САГА О ТАКАШИ МИУРА. ЧАСТЬ I: СЕРЫЕ ЗОНЫ ИОКОГАМЫ

Глава 1: Рис, картошка и немного серебра (1895 год)

Иокогама конца XIX века была бурлящим Вавилоном, где многовековая изоляция старой Японии ломалась под напором западного прогресса. Порт задыхался от дыма английских угольных пароходов, американских торговых фрегатов и грохота строящихся доков. Над заливом высился респектабельный элитный холм Ямате — иностранный сеттльмент, ослепляющий чистыми викторианскими особняками и ухоженными садами.

У подножия холма, в стороне от грязных портовых трущоб, располагался старый квартал Мотомати. Когда-то здесь селились мастера и мелкие ремесленники, но к 1895 году район превратился в тихое пристанище для тех, чье время безвозвратно ушло — обедневших самурайских семей, потерявших статус и жалованье после реставрации Мэйдзи. Здесь не было портовой грязи, а улицы, зажатые между холмом и тихим речным каналом, сохраняли строгую, почти угрюмую опрятность. Именно здесь, в глубине незаметного тупика, ютилось названое братство.

Их жилище — крошечный однокомнатный флигель, прижавшийся к стене старого склада — разительно отличалось от портовых хибар. Здесь не было роскоши, но царил дух упрямой, молчаливой гордости, которую мать Такаши хранила до последнего вздоха. Пол был аккуратно застелен старыми, пожелтевшими, но тщательно выметенными соломенными циновками-татами. Тонкие бамбуковые перегородки-сёдзи, заклеенные потемневшей от времени бумагой, исправно защищали от сквозняков, а в углу, на невысоком деревянной подставке, стояла простая фарфоровая ваза. Вместо портового смрада здесь пахло сухой травой, старым деревом и еле уловимым ароматом дешевого чая.

На чистой циновке бредил Ходзи. Ему едва исполнилось семнадцать. Это был крепкий, коренастый бедолага-полукровка с тяжелым флотским костяком. Его отцом был неизвестный мужчина, о котором парень не знал ровным счетом ничего, но по суровой европейской внешности Ходзи и его росту можно было безошибочно догадаться, что в его жилах течет английская кровь. Его мать — когда-то невероятно красивая, утонченная, но быстро сгоревшая от тяжелой легочной лихорадки старшая наставница гейш — оставила сыну лишь воспоминания о запахе дорогой пудры да первые уроки благородных манер, которые странно смотрелись на уличных перекрестках. Вместе с манерами она подарила ему удивительный, почти болезненно чуткий слух к летящей музыке чайных домов и скрытое понимание прекрасного, которое уличный изгой был вынужден прятать глубоко внутри себя, словно постыдную тайну. Из-за своего необычного роста, выправки и светло-серых глаз Ходзи оставался вечным изгоем. Для британского консульства на элитном холме Ямате он был безродным уличным мусором, для японских кланов синдиката «Бакуто» — гайдзином, ничейным ублюдком, недостойным жизни.

Уличные громилы синдиката зажали беднягу в тупике у угольных складов и забили бы до смерти, если бы не Такаши и Фуку. Накануне вечером мафиози пытались силой утащить в притоны испуганную тринадцатилетнюю сироту по имени О-Киё. Ходзи, помня наставления покойной матери о чести и защите слабых, не стерпел. Но в его груди горело нечто большее, чем просто уличная ярость — это был священный долг чести.

Год назад, когда Рин слегла от чахотки и перестала приносить доход, безжалостные хозяева-мафиози приказали вышвырнуть бывшую звезду квартала на помойку, как отработанный материал. Но молодые гейши и служанки, помня её доброту, мудрость и былые заслуги, тайно восстали против воли синдиката. Рискуя жизнями, они спрятали свою умирающую наставницу в глухой, заброшенной каморке на заднем дворе прачечной, подальше от глаз охраны, а самого шестнадцатилетнего Ходзи силой вышвырнули на улицу, запретив гайдзину даже приближаться к воротам. Ходзи не бросил мать — он ночевал на сырых портовых досках, надрывая спину на разгрузке баркасов ради медных монет на лекарства, а каждую ночь тайно пробирался к зарешеченному окну её каморки. Но он не мог пройти внутрь через посты охраны синдиката. И тогда маленькая, вечно голодная служанка О-Киё стала его единственным спасением. Рискуя быть избитой до смерти палками, девочка каждую ночь забирала у Ходзи через решетку чистую воду и целебные припарки, обтирала лоб Рин и оставалась с ней до самого последнего вздоха, пока сын бессильно сжимал кулаки снаружи в тумане. О-Киё сделала этот благородный жест просто так, из чистого милосердия. И когда Ходзи увидел, что портовые псы из «Бакуто» волокут девчонку в притоны, великан не раздумывал. Он заступился за неё и знатно разукрасил кулаками лица нападавших. Ответный удар мафии был страшен: великана избивали портовыми цепями, ломали ребра и плевали в лицо, заходясь в яростном лае о том, что безродная шваль не имеет права дышать портовым воздухом. Теперь он лежал без сознания, вообще не понимая, где находится, и хрипел, пока его выхаживали совершенно неизвестные ему люди.

Левое плечо парня было жутко вывихнуто, а лицо превратилось в сплошной багровый кровоподтек.

