, зато электронную машину привезла – она рублей триста стоит, как два холодильника.

– А телевизор к машине в прокате брала, самый простенький.

– Ясно, молодой специалистке экономить надо. Хотя, вон, за телефонный провод оплатила…

Сильней личных проблем «супружницы» космонавта – жёнами полубрачных не звали, – местных волновал провод.

Ну, не считая самого лунника, фото которого она показывала всем. Вот, мол, какой он – мой!

Телефона в Заготзерне не было с той поры, когда Сталин с Троцким бодался. Три поколения жильцов сменилось в общежитии; тут дрались, травились и горели, а вызвать «скорую», милицию или пожарных было нечем, только бежать по лестнице на Скоморошью горку и кричать «Убивают! Пожар!» И вдруг приезжая москвичка вмиг решила всё, выложив на ГТС зелёную бумажку с Лениным – и не затем, чтобы с супружником болтать, а чтобы быть в сети!

Действительно, не везти же сюда два шкафа книг из Рожков. А лучше три.

– Мы тут скупились и над полтинником тряслись, как тот Вадим. Нас с пристройкой десять съёмщиков, – считала Катерина, самая старшая и рассудительная. – По пятёрке скинуться и отдать Маше, поскольку заслужила. А абонентскую плату на всех разложить – двадцать пять копеек в месяц, вообще ничто. Моему Валерке в кино раз сходить, плюс мороженое.

Так и сходилось, что Маша – жилица чудная, но правильная. Может, и блажь та электронная машина, а вот что электроплитку привезла – оно по-женски умно и расчётливо. Баллонный газ не очень-то надёжен – то редуктор засорится, то со шлангом нелады, то завезут с задержкой, зато ток не подведёт, как Ленин завещал: «Коммунизм есть Советская власть плюс электрификация». Скажем, явится Гриша с Луны, а ему сразу борщ наваристый.

Грех жаловаться, Заготзерно дом справный. Отопление печное, жаркое, уголь недорогой, а топливные гранулы от коммунаров и того дешевле. Удобства внутри, общие, машина с насосом регулярно приезжает. До бани пешком минут десять. Ну, нет воды горячей – должны же быть у дома и какие-нибудь недостатки.

Когда-то и его снесут. Стройка идёт большая, дома лепят целыми кварталами. И горько будет разъезжаться…

Со своей стороны Маша, перезнакомившись с жильцами – Логиновыми, Мельниковыми, Киселёвыми и остальными, все здешние, даже скопинский немец Экснер, настройщик электроники четвёртого разряда, – осталась довольна комнатой с кухонькой (называется, квартира) и пошла устраиваться на работу.

Всё рядом, в старой – мещанской и купеческой, словно в музее сохранившейся, – части города, близкой к приокским заливным лугам. Проще дойти напрямик, любуясь присадистой архитектурой немноголюдных улочек, резьбой подзоров и наличников старого дерева, кованой металлической вязью.

– На Фурманова, где был монастырь?.. – переспросила Катерина. – Если не через горку, то по Лыбёдской, через мост направо, за сквером второй поворот. Сейчас там тихо, даже вечером ходи спокойно.

– Раньше опасно было?

– Да, тому лет десять, когда эти… казанские и всякие там банды уркаганили. Я своей Тане, она Валерку носила, запретила ту дорогу. Колобродила у нас Мартышкина команда… с арматурой за людьми гонялись. Хорошо, потом гриди приехали, всех подчистую урезонили.

Маше стало неловко.

– Кто?..

– Гриди. Парни, боевики с лесной коммуны. Они там хваткие, один за всех и вместе. С милицией стакнулись или как, а только прибыли фургоном, спрыгнули и с ходу за работу. Самого Мартышку после так и не нашли – сбежал или сгинул, кто знает. Никто о нём и не плакал. Иди, не бойся, наши места мирные.

В Подмосковье бойцы по старинке звались бригадмилом, а в Москве иной раз даже минитменами. Рязанцы же ради традиций и борьбы с засильем иностранщины приняли имя княжеских дружинников. Давняя расправа их смутила Машу, хотя… гуляя в подозрительных местах, совсем не лишне знать, что где-то готов к выезду фургон и есть ребята с можжевеловыми, копытной крепости, дубинками.

Им и огнестрельное разрешено. Коммунарская фракция Верховного Совета продавила. Внутренняя политика, дело тонкое и важное. Стрельбы, слёты, «зарницы» и всё такое. «Будь готов! – Раз, и в фургон!» По всему Союзу.

То-то нас Запад уважает. Ёжится и уважает.

«Надо было съездить к ним, пока состояла юнкором. Да и теперь не поздно. Может, по работе навещу».

* * *

Под новомодный ЦОП скупые рязанские власти отвели надвратную церковь бывшего монастыря, аляповато перестроенную в жилой дом.

Где вы видели дом с аркой и пилястрами на третьем этаже?

– Здравствуйте! Я Мария Юровская, прибыла по распределению… Обществовед. Мои документы… Заселилась на Щедрина, пятьдесят девять, жильё согласовано.

– Очень приятно. Селивёрстов, Павел Фёдорович, будем знакомы. Бумаги – в кадры, на второй этаж. За нами собор – заметили? Там областной архив. Работать – в нём.

– Что именно делать?

Начальник – тощенький, словно усохший, лысый дедок с острым носом, – смотрел внимательно и холодно.

– Есть занимательная работёнка для усидчивых и терпеливых. Хороший случай проявить способности к организации рабочего процесса. Ознакомьтесь и распишитесь.

Перед Машей возникла бумага, уже помеченная исполкомом облсовета, а вдобавок надписью «Нач. Ряз.обл.ЦОП, к исполнению». Называлось это закрытым распоряжением Госкомтруда и Минздрава «Об исследовании по оптимизации и оздоровлению условий труда». Издали бумагу точно в тот день, когда они с Гришей впервые заперлись в юрмальском отеле.

– Не разглашать… из здания не выносить… – бубнил начальник, старческим перстом указывая, где ещё подписываться.

– На дискетах можно? Для работы дома. То есть не в бумаге.

Бурно вторгавшаяся электроника явно была не по его части. Он задумался.

– Уточним по ходу дела. Материал – амбулаторные карты трудящихся.

«Именно о такой работе я мечтала. Архив, пылища, просиженный стул. Может, лучше было остаться в Москве?.. О, нет. Сама – значит, сама».

– Какой алгоритм поиска? Целевая установка? Формализация данных?

Взгляд за линзами смягчился; начальник позвякал ложкой в остывшем чае и взял за ручку латунный подстаканник с барельефом Сталина.

– С семьдесят пятого года карты шифруются кодами МКБ 3. Оцифрованные данные получите в облздраве, я дам предписание. Но заказчиков интересуют и послевоенные годы, до шестидесятых. Их переводят в электронный вид; пока работа не закончена. Придёт в голову, как это усовершенствовать – оформить и подать на рассмотрение. Приходите и предлагайте. Вникайте в материал. Болезни – тоже портрет общества, а вы – обществовед.

И, отхлебнув чайку, тихо спросил:

– Рутины боитесь?

– Заметно? – вырвалось у Маши.

– Так, чуть-чуть. Не слишком.

– Всё-таки о конечной цели… Мне придётся делать выводы.

– Сначала накопление статистики. Профессия, стаж, обращаемость за медицинской помощью. Особое внимание на код 780.71.

– Что он означает?

– Хроническую усталость. Может кодироваться как боли в мышцах, астения, вегето-астенический синдром, слабость после вирусной инфекции. В мои годы… – казалось, он мысленно заглянул туда, – это мало кого заботило. Но с некоторых пор Москва решила это изучить. И если дело поручили ЦОПу, очевидно, речь идёт о будущем. Вы свободны.

Провожая её глазами, он вспоминал свои лучшие сороковые годы. Домашние танцы под патефон, вино в розлив и бутерброды с икрой. Тогда бы он вряд ли сказал такой крале «Свободна». Вполне себе кавалер.

«Скоро ЦОП от парней опустеет. Все захотят сбегать в соборный архив – по делам, конечно. Даже в ливень».

Выждав, пока её шаги стихнут, начальник достал из ящика стола бланк, вписал в него – «Юровская Мария Матвеевна, 1964 г.р., мл. сотр. Ряз.обл.ЦОП, принята в понедельник 01.09.86 г., информирована о поиске по 780.71».

На конверте с красным штемпелем «Бесплатно» вместо марки, написал: «Ул. Ленина, д.46, Управление КГБ по Рязанской области».

Видимо, важное дело, раз гэбисты велели о нём информировать.

Но удалось свалить на молодую. Пусть себя покажет. Там возни на полгода. И что характерно – рутина ужасная.

«Выдержит, даст результат – повышу до сотрудника».

А в школах сегодня – первый звонок, линейки, музыка, яркие цветы, воздушные шары!.. Такой светлый, солнечный денёк.

* * *

Вскоре теплынь раннего сентября сменилась холодами. Флоксы на катерининой клумбе у Заготзерна вздрагивали под ударами капель, сладкий запах их слабел. Увядала листва, участились дожди, понадобились плащик и резиновые сапоги. Маша нашла себе белые, изящные, с коротким голенищем. Гриша в лунном Море Облаков топал по пыльным тропинкам, оставляя вечные следы на реголите; гермошлем, прочно стянутый с воротником скафандра, мешал ему задрать голову, чтобы взглянуть на голубую Землю.

В четверг, 18-го, Маша поздним вечером вышла на середину лыбедской долины. Ей повезло, небо было чистым.

Где-то там, выше и левее мутно-жёлтого Океана Бурь. Может, как раз сейчас он идёт, за ним тянется цепочка рубчатых отпечатков. Ставка – миллион тонн гелия-3, рассеянных в ста триллионах тонн реголита. Когда-то там будет заправка для термоядерных планетолётов, вроде земной АЗС. Володя тоже этим грезил, в уме прокладывая рейсы к лунам Юпитера.

Неуёмные, горящие, в любое время суток устремлённые вдаль, к крайнему пределу. Шлем так устроен, что они не могут оглянуться.

А между прочим, на Земле их ждут! С яичницей, котлетами, картошечкой на деревенском масле. И новое бельё готово, чтобы труженик передовой им восхитился и нежно снял его с любимой.

Излияния чувств Маша хранила до сеанса связи. Пока приоритет был за решением служебной задачи.

Зачем министерству с комитетом понадобились цифры об усталости трудящихся, причём от 1950-ых до сегодня, Маша пока не уяснила. Речь шла о том, чтобы быстро и точно перевести каракули из пожелтевших амбулаторных карт в утилитарный цифровой формат. Потому что вводить их вручную – нужны десятки операторов и месяцы труда.

Сидеть в соборе приходилось мало – она ходила по институтам и вычислительным центрам, везде с одним вопросом: «Есть ли у вас программа оптического распознавания рукописей? Да, вне зависимости от почерка и сокращений. Почерк «врачебный», формат «курица лапой». Нужна степень распознавания не ниже 80%».

«Это фантастика. Распознаём лишь чёткие шрифты – печать, машинопись. Что вы делаете после работы? У нас тут есть кафе «Снежинка», там чудесное мороженое и блинчики…»

«После обеда иду в Казанский собор».

«Э-э… куда? Вы что… верующая?»

«Там областной архив».

Маша обзаводилась знакомствами среди программистов и оставляла им приятные воспоминания. Но задача стояла на месте, и Маша втайне злилась на прогресс, вроде так резво рванувший с послевоенных лет. Ядерные двигатели! Красный флаг на астероидах! А где искусственный интеллект, способный читать рукописи?

Прогресс казался человеком, вздумавшим бегать на одной ноге. Быстро? да! рекорды ставит с костылями! Но след – только от левого ботинка.

В архиве было уютно работать – массивные стены глушили любой шум извне. Полумрак под сводом трапезного купола располагал к сосредоточению, и дело как бы спорилось, но стоило вскинуть глаза…

На парусах купола она видела странные, даже пугающие фрески, напоминавшие мятущуюся, вихревую пору после революции.

Нагой пролетарий лупит шипастой булавой буржуазную гидру. Красный кавалерист притворяется Медным всадником. Рабочий, голый по пояс, бьёт молотком по наковальне на фоне жуткого индустриального пейзажа с дымовыми трубами, громадными колёсами и какими-то железными надгробиями. Позади рабочего в тифозной гари поднималось угнетающее, давящее солнце.

По идее, на четвёртом парусе должна быть женщина – красивая, зрелая, со снопом пшеницы или корзиной фруктов, готовая накормить троих евангелистов пролетарской революции, но художники не пожелали рисовать бабу и замазали парус белилами.

В итоге всадник сползёт с коня, те двое опустят булаву и молот, переведут дух, озираясь – а где обед? а с кем поговорить?.. Не с кем, голубчики. Сами женщину отвергли – вот и утешайтесь на пустой желудок тем, кто как скакал, кто чем махал…

На связь с Луной, а равно с Марсом и другими внеземными базами, жители Рязани и области шли в отделение ГУПС, Главуправления правительственной связи, гнездившееся там, где оно родилось – на Ленина, сорок шесть, у госбезопасников в пристройке. Чтобы не создавать толкучки, родным и близким космонавтов рассылали талоны с указанием дня и времени сеанса. Кому-то ведь из районов приходилось ездить. Скажем, из Ермиши это четыре часа автобусом или час «кукурузником».

Маше проще – идти ближе, чем в баню, а потом заодно в двух шагах и попариться.

Расписание связи ГУПС тихо злило её уже неделю. Попыталась настоять – «Прошу разрешить мне внеочередной сеанс с моим супружником Таубе Г.К. в связи с его днём рождения 16-го сентября», – приложила ксерокопию вкладыша из паспорта о регистрации ПБ. Без толку. «Вы знаете, гражданка, сколько сейчас космонавтов? Мощности ГУПС перегружены, список частных сеансов заполнен на месяц вперёд. Надо было раньше подавать заявку».

Ей в этом чудилась дискриминация. Де, полубрак – полумрак; подождёт гражданочка.

В комнате ожидания она расположилась с книгой «Оптическая электроника». Единственным её соседом в ряду истёртых деревянных стульев оказался рослый мужчина лет под шестьдесят, уже заметно с проседью, но моложавый, хорошо подстриженный и гладко выбритый. Благоухающий одеколоном. Всё это слегка не сочеталось с грубым, защитного цвета плащом и сапогами, больше подходящими лесничему с далёкого кордона. И ещё толстый том в его руках – «Ареалы археологических культур и субстратной топонимии Рязанского Поочья».

– Интересуетесь? – спросил он, перехватив её взгляд на обложку.

– Не моя сфера, – улыбнулась она, счастливая тем, что вместо чтения можно развлечься разговором.

– Брат на орбите?.. Если не секрет.

– Супружник в лунной экспедиции.

– А меня сын на Фобосе. – Мужчина вздохнул. – Ждёт пускового окна, чтобы домой отправиться. И мы здесь его заждались – с матерью, невесткой и внучатами…

– Планетолог?.. Мой – геолог, – добавила Маша.

– Ещё веселей – археолог. Космическая археология… мог ли я раньше, роясь в таджикских раскопах, вообразить, что будет такая профессия…

– Позвольте представиться, – сработал её этикет. – Юровская Мария, обществовед.

– Лозинский, Борис Павлович – и тоже археолог, но земной. Вы… какого герба? – быстро, испытующе взглянул мужчина.

– Ястшембец.

– Я – герба Шелига. Вашу ручку, пани, – с шутливой галантностью принял он её ладонь и запечатлел короткий поцелуй. – Ещё меньше, чем будущее моего Гришки, я мог представить, что осенним вечером в Рязани, на пункте межпланетной связи, вдруг встречу столь прекрасную молодую шляхтянку.

– И мой муж – Григорий, вот как совпадает.

– Надо же!.. – Борис хлопнул себя по колену. – А жена у Гриши – Маша! Послушайте, Гриши-Маши, как вы друг друга находите?!.. Следует вас познакомить, и точка. Это мой священный долг. Наконец… какие у вас планы на выходные? Если погода позволит, то мой вертолёт, мой керосин, и вы у нас в гостях. Научная коммуна «Мир труда» во глубине мещёрских дебрей будет рада такой гостье – тем более, учёной даме, для увеселения читающей не лёгкие романы, а технические монографии!

«Коммунары и наука?.. Позор мне, если там не побываю!»

– Завтра я приглашена соседкой по грибы в Криушу…

– От нас полёт туда – четверть часа! Выходите с соседкой к площадке для санавиации – заберём вас и корзины. Переночуете в посёлке; в воскресенье вечером вернём в Рязань по воздуху.

В упоении от столь удачного знакомства Маша едва не прозевала, как её позвали в кабину с видеофоном.

– Подождите, Борис Павлович, я скоро, сеанс пять минут.

Там на экране мерцал Гришуня.

– С днём рождения, солнышко!.. Желаю тебе поскорее вернуться ко мне!

Целовать экран неприлично и негигиенично, но она не удержалась, а потом протёрла стекло носовым платочком.

Пусть это останется в записях ГУПС. Маленькая месть за их звонок в ночную Юрмалу.

– Спасибо! Я так рад!..

– Вчера смотрела полнолуние и видела, как ты там ходишь!

– Маш… Маш… – отчаянно жестикулирующий Гриша то появлялся, то таял в помехах. – Магнит… буря!.. Как.. неудачн… У меня всё хорошо! Я люб… тебя сильно-сильно! Володя скоро отправится с Мар…

– С ним будет Григорий Лозинский, твой тёзка! Он на Фобосе, ожидает рейса!.. Фобос, археология, понимаешь? Я познакомилась сейчас с его отцом.

– Да, да!.. Марс чудесное место, я тоже там буду, когда… стоян… лучш… пусковое окно… просил куйбышевский ЛОК, тот, где мы поз… дали кавказс…

«Ну вот, я а его хотела в волжском ЛОКе навестить и поухаживать, – огорчилась Маша. – На Кавказ меня вряд ли начальник отпустит…»

– Приеду к те… сколько впечатлений, что уму не… богатейший гелий, семь с половиной граммов на сто тонн… я готов плясать в скафандре…

«Скажи, скажи, как ты любишь меня. Ну, скажи!»

– Американцы и китайцы уже подали заявки для совместной разраб…

«Да хватит про гелий!»

– Поверхностное залегание… Карьерная добыча…

Примерно то же нёс Володька, даже когда в первую неделю растекался в койке после приземления. Телом здесь, рассудком там. Конкистадоры оба!

– Пжжж… бзззз… восход Земли потрясающий! Гляжу и горжусь – столько людей снаряжали меня, чтобы отправить… Грррр…. А Марс ещё лу… Про наше открытие уже… по телевидению?

Честно сказать, новости из космоса Маша не смотрела. Во-первых, некогда, а во-вторых, страшно. Вдруг диктор нахмурится и скажет: «На Луне, в Море Облаков, при трагических обстоятельствах…» Чур меня!

– Я люблю тебя, я прилечу сразу, как только…

«Ой, ну наконец-то!»

Едва Маша немного обмякла от родного, желанного голоса – вот если бы он звучал на ушко! – как экран моргнул, и появилась надпись «ОБРЫВ СВЯЗИ ПО ТЕХНИЧЕСКИМ ПРИЧИНАМ».

– Мало удалось поговорить, – недовольным голосом ответила Маша на вопросительный взгляд Лозинского. – Магнитная буря, будь она неладна. Пусть вам больше повезёт!

– Боюсь, это невзгода для всех. Хотя… подожду ещё.

– Перебой на час, не меньше! – объявила связистка из своей будки. – Можете сходить пока в кафе, тут рядом, за почтамтом.

– Составите компанию? – галантно изогнул руку Лозинский, вставая.

– Скорее, я вас провожу. Мне дальше.

Не объявлять же едва знакомому мужчине, что идёшь в баню, париться в обществе крепких рязанских дам и вызывать их тайную зависть.

– Скажите, Борис Павлович… – начала Маша уже на сырой улице, когда они ждали, пока светофор загорится зелёным, – ваш сын такой же?

– Какой?

– Марс на уме, Марс на языке, Марс в видах на будущее… сплошной Марс!

– Да. Это космос, Мария. У него есть некая особенная власть, своего рода звёздный зов. Кто вдохнул пустоты, тому от него трудно отрешиться. Плюс жажда подвига.

«По крайней мере, твой Гриша оставил след не только левым башмаком на реголите».

* * *

1 абиссинцы; общее название народов Эфиопии

2 (англ.) женщина, сделавшая себя сама

3 Международная классификация болезней

Глава 3. Лесной остров

Есть сад у синих озёр,

Где дышат птицы одни

Есть дом в том тихом саду

И светлый ангел над ним

Эдмунд Шклярский

– За мной прилетят.

– Выдумщица ты, Маша! – Катерина рассмеялась.

Усталые, довольные, они сидели на лавочке возле участковой больницы. Из-под перистых папоротников, закрывавших полные корзины, кое-где виднелись сочные, плотные шляпки и ножки грибов-беляков. На добычу женщин уважительно поглядывали криушане, шествуя обочиной, по-деревенски обязательно здоровались и сдержанно хвалили их улов. Иногда замечали:

– Автобус здесь не остановится, идите к магазину. Или на станцию, поезд уже скоро.

Здесь проходила старая узкоколейка, ещё Паустовским воспетая, а ныне вместе с автострадой Большого рязанского кольца сделавшая лесной край доступным для туристов, грибников и всех желающих войти в тишь и красу Мещёры.

– Вертолёта ждём, – важно отвечала Катерина проходящим, как бы всерьёз. – С минуты на минуту застрекочет.

Маша уверяла её:

– Я серьёзно говорю. Из самой чащи. В посёлке вертодром, свои машины… И промышленная грибоварка – обещали в лучшем виде закатать, как гостье.

Катерина веселилась, в пол-лица улыбка:

– Посмотрим, когда банки привезёшь.

Из окна больницы в палисадник высунулся парень в голубой фланелевой пижаме, выставил на подоконник хриплый поцарапанный магнитофон, стянутый самодельным жестяным хомутиком:

– Для милых дам – лучшие песни от «Радио Криуша»!

– Куда ты с грыжей полез, швы разойдутся!.. – взывали к нему мужики из хирургической палаты. – Дует же, закрой сквозняк!.. Толян, тебе не грыжу надо было отчекрыжить, а чего другое!..

Но профиль Маши так его манил, что ещё чуть – и Толя вывалится в клумбу, подвывая Пугачёвой:

Две звезды, две светлых повести,

В своей любви, как в невесомости,

Два голоса среди молчания,

В небесном храме звёзд венчание! 1

– Вроде много мы ходили, а без настоящего устатка, – удивлялась Катерина, в свои большие годы сильная и шаговитая как лось. – Так, чуток прохватило испариной, поясницу ломит, но случись идти – и столько же пройду. Ты-то, молодая, как?

– Я не отстану.

– Это от воздуха. Ель, сосна – от них одни витамины. А вода? Помнишь, из ручья пили, вкусно же?.. К Лыбёдке и нагнуться страшно, дух захватит, а тут вода – небесная роса. Ей-богу, как мне пенсию дадут, домик тут сниму или куплю. И Валерку с собой заберу. Детям земля под ногами нужна, а не битум со щебнем… На асфальте дуб не вырастет, только липа – кривая, задохлая.

– Катерина, вы… на работе устаёте?

Вопрос соседку озадачил, но звучал он делово, не праздно, и сам тон москвички говорил об искреннем интересе. Прежде, чем ответить, Катерина помолчала.

– Я привычная – и бригадир. Таки пятый разряд. Объём работ давно уж на один погляд определяю. От дел не бегаю, сама всё исполняю, что другим велю. И ученицы, и бывалые по мне равняются – как можно уровень ронять?.. Лёжа командовать – скоро бригада вся в разнос пойдёт, гони за лень с работы. А у нас и грамоты, и вымпелы за труд, и премии. Рельеф ли многоцветный положить, оштукатурить сложный свод – зовут бригаду Мельниковой. Некогда уставать. Хотя отдохнуть порою ох как хочется…

– Как после гриппа, – покивала Маша.

– Да. – Катерина взглянула на неё с лёгким недоумением.

– Утром вставать трудно, мышцы болят, и руки иногда промахиваются…

– Сама-то где, когда успела наломаться? Или в студентах на картошке?

– Там легко; быстро осваиваешься. Но гриппом я болела, помню. Остальные, из бригады, тоже жалуются?

– Бывает. Хотя чаще в шутку, даже если тяжело на деле. Но если совсем невмоготу, тогда уж в поликлинику.

– И молодые, ученицы?

– Больше по женским делам. Но младшие тоже, бывает, замаются. А почему ты спрашиваешь?

– Слышала, раньше не так сильно уставали на работе.

– Правда, – согласилась Катерина. – По себе помню. Я в ремеслуху пошла после семилетки – дорого было за старшие классы платить. Работаю с сорок восьмого, прерывалась только на детей. Но пока в девках была, да и после замужества – носилась будто напружиненная; остальные тоже. Среди ровесниц не водилось, чтобы этакая ломота с утра прихватывала. Только если совсем малокровные… Думаю, транспорт всех разбаловал. Тогда мы пешком шли на работу, с песнями, а чтобы троллейбус – его не было! И автобусов мало ходило, битком все набиты…

– Если эта скучная, сейчас другую заряжу, – не унимался Толя из больницы, надеясь, что красавица уделит ему внимание.

Мир волшебный полон тайны, светит луна.

Час влюблённых, час свиданий, он и она.

Час влюблённых – с ними вечно доля одна,

Рядом цветы и, конечно, луна. 2

«И, конечно, Луна!» – Машу царапнуло; тотчас вспомнились гелий, магнитная буря и размытый Гриша на экране видеофона. Она обернулась:

– Анатолий, пожалуйста, нажмите там, чтобы Ротару не было. Это не моя певица.

– А вас как зовут?

Тут со стороны озёр, с востока, начал доноситься глухой рокот. Он приближался, становился гуще и плотней, в нём проступали свист лопастей и резкие, стрекочущие нотки.

– Я же говорила, – поднялась Маша. – Пора на площадку. Спасибо вам большое, Катерина, что по своим местам провели. Кажется, я за всю неделю отдышалась. Банки привезу – вам половину, в благодарность.

– Ну, ты скажи… – в изумлении всплеснула та руками. – Так-таки у гэбистов на переговорном пункте его встретила?

– Вот, повезло!

– Погоди, я помогу корзину донести… Толик, – обратилась она к диск-жокею в голубой пижаме, – присмотри-ка за моими, чтоб им ноги не приделали.

В палате зареготали:

– Толик – поставь на столик!

– Обижаешь, мать, – укорил парень, игнорируя насмешки мужиков. – Это честная Криуша, а не ваша там Рязань…

– Знаю, сама деревенская. Но тут и посторонние проходят.

– Девушку-то как по имени? – в тоске окликнул Толя вслед, но тётка и красотка скрылись за углом, где – вьюх-вьюх-вьюх, – замедлялись винты севшей машины.

Обогнав женщин, к площадке бегом пронеслись ребятишки – ух, интересно, здорово, такая техника! Не каждый день является, занятно ж позевачить!..

– Банки ладно, – торопливо говорила Катерина на ходу, – ты посмотри, как в коммуне живут. Жильё, условия и всё такое прочее. Нужны ли им работники.

– Посёлок их научный, люди там живут с образованием.

– Да хоть профессора. Штукатурить и малярить – нужен опытный специалист с разрядом, а где такого в институте вырастишь?

– И согласитесь переехать в лес?

– А о чём я тебе толковала тому пять минут?.. Мне там и зарплаты не надо, раз пенсия есть. На воле работать, когда ты сама себе хозяйка, жить в покое, в чистоте и красоте…

– Хорошо, я спрошу.

– Но осторожненько так, ненавязчиво!

– Сумею.

Воздушным транспортом у коммунаров-учёных был подновлённый четырёхместный Ка-18, кургузый, тупоносый и горбатый, зато способный метко сесть хоть в детскую песочницу. Справа, открыв дверцу, вылезал Лозинский, а с пилотского места, к изумлению Маши – паренёк школьных лет, застенчиво и с интересом изучавший будущую пассажирку. Да, в его годы уже полагается засматриваться и мечтать.

– Вот – наш пилот резерва и мой старший внук Гордей, для близких Гордик. Не извольте сомневаться – есть пилотское свидетельство от ДОСААФ. Милости прошу в салон, вас ждут к обеду. Екатерина Петровна?.. рад знакомству, спасибо за нашу Машу.

* * *

В глазах интуристов и гостей из стран соцлагеря коммунары – странная, неожиданная ветвь советской жизни, в начале 1960-ых вдруг выросшая на древе Союза и распустившаяся пышным цветом. Их пытались сравнивать то со швейцарскими общинами, то с анархистами, то с крестьянским русским «миром», даже с мормонами – всё мимо, всё не так!

Факт, что у них самоуправление, живут автономными общинами до двух-трёх тысяч человек, но вместе составляют сеть по всей стране Советов с радио– и телесвязью.

Они производили всё, что позволяли место и условия – и в том смыкались с промысловыми кооператорами. Они исповедовали вдохновенный коммунизм, словно впервые открыли его и начинали с нуля, и сейчас давали стране больше, чем она – им. Со свободным трудом, с полубраком и общей заботой о детях они помогли государству приблизиться к рубежу в триста миллионов населения – и не собирались останавливаться на достигнутом.

Из-за них доля городского населения Союза сблизилась по численности с сельской – но можно ли считать коммунаров деревенщиной?

Или пора отвести им в круговой диаграмме свой особый сектор?

Как обществоведа, Машу это интересовало всерьёз. Тридцать два миллиона народа, сорок тысяч с лишком населённых пунктов – такую силу со счетов не сбросишь, её стоит уважать.

Больше того – пропаганда коммунарства зацепила даже тех, кто испытывал к Советам недоверие и политическую аллергию. Охотно обманув себя посылом «Коммунары – не Советы!», в Союз начали являться делегации, откуда и не ждали. Израильские кибуцы и мошавы, амиши из Штатов – все, кому общинность по душе, стремились изучить советский опыт, убедиться – «А не пропаганда ли, не обман лукавых комми?» Политика открытых границ способствовала этому.

Всё взаправду – лишний раз убедилась Маша, глядя на «Мир труда» с высоты.

Посреди необъятных лесов с их осенней пестротой зелёного и жёлтого, с вкраплениями красноты, среди просторов Мещёры, прорезанных извилистыми руслами речушек, отблёскивающих синими зеркалами озёр – аккуратно, с некоей природной грацией врезаны улицы, строения, вертодром, ангары, даже малый стадион. Посёлок будто возник сам собой и врос в лес, не нарушая его дикой свободы.

К нему вела асфальтированная дорога с севера, а ещё изогнутая полукольцом узкая просека – в глубине её на миг блеснули рельсы. При этом вблизи не было ни вырубок, ни торфовыработок – девственный лесоболотный пейзаж во всей естественной красе.

«Посёлок на республиканских или союзных дотациях. Даже если они что-то производят, это не покроет их расходов. Значит, их продукт – научные работы и открытия», – с холодностью наблюдателя определила Маша. Коммунальное обществоведение она сдавала профессору и «отл.» получила не за красоту. Потому что профессором была строгая седая дама, легкомысленных девчонок не переносившая на дух.

Одновременно с этим Маша горячо дискутировала с Борисом Павловичем, а юный Гордей Григорьевич слушал их через наушники и взволнованно гадал – чья возьмёт? Дед победит или прекрасная гостья?

– Позвольте возразить! Пусть полёт Крякутного – вымысел, но он должен быть. Как штурм Бастилии, которого по факту не было, или штурм Зимнего… Бастилия сдалась без боя, а в Зимний красногвардейцы просто вошли, поняв, что его некому оборонять.

– Ого! Да вы критически настроены, Мария!..

Ради дружбы и сближения Борис от боя уклонялся, лишь осторожно прощупывал, какие смыслы Маша исповедует, и позволял ей выговориться.

– В сознании общества миф легче помещается, чем скучная истина, вдобавок требующая серьёзных исторических познаний. А если миф правильный, объединяющий, мобилизующий на подвиги, ведущий к победе, к общему прогрессу… Поэтому любовь – высокое чувство, а не биохимическая реакция внутри мозга.

– Сохраните это в будущем – и преуспеете. Каков ваш ЦОП – покажет время, а вот отдел пропаганды и культмассовой работы при обкоме комсомола по вам явно скучает. Тамошних деятелей пора расшевелить, а то засели, понимаете ли, старомыслы… Я вас познакомлю с новым поколением. Оно здесь. Уже совсем близко.

«А гриди у вас есть?»

Хотя на карте поселение учёных значилась как Оборона – имя грозное, вроде названия плавучей батареи «Не тронь меня», – крепышей-боевиков с дубинами и карабинами при высадке заметно не было.

«Ведь могли бы выстроиться как почётный караул. Всё же я – гостья председателя коммуны».

Однако её встретили – две бойких девушки в синих «фермерских» комбинезонах приветствовали гостью, взяли её корзины, а одна спросила:

– Как вам замариновать? Добавить ягод можжевеловых?

– По-простому, пожалуйста. Перец-горошек, лаврушка, чеснок и гвоздика.

В отличие от «посёлков-садов», знакомых Маше по Рожкам и Переделкину, то был «посёлок-лес», где сохраняли любое деревце. Чем срубить или спилить – здесь обходили, огибали. Вместо рожковских двухэтажек – одноэтажные двухквартирники; в одном таком как раз и жили старшие и младшие Лозинские.

Её – по умолчанию уставшую, как бы не отнекивалась, не уверяла в обратном, – встречали полным, обильным столом, где роль вина играло диковинное «творёное квасло», младшим запретное. Гордику и малой Юле полагался квас обычный, но и тот – домашний, ягодный.

– Дети, садитесь каждый между двумя Машами. Их всем хватит, и будет вам счастье! – распоряжался Павлович. – Такой случай редко выпадает, пользуйтесь вовсю. Не забудьте загадать желание.

– Пусть папка скорей прилетит! – звонко выкрикнула Юля.

– Гордик, а ты?

Парнишка тоже был честен:

– Попасть на гонки малых вертолётов.

– Второго места мало?

– Мало. На отборочные юнармейские отпустите?

«О, и юнармия здесь. «Дети-воины коммунизма», – вспомнилась Маше обложка нью-йоркского «Тайм», где мальчишки в ватниках и касках, с автоматами, колонной шли сквозь хмурый заснеженный лес. Иначе видеть молодой резерв Советской армии господа империалисты не умели.

– Квас и квасло – мы всё продаём в области, – делилась Маша-старшая, жена Бориса. Уже бабушка, она сохранила стройную фигуру и живость, смягчённую годами. – Детским учреждениям района – квас в подарок, но и за вычетом подарков хозрасчётные поставки нам дают немало. Чуть больше двенадцатой части бюджета.

В её манерах и неторопливой, обстоятельной манере изложения чувствовалось ленинградское – даже старо-питерское, – воспитание, а во внешности – поколения учёных мужей и дам с берегов Невы. Этот род потомственных интеллигентов сразу видно.

Маша-средняя, чей муж на Фобосе искал следы древних пришельцев, – наружно была проще, ближе к Катерине Мельниковой, но красивей неким прирождённым внутренним достоинством, кровью загадочной светловолосой, сероглазой расы, что населяла лесной простор Евразии до того, как из Прикаспия явились арии на боевых колесницах.

– Казанский университет, вычислительная география, – коротко назвала она свой профиль. – Гордя – мой землемер, а я его локацию ввожу на карты и анализирую. Летучие лешие, семейная бригада! – весело и широко улыбнулась Маша-средняя.

– Ну, ма-ам, – юный пилот застеснялся. Он-то видел себя победителем, со знаком «Юный сокол», а мамуля говорит про чудо в перьях, вроде тэнгу, лешака японского.

– Видели контейнеры внизу у вертолёта? Лазерный съёмщик со счётной машиной. Ребята обеспечивают нашу топографию…

– Просто дальномерный лазер, частота пульсаций полтораста килогерц, – поспешил влезть Гордик, коль скоро о его работе зашла речь.

«Квасло, квас, грибоварка?.. А по мне – обучение тактической разведке с воздуха, – здраво рассудила Маша по себя. – Володя бы такого юнгу соблазнил лететь на Марс. Например, стажёром. Видите ли, им высотной спутниковой съёмки мало… Интересно, пары вагонов-цистерн кваса хватит коммунарам, чтобы заплатить за лазер? Или им дают в аренду? И зачем?»

– Как интересно. – Она поощрила Гордика в меру чарующей улыбкой, смутив парнишку. – В археологи готовишься?

– У нас наследственное – в глубину глядеть, – ответил за него Борис. – Мещёрская низменность – кладезь культур, здесь изысканий на десятки лет. До космонавтских подвигов нам далеко, славы и сюжетов в новостях гораздо меньше, но моё мнение твёрдо – познавать свой мир так же важно, как летать к другим мирам. Если не больше. Чтобы глядеть на звёзды, надо крепко стоять на ногах здесь…

– Ох, Борис Павлович, ваши бы слова да нашим Гришам в уши. – Маша с тайным сочувствием взглянула на мать Юли и Гордика. Она легко могла вычислить, когда Григорий Лозинский зачастил в космос. Лет десять назад – сколько сейчас Юленьке. С тех пор ему не выпадало года земной жизни, чтобы врачи дали разрешение. Полёт, ЛОК, полёт, ЛОК, вновь полёт…

«Каким их приворотным средством привязать к Земле?.. Фу, суеверка. Так и пойдёшь к Катерине – деревенские секреты вызнавать, как удержать мужчину дома…»

– Пойдёмте, я вам покажу коммуну, – предложила Маша-средняя, поймав и поняв взгляд гостьи.

– Спасибо! сытая-пересытая, гулять пора. А съёмщик изображений мне бы пригодился, и к нему хорошая машина…

– Вам, зачем? – немного удивилась Маша-средняя.

– Для работы. Нужно как воздух – считывать рукописный текст, переводить в цифру. Без него дело стоит и ряской покрывается, как вода в запруде. Обежала всю Рязань, нигде такой системы нет… придётся командировку в Москву выбивать.

Борис и Маша-старшая переглянулись, она с вопросительным видом, он в сомнении. Тем временем жена Григория протянула ей руку:

– Будем на «ты», хорошо? Чувствую, дух у вас коммунарский, трудовой по-нашему. Зови Марьей.

– Меня – Машей. Рада и согласна.

– И нас примите! – окликнула старшая Маша. – Я – Мария.

– Обоих, охотно!

– К Васе ей надо сходить, – поразмыслив, выговорил Борис Павлович. Как-то не очень решительно, будто думая вслух.

– Боря…

– Если его увлечь, он возьмётся.

– Только не завтра, – сочла Мария в уме. – Попразднство рождества Богородицы, Васю дома не найдёшь.

– До поста далеко; к декабрю может управиться, было б желание.

– Какое рождество?.. – оторопела Маша, но Марья уже тянула её за руку, шепча:

– Идём, тут военный совет деда с бабкой.

Уже на крыльце, застёгивая куртку, Маша переспросила:

– Что за Вася, который постится?.. Лесной отшельник, что ли, в Мещёре завёлся? И… он точно разбирается в оптическом распознавании?

– Он попович, из духовных родом. Его родня вся пошла в Гнесинку 3, по музыкальной линии, а он – в техникум электронных приборов. Хотя ему надо было идти в Бауманку 4. Человек родился строить вычислители, а чинит радиоприёмники, поёт в церковном хоре… Решишься – увидишь.

– Почему «решишься»? Он что, кусается?

– Он своеобразный. Но робота, который закрывает банки в грибоварке, сделал он.

– Это надо увидеть. И робота, и Васю.

– Робота гораздо проще, он доступен круглосуточно. К Васе же нужен подход, и я научу тебя. Во-первых, он считает, что полёты в космос – не благословенные…

– …и тут я с ним согласна кое в чём. Лучше бы туда летали роботы.

Марья вздохнула.

– Твой Гриша в каком ЛОКе лежать будет? – спросила Маша, чуя в ней родную душу.

– Пока не назначили. Обычно он в Карелии… А Васе, к слову, предлагали доучиться и пойти в космический проект, на роботехнику. Перспектив – до старости. И отказался!.. Мол, безблагодатная работа, надо освящать планетолёты… Но важнее то, что во-вторых. – Марья посмотрела строго. – Если Борис предложит тебе что-то… как бы смеха ради… поносить на время, вроде амулета от церковной пропаганды – вежливо откажись.

– Археолог – всегда чуточку волшебник? – попыталась пошутить Маша, но Марья продолжала глядеть серьёзно.

– Откажись. Не бери. И ему не говори о том, что я предупредила. Это важно, гораздо важнее, чем ты можешь представить. Обещаешь?

Оставалось ответить согласием – ради будущей дружбы и в благодарность за гостеприимство.

После они отправились гулять по Обороне. Между рассказами Марьи о достопримечательностях коммуны успели поделиться печалями, надеждами и вообще мнениями о космонавтах, которые резвятся в чёрной синеве пространства, пока их женщины тут!..

* * *

Сладко проснуться воскресным утром, потянуться, ощущая, что впереди целый день, когда ты принадлежишь самой себе и больше никому… ну, пока Гришонок не вернётся.

Встать, умыться чистейшей, кристальной холодной водой, лишь для тебя поднявшейся из недр Мещёры, из не тронутого цивилизацией артезианского горизонта. С аппетитом кушать за столом, словно застеленным волшебной самобранкой, где как по велению мысли возникают горячие блюда в глиняной обливной посуде, где масло, молоко и сливки не магазинные, а деревенские, свежайшие, где даже иван-чай собран коммунарской детворой в ближнем малиннике. В светлой столовой дощатый пол застелен вязаными половиками, на стене тикают ходики с гирями в виде еловых шишек, помахивая маятником, а компания за завтраком радушна и близка тебе, словно в родных Рожках…

Благостная атмосфера доброго семейного уюта так мягка, светла, что забываешь обо всех заботах.

– У Васи есть домашний телефон, – рассказывал Борис, – остался от отца, но по телефону он скорей всего от встречи уклонится. Такой человек. Надо нагрянуть лично. Там можно встретить жильцов… приживальщиков… разный церковный люд. У него особый микроклимат; свежему человеку следует быть настороже. Того гляди охмурят. Если хотите, дам одну вещицу – проверена, надёжно охраняет от религиозного внушения.

Он говорил с добродушной усмешкой, но Маша обратила внимание, что Мария при начале разговоре отлучилась в кухню, а Марья подчёркнуто отвлеклась на Юленьку, уговаривая съесть всё дочиста.

– Красная аура против духовной магии? – в тон отозвалась она.

– Наше домашнее поверье. Вы попробуйте, потом вернёте. Очень помогает.

– Сначала я свои чары испробую. На программистов действуют.

– Не сработает – звоните. Мы всегда поможем. Как вам Оборона?

Сложно было ответить ему.

Посёлок в лесу вернул Маше память о безмятежном детстве, когда она с ребятнёй из Рожков носилась по ельнику у Горетовки. Чувство приволья, простора… и то, что препод по среде обитания именовал «многообразие природного ландшафта» – когда каждый шаг и каждый новый взгляд меняют мир вокруг, будто рисунок в трубке калейдоскопа. Деревья, подлесок, трава и цветы – всё переливается, играет, манит! Даже дома и вертолётные ангары выглядят иначе, стоит пройти десять шагов – исчезают, появляются, таятся, возникают вновь. Хочешь побыть в одиночестве? скройся и наслаждайся. Желаешь общества? выйди из тени, приветственно махни рукой первому встречному, и он ответит тем же. Иди куда желаешь, даже без тропы!

В городе с его геометрической структурой улиц и прерывистыми рядами домов это недостижимо. Пешеходы привязаны к тротуарам, проезжая часть принадлежит машинам, небо разрезано проводами, заслонено этажами…

– Здесь… вольготно. Будто исчезла стена между природой и мной. Я понимаю, что вчера был выходной, как и у всех, но осталось впечатление… каникул и свободы. А вообще, вы соблюдаете недельный график?

– Тонко спрошено, – ответила Мария, возвращаясь с кухни и на ходу вытирая руки полотенцем. – Календарь у нас общесоюзный, но работа строится по-своему. Знаешь, что ты где-то нужен – идёшь и делаешь. Или просто хочешь что-то делать. Даже по грибы-ягоды сходить. Могут позвать в компанию, работать вместе…

– …поэтому на дни недели смотрим, когда сообразуемся с людьми, что вне коммуны, – добавил Борис. Как у долго и дружно живших вместе, ход мыслей и слов у них совпадал. – И часто суббота у нас сразу переходит в понедельник…

– Боря, пятница же! пятница!.. Вот как я с ним мучаюсь, – в поисках сочувствия Мария обратилась к Маше деланно грустным взором. – Профессиональная хворь археологов – уход в прошлое. Двадцать лет уже два выходных дали, а он всё субботу всуе поминает.

– Ой, не знаю, смогла ли бы я так устроиться… Наверное, это студенческое или школьное – любовь к воскресенью. Может, оно и пережиток, – пожала плечами Маша, – но добрый и милый. Трудно будет с ним расстаться.

Борис пояснил:

– Кое-кто соблюдает у нас выходные – вначале, вселившись сюда. Потом втягивается, привыкает.

– Все ли уживаются?

– Отсев есть, – ответила Марья, убедившись, что Юля доела. – Но это не в упрёк и не в обиду. По сети можно навести справки, где какой порядок принят, перейти в коммуну с выходными. На то и свобода, не так ли?

– Разумно. Ваша сеть закрытая?

– Есть открытая часть, туда пишут желающие. Легко разузнать всё заранее.

* * *

1 стихи И. Николаева

2 стихи М. Шаброва

3 Государственное музыкальное училище имени Гнесиных

4 Московское высшее техническое училище им. Н.Э.Баумана

Глава 4. Наука и религия

Дом – это то место, в котором нас всегда принимают

Роберт Фрост

Получить свои банки замаринованных белых Маша пошла в грибоварку – надо же лично поблагодарить людей, которые трудились для тебя без платы, из чистого доброжелательства.

Там она и познакомилась с роботом МОГУ-1 системы Шаповалова – Машина Обработки Грибов Универсальная, Первая, – который, собственно, и выполнил большую часть хлопотной работы.

Роботы в книгах и фильмах – грубые копии людей или, порой, насекомых. МОГУ-1 вообще не был цельным механизмом, он размещался вдоль стен помещения, в кожухах, похожих на шкафы и сундуки. Настоящий производственный комплекс. Мойка, очистка, отбор, резка, варка, дозировка компонентов – всё выполняли восемь агрегатов, соединённых проводами, видеокамеры, манипуляторы и конвейер с гнёздами для банок. Жужжа и щёлкая, они действовали как единый организм.

– Удивительная машина. Такую бы в каждый лесхоз!.. Или на лунную станцию, пусть минералы ищет.

– Сначала – запатентовать, – поцыкал зубом Борис. – Создать проект, представить на внедрение, дать заводу заказ… Пока это штучная работа кустаря-надомника. Сделана по нашей просьбе и его желанию.

– Зря его не сагитировали доучиться. Сколько бы людей освободилось от докучного труда!.. Вот вам и воскресенье, чтобы отдыхать.

– Или заняться чем-нибудь другим, по вкусу. Но остаётся этап сборки грибов! Робот-грибник потребует ходовой части, независимого питания…

– Нет, нет, Борис, оставим это людям! Грибная охота – отдых и работа, спорт и азарт, малый пеший туризм, оздоровление… всё вместе!

– Ах, как вы заговорили!..

– Сызмала по грибы хожу.

– …и учли полный набор полезностей.

– Профессия! – скромно погордилась Маша.

Уезжать из коммуны ей было печально. Такая широта, такая красота кругом, а воздух – не надышишься!

Но осенний день короток. Вот уже выкатили Ка-18 из ангара, и Гордик наготове. Он был в совершенном счастье – лететь предстояло наедине с гостьей-красавицей, но… О чём с ней говорить? как начать беседу? Наверно, лучше молчать, чтобы не осрамиться.

На прощанье женщины расцеловались.

– Вертолёт каждый раз не обещаем. До нас проще доехать через Туму – автобусом, потом узкоколейкой.

– Обязательно приеду. У вас замечательно! И… что я могу для вас сделать?

– О, Машенька, ты не в долгу.

– Подумайте, чем обществовед будет полезен Обороне. Скажете мне, когда вновь встретимся.

Вокруг площадки взвился ветер, вихрем полетела палая листва. Мягко качнувшись, Ка-18 поднялся в воздух, и Маше вновь открылась панорама – в стороне сверкнуло озеро Урцево, куда её возили любоваться водами, извилистая река Пра… Вертолёт с рокотом всплывал всё выше, как дозорный и хранитель заповедных мирных мест. Под его винтами лес казался защищённым, и расставаться с Обороной не хотелось, ой как не хотелось…

В воздухе Гордик держался скованно, сосредоточившись на управлении машиной; близость Маши его беспокоила. Но напряжение словно рукой сняло, когда она… вполголоса запела.

Речка свои воды катит вспять.

Все добры. Про злобных не слыхать.

В этот день все отдыхают

И никто не понукает.

В день святого Никогда

Вся земля как рай благоухает. 1

– Что это? – спросил он, нарушив молчание.

– Песня про выходной день.

– А святой зачем?

– Написал песню немецкий антифашист. У них своя культура, надо с ней считаться. Высоцкий превосходно это пел… слышал его?

«Антифашист» для Гордика было высочайшей аттестацией.

– Ага. Особенно про альпинистов… Папа с мамой много записей собрали.

– Отличная мама, как солнышко прямо.

– Вы в рифму сказали, – фыркнул Гордик.

– Это я везу с собою настроение из Обороны. Сказочный у вас посёлок. Будто маленький Китеж для добрых людей… Папа и здесь занимается археологией?

– Н-н-н… не очень. Он мало бывает в коммуне. У них на Фобосе уйма работы, а потом писать отчёты, и в институт надо…

– Знаю. Базы древних пришельцев.

– Ваш му… супружник тоже изучает их? – быстро спросил Гордик, поняв, что говорит с посвящённой.

– Немного, – слукавила Маша. – Но его китайцы приглашают на Земле работать, в Гоби. Почти Луна, только без скафандра.

«Гришонок, согласись! На годик, хорошо? И держись подальше от реакторных машин…»

– Понятно. – Гордик кивнул со взрослой важностью, втайне радуясь, что может говорить почти на равных. – Ищут, как и мы. Дедушка недалеко оттуда в экспедиции был, в Таджикистане, и его… то есть… – Он замялся, взвешивая слова, как бы боясь сказать лишнее. – …сделал там открытие. И папа после этим же занялся. Их с марсианских спутников не вытащишь… Если с ним встретитесь, он снимки вам покажет. Там были совсем не люди… – Похоже, тайна искусственных спутников всерьёз волновала парнишку.

«Такому дай раз прикоснуться, «вдохнуть пустоты», как Борис Павлович скажет – и пропал человек. Луна утянет, Марс поглотит, Юпитер поманит…»

– Пусть твой отец и мой Григорий сначала вернутся. Мама и я заждались.

«…и я воздержусь упоминать, что с твоим папой возвращается Володька. Мой второй лунник. Этот гамаюн мужского рода, вещий птиц, как запоёт, как закурлычет – и с ума сведёт. Мальчишку-то – запросто!»

Она уже привыкла к тяжёлому шуму двигателя, и разговор с Гордиком по внутренней связи звучал в ушах как при беседе в комнате.

Близился вечер. За Окой садилось солнце. Поднимающийся над рекой туман подсвечивался алым, внизу проплывал мохнатый тёмный лес, и уже ярко виделась впереди Рязань, мерцающая ранними огнями улиц и домов.

И Луна. Как напоминание о Грише и властном притяжении космоса, висела она над полями.

– Куда мы прибудем?

– В Турлатово, там гражданский аэродром. Совсем мало осталось лететь.

«Мамочка, и оттуда мне ещё автобусом пилить едва не час. Хоть бы народа меньше было, а то банки с грибами в толкучке побьются».