Пятнадцатилетний Такаши Миура — тоже полукровка, чьи пронзительные янтарные глаза выдавали чужеродную кровь, осторожно обтирал горячий лоб друга мокрой рогожей. О своем отце Такаши знал лишь то, что его звали Альбертом Ричардсом. Этот человек когда-то бежал из далекой Англии, скрываясь от чего-то мрачного и неведомого. Именно от этого гнетущего внутреннего страха он и пытался спастись в иокогамских трущобах, глуша воспоминания самым дешевым, паленым матросским алкоголем, пока тот окончательно не сжег его изнутри. Альберт погиб, когда сыну едва исполнилось десять. Единственным осязаемым напоминанием об отце, помимо янтарных глаз, были тяжелые карманные часы из тусклого серебра с полустертой гравировкой на крышке — реликвия, которую Такаши прятал глубоко под подкладкой куртки.

Мать Такаши, женщина из обедневшего, потерявшего статус самурайского рода, дала сыну свою фамилию — Миура, чтобы хоть как-то защитить его от уличных банд и косых взглядов чиновников. Она ушла из жизни прошлой зимой, оставив сыну последнее сокровище своего некогда великого клана — короткий церемониальный нож-танто. Его скромные ножны, обтянутые черной потертой кожей, были лишены золота, но клинок, выкованный старыми мастерами, оставался бритвенно острым. Танто лежал в самом дальнем углу комнаты, завернутый в кусок плотного шелка.

Этот клинок напоминал о былом величии: когда-то могущественный клан Миура веками правил прибрежными землями и вел за собой армии военачальников, но время раздробило великий род на мелкие, угасающие ветви. Мать Такаши была последней чистокровной наследницей своего удела, и вместе с фамильным танто она передала сыну знание, совершенно немыслимое для нищих окраин Иокогамы. В её ветви рода старейшины издавна заставляли детей учить «варварский язык» западных чужаков. Самураи учили английский как язык противника, чтобы понимать стратегическое мышление новой эпохи, которая в итоге безжалостно растоптала их собственный мир. После смерти Альберта Ричардса женщина до последнего вздоха учила сына разбирать латинские буквы и вникать в логику чужеземцев, прививая ему понимание, что разум и расчет способны переиграть слепую силу.

Помимо языка, она неустанно разъясняла сыну каноны Бусидо — кодекса чести, который оставался главной ценностью её угасающего рода. Благодаря этим урокам Такаши, несмотря на портовую грязь вокруг, бережно придерживался традиций, умел распознавать истинное достоинство и всегда проявлял глубокое, искреннее уважение к тем, кто обладал мудростью, внутренней силой или властью. Мать успела обучить его и базовым, смертоносным приемам владения танто, чтобы в темных тупиках его рука не дрогнула, сжимая рукоять. Пятнадцатилетний Такаши только начинал осознавать это многогранное наследие; ему еще предстояло столкнуться с жестокостью портовых улиц, пройти через суровое взросление и научиться применять свой холодный аналитический ум на практике.

Малышка О-Киё, которую Ходзи спас ценой своих ребер, сидела чуть поодаль, тихо шмыгая носом и испуганно сжимая рваный рукав.

Рядом метался Фуку — безумно преданный, худой как щепка шестнадцатилетний сын нищего портового рикши. Это был неисправимый озорник и весельчак, который даже в самые лютые дни умудрялся постоянно сушить зубы, оскаливая свой щербатый рот в широченной уличной улыбке. Но сейчас даже сквозь его привычную ухмылку проглядывала отчаянная паника. Он то и дело хватал треснувшую деревянную пиалу, в которой на самом дне сиротливо белели последние три зернышка риса.

— Такаши, он же сдохнет! — Фуку привычно выдал свою улыбку, хотя глаза его испуганно бегали, пока он ерошил растрепанные черные волосы. — У него горячка! Наш рис совершил благородное харакири — подчистую растворился в воздухе! Нам нужны лекарства от доктора из Ямате, а этот старый английский хрыч не станет даже разговаривать с нами без серебряных монет! У нас ни одного медного мона нет, Такаши! Что нам делать? Пойти грабить пьяных матросов в прибрежных изакаях? Нас же портовые патрули пристрелят и скинут в чумной барак!

Такаши медленно поднялся, поправил воротник своей поношенной куртки, под которой глухо стукнули отцовские серебряные часы, и лукаво прищурился. Янтарные глаза азартно блеснули.

— Грабить матросов — это глупо, Фуку. У них в карманах только вши и дешевый табак. Нам нужно тряхнуть тех, у кого карманы трещат от иен. Я иду в гости к «Бакуто».

— Ты свихнулся?! — Фуку снова заулыбался, издав нервный смешок, и чуть не выронил пиалу. — Они тебя на ремни порежут! За то, что Ходзи сделал с их парнями, они ищут любого, кто к нему причастен!

— Не порежут, если я приду просить работу. Им как раз нужны дураки на гарнизонную кухню на окраине портовой зоны.

Чтобы добраться до этой кухни, Такаши пришлось пересечь невидимую, но смертельно опасную границу, отделяющую тихий Мотомати от Когонэ-тё — мрачного, зловещего криминального анклава, раскинувшегося вдоль заболоченных берегов реки Оока. Это была суверенная территория синдиката «Бакуто». Район встретил подростка густым, тяжелым маревом от сотен жаровен, на которых жарились требуха и соевый тофу, смешанным со сладковатым, липким дымом опиумных притонов.

Здесь не было чинных европейцев или портовых работяг. По узким, вечно грязным улицам, мимо низких чайных домов с закрытыми бамбуковыми ширмами, расхаживали резчики костей, профессиональные игроки в кости и татуированные громилы синдиката с короткими мечами за поясами. На каждом углу здесь звенели монеты, слышался пьяный хохот и агрессивная брань, а из окон борделей доносился заунывный плач струн сямисэна. Сама атмосфера Когонэ-тё кричала о том, что жизнь здесь стоит дешевле чашки прокисшего мисо. На окраине этого района, за глухим деревянным забором, примыкающим к складам контрабандного риса, и располагалась огромная, прокопченная гарнизонная кухня «Бакуто».

Через час Такаши уже стоял на этой грязной, пропахшей дымом, дешевым мисо и кунжутным маслом кухне синдиката. Толстый, вечно орущий старший повар с засаленным полотенцем на плече брезгливо оглядел худощавого подростка.

— Чистить рис умеешь, недоносок? Перебирать сладкий картофель-батат для парней? Работы полно, плачу три медных гроша в день и миску объедков. Будешь воровать — отрублю пальцы и выброшу в залив. Понял?

— Всё понял, почтенный мастер, — Такаши поклонился так низко и вежливо, что повар довольно хмыкнул, не заметив, как в янтарных глазах мальчишки промелькнула чисто лисья усмешка.

Начались два дня самой наглой кулинарной симуляции в истории Иокогамы. Полноценно вкалывать Такаши не собирался — менталитет уличного сироты требовал выживать хитростью, а не горбатиться на врагов. Весь его «особый уличный энтузиазм» уходил на то, чтобы делать максимально занятой вид. Пока повара отворачивались к чанам с кипящей пшеничной лапшой, Такаши с жутко серьезной миной часами ковырял маленьким ножом одну и ту же прелую луковицу или медленно, с показным надрывом перекладывал из угла в угол мешки с неочищенным рисом. Старший повар, потеряв терпение от такой черепашьей скорости, в ярости швырнул в паренька гнилой картофелиной:

— Шевелись, ленивая скотина! Ты чистишь овощи так, словно делаешь им одолжение!

Такаши ловко поймал картофелину на лету, скорбным голосом извинился и продолжил сопеть, изображая туповатого деревенщину, у которого из ума только исполнительность.

Пока руки парня лениво ковыряли овощи, его глаза и уши работали на полную мощность. На второй день он приметил, что старший надсмотрщик клана, громила по имени Кэндзи (тот самый, что руководил избиением Ходзи), часто заходит в небольшую каморку за сушилкой для рыбы. Проследив за ним через щель в бамбуковой ширме, Такаши обомлел: надсмотрщик прятал в тайнике под половицами тяжёлые серебряные украшения, тяжелые цепочки и перстни — добычу, которую банда отжимала у подгулявших иностранных капитанов, утаивая серебро от собственного босса мафии.

Шанс выпал под вечер второго дня. Повара ушли во внутренний дворик пропустить по стаканчику саке и перекурить. Кухня опустела. Такаши бесшумно, словно тень, метнулся в каморку, откинул циновку и вытащил из тайника тяжелую кожаную полость, набитую серебряными цацками. В коридоре уже слышались тяжелые шаги возвращающейся охраны. Времени бежать не было, а если бы его обыскали на воротах — карманы проверили бы до трусов.

Взгляд Такаши упал на огромный, бурлящий на огне медный чан, где как раз варился порционный рис для вечерней смены охраны. Недолго думая, Такаши рванул завязки кожаного мешка и швырнул все серебряные цепочки, кольца и перстни прямо в кипящую белую кашу! серебро с тяжелым бульком ушло на самое дно, мгновенно скрывшись под слоем бурлящего зерна. Парень едва успел отскочить назад к разделочному столу и схватить свою луковицу, как на кухню со смехом ввалился пьяный повар.

Когда рис доварился, превратившись в густую, липкую кашу, Такаши, громко вздыхая и жалобно шмыгая носом, подошел к повару.

— Почтенный мастер, каша готова. Разрешите мне забрать подгоревшие объедки со дна чана? Дома совсем нечего есть, матушка хворает...

Повар, которому было смертельно лень чистить тяжелый медный чан, брезгливо махнул рукой:

— Забирай свою тухлятину, паршивец, и проваливай. Чтобы глаза мои тебя больше не видели!

Такаши соскреб всю горячую, липкую массу вместе с серебряным уловом на дне в свой личный холщовый мешок и поспешил к воротам. Портовые громилы на выходе брезгливо ткнули пальцем в его мешок, от которого валил густой пар.

— Что там, крысеныш?

— Объедки, господа! — Такаши вежливо кланялся, улыбаясь во весь рот, и подобострастно лепетал на уличном сленге: — Старший повар разрешил забрать вареный рис с прелой картошкой, чтобы свиней у причала покормить! Попробуйте, если хотите, горяченький!

Один из охранников сплюнул от отвращения, увидев серую клейкую жижу:

— Тьфу, катись отсюда со своей свиной блевотиной, пока пинка не получил!

Через двадцать минут Такаши влетел во флигель. Фуку, сидевший у постели Ходзи, испуганно подпрыгнул, но тут же по привычке высушил зубы, уставившись на дымящуюся ношу друга.

— Такаши! Ты живой?! — Фуку вытаращил глаза и широко, до ушей, улыбнулся. — А это еще что за чудо? Ты что, посреди бела дня умудрился обчистить кухню мафии и угнать у них мешок вареной каши? Мы что, теперь будем лечить нашего великана горячим рисом?

Такаши победоносно ухмыльнулся, с глухим, неожиданно тяжелым металлическим звуком бросил холщовый мешок на чистые циновки пола и стер пот со лба.