* * *

«Ряз.обл.ЦОП приглашает операторов (наборщиков текста) и лиц с навыками машинописи для работы на ЭМ. Разрешено старшеклассникам. Полставки, неполный рабочий день, свободный график (4 часа в промеж. 09.00-17.00, можно в разбивку по 2 часа). З/пл. без стажа 50 руб/мес (выплата понедельно), далее по сетке. За скорость и качество доплата билетами ОВ по соглашению. Фурманова, 58, эл. адрес… т.ф. … Предв. собеседование. Обр. к Марии Юровской»

Разместив это на электронной доске объявлений Бюро по трудоустройству, Маша перечитала и осталась довольна. Точно по пословице – «Капкан стоит, есть не просит, кого-нибудь чёрт бросит». Замануха составлена грамотно; осталось ждать, когда студенты и школьники явятся за карманными деньгами и «пчёлками».

На последних настоял начальник. Внедрение билетов общественного вклада, они же «пчёлки» – опыт государственной важности. Начислялись билеты ОВ за ударную работу, потом либо шли в уплату наравне с деньгами – и срочно, ибо при хранении теряли стоимость по графику усушки, – либо вкладывались в общественные проекты. Так страна учила граждан лично поддерживать полезные дела по своему выбору. С пропагандой через прессу и ТВ. Мало-помалу это развивалось.

Под операторов Селивёрстов выделил четыре ЭМ – электронные машины. Пока. Работа двигалась, Маша сновала по городу и договаривалась с медицинскими учреждениями о вывозе старых амбулаторных карт в бывший Казанский собор. Автоколонна обещала ЦОПу грузовой РАФ-Латвию с водителем, а грузчики свои.

За хлопотами визит к роботехнику Васе всё откладывался и откладывался. Тем временем золотой сентябрь устал всех радовать прозрачными деньками и намекнул, что скоро слякотный хмурый октябрь. Город накрыло низким плотным одеялом тёмно-серых туч, захолодало, полил унылый дождь – тот, что кажется бесконечным. Палая листва залепляла тротуары и кисла в лужах.

Испортилась осенью и международная погода. Индийский трап-танкер, возвращавшийся из пояса астероидов, перестал отзываться после пересечения орбиты Марса. Потери такого рода, увы, были и раньше, но тут заподозрили пиратство в космосе, если не хуже – испытания перехватчика, созданного частной американской компанией. Шёл скандал в ООН, заговорили о «звёздных войнах». Минобороны предупредительно выдвинуло в околоземное пространство два крейсера с пучковыми орудиями, а Госкомитет космического транспорта задержал вылет рейсового судна с Марса.

То есть Володька и Гриша Лозинский застряли, а пусковое окно вот-вот пройдёт!

Вдобавок и лунникам велели выждать «до нормализации обстановки». Значит, под вопросом и скорое возвращение Таубе.

Никогда раньше Маша так сильно не желала краха капиталистической системы.

Злая, раздражённая, она забежала с работы в Заготзерно лишь затем, чтобы списать цифры с электросчётчика – утром забыла! А то пора коммунальные платить.

Ужас, сколько тока потребляет плитка. Вместе со светом и ЭМ накрутила в месяц на два двадцать, как колбасы кило сгорело.

Хотя и до трёх ночи в сети сидеть тоже не дело. Правда, оно того стоило – теперь в блокноте было всё, что нужно для беседы.

– Ты куда? не раздевалась и уже бегом! Поела хоть? – выглянула на её топот Катерина.

– По делам, у меня встреча!

– Вот так оно, от бабы на Луну летать, – пошли разговоры, когда Маша внизу дверью хлопнула. – Месяц не прошёл, она уж встречи назначает. Вдруг война, супружник вовсе не вернётся. Вон чего в «Правде» пишут…

Обедала она в столовке облисполкома – удобная, просторная, в полуподвале. Стакан сметаны, салат из капусты, борщ с мясом, шницель с гречкой и подливой, компот. Кругом гудели студенты-старшекурсники, избавленные от поездки «на картошку»; они всегда тут харчевались. Рядом с ними Маша ощущала себя квалифицированным специалистом и начальником.

«Неужели я была такой беспечной… и такой заучкой? Да. Страшно подумать – полгода назад».

– Как думаешь – вдарят наши по америкосам? – говорили рядом. – Обойдётся. И не такие загвоздки разруливали. Мы за мир, ёлы-палы!.. Дык, братушка… Но ловкий у них ход – соорудить букет компаний, строящих космические аппараты, и заявить «Свобода частного предпринимательства», пока те ладят машины с лазерными пушками… Грабят, как встарь на Диком Западе! Может, по пиву прогуляемся? Если вдруг начнётся – будут в церквях молиться за нашу победу? Ты сказанул!.. Сам патриарх первый запоёт. Он трижды кавалер Трудового Красного Знамени, за оборону Москвы награждён…

«А вы были сегодня в сети? Вам надо заглянуть на доску Бюро трудоустройства. Там ждёт простая интересная работа за полтинник… Надо напечатать объявления на принтере и забывать их на столах. В стаканах для салфеток. Завтра же начну. Мне нужны подчинённые, вы слышите?»

Дальше, путаясь в мокрых сумрачных улицах, она шла, вспоминая карту-схему «Рязань туристическая». О, какой домина! сталинский ампир… здесь повернуть во двор, упереться в забор…

Да уж, забор во славу Божию, что надо! Доска к доске, ни щёлочки, до верха не допрыгнешь, выкрашен вагонной краской, на воротах табличка «Осторожно! ЗЛЫЕ МЕХАНИЗМЫ!» И заяц-робот из «Ну, погоди!» нарисован.

«Он точно духовный?..»

Отбросив капюшон за спину, Маша нажала кнопку у входной двери, от дождя скрытую куском консервной жести, прибитым гвоздиками. Где-то за забором слабо зажужжало. Ждать пришлось долго, волосы мокли.

Открыла мелкая, щуплая бабушка, вся в чёрном до земли, даже голова утянута платком – лицо как в рамочке.

– Здравствуйте! Я к Шаповалову Василию…

– День добрый. Вам назначено? – тихо спросила реликтовая бабушка.

«А он цену себе знает».

– Меня послал Борис Лозинский. Так и скажите.

– Ожидайте, пожалуйста… И накройтесь же, нельзя простоволосой быть, – укорила та напоследок.

«Да тут целый заповедник мракобесия, как я погляжу!.. Нет бы милосердно пожалеть промокшую. А вот, на жалость не берутся».

Против ожидания, бабуся обернулась скоро и с полупоклоном впустила:

– Пожалуйте, Василий Викторович ждёт.

За забором Маше открылось тихое чудо.

Одноэтажный, тёмный от старости дом терялся в густом саду. Даже в мини-парке! Вдоль Z-образной аллейки стояли можжевельники и ягодные тисы, за ними высились лиственницы, а в стороне виделись яблони, едва ли не столетние. Всё это великолепие скрывал забор – глядя с той стороны, даже угадать это великолепие нельзя было. Угол зрения не позволял.

«И это среди города!.. Ой, я не всё здесь облазила. Придётся расторгнуть договорённость с Вадимом, а то он ещё ждёт свои десять тысяч…»

– Василий Викторович в мастерской. Я проведу вас.

Дом обошли слева через сад. Там новое изумление – фонтан! В саду чаша фонтана! Да, маленькая, запущенная, грязная, полная опавших листьев, но настоящая. Заодно открылась тайна маскировки дома Шаповалова – вместе с садом он вписался в склон долины Лыбеди, где когда-то был пруд, а теперь стадион «Спартак». Видеть дом оттуда было некому и неоткуда – трибуны стадиона заслоняли; домов в сырой и заросшей долине не строили.

Стоило ей открыть дверь пристройки-мастерской, навстречу вылез робот, едва не заставив Машу вскрикнуть.

Многоножка из дюжины коробчатых сегментов – ростом ниже середины голени, – шла, переставляя рычажки и стеклянно тараща видеокамеры; при этом чудище скрипуче говорило:

– Чужой. Не опознан. Чужой. Не опознан.

– Сторож. Назад. На исходную позицию, – чётко проговорил довольно высокий, но, несомненно, мужской голос из пристройки.

Василий – в ковбойке с закатанными рукавами и джинсах, – оказался худым и длинным, лет тридцати. Чем-то он походил на богомола или палочника из отряда привиденьевых. Всё длинное – вытянутая голова, узкий нос, тонкая шея, тощие руки и ноги, туловище. Серые волосы его казались лёгкими как паутина. Даже двигался странно, переставляя ноги-ходули и необычно поводя руками. Но маленькие глаза смотрели приветливо, улыбка выглядела искренней.

– Очень рад, Мария…

– …Матвеевна.

– …Мария Матвеевна, что Борис Павлович обо мне помнит. Вы у него были? Как там работает МОГУ-1?

Кругом на стенах мастерской торчали полки, захламлённые аппаратурой и запчастями. Пахло канифолью и… бабушкиной комнатой в Рожках. На одном столе – электронная машина, включенная в сеть, на другом сильные лампы, дающие бестеневый эффект, на третьем пылесос с гусеницами… В углу створчатый киот с иконами и горящей лампадой.

Вот что за запах знакомый – лампадное масло.

– И Пётр Иванович Экснер мне о вас рассказывал; мы живём в одном доме…

– А, Петя!.. как же, мы с ним учились. Он теперь на приборном заводе... Чем могу быть полезен? Раздевайтесь и присаживайтесь. Хотите чаю?

Чем Василий сразу понравился Маше – даже хотелось провести по его волосам ладонью и убедиться, что они паутинные, – так это тем, что не изучал её несытыми глазами в поисках форм под платьем. Даже студенты в исполкомовской столовке изучали искоса, жуя и прихлёбывая компот.

– Работаю в Рембыттехнике, по договорам иногда, – быстрым голосом рассказывал Василий о себе. – Дом с садом – иерейский, от отца остался. Ещё Брокгауз и Ефрон. Остальное – мебели, посуду, вещи, – отдал брату и сёстрам. Мне много не надо. И пускаю жить… – Он поглядел в сторону дома сквозь стену; оттуда приглушенно доносилось неразборчивое пение. – …нуждающихся.

– Признаюсь, я б у вас охотно поселилась. Дом уютный. Как отдельный мирок.

– Будем откровенны. Вы комсомолка?

– Да.

– А я антикоммунист.

– Вот прямо так!..

– За сан мой отец подвергался гонениям, после общался с Солженицыным. Я рядом рос. Кем ещё я мог вырасти, если дышал этим?

Маше вспомнился «вдох пустоты». Возможно, здесь ещё хуже. Антикоммунизм – чёрное пространство, где во мраке копошатся пауки-свастики. Возвращаются ли откуда заблудшие души?..

– И Юровским за их дворянство досталось. Но мы служили державе, не власти.

На миг она почувствовала истинный свой рост. Не тот, что у ростомерной планки, а с каким ходишь среди людей, даже в толпе теряясь. Который в душе и в осанке.

«Похоже, мы с ним не поладим. Вот жалость! Встретить такого профессионала – и потерять из-за идейных расхождений…»

Применять к нему чары она не хотела. Василий был ей симпатичен, открыт и прям. Что с ним спорить впустую?.. его опекать надо, заботой окружать, ласково удалять пауков из сознания. Погрузился в электронику, живёт в ней, упиваясь тем, что смог, достиг – а в это время космонавты без его машин претерпевают трудности, лишения, и даже от тягот ругаются матом.

На счастье, она задела в Шаповалове струну, звучавшую с ней в резонанс. Без тени обиды, не пускаясь в пререкания, Вася согласно покивал:

– Пожалуй, наши мнения здесь совпадают. Пусть мы «колокольные дворяне», а вы урождённые, но родина у нас одна, и она старше всех властей. Будь иначе, я бы давно уехал – границы открыты… Но кто я без корней, без своего народа? Перекати-поле. Это не для меня.

– Должно быть, когда вас звали в Бауманку, намекали отказаться от… – Она ладонью указала на киот.

– Были разговоры. Я остался верен себе.

«Идиоты. С киотом, с кадилом, да хоть с крестным ходом – брали бы и под руки вели. Если может служить Советскому Союзу, то должен служить, какой ни есть. Потеряли, считай, классного спеца… Ладно, Вася, я тобой займусь. Не мытьём, так катаньем. Твои сороконожки обязаны заменить Таубе, Юровского и Лозинского там, в чёрной пустоте».

– Я уважаю ваш выбор…

«…но я ему курс изменю – или я не обществовед, работающий в прямом контакте!»

– …и повторять их уговоры отнюдь не намерена. Хотя… признайтесь, у коммунаров в Обороне вам понравилось? – Тут она позволила себе чуточку чар и улыбнулась Васе той ослепительной улыбкой, которую так обожал Таубе.

– Правильно выбранное место, – горячо и торопливо заговорил Василий, а глаза его от волнения стали слегка косить. – Веруете вы или нет, но на нём почиет святость, Дух Господень. Как бы незримо очерченный круг, оберегающий от зла – помните, у Гоголя в «Вие»?.. Даже атеист, ступивший в круг, невольно подчиняется ему и начинает поступать согласно Провидению. Вот вам и коммунарство!.. От Маркса и Ленина? от Бога!

«Ой, ой, сейчас он меня околдует!..»

– Старцы-пустынножители шли в дебри, в те места, где почиет нетварное сияние, и создавали там обители. Коммунары лишь прошли по их стопам и обрели радость мирного труда. «Мир труда», спроста ли так названо?..

«Может, зря я Марье обещала, не взяла тот амулет против церковной пропаганды?.. И кстати, что же именно мне предлагал Борис?.. А Вася излагает убедительно, по-своему доходчиво. Позволь ему – свою коммуну электронщиков создаст, с крестом и роботами. Кстати, а почему нет?.. Продукт стране давали бы, трудились с радостью… Некоторых всё равно от церкви не отвадишь. Так и преподы пророчили – даже при развитом коммунизме…»

– …ибо сказано святым Серафимом Саровским: «Стяжи дух мирен и тысячи вокруг тебя спасутся». Перевести на нынешний язык – вот план создания коммуны.

– Давайте всё-таки вернёмся к моей просьбе.

– Да. Ох, извините, я разгорячился. – Глаза у Васи вернулись к норме, оптические оси встали параллельно. – Охотно займусь! Может, всё-таки чаю?..

Старушка в образе монашки принесла им чай на подносе, в изящных дореволюционных чашках, похожих на лотосы, а они уже склонились над блокнотом Маши.

– Так-с… Цвет изображения важен?

– Нет. Только распознавание текста.

– Отлично. Чёрно-белые телекамеры дешевле, их проще достать. Сейчас есть отличные образчики, с полупроводниковыми матрицами вместо вакуумных передающих трубок. Только буквы?

– Да. Типографская и ручная линовка, а также кляксы, пятна и помарки должны обнулятся при чтении.

– Сделаем. Одно печально – с шестьдесят девятого в школах отменили чистописание. А ввод безотрывного курсива убил каллиграфию. Распознавать каракули нынешних медработников будет чрезвычайно сложно… С каких лет начнёте анализ?

– С послевоенных.

– Уже легче. Тогда умели писать разборчиво. Надеюсь, к Филиппову посту с монтажом механической части управимся и испытаем в действии.

– Программа, – напомнила Маша. – Без программы система мертва.

Вася с улыбкой прищурился:

– Предоставьте это мне. Регент в Борисо-Глебском соборе – программист, доцент кафедры радиотехнического института. Этот ради искусства справится и ни копейки не возьмёт.

«Та-ак, у нас святые люди, кандидаты в коммунары пропадают в лоне церкви. Куда смотрит Госкомтруд? Это требует серьёзного системного подхода и посыла: «Дай мне твоих ядерных физиков, твоих инженеров-химиков, твоих биологов и математиков» 2. Ещё одного запишем в план коммуны…»

Уже стемнело дочерна, и чай с выпечкой два раза пили – наконец, рабочий план робота-чтеца и его характеристики были вчерне намечены.

– Вы подарили мне удивительный вечер, Мария Матвеевна, – с неожиданно романтической ноткой заговорил при расставании Василий, и Маша слегка насторожилась – неужели, при всей её строгости, чары таки сработали?

– Это я должна быть благодарна вам за доброе участие в моих заботах. Очень печально, что ничем вам не могу воздать за труд, который вы добровольно на себя приняли. Хотя я постараюсь сделать для вас договор с оплатой, как мастеру-частнику.

– С ним или без него, но я рад буду для вас постараться. Творчество – само по себе награда. Храни вас Бог. Приходите, если будет нужно, в любое время, когда я дома.

– Обязательно приду. Хотелось бы весной, когда цветут яблони…

«…мало того – я должна срисовать план дома и сада. Это строили люди, которые умели жить и отдыхать, всё в своё время и с полной отдачей. Просто жутко подумать о том, что однажды не станет владельца, и явятся удальцы-градостроители: «Эх-ма, вот же убогое старьё! Ну-ка, бульдозерист, круши здесь всё под корень! Рубите деревья, пни выкорчуйте! Мы тут поставим дом об десяти этажах, похожий на кирпич. Вот-то люди заживут в нём весело и счастливо!..» Как же – будут они счастливы в квадратном человейнике да в одинаковых ячейках, словно в камере хранения…»

– …и в любое время года! Секунду, Мария Матвеевна… мой телефон и сетевой адрес… вот, возьмите.

Дождь кончился, и тучи развеялись, когда Василий провожал её к воротам.

– И ещё хочу сказать отдельное спасибо… – произнёс он, будто набравшись решимости.

«Пожалуйста, только без ухаживаний! Иначе я разочаруюсь в мужчинах. Вася, не надо портить вечер, где не звучало ни единого любовного намёка. Это такая редкость, что дорого стоит».

– …за то, что вы ничего не взяли у Лозинского.

Маша не то чтоб обмерла, но замерла – так удивилась.

– Он мог вам дать. Наверняка предлагал. Спасибо, что вы отказались.

– О чём вы, Василий Викторович?..

– Не знаю, как он это называет. Но помните – я говорил про круг и про сияние?.. При первой нашей встрече он это принёс. А с вами этого нет. Я же чувствую. Вы сами собой волшебство, безо всяких… До свидания.

Оказалось, что после бывания в гостях у Шаповалова вопросов появилось больше, чем их было решено. Маша шла по улицам, отбрасывая тени от фонарей – назад и вперёд, – а на уме теснились мысли, от которых ломило в висках.

* * *

1 Бертольд Брехт, перевод Б.Слуцкого

2 Артур Кларк, «Черты будущего»

Глава 5. Трудная осень

Всё это так знакомо –

азарт работы, радость узнаванья

и нежность дружбы, вдохновенье вёсен

и злых страстей земных повадка лисья...

Ирина Дементьева

– Товарищи, – вдохновенно начала Маша, сидя за столиком в кафе «Снежинка», – я не успокоюсь, пока вы оба не запатентуете свои изобретения. Вы, Василий Викторович – машину чтения, а вы, Сергей Фёдорович – программу распознавания рукописей. А теперь воздадим должное мороженому! Я ваша должница, угощаю.

Крупный, массивный доцент радиотеха кивнул и запустил ложечку в шарик сливочного крема с шоколадной посыпкой. Этот регент соборного хора был грешен только чревоугодием, а в остальном просто чудесный дядька.

Сидевший напротив Вася Шаповалов вздыхал и с грустью ковырял сладкое чудо.

– Не пост же, – намекнула Маша, облизнув ложечку.

– Жалею, что работа кончена. Я словно выдохся, и пусто на душе.

– Нужно ещё два аппарата! Одного мне мало. Смотрите, – она стала чертить черенком ложечки по скатерти, – читка страницы – минута. Положить и снять читаемый объект – десять секунд. В час можно обработать пятьдесят карт. За полный рабочий день, минус перерывы – триста сорок, самое большее триста пятьдесят карт. Так мы не кончим даже к юбилею Советской власти.

– Да что там!.. к тысячелетию крещения Руси – и то дай Бог управиться, – махнул тяжёлой ручищей Сергей Фёдорович. – Вам бы грузчиков притормозить, а то они амбулаторными картами храм до купола завалят…

– …просто хотел сказать, что повторять аппараты в железе, – уныло продолжал Вася, – работа без огонька, не творческая…

– А можно их по чертежам заводу заказать? Тому же приборному, где ваш друг Экснер трудится? Я бы с Петром Иванычем поговорила, всё-таки соседи, не чужие люди…

Шаповалов оживился:

– М-м, идея интересная… Сергей Фёдорович, ведь и у вас там есть знакомые?

А Маша напирала:

– Господа-товарищи, давайте мы прямо здесь и сейчас учиним сговор – как внедрить эту рационализаторскую идею, законно оформить и вручить державе. Мы избавим множество людей от занудной, однообразной работы, которая ни уму, ни сердцу…

– Машенька, патентование – процесс довольно волокитный, – взялся объяснять доцент, будто студентке. – Вначале проведение патентного исследования…

– На базе ЦОПа! Шеф заверит!

– …затем подготовка формул, описания и чертежей…

– Вам что, впервой?

– …подача заявки, её экспертиза, публикация…

«Без бюрократов мы давно были бы на Юпитере!.. Ну, пусть не лично мы. Наши роботы».

– К Новому Году сможете?

– Я?.. подать заявку – пожалуй. Васе придётся сложнее.

Вычёрпывая тающее мороженое, Маша напряжённо вдумалась.

– Программа важнее. Приоритет надо непременно закрепить за нами. А для Василия есть новое… хм… пожелание.

– Да? – бодро откликнулся попович.

– Система, обслуживающая карты. Для замены человека на укладке-съёме.

– А… так… – Шаповалов достал потрёпанный блокнот и принялся быстро черкать в нём карандашом. – Это просто!.. Два манипулятора с обрезиненными пальцами… оптический контроль, режим трёхмерный… опознавание страниц… Нет, всё равно придётся стандартизовать подачу. И ставить на страницы метки-отражатели. Иначе машина собьётся с режима. То есть на производственную линию из пяти-семи комплексных устройств – один человек-контролёр. Схему разработаю в неделю. Плюс две на воплощение в железе и на предварительное испытание. Устроит?

В ясных глазах его вновь блестели искры энтузиазма. Маша готова была расцеловать Васю – наш ведь человек, светлая головушка!

Выходя из кафе в мокрый вечер, кутаясь в плащи, они говорили и посмеивались как давнишние приятели.

– Обществоведение для меня – мещёрский тёмный лес, где из-за каждого куста по три чернобандиста, – признавался доцент. – Я, голубушка Марь-Матвевна, чистый технарь и электронщик. Но должен признать, что, невзирая на всю юность вашу и на свежесть вашего диплома – поди, ещё благоухает краской типографской? – задачи вы ставить уже мастерица. Будь ваш профиль другой – не задумываясь, взял бы в аспирантуру.

– Вы мне льстите, Сергей Фёдорович! Или куры строите?

Доцент захохотал как бегемот, и Вася тонко захихикал.

– Вот люблю такое настроение и состояние! – Доцент раскинул руки шире двери, словно хотел обнять вечернюю Рязань с её огнями, сверкающей после дождя мостовой и цирком в светящейся разноцветной рекламе «СЕГОДНЯ – ИГОРЬ КИО И МИР ЧУДЕС». – Вроде трезв как стекло, а счастлив как пьяный дурак. Это и есть мир чудес, Марь-Матвевна – чудо бескорыстного труда ради людей. Если б не ваша крайняя настойчивость, так и патент не нужен.

«Коммунары оба. Срочно в лес, на воздух, обоих в один двухквартирник. Васю – женить».

– Если машины в серию поставят, – размечтался Вася, – то как раз к тысячелетию успеют. Славно было бы. Как подарок труженикам, облегчение забот. Можно присвоить им индекс Т-1000.

Регент делано возмутился:

– Чу!.. причём тут роботы американские? Он кровный российский! Тогда уж ШЕ-1000, системы Шаповалова-Евсеева.

– Гордыня это, Сергей Фёдорович. Надо быть скромнее. Т – Творчество.

– Уговорил. Смиряюсь, каюсь. А год будет знаменитый, Маша, и для космонавтов тоже – ой какой!..

– Почему так? – Маша забеспокоилась.

– Ещё бы! Восемьдесят восьмой! великое, нет – величайшее противостояние Земли и Марса. Максимальное сближение планет в пространстве. Наши в институте тоже заняты – вместе с Москвой и Новосибирском рассчитывают трассы будущих полётов, пишут проги навигационных ЭМ. Там экономия во времени и топливе такая, что – помяните моё слово, – со всех континентов стаями взовьются, как Магацитлы в «Аэлите»…

«Ой, ой… как бы мне и впрямь не вспомнить ваше слово…»

* * *

– Васю знаю – творческий товарищ, – сразу обозначил Экснер своё отношение, листая разработку Шаповалова. – Но принять частный проект к производству… Загружены, Мария Матвеевна, по самое «не могу». Заказы и программы разные, ответственность большая, исполненье срочное. Сами знаете, что в мире творится…

Ещё бы не знать. ТВ, радио и газеты всех держали в напряжении. После межпланетного грузовика индусов пропал французский «Курьер». Шёл в пояс астероидов, вёз расходные вахтовикам и спускаемый модуль на Марс, колонистам. В район исчезновений вышли корабли «Стремительный» и «Шарль де Голль». Именно их связисты перехватили чей-то радиосигнал, как раз перед тем, как перестал отвечать японец «Хакудо Мару» – «White Hand Fourth, target marked, confirm» 1.

Кто эта Белая Рука? что за разбой в космосе?.. Охотники разделились – «Шарль де Голль» пошёл на поиск, в надежде отомстить за «Курьер», а «Стремительный» к Марсу, эскортировать рейсовый из колонии – полтораста пассажиров с разных континентов, их надо вернуть домой в целости-сохранности. Часть землян жадно ловила новости из чёрного пространства, другая кипела гневом – найти пиратов, уничтожить!

В Союзе, в братских странах ждали близящейся сессии Верховного Совета. Уж там скажут – как припечатают!..

Маша твердила про себя одно: «Володька под защитой». Так надо, чтобы успокоиться и верить.

А в уютной квартирке у Петра Иваныча в Заготзерне того спокойнее – тишь, добрый дух семейного жилья, с полок углами висят кружевные салфетки, на полках слоники шеренгой, гномы и вазочки, а сам немец надёжен как скала.

Говорил Экснер ровно, веско, с расстановкой – человек, знающий цену себе и труду; по едва заметной игре интонаций Маша догадывалась, что речь идёт о чём-то оборонном или космическом.

– Не для себя делаем, для страны, – пояснила она. – Конкретно – для Минздрава. Большое облегчение работы рядовым сотрудникам. Может, оформить как шефскую помощь? Или реализацию рацпредложения? Из сэкономленных материалов…

Экснер размышлял над схемой, а Маша искала подход к сумрачному германскому гению:

– Если бы самогонный аппарат с ЧПУ просили, тогда другое дело. Здесь же всё проще…

– Сложнее. Много движущихся деталей, микромоторов, отладка взаимодействия, расчёт нештатных ситуаций, заготовка запчастей. Ясно же, что в первую очередь будет истираться и ломаться. Если по регламенту, – закрыл он блокнот, – то с продвижением возни на год. Но мы, – Экснер так улыбнулся, словно подмигнул, – пойдём по-ленински, другим путём. Прямо к главному инженеру, по личному вопросу.

Помочь однокашнику или соседке – это святое.

А горизонтальные личные связи – надёжное оружие народа против бюрократов.

В первых числах октября замысел читающей машины стал реальностью – Вася дал ЦОПу три установки, начальник расщедрился на ЭМ для каждой, а доцент Евсеев обеспечил их программой. На обработке трудилась две дюжины студентов и старшеклассников – работящие подобрались, проворные, в день тысячу амбулаторных карт пропускали через видеосистемы.

На долю Маши доставались правка, стандартизация параметров и таблификация готовой оцифровки. Да, и дома тоже, и за полночь – а как иначе всё это освоишь?

Её затягивал энтузиазм, не было сил ему противиться. Должно быть, в такой трудовой раж входят космонавты – скорость, азарт достижения, близость успеха. Всё это заводит до звона в ушах. Кажется, ещё час, ещё миллион цифр, и вот оно открытие, победа.

Ещё ей нравилось руководить и направлять, чувствовать, как парни и девчата схватывают её посыл, входят в дело и наперебой сыплют рационализаторскими находками. Иногда чувство связи с коллективом было столь сильно, что Маша ощущала себя единым целым с ребятами, словно партия с народом.

Кроме того, загруз работой помогал отвлечься от тяжёлых дум о любимых, по вине Белой Руки застрявших вне Земли.

«Три экипажа погубить, столько людей!.. Международный трибунал вам светит, гады. Надо, ой надо регулярно проводить процесс в формате Нюрнберга…»

* * *

Рейсовик «Алексей Чириков» в сопровождении «Стремительного» нёсся к родной планете – космолётчики обещали покрыть расстояние в рекордные сорок суток. Связаться с бортом и мечтать не стоило – полёт курировала оборонка, у военных строго.

Шесть недель сверх срока провели и селенологи на Море Облаков, но им ближе лететь. Об их возвращении заработавшуюся до самозабвенья Машу известил Валерка, катеринин внук, барабаня в дверь и крича:

– Тёть Маш, вас к телефону! С космодрома, с Амура!

Он! Гришонок!

Она бросила тихо гудящую электронную машину, рябящий цифрами монитор, дымящуюся чашку кофе – и как была в халатике, в тапках на босу ногу, выметнулась в коридор. Кое-кто выглянул из дверей, провожая её понимающими улыбками.

– Тёт Маш, а можно я пока на машине поиграю?.. – просительно окликнул вслед Валерка. Чуял, что телефонный разговор надолго.

«Ох, забыла сохранить таблицу!»

Рванулась назад:

– Сейчас! Секунду… Вот. Теперь можно, садись. Помнишь, где игра?

– Ага. Вы тапку потеряли… – добавил мальчуган смущённо.

«Ой, как некрасиво».

Второй заход на телефон она проделала достойно, неспешной походкой, держась этакой павой.

– Гриш? – шепнула, прижав трубку к себе так, будто могла кожей ощутить его, милого лунника.

– Машук, мы приземлились. Полный порядок. – Голос Таубе доносился слабо, звучал измученно.

«Бедненький, три месяца при 0,16 g!.. Наверно, худущий, как снятый с креста… Надо творогом, мясом откармливать».

Но были в голосе Гришонка такие знакомые, близкие нотки, что у Маши навернулись радостные слёзы.

– Я живой. Немного отдышусь, и в ЛОК. Только не на Кавказ, а в Карелию.

«Ну, точно меня не отпустят к нему!»

– …кавказский ЛОК под марсиан зарезервирован, они превысили срок вахты. Должны вернуться к середине ноября…

«Выдался год, называется. Только и радости было, что в Юрмале. Один свой день рожденья в лунной пыли отпраздновал, второй на койке в ЛОКе будет отмечать, а шампань-клико ему робот подаст через соску. Мужчины мои, мужчины, что же мне с вами так свезло, а?..»

– Сразу звони из Карелии. Радиофон с тобой?

– Должны вернуть. Он лишний груз, мы оставляем их…

– Часовой пояс общий – как раз чтобы тебя не будить среди ночи. У меня столько всего случилось!.. Гришунь, после нашего лета я словно ещё одну жизнь прожила, в другой мир шагнула, как вы на другие планеты. Поверь, ты новую меня найдёшь, не прежнюю.

– Ещё лучше?

– В разы. Вы летаете вверх, а я вглубь и вширь. Наверно, так было и с вами – сначала изучали космос по учебникам, а потом на старт – и там. Вот и я в своём космосе, в людях. Это неисчерпаемо; я только краешек попробовала. Мы ещё больше друг дружку поймём, я надеюсь.

Как ни мутило Таубе после возвращения в родную гравитацию, он уловил в трубке действительно нечто новое. Прежде Маша бойко и складно излагала, блистала эрудицией, умела козырнуть красным словцом, могла маняще ворковать, но сейчас в её тоне звучала уверенность, словно, пока он открыл месторожденье на Луне, она открыла самоё себя. И возвращаться ему предстояло к другой Маше, куда более взрослой. Это и окрыляло его чувства, и почему-то настораживало.

– Пока рано говорить о том, что я нашла – работа продолжается, – но это на уровне открытия и очень важное…

Октябрь не зря прошёл в бессчётных деловых встречах и визитах в мединститут. Уже в начале, при включении «читалок», она запустила в дело сразу три потока карт – 1950-ые, 1960-ые, 1970-ые, – выбрав для анализа месяцы вне сезонов вирусных инфекций. Там проще отловить «хроническую усталость», обозначенную главой ЦОПа. Данные 1980-ых для сравнения дал облздрав. Сейчас, когда счёт пошёл на девятнадцатую тысячу амбулаторных карт, в таблицах начала проглядывать закономерность, которая Машу встревожила.

Видимо, и в верхах что-то почуяли, раз Госкомтруд с Минздравом озаботились спустить ЦОПам то закрытое распоряжение, а с неё взяли подписку. Чтобы принять меры на опережение, нужны точные цифры и здравые рекомендации.

«Цифры-то я дам. К марту освоим сотню тысяч карт, а с васиными автоматами укладки-съёма – скорей бы Экснер их пробил! – и больше; охватим почти всех трудящихся Рязани. А рекомендации? кто – я их должна давать?.. Конечно, я – раз обществовед и взялась, то давай. А какие?..»

При мысли о том, что она – вчерашняя студентка, – будет выступать хотя бы в горисполкоме, перед матёрыми начальниками управлений, не одну собаку съевшими, Машу втайне охватывала робость. Одно дело юнкор и беседа один на один, когда ты задаёшь вопросы, а тут придётся отстаивать мнение перед бывалыми организаторами и хозяйственниками, которые тебе в отцы годятся…

– …и я хочу с тобой посоветоваться. Очень хочу. И Володю привлечь – да только как вас собрать в один дом?.. Раньше декабря всех вместе не свести.

– Слушай, Машук, я тобой горжусь, – выдохнул Гриша от души. – Ты у меня молодчина. Растёшь как дева-поляница – не по дням, а по часам. Открытие профильное или смежное?

– Чисто моё, родное. С небольшим захватом медицины.

– На диссер пойдёт?

«На статью 75 пойдёт – разглашение государственной тайны. Или на 76-ую – утрата документов, содержащих государственную тайну» – Маша мельком представила, как в этот момент Валерка на её машине играет «Илья Муромец против Идолища Поганого», а в дисководе торчит «сороковка» 2, оную тайну содержащая.

– Если к защите допустят. Всё-таки ЦОП – не институт, а Казанский собор – не научная кафедра.

– Главное – доказать важность темы. Скажем, работа о полезных ископаемых…

«Опять наш пресловутый гелий-3. Кто о чём, а мы о своём!»

– Это важнее, – вырвалось у Маши. – Гораздо важнее.

Гриша испытал укол ревности.

– Машук, после атомно-импульсных ракет – только жёсткий радикальный термояд, иного не дано. Ключ к дальнему космосу и Советский Союз до пояса Койпера.

Ответ, пусть и наперекор, ей понравился. Будто тихий поцелуй в душу – «У нас телепатия, подхватываем мысли как в одно дыхание».

– Гришунь, оно замечательно, но только без людей туда не доберёшься, а роботы пока слабы и ненадёжны. Их уровень – чистить и закатывать грибы, листать бумажки, продавать билеты на вокзале, светофорами моргать. Поэтому нужны люди – много сильных здоровых людей. Из ста человек будет один неописуемо передовой и чертовски выносливый Грегор Таубе. Из двухсот – два. Из тысячи – десять. Люди – главный ресурс. Так меня в Зеленограде учили.

– Сдаюсь, королевна моя, – польщённый её похвалой себе, любимому, великодушно уступил Гриша.

А Маша невольно засовестилась:

«Для первогодков-молодых мы не о том говорим, да. Надо – про нас и для нас».

– Извини, что о науке начала. Человек с небес сошёл, а ему диссер и дискуссия. Простишь, ладно?..

– Сам хорош, понёс об ископаемых. Как бы Луна в меня вцепилась…

«Точно!»

– …так что ты прости меня, и я прощаю.

Знакомый бабушкин ответ на Прощёное воскресенье неловко звучал в устах атеиста-коммуниста, но так искренне, что Маша тотчас ему поверила.

Оба они исправились и повели речь о том, как и когда, наконец, встретятся. Ей хотелось показать ему Заготзерно и старую Рязань, коммуну Лозинских, свой собор с «читалками» и коллективом юных подчинённых, и в Рожках побывать вместе на праздники, а ему – свозить её в Ленинград, провести по любимым местам. Всё хотелось, как тут разорваться!

За его звонок платил Госкомитет космического транспорта, и говорили они с полчаса. Потом у Гришуни язык стал заплетаться, паузы в беседе удлинились, и Маша запоздало вспомнила, что часы назад его трясло при входе в атмосферу, а мать-Земля, припевая «И домой возвращайтесь скорей!», всё сильнее вдавливала обессилевшего Гришу в ложемент. Наконец, что в Приамурье третий час ночи – тот самый «час быка», когда случается больше всего смертей, когда правят демоны зла. А у космонавтов после приземления очень слабы сердце и сосуды…

– Отдыхай. Тебе надо набираться сил и поправляться. Баю-бай, целую крепко.

Даже испугалась, положив трубку – «Вдруг я его заболтала, ему плохо станет?»

– Иди, Валера, – натянуто улыбнулась она мальчику, а едва за ним закрылась дверь, махом допила остывший кофе. Горько. И сердце колотится – надо меньше его пить. Всё равно нельзя круглые сутки работать.

«Как я провела воскресенье? Считала в таблицах, сводила цифири. Даже в магазин не вышла, засиделась. В кухне шаром покати. На завтрак два яйца, сухарь, кусочек сулугуни и большая чашка ко… Нет, хватит. Объявляю неделю зелёного чая лунцзин. Буду воображать себя в компании Елизаветы II… А что? Я бы смогла, и честь не уронила бы – если б пошла в МГИМО. И если королева пригласит».

Чтобы успокоиться и отдышаться, погасила свет в комнате – только телевизор в роли монитора излучал таинственное синеватое сияние, – отодвинула занавеску на окне и открыла форточку.

С улицы загудел, овеял лицо холодом сырой ноябрьский ветер, в темноте позднего вечера зловеще, как живые, шевелились голые чёрные тополей и клёнов. Скоро снег пойдёт… быстрее бы он скрасил уныние природы.

За зарослями у дома Вадима теплился, прерывисто моргал жёлтый огонёк сорокаваттной лампочки, будто ветер вот-вот её задует, а над верхушками безлистных старых яблонь переливались фонари вокруг купола цирка. Как бортовые огни планетолёта.

«Не могла же я по междугороднему выкладывать всё, что нашла. Только наедине. И то поспешила похвастать, как школьница… Может, я не одна. Распоряжение же по всему Союзу разошлось. Вдруг уже кто-нибудь свёл цифры, сопоставил с рабочим годом в часах, с нормами выработки, с переработками?.. Мне хватило двух месяцев. Правда, имея «читалки». Надо составить сообщение для ЦОПов, поделиться опытом. Пусть все технически будут на равных, так честнее. А кто умён, тот первым выдаст результат. Почему не я?»

Освежившись ветром, Маша перевела дыхание и шёпотом трижды повторила фразу-заклинание:

– С ним всё будет хорошо.

От души отлегло. Прикрыла форточку и села к монитору, переключив его на телевидение. Надо же послушать, что программа «Время» скажет – как дела в космосе и что в Иране. На бывшей шахской земле неспокойно, левые с исламистами схлёстнулись. Федаины с алым стягом, вы представьте! А ведь тоже к звёздам собрались, и космодром в пустыне строят.

Пошла заставка, напористо зазвучало свиридовское «Время, вперёд!», а Маша снова мысленно вернулась в свою тему. Та не оставляла в покое, донимала, даже возмущала. Чем шире открывался материал исследования, тем чаще донимало её сомнение Лютера: «Ты что же, один умный? – неужели все другие должны заблуждаться и заблуждались так долго?»

Да, рывок 1950-ых, космос, изобилие, растущее влияние идеи коммунизма в мире. Но какой ценой? Цифры раздражают, противоречат лозунгам, но они не лгут, молча говоря – «Народ устал».

На стороне капиталистов – тоже. Иначе бы не выдумали код 780.71… и не пытались всё списать на вирусы. В погоне за прибылью трудно признаться: «Мы исповедуем труд на износ и без отдыха».

Пока это депрессия, упадочное настроение, слабость и боли в мышцах.

А потом?

Что потом, ей читали на курсе теории революций. Потом лионские ткачи поднимают чёрный флаг и выходят на улицы с лозунгом «Жить, работая, или умереть, сражаясь». Но уже не из-за расценок, а по биологическим причинам.

И уличные бои – не худший вариант. Ещё есть социальная апатия, равнодушие загнанной лошади. Тогда входи любой интервент, меняйся всё до наоборот – никто за Советскую власть не поднимется. Вот что жутко.

Если верна линия графика, кризис ждёт где-то в 2010-ых.

Значит, действовать надо уже сейчас.

Но как?

Её отвлёк от раздумий голос диктора:

– …журналистское расследование, предпринятое прогрессивным репортёром, вывело на человека, который, возможно, тесно связан с бандой космических пиратов Белой Руки. Это Илон Маск, уроженец ЮАР, вундеркинд и, по мнению многих, технический гений. Сейчас он возглавляет частный космодром «Фалькон» на островах Галапагос, принадлежащих Эквадору. Есть основания полагать, что Белая Рука снабжается с этой стартовой площадки…

Странное лицо – молодое, но неприятное и маскообразное, будто пластиковое, – появилось на экране. Словно пришелец натянул личину человека и пытается изображать людскую мимику, а получаются неестественные гримасы.

– Сообщается, что Маск невероятно обаятелен и обладает неотразимым влиянием. Якобы это позволило ему привлечь средства частных инвесторов для создания мощных кораблей с большой грузоподъёмностью. Его предки – авантюристы, долгие годы искавшие фантастический Затерянный город в Калахари…

Как мужчина, он ей не приглянулся. Улыбается, а взгляд жестокий, хищный. Лживая улыбка империализма.

– …можем ли мы пресечь деятельность Маска? Нам отвечает представитель Генштаба полковник Лев Рохлин.

– Пока – нет. Ввести корабли в территориальные воды Галапагос – значит, объявить войну Эквадору. Перехват судов, везущих грузы на «Фалькон», равносилен пиратству. А вот потребовать международной инспекции частных космодромов – это выход. Франция и Индия с Японией на нашей стороне…

В соседней квартирке муж Катерины, знаток советских сигналов, твёрдо предрёк:

– Быть ему генерал-майором. Если полкана на «Время» двинули – это знак, что в генералитет пойдёт.

Большой, мужиковатый, на вид грубый, с крупными чертами лица, полковник Маше неожиданно понравился. От него веяло уверенностью и надёжностью. Хоть и в мундире, и приказ «Огонь!» отдать сумеет, но верен завету Громыко «Лучше десять лет переговоров, чем один день войны». Наверное, таким был легендарный генерал Ермолов, «самовар-паша».

Новость сменилась другой, оставив в мыслях Маши некую занозу, едва заметную, но беспокоящую сознание, с которой надо было как-то разобраться.

* * *

Грррум, грррум, грррум – слитный строй, печатный шаг! Под гром оркестра шли по площади Ленина рязанские курсанты-десантники, будущая небесная элита Советской Армии. За ними – тоже красавцы, девичья погибель, – автомобилисты и связисты, про которых студентки-медички шутили: «Пока связист мотал катушку, кардан увёл его подружку». Замыкали военный парад курсанты МВД – народ скромный, но важный; именно МВДшникам партия поручила воспитание юнармии.

Вот и они – молодые соколята, смена нынешних курсачей; уже в форме, без армейских нашивок, но со своими, ЮА, и с настоящим оружием. Девчонки и ребята – все в одном строю, как на подбор.

Отличились и коммунарские гриди. Хотя жребий им определил идти вторыми, после юнармейцев, но они подготовились и произвели впечатление. В масках, в камуфляже и накидках, имитирующих мох! У них винтовки-снайперки, а над головами транспарант – на маскировочной раскраски полосе яркая надпись «Привет Рязани от воинства леших!» Что случись – есть, кому партизанить. Кто хохотал, аплодируя, кто хмурился, думая о войне, а приглашённый западный корреспондент частил, так держась между телекамерой и площадью, чтобы быть в кадре и не заслонять зрелища:

– Все три крыла компартии вывели напоказ свои силы. Пока они шагают вместе, но крепко ли их единство?.. Это шоу призвано убедить мир, что армия, юнармия и ополчение коммун следуют одной партийной линии…

За парадом полилась потоком демонстрация – штатские шли вольно, выглядели пёстро и галдели, пели, выкрикивали, размахивая цветами, флажками и шариками, лишь изредка взрываясь общим криком, когда заводила вбрасывал хороший, яркий лозунг. Над колонной Торфмаша реяло золотым по красному – «Сегодня нам 69, завтра 70!»

А студенты – они и есть студенты. Орут, подпрыгивают, гикают, стреляют конфетти из трубок, девушки гордо едут на плечах парней, возвышаясь над всеми. Им можно, хотя иные ворчат: «При Сталине такого не было!»

Пройдя по Первомайке и площади, шествие разливалось ручьями – к десантному училищу, к Кремлю или по улице Ленина, – уже нестройное, переплетаясь струйками и группами, смеясь, планируя гостеванье с застольем; студенты ж начинали пивом прямо тут, оглядываясь – вдруг милиция подкатит: «Распиваем, значит?»

А вот в КНДР у товарища Кима пиво на улице разрешено по всему полуострову!

Многие из молодёжи метили в Наташкин парк, напротив филармонии. Хотя Наташа Климова была эсерка, дружила с Савинковым, вышла замуж за боевика, имела двух детей и умерла в Париже от «испанки», студенты и старшеклассники точно знали – царские сатрапы осудили её за любовь, прямо тут в парке расстреляли и зарыли в безымянной клумбе. Теперь седьмого ноября она незримо встаёт из могилы и благословляет всех влюблённых, кто придёт. Надо поклониться её памяти и, само собой, поцеловаться.

Три выходных в этом году на ноябрьские! И никакой «чёрной субботы»! Гуляй, народ!

Маша точно знала, что Наташа лежит на кладбище Булонь-Бийанкур, но непременно бы сходила в парк – прикоснуться к местной молодёжной мифологии. Однако обработка ещё четырёх тысяч карт так её подкосила, что она поняла – «Вот-вот свихнусь, срочно бежать отсюда. В Оборону, к коммунарам!»

По сети она свела расписания автобусов и поездов, рассчитала путь – и ходу! Прикупила ребятне гостинцев, с вокзала ПАЗиком до Тумы, там прыг в вагон узкоколейки, а дальше…

– Я к вам на две ночи впишусь. Примете?.. Гордик, Юля – налетайте!

– Ой, вкусняшки!

– Маша, что за вопрос? Располагайся как дома!

– День Великой Октябрьской надо отмечать у нас, – подмигнула Марья. – Без оркестра и пафоса, зато по-настоящему.

– Марьюша, наши на подлёте – брат с твоим. Обещают приземлиться в будущий четверг…

– Знаю! – Марья цвела. – Брата в какой ЛОК определили? А Гришуня где?

– Мой в Карелии – на Марциальных водах, возле Кондопоги. Звонил – мол, у царя Петра в гостях…

Воздух Мещёры – хвойный, бодрящий, прозрачный, – вмиг вылечил её от трудового исступления, а пастельные оттенки лесной сепии и умбры дали отдых глазам, измученным электронными цветами монитора.

Ближе к вечеру – между деревьями уже сгущалась тьма, – она выманила Бориса Павловича на прогулку. Мария вслед с крыльца шутя грозила пальцем:

– Боря, твои шуры-муры остаются дома!

– Да, в кладовке, нафталином пересыпаны!.. С Васей удалось? – сразу взялся он за главное.

– Более чем. Производительность труда выросла – ох!.. Скоро ещё агрегат запустим – товарищи с приборного завода нам помогут. Всё кипит, я чуть жива. Только здесь и отдышишься…

– Дышите глубже, Маша, наши места целебные!

– Да, волшебные… Кстати, хотела спросить – что такое Затерянный город в Калахари?

– Хм… хороший вопрос. Вновь вижу – твои интересы куда шире обществоведения. Если кратко – это мечта археолога, недостижимая, но от того не менее прекрасная. Найти его – как откопать Трою.

– Почему – недостижимая?

– Город видел только один человек, сто лет назад – некто Фарини, родом американец, авантюрист, однако человек разносторонний и весьма талантливый. В присутствии духа и пытливости учёного ему не откажешь. С тех пор город искали много раз, но безуспешно. А он мог бы пролить свет на многое – если он есть, то ему тысячи лет. Или десятки тысяч. Тогда на месте Калахарской впадины было большое озеро, а вокруг шумели леса.

– То есть она старше Мещёрской впадины?..

– Гораздо старше. А… с чего ты ею занялась?

– В воскресенье по «Времени» передавали о неком Илоне Маске – вроде бы он снабжает Белую Руку в космосе, хотя это не доказано. Может быть, не он один. Но там упомянули, что он обладает чарующей силой и этим убеждает давать деньги на корабли и космодром. Много денег. А его дед и бабушка долго искали тот город в пустыне…

– И что же?

– Некий загадочный объект в древней низменности. – Маша загнула мизинец. – Археологические работы, пусть даже любительские. – Она загнула безымянный палец. – Этап открытия здесь выпадает, но и его отметим. – Согнулся средний. – Маск имеет способность убеждать людей против их воли, не встречая отказа. – Теперь и указательный палец прижался к ладони. – И ты предлагаешь «амулет против церковной пропаганды». Или длячего-то? чтобы получить согласие? Всё, большой палец.

– Логика, – с некоторым холодком отозвался Лозинский. – Кто же…

– Никто из твоих, – поспешила заверить Маша. – Это Вася заметил его отсутствие и сказал мне. Я сделала выводы.

– Ты умеешь их делать, – признал он.

– Мало того. Гриша говорил о поисках предметов ИТ – иномировых технологий, – на спутниках Марса. Они есть, верно?..

– Чтобы знать правильный ответ, надо давать подписку.

– У пана секреты от пани?.. Ты же готов был дать мне эту вещь, чтобы помочь…

– И сейчас готов, коль скоро вещь действительно нужна, а дело важное.

– Не сейчас. Пока сама справляюсь. Но если вдруг…

– Можешь на меня рассчитывать.

– …но тем, кому следует знать, нелишне сообщить – возможно, у Маска не обаяние, а кое-что другое.

– На тебя я не смогу сослаться. Слишком сложная цепь передачи сведений.

– Я дарю эту находку.

Вместо ответа Лозинский поклонился и по-шляхетски галантно поцеловал руку Маши.

– Надеюсь, я смогу достойно отдариться.

– Ах, пан, какие пустяки, право!..

Потом были чудесные праздничные дни в Обороне, пикники, прогулки и душевные вечерние беседы, пока не настало время идти к станции узкоколейки. Провожал Машу и тащил сумку с подарками верный Гордик – как же может юный панич допустить, чтобы пани сама несла тяжести?..

Поезд возвращался в Туму сквозь тёмно-синие лесные сумерки, переходившие в иссиня-чёрную ночь. Ход вагонов был дребезжащий и немного шаткий; в закутке пылала печка-буржуйка, излучая тепло. Дорога позади поезда смыкалась в беззвучное ущелье, за окнами начал падать первый снег – плывущие в безветрии крупные белые лепестки цветов, осыпавшихся в райских садах.

Маша стояла в тамбуре и не могла оторвать глаз от безумно прекрасной, печальной картины…

* * *

Всё шло своим чередом, по плану, как в Союзе принято. «Алексей Чириков» благополучно приземлился, и «марсиан», как евангельских «расслабленных», лёжа повезли на самолётах к родникам кавказского здоровья. Увы, поздравить Володьку с днём рождения Маше довелось лишь по телефону.

В Москву съезжались депутаты с мест – готовилось открытие VI сессии Верховного Совета СССР XI созыва. Ленин-тауэр, и в межсессионные паузы не безлюдный, теперь шумел от наплыва публики. Аншлаг как в театре – все зрительские места заняты, в ложи прессы не втиснуться. Стоял вибрирующий электрический гул от ожидания – что скажет советский парламент, чем ответит на дерзкий вызов империализма в космосе?

– Правда ли, что Тихоокеанский флот Союза выдвигается к Галапагос?

– Кому вы предложите участвовать в инспекции коммерческих космодромов?

– Что означают зимние учения войск коммунаров?

– Товарищи и господа, – басисто ответствовал полковник Рохлин, отданный прессе на растерзание, – вы всё узнаете девятнадцатого, в среду. В наш славный День ракетных войск и артиллерии. Мы умеем справлять праздники громко и внушительно. Сами увидите и услышите. Вначале мы будем решать внутренние дела Союза – хозяйственные и общественные. Награждать отличившихся и ругать проштрафившихся. Вот так.

Тотчас летели молнии в западную прессу, на ТВ – «Советы примут окончательное решение в среду, 19-го», «Мир колеблется на грани», «Готовность № 1 – корабли на старте, линкоры на марше, мобилизация коммунаров», «Космос станет полем битвы?»

Но для Маши день откровения настал чуть раньше, во вторник.

И опять вестником стал прыткий Валерка:

– Тёть Маш, по телику вашего Гришу показывают! Говорят – космогеолог Таубе, Григорий Карлович, с Луны!..

Тут и бежать не надо, лишь переключить и на первый канал, в трансляцию из Дворца Советов.

Точно, он! На трибуне, в главном зале!

Но как это?.. Едва две недели прошло, а он в Москве, почему? И стоит, не шатаясь?..

И почему он так выглядит?

Гриша был не в штатском костюме, не в мундире космонавта, а в странном наряде вроде скафандра или лат из изящных пластин цвета антрацита, с выпуклым рисунком косой сетки. Пластины скользяще смещались при его движениях; из-за их толщины Гришонок выглядел гораздо плотнее и шире в плечах, почти как Рохлин, но более тонкая шея создавала впечатление, что он влез в чужую, не по размеру, одежду. За спиной виделся широкий ранец – из него выходили кольчатые шланги, идущие к плечам и локтям.

– Товарищи, – вдохновенно говорил Гриша, – я стою перед вами, в главном здании Союза, лишь благодаря свершению наших учёных, создавших силовой костюм. Пока это опытный образец, но придёт время, и он станет обычным подспорьем для тех, кому нужна поддержка техники…

В ложах прессы строчили: «Советы продемонстрировали образец солдата будущего – усилитель человека! Пока он весьма несовершенен – геолог Таубе движется медленно, его движения неуверенны и скованны».

– …и от лица всех моих коллег я благодарю Верховный Совет за присуждение нам премии и ходатайство перед Международным астрономическим союзом о присвоении новому месторождению гелия-3 названия «Поле бригады Таубе». Это большая честь для нас, но я скажу так – это лишь малый шаг советской геологии в освоении природных богатств Солнечной системы, но огромный шаг для всего человечества. Теперь у кораблей есть возможность летать ещё дальше и открывать ещё больше!

В ответ раздался гром аплодисментов, дружные возгласы одобрения.

Восторг зала захватил и Машу. Она сама готова была хлопать в ладоши, кричать «Отлично! Молодец!», едва не петь от радости за милого – если бы не тень обиды, подступающая изнутри.

«Почему не сказал, что едет в Москву? Почему не пригласил туда, чтобы я видела его не в телевизоре, по-настоящему? Почему он забыл обо мне?..»

И где-то в глубине её души пролегла первая тонкая трещина.

* * *

1 (англ.) Белая Рука Четыре, цель отмечена, подтвердить

2 ГМД, «гибкий магнитный диск» диаметром 40 линий или 4″ (10,16 см), разработанный в Советском Союзе в 1972 г.

Глава 6. Великое противостояние (1)

Stand up and be counted

Английская идиома,означающая:

«Высказать своё мнение, даже если это чревато последствиями»

– Что с программой «Чтец», пошла в народ? – спросил Селивёрстов.

В работу Маши глава ЦОПа не встревал, довольствовался результатами, но всё до мелочей держал в уме и вспоминал ко времени. Сталинской закалки кадр!

Наверняка он с умилением читал в «Приокской правде», что «первая программа чтения рукописей, созданная рязанским учёным, успешно прошла испытания в общественных службах области, в частности в Ряз.обл.ЦОПе».

– Запатентована, Павел Фёдорович. Мировой приоритет. Казанская «Тасма» скоро выпустит её на «сороковках» под кириллицу. Евсееву болгары с югославами дали заказ настроить «Чтеца» для них. Он к ним учить поедет. Весна на Балканах – сказка! розы и жасмины…

«К гадалке не ходи – доцент вдобавок по монастырям пройдёт, по храмам, чтобы церковные хоры послушать. Не только их кибернетиков, но и певчих поучит. Он беспартийный, ему можно».

Тут и Маше втайне вздохнулось. После полугодовой работы ей можно было взять первый отпуск, но где и с кем его гулять?

Небеса – февральская лазурь, по утрам уже птицы щебечут, весну-красну зовут, а Гриша в пустыне Гоби, до Гриши пять тысяч километров. Китайские товарищи таки сманили его в экспедицию. Репутация, почёт, на сессии Верховного Совета выступал – премированный геолог с именем, а имя на Луне ботинками натоптано.

К нему поездом ехать и ехать – до Ланьчжоу через Казахстан, потом пересадка, автобус, потом верблюд или гусеничный атомокар, как повезёт. Слишком долго. Быстрее через Пекин самолётом, но это дорого, и дальше всё равно верблюдом и по бездорожью.

Про связь и говорить нечего – легче дозвониться в лунное Море Облаков. Гобийские зимние бури, если верить рассказам Володьки, страшнее марсианских.

А как хорошо начиналась зима! Какие надежды сверкали!..

* * *

В конце ноября – снег уже лёг, – Гришонок после заезда к родителям прибыл в Рязань, и было им счастье.

Про выступление на сессии Маша ему всё же попеняла:

– Милый, мне было бы так приятно стоять в зале, когда тебя награждают.

– Ой, прости, забыл предупредить. Но на экране оно так же выглядит, как рядом!..

Квартирка в Заготзерне стала огромной, словно царские покои. Всех в доме Гриша очаровал, особенно соседок и Валерку. Мальчишка хвалиться устал в школе – «У нас космонавт живёт! Я его по телевизору видел, а теперь с ним на машине играю в четыре руки!» А Катерина угощала: «Ешь больше! Лучший здешний гриб, мы с твоей Машей вместе собирали. С блинами очень полезно. Без обид, Машуня, по-соседски – женским опытом делюсь. Я мужа откормила, зятя, а теперь внука; пятый разряд по кухне…»

И город ему показала, и рязанский кремль. Съездили в Солотчу – взяли в прокате лыжи, вдосталь покатались по волшебному заснеженному сосняку, где через лыжню белки прыгают. Были в Обороне, там его со всеми познакомила и подружила. Само собой, Гришуня сразу стал соблазнять Гордика в Высшую Школу Космонавтики – «Что такое вертолёт? А вот космический корабль…» Еле-еле уняла пропагандиста-агитатора.

К декабрю с Кавказа подтянулся и Володька. Тоже интриган и хитрован – на Новый Год устроил так, что у родителей в Рожках собрался не семейный круг, а шире – большой стол с управленцами, учёными, их жёнами. В басне «по улицам слона водили», а Володя сановным гостям предъявлял Карлыча – вот-де, какого я героя в семью залучил! Его фамилия отныне и навеки обозначена на лунном лике…

Всё было как нельзя лучше. Ёлка со звездой, в гирляндах и с игрушечными космонавтами на ветках. Поздравление генсека, бой курантов, хлопанье шампанских пробок, коньячок, салаты, сыр, салями, грибочки («Маша собирала, робот мариновал!») и огурчики.

Правда, бабушка ногами ослабела, ездила по дому в кресле на колёсиках, с электроприводом. Разговор поддерживала оживлённо, словно встарь, но порой, обращаясь к гостям, ошибалась, как кого зовут, и путалась в мыслях.

Бархатное, синее с искоркой, платье в талию, жемчужные бусы, причёска «бабетта» с бантом из волос – Маша за столом чувствовала себя молодой королевой, хотя хотела выглядеть юной принцессой, бойкой, игривой, лукавой, острой на язычок. У неё это непринуждённо получалось, гости поздравляли и желали всего наилучшего. Её помнили и, видимо, ещё считали прежней Машенькой – вот-вот звонко прочтёт стихи у ёлочки! – а её цели и повадки были уже королевские.

На этом она и столкнулась с Гришей по-серьёзному.

Как любящие, они понимали друг друга с полувзгляда, но вот как люди… как у людей, возникли трудности с взаимопониманием.

Решила поделиться мыслями – и вдруг:

– Какая «усталость», откуда?.. Я вижу людей, я их знаю – работают как бешеные и свежи как огурцы. Устал, передохнул, и снова в тонусе.

– Гриш, ты на передовой, куда берут двужильных чемпионов и фанатиков труда. Вас таких мало. Вы элита, как спецназ. Я же говорю о большинстве, о тех, кто строит для вас корабли, собирает приборы – вообще делает всё, вплоть до гвоздей и хлеба. Да, сельскими тружениками я ещё не занималась, но рискну предположить, что на селе ситуация хуже. Однообразный труд изо дня в день – и без нормального отдыха…

– Ну, ты это брось. Всё предусмотрено – туризм, курорты, стадионы, здравницы…

– Туризм и спорт – для лиц с избытком сил. А здравницы с курортами сродни твоему ЛОКу, они возвращают силы и здоровье тем, кто потерял их, выдохся. Если сравнить число работников в Союзе и прошедших санаторно-курортное лечение… видишь – лечение! Лечат – больных, а не здоровых.

– Хорошо. Что ты предлагаешь? Создать оазис лени, заповедник dolce far niente 1, где люди будут слушать поп-музыку, смотреть на клоунов, рубиться в домино?..

Домино для Гриши было абсолютным эталоном пошлого мещанства, наравне с геранью на окне, кошкой с бантиком и канарейкой в клетке.

– …Это уже Носов описал. «Незнайка на Луне», Остров Дураков, где коротышки превращаются в баранов.

За этим разговором их застал чуть хмельной Володя, спутав дверь.

– Пардонэ муа, воркуйте далее. Э… Грег, а почему моя сестра хмурится? Что ты ей сказал? Кайся.

– Володька, поверь – мы обсуждали перспективы досуга советских людей. Немного не сошлись во взглядах на проблему. Это решаемо. Машук, может, привлечём его как третейского судью? Не личный же вопрос.

– Узнаю родные души. Только близкие мне люди могут в новогоднюю ночь, в половине третьего и подшофе, решать задачи государственной важности. Я вас обоих люблю одинаково. Ну-с, выкладывайте. Что выдвигал Карлыч?

– Досуг по Райкину – двадцать замесов в смену, чтобы домой на карачках приползали. – Маша поднялась, чтобы вернуться к столу и «Голубому огоньку». – А я пока в поиске, в раздумьях. Там Ким Олегович ещё сидя не заснул?

– Готовится. Уже носом клюёт. Зачем тебе сей муж, в науках поседелый? Оставь дядю Кима в покое. Как творец боевых лазеров, он заслужил не только ордена, но и право на отдых. Постелим ему в гостевой, остальных рассадим на такси… Раньше, бывало, он до утра квасло квасил и строевые песни пел, а теперь быстро устаёт. Да-а, укатали сивку годы и труды…

– Гриша, заметь, это не я сказала, а Владимир Матвеевич – почётный марсианин. Вот я и хочу Кима Олеговича потрясти за плечико да расспросить, как там у учёных с усталостью мозга. Они, учёные, мной тоже не охвачены. Может, им всем в ЛОК пора.

– Да что здесь у вас происходит?! – возгласил Володька, переводя взгляд с неё на него и обратно.

Гриша рассеянно отозвался:

– Семейная жизнь двух больших интеллектов.

– Милые бранятся – только тешатся! – с надеждой подытожил Володя.

Тогда у Маши возник первый – сильный, почти неодолимый, – соблазн попросить у Лозинского ту иномировую вещь, ведущую к согласию.

Но – нет.

Не сейчас.

«Сама справлюсь».

И едва стало в январе налаживаться – хотя спор не прекращался, – как появились два китайца.

Сами они отыскали Гришуню, или он их нашёл – тайна сия велика есть. Факт, что возникли они на пороге квартиры в Заготзерне точно субботним утром, десятого января. Видимо, им в посольстве объяснили, что советский человек с утра в субботу как правило, дома, если не убежал на лыжах в бескрайние снежные просторы, которыми славна Россия.

– Товарищ Та У Бэ? Мы представляем Ланьчжоуский университет. Изучаем геоморфологию и говорить по-русски. Примите наше восхищение вашими выдающимися достижениями…

– Это я, – растерянно представился Гриша, очень по-домашнему одетый. – Моя супруга, товарищ Юровская. Маша. То есть Мария.

– Ма Ша, чудесно!

Позже она выяснила, что Ма Ша переводится как «Песчаная лошадь». Восхитились же гости смыслом, выражающим силу, дар и особое достоинство – лошадь, способная преодолевать пески, что дано отнюдь не каждой.

В миниатюрную квартиру китайцы вложились аккуратно, будто инструменты в готовальню, ничуть хозяев не стеснив. Стройные, подбористые, в неброских одинаковых костюмчиках, похожие как близнецы. Пришли не с пустыми руками – сувениры, значки и апельсины в шелковистых обёртках, целый чемоданчик. Визитки подавали особо почтительно, обеими руками. На обороте, кроме имени с фамилией в кириллической транслитерации, оттиснут девиз университета – «Самосовершенствоваться без устали, идти своим путём».

– Мария занимается научным обществоведением, – втолковывал им Гриша, пока Маша колдовала у плиты. – Вопросы отдыха, досуга и восстановления сил трудящихся.

«Молодец, таки запомнил и правильно сформулировал, – мысленно похвалила она. – Давай мы их по-нашему, сытно накормим и проводим с почестями. А то что-то меня этот визит тревожит…»

– Очень важное направление науки, – кивал один, а второй проворно строчил в блокнот. Вообще они всё записывали, словно им поручили доложить о путешествии в Рязань пошагово, в подробностях, а диалоги – слово в слово.

Дальнейшая беседа Гриши с ними целиком подтвердила её худшие опасения.

Теперь разлука называлась «молибден». Он, проклятый, применяется в авиационной, ракетной и космической промышленности – из-за прочности, антикоррозийных свойств, стойкости к ударам, газовой эрозии и окислению.

Ради гостей она улыбалась и была радушной хозяйкой, но после проводов у них с Гришей состоялся жёсткий разговор.

– Всего на полгода!

– Они говорили про девять месяцев полевых работ.

– Это максимум. С учётом обустройства экспедиционного лагеря, подготовки транспорта, набора персонала… Должны уложиться в бесснежный период.

– Ты мог отказаться.

– Машук, чем я буду заниматься здесь? Я полевик, геолог. Писать отчёты в канцелярии – невыносимо. Пока другие на передовой, стыдно сидеть в тылу…

Всё, чем Маша смогла заручиться в итоге – его клятвой держаться подальше от атомокаров, особенно при перезарядке реактора на базе энергопитания, а если невозможно будет избежать, то надеть силикоровый костюм.

И семейной жизни ей осталось только три недели в январе.

Так будь здорова, дорогая,

Я надолго уезжаю

И когда вернусь, не знаю,

А пока – прощай!

Прощай и друга не забудь, не забудь,

Твой друг уходит в дальний путь, в дальний путь,

К тебе я постараюсь завернуть

Как-нибудь, как-нибудь, как-нибудь! 2

Кое-чем порадовал за это время и большой мир.

Свердловский облсуд приговорил к высшей мере оставшихся убийц группы Дятлова – всё по закону, «убийство двух и более лиц с особой жестокостью». Без срока давности, наравне с нацистскими преступниками, полицаями и прочими холуями Гитлера. Это – справедливость, это – неотвратимость, так и должно быть.

По шарику тоже полезное наметилось – ООН и Международный конвент космонавтики вплотную занялись проверкой частных космодромов, с полномочиями закрывать те, откуда шли в небо грузы для пиратов. А таких площадок на Земле насчитывалось сотни две. Двигалось это медленно и трудно, через протесты перевозчиков и юридические препоны, но двигалось, и Белая Рука в чёрном пространстве притихла – хотя, скорее потому, что Союз и примкнувшие страны тщательно патрулировали ближний космос.

Надо признать – мир наживы сумел малыми средствами нанести Союзу заметный урон. Без войны, силами нескольких мелких рейдеров, страну заставили поднять военные корабли, а это огромные расходы.

Но остановить коммерческие старты или ограничить их было невозможно. Оборот космотранспорта стал так велик, что сокращение его поставило бы индустрию Земли под удар. Поневоле согласишься с Гришей, любящим в оправдание своих полётов и отлучек цитировать латинское «Плавать по морю необходимо».

Правда, скиф Анахарсис заметил: «Есть три вида людей: живые, мёртвые и те, что плавают по морям».

И живые на земной тверди, проводив уплывших вдаль, могут по-своему превзойти мореплавателей.

Не ждать же у моря погоды, пока те вернутся!

* * *

Вынырнув из мгновенно нахлынувших воспоминаний, Маша вновь оказалась в светлом феврале с его хрустальной капелью, в кабинете начальника, в бывшей надвратной церкви-звоннице великомученицы Варвары.

К этой последней Маша испытывала некую симпатию. Тоже красивая, тоже жила в обособленном мирке («Как я в Рожках»), а изучая окружающее сквозь окно («В ЦОПе с помощью «Чтеца»), пришла к выводу о существовании некоей Закономерности…

«Вася Шаповалов не одобрил бы таких сравнений».

Отпуск – рукой подать. Гриша вернётся в октябре.

Тома незримо прошептала в ухо: «Атомных подводников из годового рейса ждут». Накаркала, царица Савская.

Но не угадала насчёт ждухи, молодой и терпеливой, чей рыцарь умчался за святым Граалем, оставив даму сердца в тоске ткать гобелен с единорогом. Или вязать семиметровый чулок – через каждый метр пятка.

Не тот век, милая, чтобы шляхетная пани свою грусть высиживала!

На уме у Маши озорно звучала всё та же «There Is A Tavern In The Town»:

Вернись попробуй, дорогой,

дорогой,

Тебя я встречу кочергой,

кочергой,

Пинков таких в дорогу надаю –

Забудешь песенку свою!

– Так, и что вы мне принесли? – с интересом взирал начальник на папку скоросшивателя в её руке.

– Итоги полугодовой работы по распоряжению Минздрава и Госкомтруда, с моими выводами. И ещё заявление… – Маша положила перед ним рукописный лист.

Селивёрстов вчитался. Затем поднял глаза:

– Это серьёзно?

– Да. Двадцать шестого февраля – очередное заседание облисполкома. Прошу ходатайствовать о выдвижении меня на заседание с докладом по важной общественной проблеме.

«ЦОП – областной, это планка, выше не прыгнуть. Откажут здесь – напрошусь в обком партии».

Обращаться к властям напрямую – гарантировано Конституцией, как право на отдых. Но работа закрытая, без визы главы учреждения с нею не выступишь.

– Выводы мне, сюда.

Сами выводы – таблицы и графики прилагались отдельно, – занимали неполных три страницы машинописи. Этого начальнику хватило, чтобы полезть во внутренний карман за валидолом.

– Мария… Мария Матвеевна… Вы хоть понимаете… осознаёте, что подаёте в исполком?

– Научно и статистически обоснованное мнение, Павел Фёдорович. Вполне в рамках опережающего планирования. Советская власть должна знать правду от специалистов – иначе, зачем создан ЦОП?

– Я вижу тут, – начальник положил морщинистую ладонь на выводы, – серьёзное сомнение во всей внутренней политике Советов. Опасное сомнение.

– А я вижу повод для исправления перегибов и ошибок, – дерзко ответила Маша. – Нам дали задание. Мы его выполнили – видимо, раньше многих. Может быть, даже раньше всех других ЦОПов. И почему мы должны молчать?

– Ох. Я-то пенсионер, мне терять нечего. Но вы – молодая, в самом начале карьеры…

– Дайте мне доложить, а там посмотрим.

«В конце концов, если выгонят – поеду к Грише в Гоби. Подсобной рабочей. Уверена – там больше платят, чем мне здесь. Или буду изучать китайцев и монголов. Не пропаду».

На адреналине, воодушевлённая до звона в теле, она сейчас была уверена в любом успехе. Даже марсианские пейзажи Гоби казались восхитительными. А уж с Гришуней рядом!..

«Пробьёмся».

Долго начальник качал головой, кряхтел, сморкался, то и дело возвращаясь к чтению крамольных выводов. Сокрушённо вздыхал. Потом взялся за телефон.

– Евгений Палыч, привет. Селивёрстов. Я вот по какому вопросу – в моей богадельне докладец назрел. Новенькая сочинила, парилась полгода. Читал. Дельно, внятно и конкретно. Просится на исполком. Ничего не рано!.. Я за неё местом отвечаю. Без шуток, ты меня знаешь. Тема?.. Хм, тема знатная. Как бы исполкомовцам со стульев не попадать… Успех обеспечен. Тебе на читку?.. Будет. Но тогда допустишь точно. Божись и целуй партбилет. Это я вам одолжение делаю, соображаешь?.. По знакомству. Иначе доклад сам в Москву повезу – по линии ЦОПа, через ваши плешивые головы. А? То-то же. Завтра подъедет. Вы там запасайтесь нитроглицерином, кто в сердечке не уверен… Бывай. Ольге привет.

Положив трубку, он обратился к Маше, и голос его зазвучал неожиданно твёрдо:

– Завтра с утра в приёмную. Вахтёру скажешь – к Тарасову, по договорённости. Пропустят. Евгений Палыч – секретарь, приятель мой. Рычать будет, грозить – это пустое, для вида. Напирай и держи свою линию.

И с хитрецой, задорно усмехнулся:

– Давай, девонька. Развороши эту контору.

– А вы… спасибо!.. Вы с ним здорово поговорили.

– Мы – старая школа и одна бригада. На нас всё держится – пока. А завтра – на вас. Так что готовься принимать ответственность.

* * *

Должно быть, впервые в конференц-зале рязанского облисполкома выступала столь молодая особа.

Здесь всё дышало стариной и важностью. Построенный перед самой революцией как банк, респектабельный серый дом № 30 по улице Ленина нёс на себе знаки серебряного века – маскароны с львиными головами, высокие арочные окна, кронштейны в виде атлантов. Поднимаясь по мраморной парадной лестнице, Маша воображала – даже убеждала себя, – что восходит к новым успехам.

Причёска, строгий юбочный костюм, самая чуть косметики, туфли и колготки в тон – подготовилась полностью, чтобы не красоваться, но подобающе выглядеть.

В выходные перед выступлением второй раз появилась мысль съездить к Борису Павловичу и взять то, чем Илон Маск охмурял богатеев. Для надёжности.

Сдержалась. Неизвестно же, подействует ли вещь сразу на многих, в большом помещении. Да и убеждённость в своей правоте сил придавала.

Таблицы с графиками она заранее пересняла для слайдоскопа – технику обещал предоставить Тарасов.

«Я спокойна. У меня получится».

Её слушали тридцать человек, и эта команда руководителей области – несмотря на волнение, – была ей любопытна как обществоведу. Каждый однородный коллектив – срез, пригодный для исследования, и Маша не упустила случая к ним присмотреться.

Возраст – от сорока до шестидесяти с лишним лет. Младших – меньшинство, Селивёрстов прав. Женщин – семеро; для гармоничного управления этого мало. Одеты солидно, но неброско. У большинства – наряды из ателье, но есть и те, кто носят ширпотреб. Лица серьёзные, чуть замкнутые. Мужчины иногда поглядывали на неё с интересом, но коротко, сдержанно, не откровенно.

Похоже, слушать здесь умеют. А вот поймут ли?..

Но эти впечатления мелькнули – и ушли в память. Главным было другое.

Многие, собиравшиеся здесь раз в месяц, выглядели усталыми.

Это проявлялось по-разному. Серые ободки вокруг глаз, ранние морщинки, неуловимые и мимолётные погрешности в осанке, цвет кожи. Те же стигматы кода 780.71 она замечала у рабочих в заводских амбулаториях, куда приходила договариваться о картах для «читалок». То же было на лице лазерного конструктора Кима Олеговича, знакомого ей с детства, когда он заснул в кресле напротив телевизора.

Она научилась видеть эту тень на людях. Так всегда бывает, если чем-то углублённо занимаешься.

И здесь, и на заводах, и на новогоднем застолье перед ней были честные трудяги – разного уровня, разных профессий, но одинаково тронутые коварным 780.71.

«Должны понять!»

Доклад её закончился; стояла тишина. Безмолвие нарушил председатель – массивный, медведистый, с фигурой борца:

– Благодарим, Мария Матвеевна. Мы вас выслушали. Товарищи, прошу высказываться по докладу и задавать вопросы докладчику.

Тотчас стало ясно, что доклад задел за живое и попал в цель. Слушали молча потому, что были слегка ошеломлены – сказался эффект неожиданности, явно не все ознакомились с её бумагами до выступления. Но сейчас!..

Чинный порядок заседания вмиг нарушился. Она и представить не могла, что в исполнительно-распорядительном органе Советской власти могут так пылко спорить.

– Какие ещё вопросы? Вчерашняя студентка выложила нам научную работу, но не доклад, годный в Москву! Почему её пригласили сюда?

– Она права. Если вы не можете верно истолковать цифры по здравоохранению…

– …да, мы бы и дальше шли туда, откуда трудно будет выбраться!

– …только Рязань, только часть рабочих и служащих! Разве это полный охват? Я требую экспертизы в ЦСУ! Прошу внести в протокол моё особое мнение.

– Как вообще можно подавать наверх непроверенные цифры, собранные человеком со стажем в полгода? Понимаю, девушка увлеклась, решила, что она на пороге открытия – но нам что, увлекаться вместе с ней?

– …после того, как ввели два выходных, о какой усталости речь идёт?

– Уймись, Максим. Тому уж двадцать лет, за это время техника сменилась.

– Наконец, как мы будем выглядеть перед Союзом? Рязань отчиталась раньше всех, ура, мы победили, у нас рабочие пашут как каторжные…

– Что тут говорить, – поднялся щуплый, лобастый человек в круглых очках. – Мы получили точную картину того, о чём избегали даже думать. Это не мутные кухонные разговоры, не нытьё, а ясная математическая выкладка и повод для пересмотра планов.

– Возражаю! – подал голос стриженный по-военному мужчина с манерами офицера в штатском. – От лица промышленного управления могу точно сказать – трудящиеся обеспечены всем необходимым для полноценного отдыха. Посмотрите нормативы по санаториям, профилакториям, по здравницам…

Где-то совсем недавно Маша уже слышала этот твердокаменный, неотразимый аргумент!..

– Прошу слова! – почти выкрикнула она, чувствуя, что несогласные вот-вот навяжут проверки, перепроверки, а потом утопят всю идею в жиже кабинетной бюрократии.

– Что ещё вы хотите сказать?

– Тише, товарищи. – Председатель умел говорить внятно и веско, чтобы до всех сразу дошло. – Слово в порядке обсуждения предоставляется Марии Матвеевне. Прошу внимания.

– Я… – На неё уставились тридцать пар глаз, от враждебных до сочувствующих. – Я доложила не всё. Есть расчёт по рабочим часам за год, я не… не решилась его прочитать. Вот, – она предъявила немного помятый листок. – Внешне цифры в порядке, но это видимость. Число часов не меняется с семьдесят первого года, а за этот период нормы выработки увеличились на одну седьмую. Примерно. Постепенно. Очень медленный рост. Он сказывается на здоровье. Нормативы по здравницам? Они – выросли? А зарплаты – насколько?

Все посмотрели на главу промышленного управления.

– У капиталистов это называется… – начала Маша в задоре, но председатель перебил её:

– Термин нам известен. Но применять его к Советской власти не рекомендую. Он не будет встречен с пониманием. А вот листок приложите к материалам доклада. Пригодится. И вот что я намерен предложить…

Под давлением его взгляда вставшие члены исполкома стали рассаживаться по местам.

– …рекомендовать начальнику ЦОПа повысить Юровскую Марию Матвеевну в должности и по итогам работы премировать её билетами общественного вклада на сумму в десять тысяч рублей…

«Это же зарплата за шесть… за семь лет!»

Как будто знал, какую цену скопидом Вадим назначил за свою развалину в Войковом переулке!..

Удивительно, но предложение было встречено одобрительным молчанием, без всяких возражений. Выражения сердитых лиц смягчились, кое у кого даже сменились лёгкими понимающими улыбками.

– …а также напомнить о том, что содержание доклада не подлежит разглашению. Теперь мои вопросы. Евгений Палыч, – полуобернулся он к секретарю, – что по сверке отчётности других ЦОПов?

– Этот – первый, – рыкающим голосом отозвался Тарасов. – Был дан годичный срок; сотрудница Селивёрстова уложилась вдвое быстрей.

– Хорошо. Аркадий Львович, статистика?

– Данные по выборке с высокой репрезентативностью, – отозвался лобастый в очках. – Можно отправлять наверх. Хотя работу следует продолжить.

– Кто за отправку результатов по инстанции без дополнительных исследований?

Поднялось примерно две трети рук. Нет, меньше. Но председательская – в их числе.

– Против?

Семеро!

– Воздержались?

Пятеро…

– Мария Матвеевна, ваш доклад одобрен. Передайте бумаги и слайды Евгению Палычу, их отправят в Москву. Вы можете покинуть нас, а мы перейдём к другим вопросам согласно повестке заседания.

Ощущение было отнюдь не победное. Покидая зал, Маша чувствовала себя опустошённой после короткой схватки с руководителями области. Почти до слёз. Адреналин иссяк, навалилась хандра, и сил едва хватало, чтобы достойно идти, держать лицо и осанку.

Её выслушали, назвали молодой выскочкой, щедро поощрили за труды – и выставили вон.

Причём поощрили «пчёлками», которые надо потратить как можно скорее, пока их номинал не съело усыхание по графику. Это выглядело как намёк: «Купи себе всё, что ты хочешь сейчас. Квартиру. Дачу. Машину. Мебель. Заполни шкаф платьями и шубами. Надень украшения и сияй. Только помалкивай».

Премия не радовала. Она хотела иного. Пусть не признания – хотя бы внятного ответа на свою находку. Знака, что работа не напрасна. И не дождалась.

Странно, но секретарь Тарасов вышел проводить её, держась обок и чуть сзади.

– Откуда цифры по нормам выработки? – спросил он, пока спускались по лестнице.

– От рабочих, нормировщиков, – сухо ответила Маша. – Была на заводах, беседовала. Живу с ними в одном доме времён Куйбышева. Без горячей воды, зато с печным отоплением.

– Хватит хмуриться. Не переживайте, ваш доклад прошёл.

– Как в воду канул.

– Не спешите с панихидой. Советская машина крутится медленно и осторожно, чтобы кого на шестерни не намотать. Со спешкой мы уже хлебнули горя раньше… К осени соберут отчёты областных ЦОПов, проведут через подкомитеты, и, глядишь, на майской сессии Верховного Совета войдёт в повестку.

– Год потеряем.

– По вам не скажешь, что полгода потеряли. Скорее, нашли.

Она через силу, но искренне улыбнулась. Хотя какая-то поддержка. А то на заседании побудешь и подумаешь за Оруэллом вслед: «Старомыслы не нутрят новояз».

В вестибюле, возле раздевалки, на банкетке сидел… её начальник! Оделся по-стариковски, с перестраховкой насчёт погоды – пыжиковая шапка, тёплое пальто, ботинки с калошами, – но держался молодцом и в ожидании своей протеже о чём-то калякал с бабкой-гардеробщией.

Маша ему очень обрадовалась. Ещё один союзник! Узнав Селивёрстова поближе, она убедилась – да, одряхлевший мухомор, но ещё достаточно ядовитый, чтобы свалить любого, кто рискнёт его укусить.

– Что, Женя, как слушание прошло?

– Шумели. Пред дело спас, умно повёл, да Жолудов помог. Башка в очках, статистик наш, – пояснил Тарасов Маше. – Кое-как большинством протащили.

– Счастлив ваш бог, ребята. А то боялся – провалите. Я ж их половину знаю как облупленных, – доверительно обратился старик к сотруднице. – Вот взять Тарасова – кто он? Хулиган с Ленпосёлка. Я в бригадмиле, в рейде был, а этот Женька на меня с кулаками…

– Да будет уж, дядя Паша!..

– …потом ему плечо назад вправляли.

Мысль о том, что тщедушный Селивёрстов мог одолеть здоровяка Тарасова, заставила Машу рассмеяться. За нею смехом раскатились и оба старых знакомца.

– В общем, дело пошло, – подытожил Тарасов.

– А что дальше? – вырвалось у Маши.

– Верха решать будут. Наша задача выполнена. Кстати, Павел Фёдорович, жди от преда письмо счастья – он ей назначил десять тысяч «пчёлками»…

– Ка-ак?.. – У начальника челюсть отвисла. – Это мне что – выгрести весь премиальный фонд и в долг взять?..

– Постарайся, – сдержанно глумился секретарь. – Дело ведь государственной важности. Не рязанский масштаб, а союзный.

К Маше мало-помалу возвращался ранее истраченный адреналин, и она вмешалась в разговор:

– Лучше бы пред эти билеты отдал на путёвки в дома отдыха, рабочим.

– Вот вы и отдайте, как в общественный проект, – посоветовал Тарасов. – Ваши деньги, вам и распоряжаться.

«Катерине с мужем и Валерке – пятьсот, – сразу подумала Маша. – Пусть отдохнут, как следует, на море. Васе и Экснеру тоже по полтысячи, они заслужили. Остальными поторгуемся с Вадимом».

Что-то ей не понравилось в собственных мыслях, царапало сомнением, мешало как заноза. С одной стороны, хотелось для себя сделать приятное. С другой – висела всесоюзная проблема, открывшаяся ей в работе.

«Но я одна проблему не решу, да?..»

С разговорами Тарасов вышел вместе с ними из подъезда. Там под солнцем весело блестели лужи, таяли грязные пожухшие сугробы, забрызганные машины, автобусы и троллейбусы катили в обе стороны. На кинотеатре «Родина» висел плакат-анонс: «Комедия «Одинокая женщина желает познакомиться», премьера 2 марта! В ролях: Ирина Купченко, Александр Збруев, Елена Соловей, Марианна Вертинская!»

Напротив желтел помпезный дом – когда-то губернский суд, ныне сельхозинститут, – и студенты, гурьбой вываливаясь из высоких резных дверей тёмного дерева, горланили, порой поглядывая на строгий облисполком:

Перемен требуют наши сердца,

Перемен требуют наши глаза,

В нашем смехе, и в наших слезах, и в пульсации вен –

Перемен! Мы ждём перемен!

Даже уличный гул не мог их заглушить.

– Слышите? – спросила она Селивёрстова.

– Простите, Мария Матвеевна, на ухо туговат.

– Возраст у них такой, – снисходительно заметил секретарь.

«Не нутрят новояз старомыслы, не нутрят!.. Значит, как Цой поёт, дальше действовать будем мы. Вооружённые знанием… и десятью тысячами «пчёлок» для начала».

Слова «общественный проект», мельком сказанные Тарасовым, засели в её сознании и не желали его покидать.

* * *

1 (итал.) сладкое безделье

2 американская солдатская песня «There Is A Tavern In The Town», русский текст С.Болотина и Т.Сикорской

Глава 7. Круг расширяется

О, если бы такой построить дом

Под крышею громадною одной,

Чтоб миллионы комнат были в нём

Для бедняков, обиженных судьбой!..

Ду Фу

«Ну вот, мой первый отпуск. С такими деньгами я могла отправиться в морской круиз, на Канары, на Байкал, куда угодно. К Томику на Красное море. Но предпочла взять в наём землю у рязанского райисполкома, чтобы построить там…»

– Всё в порядке, ваш проект учтён, – улыбнулась ей девушка-регистраторша. – Вам надо на беседу к советнику, вторая дверь направо.

– Что не так с заявкой? – обеспокоилась Маша.

– Он просит зайти к нему. Советник занимается поддержкой начинающих.

В светлом нежно-салатовом кабинете – среди стеллажей с папками, между стоек с «сороковками» и лазерными дисками, – её встретил высоколобый мужчина в круглых очках, поднявшись из-за ЭМ-монитора:

– Не ожидали?

– Признаться, нет.

– Здравствуйте, Мария Матвеевна.

– Добрый день… Аркадий Львович, так? Вы же статистик?

– В исполкоме – да. А здесь – доброволец, по два часа через день. По диплому я экономист, так что подсказать новичкам, как вложить средства – мой долг. Присаживайтесь. Чаю? У меня зелёный.

– Обожаю, – изящно расположилась в кресле Маша. – Только им и заряжалась, пока сводили цифры. Заявку читали?

– Потому и пригласил. Виноват – думал, вы с премией пойдёте в ювелирный, в дом мод на выставку-продажу, а вы – сюда!..

– И я так думала, – призналась она. – Но есть идея, которая меня интересует больше. В общих чертах вы уже знаете…

– Хотите опередить Советы? эту неповоротливую махину из подкомитетов и сессий?..

– Надеюсь.

– А как же работа, ЦОП? Лично я ждал, что вы закончите дело с кодом. Проект, если браться всерьёз, потребует вас целиком.

– Селивёрстов выделил мне группу для машинной обработки и анализа. Обучу их, кого-то отправлю внедрять линию «Чтеца» в Тулу, Тамбов и Липецк. Наконец, могу, как вы – работать добровольцем, сохраняя стаж.

Тонкий горьковатый аромат чая поплыл по кабинету. Как в воображаемом домике у поросёнка Петра – «И они сели пить чай с конфетами». Только собеседник въедливый попался и дотошный – вылитый счетовод Вотруба из кабачка «13 стульев». Сухарь, такого в чай не обмакнёшь, мягче не станет.

– Над названием ещё подумайте, время есть. «Воскресенье» – это ни о чём, плюс неуместные церковные ассоциации.

– «Обитель выходного дня».

– Вам уже намекали, что у нас два выходных.

«Ах ты, придира. Ну, я ж тебя…»

– Тогда «Гостевой дом».

– Теплее. Но ищите дальше.

Помочь той, чей доклад ему пришёлся по душе, Жолудов тоже считал своим долгом. И вообще, приятно отдохнуть среди напряжённого трудового дня, поговорить в покое.

– Два дня… – отпив чаю, Маша покачала головой. – Пишут – австралийский бизнесмен ввёл в своей компании три выходных, сохранив прежнее жалование.

– Кто пишет? – Аркадий Львович виду не подал, что новость ему неожиданна.

– В сети, студент из ярославского политеха. Перевёл статью мельбурнской «Эйдж», её перепечатала «Трибюн» тамошней компартии. Буквально вчера. В деловых кругах новатора не поняли и осмеяли, а коммунисты его поддерживают.

– Инициатива любопытная. Но я бы почитал годовой отчёт компании – до и после нововведения. Хотя в целом понятно – ещё Маркс говорил, что коммунизм зреет внутри капитализма…

– А уж что заговорят, когда это выйдет в «Труде» или «Правде»!.. – Маша чуть причмокнула, как бы смакуя чай. – Я буду следить за развитием темы, искать ссылки. Заглядывайте в мой журнал, тут адрес. – Она подала Жолудову свежую, пахнущую типографией визитку.

«Смена на пятки наступает, – с кислинкой подумалось статистику. – Ишь, смекалистые ярославские ребята… Через полмира списались с Австралией и сетевой протокол согласовали, чтобы их новости качать быстрее ТАСС. Пока в агентстве чешутся, комсомол тут как тут. Глядишь, свою газету создадут».

– Пусть центросовет профсоюзов отдувается, – откровенно сказал он. – Они сумеют объяснить – единичный опыт в стране кенгуру, нужна проверка и так далее. Пока доклад Юровской не прошёл инстанции, предметный разговор откладывается.

– Доклад… а почему именной? – У Маши сердце ёкнуло. Надо меньше пить чая!..

– Чтобы отвлечь внимание от тех, кто голосовал его отправку, – ещё откровеннее ответил Жолудов. – Не рязанский, а именно ваш. Классика бюрократии. Изучали в восьмом классе Гоголя? «А кто, скажет, здесь судья? – Ляпкин-Тяпкин. – А подать сюда Ляпкина-Тяпкина!» Поэтому я и советую – доведите дело до конца, не торопитесь пересаживаться на проект. Тем более, он сыроват. Нужна доводка.

– Я уже вложилась.

– Месяц билеты будут в полном номинале, их можно вернуть на руки. Определяйтесь, кого сможете привлечь, на сколько людей рассчитывать. Но потом как в сказке – карета начнёт превращаться в тыкву, кони в крыс. А вызвал я вас на беседу, чтобы спросить – вы в самом деле думаете потягаться с профсоюзными здравницами? Какую нишу собираетесь освоить?

Колебалась Маша пять секунд, не больше.

– Любую. Могу начать с вас.

– Смело. Попробуйте меня завлечь.

– Начнём. – Маша достала карту области и расстелила её на столе Жолудова. – Вы охотник? рыбак?

– Грибник.

– Далеко ездите за грибами? На своей машине, на автобусе, на поезде? С семьёй или один? Есть дача?

– С женой и детьми, автобусом, за сорок километров. Дача казённая, в районе Ласковского озера, чтобы позагорать-искупаться.

– …и на казённом транспорте, понятно. А теперь представьте, что вы отправляетесь в прекрасную лесную глушь, в нетронутый уголок природы, где вас ждут тишина, зелень и уединение. Входите в старый деревянный дом, окружённый одичавшим садом, попадаете в атмосферу прошлого века, с его кружевами, шёлковыми абажурами с бахромой, с гнутыми венскими стульями и пёстрыми половиками, с пузатым комодом и граммофоном. Словно вы оказались в пьесе Чехова…

Чем дольше она говорила, тем рассеяннее слушал Жолудов; он подпёр подбородок ладонью, глаза его сощурились под очками.

– …завтрак на веранде, в саду гамаки и качели. Обед за круглым столом с букетом полевых цветов в вазе. За садом начинается лес, там из-под травы глядят грибы. Рязанские, с глазами. Вечером чай из самовара под цветущей яблоней… Суббота и воскресенье полностью ваши, вы их проводите в блаженстве, а потом хотите вновь вернуться в этот оазис. Провести там весь отпуск. И это совсем рядом, просто встать в пятницу после работы и поехать. Ужинать будете у меня.

Совсем закрыв глаза, Жолудов тихо проговорил:

– Запишите это и разместите в сети. Грамотная реклама. Может сработать.

– …и чтобы всё это великолепие стало явью, мне нужно семь километров железной дороги.

– Что?!.. – Жолудов очнулся, как из омута вынырнул.

– Узкоколейка. Всего семь кэмэ. Вот экономическое обоснование. – Маша живо подсунула ему распечатку. – Прокладка одной колеи шириной семьдесят пять сантиметров стоит впятеро дешевле двухполосной асфальтовой трассы шестиметровой ширины. И это ещё я не сказала о народнохозяйственном значении дороги!..

– По… погодите! Какая дорога? куда?..

– Вот, смотрите на карту. От станции Ласково Рязанско-Владимирской узкоколейки идёт ветка на Красное болото, дальше на Деулино и через речку Ураж – в посёлок Лесохим. Оттуда возят хвойную муку на корм животным, живицу, пиломатериалы и лекарственные травы. Пассажирский поезд туда всего один в день, но если пустить два…

– Стойте. Хвойная мука, да – но причём тут ваш проект?

– Здесь, на реке Пра, чудесные места для дач. Туристы соврать не дадут, но они следуют мимо на байдарках. Чуть выше по течению – деревня Горки, там пилорама. Готовые доски и брус возят машинами по грунтовке – трудно и в два раза менее рентабельно, чем поездом. Как видите, я всё продумала. Стране – выгода, проекту – жизнь. А если лесное производство сократится, местные жители будут обслуживать проект и сохранят рабочие места, а не уедут в город. Дело за малым – продвинуть строительство ветки Лесохим-Горки. Экономические выкладки я предоставила. Возьмётесь? Верю, вы сумеете.

Жолудов уразумел, что автор проекта уже рулит им как машиной.

– Стоп, стоп, не так резво.

Любитель точности, он приложил к карте линейку.

– Семь?.. Да тут все пятнадцать!..

– Хозяйству нужна дорога, мне – полустанок на ней. Первый, построенный проектантом – я это освещу в «Приокской правде» и «Вестнике общественных проектов». Выигрывают все.

– Полустанок, здания… но прокладка пути? Не вы же будете это оплачивать.

Маша постучала пальцем по строке «хвойная мука, живица, пиломатериалы, лекарственные травы».

– Окупится. Плюс отдых горожан в местах, куда без вездехода не проедешь. А вот за отдых отвечаю я.

– Положим, что о ветке я скажу на исполкоме. А старинная дача? Её-то где возьмёте? Насколько я вижу по карте – там дичь и глушь, даже ни одного кордона…

– Построю, – решительно заявила Маша. – За старину не беспокойтесь – будет. Глушь – гарантия покоя.

– С трудом, но верю. Первый дом – на сколько персон, когда сможете открыть?

– Март, апрель… к июню вряд ли, но к июлю почти наверняка.

– Ну, смотрите. Июль-август – время отпусков, гости будут вам нужны как воздух, иначе проект прогорит. И я, советник бюро проектов, вынужден буду его закрыть.

– Заедете в первую смену, – пообещала Маша почти уверенно. – Реклама пойдёт с мая, чтобы заинтересовать народ, но вам местечко придержу. Цену сообщу, когда её бухгалтер вычислит. Оплата «пчёлками».

Выходя из кабинета Жолудова, она чувствовала себя человеком, который посулил луну с неба, но ещё не разжился лестницей необходимой длины.

«Мне нужен бухгалтер. Транспорт. Строители. Архитектор, наконец! Да, и мастер ландшафтного проектирования, чтобы разместить всё как следует, по законам красоты. Ох, бабушка, зачем ты впала в детство так не вовремя!.. Ты у нас одна знаешь, как до революции на дачах отдыхали…»

Утешало одно – деньги пока имелись, тыл обеспечивал Жолудов, а в семнадцати километрах от намеченного места была Оборона с Лозинскими, которые всегда придут на помощь.

Собственно, они и помогли выбрать место. Конкретно – юный Гордик с его лазерным дальномером на вертолёте, точной топографической съёмкой и знанием местности.

Личные связи в Союзе – великое дело!

Но и связь через ЭМ-сеть не на последнем месте. А оперативность современной молодёжи вообще зашкаливает. Всего пара недель прошла после беседы Жолудова с Юровской в бюро проектов, как он услышал из комнаты дочери хрипловатый и надрывный голос певицы:

Я хочу в Австралию,

Где три выходных

Там живут коалы,

Обожаю их!

– Света, что за поп-музыка? Поёт как в ресторане…

– Группа из Москвы, «Новые амазонки». Пап, можно нам телефон ускорить? Я еле запись выкачала…

Воскликнул он позже, когда достал из почтового ящика квитанцию от ГТС, где в графе «междугородние переговоры» стояла бешеная сумма «47 руб 92 коп».

– Светик, ты будешь платить за телефон из своей стипендии!

– Ну пааап!.. Они, с расширением «звук», такие большие!..

После ЭМ-расширений *.знак, *.фото и *.звук на очереди было *.кино. Чтобы Света скачивала фильмы – видеомагнитофона ей мало! – самому придётся треть зарплаты выложить. Одна надежда, что инженеры вдесятеро увеличат скорость приёма-передачи.

Уже в апреле Света обзавелась потешным рюкзачком – последний крик моды, вмиг освоенный сноровистыми швейниками промкооперации, в виде плюшевого коалы с ушами как у Чебурашки и с вышивкой на пузике «ХОЧУ ТРИ ДНЯ!»

Несмотря на разницу в протоколах, хочутридня.фото перескочило сетевой рубеж, и на майских выступлениях левых студентов в Принстонском кампусе над толпой уже покачивался гигант-коала, наполненный гелием, с надписью во всё пузо «I WANT THREE DAYS OFF!» 1

Стычек с полицией удалось избежать, западные СМИ с пренебрежением цедили: «Вброс от Советов! Наши покричат – и перебесятся!», но Жолудову мода, из Союза перекинувшаяся на мир, представлялась куда более серьёзной.

Сто лет назад за требование восьмичасового рабочего дня (кого этим удивишь сейчас?) в Штатах повесили четверых активистов, «хеймаркетских мучеников», вся вина которых была в лозунге «Восемь на труд! Восемь для сна! Восемь делай что хочешь!». Один из казнённых успел крикнуть с эшафота: «Однажды наше молчание будет сильнее, чем голоса, которые вы душите сегодня».

И вот новый лозунг.

Что дальше? Какому ЦОПу заказать прогноз событий – общесоюзному? а он к этому готов?..

Возникало даже впечатление, будто «доклад Юровской» тайно просочился из страны и стал оружием левых по ту сторону.

* * *

Когда открылись границы между Союзом и Западом, многим казалось, что Советы вот-вот капитулируют. После эпохи «железного занавеса» контакты постепенно развивались, ширились и множились, и вот – занавес поднят!

Кружила головы уверенность, что комми без заслонов крайне уязвимы. Строили радужные планы кремленологи и советологи. Туристы из спецслужб поспешно паковали чемоданы и готовились в дорогу. Все силы старого мира собирались в священный поход на Русь: свобода и демократия, плюрализм и права человека, секс и частное предпринимательство, кока-кола, рок-н-ролл и жвачка.

И лишь Генри Киссинджер, глазами провожая воинство, брюзжал:

– Глупцы. Русские не сдаются, они атакуют. Это нападение. Нам пора обороняться.

Вскоре выяснилось, что советник президента по нацбезопасности как в воду глядел.

За радушным приёмом, хлебом-солью, встречающими девами-матрёшками в кокошниках стояли надёжные фильтры.

Собираетесь у нас проповедовать? Вот ваш обратный самолёт. А вы что везёте? юношеский ню-театр и гиньоль? Адью, мусью, вас ждут в Париже. Левая профсоюзная делегация? милости просим. Конгресс женщин свободной Африки? санаторий зарезервирован, автобусы на стоянке.

«Штурм неба» и бурно растущая космическая индустрия, промышленный экспорт и заманчивое коммунарство, смелые опыты масштабной культурной экспансии, а также социальные гарантии Советов размывали старые шаблоны. На это работала сеть многоязыких радиостанций «красных», которым вторила левая пресса Запада, это излучали их телевизионные спутники. У Советского Союза рос привлекательный имидж – странный, от западного отличавшийся, но по-своему манящий, соблазнительный.

Честная конкуренция? пожалуйста! Советская легковушка на четверть дешевле сравнимой японской. «Плимут» для среднего класса за $3100? Плюньте и забудьте – «Волга-Орбита» ждёт вас за $2400, прочность и качество проверены сибирскими дорогами. Siberia, cool, good!

Ой, что это с вами?.. приступ тарифного протекционизма? Ничего, финны, персы и греки с турками возьмут, ещё спасибо скажут.

Wrangler и Levis по десять баксов? Жертвуйте джинсы бездомным и неграм, берите BuildTeam за пять зелёных – суровые Soviet брюки СтройОтряд сегодня в моде, им износа нет, а как шикарно протираются!..

Внимание! уникальное предложение для молодёжи и студентов – только в этом месяце к каждой паре брюк подарок, лазерный диск группы «Ария», совместим с вашими проигрывателями, плюс три видеоклипа с субтитрами и ни-ка-кой пропаганды! Настоящий стопудовый рокот, закачаетесь. Rokot! не путать с вашим роком. Тяж-маш-рокот! Привыкайте, учите язык и скандируйте – ро-кот, ро-кот, ро-кот! Это почти как – ro-cket,ro-cket, ro-cket! Советы, ракеты, победа!

И еда. Свекольный «боржч» и немудрёный kvass, ржаной хлеб и гречка. Сеть фастфуда считалась ущербной, если в меню нет русского салата, по-славянски – оливье.

Даже замороженные пельмени. Инеистые коробки с ними разгружались в Хайфе с рефрижераторных судов – кошерные налево, халяльные направо, но все с пятиугольным алым знаком качества.

«Внешторг или термоядерная война – что хуже? – рассуждала «Вашингтон таймс». – Русское слово «mir» – семантическая ловушка, оно означает и нашу планету, и состояние без войны. Поэтому «Борьба за мир» это агрессия, а «Торговля ради мира» – направление её».