— Ошибаешься, Фуку. Я не украл кашу. Я утилизировал вражеское добро. Причем сделал это абсолютно честно и благородно — посредством тщательного мытья риса и картошки.

Фуку недоверчиво хмыкнул, продолжая вовсю сушить зубы, но послушно притащил старый деревянный таз с колодезной водой, как велел Такаши. Они вывалили горячую, клейкую массу в чан и начали заливать её холодной водой, вымывая вареное зерно.

Фуку запускал руки в липкую жижу и шутливо ворчал, отплевываясь от пара:

— Ну и вонь! Такаши, клянусь, этот твой рис и картошка пахнут так, будто их варили в сточной канаве! Если наш гайдзин от этого не загнется, то его уже ничего не убьет. И это ты называешь честно нажитым добром?

— Самым что ни на есть честным, — фыркнул Такаши, помогая вымывать клейковину. — Извлеченным из логова врага с особым уличным трудом и колоссальными актерскими затратами. Я ради этого мешка каши два дня изображал перед поваром деревенского дурачка и терпел удары гнилыми овощами! Поверь, это добро добыто в поте лица.

Вдруг пальцы Фуку наткнулись на самом дне таза на что-то твердое, тяжелое и холодное. Парень сначала испуганно отдернул руку, решив, что поймал огромного кухонного таракана, но затем снова полез в воду. Он резко вытащил ладонь, и его уличная улыбка на мгновение замерла. На ладони, облепленная белыми крупинками риса, тускло и веско блеснула массивная серебряная цепь с гравировкой иностранного ювелира.

— О боги... — Фуку снова во весь рот высушил зубы, но теперь уже от бешеного, дикого восторга. Мелкие крупинки риса полетели в стороны, когда он заглянул на дно таза, где, очищенные от каши, сверкали кольца, перстни и серебряные изделия надсмотрщика «Бакуто». — Такаши... Так вот какое у тебя «мытье риса и картошки»?! Ты ограбил портовый синдикат с помощью кухонного чана!

Такаши весело расхохотался, утирая лоб:

— Я же сказал тебе, Фуку: портовая грязь — отличный союзник, если уметь правильно с ней обращаться. Для этих сытых псов из «Бакуто» мы — просто уличный мусор под ногами, невидимый и ничтожный. Они смотрят на нас сверху вниз и не ждут от «грязи» удара. Наше ничтожество — это наша лучшая маскировка.

Глава 2: Холодная луна и хозяин минки (1895 год)

Тяжелый кожаный мешок, набитый серебряными цацками надсмотрщика Кэндзи, валялся посреди флигеля, словно спящая гремучая змея. Трое парней понимали: оставить это серебро себе или попытаться продать его обычным портовым перекупщикам — верный способ схватить нож в спину от ищеек «Бакуто» уже к рассвету. Добычу нужно было «отмыть» — превратить в чистые монеты, причем сделать это там, куда люди Кэндзи не посмеют сунуть свой нос. Единственным выходом было пойти на поклон к злейшим врагам их обидчиков — на территорию конкурирующей группировки, державшей игорные дома на самой окраине портовой зоны.

Уходя на опасную сделку, Такаши и Фуку оставили бредящего в горячке Ходзи на попечение малышки О-Киё. Девочка, хоть и сама дрожала от страха после пережитого, упрямо уселась у циновки великана, готовая менять ему мокрые тряпки на лбу и сторожить покой своего спасителя. Спрятав мешок с серебром под поношенную куртку, братья выдвинулись в путь.

Чтобы провернуть эту сделку, Такаши и Фуку пришлось отправиться вглубь Миедзаки-тё — старого, злачного района, который в те годы напоминал хаотичное нагромождение покосившихся, почерневших от дождей деревянных построек. Они шли по узкой, зажатой между глухими заборами улице, где под ногами хлюпала вязкая грязь, перемешанная с прелой соломой. Воздух здесь был липким от испарений дешевой сивухи, едкого дыма низкосортного табака кисэру и застарелого запаха соленой рыбы. Фонари на этой улице почти не горели, а из редких полуоткрытых окон доносились пьяные крики, стук деревянных сандалий-гета и заунывный треск игральных костей. Это был мир, где закон империи Мэйдзи бессильно останавливался у порога первой же изакаи.

Целью парней был приземистый, массивный игорный дом, больше похожий на минку, чудом выжившую среди наступающего портового прогресса. Её толстые бревенчатые стены, потемневшие от времени и покрытые лишайником, зловеще нависали над дорогой. Вместо окон здесь были узкие бойницы, забранные толстыми деревянными решетками, а над входом сиротливо покачивался засаленный бумажный фонарь с тремя выцветшими иероглифами.

Внутри минка дышала тяжелым азартным теплом. Огромная комната, окутанная плотным, сизым облаком дыма, была забита татуированными мужчинами, сидевшими на коленях вокруг длинных циновок. Они с леденящим душу азартом швыряли кости в деревянные пиалы, кричали и срывали с себя куртки, обнажая спины, покрытые рисунками драконов и карпов.

В самом дальнем углу, на невысоком возвышении, восседал хозяин этого вертепа — касира Тёдзиро по прозвищу «Старый Барсук». Это был плотный, коренастый мужчина лет пятидесяти с невероятно подвижным, круглым лицом, которое никак не вязалось со статусом босса мафии. У него были узкие, вечно смеющиеся глаза-щелочки, а вместо левого уха красовался рваный, уродливый шрам — память о былых разборках. На плечи Тёдзиро было накинуто дорогое, но распахнутое шелковое кимоно, из-под которого виднелась татуировка в виде огромной, зубастой пасти мифического зверя. Касира непрестанно попыхивал длинной бамбуковой трубкой, пуская кольца дыма и то и дело взрываясь громоподобным, хриплым хохотом, от которого его круглый живот забавно колыхался. При этом двое громил с обнаженными мечами за его спиной стояли неподвижно, словно каменные статуи.

Когда Такаши хладнокровно выложил на низкий столик перед боссом массивную серебряную цепь Кэндзи, на которой все еще белели присохшие крупинки вареного риса, Тёдзиро на секунду замер. Он медленно взял трофей своими короткими, мозолистыми пальцами, поднес к самым глазам, а затем… шумно и смачно принюхался.

— Ну и дела! — громогласно расхохотался Старый Барсук, откидываясь назад и едва не выронив трубку. — Эй, парни, поглядите на этих юных мастеров! Я, конечно, слышал, что у Кэндзи карманы трещат от серебра иностранных капитанов, но не знал, что он прячет его в кастрюле с прелым рисом! Ну-ка, недоноски, колитесь: вы его повару в суп подсыпали или Кэндзи решил перейти на диету из драгоценных металлов, чтобы его дерьмо дороже стоило?

Фуку, несмотря на смертельную опасность ситуации, не выдержал и оскалился до ушей, сверкнув своим щербатым уличным ртом:

— Почтенный касира, Кэндзи просто очень заботится о гигиене своего серебра! Мы провели ему полную дезинфекцию посредством тщательного кухонного мытья. Мой друг Такаши два дня изображал перед его поваром деревенского дурачка, пока я караулил таз с колодезной водой. Так что это добро, можно сказать, очищено не только от грехов Кэндзи, но и от кухонных тараканов!

Тёдзиро от души шлепнул себя по колену, зайдясь в новом приступе хриплого смеха. Его узкие глаза полностью скрылись в складках кожи.

— Актеры! Ну надо же, какие актеры! — хохотал босс, вытирая слезу широким рукавом. — Ограбить портовый синдикат с помощью поварешки и холщового мешка каши! Да за один только кислый вид Кэндзи, когда он обнаружит пустой тайник, я готов заплатить вам сверху! Этот идиот, небось, сейчас всю свою охрану заставил рис через сито просеивать!

Лицо Старого Барсука мгновенно изменилось — смех исчез, а глаза-щелочки блеснули леденящей, взрослой строгостью истинного лидера теневого мира. Атмосфера в избе в секунду стала тяжелой, как свинец.

— Но шутки в сторону, мелюзга, — тихо, с угрозой произнес Тёдзиро, постукивая трубкой по столу. — Вы принесли мне чужую добычу. Кэндзи объявит войну любому, у кого всплывут эти побрякушки. Почему я должен помогать безродному полукровке и сыну нищего рикши?

Такаши сделал шаг вперед. На его лице не было и тени страха. Его пронзительные янтарные глаза смотрели на босса мафии прямо и спокойно, а гордая осанка выдавала благородную кровь матери.

— Потому что Кэндзи не узнает, у кого это серебро, почтенный касира, — спокойно ответил пятнадцатилетний Такаши. — Вы переплавите эти цепи в безликие серебряные слитки за один вечер — у вас есть свои тайные плавильни в глубине Мюдзаки-тё. Кэндзи слаб, раз уличные сироты смогли обчистить его кухню прямо под носом у охраны. Помогите нам обменять это на чистые монеты, и вы получите половину стоимости, а Кэндзи — сокрушительный удар по своей репутации. Вы ведь любите хорошую шутку?

Тёдзиро долго, молча изучал лицо Такаши, затягиваясь из трубки. В избе воцарилась идеальная, зловещая тишина, нарушаемая лишь стуком игральных костей за соседними столами. Наконец, Старый Барсук снова улыбнулся — на этот раз хитро и понимающе.

— А у тебя есть зубы, малец, — хмыкнул касира. — Хвалю. Гордость самураев и лисья хитрость — опасная смесь. Ладно, по рукам. Мои люди заберут эту рисовую ювелирку. Я выдам вам триста чистых государственных иен. На пару мешков нормального риса и одежду вам точно хватит, да еще и останется, чтобы ваши животы перестали устраивать тут громкие фестивали и колотить в барабаны тайко. Но запомните: если Кэндзи пронюхает о нашей сделке, я лично скормлю ваши внутренности акулам в заливе. И поверьте, это будет совсем не смешно.

— Всё поняли, почтенный мастер, — вежливо поклонился Такаши, пряча лисью усмешку.

Получив заветный мешочек, где веско звенело серебро, Такаши и Фуку не побежали прятаться. Дорога была каждая минута. Парни бросились на самый край иностранного сеттльмента, где принимал угрюмый английский врач — старый доктор Блэквуд, спившийся фронтовой хирург, который за твердую монету лечил беглых матросов и уличную шваль, не задавая лишних вопросов. Выложив на стол часть иен, Такаши скупил всё необходимое: широкие рулоны чистых плотных бинтов, целебную ихтиоловую мазь для вытягивания нагноений, бутыль жгучего обеззараживающего карболового спирта и, главное, дорогой европейский хинин в порошках — единственное спасение от пожирающей Ходзи лихорадки.

Через полчаса парни вернулись во флигель Мотомати. Наступило время возвращать долги жизни.