Кроме товаров, Советы экспортировали диссидентов, тунеядцев и духовно чуждых лиц. На внешнем рынке этот продукт шёл плохо; даже старьёвщики с «Голоса Америки» и «Радио Свобода» подолгу рылись в нём, брезгливо отбирая кого посвежее.

Хотя уезжали далеко не все, от кого этого ждали.

Скажем, Бродский в пику властям избрал «внутреннюю эмиграцию» и затеял коммуну поэтов в деревне, где жил раньше в ссылке. Теперь там, в архангельской глуши, производились дерзкие стихи – и вологодское масло по старым рецептам, выручки с которого хватало на полное благоустройство деревеньки, включая водокачку, газификацию и ЭМ-сеть. О чём ТАСС ненавязчиво напоминало то и дело.

Утечка людей с лихвой восполнялась иммиграцией, и предпочтение Советы отдавали образованным, здоровым, младше тридцати, в точности по Маяковскому: «Коммунизм – это молодость мира, и его возводить молодым».

Изюминка была в том, что открылись все границы – между Союзом и Востоком тоже…

* * *

Если Союз основан на личных связях и знакомствах, то Китай – на связях родственных и клановых.

Скажем, молодой товарищ Линь У – кто он такой в смысле клановой принадлежности?

Переводя его фамилию и имя, вы получите «Лесной колдун». Но это лишь начало генеалогической цепочки, уводящей в древность, в долгую историю семейства Линей. Корни её теряются во тьме веков, а ростки тянутся в новый, коммунистический Китай.

Отец Линь У вступил в партию и продвинулся до солидного поста. Дед же Линь У был этим недоволен и надежды в передаче семейного мастерства возложил на внука. Замшелый ретроград, всё б ему старину пестовать!.. И представьте – внук, учившийся на дипломата в Пекинском университете, более известном как Бэйда, поддался старинному мороку и стал его исповедовать на практике.

В итоге перед Линь У встала дилемма – отправиться на перевоспитание в далёкую синьцзянскую деревню или изменить свой образ мыслей сейчас, стоя перед секретарём райкома партии.

– Ты, товарищ Линь, проводишь враждебную, отсталую, феодальную и монархическую линию, – внушал секретарь. – Что есть фэншуй? Он есть пережиток прошлого, глубокое антипартийное заблуждение, путь назад, в отсталость и рабство. Пойми свои заблуждения проникновенно и искренне, признайся в них письменно, в виде заявления на пять тысяч иероглифов – и ты вновь вольёшься в трудовую семью великого Китая.

Но молодой Линь упорствовал и явно желал стать мучеником фэншуя. Чудак-человек, одно слово.

– Благодарю за доброе внушение, товарищ секретарь, но от учения ветров и вод отречься не могу. Ибо оно – истинный путь к гармонии человека и природы, завещанный нам мудрецами древности…

И так, и сяк подступался к нему секретарь, однако Линь стремился в леса и горы, к идеальному Дао.

– Придётся тебя перевоспитать!

– А это уж как партия решит.

Вот прямо-таки готов надеть плащ из перьев и улететь верхом на журавле к сонму бессмертных-сяней. А вероятнее всего – в Гонконг или на Тайвань. Там-то, в оплотах империализма, его охотно примут с геомантией, в то время как Линь должен приносить пользу народному хозяйству.

Тут и включились родственные связи – отец, хотя был недоволен своевольным отпрыском, вступился за него по телефону:

– Хорошо б моего недостойного сына отправить подальше.

– Мы так и думаем!

– Нет, ещё дальше. В Сулиань 2. Язык он знает; пусть собирает информацию на благо партии и не сеет лжеучение в родной стране. Продумайте этот вопрос досконально.

Идея избавиться от смутьяна так, чтобы его не видеть и не слышать, пришлась секретарю по нраву. За месяц-другой согласований дело утряслось, изумлённый Линь У получил билет на поезд, суточные, и в состоянии, близком к прострации, покатил на запад, где, согласно даосской традиции, находятся хуан цюань, «жёлтые источники», сиречь загробный мир.

«В конце концов, Бэйда предназначал меня именно к этому, – утешал себя Линь, изучая в окно вагона пейзажи и станции Казахстана. – Надо укрепиться духом и встретить неизбежное в состоянии внутреннего нерушимого покоя».

На перронах он замечал соотечественников – они бойко торговали товарами народного потребления с лотков, а то и с земли, расстелив клеёнку, тем самым сближая державы. Иногда – так казалось Линю из вагона, – их порицали здешние полицейские, крупные мясистые мужчины, раскосые и не очень.

По мере движения состава виды за окном стали увлекать Линя – они чарующе менялись, украшались реками, горами и лесами.

«Ну не съедят же меня русские. Они тоже порождение природы, как и я. Живут в красивой, дикой, удивительной стране…»

Обучаясь дипломатии на практике, он с визитами дружбы посещал приграничные города Сулиань, а также общался с инженерными советниками и людьми Внешторга. Явно недостаточно для того, чтобы познать иной народ! Помогали книги и фильмы, но и это не давало полного впечатления.

Беспокоили его две загадки.

Как в Сулиань относятся к фэншую? одобряют его или подвергают гонениям? Нигде в справочной литературе и сети об этом не сообщалось.

– Ты не волнуйся, – убеждали товарищи из неизвестного ведомства, снаряжавшие Линя в дорогу. – Там фэншуя просто нет! Поэтому ты можешь его внедрять и насаждать, сколько душе угодно. Считай, что ты мирный воин Китая на передовой культурного фронта.

Но вторая загадка! Стоило о ней задуматься, как Линь ощущал себя путешественником в мир тайных смыслов. Шутка ли – найти Дом Заготовки Зерна, а в нём женщину с гордым именем Лошадь Песков! Что за этим кроется?

Так, в смятении и ожидании необычайного, сошёл он на платформу вокзала Рязань-I. Величавое здание напоминало о временах Председателя Мао. Глубокая внутренняя Сулиань встретила его прозрачным жарким маем, воздух был сух и насыщен запахом пропитки шпал.

Навстречу ему с многозначительной улыбкой шёл ладный и невысокий худощавый человек в походном костюме полувоенного стиля, защитного цвета. Светловолосый, с небольшими близко сидящими глазами, с узким лицом, на котором (знак западного человечества!) выделялся прямой длинный нос. Манеры встречающего были скромными, полными достоинства и той скрытой грации, что присуща адептам боевых искусств ушу.

И он неплохо говорил по-китайски, чем сразу покорил Линя. Видно, что советская сторона внимательно отнеслась к приезду гостя, обеспечила подготовленного человека.

– Фу-ла-дзи-ми-ер Ки-вин? – вежливо переспросил Линь, чтоб в дальнейшем не путаться с произношением.

– Владимир Владимирович Кивин, – по-русски, терпеливо и отчётливо повторил встречающий. – Можно просто Володя.

– Тун-чжи Во-Ло-Дя?

– Да, «товарищ Володя» тоже подходяще. Я помогу вам освоиться, буду объяснять непонятное.

– Очень заранее спасибо. Пожалуйста, помогите мне поселиться в гостинице! И хотелось бы покушать. Где можно поменять юани на рубли?

Банк нашёлся невдалеке от вокзала; здесь начались хитрости Сулиань. Приезжим из других стран их валюту обменивали только на банкноты медового цвета, с изображением пчелы и сот, чтобы быстрее тратили. Линь прочитал на них – «Билет общественного вклада. 10 рублей. Обязателен к приёму и обмену на всей территории Советского Союза. Выпуск 1 – май 1987 года».

– С ними надо спешить, – заметил товарищ Володя. – Через месяц тираж подешевеет на одну шестую, а к ноябрю обратится в ноль. Демередж 3. Но при отъезде обратно в Китай остаток вам обменяют обратно один к одному. Только банковский чек сохраните.

Об этом Линь слышал, но в руках держал впервые.

– Зачем такие деньги, которые дешевеют?

– Для развития общественной инициативы. Если их вложить куда-нибудь, они начнут работать и в цене не потеряют. Скажем, внести в артель мороженщиков. В зависимости от вклада получите право на голос, право на должность, или сертификат на квартиру из фонда артели… там выбор велик. Или с другими держателями сложитесь и оснуёте коммуну за свой счёт. Замысловатая система, но она работает. А главное – это деньги без ссудных процентов. Любой западный банкир при мысли о них рискует получить инсульт…

Попытка Линя заплатить за проезд в троллейбусе десяткой-«пчёлкой» была его новым опытом в познании Сулиань. Правда, скорее негативным опытом, но и он полезен. Кивин ему не мешал – пусть учится, расширяет кругозор.

Товарищи из неизвестного ведомства по сети забронировали Линю номер в отеле третьего здешнего разряда, чтобы сэкономить народные деньги. Зато удобно, в самом старом центре города, в узком извилистом проезде, напоминающем трёхэтажные шанхайские трущобы – только отремонтированные и ухоженные. Здесь во множестве жили весёлые люди, смуглые и черноволосые, говорящие на неизвестных Линю языках – представители братских народов Сулиань. Потом он их встречал на рынке за прилавками – они радовались ему, говорили «Гамарджоба, генацвале!» и делали скидки как соседу по этажу.

И всё рядом, рукой подать – баня, кинотеатр, табачный магазинчик и харчевня, где подавали варёные маньтоу 4 под названием «хинкали» с таким острым соусом, что кухня Китая меркнет. В магазинчике Линь с восторгом обнаружил «Герцеговину Флор», легендарные папиросы товарища Сталина – всего за полрубля! – и купил несколько пачек, отослать отцу в подарок и секретарю райкома, в благодарность за столь удачную ссылку.

Местное мороженое было восхитительно на вкус, а вот пресный борщ Линю понравился немногим больше, чем мысль о возвращении в Китай. Да и перемен за столом было мало, не как на родине. Зато свиные котлеты и сдобная выпечка оказались очень вкусными, и в целом пища сытная.

Обедали они с товарищем Володей на террасе ресторана «Рязань» – здесь многое называлось по имени города, чтобы никто не забывал, где находится.

Отсюда открывался дивный вид на бульвар в пологой долине, даже, скорее, на сквер с газонами, клумбами, деревьями и фонтаном, посреди которого, средь серебристых водных струй, белели статуи гордого лося и его нежной подруги-лосихи. Замыкало панораму сквера грандиозное здание цирка с куполом.

С точки зрения фэншуя зрелище было слишком симметричное, но всё-таки близкое к совершенству – мягкие высоты склонов, водная стихия, простор воздуха и зелень вольной природы.

– Ваш город очень приятен! Просторные улицы, много деревьев, дома невысокие и расположены разумно. И рельеф этой речной долины – я чувствую, что раньше здесь текла река! – использован с глубоким пониманием искусства.

Кивин в ответ улыбнулся. Рязань он знал так же мало, как Линь, потому что прибыл сюда позавчера экспрессом. Срочно потребовался сотрудник для сопровождения странного гостя, а выпускник восточного факультета ЛГУ, с опытом работы в Китае, годился для этого как нельзя лучше. Дисциплина в КГБ абсолютная; пришлось оставить в Ленинграде жену с дочками – мал мала меньше, – и мчать навстречу поезду из Китая, по пути в купе читая ориентировки на Линь У и Марию Юровскую.

Конечно, «русский с китайцем братья навек, крепнет единство народов и рас» 5, но взаимный интерес спецслужб пока никуда не делся, и происки товарищей из Поднебесной должны быть встречены с должным вниманием.

А узел из персон тут завязался сложный, и уровень проблемы был высок. С одной стороны особа, отмеченная ещё Андроповым как автор интервью с Лилей Брик, а в феврале прогремевшая в верхах неким закрытым докладом «по оптимизации и оздоровлению условий труда». Супружник – прославленный космогеолог Таубе, ныне работает в Китае. И вот оттуда местные госбезопасники засылают в Союз некого молодого дипломата – правда, в дипкорпусе ни дня не прослужившего, – с целевой установкой выйти на Юровскую.

Как КГБ стала известна задача Линь У – не суть важно. Стала. Кивин сам несколько таких дел провернул в Пекине под прикрытием Внешторга, за что и получил майора.

На всякий случай по своим каналам он дал запрос по семье Линей и её связям, но ответ пока не пришёл.

– Всё чудесно, товарищ Володя! – В знак того, что угощение понравилось, по традиции Линь вежливо рыгнул. – У меня есть ещё одна важная просьба – окажите помощь найти в городе Дом Заготовки Зерна, где живёт Ма Ша товарищ Юровская, наложница космонавта.

У Кивина начала закрадываться мысль, что он зря оставил свою Людмилу и сорвался в Рязань. Ведь не поил же Линя из расчёта развязать ему язык, а тот уже с трезва выкладывает задание МГБ КНР.

«Какой он шпион?.. Кажется, на него дали неполные данные. Окончил дипфакультет Бэйда; нет бы в консульство куда-нибудь устроится – подался работать в Сычуань, в самую глухомань, где болота, горы и тибетцы. Уезд Дзёге, одно название чего стоит. Районный отдел минлесхоза… и командировка в Союз по обмену опытом. Если не ошибаюсь, от товарища избавились. Но почему?»

– Это совсем близко, за цирком, десять минут ходьбы. Прогуляемся? А вот что искомая особа дома, я не обещаю – она может быть на работе.

* * *

Шаг за шагом погружался Линь в прекрасный, рукотворный и природный городской фэншуй. Да! здесь смогли воедино сочетать рельеф речной долины с аккуратным, бережным вмешательством людей – насадили на склонах пышные лиственные деревья, скрывавшие дома, проложили дорожки с учётом кривизны откосов.

«Товарищи заблуждались. Русским ведомо учение ветров и вод, они умеют жить в согласии с природой! Здесь меня поймут…»

Вот она, Заготовка Зерна! Крепкий, бревенчатый дом естественного древесного цвета, окружённый тополями, клёнами, цветущими сиренями и бузиной. Выше его – крутой откос, ощутимый, но невидимый за буйной зеленью. А какой изумрудный и пушистый мох вольными пятнами лежит на кровле!.. С трепетом и восхищением вступил он в коридор, наполненный запахом жилья и кухни, в восторге поднимался по истёртым до блеска ступеням лестницы.

Выглянула немолодая, сильная и бодрая женщина в поношенном бархатном халате.

– Здравствуйте!.. Машунь, к тебе опять китаец, с ним мужик из органов! Проходите-проходите, она дома. Вы вовремя – Машенька в лес собирается. Девятая её квартира.

«Л – Логика, – с лёгкой досадой подумал Кивин, походя отблагодарив даму кивком. – В Китае легче, там ты просто лаовай, чужак-невежда с запада, или цзиданьжэнь, «человек-яйцо», проникшийся их духом, «внешне белый, внутри жёлтый». А у нас публика мыслительная и на органах воспитанная, начиная с ВЧК. Входит явный иностранец, озирается, как только что проснулся, а с ним наш, средний между конвоиром и гидом. Вывод? сотрудник Общества дружбы народов».

– Разрешите? – постучавшись, он услышал «Да!» и открыл дверь.

Маленькими квартирами Линя было не удивить. Но молодая женщина с фигурой как ваза династии Мин, в спортивном – или туристическом? – брючном костюме, с волосами, по-свадебному скрученными жгутом на темени… А какая белая кожа! какой высокий нос! какие длинные ресницы! Прямо богиня и волшебница из зачарованной пещеры Заготовки Зерна.

Пока он вертелся, ища, куда прислонить заветный чемоданчик, его спутник профессионально уточнил:

– Мария Матвеевна?

– Мария. Просто Мария.

– Кивин. Майор Кивин, – пожимая ей руку, откровенно представился он тихим голосом, на счёт «раз» определив, что Юровской лучше знать расклад ситуации.

Женщину такого статуса – из высокопоставленной семьи, дважды доверия комитета удостоена, знаковым докладом москвичей встряхнула, – надо сразу иметь в союзниках. И, не сказав лишнего, в случае чего потом свести всё к шутке.

– Можно – Владимир, так проще.

– Читали мою рекламу? – быстро и заинтересованно спросила Маша.

– Да. – Кивин честно кивнул. Проект диковинный; трудно даже представить, как он воплотиться. – А это товарищ Линь У, он прибыл для обмена опытом…

– Да! Я – Линь У! Счастлив видеть вас воочию, товарищ Ма Ша! – Линь наконец извлёк из чемоданчика нечто, заботливо обёрнутое в красную бумагу. – Пожалуйста, примите этот скромный дар в знак признания ваших выдающихся заслуг.

Как старший и сведущий, только Кивин смог оценить дар – два предмета, больше всего похожих на старинные бронзовые дверные ручки с выпуклыми узорами, иероглифами и вставками из светло-зелёного нефрита.

«Парные жезлы жуи. А ведь вещицы антикварные. Как ему их разрешили вывезти?.. Хотя, могли – с их партийным отношением к фэншую. Так же, как мы в тридцатых за рубеж иконы продавали».

– По-вашему, волшебные палочки. Жезлы удачи, власти и богатства. Привносят это в жизнь и повышают умственные свойства. Достаточно держать в руках или у головы. Их название – «будет, как пожелаешь». Они пригодятся! Позвольте вас называть старшей сестрицей, да-цзе Ма Ша.

В ответ и Мария Матвеевна предалась церемониальному самоуничижению:

– Особых заслуг у меня нет. Могу принять ваш щедрый дар лишь как поощрение для будущих свершений.

– О, нет, любые усилия, направленные на восстановление людских сил – это благородный человечный труд, заслуживающий награды!

После размена любезностями Маша взглянула на часы:

– Товарищи, я рада вашему визиту, но сейчас придёт такси. Я отпросилась с работы, чтобы ехать на объект. Стройка проекта. Учитывая расстояние и то, что оно далеко за городом, плата туда и обратно, тридцать пять рублей плюс простой машины. Кто со мной едет, тот со мной платит. Есть желающие?

«Надо увидеть», – решил Кивин и вызвался ехать, а Линь уточнил:

– Куда мы отправляемся, сестрица?

– В лес. В болото. К лютым мещёрским комарам.

– Возьмите меня с собой! Лес и воды – моя стихия. А насекомых я уйму путём геомантических манипуляций…

«Он прав – жезлы годные, сразу двух попутчиков послали». – Маша втайне ликовала, что удастся сэкономить на проезде. Из премии она выкроила три сотни для размена на рубли, и с марта почти все их прокатала. Не ближний свет, девяносто километров.

* * *

С Мещёрским краем Рязань соединял Окский высоководный мост, громадина с четырёхполосным автомобильным движением и примыкающей линией узкоколейки – так в конце шестидесятых удалось решить давнишнюю проблему транспортной связи областного центра с лесоболотным Заочьем. Дальше дамба вела по заливным лугам, понижалась и вот, трасса входит в густые сосновые посадки. Отсюда начинается великий лесной массив, раскинувшийся на три области.

Линь едва не плакал от счастья. Пережить столько нравственных мучений, отстаивать свои убеждения без всякой надежды на успех, томиться в международном вагоне – и внезапно оказаться в древесной гуще, впитывать дыхание природы, обонять близость живой воды, которая здесь чувствовалась под каждой кочкой!

Как гостя, его посадили вперёд, для лучшего обзора. Да и соседство оказалось для него приятным – такси вела молодая женщина-шофёр, круглолицая и чернявая, хотя по-западному носатая и большеглазая. Пока Ма Ша с товарищем Володей негромко общались за заднем сидении, водительница вначале помалкивала и присматривалась искоса, а затем взялась Линя выспрашивать – кто такой, откуда и зачем приехал?

Он ничего скрывать не стал, здешнее ощущение свободы располагало к откровенности:

– Практикую мудрость воды-ветра, чтобы менять и улучшать пространство человеческой судьбы. Это касается жилищ и окружающей среды.

– Так вы, вроде, сэнсей?

– Нет, это относится к старшим и мудрым, а мне только двадцать пять лет. Едва знаю азы искусства, совершенствуюсь по мере слабых сил.

– О, и мне столько же.

– Ци циан бу си, ду шу и чжи! – раздался сзади звонкий, звучный голос Ма Ша.

– Точно так – «Самосовершенствоваться без устали, идти своим путём»!

– Поправляйте, если неправильно произношу.

– И вы меня тоже!

– …я автошколу закончила, в гонках участвую…

– Только не сейчас, хорошо? – попросил Кивин.

– …зовут меня Нина, а вас как? Вы по-русски говорите хорошо. Мы с Марией давно уже на её дачи ездим, друг с другом свыклись. Можно сказать, у меня на неё личный подряд.

Широкая трасса сменилась узкой, побитой колёсами, ямковатой и потрескавшейся, а лес по сторонам придвинулся к обочинам, поднялся ввысь, засветился прямизной стволов – белых, золотых, бронзово-зелёных. Вместо пыльного духа накатанной дороги в легковушку – Линь до упора опустил стекло, – врывалась весенняя свежесть, хвойная и лиственная. Вспоминались строки Ли Бо – «Сосновый ветер льётся мне на грудь», – и время летело незаметно. Вот, колёса застучали по грунтовке.

– Уже скоро.

– Я слышу запах реки! Чистый, здоровый, торфянистый…

– Это Пра. Сейчас половодье, самый разлив – надо знать урез воды, чтобы обезопасить постройки на будущее. И дорогу…

Где-то вблизи рычал трактор, раздавались зычные мужские возгласы.

– …там путейцы кладут рельсы.

Вблизи, за лесными зарослями, чуть отблёскивало зеркало половодья.

– Вот! – выйдя из машины, Маша раскинула руки, предъявляя стройплощадку, где поднимались, общая скоро встать под крыши, затейливо расположенные в редком лесу деревянные дома.

Смолисто пахло пиленой древесиной. В котелке парили столярный клей, временами от него густо веяло варёными копытами, как в Рязани, когда ветер дует с мясокомбината. Сюда тянулась простенькая деревенская ЛЭП на деревянных опорах, серо-зелёных от медного антисептика. Слышался стук молотков, визг циркулярной пилы.

Строители едва поглядывали на приехавших.

– Пока не всё готово, но уже близко к завершению. Проекты дач брала из наших, эпохи модерна и чуть раньше. Плюс насаждения, хотя трудно сказать, как они примутся…

Почти не слыша её, Линь, будто заворожённый, медленно пошёл к домам:

– Это… это чжуфу ди дифан… благословенное место! Я должен здесь остаться, – твёрдо заявил он, остановившись и обернувшись к ней. – Позвольте мне остаться, сестрица! Ещё не поздно внести необходимые поправки. Готов заняться этим сразу, сегодня же. Я целиком в вашем распоряжении. Могу питаться плошкой риса в день и пить речную воду. Товарищ Володя, вы поможете перевезти мои вещи из отеля?

«Приехали, – подумал Кивин, осматривая место взглядом дачника. – А Мария Матвеевна как планировщик не промах – высмотрела неосвоенный никем девственный уголок и – бац! – под застройку его. Ну, этим летом ещё рано, а вот в будущем году… Есть где отпуск проводить. И с малыми детьми».

– Что вы там, мастер Линь, про комаров говорили?..

– Есть процедура, заповеданная издревле. Ещё мой прадед избавлял Сына Неба от докучных насекомых. Конечно, соблюдая жалость к живым тварям и учитывая их страдания от перемены мест.

«Да, и насчёт шпионажа. Родословную товарища следует заполучить поскорее. Если мой дед стряпал Ленину и Сталину, то его предок гонял мух на даче богдыханов – не дворянская знать, но человек с происхождением, из приближённых. Надо уточнить. Зря я в командировке, что ли?..»

– Здесь нет нормального жилья, – разъясняла Маша страждущему Линю. – Рабочие ночуют в Лесохиме и в Горках, поблизости…

«Вот, и Горки, почти Ленинские. Всё одно к одному совпадает».

– …а Нина будет привозить вас, вы теперь знакомы. Я объясню, как её из таксопарка вызвать.

– Правильно, Мария, – краем рта поддержал Кивин. – Тут его держать – он с ума спрыгнет с его геомантией, будет есть хвою и пить из лужи. Эти даосские практики – публика одержимая, а он ещё и рьяный, молодой. Пусть пока в Рязани отсидится, вам рекомендации начитывает, а ребята ему здесь соорудят келью. Кстати, сколько семей разместить сможете? На какой срок заезд? рассчитана ли плата? Где ближайшая амбулатория и есть ли детский врач?..

«Есть ещё один клиент. Плюс спец по ландшафту, – подытожила Маша в уме. – Круг расширяется и наполняется. Успеть бы к июлю со всем, что задумано!»

* * *

1 (англ.) Я хочу три выходных дня!

2 (кит.) Советский Союз

3 периодическая плата с текущего владельца т.н. "свободных" денег (за простой, хранение денег)

4 китайские булочки, выпеченные на пару, в т.ч. с начинкой

5 песня «Москва – Пекин» (1949), стихи М.Вершинина

Глава 8. Земля и небо

И у нас, ребята, будут наши победы. Главное, чтобы они были не с оружием в руках.

Юрий Никулин

«По многочисленным просьбам трудящихся и в соответствии с пятилетним планом развития транспорта Рязанской области на 1986-1990 г.г. изменяется движение узкоколейных пассажирских поездов РВУЖД маршрута «Рязань-Окская – Лесохим» следованием до ст. Горки.

С 1 июля 1987 г. назначаются пассажирские поезда № 79 и № 81 отправлением со ст. Рязань-Окская в 11.40 и 16.15, прибытием на ст. Горки в 14.00 и 18.35, с остановками Рязань-Шумашь, Варские, Пустынь, Солодча, Ласково, Приозёрное, Деулино, Лесохим, Меленские Дачи. Отправление со ст. Горки в 14.30 и 19.05…».

– Машунь, а вдруг мало дачников приедет, что тогда? – задумчиво спросила Катерина, озирая новое селение в лесу, красивое будто игрушечное. Домики на загляденье – башенки, резьба.

– Проектное бюро нас обанкротит, всё отойдёт государству, я вернусь в ЦОП на полную ставку, а ты – под крылышко собеса.

– Хитрое оно, это государство. Строишь тут, надрываешься, а чуть не уложился в хозрасчёт – хлоп, дачи уже казённые…

Терять место Катерине не хотелось. Едва на заслуженный отдых ушла, справила с бригадой в ресторане проводы – с непременным дамским хором «Напилася я пьяна, не дойду я до дому», – тотчас нанялась к Маше в проект «Меленские дачи». Мало того – и мужа, пять лет как пенсионера, прохлаждавшегося в сторожах, заставила пойти туда пожарным: «Ты Рязань тушил, нефтезавод с шпалопропиточным тушил и лес – поднимай документы, иди, справишься! Хватит тут диван пролёживать да в телевизор пялиться!» А он с радостью – чем киснуть в пыльном городе, так лучше на природе жить. Правда, ближний пивной ларёк в Солотче, а сельпо в Горках, но коммунары из-за Пры пообещали возить квасло, тоже напиток годный.

Заодно и Валерку с собой потащила – в Деулине восьмилетка, дальше в Солотче доучишься.

Так и вселились во флигель при даче «Тихий уголок». Дочь её Таня записалась горничной на отпуск, а зять Коля – шофёром проекта. Всей семьёй переехали в трёх поколениях!

У Маши голова шла кругом от нахлынувших забот. В уме как заведённая звучала бардовская песня «Мы залезли в долги и купили арбу» 1, потому что довести посёлок до ума помог лишь кредит бюро. Хотя надо отдать должное Жолудову – железную дорогу он пробил, финансами помог, но теперь ждал от проекта отдачи. По крайней мере, самоокупаемости, чтобы Меленские дачи не ушли дымом в трубу.

И вот близится срок открытия, поезда объявлены, а до Горок не хватает трёх километров путей! Ужас-ужас-ужас…

– Готовься, Катерина Петровна. Кухня «Тихого уголка» на тебе, смотри запас продуктов, мягкий инвентарь и остальное.

– Всё под контролем, Марь-Матвевна. Заявки как, поступают?

– Покрыто восемьдесят семь процентов на июль. Август тоже заполняется, сентябрь пока не очень.

– Усиль рекламу.

– Уже! Скоро школьников найму, листовки раздавать по булочным – чем без дела по Рязани шляться, пусть себе на кино зарабатывают…

– Коммунары приехали! – завопил Валерка со двора.

– Я побежала. Надо ребят настраивать на дело.

На ходу осмотрела насаждения кустов. Сирени и шиповники вроде принялись, а вот чубушник что-то вянет!

– Валера, ты куда? полей кусты – вон те, хорошенько!

Роились страхи – поезд застрянет, провалится мост через Ураж, оборвётся ЛЭП, протухнут в холодильниках припасы.

С коммунарами из Обороны прибыл подросший, раздавшийся в плечах Гордик; он улыбался ей и даже подмигнул. Всего «Мир труда» прислал на подмогу полсотни крепышей разного возраста.

– Товарищи! – Маша взобралась на лавку в беседке. – Огромное спасибо, что откликнулись на мою просьбу. У нас проблема – надо в кратчайшие сроки довести рельсы до Горок. Есть утрамбованная насыпь, но не хватает рук вовремя положить шпалы и укрыть балластом. Руководить будут путейцы. Я призываю вас вспомнить «Как закалялась сталь», подвиг Павки Корчагина – и сдать узкоколейку к тридцатому июня! Жить и питаться будете на дачах, тут все условия, в том числе душ и баня. Если есть вопрос оплаты…

Поднял руку старший – как она помнила, зам Лозинского по хозяйству:

– Меньше слов, больше дела. Показывайте рабочую площадку. Про оплату не волнуйтесь – добровольцы мы. Насчёт срока – постараемся.

Маша едва сдержалась, чтобы им не поклониться. Столько сэкономить, когда проект в долгах – царский подарок.

Потом пробилась к Гордику:

– А дед где?

– Уехал в Африку, в Ботсвану. Он сказал – вы знаете, зачем. – Улыбка паренька стала хитрой-прехитрой.

«Калахарская впадина, – тотчас сообразила Маша. – Места, где предки Маска вели раскопки…»

А Гордик продолжал:

– Мама с бабушкой ворчат, конечно – вроде, не те годы, чтобы по Африкам кататься, но археолог – это навсегда. По-моему, бабушка рада тайком. Вы деду Боре словно молодость вернули, я давно его таким бойким не видел… А что касается тех вещей, – многозначительно подчеркнул Гордик, – то это теперь через бабушку. Она их хранитель. Вот мама, – он вздохнул, – та ими недовольна…

– Отчего?

– Говорит, – тихо и быстро произнёс Гордик, – они не от людей, не для людей. Сама испытала и больше не хочет. В смысле, что умнеть или дружить надо самим, без чужих приставок.

– Но если, – тоже негромко ответила Маша, – те вещи нам даны на пользу, то зачем от них отказываться?

– Лучше маму спросите. У неё своё мнение.

Здесь был и путейский инженер, тоже донельзя довольный прибывшими добровольцами. У него с коммунарами уже пошла конкретная беседа про объём работ и прочие детали, связанные с дорогой. Маша отправилась назад к дачам, но одно слово из разговора с юным Гордеем Григорьевичем запало ей в память.

Умнеть.

Что бы это значило?

Размышлять было некогда. Разве что вечером приложить к голове жезл жуи – пусть геомантия Линя из области сказок, но китайские изделия реально помогают, как-то освежают ум и помогают думать. Тем более что их легко держать – жезлы оказались деревянными, из древней криптомерии, под бронзу лишь раскрашены.

Сам мастер Линь на Меленских дачах пришёлся как нельзя кстати, словно всегда тут жил или для дач родился – насаждения перепланировал отлично, настоял завезти ледниковых валунов и расположил их так, чтобы выглядели всегдашней частью ландшафта, а в свободное время лечил рабочих иглоукалыванием, массажем и чаем. Те на него нахвалиться не могли – «Правильный китаец! Где вы такого раздобыли, Марь-Матвевна?»

И надо отдать Линю должное – комары с Меленских дач сгинули начисто. Заклинания его подействовали, упражнения на берегу Пры, похожие на колдовские танцы, или благовонные курения – но комаров как не бывало.

А в Окском заповеднике их, вроде, прибавилось.

* * *

Нерушимый покой, детский смех и радостные, умиротворённые голоса взрослых – что ещё нужно почитателю ветров и вод для счастья?

Разве что моменты тишины, когда расслабленно сидишь на огромном древнем камне, лицом к Пре, и предаёшься самоуглублению среди пяти сочетанных стихий. Огонь солнца над головой, земная твердь внизу, вокруг древесная природа, впереди бесшумная река как зеркало, в руке массивный рельсовый костыль. И, словно торфяная вода Пры, плавно и ровно текут мысли:

«Китаю нет надобности проникать сюда – здесь уже есть всё для гармонии, – прозрачно думал Линь. – Но сблизить миры, объединить их в общем совершенстве – дело, достойное философа и мужа».

И тут в возвышенные мысли вдруг вливается мирская суета. На реке появляются байдарки, и бодрые туристы зычно спрашивают издали:

– Алло, крестьяне! Молочка не продадите?

А сзади раздаётся шёпот малыша:

– Мам, а что он делает?..

– Тсс, мастер Линь медитирует.

– Он попу не застудит? Ты сказала – на камнях нельзя сидеть…

Наверное, поэтому даосы удалялись в горы, чтобы говорить с ветрами.

Но Линь оборачивался и дружески улыбался малютке, а туристам отвечал:

– Пожалуйста, приземляйтесь к нам! Трёхлитровая банка за два рубля, очень жирное, вкусное!

– Ух ты, а чего так дорого? На рынке-то за полтора! – Байдарочники всё-таки гребли к берегу, очарованные видом дач с реки, а дитя прыгало от восторга, радуясь вниманию дяди из Китая.

Честный Линь искренне объяснял:

– У нас хозрасчётное хозяйство. Напротив, за лесом, кордон Еловка, там дешевле, но придётся перейти болото.

Взвесив «за» и «против», туристы в складчину брали у Катерины банку и пили вкруговую, ахая, блаженно вздыхая и слизывая с губ молочные «усы».

Зрелище красивых домов, прихотливо расположенных в лесу, а затем и дачников, разгуливающих как в кино про старину – женщины в просторных длинных платьях, в панамах или шляпах колесом, мужчины в нарядах как бы для гольфа, – постепенно вводило их во всё большее недоумение.

– Вы что тут, фильм снимаете? По Куприну или по Чехову?

Тогда в Лине включался участник проекта – он числился инструктором фэншуя, да-да, именно так, открытым текстом по-русски! – и заходил разговор о местных тонкостях.

– Здесь мы восстанавливаем атмосферу давних лет, умение полноценно отдыхать на лоне природы. Одежду старого стиля даём напрокат. На всех дачах созданы интерьеры прошлого века в подробностях, включая мелкие детали. Руководитель проекта, товарищ Ма Ша, изучила множество литературы по тогдашней жизни и истории. Нам помогали неравнодушные люди в Рязани, предоставляли антикварную мебель и прочие редкости.

Особенно это покоряло девушек, они прямо глаз не отрывали:

– О-о, как здорово! Вы молодцы. Кто эта Маша?

А парни посматривали снисходительно, с позиции речных бродяг, едоков продымлённой пищи с костра, поклонников песен под гитару и спального мешка в палатке:

– Ничего так, нормально. Вроде хоббистов-ностальгистов, что у Шефнера в «Лачуге должника». Быстро ж вы оборудовали декорации – ещё в прошлом году тут ничего не было, пустой заросший берег…

Дальше – если дела позволяли, – к гостям выходила Маша, поражая парней миловидностью, а их подруг платьем-«ретро», и проводила дополнительную агитацию.

– …кроме того, у нас нет комаров! Потому что место Меленя – священное, – добавляла она, многозначительно понизив голос.

– Какого Меленя?

– В незапамятные времена сюда пришёл куршанский князь Мелень, великий чародей. Была у него прекрасная дочь по имени Пра…

Легенду о волхве куршан туристы слушали как заворожённые, а Линь скромно помалкивал в сторонке, уступив микрофон Песчаной Лошади. Подобно Ма Ше, он знал, что реальны только вещи и события, рассказанные вслух или записанные в летописях. Так мечты и мысли обретают плоть, чтобы в итоге стать национальной историей, вдохновляющей людей на подвиги любви, труда и войны. Недаром мудрецы учили: «Важно не что сказано, а зачем». Высокая, одухотворяющая история поднимает и зовёт к лучшему, а низкая, позорящая – опускает к пошлости, цинизму, равнодушию. Китай знает это достоверно.

– …и может быть, само слово «прекрасная» происходит от Пра Красная, то есть красивая. Так сложилось, когда курши слились с русскими и передали им свою легенду.

Далее туристы плыли в задумчивости, унося память о речах Юровской, а девушки, глядя в коричневатую речную воду, видели в плавно колеблющихся водорослях волосы красавицы Пры, страдавшей за народ и за любовь.

«Вот кто б мог подумать!.. В таком захолустье, в медвежьем углу, где полчеловека на квадратный километр – оказывается, такие страсти кипели!.. А мы-то плавали и не знали».

Так в столичных жителей проникало сознание, что в трёх часах езды от Москвы живут мифы, на легендах женятся и деток родят – сказки...

* * *

И катилось лето жарким колесом над лесом, и гудел тепловозик на станции, и шли к дачам новые жильцы – в пятницу особо густо, – а «Приокская правда» писала:

«Неожиданный общественный проект «Меленские дачи» получил признание рязанцев. Среди мещёрских дебрей, где веками обитали только редкие смолокуры с углежогами, вырос миниатюрный посёлок, соединяющий уют дач с забытым изяществом старорежимной усадьбы. Рабочие и служащие поводят там выходные или отпуск в обстановке конца XIXвека, без телевизора и телефона, зато под музыку патефона, с играми, прогулками, купанием в реке и песнями. Однако радиофон на дачах действует – связь поддерживают мачты в Деулино и Солотче, а свежие газеты доставляет первый поезд. Вот что говорит директор проекта Мария Юровская, москвичка, сразу и полностью полюбившая окский край…»

Статью Маша аккуратно вырезала из нескольких газет, чтобы вложить в письма родителям, Володьке, Грише в Китай, Томе в Эфиопию и Борису Павловичу в Ботсвану.

Грише она вдобавок написала:

«Удивительно и непривычно было всем. Гостям – ощущать себя барами, которых семьдесят лет как нет, а персоналу – стать прислугой. Поначалу ощущалось общее стеснение, но оно быстро стаяло. Сложились новые отношения, будто притёрлись друг к другу детали в часовом механизме. Ни высокомерия, ни угодливости – с обеих сторон я вижу предупредительность, достоинство и вежливость. В игре участвуют все, увлечённо и заинтересованно. Возможно, это та новизна, которой мы из ложного стыда боялись, избегали, хотя знали, что в семьях важных лиц есть няни, домработницы, даже садовники. Одни люди облегчают жизнь другим – закон общественных служб, просто здесь забота стала целевой и личной. Ко мне приходят, спрашивают: «Как к вам устроиться?» Не только рабочие; уровнем выше тоже. Я понимаю их – город уютен не всем, дети растут там бледными и слабыми, а здесь каждая веточка дышит здоровьем. Когда закроем сезон и подведём итоги, станет ясно, сможет ли проект расшириться…»

Ответ ей пришёл в золотом сентябре – схватила письмо из ящика, когда утром спешила на фирменный поезд «Берёзка» Рязань-Москва, а вскрыла конверт уже в сидячем вагоне, украшенном трафаретным портретом Есенина.

«Машук, я чертовски рад, что ты по-настоящему нашла себя в работе. Буквально, от твоего письма идёт свет энтузиазма, мне оно очень близко и понятно. Но учить одних людей прислуживать, а других красиво лодырничать – по-моему, затея не коммунистическая. Может, я резок, но пойми и ты – я восемь месяцев в песках и ничуть не устал, только окреп…»

За окнами «Берёзки» уже неслись московские пейзажи новостроек, близко был Казанский вокзал – город готовился к ноябрьскому юбилею, порою виднелись громадные алые цифры 1917-1987 на крышах, – а хмурая Маша сидела над письмом, перечитывая его вновь и вновь.

Не то.

Не так.

Она ждала другого. Что он хоть попытается вникнуть в её замыслы, найти общее для них обоих, чтобы, как Линь скажет, «сблизить миры».

Но письмо отвергало проект дач с порога, причём с каких-то таких позиций… из эпохи до Берии и «оттепели».

Отдыхать? нежиться? что за буржуйские штучки? Товарищ Юровская, вы что, против Советской власти?.. Труд! пахота! молотом махать без устали! Что, утомились? Тогда марш в поле! Смена работы – лучший отдых! А потом плуг оставить, рухнуть в борозду и на последнем издыхании шепнуть «Слава КПСС!»

– Наш поезд прибывает… – торжественно заговорил вагонный репродуктор.

«Сегодня я хотела бы твоей поддержки, Гриша. Потому что иду на ковёр. Мой доклад будут разбирать по косточкам. Если там такие же партийные начётчики и трудоголики, как ты, то год потрачен зря».

Но на перроне мысли её посветлели. Должно быть, нарядный вид Казанского напомнил дачу «Теремок», самую пряничную из всех.

«Нет, не зря. С толком! Я построила Меленские, лето по финансам свела вровень. Подзадорила исполком проложить дорогу, а Васю с Евсеевым создать «Чтеца», первыми в мире. Оживила малую экономику в среднем течении Пры, подстегнула оборот «пчёлок». Наконец, четыреста вос… нет, уже пятьсот семей отдохнули только в субботу-воскресенье, а месячные заезды? Без мелочи вся моя премия вернулась в проект. Так-то, Гришонок. Напрасно меня обижаешь».

По совести сказать, проект едва вернул вложенное и лишь потому избежал банкротства. Но за продукты и услуги расплатились, персонал получил зарплату, а важнее всего, что за Меленскими осталась недвижимость, в будущем году обещая дать чистую прибыль.

«Если после разноса уволят из ЦОПа за несоответствие занимаемой должности, то мне есть, куда приткнуться», – утешала себя Маша, переступая порог кабинета.

Ждали её семь бюрократов обоего пола. Вопреки ожиданиям Маши, слушали спокойно, вопросов задали мало и строго по теме. Она смутно догадывалась, что по поводу её доклада, возмутившего спокойствие верхов, споры отгорели ещё весной. Сейчас, когда пришли отчёты из областей, картина прояснилась полностью.

– С полугодовым вы поспешили, – заговорил главный, пожилой грузный мужчина с отвислым лицом. – Но ваш темп, результативность и точность заслуживают поощрения. Хотите работать в республиканском ЦОПе? Здесь, в Москве.

– Спасибо, нет.

– Объясните, почему.

Маша набралась духу.

– Механизм принятия решений на сессиях Совета – очень медленный. Май, если повезёт, потом поручения отраслевым учёным – медикам, гигиенистам по труду. Ещё минимум год исследований… или два, три, чтобы добиться достоверности. Если ЦОП создан как система, способная планировать с опережением, то, на мой взгляд, уже достаточно данных, чтобы взяться за дело немедленно. Лучше было бы начать вчера, но раз так сложилось – то сегодня, а не завтра. Я собираюсь изучить вопрос в рязанском ЦОПе. То есть уже изучаю, с июля, на базе проекта «Меленские дачи» – там за премиальные билеты получают отдых. Считайте это инициативой снизу.

– Начинание толковое, – кивнул главный. – Работайте, Мария Матвеевна. Когда ожидаете первых итогов?

– В гриппозный сезон, с ноября по март. Отдыхавшие должны реже болеть… по идее, – оговорилась она. – Облздрав отчитается мне – кто бюллетенил, по каким поводам, кто нет. Списки туда отправлены и будут на контроле.

– …а предложение насчёт Москвы оставим в силе. Дельные люди нам нужны.

«Вам!.. Видели же цифры – скольким я нужна в одной Рязани!»

* * *

– Испортят нам праздник, – ворчала Катерина, совком подбрасывая в печь топливные гранулы. – Что за стервы поднебесные там развелись? откуда в космосе разбойники?.. Ох, Америка! зачем её открыли?..

В Заготзерно на печное дежурство она прибывала как штык, с первым поездом из Горок, чтобы назавтра им же отбыть в Меленки. Не Валерку ж посылать!.. Муж при деле – он и пожарный, и сторож на дачах. Но как спокойно жить от телевизора подальше – сидишь в лесу без новостей, вроде всё хорошо, а тут приедешь, и сразу как по голове поленом – атомная угроза с неба!

Западная аббревиатура USB – в Союзе штекер для ЭМ звался ЕдРо, от слов «единый разъём», – внезапно стала означать военное понятие «беспилотный космический бомбардировщик».

Озвучила это понятие Белая Рука, с весны не дававшая о себе знать. Она там, в чёрном небе, времени не теряла и приготовила Земле страшный сюрприз. Её заявление муссировали западные СМИ, обсуждали с трибун и в политических кулуарах, в штабах, на кухнях и на улицах. Мир бурлил.

Мало кто не слышал сипловатый, вязкий голос их диктора, цедящий на английском языке:

– Мы, Белая Рука – последнее войско свободного мира. Либералы и социалисты предали идеи свободы и демократии, они повсюду сдают позиции перед натиском комми. Но мы на своих базах Солнечной системы не сдаёмся и не отступаем. Мы приготовили подарки к празднику Советов. Наши USB системы «Чёрный рыцарь» сделаны по технологиям иного мира, бесполезно их отслеживать радарами. Седьмого ноября, когда красные отмечают свою главную победу, мы устроим для них фейерверк. Несколько маленьких ядерных бомб лягут точно там, где мы захотим. Может быть, во льдах или в безлюдной пустыне. А может, возле Кремля или рядом с китайским Госсоветом. В любом случае, вы все узнаете, на что мы способны, защищая наши идеалы. До скорой встречи!

А на мостике через Малую Лыбедь, презирая промозглый октябрьский ветер, пареньки орали ломкими голосами под расстроенную гитару –

От зари до зари,

От темна до темна,

О любви говори,

Пой гитарная струна!

– ВИА «Дворовые аккорды», тьфу, – прислушавшись, поморщился Гриша. – И что за пошлый текст?..

Маша тихо прыснула:

– Это Роберт Рождественский в народ ушёл. Его Володька очень уважает, кстати.

Старательная Катерина жарко натопила дом, пришлось открыть форточку, и подростковая песня вливалась в комнату свежей струей воздуха.

«Семейная парная» бани в Михайловском проезде им не полагалась – туда ходят родители с детьми или внуки с бабушками-дедушками, поэтому банились они врозь, а возвращались вместе. Зато уж дома Маша надела подарок супружника – махровый китайский халат, который грел, приятно щекотал распаренную кожу и исподволь располагал к нежности.

Вообще он много чего привёз из Гоби – монгольское верблюжье одеяло, плед из верблюжьего пуха и прочие вещи, очень полезные зимой. Катерине тоже, как лучшей соседке и старшей подруге – правда, чтобы он не забыл про Мельникову, пришлось отдельно намекнуть в письме.

Кофе, теплота, своё гнездо, любимый друг под боком – чего ещё желать?

– Часто они эти кошачьи концерты устраивают?

– Что ты понимаешь в серенадах?.. Классика – песня для красавицы, вечерком и под окошком…

– Как, тут есть красавица кроме тебя?

– Зоя Киселёва, разбитная старшеклассница на первом этаже. Юноши надеются, что Зоенька к ним выйдет потусить.

Пока юношам отвечали лаем только кобели Вадима, звеня цепями и высовывая морды над забором.

– Синдром счастливого неведения… Похоже, у них в школе нет политинформаций. А дома – радиоточки.

Допев лирическую, юнцы передохнули и завели мрачную, из репертуара туристов, более соответствующую темноте и погоде –

Надоело пить вино,

Ходить на танцы и в кино,

Бродить по ресторанам и кафе.

Перевалю через Урал –

Прощай, Европа, я удрал

В далёкую страну Хамардабал!

Там ни дорог, ни тропок нет,

Там кости лишь белеют,

Там от людей остались черепа.

В трясине там сам чёрт застрянет,

А если только буря грянет,

Сам ад собой затмит Хамардабал!

– Безграмотные неучи… Хамар-Дабан гряда зовётся.

– Как думаешь, они решатся бомбить? – вырвалось у Маши то, что угнетало душу, чего она избегала касаться пока. Ей было боязно – не за себя, а за творение на Пре, которое, как робкий росток, едва развернуло слабые зелёные листочки.

– Не в том дело, Машук. За нас я спокоен – мы либо отразим удар, либо выдержим его. Выросло поколение без страха, которое любому даст отпор – не во имя идеалов, а за сам образ жизни. Но впервые после Гитлера нам объявили войну. На этот раз – асимметричную войну.

И вот в тиши раздался вой:

– О, мама, я хочу домой!

От крика закружилась голова.

Скелет вскочил, там призрак встал,

И чёрт там шейк затанцевал,

И дико застонал Хамардабал!

Тут Гриша не стерпел, вскочил и зычно прокричал в форточку порцию монгольских ругательств:

– Унтраах! Та авъяасгүй байна, нохой шиг гүйх, там руу яв! 2

Замолкли даже псы.

– …впервые после Гитлера, я говорю. Напасть в открытую, как НАТО, они боятся, шансов у них нет, поэтому выбрали террор, как ассасины. Их ненависть перевесила их трусость… Можешь представить, как они нас ненавидят? За всё – за то, что мы русские, за то, что коммунисты… просто за то, что существуем им наперекор. Вот, их время уходит, и они злятся до бешенства. У англосаксов опыт подлости огромный – придумали воевать руками частников, наёмников, чтобы правительства их выглядели чистенькими. Они ни при чём! Они сурово осуждают Белую Руку, грозят ей, а на деле – я уверен, Машук, убеждён! – именно с их космодромов, а не с коммерческих, идёт снабжение пиратов.

– Может, Белая Рука блефует? запугивает? Всё-таки снаряжать ядерные бомбы не под силу частникам… и то, что у них иномировые технологии – это нереально. Ты бы уже знал от космолётчиков, если б ИТ пошли в ход. Или Володька – обязательно бы похвалился…

– Пока ничего такого нет. Зато они умело применяют мифы и сенсации. Что ИТ, что «Чёрный рыцарь»…

– Броское название, да. Как будто из тёмного фэнтези.

– Тут другое… – хмурясь, Гриша опустился на кровать. – Это один из мифов космонавтики. НЛО-призрак на околополярной орбите. В эпоху спутников, в конце пятидесятых его увидел астроном-любитель. С тех пор его то замечают, то теряют… Чёрный объект, похожий на скалу. Считают, что это спутник пришельцев, тысячи лет следящий за нами… На Западе он широко известен. Достаточно упомянуть о нём – и рейтинг новости взлетает вдвое. Чем Белая Рука и пользуется.

– Вот уж сомневаюсь, что высокоразвитые внеземляне станут общаться с пиратами, передавать им технологии…

– Как знать. Нам не известны их система ценностей и этика. Может, они ориентированы на пассионариев – тех, кто выше простого стяжательства, выше личных мещанских потребностей, кто силой преобразует мир по-своему. А в этом смысле идейные антикоммунисты совсем не нулевая величина. Они уже построили свой мир, который мы ломаем… Гумилёв объяснит тебе лучше; съезди к нему в отпуск и поспрашивай. Умнейший старик, куда лучше меня разбирается в этносах, популяциях, консорциях и доминантах. Если он не ушёл на пенсию, то ты найдёшь его в НИИ при геофаке ЛГУ. Вдруг заинтересуется приложением пассионарной теории к иномирянам…

– Вряд ли пришельцы уже так заледенели в своей тысячелетней космической мудрости, что не могут различить фашиста с коммунистом.

– А если для них эта дихотомия – давно пройденный этап, как для нас – родоплеменной? И ценность личности они определяют не по убеждениям, а по уровню гемоглобина… ну, я не знаю – по гормонам, по ионам калия и натрия в крови. По энцефалограмме.

– Жуткие ты вещи говоришь. Прямо биологический детерминизм и предопределение по Кальвину… Я всё-таки за то, чтоб улучшать людей, какие ни есть. Особенно пассионарных, передовиков. Из них при заботе и внимании вырастет геолог Таубе, а без внимания – хищник Белой Руки или прохиндей Маск…

Благодарный Гриша взял её ладонь в свою.

Пареньки за окном пережили испуг и – теперь гораздо тише, – запели дворовую минорную «Я чёрную розу, эмблему печали, в тот памятный вечер тебе преподнёс».

Выманить Зою им не суждено было, потому что в тот самый момент Катерина убеждала Киселёву-младшую стать медиумом на спиритическом сеансе:

– Мы бабы старые, живалые, а ты девчонка, так?

– Да, – подтвердила Зоя. С духами всё должно быть честно.

– Значит, тебе водить. Девушка-зовутка – самое надёжное. Как раз квартира у меня пустая, там и сядем вкруг стола. Одни мы – мужиков не надо. Свеча есть, буквы нарисуем.

– А кого вызвать надо? – робея, спросила Зоя вполголоса.

– Ленина, – ответила Катерина совсем шёпотом.

Ох ты!.. Это вам не Золушка, не Белая Карета и не Дуремар. Круче Пиковой Дамы, круче Чёрных Рук – Владимир Ильич дух суровый и строгий, его по пустякам не выкликают. Зоя даже захотела отказаться, но потом решилась. Будет, что в школе рассказать. Главное, чтоб до комсорга не дошло, а то пропесочат на комсомольском собрании.

Между тем Маша с Гришей продолжали разговоры, в душе радуясь друг другу.

– Скажи мне что-нибудь, чтобы я успокоилась.

– Если парад и демонстрации не отменяют, значит, ситуация под контролем. Наши с китайцами обшаривают всё околоземное пространство. Точно знаю – подняты чистильщики резерва, проверять любые подозрительные объекты. Орбитальные бомбы должны иметь теплоизоляцию, иначе сгорят в атмосфере, средства торможения и корректировки. Да плюс сам носитель – USB в теории довольно крупный, отследят. Дальше дело техники – обезвредить, разрушить в космосе или сбить на траектории снижения.

– Ким Олегович – помнишь его? – говорил про лазеры ПВО…

– Увы, они не всесильны. Облачность для них – каменная стена.

– Жаль… Володя рассказывал – если из других миров, даже давно погибших, к нам прилетали межзвёздные зонды, то гравитация Юпитера их загоняла в пояс астероидов, и они стали частью Солнечной. Базы Белой Руки – где-то на астероидах; может, они наткнулись на зонд и утаили открытие?

– В принципе допустимо. Но утаили не они, а их земные хозяева. И вряд ли даже при всех возможностях Запада сумели так быстро понять ИТ и воспроизвести, что называется, в железе. Наши-то с ними столько лет возятся, а…

– Возятся?.. с чем?

Гриша понял, что сболтнул лишнее.

– Слухи, научные байки. Такое бывает в учёных кругах.

– Нет, если уж начал, то выкладывай.

– Тоже миф, вроде «Чёрного рыцаря». Якобы в Таджикистане, где-то в пятидесятых, ленинградская археологическая группа нашла нечто… неземное. Мелкие вещицы, не поддающиеся объяснению. До сих пор неясно, как они сделаны и для чего предназначены. Кое-кто якобы видел фото этих предметов – тёмные дужки, кольца, стержни… Но повторяю – это россказни, не от очевидцев. За что купил, за то и продаю.

– Ясно, – кивнула Маша, а у самой под халатом зашевелились мурашки.

Вот что значит общаться с посвящёнными людьми. Один смутно намекнёт, у другого с языка сорвётся, а вместе складывается картина.

Ленинградец Лозинский, археолог, по его словам, «рылся в таджикских раскопах» и, как Гордик говорил, «сделал там открытие». Такое, что его сын готов месяцами пропадать на спутниках Марса. А сам Борис Павлович – не мальчик, под шестьдесят человеку! – сорвался из Мещёры в Африку, стоило ей вслух предположить, что успехи Маска связаны с теми вещами.

Умнеть, дружить – в чём ещё могут вещи помогать?

Зачем пришельцы их разбрасывали по Земле? Не ради же будущей Белой Руки…

К ним постучали. Маша выпорхнула из кровати, приоткрыла дверь – там Катерина с таинственным видом манила её в коридор.

О чём они шушукались после того как Маша вышла, Григорий не слышал.

– Катя, какие духи?..

– Проверенное дело. Когда фашист Рязань бомбил, нас эвакуировали в самые мордовские леса. Мне десятый год шёл. Там бабы вызывали Ленина, спрашивали – победят Советы или как. Сама видела.

– И?..

– Что «и»? Ильич точно предсказал – враг будет разбит, а победа за нами. Идём, нужно чётное число, чтоб он оттуда отозвался.

– Да я в одном халате.

– По-настоящему и вовсе нагишом положено, но тут Заготзерно, не Лысая гора. Пошли.

– Может, лучше завтра?

– Нет, только сегодня. День такой, особый. Пропустим его – пиши пропало.

Маша колебалась. С одной стороны – Гриша. С другой – какие-то «вызывалки», как в пионерлагере!..

Но верх взял научный интерес. На семидесятом году Советской власти лично участвовать в вызывании духа Ленина, и не с детьми, а со взрослыми людьми – это практику-обществоведу редко выпадает! Кто и когда ещё пригласит на подобный обряд?.. И налицо материал для статьи в профильном журнале.

Соседок по Заготзерну она могла понять. Когда где-то во мраке кружит над миром «Чёрный рыцарь», а покоя и уверенности нет – пожалуй, и в церковь побежишь. Душу унять – одного коммунизма мало.

– Сейчас… Гришунь, у нас женские дела. Я ненадолго, – заглянула Маша в квартиру.

У Катерины было темно, как при обесточке, шторы плотно закрыты и, по Пастернаку, «свеча горела на столе». Женщины Заготзерна сидели вкруговую, молчаливые, сосредоточенные и серьёзные, а среди них белым призраком – Зойка, одетая в простыню как в фату, от гордости и страха бледная и чуть вспотевшая. На зеркале виднелась лестница, помадой нарисованная, ведущая в запредельный мир духов. Перед Зоей – квадратики с буквами, вырезанные из ученической тетради. Возле свечи в блюдце приманка для Ленина – конфеты «Мишка косолапый», «Раковые шейки», два апельсина и старомодный колотый сахар. Хотя вождь не любил сладостей, но вдруг клюнет.

– Давайте возьмёмся за руки, – предложила Зоя нетвёрдым голосом, и когда круг сомкнулся, негромко заговорила –

Руки сплетаются, шестеро нас.

Всё начинается в полночный час.

Прокаркает ворон, дом мёртвыми полон… 3

От межзвёздных зондов к спиритизму – Маша перескочила из квартиры в квартиру, близкая к упоению. Своей обмолвкой Гриша взбаламутил её мысли, а подъём взбудораженных чувств обострил интуицию, давая видеть привычное по-новому, с парадоксальной яркостью.

Наука – та же вера, только вера в разум. Часто слепая – из-за нехватки точных данных или неспособности вместить их. Может, это ступени одной лестницы – и спасибо, если не лестницы Пенроуза 4. Мировоззрение большинства построено на вере даже в термоядерную эру.

НЛО, пришельцы – на глазах переходят из мифа в научную сферу, но ещё не покинули область легенд и быличек, чем вовсю пользуется западная индустрия сенсаций.

А чем лучше наши учёные? Слухи, шёпоты, гриф ДСП, эзотерические знания, передаваемые из уст в уши, как тайны приёмов ушу в Шаолине – неофитам от тех, кто уже причастился тайны, рукоположен в кандидаты наук и заглянул за покрывало Изиды.

Артефакты пришельцев – те же щепки от Гроба Господня или гвозди от Животворящего Креста, а их искатели, хранители и почитатели – прямо Орден Грааля!

Наконец, пока опережающее планирование не станет точной прогностикой, способной предвидеть ход событий, в большой силе будет песенка из водевиля – «Ну что сказать, устроены так люди – желают знать что будет» 5.

А Зоя вещала всё увереннее –

Ночь расколет грома раскат.

Тайные силы тлен победят.

Пускай из тени гробовой

Твой дух восстанет как живой!

От огня свечи, колеблемого её дыханием, огромные тени расходились в стороны и шевелились по комнате. Мерцало зеркало, маня и пугая глубиной.

В ночи, объятой страхом,

Восстань из праха!

– Дух Ленин, ответь – мы победим?

Спросив, Зоя замерла со вскинутой головой, ожидая знака извне. Молчание стало таким плотным, что был слышен каждый шорох.

Ничего.

Растерянность Зои ощущалась всё сильнее, замерший круг начал сдержанно вздыхать, и Маша поняла, чего здесь и сейчас не хватает. Сначала одними губами, шёпотом, а затем громче она заговорила, глядя на свечу:

– Ленин – жил, Ленин – жив, Ленин – будет жить…

За нею и остальные стали повторять слово в слово, звук в звук:

– Ленин – жил, Ленин – жив, Ленин – будет жить.

Ахнув, Зойка вздрогнула и, освободив руки, принялась лихорадочно перебирать квадратики с буквами, отметая одни и неровно раскладывая другие.

На бордовую скатерть легло короткое: «С ТРУДОМ».

– Одолеем их, – уверенно молвила Катерина.

– Какой ценой?.. – вырвалось у Маши.

Но Зоя уже выдохлась, была близка к полуобмороку; пришлось дать ей понюхать нашатыря и уложить на диван. Маша тихо пообещала на ноябрьские, после демонстрации, взять её в Меленки как гостью, и удалилась на цыпочках.

Потом Гриша ещё удивился, что она слегка бьёт током, как наглаженная кошка. Вот какая сказочная сила накопилась от обряда.

* * *

Чистильщики – служба, комплектуемая из всех стран, имеющих выход в космос, но подчинённая Международному конвенту космонавтики. Ей принадлежат сеть радаров и оптико-электронные комплексы обнаружения космических объектов, расположенные на высокогорьях.

Задача службы – удаление с орбиты аппаратов, отслуживших своё, и всякого космического мусора, создающего опасность для спутников, орбитальных станций, для стартующих с Земли и приземляющихся кораблей.

Свод орбитального хлама огромен, перечни его координат занимают большую часть жёстких дисков бортовых ЭМ, и работы у экипажей чистильщиков невпроворот. Одно – испарить лазерной пушкой, другое – захватить, третье – для сгорания перевести на крутую траекторию спуска, четвёртое – направить в «точку Немо» 6 на затопление, пятое – демонтировать…

В октябре, после заявления Белой Руки, забот прибавилось едва не на порядок. Одновременно в поиске находились до двадцати чистильщиков. Бортсвязистам и телеметристам ввели полусуточные вахты, затем суточные – и это притом, что коммерческие, научные и военные старты-посадки никто не отменял, а с ними надо координироваться, от чего эфир вокруг Земли кипел радиосвязью.

Когда начавшийся от линии перемены дат отсчёт субботы 7 ноября дошёл до Благовещенска, на чистильщике «Дхрувалока-5» донельзя уставший штурман-телеметрист Мидзуно доложил:

– Изменение курса объекта на низкой околоземной орбите с координатами… он должен быть стабилен, но… да, переходит на пологое снижение. Командир, взгляните.

– Что за объект? – перебирая руками по лямкам, подплыл к экрану капитан Шарма.

– Отложенный. Старая американская станция «Хайхаус Вижн», в очереди на затопление. Месяц назад с неё по аутсорсингу сняли остатки приборов, произвели частичный демонтаж.

– Подробнее о ней, – велел Шарма, и Мидзуно вывел данные. – Так. Вес восемьдесят тонн… вся не сгорит. Обслуживали… почему не НАСА? Что за EASRS Co?

– Секунду, командир… Earth-and-Sky Repair Service Company. Этих компаний стало куда больше, чем в семидесятых. И всем МКК выдаёт лицензии…

– Всем, кому хватит духа взвиться выше ста шестидесяти, с гайковёртом влезть на старую развалину и дестабилизировать её! Сколько конвент берёт за лицензию?

– Мидзуно, приблизьте объект, – попросил бортинженер Уваров, втиснувшись между индусом и японцем. – Максимально, насколько возможно.

Пока изображение росло, раздражение экипажа превратилось в удивление, затем в тревогу.

– Он зеркальный. Так не должно быть.

Уваров с Шармой переглянулись, на уме было одно – «Противолазерное покрытие».

– Вот тебе и демонтаж… А это? Если не топливные дополнительные баки, то я не бортинженер. Ребята, по-моему, перед нами «Чёрный рыцарь». И без всяких ИТ. Просто вручную переделанный из рухляди. Рассчитайте путь и время, – положил Уваров руку на плечо Мидзуно, – сможем ли высадить на него наш модуль.

– Ваши предложения? – спросил Шарма.

– Пристыковаться, движком модуля вывести на более высокую орбиту. Внутрь войти – вряд ли, станция может быть заминирована. Пусть военные пришлют робота, он займётся.

– Хорошая иде… – начал было индиец, но Мидзуно перебил его:

– Изменить орбиту не получится. Двигатели «Хайхаус Вижн» мощнее модульных. Тот, кто поведёт модуль, бесполезно сгорит вместе со станцией.

– Ах, чёрт… Куда эта махина метится?

– Всё зависит от числа, длительности и силы тормозных импульсов. Первый я, очевидно, не отследил, – с сожалением сказал японец. – Для таких станций обычны три этапа торможения. Судя по траектории, точка падения будет от пятидесятого до девяностого градусов восточной долготы… по этой линии.

Вся линия проходила по территории Союза, от Волги до Енисея.

– А время? – проговорил Уваров каким-то деревянным голосом.

– Часов через шесть, семь. Пока точнее не скажешь.

– …то есть к началу парада на Красной площади. У них всё рассчитано…

– Дайте мне связь с Землёй, – приказал Шарма в микрофон. – Параллельно наш центр в Мадрасе и русский ЦКС «Медвежьи озёра». Это срочно. Немедленно.

– Лазерами с Земли его не взять, – продолжал Уваров, будто говоря сам с собой. – Масса велика, и корпус тугоплавкий. Посмотрите ещё прогноз на облачность…

– Над средней Россией и Сибирью – плотная в первую половину суток. Разрывы редки.

– Мидзуно, сводку по объекту для отправки.

– А если отклонить станцию к югу? Там пустынно…

– Нужен большой импульс, удар. Скажем, мощный взрыв.

– У нас есть средство доставки – модуль, – но нет зарядов, – бросил Шарма, нетерпеливо ожидавший связи. – Разве что Советы справятся, ракетой против спутников…

– Есть «Дхрувалока». Скорость плюс масса… Главное, всё вычислить заранее.

Капитан со штурманом уставились на бортинженера.

«Таран? В космосе?»

«Только русские способны на такое!»

– Если стрелять с Земли, – пояснил Уваров, – то нужен ядерный заряд, иначе станцию не разнести. А взрыв в космосе, на низкой околоземной… вы понимаете? Вспышка, жёсткое излучение, обломки с хаотичной траекторией – а сколько сейчас кораблей на подлёте?.. Значит, только мы. Ближе нас к «Хайхаус Вижн» никого нет – так, Мидзуно?

– Верно, господин бортинженер. Но осмелюсь напомнить, что для такого манёвра нужно ручное управление.

– У меня квалификация пилота. Скольких вместит модуль, чтобы они дождались помощи? – Уваров быстро взглянул на Шарму. – Восьмерых, вроде?

– По штатным нормативам, – сухо заметил японец, – при манёврах, требующих точной коррекции, участие штурмана является обязательным. Поэтому на моём месте в модуле можно разместить добавочный запас кислорода.

– Двойной, – добавил Шарма. – Если вы не забыли, джентльмены, капитан последним покидает судно – или не покидает совсем. А теперь прошу тишины – Земля на связи.

Когда «Хайхаус Вижн» прошёл точку невозврата и приблизился к нижним слоям термосферы, модуль уже отделился от «Дхрувалоки-5». Прощаний – минимум, нет времени для долгих разговоров. Земля не могла что-либо рекомендовать троим, добровольно оставшимся на борту чистильщика, кроме как пожелать успеха. С доводами Уварова насчёт взрыва в космосе Земле пришлось согласиться.

Готовились сосредоточенно и тщательно, не тратя лишних слов. Шарма выделил лишь пару минут, чтобы нанести на лоб тилаку – уходить следует брахманом, как родился, – а Мидзуно повязал хатимаки, подчёркнув непреклонность своих самурайских намерений. Что было у бортинженера на шейном шнурке под полётным костюмом, они и в этот раз не заметили. Записали короткие сообщения для близких.

Видимо, люди Белой Руки дистанционно управляли своим USB – при сближении с «Дхрувалокой» станция открыла бомбовый отсек и выпустила три небольших объекта, сразу пошедших на снижение, туда, где всех быстро летящих ждут аэродинамический нагрев и горячая плазма.

Один из них Шарма успел поразить лучом лазерной пушки, разрушить абляционную защиту – этот сгорел, не долетев до земли. Второму только повредил несущую плоскость для манёвров в атмосфере – аппарат вошёл в штопор и, невзорвавшийся, разбился в Кулундинской степи, неподалёку от мест падения обломков «Хайхаус Вижн» и «Дхрувалоки-5». Именно по второй бомбе удалось определить, кто поставил ядерную начинку и кто собрал заряд.

Третья «умная» бомба выполнила манёвр уклонения от поднявшихся навстречу самолётов ПВО и взорвалась в Актюбинской области, в безлюдной степи. Из ближнего села Караоба позвонили в район и сообщили: «На горизонте вспышка и гриб, вся земля тряслась».

В это время в Москве гремел военный парад, а Маша с Гришей шли в праздничной демонстрации по площади Ленина. О космической атаке и подвиге Трёх с Полярной Звезды 7 официально сообщили лишь 9-го ноября.

Тотчас поднялись по тревоге войска радиохимической защиты и гражданской обороны в Сибирском и Среднеазиатском военных округах, а Министерство просвещения распорядилось изъять из репертуара школьных хоров песню Пахмутовой и Добронравова «Пока не поздно», в исполнении Кобзона всеми столь любимую – уж слишком часто юные хористы путались и пели «Ядерному взрыву – да, да, да!»

Кто потом перепел Рождественского со словами «Огромное небо, одно на троих» – неизвестно; запись формата *.звук разошлась по сети словно сама собой.

Дальше были розыск виновных и Актюбинский международный трибунал, но это уже совсем другая история.

* * *

1 Дмитрий Сухарев, «Брич-Мулла»

2 (монгол.) Прочь! У тебя нет таланта, беги как собака, иди к чёрту!

3 стихи из фильма «Битлджус», перевод Н.Александровой

4 одна из «невозможных фигур», созданных художником О.Рутерсвардом – лестница, при движении по которой происходит замкнутый бесконечный спуск или бесконечный подъём

5 песня «Гадалка», слова Л.Дербенёва (1979)

6 кладбище космических кораблей, закрытый для судоходства район в южной части Тихого океана

7 Дхрувалока (санскр.) – Полярная звезда

Глава 9. Великое противостояние (2)

– Зачем ты опять уходишь?

Останься со мной, отдохни.

Мы созданы друг для друга,

Для ласк и вечной любви.

«Венера и Адонис»

(картина Питера Пауля Рубенса)

– Зима, крестьянин торжествует! – приветствовал Машу мастер Линь, едва ступив в квартиру. С мороза румяный, сияющий, от самого веет свежестью, на пальто тают снежинки. Ушанка на нём сидит как родная. Валенки Линю скатали в благодарность, когда массажем выправил леснику «спазму», мышечный зажим. Слава о китайском лекаре расходилась по Мещёре – от деревни к селу, от кордона к кордону.

– Добрый день! Что это вы Меленки покинули?

– Много дел в Рязани – обещал товарищам показать правильную заварку чая, употребленье благовоний в доме, практики накопления энергий Ци. Товарищ Катя дала ключ, поживу у неё, буду вместо Кати печь топить. А потом в Москву, на новогодний праздник! Счастливый год наступает, Жёлтого Дракона.

Дракон, вдобавок жёлтый императорский – красному Китаю как знамение, знак скорых и высоких достижений. От феодальных времён КПК старательно дистанцируется, но всегда не прочь их вспомнить к случаю. Устроить танец дракона или танец льва – милое дело! Они же «потомки дракона», им положено.

– Сейчас пообедаю – Катя дала котлет, борща в банке, – и пойду в люди!

– Одному кушать плохо. Давайте сюда катины подарки, я разогрею, поедим вместе. Сама не обедала, только что пришла из ЦОПа… А вы чай по канону заварите.

– Охотно, сестрица! Сделаем цайку…

С Линем у Маши чудесно ладилось. Китайский товарищ в Мещёре быстро обрусел, акцент у него исчезал на глазах. Линь даже подхватил куршанский диалект, меняя «ч» на «ц» – «цайку» вместо «чайку», «цаво» вместо «чего».

За окном, отражая закатное солнце, купол цирка загорелся алым. Подсвеченный этим сиянием, струился дым из печной трубы Вадима. Тишина, покой, широкие снега лежат в долине Лыбеди роскошным бело-голубым покровом – а в доме аппетитный дух борща и жареного мяса, тикают ходики, помахивая маятником, и близко время поднять гирю в виде еловой шишки. Для полного домашнего уюта лишь кота недостаёт – такого толстого, пушистого, вроде подушки, который лениво говорит «Мрррр» и жмурится, когда ему чешут пузико.

– Теперь рассказывайте. – Завернувшись в верблюжий плед, Маша устроилась на диванчике с чашкой лунцзина.

– Мы сделали упор на летний отдых, позабыв о зимнем. Между тем дачи прославились и стали привлекать лыжных туристов. На поездах они едут далеко в лес и наслаждаются красотами, но что потом? Им нужны обогрев, чай и горячая пища. Даже ночлег. В результате они спят в мешках на полу во флигеле Кати и у меня. Человеколюбие не позволяет размещать их в неотапливаемых дачах… А ведь фактически это клиенты проекта.

«Стоит на пару недель посвятить себя ЦОПу, как сразу проблемы. Но их следовало предвидеть. Машенька, где твоё опережающее планирование?..»

– Я оставил флигель третьему отряду лыжников. Это студенты-медики во главе с вдохновенной старой женщиной. Ещё в раннем девичестве она была разведчицей у партизан, ходила по заснеженным лесам и разоблачала коварные планы нацистов, а потом стала хирургом…

О первом нашествии зимних скитальцев Маше сообщила Катя – она, запасливая, нашла, чем их накормить. А теперь уже тенденция, однако.

– …кроме того, на радиофон сегодня утром позвонили юнармейцы. У них намечен рейд на снегоходах по Мещёре – спрашивают, могут ли Меленские дачи стать их промежуточной базой. Этим вопросом я решил обеспокоить лично вас, сестрица, как директора.

– Строились дачи по средствам, – отпив чаю, заговорила Маша. – Сделать все зимними мы не могли и не планировали. Утеплить и снабдить печью можно одну дачу в год или две… Или сразу заложить дом-зимовку – коридорного типа, как Заготзерно. Тут не до красот архитектуры, главное – практичность. Восемь-десять комнат, можно сдавать и летом по минимальной цене.

– Готов рассчитать, где поставить зимовку согласно законам гармонии. Что же касается прочих домов, – Линь достал пухлый, растрёпанный блокнот, – то есть рацпредложение.

– О, давайте! Какой у вас замысел?

– Не мой – древний народный. Кан! Так называется система отопления из дымоходов, проводимых под кроватью…

Вчуже Маша ужаснулась, но сразу идею не отвергла, решив разобраться, как следует, и внимательно вгляделась в планы Линя.

– …известная и Западу как калорифер или канальный нагреватель. Вот схема – топка, трубы, вытяжка. Всё это сборно-разборное, летом убирается на склад… Зимовку можно сразу создавать по этой схеме, с постоянными канами, и даже назвать её «Маньчжурская фанза». Как любая экзотика, это привлекательно.

– Хм, да, затея заманчивая. Проект за вами, мастер, но постарайтесь избежать шинуазри 1. Дом должен соответствовать месту.

– Между нами говоря, – доверительно склонился к ней Линь, – все эти китайские домики, беседки в парках – сплошное непонимание души Китая. Балет «Красный мак» или «Принцесса Турандот» – просто выдумки, фантазии. Я обещаю вам фанзу на Пре, слияние Мещёры и Дунбэя 2. Теперь я знаю оба края и могу их сочетать.

Закрывая блокнот, он вздохнул:

– По пути сюда я и представить не мог, насколько хороши ваши зимы!.. Почти как дома, в Маньчжурии, только без гор. Это необъятное величие снегов, это тёмное молчанье леса – как дивно они соответствуют буйству цветущей весны, щедрости жаркого лета! Недвижимость льда на реке – и живое журчанье воды… они как Инь и Ян, чередуются в единстве, составляя равновесный Дао-Путь и порождая Шэнь Ци, «дыхание довольного дракона», самую благотворную из энергий.

Помолчав, Линь добавил:

– Видимо, я останусь здесь. Открывать людям течение сил – мой наследственный долг, нельзя пренебрегать им. Уже есть круг заинтересованных людей…

– Нина Елатомцева в него входит? – как-то мельком спросила Маша.

Линь немного смутился, но виду не подал. Ровесница-таксистка в самом деле увлеклась учением ветров и вод, в выходные приезжала с поездом на его лекции по Инь и Ян, после много спрашивала, а также в числе первых записалась на массаж. Было в ней нечто здоровое, искреннее и привлекательное. Приглашала к себе. Как раз на днях Линь собирался навестить её.

– Как ваш уважаемый супружник, товарищ Та У Бэ? Здоров ли, всё ли у него благополучно?

«Сама напросилась» – На душе у Маши потемнело, а вдобавок появилась головная боль. Та самая, которой был Гриша.

– Он всё там же, в актюбинских степях. На месте атомной атаки. Работает вместе с моим братом.

Кому бедствие, а космонавтам случай испытать новый скафандр из силикора. Словно мало им Верхнезейского полигона – обязательно надо залезть в кратер, покрытый застывшим радиоактивным расплавом.

Гнев на агрессоров вовсе не мешал Гришуне восторгаться открывшимися возможностями:

«Машук, это идеальная площадка! Там экстремально! Истинные марсианские условия – голая пустошь, лютый холод и сбивающие с ног бураны. Я сразу предложил Госкомитету космического транспорта – провести через Очаг всех, кто будет космогеологом на Марсе. Превосходная школа. Плюс излучение – учитывать его придётся всем, кто в скором будущем отправится к Хора Тисавру 3…»

«Куда?..»

«Зона на Венере, её нашли со спутника французы, а мы, китайцы и японцы подтвердили их находку. Там просто клад, сокровищница актиноидов 4, её хватит Земле на сотни лет».

Фотографии, которые Гришонок присылал с Очага, напоминали снимки из иного мира. Грузные фигуры в грязно-белых комбинезонах, на головах шары-гермошлемы, за спинами ранцы-горбы. Пейзаж – чёрные камни в стеклянистой плёнке, заметённая снегом впадина со щербатым краем, над головами нависшее низкое небо в сплошных тучах. «Это мы с Володькой в эпицентре! Справа наш краулер, на нём мы вернёмся для дезактивации».

Лишь бы не привёз кусок атомного стекла. А то сеть пишет – его уже предлагают коллекционерам, а милиция отлавливает продавцов.

– В феврале Гриша и Володя должны вернуться. Врачи ограничили им срок пребывания в Очаге. Так что все в делах, у всех предельно напряжённый график. Сейчас веду переговоры с парикмахерами и портными, чтобы обслуживали Меленки в сезон… Честно скажу, братец, – призналась Маша, – выручают только ваши жезлы. Я не особенно верю в энергии Ци, но… прижмёшь их к себе, и мысли как-то проясняются.

– Так и должно быть, – с серьёзным видом кивнул Линь, – ведь это жезлы просветления. Ещё на родине, узнав о вашей глубокой человечности, я твёрдо решил преподнести их вам и обратился к дедушке. Он, расспросив о вас, с моим решеньем согласился. Ни один из Сынов Неба, владык Поднебесной – ни минской, ни цинской династии, – не получал их от Линей, потому что Лини служат не государям, а народу. Хотя, как геоманты, мы трудились и для императоров…

– Постойте… минская, цинская… сколько же веков вашей фамилии?

Линь ответил легко, словно века были годами:

– Много. Мы не ханьцы родом – из чжурчжэней, которых позже назвали маньчжурами. Давно практикуем фэншуй. Дедина наша – в болотах Чжалун, в низовьях рек Уйюр и Шуаньян. Если мы были нужны миру – мир шёл к нам, и наоборот. Дайте, сестрица, любой жезл, я покажу его суть…

Вслед за этим он взял со стола кухонный нож.

– Эй, вы так его испортите!..

– Нисколько. Он просто футляр, дань традиции.

Кончиком ножа Линь нашёл едва заметную щель, нажал, повернул – и жезл разделился на две половинки, словно гороховый стручок. Внутри, в узкой выемке, лежал тёмно-бурый стержень величиной с карандаш, в середине утолщенный, с кольцевой выемкой-перехватом, на концах сужавшийся.

– Древесина – лишь оболочка. Главное – это, «драконова стрелка». В ней сила, просветляющая разум. Пока лежит в чехле, вдали от человека, она спит. Соприкоснувшись с человеком, «стрелка» пробуждается и даёт живость мыслям.

– Откуда это?.. – Маша ощутила на коже знакомые мурашки.

– От дракона небес и воды. По преданию, дракон спустился с поднебесья к нам в болота, а затем вновь взвился в облака, оставив на земле частицы своего высокородного тела. Они – от субстанции Ян, искры небесного света. Тот, кто находил их, причащался доброты и мудрости…

«Так. Значит, я уже скоро год как пользуюсь этими вещами, сама того не зная, а Борис Павлович зря рванул в Ботсвану. В Маньчжурию-то безопаснее и ближе… Но ёшкин кот!.. Вслед за Марьей подумаешь – кому я обязана находками, открытиями и успехами? Своей голове, генам Юровских – или волшебной палочке?.. Как просто! всё по щучьему веленью, без труда и мук – явилась проблема, я потёрла лоб жезлом жуи и – оп-ля! – есть решение!.. Так нечестно. Правда, впору отказаться от жезлов… Зарыть их, что ли? Или отдать Лозинскому?»

– Что вы задумались, сестрица?.. Вам стал неприятен мой подарок?

«Нет. Просто я хочу понять – нужен ли он мне?.. Но… Проблему кода 780.71 я нашла и, как могла, решила до того, как Линь привёз жезлы. И никакой чужой мудрости жуи не нашептали – ни того, как легко и дёшево устроить термоядерный реактор, ни чертежа межзвёздного корабля, ни рецепта абсолютного оружия. То есть ничем из достижений своей продвинутой цивилизации – а она явно преуспела куда больше нашей! – «дракон» не поделился. Ну и правильно. Ещё не хватало – дарить преимущества кому попало, включая Белую Руку. То есть я не получила ничего такого, что сама не знала. Значит, роль «драконовой стрелки» – помогать пользоваться уже известной информацией. Как она работает?.. включает дополнительные синапсы между нейронами? увеличивает выброс нейромедиаторов?.. В любом случае это выигрыш во времени. А вот кому «стрелка» достанется, и как её использует счастливчик – это большой и тяжёлый вопрос…»

– Напротив, братец – я пытаюсь осмыслить дар. Кажется, это не палочка-выручалочка на все случаи жизни, а… большая ответственность. С этого дня мне предстоит заранее обдумывать, что я могу решить своим умом, а что нет.

Почти неудержимое желание охватило её – взять оба жуи, прижать ко лбу и мысленно спросить: «Как быть с Гришонком?»

Нет. Никогда. Только сама, без помощи дракона.

«Костыль нужен слабому, а я – сильная».

Поднявшись, Линь торжественно поклонился ей:

– Песчаная Лошадь, я полностью убедился, что вручил жезлы достойному ими владеть.

* * *

Китайский Новый год в Москве встречали с размахом, даже перекрыли пару улиц – несмотря на то, что будний день.

17 февраля от посольства КНР – при большом стечении народа с цветами и красными флажками, под прожекторами телевизионщиков, с треском и блеском, – отправился в путь «танец дракона». С улицы Дружбы через сквер и на Мичуринский проспект, сквозь гром музыки, крики «Ваньсуй!», «С Новым годом!» и «Ура!». Сюда съехалось множество китайцев, учившихся и работавших в Союзе. Где-то среди праздничной толпы потерялись растроганный, взволнованный Линь вместе с Ниной Елатомцевой – ради такого случая таксистка взяла два дня за свой счёт.

А в посольстве награждали Григория Таубе, после полутора суток езды высадившегося из поезда на Павелецком вокзале и угодившего, что говориться, с корабля на бал.

Так уж сложилось. Звонок на радиофон, настоятельное приглашение – он только и смог сообщить Маше, что его срочно ждут в Москве. А тут сам полномочный посол, высокий зал, алый бархат и «Китайско-Советская медаль – Да здравствует нерушимая дружба». За огромный вклад в экономику КНР и космическую промышленность стран коммунизма. Молибден сказался.

– …и за подготовку наших тайконавтов в особо сложных условиях ядерного Очага.

В отличие от Гриши Володька, выехавший на день позже, пересел в Мичуринске на электричку и прибыл на Рязань-2, а дальше к сестре, с коробкой трюфелей и пышным букетом цветов.

– Кайырлы кун, Машук!.. Кто это, здравствуйте? – С порога Юровскому открылось зрелище маленького будуара с шёлковыми драпировками – включая балдахин! – со статуэтками на полочках, с вышитыми абажурами на люстре и настольной лампе, с мебелью музейного стиля. Недоставало лишь штофных обоев и хрипящей жирной моськи на подушечке. Здесь пахло гелем для укладки волос и мокрым полотенцем.

Посредине этого мещанского великолепия восседала Маша, окутанная нейлоновым парикмахерским пеньюаром цвета небесной лазури, а над её причёской – тёмно-бронзовые буруны и потоки! – увлечённо колдовал изящный молодой человек артистической внешности, с творчески спадающим на лоб косым чубом.

– Ой, Володенька, привет, как ты внезапно!.. Я немножко занята. Знакомься – Аркадий, лучший рязанский куафёр.

– М-м, вот как. Что ж – Владимир Юровский. Куафёр, значит?.. Куафёр, рarlez-vous français? 5

– Oui, monsieur Valdemar. Pendant trois ans, je me suis formé à Paris, à l'Ecole de coiffure Saint Louis, rue des Faubourg. 6

– Très bien. Частник?

– Кооператор, – отмахнулся тот чубом. – Артель парикмахеров «Локон».

– Наш человек. – Володя крепко пожал тонкую руку Аркадия, быстро разделся, расправил сильные плечи и пристроил букет в вазу. – Продолжайте, товарищи; я пока посижу в уголке. Но, Маша, я не узнаю твоей квартиры! Куда исчезла простота? где наш провинциальный быт? Откуда эта мишура?

– С дач. Не всё можно держать в холоде. Развезла вещи по знакомым, часть Катерине… где смогла, пристроила. Аркадия же соблазняю приезжать на дачи летом, делать причёски дамам – и мужчинам, конечно.

– Каюсь, в Меленках не бывал, – добавил парикмахер, разворачивая шапку для сушки и гофру фена-сушуара. – Но с отзывами и фотоотчётами в сети знаком.

От тёплого воздуха шапка на Маше чуть вздулась – от этого, а ещё больше из-за гофры она стала похожа на космонавта.

– Очень пышно получится. – Володя пригляделся к феерии на голове сестры. – Как с этим выйти на улицу?

– Оренбургский пуховый платок, – подсказала Маша. – Ты связывался с Гришей? Где он, как он?

– Знаю только, что в столице. Дела с китайцами, плюс отчёт по Очагу. Обещал мне сразу к тебе вырваться, как сможет.

– Казалось, мне хватило Гоби. Но тут вы вызвались полезть в Очаг, хотя там не остыло. Можно вас собрать вместе и взять клятву, что полгода вы ни-ку-да не броситесь, очертя голову?..

– Вы были в Очаге? – со смесью уважения и восхищения спросил Аркадий. – Расскажите, прошу, каково там. Из газет и телевидения много не узнаешь, а сетевиков в зоне нет…

– Был, и не единожды. В самом эпицентре. Что сказать… ад ядерной пустыни. То, чем нас пугали на занятиях гражданской обороны – всё оказалось правдой. Спасибо парням с «Полярной Звезды», иначе б мы получили трижды по шесть килотонн на города Урала и Сибири… Нарочно запрограммировали низкие, почти наземные взрывы, чтобы поднять больше грунта.

– Верно пишут, что бомбы собрали в ЮАР? – продолжал парикмахер.

– Там целый бандитский интернационал. Расисты, сионисты и фашисты – все руку приложили. Но ничего, мы их санкциями как асфальтовым катком пригладим… Плюс их же оружием – ООН, Гринпис и Интерпол землю роют, а Елизавета II объявила всех пособников атаки врагами Британской империи – угадайте, за что?

– Не томите, говорите!

– За сусликов! За людей, случись такое, нам бы только выразили соболезнование и благопристойно поахали, но массовая гибель казахстанских сусликов выбесила их полностью. Тут нашему МИДу респект – сумел тему подать. Невинные детёныши сусликов гибнут в атомном огне… Даже сняли мини-фильм ужасов для западных агентств. Вот кто бы мог подумать, что именно это их достанет до души?..

– Я бы мог, – спокойно ответил Аркадий. – Бывал, знавал, с системой ценностей знаком. Сравнительно с нами их приоритеты извращены и вывернуты наизнанку. Возможно, проще было бы договориться с марсианами, чем с англичанами. Но очень рад, что в МИДе есть грамотные аналитики, способные работать с этим… чужеродным разумом.

– Друг Аркадий, зачем вы куафёр? С вашим образом мыслей и наработкой впору трудиться в Первом главном управлении 7.

– А откуда вы знаете, чем я в Париже занимался? – улыбнулся изящный молодой человек.

Позиция Аркадия примирила Володю с вопиюще буржуазной обстановкой машиной квартиры. Под жужжание фена и в запахе лака, пока куафёр поэтапно завершал её причёску, Маша и мужчины успели деловито обсудить международный климат и сошлись на том, что трибуналу в Актюбинске быть – главное, переловить создателей и доставщиков бомб.

Но вот парикмахер ушёл, и брат с сестрой остались вместе. Хоть о своём поговорить, без мировых проблем. Букет благоухал, создавая атмосферу уютного семейного праздника.

– Гриша сказал – будет приятный сюрприз.

– Все сюрпризы, каких я хочу, – вздохнула Маша, осматривая себя в зеркале, – это живой и здоровый ты, потом живой и здоровый он. Первую часть я уже получила сегодня, и счастлива как школьница.

– Зачем было запрягать Аркадия в работу прямо на дому? Кооператор – брат коммунарам, пусть и двоюродный. По-моему, этот рязанский француз и так охотно бы поехал в твой оазис отдыха, где обстановка театральная, а люди играют в прошлый век…

– Боюсь, ты не поймёшь. Делать причёску – это не «навести красоту», как для тебя…

– Просто забота о приличном внешнем виде.

– …и после поезда ты завернул к парикмахеру, а дух одеколона принёс мне под шапкой. Но я о женском. Это процедура, род психологической разгрузки и одновременно зарядки, манипуляция на очень чувствительной рефлексогенной зоне. Можно сказать, Аркадий вернул мне силы ждать вас без страха и напряжения. Причёска – род шапочки из фольги, защищающей от фобий и паники.

– Да. Я признаю – и цветов, и оттенков чувств вы различаете гораздо больше нас. Наверное, поэтому и удался твой проект… говоря поэтически, задел какие-то струны души, мужчинам в суматохе будней не заметные. Сам я их начинаю видеть, лишь настроившись на стихотворный лад. Уединиться или быть в своей, отзывчивой аудитории, и вот тогда…

– Узнаю моего Володьку. – Маша взяла его с нежностью за руку. – Когда ты становишься такой, я слышу твоё сердце. А одной… одной мне не с кем разделить себя. Столько всего происходит и делается, но нужен человек своего уровня. Который понимает.

– Скоро прибудет Грегор…

– И хочется свести вас у себя, и боязно.

– Но почему?

– Где два завзятых космонавта или три, четыре – там сразу мужской монастырь, где вы хором восхищаетесь друг другом. Слова вклинить невозможно, вы как токующие глухари…

– Ну, ты и сравнение нашла!

– Правда же. Корабли, железо, молибден, уран, пустынный ад, подвиги, могилы и поминки. Так сходятся фронтовики – «Бойцы поминают минувшие дни и битвы, где вместе рубились они». С той разницей, что на войне бились с врагом, а вы с природой и собой. Ищете предел nec plus ultra 8, чтобы на собственной шее понять, где конец возможностям… Война без врага – вот что меня печалит в вас.

– Машук, – тихо и внушительно начал Володя, – это принципиальный вопрос, и тут я с тобой поспорю. Всё, чего коммунисты добились за семьдесят лет, взято с боя. Кровью. Мы хорошо продвинулись, уже почти победили – когда-нибудь и Белую Руку прикроем, и левые возьмут верх на Западе, – но пока есть, с чем бороться, борьба продолжится. Значит, должны быть борцы. С миром наживы, с косностью, мещанством… с космосом и его ловушками. Однажды на Земле настанут мир и братство – тогда люди вроде нас с Гришей пойдут искать побед вне Земли, пока хватит жизни. Предела нет. А Землю, если на ней забудут слово «подвиг»… мне жаль такую Землю, на неё не стоит возвращаться. Если я узнаю, что здесь перестали петь о героях, то предпочту остаться на Марсе. В мире сплошной лирики и куафёров дышать нечем.

– Чем тебе парикмахеры не угодили? Ты же к ним ходишь…

– Это быт. Уровень быта, базисные потребности. Опираясь на него, я – в отличие от многих приземлённых личностей, – стремлюсь вверх, на уровень свершений. Там я работаю не для себя – для человечества. «Почувствуйте разницу», как англичане скажут.

– Но и я для него работаю. Чтобы вам подняться, базис должен быть прочным и надёжным, а не трухлявым. И приземлённым личностям тоже положено своё. Право на труд, право на отдых, уверенность в будущем и, в конце концов, само будущее, достаточно привлекательное, чтобы мечтать о нём. Поэтому я решительно «за» поиск новых героев для фронтира, но категорически «против» того, чтобы их выставляли единственно возможным образцом для подражания, а всё прочее – осуждали и презирали.

– Вот тебе раз… И каким станет род людской при таком воспитании? Это будет, пардон, стадо свиней, уверенных в своём корыте с пареной ботвой…

– Скажи – почему всегда норовят оскорбить тех, кто не космонавт и не пал жертвой за человечество? Даже песня есть –

Воистину великолепные, великие замыслы:

Рай на земле, всеобщее братство, –

Всё это было бы вполне достижимо,

Если б не люди, если б не люди.

Надо идти на штурм – освобождать человечество,

А они не спешат, идут к парикмахеру.

Сегодня на карту поставлено будущее,

А они говорят: недурно бы выпить пива!

Люди только мешают,

Путаются под ногами,

Вечно чего-то, чего-то, чего-то хотят.

От них одни неприятности,

От них одни неприятности,

Ах, если б не было людей... 9

– Слышал. Ехидная песенка, отдача бюргерского сознания – «Мы только мошки, мы ждём кормёжки... Мы обыватели – нас обувайте вы...» А как найти годных для передовой, если не поддерживать идею героизма в обществе?

– Тестирование. В том числе биологическое – по ионам, по гормонам. Не всех же загоняют в школы олимпийского резерва, не всех берут в лётчики, в горячие цеха – и почему-то коммунизм с этим неравенством мирится. Это будет гораздо честнее, чем раздувать всеобщее пожарище энтузиазма, а не поддавшихся ему – клеймить лентяями. Поверь, я уже изучила последствия стахановских подвигов – ничего хорошего они нам не обещают. То, что было уместно для рывка, в мирную пору не годится.

– Спорно, Машук, ох спорно!

– Да?.. Энтузиазм – словно Дух Нынешних Святок у Диккенса. Ражий мужичина с пышной гривой, румяный, пышущий здоровьем. Носится, как вихрь, из края в край, зычно крича – га-га-га! го-го-го! – манит и слепит искрящим огнём факела. А юные стахановцы, влекомые бенгальским пламенем, встают на крыло и стаями спешат за ним в неведомую даль. Прощайте, родные! Прощайте, семья! Пылай как бумага вся юность моя!..

– А вот Светлова прошу не трогать. Обижусь.

– …Потом, выгоревшие, выдохшиеся, опустошённые, они опадут наземь осенней листвой – но энтузиазм не оглянется, у него нет «вчера», он только зовёт новых и отбрасывает использованных. Вот против чего я, Володенька. Пусть у кого-то пятница сразу переходит в понедельник, а я – за воскресенье.

– Ты заставляешь меня задуматься. Это хорошо, поскольку думать я люблю. И ещё – пускай кипит мой разум возмущённый, но в душе я рад, Маша – рад тому, что у тебя есть позиция. Не завихрение, а убеждение, которое ты готова обоснованно отстаивать. Должно быть, по гамбургскому счёту мы за одно – ты за людей, я за человечество, – только с разных сторон. Мы – Юровские, и наша жизнь – служение. У каждого – своё.

Взвинченная разговором, разгорячённая Маша – теми самыми струнами, мужчинами не знакомыми, – почувствовала, что за годы выросли они оба. Пусть до сих пор Володька лезет на рожон, в Очаг, рвётся на Марс, но внутри он становился иным – более взрослым, способным признать правоту другого. По крайней мере, близкого человека, который ему дорог.

Хотя остался в чём-то и заносчивым подростком, грезящим о подвигах – и совершающим их.

– Вообще – что мы дома сидим?.. Твою причёску надо показать, пускай завидуют. Одевайся, пошли! Вспомним, школьница моя, как вдоль Горетовки гуляли. Или в кино зарулим?

* * *

Февральский тёмно-синий вечер был озарён огнями вдоль бульвара. Переливался иллюминацией цирк, сиял ресторан «Рязань», а впереди сверкал залитый светом фонарей Лыбедский мост. Туда по бульвару они и пошли – там главная улица Ленина, там и самая проходная улица Подбельского, она ж Подбелка, Почтовка, местный Арбат или, по-студенчески, Бродвей. Здесь модники и модницы предъявляют народу свои достижения.

– Отсюда я звонила Грише на Луну, – показывала Маша. – Тут раньше был Торгсин…

– Какое ретро, боже мой!..

– Всего полвека как закрыли. А ещё на Подбелке самые милые кафешки, в три-четыре столика. Всё близко, узко; шаг шагнул – из салона мод в кондитерскую, из библиотеки в пельменную. И в каждом доме какое-нибудь чудо – музей леденцов, флористы или арт-студия.

– Свой проект сюда не хочешь вклинить? Атмосфера старины, архитектура подходящая…

– Рано ещё помещение в наём брать – на дачи деньги нужней.

На них оборачивались – видная пара.

Остановились они напротив облисполкома, у кинотеатра «Родина», одновременно помпезного и строгого, в имперском «большом стиле» созданного ещё пленными немцами.

Внимание привлёк плакат с изображением космонавта в шлеме, на фоне взлетающей ракеты старомодных очертаний – «Королевский Космический Корпус», мультипликационный фильм, Япония. Дети до 16 лет не допускаются».

– О! – прищёлкнул языком Володя. – Таки решились это выпустить в прокат… Надо посмотреть. Идём?

– Что за проблемный мультик для взрослых?

– Максим Артёмович из Госкино в прошлом году рассказывал – были сомнения. Вещь идеологически неоднозначная…

Маша возмутилась:

– Фу, царской цензурой запахло. Володь, какие старомыслы там засели в Госкино?.. Когда нам стало некого бояться, и разрешили всё, что раньше запрещали – кроме порнографии и явного вранья, – это было правильно и нужно. Показали фигу самиздату, дали большими тиражами Оруэлла, Кафку, Замятина, прочих – пропала сладость нелегальщины, а избранные нытики с московских и питерских кухонь лишились своей избранности, растерялись. Что им осталось смаковать? Набокова с де Садом? Вот уж сокровища мировой культуры… Тогда и границы открыли, очень кстати. Много мы потеряли от этого?.. И вот через пятнадцать лет я вижу – что? Рецидив «тащить и не пущать»? Стыдно, товарищи. Не по-коммунарски, как Гришонок скажет.

– Говорили, там загвоздка тоньше. Религиозная тема, с космонавтикой не совместимая.

– Ой, как страшно. Володенька, если термоядерные корабли не освящают перед запуском, то это не значит, что им вслед не молятся. Я, например, молюсь, – призналась она.

– Маша, ты?..

– Бабушка сообщила по секрету, что нас всех крестили в младенчестве. Тебе опасалась сказать – вдруг сгоряча ты пойдёшь и раскрестишься. Или покаешься на партсобрании.

– Открываются тайны семейной истории рода Юровских… – пробормотал Володя, отыскивая в бумажнике рублёвку. – Я был дитя и не осознавал, какие со мной процедуры проделывают. Ах, бабуля, ах мама с папой…

– Дань фамильной традиции, – утешила Маша. – Подумай – тогда же без твоего согласия тебя вполне атеистически привили от туберкулёза, полиомиелита, дифтерии, коклюша и столбняка. Считай и это прививкой.

К негромкому, но оживлённому их диалогу с интересом прислушивались соседи по очереди в билетную кассу. Мультфильм «детям до 16» привлёк много публики, в кассовом вестибюле «Родины» было весьма людно.

– Ну, разве что так. Смирюсь. Два билета на семь часов, ряд десятый… Тогда восьмой… Ладно, шестой.

На входе в фойе старенькая билетёрша – синий халат, седой узел на затылке, – оторвав корешки, довольно молвила:

– Вот славно, когда брат сестру в кино ведёт.

– Заметно, что не муж с женой? – спросила Маша, отшагнув в сторонку, чтобы не мешать входящим. Про себя она была донельзя рада, что их опознали как родных и искренне похвалили.

– А вы лицами похожи. Молодые, сильные, красивые – невольно залюбуешься на вас. Мужу с женой, чтобы сжиться и друг на друга походить, надо ой сколько лет!.. Проходите в гардероб. Буфет на втором этаже – как будет перерыв, зайдите. Там и выставка у нас, скопинская керамика.

Здесь, сбросив пуховый платок, Маша смогла в полной мере оценить искусство куафёра – по тем взглядам, которые бросали на неё. Взгляды были колючие и горячие, в их фокусе становилось тепло, а самоуважение росло как при замедленной киносъёмке.

Перед сеансом, как в Союзе водится, через трёхкинескопный проектор дали тележурнал «Новости дня» – свежий, вчерашний, с бравурной музыкой, с заставкой из Спасской башни, профиля Ленина, взлетающих самолёта и ракеты, колхозного поля, завода и атомного реактора. Даже если избегаешь телевизора, газет и радио, то в кино от агитпропа не уйдёшь.

– С успехом проходят выступления советских спортсменов и атлетов из ГДР на XV зимних Олимпийских играх в канадском городе Калгари… Наши военные моряки решительно пресекли дерзкую провокацию американского крейсера «Йорктаун» и эсминца «Кэрон» у берегов Крыма. Манёвром навала сторожевик СКР-6 порвал обшивку борта эсминца, а сторожевик «Беззаветный» таранил крейсер, разрушив установку противокорабельных ракет и вызвав на борту пожар. После появления над американскими кораблями наших ударных вертолётов провокаторы обратились в бегство… Продолжается обсуждение в подкомиссии Совета Национальностей о присоединении Нагорного Карабаха к Армянской Советской республике…

«Может, когда-нибудь и вопросом по труду займутся?» – надеялась Маша.

– Дивизион Атлантического флота с подразделениями морской пехоты вышел с военно-морской базы в Луанде к западным берегам ЮАР. Советский Союз не намерен вступать в боевые действия, но оставляет за собой право на любые необходимые меры, если южноафриканское правительство продолжит укрывать создателей актюбинской бомбы… В день празднования китайского Нового года Чрезвычайный и Полномочный Посол КНР в СССР товарищ Ли Цзеван наградил медалью «Китайско-советской дружбы» выдающегося геолога Григория Таубе за открытие месторождения…

– Вот как же это… – вырвалось у Маши.

– Неожиданно, – отозвался Володя. – Честно, я не знал, зачем его вызвали раньше меня. И он не знал. Сказал – «Срочно, надо спешить»…

– До Москвы три часа езды. Я бы успела к нему. Не сразу же его в посольство потащили с поезда. Китайцы – вежливый народ; дадут время побриться, вымыться с дороги, отдохнуть и привести себя в порядок… Зачем он так поступил? Почему пренебрегает мной?..

– Машук, не заводись. Успокойся. Я уверен – он приедет и всё объяснит.