Все эти дни семнадцатилетний Ходзи находился на грани беспамятства. Вывихнутое плечо распухло, превратившись в багровый нарыв, а сломанные ребра при каждом тяжелом вдохе отзывались сухим, хриплым свистом в груди. Периодически горячка отступала, и великан медленно открывал свои светло-серые глаза. Обессиленный, не способный пошевелить даже пальцем, он молча, сквозь мутную пелену боли наблюдал за происходящим в комнате.

Он видел, как вокруг его циновки без устали суетятся не только двое парней, но и маленькая О-Киё. Девчушка оказалась незаменимой помощницей: её тонкие, чуткие пальцы, привыкшие к тяжелой работе в прачечной, аккуратно промывали его раны карболкой. Она ловко придерживала Ходзи за здоровую руку, когда шестнадцатилетний Фуку, морщась от горького пара, бережно поил его с ложечки разведенным в воде хинином, и помогала Такаши накладывать чистые тугие бинты на сломанные ребра.

Великан чувствовал, как Такаши, чьи янтарные глаза оставались сосредоточенными и холодными, позвав на помощь старого соседа-костоправа, резким, точным движением вправил его плечевой сустав. От дикой боли Ходзи едва не перекусил деревянную палочку, которую ему вложили в рот, но не издал ни звука. Он лишь смотрел, как эти нищие оборванцы и маленькая сирота отдают ему последние крупицы своего тепла и делят с ним последнюю скромную чашку риса. В его суровой, привыкшей к побоям матросской душе что-то окончательно перевернулось.

На исходе первой недели, когда хинин наконец сбил лихорадку, Ходзи впервые смог самостоятельно сесть на циновке. Его мощная грудь была туго перебинтована английскими бинтами. Такаши сидел напротив, молча затачивая фамильный нож-танто, а Фуку, примостившись у порога, облегченно хмыкнул, заметив, что великан пришел в себя.

Ходзи долго молчал, глядя на свои огромные, покрытые ссадинами ладони. Затем он поднял глаза на Такаши и Фуку.

— Зачем? — хрипло спросил он на чистом японском. На его лице отразилось тяжелое, болезненное недоумение. — Для «Бакуто» я гайдзин. Безродный ублюдок. Кэндзи приказал забить меня портовыми цепями, чтобы я портовым воздухом дышать не смел. Зачем вы это сделали? Зачем полезли в их логово ради того, кого даже не знаете?

Такаши отложил точильный камень. Его янтарные глаза встретили взгляд великана со стальной, взрослой серьезностью. Каждое слово покойной матери, заставлявшей его до последнего вздоха разбирать латинские буквы и вникать в логику чужеземцев, до сих пор отчетливо звучало в его голове. Он прекрасно помнил её уроки, её строгий голос и рассказы об отце, Альберте Ричардсе, который бежал из Англии и сгорел от дешевого алкоголя в этих трущобах, когда Такаши было десять лет. Наследие двух столь разных миров теперь обретало форму.

— На портовых улицах Иокогамы много крыс, Ходзи, — спокойно произнес Такаши на их родном наречии. — Но крысы бегут, когда бьют своих. Ты заступился за О-Киё, зная, что тебя убьют. Мой род по матери ценил кодекс чести выше жизни. Ты пролил за девчонку кровь. Мы вернули долг. Теперь ты один из нас.

Ходзи медленно, превозмогая боль в ребрах, опустился на колени прямо на соломенные татами. Он низко склонил свою тяжелую голову перед Такаши и Фуку, коснувшись лбом ладоней.

— Моя мать была наставницей гейш, она рано сгорела от чахотки, — тихо и твердо произнес великан. — О своем отце я знаю лишь то, что от него мне достались этот рост и светлые глаза. Больше ничего. Настоящий ничейный пес. Меня всю жизнь только били на этих причалах... Но вы вытащили меня из могилы и поделились последней чашкой риса. Клятвенно заверяю памятью матери: отныне моя сила, мой портовый зацеп и моя жизнь принадлежат банде Миуры.

Ходзи тяжело опустил свой огромный кулак на циновку и, словно стесняясь собственной непривычной искренности, угрюмо буркнул под нос грубое английское словцо, подслушанное у матросов на разгрузке баркасов:

— Годдэм... Развели тут сырость.

Фуку весело хохотнул, шумно шмыгнул носом и с размаху хлопнул великана по здоровому плечу.

— Ну вот и отлично, монументальный ты наш! — задорно выдал портовый рикша. — Хватит сырость разводить, а то циновки покроются плесенью! Раз ты теперь с нами, то у нас не просто банда, а настоящее названое братство сирот. Такаши у нас будет головой, я — быстрыми ногами, а ты — нашей главной уличной кувалдой!

В эту ночь трое парней скрепили свой союз. Это была не просто уличная банда. Это было кровное братство, рожденное в тихом Мотомати и сцементированное общим риском.

Прошло несколько недель. Выданные Старым Барсуком триста иен таяли быстро: большая часть ушла врачу и на выкуп О-Киё, чтобы старейшины чайного дома в престижном квартале официально взяли тринадцатилетнюю сироту под свою опеку, скрыв её от мафии Кэндзи. Братьям приходилось выживать самостоятельно, перебиваясь любой грязной и тяжелой работой на причалах, которая не привлекала внимания патрулей. Окрепший Ходзи уже вовсю ворочал тяжелые тюки в доках, а Фуку до кровавых мозолей таскал коляску рикши.