Проектор продолжал показывать, динамики – вещать:

– Близится великое противостояние Земли и Марса. В сентябре расстояние между планетами достигнет пятидесяти восьми миллионов километров, что позволит современным кораблям достигнуть Марса всего за три недели. К старту готовятся сразу четыре советских планетолёта большой вместимости…

– Я записался в этот проект, – донёсся до Маши голос брата. – Там начали строить космопорт «Большой Сирт», им нужна помощь.

– Что?..

– Полечу на Марс. Старт в конце августа.

– Надолго? – спросила она как-то отстранённо, сознавая, что решение Володьки окончательное и обжалованию не подлежит. «Вдох пустоты» – это неизвлекаемое, как крещение или прививка. Если космос поцеловал человека, тот всегда будет глядеть вверх, забыв обо всём остальном.

– Примерно на полгода. Вернёмся в марте восемьдесят девятого.

– Вернёмся с кем?

Помолчав, Володя тихо отозвался:

– Ты знаешь.

Больше спрашивать было незачем. Она знала, верно. Должно быть, где-то там, в Очаге, среди буранов, серых от радиоактивной пыли, они, мокрые после дезактивации, крепко по-мужски пожали друг другу руки и поклялись лететь вместе. Так рыцари-монахи собирались в крестовый поход за край земли – побеждать бури, рубиться с демонами, попирать самого дьявола и откопать Грааль. Их смысл жизни – там.

Между тем «Новости дня» закончились, и начался мультфильм. Вначале расстроенная, непричастная к действию на экране, Маша постепенно вернулась в себя и втянулась в сюжет – очень земной и вещный до мелочей, хотя всё происходило на другой, альтернативной Земле.

Это была история первого космического старта, первого космонавта планеты. Совсем иная, нежели у нас, но по-своему правдивая. О том, как среди неустроенной жизни, хлама, мутных политических интриг и недостойных поступков – и вопреки им, – рождаются Герой и Подвиг. Рождаются – но не порывают с человечеством, а существуют в нём и ради него.

Вышли они уже в поздний вечер. На улицах стало тише, пустынней, с чёрно-синего неба падал редкий крупный снег – точь-в-точь как в последней сцене фильма, когда космонавт летит высоко в небе, а его знакомая девушка, бедная уличная проповедница, раздаёт прохожим листовки, призывая: «Пожалуйста, слушайте учение Господне».

– Одно другому не помеха… – Маша не сразу сообразила, что думает вслух.

– А?.. – встрепенулся Володька, тоже погружённый в раздумья.

– Хороший фильм.

– Да. Отличный сплав земного и космического. Конечно, можно было обойтись и без церковного… но получилось здорово. Полезный мульт – видно, как шалопай становится мужчиной. Переступить себя, стать выше себя и совершить дело, одному ради всех – настоящий поступок.

– Наверное, так и надо, чтобы каждый видел в искусстве своё. Мне запомнился его последний монолог – обращение с орбиты.

– Слишком по-западному звучало.

– Но верно. – Маша припомнила запавшие в душу слова. – «Мы ищем новое место для жизни. Мы теперь отправились в космос. Возможно, мы зайдём сколь угодно далеко». Что там на очереди? Юпитер или венерианская Хора Тисавру?.. Мы не просто конкистадоры, завоеватели – должно быть и нечто выше охоты за актиноидами. «Не дай нам заблудиться во тьме. Дай нам звезду, чтобы осветить наш путь»…

– Есть звезда, – твёрдо сказал Володя, – и она нам светит. Облачно, а то бы, может, показал её, вечернюю… Стихи о ней люблю –

Над чёрным носом нашей субмарины

Взошла Венера – странная звезда.

От женских ласк отвыкшие мужчины,

Как женщину, мы ждем её сюда. 10

– Лучше на Марс, – вздохнула Маша.

– Венера ближе.

– Я читала, как туда летали. Начали в семидесятых, да?..

– Тогда мы не были готовы. Люди – сильные, но техника слаба.

– …и в восьмидесятых пытались. Пока ваш конвент космонавтики не запретил полёты.

– Скоро сможем. Готовится отливка корпуса фотонного планетолёта – первый, «Жар-Птица», был беспилотным, а «Хорс» будет с экипажем. Ему конвент разрешит. Он пробьёт атмосферу и мягко сядет. Машина особой прочности, из легированного титана…

– Обещай, что не будете зря рисковать. Я боюсь за тебя… и за Гришу.

– Зря не будем.

«Наши «зря» могут быть разными», - подумала она.

– Машук, летать – это судьба, - продолжал брат. – Я её выбрал, другой нет. Ты же радовалась за пилота из мультфильма?

– Володь, он нарисованный, а вы живые, близкие.

– Верь, мы вернёмся.

– Опять мы!..

– Мы с Грегором – одна команда. Сошлись, сроднились – видимо, так же вместе и оставим космонавтику когда-нибудь. Надеюсь, не скоро. Сколько ещё всего нам предстоит – эх!.. – Володя вдохнул, подняв лицо к небу.

«А сколько мне переживать о вас!»

– …хотя предстоит отбор. – Он выдохнул, голос его стал глуше. – Есть страшный и великий человек – Николай Макарович Горюхин. Летал изначально. С топливных начинал, атомно-импульсными кончил, многих выучил – теперь он зампред Госкомитета. Кого выберет, тех и отправят, а кандидатур немало. Вот где узкое место на нашем пути…

«Двужильных там любят, – с горечью подумала она. – Тех, что из ЛОКа раньше срока убегают и в Очаг бросаются».

– …так что пока ничего не определено. У Горюхина без нас отчаянных хватает. Корпус ещё не отлит, а за право первый «Хорс» испытать уже восемь лучших спорили. Макарович выбрал Мгера Тевосяна – вот счастливчик…

– Давай шаг ускорим? Я что-то зябну. Завернём на Подбелку, там магазин для полуночников до десяти работает. Возьмём молока и сосисок, а ещё хлеба. Припасов у меня, как у классической соломенной вдовы – десяток яиц, рис, банка тунца…

Возвращённый словами сестры из космических далей на Землю, Володя с кислинкой поморщился:

– Вроде, пост же?.. Ты как, соблюдаешь? Ну, в виде модной диеты. У москвичек популярно…

– Пост – не моё, он для упрямых; на капусте можно ножки протянуть. Вот через два дня Масленица – я тебя блинами накормлю, если останешься. Потому что народный обычай, не спорь. Лопал бабушкин кулич и паску?.. Ещё как, ты же сластёна был. Жаль, с Днём космонавтики Пасха чуть-чуть не совпадёт, а то не разобрали бы, за что гуляем…

И, раззадорившись, Маша звонко запела, чуть напугав встречных прохожих:

О, Пасха, Пасха, пролетарский праздник,

Ты прожила все годы-времена!

Ты при царе была, ты есть при нашей власти,

При коммунизме ты нальёшь стакан вина!

От неожиданности Володька даже рот приоткрыл, а потом – весело расхохотался.

– Ай, Машук!.. Где ты это подхватила?

– Поживи в народе – и не то услышишь. Тут не салонные поэты в башне из слоновой кости, а живое слово…

– Ладно сложено!.. – уже как стихотворец, оценил он. – Ёмко, чётко, без метафор – история одним мазком, за век и шире. Текст мне напишешь?

– А блокнот заветный, он с тобой?

– Всегда! Ждёт в Заготзерне, в чемодане.

Родной, до волоска знакомый, близкий и понятный – пусть порой резкий, вздорный, с налётом снобизма, – он был рядом, и это ласкало Машу. С ним было свободно идти, с ним просторно дышалось, как раньше в Рожках.

И лучше б Володька подольше остался. При нём легче будет встретиться с Гришонком…

Чувство ей подсказывало – этот убеждённый коммунист явиться точно к блинам со сметаной, аккурат в Прощёное воскресенье, и, как бывало, заведёт «ты прости меня, и я прощаю».

Прощать его невнимание к себе было всё труднее. Сколько это может продолжаться?..

«Мы могли быть рядом, когда его награждали. Радоваться вместе. Но меня не приняли в расчёт. И однажды я это скажу».

* * *

1 от фр. chinoiserie, «китайщина» – разновидность рококо, мотивы и стиль средневекового Китая в искусстве Европы XVIII в., напр., в садово-парковой архитектуре

2 Северо-Восточный Китай

3 (греч.) χώρα θησαυρού – Страна Сокровищ

4 актиноиды – семейство из 15-и радиоактивных элементов III группы 7-го периода системы Менделеева, куда входят уран и плутоний

5 (фр.) говорите по-французски?

6 (фр.) Да, месье Вальдемар. В течение трех лет я обучался в Париже в парикмахерской школе Сент-Луи, на Рю дю Фобур.

7 Первое главное управление КГБ – подразделение, ответственное за внешнюю разведку

8 (лат.) дальше некуда

9 стихи Г.М.Энценсбергера, перевод Л.Гинзбурга

10 Константин Симонов, 1941 год

Глава 10. Дар небес

Благословенный Камень зародился на расстоянии бессчётного количества световых лет от Земли, по ту сторону звёзд

Барбара Вуд

– Хочешь, возьму тебя в совет проекта? – спросила Маша Гришу.

Вопрос был шутки ради. Всерьёз она об этом говорить с ним не могла, но для лёгкой, ни к чему не обязывающей болтовни двух умных людей тема годилась.

– Меня?.. зачем? – принимая игру, чуть делано удивился он, поднявшись в постели на локте.

– Ты хороший организатор там, где участвует много людей. Устраивал же экспедиции?.. Сможешь держать всех в уме, просчитывать задачи наперёд, даже на год-два. Я поделю с тобой работу, дело пойдёт быстрее.

– Машук, я геолог. Чем в дачном посёлке заниматься? Работать завхозом?.. Уволь – я там с ума сойду от скуки. Даже от мысли, что пока сижу в лесу, другие летят на Венеру.

– Протекцию по-родственному окажу, – забавляясь, соблазняла его Маша. – Содиректором станешь, Гришонок. Сам смотри, – сев по-турецки и задрапировавшись одеялом, она принялась загибать пальцы. – Персона международного класса – раз… не спорь, так и есть. Объявим, что содиректор – сам Таубе, – и престиж проекта сразу вырастет. За работу в Очаге получишь пачку «пчёлок», вложишь в Меленки – два. Это тебе как пропуск, даже моей поддержки не понадобится…

– Но я хочу отдать их тебе!

– Угадай с одного раза, как я ими распоряжусь.

– Собиралась купить дом Вадима, – напомнил Гриша.

– Не сейчас. Пока все деньги пойдут на развитие Меленок. Потом я думаю устроить пару городских усадеб – для тех, кому трудно выезжать из города. Заодно они послужат нашей витриной, как бы наглядной агитацией. С Вадимом легко будет сладить, а вот Шаповалов иерейский дом так просто не отдаст…

– Попович ещё работает на тебя?

– Бери выше – на Госкомитет космического транспорта. – Для Маши васина карьера была предметом гордости. – После успеха «Чтеца» его премировали; человек расправил плечи, плотно занялся роботами, зачастил на приборный завод к Экснеру – так и влип в госзаказ. Рембыттехнику оставил, трудится на договоре с НПО «Электроника» как внешний конструктор.

– Он же из ПТУ? монтажник, наладчик – или радиомеханик?..

– Пусть не инженер, зато самородок, Фарадей с Кулибиным в одном флаконе. Из НПО явились, осмотрели всю его кунсткамеру – и договор на стол, пожалуйста. Но Рязань никак не хочет покидать! Ваяет прототипы роботов-разведчиков для космоса – их ходовую часть. Дистанционное управление делают в Бауманке, проги – в институте прикладной математики… Из-за залётных московских гостей у него дома почти КБ с общагой пополам. Даже церковные бабушки свыклись, что иконы рядом с мониторами, а псалмы идут под хрюканье модема. Так что, – протянув руку, Маша ласково растрепала Грише волосы, – я хоть чем-то помогла тебе. Может, успеют создать роботов вам на замену, чтобы послать их к Венере…

– Никакому роботу не уступлю этой чести. Кто меня заменит?..

– Разве что Володька?

– Он – да, – признал Таубе. – Ему доверю. Вообще, кто может быть надежней человека? Только другой, сильнейший. А механизмы… у них нет воли и стремления к победе. Когда они это получат, я с ними побратаюсь. Хотел бы я такого робота увидеть… Но в проект – Машук, извини, – не пойду.

– Боишься подчиняться мне? – Она сдерживалась, чтобы не рассмеяться. – Мы будем на равных…

– Дело в другом. Семья – это семья. Сослуживцы – это сослуживцы. Когда одно с другим путается, то семейное лезет в работу и… всему своё место и время, Машук. Наверное, одно с другим пересекаться не должно.

– Семья?.. – повторила она. – Оно у нас не очень складывается, Гришонок. Думаем друг о друге… вспоминаем, когда одиноко, но я всё не могу представить, как это будет по-настоящему, надолго. Понимаешь?.. даже боюсь представить.

– О!.. почему? Как ты говорила – дом, сад, рядом река…

– Пусть хоть Заготзерно и под окнами Малая Лыбедь. Важнее близкий человек, который разделяет твои мысли, чувства… на которого всегда можно опереться.

Именно в этот момент Маша осознала, что не расскажет Грише о начинке жезлов Линя. И о том, что задумала сделать с их помощью – тоже.

Пусть бы он возмутился, начал возражать, даже шуметь – пусть! но с тем условием, чтоб думать заодно, не врозь. Как раз этого Маша отчаялась ждать от него.

В словах «быть вместе» главное слово – «вместе», а просто «быть» можно по-всякому – и не являться одним целым.

Так прошёл конец февраля, и начался март, когда Гришу позвал Госкомитет, и Гриша заволновался, как перелётная птица при криках родной стаи – «Летим! летим скорее! где же Таубе?»

Срочно потребовалась консультация космогеолога для марсианских колонистов, а лучше всего держать связь из ЦКС «Медвежьи озёра» в Щёлковском районе Подмосковья. Где Гриша и поселился, как москвичи-кибернетики в иерейском доме Шаповалова. Поначалу даже на раскладушке. Оттуда он звонил и писал, не в силах вырваться.

– Проблема кадров, – вздыхал Гриша в трубке. – Туда на случай форс-мажоров брали многопрофильных, взаимозаменяемых спецов, но полных геологов в колонии раз-два и обчёлся. А меня колонисты знают. Они нашли залежи кизерита и боксита; это уникальный шанс наладить там, на месте, производство алюминиево-магниевых сплавов, нужных Марсу как воздух. Если ввозить с Земли, сплав будет слишком дорог… Вот, руковожу отсюда их разведкой – картирование, расположение скважин, установление контуров… внешний старший геолог, как тот Вася.

– А можно этим заниматься из Заготзерна?

– Можно. Если проложить кабель от правительственной связи, а тебе поставить впятеро более мощную ЭМ. Забыть про режим дня и ночи – время Марса с нашим не совпадает. И занять квартиру Мельниковых под библиотеку – голова моя не Дом Советов, справочники должны быть под рукой. Поэтому – увы…

– Понятно. Извини.

За полгода, с марта по август, им довелось увидеться раз пять, но как-то мельком, второпях. Потом Марс приблизился настолько, что пора было давать старт планетолётам.

Но это случилось потом, а весной и летом год дракона был полон событий.

* * *

Из участников затеи с «Чтецом» больше всех преуспел доцент радиотеха Евсеев. Этот соборный регент облетел Европу с Америкой, представляя везде советский приоритет в программном деле, давал интервью, выступал по ТВ, получил чемодан наград и премий, а заодно создал версию «Библион» для дешифровки старых рукописей.

Госпремию в «пчёлках» он обменял на рубли – как Вася Шаповалов, – и по весне вложился в проект Меленских дач, оговорив свои особые условия.

Сперва Маша возразила:

– Какая церковь? Там прихожан нет. Это деулинские должны подать заявку, сложиться и построить, а Меленки – без постоянного населения. Вам не разрешат. Да и проект не предусматривает.

Доцент пошептался с Васей и предложил новый вариант, попроще:

– Попробуем домовую церковь – комнату или пристройку. Её легче оформить, ей не нужно маковки с крестом.

– Только звонницу во дворе, – добавил Вася. – В случае чего может играть роль пожарной рынды, для набата. Всё-таки лес кругом, постройки деревянные.

А Евсеев намекнул:

– Если уж в проекте моделируется прошлое, то граммофона с нарядами мало…

– Только не предлагайте завести там полицейского урядника с усами или лесного объездчика при сабле. А то у нас будет живой музей царской России.

Вымолвив это, Маша вдруг задумалась, а Сергей Фёдорович и Вася с любопытством за ней наблюдали, пока доцент не решился заговорить:

– Считаю своим долгом заметить, Мария Матвеевна, что Советский Союз вырос из империи, как колос из зерна, и населён потомками имперских подданных, а не марсианами. И ведёт себя по-имперски. А наши мастера культуры не гнушаются славить таких завзятых монархистов как Суворов и Кутузов. Орденами их имён Сталин красных командиров награждал…О старине нам есть что вспомнить с гордостью.

– Ладно, урядника с объездчиком обсудим позже. Что вам нужно для церкви?

– Только одно – антиминс, вместопрестолие. С ним и на пне служить можно. Заказать недолго – в монастырской мастерской Загорска наверняка есть готовые.

– Для скорости я за ним сам съезжу, – подхватил Вася. – Заодно в Бауманку загляну, они мне задолжали пару важных радиореле. А освятим на Пасху. Как раз архиерей в соборе служить будет – тут мы оп-с, и антиминс на престол. Заранее смиренно растолкуем старцу, что и как… Тысячелетье на носу, он добрый, родостамной 1 окропит на раз-два-три.

– Кого ты старцем назвал, Вася? Мужчине шестьдесят едва!

– А бородища, бородища-то!.. как Маркс и Энгельс, вместе взятые… И вы с нами идите, Мария Матвеевна. Ночная демонстрация, такое раз в году бывает. Милиция, «скорая» с мигалками, курсанты в оцеплении…

– Да! – фыркнул Евсеев с улыбкой. – Особенно курсачи-десантники. В плечах косая сажень, чудо-богатыри, а в толкучке самое оно христосоваться со студентками… Эх, где мои семнадцать лет!

Маша чувствовала себя заговорщицей, умышляющей против Советской власти. Но прежние строгости давно остались в прошлом. Максимум, что угрожало за посещение пасхальной службы пионеру, комсомольцу или партийцу – а даже в пионерию и комсомол брали ой не всех! – это проработка на совете дружины или собрании без далеко идущих последствий. Главное – не нарисоваться так, чтобы вывести из себя милицию, в такую ночь особо нервную.

Какие тут репрессии, если уже в институте Маша проходила цикл «Духовность при коммунизме», и препод чётко объяснял – власть крепка, а духовность должна быть та, которая конкретному лицу по разуму, потребностям и устремлениям.

Жарил учитель конкретно и внятно, а она записывала: «Природа пустоты не терпит, и если мы не насытим духовную жажду советских людей, то это сделают другие, извне, исходя из своих целей. И пища духовная должна быть разнообразной, поскольку вкусы – разные. Если нельзя всех поставить в стройные колонны, пусть собираются в ячейки, клубы и общины – но наши, а не чьи-то. Пусть изучают НЛО, снежных людей, старинную музыку, краеведение, древнюю историю – в первую очередь применительно к своей державе. Так сохранится связь людей с родной землёй, так лечится чужебесие, низкопоклонство перед всем иностранным. Вы, будущие обществоведы, обязаны знать и применять это. Есть вопросы?»

«А церковь? – поднял руку пытливый студент. – Она советскому строю чужда…»

«Молодой человек, нравится вам церковь или нет, но она здесь почти тысячу лет и входит в наш культурный код. Хотите упразднить? Флаг вам в руки, попытки бывали. Заодно можете отменить чай, картофель, рис, подсолнечник и кукурузу с помидорами – они тоже завозные. Сделайте опыт – посидите месячишко на варёной полбе, поливая её конопляным маслом и закусывая репой. Что за гримаса, друг мой?.. На самом деле это вкусно и полезно, но речь у нас – о разнообразии духовной пищи. Кому поп, кому попадья, а кому свиной хрящик – так говорит народ, среди которого вам предстоит работать».

* * *

Выдалась ранняя, дружная весна – со Скоморошьей горки и по Малой Лыбеди лились бурые потоки, пенясь на мусорных запрудах; в Войковом переулке даже калоши не спасали – приходилось отправляться на работу в резиновых сапогах.

К пасхальным дням установилась ясная, сухая погода; яркое солнце сияло в синеве небес, обдавало лица первым загаром и намекало – «Скоро пойдёт зелёный шум, осыплет ветви белый цвет, и птицы запоют!»

В страстную пятницу – дамы Заготзерна помнили календарь, обсуждали, в какой день что можно, что нельзя, – Маше в ЦОП факсом из облздрава пришёл отчёт по заболеваемости лиц, в прошлом году отдыхавших на Меленских дачах.

Лучшего подарка и придумать нельзя было – у машиных клиентов обращения в поликлинику сократились на треть, а вирусные инфекции – на четверть. Без новых прививок, просто за счёт здорового и грамотно организованного отдыха!

«Это сколько человеко-часов я стране подарила!.. Знай наших!».

Ликующая Маша переслала отчёт в республиканский ЦОП. Заодно приложила справку о работе проекта летом юбилейного 1987-го и резюме начальника. Старик Селивёрстов подписал резюме с видимым удовольствием, а печать пришлёпнул со словами из Маяковского:

– «Радуюсь я – это мой труд вливается в труд моей республики». Ну, пусть не мой, а ваш – всё равно приятно и почётно, что ЦОП внёс вклад в экономику Союза и дал задел на будущее. А то некоторые, помню, брюзжали: «Зачем эти ЦОПы, кому они нужны?» Нужны! Пусть в Москве посчитают, какой это выигрыш в здоровье и силах, да призадумаются… Что чувствуете, Мария Матвеевна?

– Что мы обогнали Советскую власть, Павел Фёдорович.

– Мы и есть она. Если столичные ведомства неповоротливы, то мы снизу должны их беспокоить инициативами и продвигать новшества. Лично я счастлив – дожил до поры, когда власть слушает народ и делает выводы. А где она промедлит, там мы и обгоним, потому что – можем!

Об успехе Маша позвонила Грише – тот, весь в марсианских заботах, отозвался вяло, хоть и похвалил, – а вечером в пятницу её застал за ужином звонок из Обороны.

– Узнала по голосу, Маша?

– Борис?.. Лозинский!

– Точно так, ясновельможная пани. Прямо как Айболит – из Калахари, где гуляет Гиппо-по по широкой Лимпопо. Вчера с самолёта сошёл, а сегодня уже в Мещёре. Соскучился по осинам и сосёнкам… Если свободна в воскресенье – милости просим в Оборону на весенний пикничок. Рассказов будет – море! Вечером я в клубе читаю своим политинформацию по югу Африки, а самое сокровенное – родным и близким, за воскресным дастарханом. Гордик дома – как насчёт прокатиться с ним? над лесами, над реками?

– Вертолётом? С превеликим удовольствием!

– Сообщи только, когда забрать тебя с аэродрома в Турлатово.

– …и по пути завернуть в Меленки, взять ещё одного пассажира. Там есть, где приземлиться.

– Да не вопрос. Кого желаешь нам представить?

– Товарищ Линь, из Китая. Я тебе о нём писала, а теперь вас познакомлю.

– Договорились, берём Линя. У дастархана всем хорошим людям места хватит. Попробую смастерить что-нибудь из ботсванской кухни – курицу с имбирём и молотым арахисом или фасолевый салат. Можно рис с изюмом и шафраном…

– Борис, хватит, у меня уже слюнки текут.

Между тем медлительная Советская власть в лице рязанского горисполкома, учитывая народные чаяния, благоразумно подсуетилась и внесла на выходные 9-10 апреля кое-какие перемены в городскую жизнь. Унылые ртутные лампы на улицах возле Борисо-Глебского собора заменили на натриевые, дающие более жизнерадостный желтоватый свет. Далее, «по просьбам трудящихся» движение общественного транспорта в ночь с субботы на воскресенье продлили до 02.00, улицу Каляева с 21.00 до двух ночи частично закрыли для машин, а вдобавок – половодье шло на спад, – с 11 апреля обещали пустить троллейбус до речного вокзала. Красота!

В субботу вечером Маша оделась скромно, чтобы не выделяться – новое синее платье, закрытое до шеи, тонкое серое пальто-колокол, волосы скрыла голубым платком. Катерина – та пораньше отбыла в Скорбященскую церковь, возле онкодиспансера, со здоровенной сумкой, в которой куличи, яйца, паски. Унеслась со словами: «Там толчеи поменьше, и святят быстрее. Я беспартийная, мне можно!»

На подходе к собору Маша поражалась, насколько здесь стало людно. Хотя радио с газетами традиционно молчали о празднике, народ сюда валом валил, и милиция с машинами «скорой помощи» лишними не были.

Наверно, сколько-то в людской массе составляли любопытные с зеваками, любители сборищ, но наверняка большинство было верующих, и Машу, как обществоведа, это очень интересовало.

Вот та общность, о которой говорили на цикле, та общинная структура, «опчество», приход, крестьянский «мир», из которых (зачем отрицать очевидное?) вначале выросли колхозы, а через полвека после революции – и коммунарская система. Советы изменили содержание общины, но не форму. Значит, устойчивость формы доказана временем, и её следует придерживаться.

«Ещё одно дело для ЦОПов, товарищи. Следить, где складываются общины – и помогать им, а где разрушаются – там бить тревогу и принимать меры. А церковь оставить как доказавшую свою жизнеспособность. Царство-то развалилось, а церковь – нет. Пусть живёт как картошка инков в семенном банке Вавилова, про запас на случай катастроф. Мало ли, вдруг мы не сможем отклонить опасный астероид. Бац! – и дезорганизация, – но есть системообразующий резерв, вроде Stammzelle, стволовой клетки. Нечто, способное к развитию в общественный организм с единой строгой этикой и целевой установкой. А коммунизм – дело наживное, сам появится. Он – уровень развития, как разум».

Но видеть эту древнюю форму организации, такую оживлённую и бодрую, когда вот-вот «караваны ракет помчат нас вперёд» к Марсу, по меньшей мере удивительно!

Крест на высоком куполе казался антенной, готовой к приёму вестей из далёкой галактики. Колокольня собора громадной свечой возвышалась в свете фонарей, словно космический корабль на старте. Новый мир теснил её со всех сторон – слева приборный завод, справа десантное училище, сзади под косогором спиртзавод, откуда кисло и хлебно пахло бардой, – но ещё теснее грудились к собору люди, заняв обе сходящиеся к нему углом улочки, Трубежную и Сенную.

Пройти к зданию было невозможно, столько народа столпилось. Здоровяки в форме цвета хаки и голубых беретах выстроились цепочками, отгораживая место для крестного хода.

А под колокольней, под мощным фундаментом – встав на цыпочки, можно увидеть, – сводчатый проезд-туннель, по которому раньше гнали стада коров с приокских заливных лугов. Прямо как огнеотводный канал на стартовой площадке для старых, топливных ещё ракет!.. И этот глухой нетерпеливый гомон сотен, если не тысяч голосов – Машу не оставляло впечатление, что колокольня вот-вот загрохочет, люди отступят, и свеча с крестом наверху устремится ввысь, к тёмно-синему своду небес…

Отыскать здесь Васю и Евсеева – даже мечтать не стоит.

Постепенно общее одушевление овладело ею, и она поймала себя на том, что справляется с часиками на запястье – когда же? скоро ли?..

И вот – полночь. Раздался перезвон, из врат внизу колокольни выдвинулась процессия в белых одеждах, с хоругвями, с дрожащим мерцанием свечей, и слитный гул возгласов пронёсся по толпе.

Перед Машей мерно шествовал Млечный Путь свечей, земной космос – её личный, близкий и необъятный космос живых звёзд, сомкнутых в созвездие народа. Она – молодой астроном, едва нащупав ещё одну из закономерностей, движущих массами, – растворялась в нём, но не терялась, и ощущала себя умелым пловцом в море звёзд, потому что понимала, что происходит в людях, что им нужно. Ради одного этого чувства стоило придти сюда.

Видимо, чувство отразилось на её лице, сделало Машу ярче, заметнее – она поймала на себе и уверенно встретила взгляд курсанта, удивлённый и радостный, будто парень видел распускавшуюся розу.

Оба комсомольцы, они обменялись паролем и отзывом, как многие вокруг, и, поняв, что сродни друг другу, трижды поцеловались, ибо таков обычай, куда более старый, чем коммунизм.

«А как в Обороне – справляют ли они?» – думала она по пути в Заготзерно. Идти решила пешком – так душе просторнее, да и свежий ночной воздух отрезвляет.

Надо было выспаться перед полётом в Мещёру и заранее положить в сумку инопланетные артефакты.

* * *

Они справляли.

Со всеми традиционными блюдами, но чисто светски, без пароля-отзыва. «Коммунары – дети коммунистов», у них свои убеждения. Поэтому тост за дастарханом прозвучал по-советски незамысловато – «С праздником!»

Было ощущение, что широко, щедро, сытно отмечают… выходной день. Для Обороны, где суббота переходит в понедельник, это выглядело необычно. Настолько, что Маша не ждала здесь праздника, а он – вот он. Ей это понравилось и, чокаясь своим стаканом квасла с другими, она воскликнула:

– Да здравствует воскресенье!

– Ура! – охотно поддержал её Борис, загорелый как мулат. Младшая Юля захлопала в ладоши, а юный Гордик во весь рот разулыбался.

Хотя сегодня машин тост звучал слегка двусмысленно, ни малейшего разлада он в компании не вызвал. В этот день все были счастливы и рады друг другу. Мария и Борис то и дело обменивались взглядами, полными нежности, хотя лет каждому было – как длиннобородому архиепископу Симону, вчера служившему в соборе. Марья налюбоваться не могла на своих здоровых, свежих детей, а Линь озирал пейзажи Обороны, восхищаясь тем, как здесь всё разумно и гармонично устроено.

«Поистине «радость парков», как сказано в Ши Цзин, «Книге песен»!»

Стол, накрытый в уединённом павильоне под навесом, услаждал глаза, вкус и обоняние. Борис расстарался и таки сделал куру по-ботсвански – упитанную, большую как индюшка, с сухумским имбирём и узбекским арахисом. Жирный творог благоухал ванилью и словно подмигивал сочными изюминами из глубокой миски, крупные яички пламенели кармином, облитые белой глазурью куличи игриво пестрели разноцветной посыпкой.

«Любопытно, – размышляла Маша, уплетая паску, – как они объясняют детям значение праздника, странным образом переходящего из марта в май и обратно. Ещё пара поколений – и получится День Глазурованного Кекса, Сладкого Творога и Красных Яиц, который вычисляет ЭМ на языке Пасхаль. Вот к чему ведут умолчания и забвение ленинских слов «Коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество» 2. Плохо изучают классиков».

Про себя она решила:

«Намечу-ка я ещё темку на будущее: «Массовое сознание коммунаров». Уже коммунам четверть века, общинная сеть налицо, а изучать её кто будет – Пушкин? Славить и хвалить себя мы мастера, но вот исследовать… Тот же код 780.71 – лежал себе плашмя и вроде никого не трогал, а стоило копнуть научно…»

Традиционно за столом отсутствовал Григорий Лозинский, марьин муж и почти гражданин Фобоса. Маше постоянно не везло с ним пересечься.

«Не там ищете тайны пришельцев, доценты с кандидатами. Тайны – на Земле. Одну я вам уже приоткрыла? приоткрою и вторую. Просто у меня талант – быть в нужное время в нужном месте и общаться с нужными людьми».

– …Конечно, не на самой Лимпопо – река Айболита на юго-востоке страны, возле столицы Габороне, – оживлённо продолжал рассказывать Борис. – Там обстановка сложная, особенно после актюбинского взрыва – по реке граница с ЮАР, а рядом – алмазный рудник Джваненг, на языке сетсвана – «Там, где камешки». Когда от корпорации «Де Бирс» он перешёл тресту «Якуталмаз», появились банды наёмников, они действуют заодно с южноафриканскими расистами. Но есть и ограниченный контингент советских войск в Ботсване, который не даёт им разгуляться. Фильм «Зимняя жара» Шахназарова, что скоро выйдет в прокат – о нём. Эти парни и нас охраняли на базе близ Мауна, в дельте Окаванго…

В перерыве, пока воздавали должное аппетитной куре, к Маше подобрался Гордик с новостью:

– Мария Матвеевна…

– Зови уж тётя Маша, не чужие ведь.

– …тётя Маша, тут ребята из Чарусского, где мамина родня, прочли вашу статью в сети – про князя Меленя, княжну Пру, – и решили сыграть ролевуху про них. Хотят строить куршанский посёлок, чтобы как настоящий. Вас зовут на открытие, просили передать.

«Ох ты как!.. Уже по моим выдумкам игра! Деточки, ведь одному лешему известно – был Мелень или не был… а княжну я сама для красоты сочинила. Значит, они должны быть, если нужны вам. И значит, будут. Душа просит наполнения? наполним! А я это возглавлю и привяжу к дачам, для известности».

– Отличная идея, – зашептала она Гордику. – Даже больше можно сделать – взять в игру рязанских ролевиков, группу «Ведуны», клуб «Коловрат». Приедут с радостью, помогут опытом. Со своей стороны, обеспечу рекламу и зрителей. Автобусами через Борисково и Бельское – там, дальше, мост через Пру надёжный?

– Не очень. – Гордик поморщился. – Он старенький, хлипкий… В прошлом году лесовоз там настил продавил, едва залатали.

– Когда игра?

– На начало каникул планируют.

«Через два месяца мне нужен новый мост. Жолудов поможет. Как раз впишется в пятилетку развития транспорта».

– И ещё – что в Чарусском с комарьём? Автобусный турист – зверь нежный, кожа тонкая.

– Есть комар, и немало. Поэтому ещё просьба к вам – привлечь китайского специалиста…

– Насовсем он отвадить не сможет. Природу жалеет. В смысле, что и комарам жить надо. Но на пару недель, я надеюсь, прогонит. С товарищем Линем сама поговорю. Ты, в свою очередь, продумай, чем кормить приезжих на игре – они есть-пить захотят, а у вас ягодный оборонский квас, пироги с пылу с жару… Для коммуны же деньги не лишние, так?

По-взрослому делово кивнув, Гордик удалился на своё место, а у Маши в уме развивалась перспектива. То ли «драконовы стрелки» способствовали, то ли само шло, но мысль цеплялась за мысль, вырастая в идею.

«Община исторических реконструкторов. Нет, община старинной жизни. Если в Меленках – девятнадцатый век, то там… скажем, пятнадцатый. Тогдашний район Пры – это Жваловская бортная земля, край глухой и прекрасный. Кто захочет пожить как пятьсот лет назад – милости просим. Историю мест? Напишем. Или военное время?.. Под Бельским была партизанская база, Мещёра готовилась к бою с фашистами… Вот куда юнармейцы прибегут! и где пригодится лазерная съёмка Гордика. О, какая клиентура намечается! Мне есть, куда расти… Воскресенье – необъятный день, а отдых я им обеспечу самый разный, на все вкусы».

Пообщались и закусили прекрасно. После пиршества Маша попросила Бориса показать Линю Оборону, как прежде ей.

В прозрачном весеннем лесу дышалось так легко, так дивно пахло едва пробуждающейся природой! Но не этим восторгался Линь – красот и в Меленках хватало, – а тем, как мастерски и по фэншую тонко расположили коммунары павильоны и беседки, сохранив естественную прелесть леса и соединив культуру с дикостью.

Извивы дорожек позволяли им идти почти незамеченными, минуя другие компании за пикниками – лишь изредка их окликали, и Борис махал рукой в ответ: «С праздником!»

Вышли на берег речки Кадь – торфянистая вода стояла высоко. Ещё лежал там и сям пластами подтаявший снег, но на широких проталинах уже раскрылись первоцветы – небесно-синие колокольчики пролески, мохнатые лиловые цветки сон-травы с ярко-оранжевыми сердечками. Всего в десятке километров к западу лежала Пра, за ней Меленки. Но по прямой это километры болотистого бездорожья.

– …с точки зрения археолога болота Окаванго и великий солончак Макгадикгади – область, изученная ещё менее чем Мещёра. С учётом некоторых соображений, – Борис выразительно покосился на Машу, – мы прежде всего учли, где уже велись раскопки ранее. Расспрашивали аборигенов, старожилов, зондировали архивы. Конечно, местное правительство ещё нетвёрдо держится идей социализма, но наша база боевых вертолётов и корпус пустынной стражи – проверенные, опытные ребята из Среднеазиатского военного округа, – придали ему твёрдости, и нам быстро выдали открытый лист 3. После чего мы на десять месяцев зарылись в грунт.

– Надеюсь, успешно?

– Прекрасный мостик я вижу слева! – возгласил Линь.

– Пешеходный, там путь к узкоколейке… Первые полгода – не слишком успешно, хотя для национального музея в Габороне мы добыли много. Но затем стало появляться кое-что интересное… Иными словами, ваша догадка оказалась плодотворной. – Борис почти сиял.

– Значит, предки Маска нашли не всё?..

– Думаю, они даже не предполагали, что нашли. И у них было меньше возможностей, меньше охвата, иная цель. Я же привёз целый «Антей» людей и снаряжения.

– Представляю себе шум в ЮАРовской разведке, когда вы сели…

– Разумеется – такой военный транспортник. Но в том и соль уловки – они считали, что прибыли грузы для ОКСВБ, а на борту была рота мирных археологов с лопатами.

Они с Машей рассмеялись.

– Надеюсь пробить для вас премию за участие – пусть косвенное, – в работе экспедиции.

– Буду очень благодарна. Деньги нужны для проекта… Но мы здесь тоже время зря не теряли и кое-что нашли. Мастер Линь, позвольте ваш перочинный ножик, – попросила Маша, доставая из наплечной сумки жезл жуи.

– Пожалуйста, сестрица.

Пока Маша ковыряла лезвием бок резного жезла, Борис улыбался, но когда она извлекла «драконову стрелку», Лозинский изменился в лице.

– Как… Откуда? Где найдено, когда? Вам известно, что это?

– Лун сяо цзиеньтоу, – ответил за неё Линь, тоже вдруг посерьёзневший. – Малая стрела дракона, дар небесного гостя, амулет остроты разума. Вы не ожидали увидеть его в руке сестрицы Ма Ша, товарищ Борис?

– Меньше всего ожидал… Вы… вы это привезли? Как он вам достался?

– От предков. По благословению моего высокочтимого деда я вручил стрелки сестрице за её заботу о людях…

– Стрелки? сколько?

– Две.

– Не скажу про рубли, – тихо заговорил Лозинский, не отрывая глаз от бурого стержня, – в рублях им нет цены, но на Западе это миллион долларов. Два. Три.

– Чтобы выразить почтение, имеет смысл дарить лишь бесценное.

– Марья не одобряет, когда люди пользуются артефактами, поэтому мы решили показать тебе стрелку наедине, – пояснила Маша. – Их давно исследуют, верно?.. Лет тридцать, со времени твоего открытия в Таджикистане. Что о них думают колдуны, мне известно. А что удалось узнать науке? как это действует? наконец, зачем оно?

Борис поискал глазами, куда сесть. Но не в снег же и не на проталину.

– Это было не моё открытие, – глуховато отозвался он. – Это оно меня открыло. Я же… просто исполнил долг учёного. А вещи… прости, я не могу об этом рассказывать. Бессрочная подписка о неразглашении и… мне это дорого досталось. Но я с тех пор я ищу их повсюду, где они могут быть. Потому что знаю принцип поиска. Кажется, он ясен и тебе…

– Я могу рассказать, – спокойно молвил Линь. – Хотя сам я этого не видел, но лицезрели мои… пращуры, да?

– Верно, братец.

– Однажды, очень давно. Раздаётся гром при ясном небе. Небосвод открывается, и нисходит дракон. Его влекут воды, великие тихие воды и обширные болота, колыбели жизни. Дракон нежится в своей стихии, а затем продолжает полёт, сбросив часть чешуй.

– Где? – Борис вглядывался в Линя. – Когда?

Китаец поднял глаза к ветвям осин, на которых едва начали набухать почки.

– Древнейшие из династийных историй молчат об этом. Значит, не менее чем пять тысяч лет назад. Тогда не было постоянной власти, только племена и вожди-завоеватели. Хотя историки и археологи предполагают, что у культуры Хуншань 4 были торговля и центральная власть, но письмен не найдено. Весть к нам дошла в изустной передаче.

Упоминание об археологии и знакомой культуре тотчас вернули Лозинского на путь научного поиска.

– Конкретное место?

– Сестрица вас спросила…

– Да, конечно. – Борис потёр лоб ладонью. – Но всё это – предположения. Точного ответа нет, и будет ли – неясно. Разведчики извне. Можно уверенно судить лишь о том, что привлекало их. Длительно существующие естественные резерваты, места природного богатства. Возможно, как эталоны жизни на Земле в целом.

– А чешуя дракона? – быстро спросила Маша.

– Это явно для нас. Для животных они лишены смысла. Даже высшие позвоночные не могут извлекать из них пользу. Только единственный вид, Homo sapiens. Проверено.

– То есть они видели нас, понимали, что мы разумные, но… игнорировали? Бросили нам эти цацки и улетели? – Маша даже возмутилась.

– Машенька, ну кого, какого собеседника они могли встретить десять тысяч лет назад в Калахари? пять тысяч лет назад в Китае? полторы тысячи лет назад в Мещёре?.. Говорить можно с равным, способным на понимание. А эти существа уже преодолевали расстояния между звёздами.

– Тогда зачем нам оставляли артефакты? Чтобы мы стали умнее, перестали воевать?.. Если так, то результат никакой.

– С нашей точки зрения – да. Но какую цель ставили они, нам неизвестно. Может, она уже достигнута, только находится вне нашего понимания. Мы по-настоящему видим лишь то, что в состоянии понять.

Внимательно и сочувственно слушая Лозинского, Линь понял, что тому нечего больше сказать. Поэтому он кратко произнёс:

– Маньчжурия. Болота Чжалун.

– Спасибо, товарищ. Я ценю ваше доверие и оправдаю его. Сможете быть моим проводником?

– Сожалею, но – нет. Вы знаете толк в бессрочных подписках, а я – в бессрочных командировках. Дома меня ждут перевоспитание и отказ от заблуждений, но я хотел бы остаться прежним собой.

– Сурово там у вас.

– Мы строим коммунизм, но пока не целиком построили. Фундамент, этажи… до крыши далеко. Советский коммунизм прельстил меня своей терпимостью!

– Стрелки я оставлю себе, – заметила Маша, смыкая половинки жезла воедино. – У меня на них далеко идущие виды.

– Мы, искатели, можем себе это позволить. – Лозинский наконец-то улыбнулся.

– Всё-таки, как они работают?

– У тебя так называемый третий тип артефакта. Сам по себе, вне человека, он мёртв, но рядом с телом наше электромагнитное поле активирует его, и он включается. Мы для него как батарейка.

* * *

Динамик в электричке Рязань-Москва бормотал, порой сбиваясь на хрип:

– Цемгигант. Следующая остановка – станция Воскресенск. Будьте внимательны… тррр… до Воскресенска поезд проследует без остановок. Осторожно, двери закры… тррр…

– Эти места напоминают мне промышленный Китай, – с чувством сказал Линь, глядя сквозь стекло на проплывающий пейзаж.

Поздний май в Подмосковье уже бушевал в полную силу весны, но первенцы первой пятилетки – химкомбинат минеральных удобрений и цементный завод «Гигант», – вносили в него здесь свою особую нотку. За окном всё было подёрнуто серым, будто пеплом присыпано.

Для Маши май был воспоминанием о том, как она встретила Гришу в ЛОКе «Волга». Нет-нет да возвращалась памятью в те великолепные дни. Увы, как много изменилось за три года… были свершения, успехи, а вот с любовью что-то произошло, словно её запорошило фосфоритной мукой и цементом…

– Настолько же неблагополучно с окружающей средой?

– Энергетика отстаёт от индустрии, – ответил Линь печально. – Слишком мало ТЯЭС пока, и много угольных ТЭС. Школьники в Пекине очень понимают вашу волшебную сказку «Жёлтый туман» – они видели этот туман, им приходится иногда носить маски…

Вздохнув, он продолжил, глядя на виды пыльного Воскресенска, протянувшегося вдоль железнодорожной магистрали:

– Надеюсь, люди живут здесь вахтовым методом?

– Рада бы ответить «да», но не могу.

– Давайте им поможем? Вычислим безопасное удаление от предприятий с учётом розы ветров, разместим там удобные поселения…

«Мы обгоним Советскую власть, братец Линь. И пусть она не обижается, если мы впереди окажемся».

– Дома, у нас в Рожках, есть подробная топографическая карта области. Найдём время, развернём её и поглядим, что можно сделать. Но тут будет сложней, чем на Рязанщине – на Пре поддержка облисполкома, а здешние власти с нами не знакомы. Ещё понадобится транспорт – трамвай или троллейбус, чтобы соединить комбинат с жилыми зонами.

– Мне неловко ехать незваным в Рожки, – признался Линь. – Я опасаюсь стеснить ваших уважаемых родителей…

– Вот об этом совсем не тревожьтесь. Это семейник, делался для ИТР на три поколения, с гостевой комнатой, плюс наши с братом свободны.

Втайне Маша радовалась, что Володьки нет в Союзе. Пока Гришонок дистанционно руководил геологической разведкой на Марсе, Юровский-младший унёсся туда, к жёлтым угольным туманам КНР – делиться опытом работы в Очаге с новобранцами-тайконавтами. Китай тоже готовил планетолёты к Великому противостоянию, собираясь забросить на Марс разом полторы сотни человек. Местом подготовки людей выбрали ядерный полигон Лобнор в Синьцзяне, и оттуда – ах, турист-экстремальщик! – Володька тоже присылал фото с пейзажами уже не чёрного, а рыжего постъядерного мира, где из глины торчат оплавленные руины с погнутыми стержнями арматуры.

Он вряд ли одобрил бы то, что она собралась сделать.

Маша и сейчас сомневалась, поэтому то и дело обращалась к Линю:

– А после процедуры? через месяц, другой? через год?

– Нам трудно было проследить, что происходит после. Людей привозили в Чжалун издалека и увозили вновь, или мы ездили к ним. Вообще такие случаи бывали редко – если надо было узнать, где спрятано что-нибудь важное или ценное.

«Посёлок-сад» его очаровал – с точки зрения фэншуя Рожки располагались идеально, а дом Юровских был грамотно ориентирован по сторонам света и по отношению к водной стихии Горетовки. Родителям тоже понравился вежливый китаец, которого Маша представила как специалиста по традиционному целительству.

А вот бабушка заметно сдала – усохла, сгорбилась, выглядела безучастной, и Машу едва узнала. Для неё уже пришлось взять сиделку из кооператива «Забота».

Сиделка оказалась весьма грамотной, из медсестёр психиатрички, и всё толково объяснила Маше с Линем:

– Сосудистое слабоумие. Бабушке делали МРТ – в обоих полушариях следы лакунарных инфарктов белого вещества. Ведём поддерживающую терапию, но она лишь замедляет процесс.

«Не сработает», – тоскливо маялась Маша. Видеть бабушку в таком состоянии было больно – словно родной, близкий человек ушёл, оставив оболочку, населённую какой-то чуждой, пугающей сущностью.

Линя бабушка принимала за Володьку и спрашивала, когда он вернулся с Луны, а то вдруг косилась на китайца с недоверием:

– Кто это, врач? Я не вызывала врача. Вы хотите отправить меня в богадельню. Вы злые, жестокие люди!..

– Пусть товарищ Линь попробует, – убеждала Маша сиделку. – Никакого иглоукалывания, никакого массажа. Вдыхание паров чая и китайская физиотерапия по Кирлиану, на уровне биополя.

Заварили чай, бабушкина комната наполнилась его благоуханием, а Маша достала жезлы.

«Ну, сейчас или никогда. Бабулечка, миленькая, вернись! Я хочу услышать тебя прежнюю. Пусть аксоны восстановятся!»

– Используем её узел из волос, – предложил Линь, раскрыв перочинный ножик. – Причёска китайского стиля предусматривает шпильки, а стрелки с концов заострены. Вставляйте вы, сестрица – лао тай-тай 5 не доверяет мне.

– Зачем это? – ворчливо спросила бабушка, дряблой рукой медленно нащупывая воткнутые крест-накрест в узел «драконовы стрелки». – Как неудобно, мешает…

– Сколько времени надо для просветления? – прошептала Маша, пристально наблюдая за выражением её лица.

– Сам я этого ещё не делал, – тоже волнуясь, шепнул Линь в ответ. – Дед успешно пользовал товарища Дэн Сяопина от болезни Паркинсона, но там был совсем иной клинический случай…

– Чудесные новости. Теперь я знаю две вещи – во-первых, единению Чжунго 6 и Сулиань мы обязаны чешуе дракона…

– Отнюдь не факт. Товарища Дэна посветило учение классиков марксизма-ленинизма… – попытался возразить Линь, впрочем, без особой уверенности.

– …а во-вторых, ваш высокочтимый дед не угодил на перевоспитание благодаря знакомствам в Госсовете КНР. Очень умный шаг! Лишнее доказательство того, что лечить ганьбу 7 так же полезно, как Сынов Неба…

– Тсс, – прервал её Линь. – Смотрите. Её глаза…

– Маша? – спросила бабушка, подняв на внучку ясный, вполне осмысленный взгляд. – Я, должно быть, задремала, извини… Когда ты приехала? И кто этот молодой человек?

– Товарищ Линь У, наш гость из Китая. – Маша поняла, что сейчас заплачет от счастья. Или от горького предчувствия того, что бабушка вернулась ненадолго. – Он мастер… по ландшафту, мы вместе работаем в Рязани.

– Моё почтение, лао тай-тай Юровская!

– Рада видеть вас, уважаемый Линь. Машенька, ты умница, что заварила чай – но где варенье? сливки? выпечка и бутерброды? У Юровских не принято так скромно принимать гостей.

– Сейчас организую! Вы пока поговорите с мастером Линем – как и я, он очень увлечён тем, как в старой России была устроена дачная жизнь.

– Охотно расскажу вам. А ты поскорее возвращайся.

Давно уже у Маши на спине не вырастали крылья – с такой быстротой выпорхнула она из бабушкиной комнаты. Сиделка встревожилась:

– Что-то случилось?

– Нет-нет, всё прекрасно! Взгляните сами.

На обратном пути, уже с полным подносом, она нашла сиделку в лёгкой растерянности.

– Ну как? терапия помогла?

– Она спросила, какой сегодня день, – проговорила та недоумённо.

– Суббота, двадцать восьмое мая, а что?

– …и вспомнила, что завтра Троица. Беседует с китайцем о дореволюционных временах. Закон Рибо 8 в действии. Но такой активной я её ещё не видела. Чай, Кирлиан и биотоки?..

– Да, впечатления незабываемы, – говорила тем временем бабушка. – Веранда, залитая солнцем, увитая девичьим виноградом, и неземное ощущение оторванности от всего прочего суетного мира. Тенистые уголки с папоротниками… В садовой тиши всякая живность – ночью ежи и лягушки, днём поют птицы, бабочки порхают, и шмели жужжат. А ещё кошки! мурлыки так украшают дачный быт! Общие трапезы на свежем воздухе, прогулки по дорожкам сада – там всегда было, где присесть и помечтать. Лавочки, скамейки, гамаки, качели… а в домах – террасы, крылечки, балконы, чтобы предаться любованию природой… О, вот и Машенька! Спасибо, милая. Угощайтесь, мастер.

Маша постаралась сесть бесшумно, чтобы не нарушить гармонию момента. Следом вкралась сиделка, невольно увлечённая рассказом пациентки, ещё час назад казавшейся равнодушной ко всему, кроме еды.

– …не только блаженное безделье! Мы читали вслух стихи, устраивали пикники, домашние спектакли, походы на рыбалку, за грибами, на летней кухне готовили компоты и варенья. Здесь же и спорт – лапта, лаун-теннис, для англоманов крикет, а другим катание верхом или на лодках. Царила пристойная вольность – не обязательно соблюдать чинный городской стиль одежды, в гости друг к другу приходили запросто, без приглашений. Чопорность, лишние светские церемонии тут считались неуместными. Та же простота в домах – в ходу была плетёная мебель, даже соломенные абажуры. Туда свозили старые вещи из городских квартир, это создавало некий особый шарм. Наконец, баня! с настоящей русской баней впервые я познакомилась на даче…

– Почтенная лао тай-тай, позвольте мне записать. Столько всего, что на память положиться трудно.