Самыми тяжелыми оставались ясные осенние ночи, когда желудок сводило от голода так, что невозможно было уснуть. Парни выбирались на небольшую деревянную веранду своего флигеля, ложились прямо на жесткие, остывшие за день соломенные циновки и часами смотрели на ослепительно белую, пронзительную луну и блеклые звезды, царившие над черным силуэтом холма Ямате. Океанский ветер приносил снизу горький запах угольного дыма и соленых брызг, напоминая, что они все еще заперты на самом дне этого мира.

В одну из таких ночей Фуку, устав ворочаться, заложил руки за голову и уставился в небо, пытаясь шуткой заглушить урчание в животе.

— Слышь, Такаши... Клятвенно заверяю, эта луна сегодня выглядит в точности как та круглая порция рисового пирога моти, которую повар мафии сожрал у меня на глазах. Как думаешь, если долго смотреть на небо, можно обмануть кишки? Ходзи, эй, великан, ты чего молчишь? Мечтаешь, как станешь английским капитаном и сожрешь целый мешок жареного батата?

Ходзи лишь угрюмо вздохнул. Его светло-серые глаза в лунном свете казались чужими, почти прозрачными.

— Я не думаю о еде, Фуку, — негромко отозвался полукровка. — Я думаю о матери. Она ведь перед смертью умоляла меня уплыть отсюда. Говорят, что где-то на западе, за океанами, есть огромный город Лондон, откуда в наш порт приплывают эти стальные корабли. Она верила, что там, среди людей с такой же европейской внешностью, меня не будут называть ублюдком и плевать в лицо. Я хочу исполнить её волю. Хочу заработать столько золота, чтобы купить билет на английский угольщик и навсегда покинуть эти причалы.

Фуку перевел взгляд на Такаши, который сидел чуть поодаль, уперевшись спиной на бамбуковую перегородку. На коленях пятнадцатилетнего полукровки лежал старинный самурайский нож-танто, а пальцы левой руки медленно поглаживали серебряный корпус отцовских карманных часов. Часы давно остановились. Такаши вспомнил свою мать — как угасала её жизнь прошлой зимой, когда некогда могущественный род Миура окончательно разорился. Она ушла тихо, изнуренная нищетой и холодом, но до самого последнего вздоха отказывалась просить милостыню, цепляясь за остатки фамильной гордости.

— А ты, Такаши? — тихо спросил Фуку. — Чего ты хочешь?

Такаши со щелчком закрыл серебряную крышку часов.

— Моя мать умерла рабыней своей самурайской гордости, Фуку. Она тихо угасла здесь, на этих циновках, но так и не опустилась до милостыни. Я чту её память, но её судьбу не повторю. Чтобы выжить на этих причалах, нам придется стать сильнее, расчетливее и безжалостнее, чем «Бакуто». Иначе Иокогама сожрёт нас.

Фуку медленно поднялся, и привычная уличная ухмылка сошла с его лица, уступив место редкой, взрослой сосредоточенности.

— И каков наш первый шаг, Такаши?

Вожак убрал часы под подкладку куртки. Его янтарные глаза холодно блеснули в полумраке флигеля.

— Рикши на набережной болтают, что люди Кэндзи со дня на день ждут крупный контрабандный груз из Европы. Но лезть вслепую на причалы — это глупость, которая закончится для нас новой порцией цепей. Пока у нас есть время всё просчитать, мы должны закрыть долг перед нашей маленькой сестрой. На рассвете мы отправимся в Миёзаки-тё. Посмотрим, как О-Киё устроилась на новом месте, и послушаем, о чём шепчутся гости в чайных домах. Ходзи, проверь свой портовый зацеп. Выходим утром.

Глава 3: Контрабанда французского пойла для клана «Бакуто» (1896 год)

Дорога к закрытому развлекательному кварталу Миёзаки-тё вела через чистые, ухоженные улицы, которые освещались новенькими газовыми фонарями — невиданная роскошь для остальной Иокогамы. Названые братья шагали по ночным мостовым уверенно, чеканя шаг. Посредине, словно живой таран, двигался широкоплечий, монументальный Ходзи, бережно несущий под поношенной курткой свой тяжелый портовый зацеп. По бокам от него шли сосредоточенный Такаши и Фуку, который даже от холодных порывов океанского ветра умудрялся сохранять задорный, чисто уличный настрой.

Как только они миновали массивные деревянные ворота и часовых у входа, портовая сырость отступила. Квартал гейш дышал совершенно иной жизнью. Здесь пахло дорогим сандаловым деревом, рисовой пудрой, изысканными масляными помадами и тонким ароматом цветущей сакуры. Из окон двухэтажных чайных домов — очая — сквозь тонкие бамбуковые ширмы пробивался мягкий, золотистый свет. Доносился переливчатый женский смех, стук фарфоровых чашек и утонченные, немного заунывные аккорды трехструнных сямисэнов. Бывшие самураи и богатые иностранные купцы оставляли здесь баснословные деньги, но для банды Миуры этот оазис роскоши стал вторым домом.

Визит братьев в престижный чайный дом, где теперь воспитывалась четырнадцатилетняя О-Киё, превратился в настоящее событие для местных обитательниц. Молодые ученицы-майко и умудренные опытом старшие наставницы — окаа-сан — уставшие от высокомерия чиновников и пьяных выходок портовых боссов, всегда искренне радовались приходу этих лихих, но честных парней. Стоило троице переступить порог и аккуратно оставить свои сандалии в лакированном деревянном холле, как из глубины коридоров, шурша дорогими шелковыми кимоно, к ним высыпали женщины.