– Конечно, мастер. Как-то это на меня нахлынуло, я говорю и говорю без остановки – но это славные воспоминания, к ним так приятно прикоснуться вновь. Итак, о чём бишь я?.. Да! дачные романы! для молодых кавалеров было немыслимо побывать на дачах и не поухаживать за хорошенькой барышней…

Сиделка тишком поманила Машу в коридор.

– Почаще у неё бывайте, Мария Матвеевна. Без вас она буквально угасала, а при вас ожила. Насчёт китайской терапии не уверена, но по опыту знаю – очень близкие, любимые люди порой возвращают старикам часть потерянного разума. Сама видела несколько случаев.

– Как думаете, хорошо ли будет перевезти её в Рязань, на мои дачи? Там здоровый лесной воздух и постоянный присмотр…

– Мысль сто́ящая; попробуйте. Бабушкино кресло смогут обслуживать в тамошней Медтехнике. И отделение «Заботы» есть – в случае чего вам помогут.

Маша согласно кивала, понимая, что отнять сейчас у бабушки «стрелки дракона» – выше её сил. Невыносимо будет видеть, если она на глазах вновь превратится в полубезумную развалину.

«Долго ли она останется в себе с внешней поддержкой?.. не сократят ли стрелки её жизнь? Но оставаться собой лучше, чем быть беспомощным ничем. Год света дороже десятка лет тьмы. Бабулечка, мне нужен твой совет. Я возвращу тебя в прошлое, где девичий виноград, ласковые кошки, птичьи трели… даже домовая церковь, чтобы ты была счастлива хоть немного. Это будет доброе воскресенье напоследок».

На высоте решимости новая мысль посетила её, и Маша невольно подняла глаза ввысь – сквозь потолок и крышу, туда, куда взлетают планетолёты и колокольни с галактическими антеннами.

«Если вы разбросали вещицы по свету, чтобы подслушивать нас или изучать наши настроения, то меня вы уже знаете. Спасибо за внимание. Теперь послушайте Елизавету Саввишну Юровскую. Она вам понравится. Тактичнее, культурнее, добрее человека я не знаю. Встречайте лучших представителей рода людского… а насчёт Илона Маска – судите сами!»

* * *

1 родостамна, или гуляфная вода – смесь красного вина и розовой воды для освящения престола, аналогом которого является антиминс

2 Ленин В.И. «Задачи союзов молодёжи». Речь на III Всероссийском съезде РКСМ 2 октября 1920 года

3 разрешение на право производства раскопок археологических памятников (англ. archaeological excavation permit)

4 археологическая культура неолита/халколита (V–III тыс. до н.э.) в северо-восточном Китае

5 (кит.) старушка

6 (кит.) «Срединное государство», самоназвание Китая

7 (кит.) «кадры», слой партийцев и госслужащих КНР, занятых административно-управленческой деятельностью

8 закон регрессии памяти (по фамилии психолога Т.Рибо, 1839-1916), по которому вначале теряется память на ближайшие события, но сохраняется память на отдалённые события

Глава 11. Год дракона

От Москвы до самых до окраин,

С южных гор до северных морей,

Человек проходит как хозяин

Необъятной Родины своей.

В. Лебедев-Кумач

«Песня о Родине»

Были в году и горестные дни. Четвёртого июня на станции в Арзамасе взорвались три вагона с гексогеном для горных предприятий Казахстана. Погибло девяносто человек, сотни пострадали – объявили траур, и ролевую игру «Чары Русские» в посёлке Чарусском пришлось отложить.

Толки вертелись вокруг одного – несчастный случай или диверсия? Власти до конца расследования отмалчивались, чем дали простор западным «радиоголосам» – те не оставляли попыток морально разложить Союз.

Там, где есть недостаток информации, её заменяют чёрные сплетни и вражьи инсинуации. И «голоса», уставшие врать, что Советы сами уронили бомбу под Актюбинском, а теперь ищут по свету виновных и нагло попирают международное право, тотчас переключились на арзамасскую трагедию.

Тогда и прилетел Маше привет с Запада.

С начала семидесятых «голоса» перестали глушить. Сначала надсадный вой «глушилок» по образцу стран народной демократии сменился классической музыкой, затем исчезла и она. Изоляция – не метод; люди должны иметь возможность сравнивать правду с ложью. И Мельников-старший, как рассудительный и крепкий коммунист со стареньким ВЭФ-206, тлетворные передачи внимательно слушал, объясняя это так: «Есть обычай на Руси – ночью слушать Би-Би-Си.Врага надо знать, чтобы давать ему отпор».

– Марь-Матвевна, – однажды обратился он к Маше наедине, – вас по радио упоминают.

– Кто?

– «Голос Америки».

Она растерялась:

– С чего это вдруг?..

– Говорят про какой-то секретный «доклад Юровской» из Рязани. Вроде бы, он о том, что народ устал, вот-вот взорвётся и готов восстать против Советов. Арзамас с этим связывают…

«Утечка, – с досадой, даже с болью поняла она. – И скорей всего не из Рязани – из Москвы. Где-то там, в столице – «крот». Ох, не все чиновники верны Союзу… Но как можно своих предавать? за что работает предатель? За деньги, за тёплое место на Западе?.. Или хуже того – за идею? Это бы значило, что среди нас – враги. Внешне советские, идейные, партийные, а внутри…»

– Ложь, – решительно отреклась Маша от доклада. – И я вас, Александр Иванович, прошу больше никому об этом не рассказывать.

– Не из болтливых я, – ответил отставной пожарный. – Но вас должен был предостеречь на будущее. Мало ли что.

Дальновидная забота Мельникова ей понравилась, а настроение вконец испортилось.

Теперь каждый молчаливый взгляд казался косым, с подозрением, если не с осуждением. Ещё тяжелее было сознание того, что доверять в Москве можно не всем. Должно быть, это и есть цель «голосов» – посеять у советских недоверие к друг другу. Разрушить отношения между людьми и отношение к стране. А тем, кто вынашивал измену и вражду, это подпитка, подстрекательство к новым подлостям.

Особенно обидно было, что использовали именно её, словно выставили на позор, причём извратив и оболгав саму суть доклада!

Пометавшись по дачам, как бы занимаясь повседневными делами – трудно было сохранять спокойствие и улыбаться людям, – она увидела семейство Кивиных, те возвращались с реки. Меньшая дочь, вертушка – у отца на ручках, старшая косолапит пешком, уцепившись за маму.

Вот с кем можно утешиться, отвлечься, хоть на время забыть о низости «голоса» и тех, кто за тридцать сребреников продал ему информацию.

Майор Кивин («из погранвойск, преподаю в училище», как он скромно о себе поведал) не забыл Меленки и заранее, ещё в марте, на месяц забронировал апартамент в даче «Уютная обитель» для себя, супруги и деток. С женой его, Людмилой, настоящей русской красавицей, Маша сразу подружилась, а дочки-погодки, малышки Маша и Катюша, стали ей как родные. Тем более, старшая – Машутка, тёзка.

Не ветер бушует над бором,

Не с гор побежали ручьи,

То Марья-царевна дозором

Обходит владенья свои

– , шутливо приветствовал её Кивин. – Изволите заглянуть к нам на чай, милостивая сударыня? С малиновым вареньем.

– Охотно, ваше высокоблагородие!

– О, без чинов, пожалуйста! Люда в сарафане, я в бермудах, сланцах, какие тут церемонии?.. Увидите Линя – передайте ему лишний раз спасибо за защиту дач от комаров и слепней. В другом месте мы бы репеллентами каждый день мазались…

Загоревший, с обнажённым торсом, он отлично смотрелся – словно с плаката «Спорт и природа – твоё здоровье!» Не Аполлон на лицо и не атлет, но фигурой хорош.

С Линем у Кивина сложились вполне по фэншую – оба они занимались ушу и по вечерам для дачников устраивали показательные поединки, собирая много зрителей.

А вот пчёл и ос Линь не заклинал, поэтому к блюдцу с вареньем явилась пара гостий с жалами. Поэтому, попивая чай, майор следил за ними, чтобы вовремя прихлопнуть.

– К слову, о вашем китайском мастере, – заговорил он, метким щелчком отправив в лучший мир особо приставучую осу. – Мой знакомый – он консульский агент Союза в Цицикаре, – кое-что рассказал о Линях из Чжалуна. Древний и любопытный род…

– Мастер не скрывал особого происхождения, – заметила Маша. – И я рада тому, что в Меленки даже издалека съезжаются люди с изюминкой, слегка загадочные… верно?

– Ты о Коле Рубанове? – спросила мужа Людмила, кормившая кашей капризулю Катеньку. – Как он поживает?

– Здоров. Весь в трудах, аки пчела. Кланялся и велел привет передавать… Да, этот Николай, агент, тоже субъект удивительный, – вернулся Кивин к разговору с Машей. – Тамошний уроженец, из эмигрантов, харбинских дворян, притом советский патриот и коммунист.

– Что же он в Союз не переедет?

– По его словам – он полезней родине на своём месте, в Китае. Но в Россию стремится, всегда счастлив побывать. Я ему описал ваши дачи. Коля захотел их сам увидеть, однако – служба, тяжело вырваться.

– За чем дело стало? Пусть мне напишет по сети, назовёт время отпуска – и добро пожаловать на Пру.

В светской беседе незаметно шло время, Маша почти забыла о своей беде. Но вот малышек, утомлённых жарой и прогулкой, потянуло баиньки, и Людмила ушла с ними в спальню. Оставшись тет-а-тет с майором, в тишине, Маша ощутила, как снова лёг на душу гнёт скверной новости – и захотелось выговориться.

– Скажите, Владимир Владимирович…

– Зачем так официально?

– …Владимир, вы верите, что взрыв в Арзамасе – диверсия?

– Затрудняюсь ответить, – молвил Кивин, вмиг став закрытым, обтекаемым. – Я далёк от этих дел и воздержусь судить о них.

– А вот я… буквально сегодня поверила в это. Словами не передать, как мучительно думать, что среди нас могут быть люди, способные на такое. Видимо, я мало и плохо знаю общество, хотя оно – моя профессия. Меня учили, что в массе народа скрываются идейно чуждые лица, потенциальные преступники, маньяки… но до сих пор я словно шла по освещённой аллее, где нет зла. Встречала лишь добрых и честных. Была убеждена, что только так и должно быть – бояться некого, все как я. И вдруг… Взрослеть надо раньше.

Кивин наблюдал за ней, едва заметно кивая, как бы соглашаясь с каждой отдельной фразой, и когда Маша умолкла, негромко заговорил:

– Не стану вдаваться в детали…

– Они очень личные, – поспешила вставить она.

– …но осознание должно придти, верно. Вам это будет на пользу, Мария. Придётся пережить опыт, запомнить и впредь иметь в виду. Вас поразила догадка о том, что не все советские люди – действительно советские?

– Да.

– Примите как данность. Союз нов, исторически молод. Со дня на день отметят тысячелетие крещения Руси, а сколько лет коммунизму?.. Кто вырос в новом духе, в нём воспитан – тот более-менее надёжен. И то не гарантия. Есть те, кто потерял власть, богатство, влияние, вес в обществе – и их потомки, наследники ненависти. Не скоро она выветрится… Наконец, есть просто нестойкие, любители наживы. Пока Союз силён, их пороки скрыты или спят. Но представьте, что силы реакции взяли верх, Союз пошатнулся ирухнул – сколько всего в людях откроется!.. многие превратятся в циничных политиканов, беспринципных наёмников, продажных коррупционеров, просто бандитов.

– И вы так спокойно рассуждаете об этом!..

– Профессия та, что не до сантиментов. Тут как в гражданской обороне – «Знай и умей». И кто предупреждён, тот вооружён. Желаю и вам той наработки, что поможет чувствовать себя уверенней. Пусть не светло и беззаботно, как прежде, зато надёжно и твёрдо. Нам ли, советским, отводить глаза от трудностей?..

Подумав, Маша решила сказать и о личном.

– Вышло так, что… «Голос Америки» упомянул меня. В негативном смысле и в ложной связи с арзамасским делом. Это очень… тяготит, мягко говоря.

К её признанию Кивин отнёсся на удивление сдержанно – с пониманием и даже как-то утешительно наклонил голову:

– Я знаю. Работайте спокойно. Вам верят – ещё с той поры, как Лиля Брик уведомила о вашем интервью Андропова, мир праху их обоих.

«О, вот что было!.. Ах, старая НКВДшница – а я-то и не знала, чем мой визит обернётся… Спасибо, Лиля Юрьевна. Да и вы, Владимир Владимирович, пограничник что надо. Как у Лебедева-Кумача – «Ты представь, что за тобою полоса пограничная идёт».

– Заснули мои ляльки, – с улыбкой доложила полушёпотом Людмила, выходя к ним на цыпочках. – Мир и покой!.. Володя, я что вспомнила – на Карельском перешейке, есть местечко, Меленкам под стать. У озера Комсомольского, близ Соловьёвки – мы туда ездили. Вот бы где дачи развернуть…

– Как, вам у нас разонравилось?

– Ничуть. Но всех сюда не заманишь, кое-кто заленится вдаль ехать, особенно с детьми. А там ленинградским – рукой подать.

– Мы с тобой, Люда, проект не осилим. Поживём у Марии.

– А если в складчину, на паях? Позвать друзей, пусть вложатся. Проект «Озеро», как тебе мысль?

– Занятно. Давай пока здесь поучимся организации дела, присмотримся, ладно?

От того, как они переглянулись, Маше стало завидно. Эти двое умели говорить без слов даже о хозяйстве куда большем, чем своя квартира. Верилось, что у них получится, что появится новый центр долгого счастливого воскресенья.

Какая роль в нём отводилась Кивину, Маша пока угадать не могла, но что ведущей станет Люда, уже чувствовалось. Эта по натуре женщина-хозяйка, у неё есть и хватка, и опыт работы с людьми – училась в драмкружке, получила разряд токаря-револьверщика, трудилась почтальоном, санитаркой, стюардессой и аккомпаниатором, вдобавок окончила ЛГУ как филолог-романист. Богатый, сложный путь – такая с дачами справится.

– Начинайте учиться прямо сейчас. – Маша поднялась от стола. – Вам понадобятся няни. Службу нянюшек здесь я не предвидела, а сейчас вижу – нужна.

Покинула их – и вновь беда, словно незримая подруга, оказалась рядом. Смотреть людям в глаза давалось через силу. И ладно бы по своей вине, а то из-за подлой чужой клеветы!..

У скольких есть транзисторные приёмники, способные брать диапазоны вещания «голосов»? Многие ли слышали о докладе? многие ли поняли, о ком речь?..

Иногда становилось так плохо, что впору в реку с мостков. Но таким порывам Маша ходу не давала и решительно пошла в свой флигелёк, к бабушке. Кивины хороши, но бабулечка – родная, с ней взаимопонимание давно налажено не то, что на взглядах – на вздохах.

Родители Елизавету Саввишну отдавать не хотели – ну как же! пошла на поправку, и тут её ни с того ни с сего – в рязанский лес, комарам на съеденье! Удалось-таки их убедить, что под надзором внучки бабушка ни в чём нуждаться не будет.

Сложней всего дался отъём у неё стрелок. Линь всячески намекал с китайской деликатностью, что слишком хорошо это плохо, что Лини издревле драконовым даром старались не злоупотреблять, и вообще не допускали постоянного ношения стрелок в причёске. Правда, и экспериментов таких не ставили. Побаивались, что дракон накажет.

Поэтому пришлось Маше самой этим заняться – и она казалась себе безнравственным учёным из «Цветов для Элджернона» 1, который на время дал разум умственно отсталому, словно подразнил.

И опять же – делать опыты на собственной бабушке!..

Но больше было не на ком.

После недели, проведённой со стрелками, их убрали на день. Хуже не стало, только Маша поминутно обращалась к бабушке с опаской, чтобы проверить – как там интеллект?

Потом была экспозиция на пять суток; вот уже второй день бабуля жила без целительных палочек и – тьфу-тьфу-тьфу, стучим по дереву! – состояние не изменялось. Словно сеанс, начатый в Рожках, навёл порядок в её голове, но – ровно до того уровня, с которого началось слабоумие. Ни сила к ногам, ни тем более молодость не вернулись. Да и глупо было их ждать.

Вязание, радиоточка, журналы, книги и газеты – она вновь хотела читать, ура! – пробы кресла с электромотором на дачных тропинках, знакомства с дачниками и, конечно, беседы с Машей заполняли бабушкино время.

– Мне кажется, тебя что-то тревожит, – почти сразу определила бабушка.

– Я ударилась лбом о свою известность. Там, где не ждала, и так, как не хотела. Это долгая история… боюсь, теперь у меня особая репутация в определённых кругах.

– Да, ты большая затейница. Когда горожанам отводили землю под домики и грядки, в шутку называя это «дачами», я не могла представить, что именно у меня вырастет будущий реформатор отдыха. А известность тебе необходима – она придаёт сил и открывает возможности.

– Но не такая!.. Помнишь мой очерк о Лиле Брик?

– Разумеется. Искренняя и дерзкая работа.

– Если поставить её с ног на голову, умножить на антисоветчину раз в десять и передать с Запада по радио, получится как раз подарок, который мне достался. Хотя переврали другой текст, но явно всё началось с очерка… Зла не хватает!.. Уже жалею, что я выиграла конкурс и добилась встречи с Лилей. Уверена – уже тогда меня взяли на заметку из-за публикации. И совсем не КГБ. Им это пригодилось…

– Кто тебя обидел?

– «Голос Америки» из Вашингтона.

– Ай-яй-яй… Тебе приписали то, чего не было?

– Увы – что было. Но полностью извратив смысл и присочинив отсебятины в их духе. Наконец-то я прочувствовала, что такое «пропаганда». Правду писал Золя – чтобы свыкнуться с их мерзкой клеветой, надо натощак с утра глотать живую жабу… Фу, меня почти тошнит.

– Пожалей жаб. Раз клевета случилась, вспять не повернёшь. Лучше рассуди, чем она может быть полезна.

– Самое лучшее, если пенять не станут. Даже органы относятся нормально… но всё равно тяжело.

– То есть – вины за тобой нет?

– Бабушка!..

– Прости, милая, но я должна была спросить. Тогда скажи – сколько человек в Союзе услышали твою фамилию по радио?

– М-м-м… Думаю, миллион-полтора. Максимум три.

– Не тираж «Правды», но всё-таки. Совесть твоя чиста, поэтому ты можешь смело, с полным правом принять это как услугу. Ибо, как сказано, они не ведают, что творят…

Видя замешательство Маши, бабушка убедительно прибавила:

– Считай это своим трофеем на войне миров. И поверь старой, опытной женщине: всё – реклама, кроме некролога.

Но дурная трава растёт быстро. Пока Маша колебалась в сомнениях, семена вражеской пропаганды дали всходы в неожиданном месте.

Иначе говоря, недели не прошло, как Маше аукнулось всё, в чём она преуспела с тех пор, как закончила школу.

Одно хорошо – за время, пока зрел сюрприз, состоялись-таки «Чары Русские», собрав полтораста игроков и полтысячи зрителей, съехавшихся из Рязани, Москвы и Владимира, а заодно пополнив бюджет посёлка и коммуны в Обороне. Все диву давались, как мало в лесу комаров, а Линь забегался по болотам, заклиная игровой полигон по периметру.

* * *

Гром грянул в пятницу, 17 июня, когда первый поезд узкоколейки с Рязани-Окской привёз на Меленские дачи свежие газеты, а прыткий Валерка разнёс их по домам.

Буквально через полчаса толстый номер «Московского комсомольца» с телепрограммой – вещь в Меленках излишняя, – был в руках у Маши. Главной для неё новостью была не передовица «Трибунал в Актюбинске открыт», а статья на четвёртой странице «Заповедник царизма в мещёрских лесах?»

Благо, за дни после вестей из Вашингтона Маша пережила и осмыслила своё новое положение в сфере СМИ. Поэтому читала едкую статью почти спокойно, даже делала карандашом пометки в самых обличительных местах.

«На семьдесят первом году Советской власти, почти не скрываясь…» Ах, какой слог! какой гневный пафос селькора! «В посёлке ретроградов нет телевидения, зато уже строится церковь…» Эй! пошлите за полицией!.. Жандармов приведите сюда, побольше и посильнее! «Успех 1981 года вскружил Юровской голову и, видимо, она решила, что ей позволено всё». Так, а почему не упомянуто, что я из дворян и из семьи высокопоставленных ИТР? Недочёт, товарищи щелкопёры и бумагомараки. Если уж пишем донос, то по форме. О! да вот же оно – «Происхождение – не оправдание. Из той же семьи – Владимир Юровский, известный и заслуженно уважаемый планетолог». Надо отослать статью Володьке. Пусть по пути с Лобнора завернёт в редакцию, объяснит, что такое «четвёртая власть» и где он её видел…»

Про «Голос Америки» – ни гу-гу. Ещё б им признаваться, откуда исходит посыл.

Напоследок заглянула в выходные данные издания – каков тираж? Спасибо, голубчики.

«Я шутить ведь не умею, разом сяду те на шею… Этот златогривый случай надо оседлать!»

– Вот, – положила она Кивину на стол газету. – Ознакомьтесь. Не подозревали, в какой вертеп реакции я вас заманила?

Читая, Владимир не мог сдержаться от хмыканья, а Людмила с интересом глядела в статью через его плечо.

– М-да… Ленинградская «Смена» такого себе не позволит, – говорил майор себе под нос. – А от москвичей – да, можно услышать. Любят они крайности – хоть в славянофильстве, хоть в коммунизме. Везде будут святее Папы римского и больше роялисты, чем король. Так и хочется их развезти по коммунам – пусть воздухом подышат, жизнь увидят, с людьми познакомятся, лопатой помашут. В кольце МКАДа, как в ведьмином круге – всё, что снаружи, выглядит умозрительно и схематично. Именно поэтому в Москву сзывают людей с мест, знающих реальность не по книгам, а предметно.

– Может, заказ? – спросила Маша напрямую.

– Вряд ли. Не та платформа, чтобы вбрасывать разгромные статейки. – Кивин передал газету жене. – Скажем так – идейные фантазии осёдлых горожан, грамотных и языкастых начётчиков. Теорию Маркса-Энгельса они усвоили, а с практикой у них проблемы. Вот и раздражаются – мол, по какому праву существует то, чего я не понимаю?.. Поэтому загоняют непонятное в рамки привычных схем – с ожидаемым результатом.

– Казалось бы – развитые, передовые ребята… – вслух недоумевала Маша. – Именно они курировали в восемьдесят первом конкурс, где я участвовала. Они же освещают разные новинки – молодёжный неформат, рокот-музыку, западное кино… И такой поворот. Не ждала, честно сказать.

– Я тоже ваш очерк читала, – оторвалась от газеты Людмила. – И понимаю, почему его так приняли. Пусть неожиданный – он в схеме, он не нарушал знакомой всем истории, а расцвечивал её новыми красками. История яркой и умной женщины, её встречи, творческая борьба – это увлекательно! И новинки, о которых они пишут – тоже как бы в колее развития. А Меленки слишком внезапны, их никто не предвидел. Как это – поворот назад? не может быть! что за белогвардейские штучки, какие ещё дачи с патефоном, когда на Марс эскадра собирается?..

Они вместе с Машей рассмеялись, но тут в комнатах захныкала проснувшаяся Катенька, и Людмила поспешила к ней.

– В суд, что ли, подать на газету?.. – проговорила Маша, провожая её взглядом. – За клевету. Или за дискредитацию.

– Отобьются, – уверенно предрёк Кивин. – Они же приписали вам только идейный уклонизм. Ни слова о том, что дачи незаконные или построены ради наживы. Всё в рамках проектного движения.

– Значит, им надо объявить публичную дискуссию о дачах. Но без них. Они – монолог, и я – монолог. Как бы дуэль на равном оружии.

– Например? – с любопытством взглянул на неё Кивин.

– Через телевидение.

* * *

– Именно сегодня, – настойчиво повторила Маша, в упор глядя на Лозинского. – Завтра приезжает съёмочная группа «Коммунар-ТВ», их надо встречать во всеоружии. За своё детище я буду драться всеми средствами.

– Думаешь, они настроены против проекта?

– «Московский комсомолец» запустил процесс обмена мнениями в сети – тот, что у англичан зовётся shitstorm 2, – и с чем в головах явятся телевизионщики, заранее не скажешь. Готовлюсь к худшему, продумываю наступление и оборону. Но оставаться в стороне я права не имею, поэтому и пригласила их, чтобы доказать всем правоту проекта. Пусть сильнее грянет буря! И, честно сказать, шумиха мне нужна.

– Прямо ордалия 3 или поле 4!.. Другая помощь нужна?

– Только эта вещь. И ещё инструкция – как ею пользоваться. Борис, я два года воздерживалась просить о ней, но сегодня прошу.

– Я сдержу своё слово. Сейчас принесу; подожди.

Вернулся он с серым шероховатым квадратным футляром, чуть больше и толще коробки, в каких хранят видеокассеты.

– Упаковка экранирует. Как только откроешь, возьмёшь в руки – оно заработает.

– Не свинец, – взвесила Маша коробку в руке.

– Силикор, кремнийорганический полимер – то, из чего отливают скафандры. Кстати, отчасти и он – дар иномирян. Делать его научились, изучая эти вещи, но – сами, просто поняв, что такой материал возможен. Лет двадцать парились, пока разобрались, и попутно сделали ещё полсотни открытий…

– Как это действует?

– Подобно «драконовым стрелкам». Человек – источник энергии. А принцип… Оно усиливает взаимопонимание, единодушие, если коротко. Твои мысли, высказанные вслух, лучше доходят до собеседника – и наоборот. С обеих сторон возрастает желание понять визави. Должно помочь.

– Спасибо. Верну сразу, как они уедут. Я не Марья, инопланетных вещей не боюсь, но целиком полагаться на них – себя не уважать… Скоро в болота Чжалун отправляешься?

Борис сокрушённо вздохнул:

– Китай – не Ботсвана, сразу открытый лист не дадут. Делом заняты дипломаты – тонко, потихоньку, чтобы не вызвать подозрений. Вряд ли наша вылазка в Африку осталась незамеченной товарищами из Пекина – там разведка с давними традициями, зоркая, внимательная…

Упрятав коробку в наплечную сумку, она вместе с Борисом вышла из дома.

Июльская Оборона в жару пахла хвоей и смолой, сухой травой и лесными цветами. Доносился сладкий запах таволги.

Дождичка бы!.. В такие дни за возгораниями глаз да глаз – и с орбиты следят, не появится ли где дымок, и воздушные патрули над Мещёрой реют, а теперь добавились и беспилотные малютки работы Курского политеха, названные дронами по старому, курскому же, имени ворона.

Тут Маше на миг почудилось, что она таки перегрелась, напекла голову. Всё же шла сюда пешком от Пры, на лодке переправившись, а денёк знойный, солнце пылает.

Из-за ангара наперерез ей вышел здоровенный стол, уставленный сундуками. Стол двигался на шести разлапистых ногах, а на столе в креслице сидел человек в шлеме, орудующий рычагами.

Наваждение длилось недолго – «Да это ж робот. Шагоход».

За шагоходом следовала компания в комбезах вроде стройотрядовских, бурно, с оживлённой жестикуляцией, что-то обсуждая вразнобой.

– Мария Матвеевна! – воскликнул пилот шагохода и повернул машину к ней. С радостным удивлением она узнала в нём порывистого Васю Шаповалова, а среди эскорта стопоходящей машины – степенного молчуна Экснера из Заготзерна.

– Куда ни приду, всюду вижу знакомые лица, – всплеснула она руками. – Какими судьбами все тут?

– Вот, – остановив шагоход, сияющий Вася снял шлем и спрыгнул наземь, – с московской командой аппарат испытываем. Год старалась, теперь он в композите и металле. Знакомьтесь – «Лось-РМ», помощник первопроходцев и геологов, а в будущем и космонавтов. Скорость на ровной местности тридцать кэмэ-чэ, грузоподъёмность семьсот кэгэ, запас хода двести вёрст, на фторид-ионных аккумуляторах…

– Технические данные пока что засекречены, – поспешил предупредить молодой москвич. – Сами понимаете, «Лось» не только для космоса… Он может быть и автономным, со своей программой.

– Собирали здесь, в ангаре. – Вася вился возле неуклюжего на вид аппарата, трогал суставчатые «ноги», поглаживал кожухи, скрывавшие движок и батареи, ещё бы чуть – и поцеловал бы железяку. – По частям везли сюда узкоколейкой – из Реутово, из Электростали, … Удобный полигон у оборонцев – пересечённая болотистая местность… Взгляните, как устроены копыта! Моя система, – не сдержался он от похвальбы. – На болоте они раскрываются, давление на грунт снижается до…

– Вася, угомонись, – унимал его Экснер. – На болотине и на плаву ещё не проверяли.

– Товарищи, – светло и вкрадчиво обратилась Маша к команде испытателей, – а можно ли ваш шедевр показать по телевизору? Как раз у меня передача намечается. Паукообразный лось прямо просится в кадр… Представляете? дебри, глушь, и вдруг – самоходный рояль из кустов. Тактико-технические данные озвучивать не будем, только намекнём – дескать, машина-зверь, деревья валит лбом, копытом землю роет, прямо богатырский конь…

Команда глухо загомонила, потом главный достал радиофон и отошёл в сторонку.

– Напомните там, – окликнула вслед Маша, – как в восемьдесят шестом на сессии Верховного Совета силовой костюм показывали, образец солдата будущего! и ничего, не побоялись рассекретить!..

Главный отмахнулся – знаю, мол, знаю! – и углубился в разговор минут на пять. Вернулся с хитрой усмешкой:

– Разрешили. Два условия – не раскрывать пилота, не показывать ноги в болотном режиме.

– Закрытый шлем! – посыпались предложения. – Снять откидные щитки и их приводы!..

– Я поведу на презентацию, – заявил Вася. – Имею право.

– Да кто спорит, Василий Викторович!

– И повезёте меня сейчас назад в Меленки, – уточнила Маша. – Напрямки тут рядом, но дорожка та ещё, болото на болоте… а потом река. Точно он плавает?

– Увидите, – пообещал Вася с гордецой. – Ставьте второе сиденье! Шлем Марии Матвеевне!.. Вы первая оцените, каков «Лось» для пассажира.

Монтаж занял десять минут, и Маша с некоторой опаской взобралась на платформу «Лося».

– Пристегнитесь.

– Трясти будет?..

– Что вы!.. техника безопасности, как принято. У машины гироскопическая стабилизация. Налить кастрюлю всклень – не расплещется. Готовы?

– Поехали.

– С Богом. – Шаповалов тронул рычаги, и «Лось» двинулся так мягко, словно платформа плыла над землёй без опоры.

Едва под копытами захлюпало, щитки на голенях раскрылись как крылья стальных бабочек и дали надёжную опору. А когда шагоход ступил в Пру, по сторонам платформы вздулись баллоны поплавков, сзади зажужжал водомёт.

– Мы первые так идём по Мещёре, Мария Матвеевна! Мы – первые! Мы!

* * *

Для выездной бригады «Коммунар-ТВ» к поезду прицепили дополнительный вагон. Ехать с Рязани-Окской им посоветовала Маша, не без умысла.

Вышло в точности по её задумке. Хваткие телерепортёры мигом расчехлили камеры и из окон с двух сторон снимали придорожные пейзажи, потому что в Подмосковье таких узкоколеек мало, а мещёрская природа хороша особенной красой – что ни изгиб трассы, то новое великолепие. Впору сделать короткометражку в «Клуб кинопутешествий».

При высадке их торжественно встречали, но не хлебом-солью, а ягодными пирогами. Многие впервые здесь отведали сладкий пирог с чёрным паслёном – яство, почти забытое в межпланетную эру, но «кулинарами проекта возрождённое», как не преминула заметить товарищ Юровская. На запивку подавали квасло, где градус почти не ощущался, но действовал.

Любование видами Мещёры, набитые желудки, состояние чуть под хмельком и зрелищное сборище дачников, будто сошедшее с фотографий конца XIX века – всё это правильно влияло на настроение съёмочной группы. Даже если они ехали разоблачать самодеятельных монархистов с Рязанщины, то через час подобрели.

Собственно, на что тут злиться, в чём уличать? Глазам и объективам «Коммунар-ТВ» предстал премилый дачный посёлок, искусно распложенный в почти нетронутом лесу, на берегу тихой реки, где отдыхали и культурно развлекались люди самых разных званий, от фрезеровщиков до работников обкома, причём наравне, общаясь запросто и накоротке. Кое-кто приехал сюда уже повторно.

– Домовую церковь снять желаете? Идёмте.

Топ-топ-топ – через аллею поперёк прошествовал многоногий механизм, на его платформе прыгали и визжали от счастья малыши.

– О!.. что это – у вас есть шагоход?

– Он заехал покатать детишек. Ребятня в восторге, заодно приобщается к новикам техники. Товарищ пилот!.. Товарищ пилот, пожалуйста, вернитесь к нам!..

Про церковь подзабыли, да и не очень она зрелищна – то ли дело стопоходящая машина! Ярко, впечатляет, в духе времени!

Но подлинным украшением Меленок, несомненно, была «товарищ директор», Мария Юровская – статная молодая красавица с величавыми манерами, в лёгком платье-ампир, под кружевным зонтиком, в ажурной летней шляпке. Как опытный мастер ролевой игры, она свободно перемежала диалог с ведущим передачу и текущие дела обширного хозяйства, вела за собой, показывала и объясняла, а вокруг неё словно распространялась аура непринуждённости, радушия и согласия.

Дужку из футляра Лозинского Маша спрятала в причёске и скрыла шляпкой. Похожая на ободок для волос, довольно гибкая и незаметная, она будто изначально была приспособлена для головы человека.

Даже чуть тревожно стало – выходит, пришельцы отштамповали свои изделия в расчёте на людей уже тогда, сотню веков назад, когда в нынешнем пекле Калахари цвели населённые оазисы?.. Какой же уровень у них теперь, если тогда они разбирались с нашей нейрофизиологией? сможем ли мы догнать их, поравняться с ними?..

Отвлекаться на сторонние раздумья было некогда. Куда важнее убедить ведущего – а с ним и Советский Союз, – в пользе и нужности проекта. Благодаря дужке или вне зависимости от неё, но Маша чувствовала себя на коне и беседу вела без малейших сомнений

Вопросы вызывали у неё лишь двое из приезжих.

Один – немолодой уже мужчина кавказской наружности, лысоватый, поседелый, но чернобровый, всюду следовавший за ведущим. Представили его – «Георгий Хосроевич, наш консультант по общественным связям» – и только. Почему-то сей консультант – как Воланд Бездомному и Берлиозу, – внушал Маше опасения, хотя бы тем, что прибыл явно не для того, чтобы умиляться Меленками.

Квасла не пил, пирог едва попробовал, зато слушал внимательно и во всё цепко вглядывался. На шее у него висел обрезиненный обод с наушниками и микрофоном от плоской поясной рации в чехле, но он ни разу ни с кем не связывался.

А второй – высокий и широкоплечий, чем-то похожий на Володьку молодой мужчина в летнем холщовом костюме китайской работы и белой сорочке. Этот как-то сам прибился к телевизионщикам, увлечённый рассказами Маши, да так и не отставал от группы, однако держался за чужими спинами, в кадр не лез. В этой подчёркнутой скромности было нечто от майора Кивина.

– Здесь по проекту мастера Линь У, нашего инженера по удобству, возводится первая в Меленках зимняя дача, «Маньчжурская фанза». Мы сможем принимать лыжные и другие мобильные группы в сезон снегов. Здесь – банный угол; уже в августе любители парной смогут оценить всю прелесть настоящей русской бани… Да, обратите внимание – там причал для байдарочных туристов. Они наши частые гости, располагаются здесь на ночлег, жгут костры и поют под гитару…

– Какое развитие дач вы предвидите?

– Только на основе проектного движения и взносов билетами ОВ. Премии за ударный труд должны возвращать людям силы и здоровье, отданные стране – и возвращать с лихвой. Мы уже убедились, что это работает, и предлагаем людям наш пример. Расскажите об этом в Москве, Ленинграде и всюду.

– А что, по-вашему, мы должны рассказать? – спросил вдруг доселе молчавший Георгий Хосроевич.

– Например, что вы видели будущее, – повернулась к нему Маша. – Возможно, то самое, которое классики лишь смутно предполагали, и которое даже мы сейчас, в двух шагах от него, не можем чётко себе представить. А оно – вот, перед вами. Как вариант. Смотрите – труженик любого уровня здесь получает полноценный отдых и предаётся ему с удовольствием. Затем – здесь самая здоровая среда, и нашим способом можно строить хоть города-парки, хоть общины, хоть семейные и родовые поместья, создавая не многоквартирные муравейники, а крепкие, связанные с природой ячейки общества, те клетки, из которых сложен организм страны. Дом и земля как единое целое, в блоке – понимаете?.. Это макет мира, где труд и отдых – подмога друг другу, а не противоположности, где три выходных, где воскресенье – праздник, а не передышка на бегу. Сейчас – по дням, по месяцу, а дальше – годами дети будут расти здесь полными сил, а не бледными, чахлыми затворниками городов. Та же схема выгодна для чрезвычайных ситуаций, от эпидемий до катастроф, она делает нас менее уязвимыми. Наконец, она привлекательна для иммигрантов и создаёт положительный образ Союза в глазах мира. Вот мои аргументы – теперь я слушаю вас.

– Некоторых смущает – если не сказать больше, – ваше старорежимное направление, – медленно проговорил консультант. – Как вы согласуете свой шаг в будущее – и кухарок, горничных, садовников?..

– Это лишь игра в прошлое, без той взаимозависимости, что делала связь господ и прислуги порочной.

– Зачем же она тогда?

– Она поможет выявить тех, чьё призвание – забота о других. Вплоть до возможной смены профессии. И тех, кто способен принимать заботу, до смены образа жизни, позволяющего им отдавать все силы главному делу, не размениваясь на быт. Играя, мы учимся и узнаём себя. Играя, мы учимся коммунизму и узнаём, каким он должен быть. Вы знаете – каким?..

– Стоп запись, – велел консультант, подкрепив слова жестом. – Да. Думаю, что знаю. Я футуролог, моя фамилия Шахназаров. Кажется, я не зря сюда приехал; вы стали мне интересны.

– А… – Маша на секунду потерялась. – Это не ваш сын снимал «Зимнюю жару», о наших военных в Ботсване?

– Так точно, он. Карен – режиссёр, человек широко известный, а я, – Георгий усмехнулся, – занимаюсь научной политикой. И, в числе других товарищей, представляю коммунаров в Совете Национальностей. Был очень занят по вопросу Карабаха, но ваш проект и шум вокруг него так удивили меня, что я вырвался из подкомиссии, поехал с молодёжью. Решил взглянуть воочию, что за диковина в лесу приокском выросла…

– Сложилось мнение?

– В целом, да. Искренне, чувства мои против отношений того рода, что вы культивируете здесь, но разум говорит, что для Союза это реальная польза, умный задел на будущее. Значит, я обязан поддержать вас. Можете рассчитывать на моё содействие, а если ваши коммунары подключатся, то попробуем сагитировать и всю фракцию.

В уме у Маши головоломка-мозаика сложилась разом и полностью. О режиссёре сообщали вскользь, что он из карабахских князей. Вон как! всё по книгам – «поднялись великие роды», и поднялись за общую отчизну, за Союз. Как и следует быть в империи.

– С удовольствием, князь, – ответила она с приличным для пани небольшим поклоном, даже наклоном головы, и внезапно поняла, что сказала это по-армянски: «Мец ачуйков, ишхан».

Её мгновенный испуг остался незамеченным. Георгий подвигал наушники на шее и с улыбкой поправил Машу:

– Мелик. В Арцахе 5 ишхан назывался – мелик.

Машинально тронув дужку под шляпкой, Маша провела взглядом по проводу, свисавшему с наушников к поясу Шахназарова. Штекер не подключен к коробке рации! Конец провода со штекером продет в ремённую шлёвку, чтобы не болтался.

Это надето не для связи. Вернее, для связи, но другой.

«Ах, какой хитроумный мелик!.. Права пословица, «жида обманет армянин»… Ведь у тебя не наушники, а то же, что в моей причёске. То-то у нас единодушие на грани телепатии и иноговорения – смычка разумов, электромагнитные поля дужек пересеклись. Или боролись друг с дружкой?.. И где вы эту вещь взяли поносить, Георгий Хосроевич? В МИДе? в КГБ?.. Ну, теперь понятно, как наши дипломаты пробивают нужные решения на международном уровне. Как Илон Маск, с той разницей, что они за коммунизм, а он за Белую Руку… Большая разница!»

Перед отъездом съёмочную группу ждал обед. Исполнив то, что намечала, Маша завернула к себе во флигель, поспешно избавилась от дужки и упрятала её в футляр.

Душа пела. Всё удалось. Призыв «Стройте дачи – как мы, с нами, лучше нас! Учитесь отдыху!» брошен Союзу, и – надежда есть! – он безответным не останется. Страна – наша, мы в ней власть, и мы построим то будущее, какое должно быть!

Осталось дождаться выхода передачи в эфир – и попросить знакомых в Рязани записать её на видео, чтобы потом не спеша посмаковать. Наконец, Гришонку показать… если успеет явиться в Рязань до отлёта на Марс.

Да, о Гришонке. Обещал позвонить, но звонка нет и нет.

Уединившись от бабушки в спальне, она набрала его номер на радиофоне.

Гудок, другой, третий… шестой, седьмой… да что там, сеанс связи с колонистами?..

– Алло, Машук? Привет, привет! Извини, я помнил, но с работой замотался так, что всё отшибло, сплошная запарка.

– Сегодня у меня на дачах телевидение, только что от съёмочной группы оторвалась. С ними Шахназаров, коммунарский депутат Верховного Совета – дело моё одобрил, обещал поддержку. То есть, Гриша, это успех. Жди выпуска на «Коммунар-ТВ».

– Да, здорово. Поздравляю. Ты молодчина. Странно, что коммунары в это вникли, тема не их, но – успех налицо. Жутко интересно, как система будет дальше разви… Ох, погоди, меня зовут. – Голос его отдалился, послышалось резкое: – Видите, я говорю!.. Что?.. Сейчас!.. – И вновь голос близко: – Прости, дело совсем неотложное, прямая линия. Потом поговорим, ладно? Может, завтра?.. Пока, счастливо!

Посидев в тишине с радиофоном в сжатой ладони, Маша ногтем поддела крышку корпуса и вырвала из него батарею. Чуть ноготь не сломала, стало больно.

Хватит. Сколько можно!.. Так жить нельзя.

С полчаса она приходила в себя, настраиваясь, чтобы вернулось ровное повседневное состояние духа.

На выходе Машу поджидал – сюрприз! – тот рослый мужчина в китайском костюме.

– Чем могу помочь, товарищ? Вы с телевидения или…

– Просто дачник, – широко улыбался он. – Нас заочно познакомил Кивин, позже списывались по сети. Николай Рубанов, из Цицикара. Вот, приехал… Повезло попасть на вашу… экскурсию по Меленкам, всё выслушать. Особенно беседа с депутатом хороша была.

– Спасибо. – Она нашла силы улыбнуться в ответ. – А у вас нет акцента.

– В семье говорили по-русски, потом учился в русской школе Харбина. Да и среди тех, кто изучал в Пекинском университете дипломатию, тоже наши были. Так что язык я сохранил полностью. Товарищ Линь здесь? Было бы очень приятно с ним встретиться…

– Увы, не сегодня. Мастер в Рязани, готовится к свадьбе.

– О, вот оно что!.. Кто его избранница?

– Здешняя, Нина Елатомцева. Таксистка, гонщица, разрядница ДОСААФ по пулевой стрельбе и автоспорту. Этакая бой-девка… как сказать по-китайски?

– Нанжэнь по – мужчина-женщина.

– …но она умеет быть и милой, и нежной.

– Вы званы на церемонию?

– И вы можете пойти, Николай…

– …Евгеньевич, но без отчества чуть проще.

– Хорошо. Линь будет рад гостю из Китая, поверьте.

«Земля большая, но мы все собрались именно здесь. Разве не прекрасно?»

* * *

1 научно-фантастический рассказ Дэниела Киза (1959)

2 (англ.) срач

3 Т.н. «суд Божий», испытание человека для доказательства чего-либо.

4 у славян – судебный поединок.

5 в старину – территория современного Нагорного Карабаха и прилежащие к нему местности

Глава 12. Быть хозяйкой

Лилит сама разрушила свой дом и удалилась в неведомые места, куда ещё никто не проникал

Из шумерского мифа

Как ни предвкушала Маша день, когда проснётся знаменитой, отснятый в Меленках материал в эфир не торопился.

Конечно, студия телевидения коммунаров была влиятельна и независима. Даже слегка бравировала этим. Но триединство сил в стране работало так, что его слагаемые действовали только согласованно, придя к единому мнению, даже если тому предшествовали жаркие прения в кулуарах Дворца Советов. Уже с прошлого года ЦОПы нагрузили новыми заданиями – изучить мнение профсоюзов, выяснить отношение комсомола и молодёжи в целом, дать прогнозы по реакции масс при тех или иных решениях. К июлю 1988-го полной картины не сложилось, и Шахназарову посоветовали повременить с документальным телефильмом о Юровской – «Рановато. Погоди чуть-чуть, Георгий».

Как выяснилось позднее, вожжи натягивали Лубянка и отдел агитпропа ЦК. Готовили залповый удар по антикоммунистам всех мастей. И он себя ждать не заставил.

22 августа загрохотало предрассветное небо над Приамурьем. Облака и земля озарились термоядерным огнём. В оглушающем ревущем стоне воздуха, разорванного выбросами плазмы, пошла вверх четвёрка больших планетолётов к Марсу, унося, в числе многих пассажиров, и Таубе с Юровским. Гонка «Противостояние» началась.

Едва успело ТАСС отчитаться о успешном запуске и выходе кораблей на расчётную траекторию, как сразу ещё одна новость на первую полосу – диверсанты из Арзамаса, наймиты западных спецслужб, разоблачены и схвачены, их ждёт справедливый суд.

– Теперь ваш черёд, Георгий, – позвонили Шахназарову. – Анонсируй фильм на будущую неделю, подогревай интерес. Субтитры, переводы на языках – всё готово, как условились?

– Коммунары не подводят, – успокоил он собеседника. – Пусть Запад становится в очередь к кассе.

– Гляди, ещё сына превзойдёшь по зарубежным сборам, – шуткой ответили ему.

– Моей фамилии в титрах нет. У меня там три фразы, я в кадре отсутствую. Куда мне тягаться с молодёжью?..

Увенчала этот букет событий передовица в «Правде» – «Истина против лжи Запада», где хорошенько прошлись по измышлениям об антисоветском подполье в СССР, и если не закрыли этим тему «доклада Юровской», то низвели её на уровень медиа-мифа от агентства ОБС.

Так и получилось, что известие о победе Маши над очернителями Гриша получил лишь полгода спустя, весной 1989-го – и то не сразу, а после отлёжки в ЛОКе.

Тогда же он получил её письмо на розовой, с цветным кантом, почтовой бумаге, отпечатанное на машинке.

Но до той поры ещё многое произошло на Земле. Например, воспрянуло движение «коал за три выходных» на Западе, получив неожиданную помощь от Советов, а ещё появилось понятие «leisurelogy» – так в англоязычной сфере перевели термин «досуговедение», предложенный Машей.

* * *

На широкой простонародной свадьбе Линя с Ниной – играли в родном селе Елатомцевых, – было шумно и весело. Особенно Линю понравился обычай всем иметь за пазухой ладанку с рисом, а в изнанке одежд воткнутые иглы – от колдунов. Во-первых, ему по сердцу пришлось, что русские тоже ценят волшебную силу восточного злака, а во-вторых, он и сам выполнил кое-какие защитные процедуры против злотворцев, после чего увезли в больницу соседа с желчной коликой и соседку с приступом астмы. Уже поступали заказы в целях профилактики заклясть село поулично – и намёки, что китайцу, насылающему хвори, здесь не рады.

К облегчению местных любителей навести порчу, жить молодые не остались, а улетели на медовый месяц в Маньчжурию – ради семейного торжества Линю позволили вернуться ненадолго, при условии, что дома он фэншуй пропагандировать не станет. Он твёрдо обещал и пригласил с собой Лозинского – не в экспедицию, а чисто в гости, полюбоваться заповедными болотами и познакомиться с дедом.

– Я сам буду переводить товарищу Борису!

– Нет уж, ему положен штатный гид-переводчик.

Двуязычные гиды-переводчики с доброжелательными лицами столь регулярно возникали рядом с Линем, что даже он, человек с чистым сердцем, преданный ветрам и водам, начал что-то подозревать. Но Рубанов был вне подозрений – земляк, тоже заканчивал дипфакультет Бэйда, наконец, знает язык и традиции как свои родные. Истинный цзиданьжэнь, «человек-яйцо».

– Что скажете о Лине, Николай? – спросила Маша, когда молодые и Борис отбыли поездом в Москву. – По-моему, он был счастлив свидеться за одно лето с Кивиным и вами, досыта поговорить по-китайски.

– Можете доверять ему. Кое-кто из его рода решил делать чиновную карьеру, однако, Линь не таков. Это давний выбор Китая – служить системе или людям. В этом смысле Линь куда больший интернационалист, чем любой их партиец. Для него нет наций, есть только живые существа, которых надо научить гармонии.

– Как-то его встретит дедушка?.. Или отец. Представляю: «Здравствуй, я привёз иностранку, теперь она твоя сноха».

– Полагаю, папа отделается поздравительной открыткой и подарком с нарочным. Линь с его древним фэншуем – не самый желанный гость в доме видного ганьбу из министерства тяжёлой промышленности. А дед… тому главное, чтобы внук с женой жили в ладу и несли в мир маленьких Линей. Тогда будет, кому наследовать знание. Я видел его, славный старик.

– Видели?..

– От Цицикара всего двадцать шесть километров до болот Чжалун. Это просторы камышей, топей и проток с редкими рыбацкими деревнями. Надо было уточнить у местных властей режим посещения природоохранной зоны…

Про себя Маша спокойно отметила, что дипломат, готовивший почву для поездки Лозинского, скорее всего, стоит рядом с ней на перроне.

К тому, что сосед за праздничным столом – конструктор боевых лазеров, а за черенком воскового плюща заходит председатель Госкино в домашних тапках, она привыкла ещё в детстве – в таком доме родилась. Но тогда солидные люди сходились на огонёк к родителям, а её называли Машенькой и дарили шоколадки.

Казалось, она сделала всё, чтобы уйти из магнитного поля папы с мамой – покинула Москву, пошла на непрестижную унылую работу, скрылась от светского общества в Заготзерне – так что вы думали? Одно, другое, третье – и вот люди стекаются к ней, стоило лишь заявить о себе. Правда, ранг их невысок – майор КГБ, консульский агент, опальный мастер фэншуя, – но это уже свой круг, где она – ось, центр притяжения, светило с планетами. И каждый в системе ей дорог, и меньшие ближе больших. Разве можно прожить без Катерины, Валерки, других Мельниковых?

– Иной раз вижу себя хозяйкой салона, – сказала она, как бы думая вслух, – знаете, такого салона, где творятся интриги, плетутся заговоры, и всё под видом культурного отдыха. Забавно!..

– То есть? – Рубанов притворился, что не понял.

– Вы не знакомы с Борисом, но сразу так оживлённо вступили в беседу – словно ждали встречи…

– Нашлось много общего.

– Не мешало бы порой ставить хозяйку в известность о затеях дачников.

– Всецело полагаюсь на её проницательность и надеюсь, что ей всё ясно без лишних слов. Если угораздило поставить дачи рядом с научной коммуной, то дело не обойдётся пляжниками, грибникам и игроками в бадминтон. А заманить сюда Линя с майором – верный способ обеспечить себе удивительных гостей.

– Заманить? ни сном, ни духом!.. Они сами пришли, ещё и дач не было, всё только строилось. Вас-то что сюда вело?

– Нетрудно сказать. Вот, сижу я в народном Китае, горю на работе, устраиваю быт советских специалистов, и тут мне звонит Кивин со словами: «Представь себе, Коля, какое я чудо увидел в лесу…» А я человек лёгкий на подъём, вот и приехал, чему очень рад.

Они вели речь на ходу, идя по Малому шоссе от вокзала к площади Победы, мимо плотно стоящих ларьков и лотков, заваленных овощами – здесь вместе торговали частники, коммунары и колхозы. Николай прикупил зелёного лука, редьки, чеснока и помидоров.

Вышло так, что провожать Лозинского и молодых поехали от Меленок они двое, и возвращаться вторым поездом им тоже предстояло вместе.

Заметив, как Маша взглянула на его авоську, он пояснил:

– Люблю готовить. Холостяцкая привычка.

– Ума не приложу, чем Владимир соблазнил вас сюда приехать. Уверена, у МИДа есть и санатории, и базы отдыха…

– И на Дальнем Востоке, и даже в Корее с Китаем, чтобы не менять часовой пояс. Но корни мои здесь, род нижегородский. Поэтому на отпуск выбираю среднюю полосу России, особенно Поочье. Можете считать это генетической памятью. Так вот, от надёжного человека я слышу: «Небываемое бывает – здесь запустили проект дач в старом стиле, и он не разорился в первый год, разве не чудо? Во главе Василиса Прекрасная…»

– Вам не стыдно льстить мне столь откровенно?

– Клянусь, он так и сказал. Дело в том, что по земной линии ГУПС личная болтовня запрещена, а простой международный телефон прослушивается китайцами. Поневоле заговоришь намёками. А вот наша сетевая кодировка товарищам не по зубам – там я мог писать вам свободно…

Она искренне рассмеялась. Бойцы невидимого фронта! один пограничник, другой заграничник, наш с рождения внедрённый человек в тылу друзей…

– Мило, очень мило… А… если против шерсти, можете не отвечать – родовое гнездо навещать доводилось? Не в обиду.

– Какое «в обиду»? О мелкопоместных слышали? на одну избу – две благородные фамилии, у каждой полторы ревизские души… От голода спасались на казённой службе. Что до имения – избу за ветхостью снесли ещё до революции, на том месте колхозный сад вырос. Помню, купил у них ведро яблок и с приключениями вёз старикам в Харбин – похрустеть, вздохнуть о невозвратном.

– Жаль, а то мне нужна усадьба. Можно с пробегом, можно никакая.

– Ка… – сбился Рубанов с мысли, но тотчас сообразил: – После дачного комплекса – усадебный?

– Да! – улыбнулась Маша, чуть прищурившись от удовольствия. До чего здорово, когда понимают с полуслова!.. – Восстановить и отдыхающим сдавать. Здесь в области есть три усадьбы, они с парками, но все южней Оки. Трудов с ними много – кирпичная кладка, штукатурка, реставрация, в том числе парковая и прудовая. Присматриваюсь. Вот куда Линя запускать!.. Уж он-то там устроит «радость парков» во всю мощь.

– Для фестивалей вроде «Чар Русских» годятся? – подхватил тему Николай.

– Более, чем. Вплоть до инсценировок войны двенадцатого года. С биваками, гитарами, гусарами и кавалерист-девицами. Хоть кино снимай.

– Балы, красавицы, лакеи, юнкера?

– Полный набор, на все вкусы.

– Хотел бы я это посмотреть. И даже поучаствовать.

– Года через три, не раньше. План включает деньги, беседы в администрации и согласования с минкультом. Объекты числятся как культурное наследие, просто так и кирпичика тронуть нельзя.

– Может, стоит привлечь ведомственные фонды? Они отпускают целевые средства по ходатайствам – то больницам, то на юнармию.

– Нет. – Маша мягко, негромко, но решительно отмела предложение. – Это бы значило, что, например, МИД – пайщик проекта и по уставу имеет право вмешаться в стратегию. По-моему, такое долевое участие нарушает сам принцип инициативы снизу. Не всё же бюрократам доверять!.. Осталось выдумать, как спасти проект, если сама я вдруг стану чинушей, – добавила она с иронией.

– Содиректор, он же соправитель на замену…

«Он не мог слышать, что я говорила Таубе!»

– …выбранный собранием проекта, – продолжал Рубанов. – В уставе – процедура отзыва, обоих или порознь. Всё придумано до нас, осталось взять и применить. Но я лезу не в своё дело, извините. Я дачник.

«Иногда мне везёт на вас. Например, можно лишний раз убедиться, что я права. Или уточнить, в чём не права».

* * *

Из необъятного громадья планов она выбрала три цели. Самые близкие и реальные. Усадьба Никитинских в Костино (роскошный парк на высоком берегу Оки прилагается!), усадьба Худекова в Ерлино (парк-дендрарий, пруды, рядышком железная дорога) и, на сладкое, усадьба Кикиных-Ермоловых в Большой Алёшне (особняк в виде замка, чудо-парк с вековыми липами, дубами и вязами, станция в двухстах шагах).

Всё достижимо за час-полтора от Рязани, приезд-отъезд удобны, а что усадьбы разорены и заброшены – пусть будет стыдно властям, как уже стыдно нам за них.

Ну да, рывок, ударные темпы, все силы промышленности и космосу, но когда стремишься в будущее, не обязательно же из штанов выпрыгивать? Иначе получается – впереди у нас легированный титан, а на историческом наследии где заплата, где дыра…

«Мы вернём дворянским гнёздам прежний вид, откроем их народу, но – сами, без руководства свыше. Мы не можем ждать милостей от начальства, взять их у него – наша задача, как учил Мичурин».

А с осени в Меленки началось паломничество. Фильм сработал, и шумиха помогла.

Быть знаменитым некрасиво? Это выдумали ломаки и кривляки, которым не хватило известности, вот они от зависти и язвили тех, кому много досталось. Потому что принимать гостей осенью надо в тёплых домах, если кто не знал. И каждому новому заезду читать лекцию «Как я стала директором, и чего мне это стоило», думая о деньгах, сверх сметы отданных на систему обогрева дач.

– Нина, раз ты вошла в проект, тебе отдельное задание. Видеокамеру, оператора и осветителя – раз. Куафёра Аркадия – два. Голосовой блокнот и принтер к ЭМ – три. Я буду говорить книгу и редактировать. Всем объяснять одно и то же – язык сотрёшь. Пусть покупают в бумаге, в расширениях *.знак, или *.звукна «сороковках», кому как удобнее.

«Назовём это «Досуговедение. Шаг 1 – Итак, вы решили служить людям и дать им, наконец, отдохнуть».

– Длинно, – отозвалась сидевшая рядом Нина, тоже с намытой под причёску головой. Да и Аркадий добавил:

– Слишком по-американски. Нашего читателя надо брать стремительным, коротким натиском, по Суворову – «Досуговедение. Наука отдыхать».

– Вот! Именно так! Но «Шаг 1» оставлю, поскольку явно будут 2 и 3.

С подачи «Коммунар-ТВ» жизнь стала втрое насыщеннее – и настолько же усложнилась. Теперь требовалось работать не только внутрь, для проекта, но и наружу, для известности и распространения. Как только стало ясно, что это можно и это получается, интерес к Меленкам возрос по экспоненте.

Было даже немного обидно, что не удастся самой охватить и вовлечь всех, кто откликнулся не чтобы отдыхать, а чтобы повторить успех. Но Маша успокаивала себя – «Я не Ленин с Плехановым, не РСДРП строю, а подаю пример. А может, и Ленин в юбке – тем, что могу строить систему своим передовым опытом, даже не возглавляя её. Делиться находками, которые уже оправдали себя. Идти впереди и прокладывать путь. Или указывать его, в рамках опережающего планирования».

С некоторым испугом она обнаружила, что сама вступила на тропу этих неудержимых космолётчиков, словно устремилась за Володькой – заботясь об отдыхе для других, отказывала в нём себе. В сентябре отпуск взяла деньгами, хотя было желание махнуть в Маньчжурию, встретиться там с Лозинским и Рубановым, насладиться зрелищем осенних болот Чжалун и, наконец, выпить зелёного, заваренного по фэншую чая с дедом Линя.

«Если у него есть драконов ободок – может, и побеседовать без переводчика?.. Он заговорит по-русски, я по-китайски…»

Но – нельзя. Не время. Сейчас горячая пора – застолбить своё первенство в leisurelogy, сделать так, чтобы базовые открытия исходили именно от неё, и, может быть, поставить вопрос о включении понятия «досуговед» в союзный классификатор профессий рабочих, должностей служащих и тарифных разрядов.

То есть создать эту новую науку. Пусть не с нуля, а собирая вместе «радость парков», дачные и усадебные традиции, подкрепить их выкладками из социальной гигиены и добиться, чтобы Госкомтруд и Академия наук СССР с ВЦСПС 1 признали её самостоятельной дисциплиной. Преподавать её в вузах.

«Кому – мне? О, нет, я такое не вытяну. Оставьте мне мои дачи, и хватит!»

Чувствовалось, что это работа на годы.

При том никто не отменял повседневных забот. Бабушка оставалась в Меленках – заботы о ней взяли на себя Мельниковы-старшие, окончательно туда с Валеркой переехавшие, а общение Елизаветы Саввишны Маша велела поддерживать визитами осенних и зимних гостей – с открытием «Маньчжурской фанзы» дачи ввели круглогодичный сезон. Вдобавок в директорский флигель вселились Мельниковы-средние, Таня с Колей – люди активные и развитые, с ними не соскучишься.

Супруги Линь вписались в опустевшую квартиру старших Мельниковых в Заготзерне – пока детей нет, здесь удобно и уютно, опять же – директриса рядом, через дверь по коридору.

Всё как-то сладилось. Одно осталось нерешённым – Гриша.

Марс уходил по своей орбите вдаль. Благодаря противостоянию задержка сигнала пока была минимальной, в минуты – а вот говорить стало не о чем. Тем более, и Гриша там, на красной планете, был занят почти всё время, кроме сна. И само собой сложилось, что общение свелось к видеописьмам. Односторонняя связь не предусматривала немедленных ответов, и это было для Маши большим облегчением.

Вот только сказать ему главное она не решалась.

А надо, надо было

Но как?

Объявить это в лицо видеописьмом и бросить через миллионы километров радарами ГУПС – казалось слишком жестоким. Становилось жалко Таубе – тощего, угловатого, с широкой улыбкой, вдохновенного энтузиаста, рыцаря космоса, любимого… когда-то любимого…

Неужели чувство кончилось?

Да.

Сострадание – осталось, обожание – исчезло. Словно часть души усохла и истаяла.

Он садится к монитору и получает её «Нет». Вдруг что-нибудь с ним случится?.. Вряд ли – не тот он человек, чтобы впасть в отчаяние и наделать глупостей.

Всё равно ему будет больно.

Наверное, когда такое случается, надо разделить своё чувство с тем, кто прежде был одним целым с тобой. Последнее, что надо разделить. Пусть оно станет общим и положит конец тягостной, затянувшейся пытке непониманием.

И никаких увёрток типа «Может, у нас всё наладится». Того лада, что у Нины с Линем, за два года не возникло, и даже в перспективе не предвидится. После Марса будет Венера с её богатейшей Хора Тисавру, потом луны Юпитера, потом фотонные корабли разовьют такую мощь, что смогут добраться до Альфы Центавра за одну жизнь.

«За твою жизнь – пожалуйста, а моя – здесь, у меня, и я проживу её так, как хочу. И хочу я ещё много-много всего, и я постараюсь этого достичь, чтобы всё удалось. Я смогу. Я хозяйка своей жизни».

Закон 1968-го о предварительном браке позволял сделать это быстрее, чем при полном браке, в одностороннем порядке. Это даже называлось не «расторгнуть», а «аннулировать». Обнулить. Вроде аннигиляции. Набравшись решимости, она пошла в отдел ЗАГС, подала заявление, и тамошняя сотрудница равнодушно удалила из её паспорта вкладыш о регистрации.

Только дежурно спросила:

– Общие дети есть? Совместное нажитое имущество?

– Нет.

Тут сотрудница – не молоденькая, где-то за сорок, – подняла глаза и улыбнулась Маше:

– Всё у вас будет, Мария Матвеевна. Вам двадцать пять, какие ваши годы!..

– Вы… сами извещаете супружника?

– Он у вас где сейчас?

– На Марсе. Ищет полезные ископаемые.

– О… Значит, когда вернётся, ему пришлют извещение и пригласят для удаления вкладыша. Не состоять в ПБ и числиться супружником – административное правонарушение, за это штраф. А в космос мы повесток не отправляем, ни бумажных, ни по радио.

– Вообще, другие женщины так делают… как я?

Сотрудница кивнула:

– Пару ПБ с космонавтами я аннулировала. Их теперь много, не то, что лет двадцать назад. Обычная профессия – вон, сколько молодых в училищах готовят. Но не всем нравиться так жить… даже триста процентов к окладу не радуют.

По взгляду её Маша поняла, что та ищет следы космической надбавки в одежде, украшениях, косметике. А следов-то мало. Одевалась она стильно, но небогато.

– Да, он привозил мне деньги. Но я вкладывала их в проект, а не в себя. Может быть, слышали – Меленские дачи на Пре, за Деулино.

– Вы… – Сотрудница посмотрела в журнал, потом вновь на неё, уже по-другому. – Вы что, та самая Юровская? Которая по телевизору была? ой не узнала… Глаза замылились, тут столько человек проходит…

– Та самая.

– И он от вас чёрт-те куда усвистал? Ну и чудные ж эти мужики… счастья своего в упор не видят!

– Каждому своё счастье, – примирительно сказала Маша, улыбнувшись на прощание.

Ей стало свободней дышать, но разговор был ещё впереди.

Хотя в последнем, очень кратком видеописьме на Марс Маша постаралась дать ему понять, как она видит их отношения теперь, разговор явно не кончился. В любом случае ей предстояло иметь дело с двумя мужчинами, разочарованными в ожиданиях, которые они выдумали. И которые, как им казалось, лучше всего подходят ей в качестве образа жизни, пока врачи не запретят им летать в космос.

Их гнев она могла понять, но не принять.

Воображая каждый себе, как она должна жить для супружника и брата, они забыли поделиться с ней этими мужскими грёзами во всей красе.

А зря.

* * *

Начал Володька. В марте, едва чуть отлежался в ЛОКе и смог говорить в радиофон.

– Маша, что ты натворила? почему? Можешь мне объяснить, чёрт побери!..

– Во-первых, пожалуйста, не ругайся…

– Это я ещё слабо выражаюсь!.. Твоё письмо, потом это извещение… тьфу, да как можно так поступать с человеком?! Гришка в таком состоянии, а тут это… Его как молотом пришибло! Он еле живой, плачет, тебя зовёт…

– Я не приеду. Мне его жаль по-человечески, но как супружника – нет. И будет лучше, если он ко мне не явится. Нам с ним не о чем говорить сейчас.

– Мы явимся. Вместе придём, чтобы посмотреть тебе в глаза, ты, кукушка бессердечная!

– Вот как?.. два космонавта видят сестру и супружницу, как злую мамочку, которая их бросила? Дедушка Фрейд был бы доволен... А что, в одиночку Григорий Карлович не справится? Он только на пару с товарищем может убедить женщину в том, что он хороший и его надо простить?

– В чём прощать? за что? Он сделал тебе что-то плохое? В чём Гришка виноват, скажи!

– Попробуй понять это сам. Я не обязана выкладывать тебе всё, что было между нами.

– Какой женский ответ!.. «Сам знаешь», да?

– Откуда тебе знать? – начала вскипать и она. – У тебя не было ни жены, ни любви, ни семьи. Твоя жена – Вселенная, ты весь в неё ушёл. Нельзя судить живых людей по правилам, которые для красного словца придумали поэты.

– Ещё и поэзию приплела!.. Да, я верю в то, что сказано высоким слогом, да! Потому что это – правда в чистом виде, высшей пробы, в отличие от всей мещанской лжи и обывательского оправдания любой измены!.. Лучше честно скажи – ты нашла себе другого?

– Нет. Мне некогда, я занята. У меня свой космос на Земле, я прочно в нём завязана. Не хуже вас.

– О, какие новости!.. Бумажки, расчёты, и всё ради того, чтобы научно создать рай счастливого безделья и нежиться в нём! Как сложно в наше время протащить эту идею в люди!.. Нет, чтобы просто заявить: «Я хочу развлечений, я хочу веселиться, блистать, привлекать, быть в центре внимания»!

– Я уже в центре. Пока вы были на Марсе, я кое-чего достигла, и буду двигаться дальше.

– Ты чудовищно, ужасно изменилась, Маша. Я покидал совсем другого человека, я понимал его, а теперь слышу не сестру, врага.

– Это пройдёт, Володя. Ты злишься не из-за себя, а из-за Гриши, которому – любя его, любя меня, по великой и искренней дружбе, по-своему честно, – строил карьеру. Но замысел рухнул. Не по твоей вине, не по моей. Спроси у него – что он дал мне.

– А что было тебе надо?!

– Любовь, чтобы ты знал, со временем слабеет. Выжить и жить дальше она может, когда есть взаимность, понимание, внимание. Так и передай Григорию.

– Хватит. Я всё сказал. Пусть он поговорит с тобой, когда сможет.

Он смог в апреле.

Бумажное письмо ему передали в ЛОКе, и он с тех пор носил его с собою – мятое, истерзанное, – перечитывая и силясь понять отказ, вбитый в розовую бумагу литерами пишущей машинки. Наверняка, он над ним плакал – чернильная подпись внизу расплылась.

Он и в Затогзерно его принёс, чтобы показать ей – как свидетельство того, что с ним обошлись несправедливо, гадко, подло. Потому что он Гришонок и любимый, а она, она…

Лини были в Меленках, а прочие соседи просто проводили его глазами и нехотя сказали: «Да. Она дома».

– Маша… Машук…

– Гриша, я спешу на второй поезд. Если хочешь мне что-то…

– Хочу, очень. Давай сядем.

– Давай. Ненадолго.

– Почему? Чем я заслужил… твоё письмо…

– Всё просто, хотя мне сложно было в этом разобраться. Ты думал, что пока занимаешься космосом, я буду ждать тебя там, где ты меня оставил, в том же состоянии. Извини, но теперь между нами стоит всё, что мы прожили врозь.

– Но… женщины всегда ждут мужчин – с войны, с моря… да просто с отхожих промыслов...

– У всего есть срок. Кончается война, моряк возвращается из рейса… а твоему рейсу нет конца. И ты сам, один, определяешь срок – только ты, а не кто-то другой. Уж точно не я. Тогда вопрос – нужна ли я тебе? И буду ли ждать того, кому не нужна? Можно отложить возврат раз, второй, но не всю жизнь. Я не Кончита из «Юноны» и «Авось». Поэтому спою иначе: «Я сперва никогда не увижу, а потом никогда не забуду!»

Она перевела дыхание.

– И когда возвращаешься, я тоже побоку, как у Высоцкого –

Вот вернёшься ты, боюсь, занятой, нарядный,

Не заглянешь и домой – сразу в сельсовет.

– …то есть тебе звёзды и романтика, а мне, по-народному, жданки? Да ты, Гришенька, домостроевец старорежимный!

– Машук, давай всё пересмотрим. Можно начать заново…

– Наверное, можно, но не с тобой. И… я не хочу мучить тебя, навязывая свои взгляды, заставляя верить в них. Ты уже большой мальчик, в тридцать лет себя не перекуёшь из меча в скальпель. «Вдох пустоты» из тебя назад не выдохнуть. Вот и живи с ним дальше, а меня от этого уволь.

– Но что делать, если я тот, каким стал к тридцати? – начал он горячиться с надрывной горечью в голосе. – Ты встретила меня такого, это не помешало нам друг друга полюбить!..

– Тогда я была другой – моложе, проще и… наивнее. И я любила тебя всей душой. А потом повзрослела и научилась глубже думать. Правду говорят, что любовь сначала лишает ума, но затем прибавляет его. Это мне дорого далось.

Маша твёрдо смотрела ему в глаза. Она выстрадала своё решение и изменять его не собиралась.

– Важно другое – я научилась понимать людей. Не просто отца, мать, бабушку, брата, любимого – людей как множество, состоящее из личностей. Ты же одних, кто тебе ровня, возвышаешь, других – зачисляешь в мещане, которые ниже и хуже. Знаешь, к чему это приведёт?

«Поймёт ли он?..»

– Вы оторвётесь от людей и станете им чужие, как инопланетяне. А те, кого вы заклеймили мещанами, перенесут обиду с вас на звёзды и действительно станут мещанами, утопив в своём болоте коммунизм. И так нам строить будущее, Гришенька? Оно из одних героев и неутомимых не получится. Физиология не даст.

– А как ты его собралась строить?

– Из всех. Чтобы каждый делал то, на что способен, и был героем на своём месте. Даже на самом скромном. А я ему помогу. Ты что, на самом деле думаешь, что коммунизм от капитализма отличается лишь тем, что человек работает не на мошну богача, а на общее благо? И от одного этого он превратится в несгибаемого робота? а на то, что раньше было трудом на износ, вдруг возьмутся силы ниоткуда?.. Не меряй всех по себе; ты пример, а не образец. И… мне пора, извини. Я должна одеться и закрыть квартиру.

Он молчал, сгорбившись. Всё-таки ЛОК не мог сразу вернуть то, что отняли космос и Марс. Когда она надела пальто и взяла сумку, он поднялся и вышел первым, не оглядываясь.

Выйдя из Заготзерна, она его не увидела. Должно быть, поднялся по лестнице на Скоморошью горку – уйди он в любую другую сторону, был бы заметен.

Маша взглянула на часики – надо поторапливаться, чтобы успеть к поезду, иначе придётся брать такси.

Выбоина в душе, возникшая ещё раньше, после решения расстаться, понемногу затягивалась. Оставалась слабая и неотвязная боль, вроде той, какая бывает в заживающем шраме.

Она надеялась, что это со временем пройдёт. И дел было столько, что они помогут забыть – дачи, усадьбы, досуговедение, продвижение новой, неслыханной в Союзе профессии…

«Я справлюсь, верно? Потеря меня не сломала, а приобретения – те в помощь, они укрепят».

Куда он пошёл от верхней лестничной площадки, неизвестно. Но не к остановке троллейбуса у пединститута, точно. Зато ей встретились студенты, и взгляды их без слов говорили, что она красива, молода, и будущее у неё прекрасное.

Гриша пару лет пытался писать ей, убеждать, спорить, умолять – она отвечала ему, но своего решения не изменила.

В следующий раз с Таубе они встретились лишь через двадцать два года, целую вечность спустя.

* * *

1 Всесоюзный центральный совет профессиональных союзов

Эпилог. И целая жизнь впереди

Они почувствовали себя только что рождёнными в этом прекрасном мире, который стоит того, чтобы принялись, наконец, за его благоустройство.

А.Н.Толстой

«Гиперболоид инженера Гарина»

– Он будет здесь, – сказал Юровский, отпив глоток минеральной из запотевшего стакана, и сверился с экраном ручника. – Минут через десять, двенадцать.

Маша сразу поняла, о ком речь. Вот так случай, вдруг оказались рядом. Надо же. Нежданно-негаданно.

– Вы летите вместе?

– Увы. Теперь он невыездной. В смысле – вверх. Запрет даже на стратопланы. Риск сердечного сбоя и прочие мерзости при перегрузках. Прошлый полёт он ещё выдержал, но уже с трудом.

– Странно это слышать. Я помню его как двужильного, несмотря на худобу. И вообще, привыкла, что вы улетаете в команде. В любом случае, не поодиночке.

– Стараемся, нам так привычнее – чувствовать локтем своего, старой закалки. А твоя первая, меленская бригада – вся в строю?

– По сути, да. Катерина тяжело болела, но ей поставили протез сердца, она опять с нами. Может, и Грегору предложить?

– Ему всё надо менять, – отмахнулся Володька. – Столько замен ещё наука не изобрела. Какой-то наследственный код… э-э… декаданс костной ткани. Потом кожа, в ней изменяются волокна – те, которые создают морщины. И ещё лёгкие.

«Ты и сам не в лучшей форме», – с грустью смотрела она на брата. Он ещё уверенно держал осанку, лицо привычно выражало лёгкую надменность, но стало рыхловатым, нижняя губа чуть отвисла. Когда он шествовал – крупный, массивно сложенный, в отлично пошитом солидном костюме, с портфелем, украшенным монограммой, – то выглядел важной персоной, но вблизи становились заметными знаки усталости и нездоровья. Тёмные мешки под глазами, красные прожилки на скулах…

Они сидели в баре аэровокзала, у панорамного, во всю стену, окна. Как полагается для этого разряда мест общественного питания, здесь звучала негромкая лирическая музыка. Столичный порт, стиль и комфорт, роскошное меню, богатая карта напитков – но Володя взял только «ессентуки». Бережётся. В портфеле наверняка коробка с лекарствами. Джентльменский набор изношенного космонавта, чьи проблемы уже выступают на лице.

– Не пора тебе угомониться? – осторожно спросила она.

Покорители Вселенной так нервно реагируют, если им напомнить о возрасте, что иной раз взорваться могут.

– Наш опыт востребован, Машук. Нас зовут, и мы идём. Когда-нибудь я оставлю профессию, буду преподавать, как ты… но не сегодня.

Всё в мире изменилось за два десятка лет. Для многих уже космос стал домом, на самой Земле смещались и исчезали границы, блёкли и расцветали политические формации, рождались союзы, неизвестные прежде, а краснозвёздная часть мира медленно и неуклонно, словно масляное пятно, охватывала всё новые территории, присоединяя их к своей кипучей, деятельной жизни.

– Что за новая брошь у тебя? – наклонился к ней Володька. – Ты раньше их так не носила.

– Золотая коала. Это значок, а не брошка. Такое почётное звание.

– Дожил ты, Владимир Матвеевич. Твоя сестра – коала! Лучше бы рысь или пума, а то – недалёкий зверёк, жующий эвкалиптовые листья…

– Между прочим, наградили меня австралийцы. За продвижение всемирно-исторической идеи трёх выходных.

– И до них докатилось?.. Отстаю от земной жизни, давно не читал иностранной политики. Но – поздравляю, это плюс! Рад за тебя. Машук.

Запищал ручник Володьки, пульсируя синими кругами.

– Рыков зовёт. Пора собираться на старт.

Маша, вставая вместе с ним, взяла брата за руку:

– Береги себя, держись за Рыкова. От меня ему огромнейший привет и самые лучшие пожелания.

– Хорошо, передам. – Они поцеловались. – Навестила бы его жену, она о тебе спрашивала.

– Избегаю я вторгаться в ваш дружный мирок, мы немного разные. Но зарекаться не стану. Позвоню ей.

– Зря нас сторонишься. Конечно, космолётчики заметно сами по себе, но в принципе мы доступные и не кусаемся. С управленцами же ты общаешься!.. Знаю, знаю – в главке у тебя знакомые, и в отраслевых узлах.

– Наоборот – это они со мной общаются. У них, Володенька, нет ЛОКов, и они идут ко мне, а я, вся такая златошерстная коала, кормлю их эвкалиптовыми листиками и баюкаю на мягких лапках. Кстати, сам когда на мои дачи?..

– Собираюсь с духом.

– Седьмой год, если память мне не изменяет.

– У меня дурной вкус, давно испорченный лохматыми бородачами – лесниками, егерями и прочими таёжными отшельниками. Коньяк, таймень, восход над сопками и о-го-го-го-го!

– Печень и коньяк – две вещи несовместные.

– Друг мой, Моцарт!..

– Как я тебя люблю, так бы здесь и оставила. Вот правда-правда.

– Иногда я закрываю глаза, и кажется, что времени не было, а мы опять прежние. За такой миг Мефистофель и уволок душу Фауста… Не передать ли что Гришке? Всё минуло, можно и простить его.

– Давно простила. Но передать – нечего, я им пуста. Не тревожь пустоту между нами.

Вздохнув, Юровский распахнул свой натурально-кожаный портфель, куда можно было спрятать пять-шесть кирпичей. Извлёк же он – в коробке, в шёлковой бумаге, – статуэтку-пастораль, пастуха с пастушкой в нарядах XVIII века.

– Так сказать, скромный презент вам к юбилею. Преднамеренно вёз из Германии. Мейсен! Это называется – фарфоровая свадьба, так?.. Поэтому Николаю Евгеньевичу мой поклон, а отпрыскам с двойной фамилией – крепкие дядюшкины поцелуи. Так и доложи, что дядя Вова отбыл на Сатурн с инспекцией. Первая остановка – Марс. Просил не поминать лихом.

«Стекло, металл, гранит и композит», – огляделась Маша.

– Найди, где можно постучать по деревяшке, ладно?..

«Антиквариат, – оглядела она статуэтку, выставив перед собой на столик. – Специально искал же, чтобы и красиво… и шутливо. С намёком на мещанство. Ох, Володька».

Машиного мужа он давно и тайно недолюбливал. Одним хорош, что дворянин и коммунист, а всё прочее нескладно – что есть дипломат в мире, жаждущем подвига? чета ли эмигрантский внук Юровским, выстоявшим все бури на родной земле? Но возвысил голос на Рубанова он только раз, больше не пробовал. Неудачно вышло гонором помериться.

«А подобрал со вкусом. Эстет он у меня. Умеет выбирать», – налюбовавшись, Маша убрала пасторальную парочку назад в коробку.

За стеклянной стеной бара виднелось уходящее вдаль поле бетонных плит, а у окоёма в жемчужной дымке высились, как сахарные головы, силуэты стратосферных лайнеров. Вот – к посадочному порталу подрулил гигантский автобус «Аэрофлота», двухэтажная махина с красным верхом, белым низом, похожая на исполинский робот-пылесос. Пассажиры вялым ручейком начали втягиваться в него, но часть ещё топталась на травяных лужайках по сторонам пешеходной линии.

Слишком далеко, никого не узнать.

Где-то там Рыков, грубоватый и прямой, способный вытащить других из любой передряги – на Венере он доказал это и позже подтвердил не раз.

Там Володька и Таубе, которые без Рыкова стали бы пеплом в венерианских вихрях.

Дружная, спаянная команда бывалых мужчин, готовых биться с космосом до конца. Лучше – до победного. Особый вид людей, способных на невозможное.

Раньше они раздражали её своим пренебрежением к опасности и к тем, кто уступает им в удали. Теперь она считала их только отдельным разрядом человеческой расы. В любой эпохе есть викинги, бросающие вызов судьбе. Бойцы, чей идеал – пасть с мечом в руке, войти в Вальхаллу. Прочим не дано, у них в жизни иное предназначение.

Автобус тронулся.

Маша разблокировала ручник, и он сразу заиграл мелодию вызова. Теперь один за другим пойдут отложенные звонки.

– Юровская, слушаю.

Три первых книги по досуговедению она выпустила до свадьбы под своей фамилией, так же с тех пор называлась в научных работах, а ещё по телефону, в переписке и сети. Другое дело регистрации и официальные церемонии, здесь приходилось быть Рубановой-Юровской, и детям это нравилось – мало кто зовётся так красиво.

– Да, отправляла. Почему?.. Простите, у вас точно конференция по футурологии? То есть?.. Заявка соответствует условиям, подана в срок. Именно с этим названием – «Что будет после коммунизма». Такое и останется. А я не вижу ничего предосудительного. Если коммунизм – это реальность, то он имеет начало и конец. Такова судьба любого общественного строя. И в наших интересах предвидеть, что будет в двадцать втором, двадцать третьем веке и далее. Нет, говорить о том, что коммунизм навсегда и во веки веков – это Откровение Иоанна. Апокалипсис, если так понятнее. Там, где небо свернулось, потом развернулось, и настало Царство Божие. Если моё название вас не устраивает, я могу надиктовать новое – «Страна Шлараффия как лучший образ светлого будущего – булки с колбасами растут на ветках и сами падают в рот». Или Чуковский, чудо-дерево. Не листочки на нём, не цветочки на нём, а чулки да башмаки, словно яблоки. Подумайте. Я свою заявку не снимаю. Приятно было пообщаться. До свидания.

«Нет, далека ещё смычка тех, кто строит будущее, и тех, кто о нём рассуждает на научно-практических конференциях. Причём тот, кто строит, чаще всего не думает, а кто думает – не строит. Ошибался Владимир Владимирович – не тот, что Кивин, а тот, что друг Лили Брик. Надо ж было накатать такое!..

В полях – деревеньки.

В деревнях – крестьяне.

Бороды – веники.

Сидят папаши.

Каждый хитр.

Землю попашет,

Попишет стихи. 1

Ты сперва попаши, а потом – если силы останутся, – включи голову, попиши! Поглядишь, что получится. Я поэт, зовусь Незнайка, от меня вам балалайка… Между работой и работой должен быть промежуток с удовольствием, и не пустое времяпровождение, а умно обоснованный «потехе час». Или месяц. Сколько надо. И каждому свой, по натуре его».

Да, есть те, что могут переключаться, но их меньшинство. Но повторять «Феномен Сеченова! Эффект Сеченова! 2» и сравнивать мышцу с мозгом – это иметь мышцу вместо мозга…

Иногда ей досаждало давление тех, кто, не будучи подвижниками, как Володька или Таубе – эти-то свои взгляды в СМИ не оглашали! – продолжали гнать старую, прошлого века, волну о трудовом упоении, угаре, якобы способном заменить научную организацию труда, эргономику и иже с ними. Спортивный девиз «Быстрее! Выше! Сильнее!» по-прежнему витал в среде идеологов, хотя уже и в спорте рекорды подошли к физиологическим пределам, которые не перепрыгнешь, разве что прибегнуть к допингам или превратить людей в кибернетические организмы. И это обещалось как прогресс близкого будущего, а досуговедов – свобода мнений позволяла, – именовали регрессорами. Хорошо, что наука была признана и дала корни по миру, иначе, глядишь, записали бы в лжеучения, рядом с алхимией…

Чтобы угарный газ гремучих лозунгов выветривался из слишком доверчивых голов, Маша учила на семинарах: «Того, кто предупредит об опасности колонну, марширующую в пропасть, могут назвать изменником. Зовущего повернуть назад, прочь от пропасти – ретроградом. Не бойтесь этого. Наша задача – спасти людей, идущих неверным путём. Сохранить их жизни, здоровье и будущее. Фронтир без героев не останется, а мы должны беречь людей здесь, на Земле. Много людей. Сильных, психически уравновешенных и гармонично развитых, с детьми и внуками. Будут люди – будет всё: учёные, космонавты, солдаты, строители. Передайте это способным понять и применить. После меня семинары будете вести вы. Ищите тех, кто придёт вам на смену. Обучайте их. Учение не должно прерываться. Как фэншуй. Заметили, что я ошибаюсь? Докажите с цифрами и фактами, я уступлю вам кафедру и помогу двигаться дальше. Важно предугадать, куда ведёт Дао – путь развития, чтобы не стать поводырями в провал или тупик. И запомните: прогресс не кумир и не фетиш, а название и явление – не одно и то же. Побывайте на Западе, поглядите, какие прогрессивные формы приняла там, скажем, волновая психотехника, каков «расцвет» их строя и каковы его блестящие перспективы. Развитие бывает разное. Трупные изменения – тоже развитие. В посмертии. И некоторые считают это прогрессом».

Её слушали – те небольшие, тщательно отобранные группы, что собирались на дачах сети и в усадьбах, в посёлках эпохальной реконструкции, лекционных залах. Площадки предоставляли и в коммунах – тамошний любознательный народ реально был передовым, тянулся к новым веяниям. Но и спорить они умели! Лекцию «Что будет после коммунизма» Маша опробовала на них, и лишь потом оформила в доклад.

Посткоммунизм – дерзко, да? Зато интересно знать, каким он станет. Как его назовут?

«У нашего строя имя родилось раньше него. Кто-нибудь может сказать, почему нам нельзя заглянуть вперёд на век-другой?.. Поднимите руки, кто может… Спасибо, продолжим».

Следующий звонок ей в аэропорт был из Стокгольма. Степенных шведских социалистов тоже ушибло – как же так? Коммунизм ещё не вызрел, а вы его уже перешагиваете?..

– Мы охотно выслушаем вас, госпожа Юровская. Но сразу скажу – это вызовет неоднозначную реакцию. Наука опирается на смену технологических укладов, а не на особую роль учителей в обществе.

– Реакция лучше равнодушия. Для меня главное – донести идею работающей схемы развития.

Возможно, они подозревали в этом новые и далеко идущие козни Советов, но боялись отстать. Социальные проекты русских слишком привлекательны для масс, чтобы их отвергать с порога.

На очереди был ещё чей-то вызов, но тут Маша увидела входящего в бар Таубе и вновь заблокировала ручник.

От его вида у неё перехватило горло.

Сутулый, мелкий, усохший. Идёт так, что видно – уже нужна трость-опора.

А ведь ему едва за пятьдесят.

«Господи, Гришонок, что с тобой стало…»

Едва не поддерживая Таубе под локоть, рядом шёл молодой парень в рубашке с расстёгнутым воротом и тёмных брюках-«техно». Сам Грегор был одет по-стариковски – плотно застёгнутое на все пуговицы летнее пальто, серая шапка-чульо с наушниками. Викинг, по немощи оставшийся на берегу, когда соратники на драккаре отбыли судьбе навстречу. Печальная участь. Даже представить тяжко, что сейчас у него на душе.

Он тоже заметил её и, остановившись ненадолго, – даже на столик опёрся, – потом выпрямился и пошёл к ней. Парень за ним.

– Здравствуй, Маша.

– Привет. Давно не виделись.

– Позволишь составить тебе компанию?.. Это сын Рыкова, Григорий.

– Опять Гриша. – Она радушно кивнула младшему. – Приятно познакомиться. Конечно, присаживайтесь.

– Почему «опять»? – вырвалось у настороженного, напряжённого парня.

– Мария Матвеевна, – представилась она. – Владимир Юровский – мой брат.

Парень замялся, дёрнул головой – вроде поклона.

Похоже, в компании старых космических волков о ней не упоминали – и вдруг такое откровение. Надо намекнуть, что она звёздным героям не чужая.

– В прошлом веке – даже в прошлом тысячелетии, – мне доводилось видеться с вашим отцом. Он спас Володю, я у него в долгу. Что касается «опять» – я знала нескольких Григориев, и все они были увлечёнными космонавтами. Вы тоже из их числа?

– Я не… – неловко начал парень и смолк в замешательстве. Красивая взрослая женщина смущала его, особенно её по-девичьи молодые, яркие и… чертовски умные глаза.

Прошлый век?.. да?

Как теперь её забыть?

Дядя Гриша сказал: «Это моя бывшая супружница».

От таких слов в груди смятение.

Взрослые – одна большая масонская ложа, куда пускают только посвящённых в таинства.

– Он подводник. Начинающий. Пока, – ответил за него Таубе.

– Понятно. Привыкает к невесомости и риску.

– Мы угощаем. Твой выбор?

– Сокко. – Она улыбнулась, но не ему, а младшему, любуясь его растерянностью.

– Коктейль с градусом?.. – спросил Таубе. – Тебе видней. Гриша, будь любезен, принеси два сокко.

Кажется, парень рад был их покинуть.

После перерыва в полминуты – слышались тихие беседы, звяканье бокалов, чей-то смех, – включилась новая песня, из самых свежих шлягеров. Дима Билан, «Я просто люблю тебя».

Сын Рыкова быстро вернулся с двумя высокими бокалами и тихо удалился.

За время его отсутствия двое за столиком не проронили ни слова.

– Ты провожала Володьку? – наконец заговорил Григорий.

– Да. Я всегда его провожаю, но не до трапа. Так повелось.

– Ясно. А я…

– Он рассказал. Гриша, мне очень жаль… Мне искренне жаль. Я-то знаю, как это дорого и важно для тебя. Какие планы у тебя теперь?

– Буду учить молодых. В институте.

Таубе стало жарко – он расстегнул пальто, снял чульо. Маша с болью увидела лысую, как череп, голову с остатками седой щетины за ушами.

– Я вижу тебя прежним.

– Да?.. – Он отпил сокко – напиток был приятен на вкус, вроде смеси апельсина с ананасом, а градусов в нём Таубе от волнения не заметил.

– Ты был красивее его, – указала она глазами вслед Рыкову-младшему. – Как бы светился изнутри.

– Спасибо. – Таубе закрыл глаза. Он ждал, что Маша скажет нечто в роде «Космос безжалостен, он искалечил тебя». И вдруг такое…

«Чёрт, неужели ты пустишь слезу, Карлыч? Не смей».

– А ты красива по-прежнему. – Переборов себя, он поднял на неё сухой взгляд.

– Жила по-другому. Но время берёт своё.

– Сейчас мы бы смотрелись странной парой. Вообразить не могу, насколько странной.

– Не сложилось. И Володька остался холостяком. Такие вот вы у меня… тамплиеры космоса. Хотя Рыков и этот… штурман Кротиков, они…

– Им повезло. Говорят, ты создала советскую индустрию досуга, – натужно улыбнувшись, Таубе поспешил сменить тему.

– Громко сказано. И… не я одна. Я лишь дала толчок. Это было нужно, и оно пошло. Индустрия – неточное слово. Сеть отдыха и обучения отдыху. Оказалось, ему тоже надо учить. Мало построить дачи, наряжаться в дам и кавалеров – пришлось стать педагогом.

– Видимо, тогда я что-то недопонял, – признался он. – Речь не о наших отношениях, а о твоём деле. Оно выглядело чуждым, несуразным, как аномалия. Сложно было поверить, что оно примется.

– Так получилось не сразу. И до сих пор не всё ладится. Причина была глубже, чем я думала в восьмидесятых… даже сейчас это боятся открыто признать и назвать.

– Что?

– Война. Погибли миллионы лучших, сильных и способных. Рывок пришлось совершать тем, кто остался, и их потомкам – восстановление, борьба экономик, выход в космос… Народ был ослаблен отрицательной селекцией, а от него требовался постоянный трудовой подвиг. Поэтому возник надрыв. Хорошо, что это осознали вовремя.

– Подвиг есть подвиг, независимо от того, кто его совершил – атлет или дистрофик, – живо возразил Таубе. – И, по-моему, слово «селекция» совсем не для людей, в нём есть что-то животноводческое. А человек – уже не животное. Природа дала ему разум, который неизбежно должен развиваться. И именно развитое сознание – или сознательность, если угодно, – дало силы ослабленному послевоенному поколению выстоять и победить в экономической войне. Результат – вот он, вокруг нас. Стратопланы, атомокары, ручники – и люди, летящие в космос на работу, как раньше шли на завод, в КБ, в НИИ.

– Ты о технике, о выходе индустрии за орбиту Земли. Оно бы развивалось в любом случае – при поражении Ленина, при победе Гитлера, – потому что на этом этапе миру нужны актиноиды. Неизменным является лишь один элемент системы – Homo sapiens, и он останется собой, из мяса и костей, и по большому счёту только о нём есть смысл заботиться. Чтобы однажды он не плюнул и не сказал: «Да провались этот прогресс, все эти идеи и знания, если они не делают меня счастливее, если я сыт, но устал, хорошо одет, но сам как тряпка». На Западе это уже началось. Переключение на низкую передачу, по-английски дауншифтинг. Успешные люди бросают карьеру, город, комфорт и уходят жить в лес, поля и горы. Тут-то мы их и поймаем, – допив остаток сокко, Маша поставила бокал на столик, и на лице её расцвела не знакомая Таубе ослепительная улыбка, а нечто иное – победное торжество политика. – И предложим им коммунизм по-нашему. Готовый, в коробке с бантиком.

Такой поворот в её речи слегка выбил Таубе из колеи. Он готов был спорить, но аргументы вмиг стали ненужными, и осталось уточнить:

– Перехватить их кадры, выбывшие из «крысиных бегов»? сагитировать? но как?

– Семантически, с помощью их же находок. Наблюдение за сетью – а у нас есть наблюдатели, – показывает, что в последние годы термин «дауншифтинг» мало-помалу теснят глагол yurke и понятие yurking. По-нашему будет что-то вроде «юркнуть», но смысл другой – уйти от системы, мирно протестовать сменой образа жизни. Кто это практикует, соответственно – yurker, юркер. В словари их городского сленга уже вошло. А в основе…

Таубе покивал; его широкий рот растянулся, и улыбка вспышкой напомнила Маше того Гришонка, что остался в прошлом.

– Sputnik, vodka, rokot – и Yurovskaya. Здорово!

– На Луне есть заслуженное поле Таубе – должно и моё что-то быть в мире. Кто изобрёл, того и будет – логично? Они это подтвердили; грех не применить в нашу пользу.

– Вряд ли их можно быстро перетянуть в коммунары. Иное сознание, иные приоритеты… Только со сменой поколений.

– Пусть начнут, увязнут коготком. Если хотят вырваться из соковыжималки, перейти на тот энергетический уровень, где нет изматывающей работы, где сохраняешься как человек и трудишься в своё удовольствие – им поневоле придётся заимствовать наш опыт. Мы раньше начали и далеко продвинулись. Плюс семантика. В умелых руках она – страшное оружие. Беда в том, что до недавних пор мы применяли его против себя…

– Ещё по сокко? Я схожу.

– Сиди. Этот напиток коварен, в особенности на пустой желудок. А я тебя знаю – уверена, с утра ты едва ли перехватил кофе с бутербродами.

– И того не было. Кофе запретили, суррогаты на дух не выношу. Какой-то ржаной хлебец, вроде галеты… тёртая морковь… И никакого аппетита. Ты продолжай. Это лекция для твоих слушателей?

– Нет, плоды горьких раздумий. Мы привыкли – скоро уже сто лет, как привыкли, Гриша, – представлять всё так, как оно названо агитпропом, а не чем является. Человек – не единица от деления численности населения на самоё себя, он живой и очень разный. Труд – не «могучий порыв» всех, а повседневные тяготы каждого. Отдых – не «смена деятельности», а отсутствие тех самых тягот. Не знаю, сколько времени понадобится, чтобы изменить спектр понятий, но придётся это сделать. Может, создать новый агитпроп, ведущий к разумному будущему. Даже совершить семантическую революцию. Увидеть бы результат…

– Какие твои годы, Мария Матвеевна. По-моему, у тебя энергии на троих.

– На четверых, плюс два кота. Два кота в доме – это ипподром с конюшней вместе.

Звуки с лётного поля глушились полями акустической защиты, но часть их доносилась до аэровокзала. Далёкий гул заставил Машу и Гришу повернуться к стеклянной стене – там, вдали, в опаловом тумане, трепетал и вихрился воздух под напором реактивных струй. Рейсовый стратоплан свечой уходил в зенит, унося в долгий путь Юровского и Рыкова.

Музыкальный робот сделал паузу и выбрал арию графини Лариш из венгерского мюзикла «Рудольф – Последний поцелуй». В Союзе предпочитали немецкую версию арии, «Die Liebe lenkt» – «Любовь направляет».

Для Гриши, остзейского немца, язык звучал как родной, и слова песни слышались по-новому, словно графиня обращалась прямо к нему, к нему, к нему:

Раньше всех нача́л, всех бурь и гроз страшней,

Твой рок предначертал сражаться за людей.

Вслед твоей звезде вспыхнет битвы страсть.

Суждено тебе победить иль пасть?

Тот миг, когда ты восстал, чуждый страшным снам.

И этот миг обещал близость счастья нам…

Барабаны бед в сердце застучат.

Кто оберегать станет твой закат? 3

– Я догадываюсь, почему ты столько рассказала о своих делах… – глуховато вымолвил Таубе, провожая корабль взглядом.

– Потому что ты спросил об индустрии досуга.

– …и спрашивал я не из интереса. Дачная сеть – всё это далеко от меня, как метеорология или ботаника. Не моё. Но, знаешь, Машук… огромное тебе спасибо. Руками не обнять, какое. Ты постаралась, чтобы я забыл об одиночестве. Не отнекивайся, я же чувствую. Сегодня так тяжело… А ты облегчила мне боль. Всё было трудно у нас, кончилось неладно… но это было, и оно – моё сокровище. Горькое как кофе, и как кофе, проясняющее ум.

– Помнишь санаторий «Волга»? – тихо спросила она вместо ответа.

– Всегда.

– А Юрмалу?

– Июль, восемьдесят шестой. Серебряное полнолуние.

– Звонок из Приамурья в четверть третьего ночи.

– У нас ещё много общего.

– Я могу кое-что сделать для тебя.

– О, только не место в твоей сети. Я там скисну.

– Юркером я тебя не вижу, даже если хочу. Но часть здоровья вернуть помогу. Погоди отказываться! сначала выслушай. Город, квартира, одиночество – они добьют тебя. Мы пробуем посёлок-сад для трудяг – тех, кто не мыслит себя вне работы. Три в одном – дело, отдых, лечение. Входят и студенческие, и аспирантские общежития. Будешь среди своих, единомышленников. Вы нужны, вы должны быть – какие есть. Без вас мир расклеится.

– Вроде малого академгородка для отставников, инвалидов и пенсионеров? – невесело пошутил Таубе.

– Это первый опыт. Рискнули вложиться. Есть же люди, жаждущие и готовые работать, пока могут. Вот, один такой сидит передо мной…

– Раньше ты нас, таких, поругивала.

– Раньше и ты меня осуждал. Но давай смиримся с тем, что оба мы стали мудрее. И, да – меня там не будет.

Таубе примолк. Гордость противилась, разум и память склоняли к согласию.

– Пожалуй, рискну. После Венеры это, надеюсь, окажется попроще… Дай адрес, с кем связаться. Съезжу, погляжу… вдруг понравится.

Достав из сумочки блокнот, она написала пару строк и вырвала листок для него.

– А теперь – прости, но я тебя покину. И совет напоследок – заведи кота. Мурлышка – это минус треть сердечных болезней. Вторая строчка – где справляться о котятах. Аллергии на шерсть нет?

Таубе почудилось, что о нём мама печётся, а Маша думала: «Ему не жена нужна – нянька. Геройство – на пленэре, а дома – уход и забота».

Расстались легко, просто. Выйдя из аэровокзала, Маша взялась за ручник:

– Вертакси, пожалуйста. С аэродрома Остафьево в Меленские дачи, Рязанской области. Расчёт можно сейчас, с телефона. На трассе лётная погода? Спасибо, жду.

Было свободно в груди – Володьку проводила, прикоснулась к прошлому и подвела итоги, Гришонку помогла.

«Пусть у Таубе всё будет хорошо. Если я злилась на него, то всё уже сгорело, осталась лишь тёплая память, как мягкий пепел».

Вертакси заходило на посадку, ветер от винтов трепал подол машиного платья.

«Надо будет узнать у врача – что там с ним на самом деле. А то наговорил Володька всё сразу – сердце, кости, лёгкие… И через врача подговорить на пересадку или протезирование. Реконструкция генов – та сложнее и дороже, но тоже возможно. Продлим ему век лет на тридцать?.. Главное, чтобы в тоске не угас. Сменит круг общения, переживёт разлуку с космосом… Работает же до сих пор Борис Лозинский, а ему уже восемьдесят два. Наконец, пришлю Грише с Гордиком кольцо, пусть для опыта поносит. Не панацея, но пришельцы делали на совесть, помогает. Володьке печень на два года починило, и если б не коньяк…»

Отъехала в сторону дверь пассажирского салона. Пилот, пригласив Машу – «Садитесь и пристегнитесь», – вводил в бортовую ЭМ координаты Меленских дач.

Отчего-то, садясь в вертолёт, она представила на миг, что отбывает из Криуши в Оборону, что за штурвалом юный Гордик, что полёт обещает новые знакомства и жизнь, полную удивительных открытий.

– Поехали! – задорно подмигнула она пилоту.

* * *

© Людмила Белаш, Александр Белаш, 2019

Пенза, сентябрь 2018 – май 2019

1 В.Маяковский, из поэмы «Хорошо» (1927)

2 эффект, открытый И.М.Сеченовым в 1901-1904 гг. – восстановление работоспособности руки после утомительной работы наступает не при полном покое обеих рук, а при работе другой, не работавшей руки. Позже стал основой вывода «Лучший отдых – не полный покой, а смена деятельности».

3 перевод Н.Мазовой и В.Мартыненко