Их встретили невероятно тепло. В особенности гейши окружили вниманием Ходзи. Его европейский рост, огромные плечи и суровые, но немного растерянные черты лица вызывали у хрупких японок искренний восторг. Молодые майко, заливаясь звонким смехом, тут же подхватили великана под руки, усаживая его на самые мягкие шелковые подушки в гостевой комнате. Они наперебой принялись подливать ему подогретый саке в крошечные пиалы, которые казались игрушечными в его огромных ладонях. Ходзи, смущенно краснея до самых ушей, неловко замирал на циновках, боясь ненароком задеть длинными ногами низкие лакированные столики, и лишь тихо басил слова благодарности.

— Поглядите, какой грозный защитник вырос у нашей маленькой О-Киё! — ласково щебетали старшие наставницы, протягивая Фуку и Такаши тарелки со свежими, сладкими рисовыми пирогами моти. — Настоящая скала, а не мужчина! Рядом с таким воином нашей обители не страшны никакие громилы из «Бакуто».

Фуку озорно подмигнул девушкам и лихо защелкал пальцами: — Вы правы, почтенные дамы! Наш Ходзи — лучшая кувалда во всей Иокогаме. Только кормить его приходится в три раза чаще, чем обычного портового рабочего!

Ходзи лишь смущенно кашлянул, спрятал ладони в рукава куртки и негромко выдал свое привычное портовое ругательство, заставив наставниц понимающе заулыбаться: — Годдэм... Фуку, прекрати молоть языком, у людей и без твоих шуток работы полно.

О-Киё, одетая в строгое, но изящное кимоно ученицы, сидела рядом с Такаши. Её глаза светились неподдельной, гордой радостью за своих спасителей. Она наклонилась к самому уху молодого вожака и тихонько шепнула бесценную информацию, которую подслушала накануне вечером, разливая чай для захмелевших боссов мафии. Оказалось, верхушка синдиката «Бакуто» ждет со дня на день секретный и безумно дорогой груз из Парижа — ящик коллекционного французского коньяка многолетней выдержки. Босс мафии заказал его лично, чтобы продемонстрировать свою роскошную жизнь и близость к иностранным консулам перед конкурентами из других кланов. Уходя, парни получили от гейш прощальный подарок — пузатый глиняный кувшинчик отборного, дорогого саке.

Следующий день прошел в лихорадочных уличных сборах. Инструментов для налета в чистом, пустом флигеле Мотомати не водилось, поэтому парням пришлось крутиться. Тяжелый такелажный лом Фуку выпросил в долг у знакомого кузнеца из доков — «под честное слово и процент с будущего улова». Пара широких брезентовых мешков для маскировки груза была украдена Такаши со склада британской пароходной компании P&O, пока толстый китайский смотритель спорил с английским портовым инспектором. Напоследок, пройдя мимо уличной лавки на рынке, Фуку виртуозно, одним взмахом длинного рукава стащил с бамбукового подноса связку горячих рисовых колобков-онигири, завернутых в сухие водоросли.

Вечером они сидели дома, на аккуратно выметенных татами, обсуждая план. Горел единственный огарок свечи, отбрасывая длинные тени на бамбуковые стены. Изнуренный прошлыми штормами Ходзи бережно, маленькими глотками пил прямо из горлышка дорогое, терпкое саке, подаренное гейшами — алкоголь приятно прогревал его натруженное плечо и ребра. Такаши и Фуку с голодным урчанием в животах жадно поглощали ворованные онигири, разламывая липкий рис руками.

— Никакой уличной клоунады на этот раз, — Такаши расстелил на полу обрывок портовой газеты и прочертил углем линию. Взгляд вожака оставался расчетливым и холодным. — Нам нужен причал номер четыре. Французское судно встанет там на рассвете. На разгрузке будут люди Кэндзи. Действуем хитростью. Через знакомого клерка я уже передал на заставу «Бакуто» фальшивую депешу, что на третьих складах английские матросы упустили быка и крушат контрабандный рис Кэндзи. Охрана рванет туда. У телеги останется один, максимум двое часовых. Фуку, твоя задача — устроить затор.

Фуку проглотил последний кусок онигири, облизал пальцы и издал плутовской смешок: — Мои ноги уже чешутся, босс. Я им такую драму устрою, что кучер забудет, как его зовут.

На рассвете операция перешла в активную, смертельно опасную фазу. Четвертый причал встретил их удушливым туманом, грохотом тяжелых паровых лебедок и криками сотен докеров. Это была сложная территория: узкий деревянный настил, зажатый между бортом огромного французского трехмачтовика и бесконечными рядами тяжелых бочек со смолой. На телегу, запряженную парой усталых лошадей, портовые краны как раз опустили заветный деревянный короб с парижскими клеймами.

План Такаши сработал: получив ложное известие о погроме на складах, большая часть охраны Кэндзи спешно убежала, оставив у телеги лишь одного хмурого конвойного.

Действия развивались молниеносно. Фуку, толкая перед собой скрипучую, доверху нагруженную тележку рикши, «случайно» со всего маху врезался в колесо судейской повозки. Из его тележки на мокрые доски с грохотом посыпалась гнилая картошка. Фуку тут же поднял неистовый, истошный крик на уличном сленге, хватаясь за голову, падая на колени перед конвойным и путаясь у него под ногами, мешая подойти к грузу.

— О боги, пощадите! Моя единственная кормилица сломалась! Барин, подсобите, не губите сироту! — голосил Фуку, пятясь и буквально блокируя часового своим телом.

В этой слепой зоне Ходзи мгновенно рванул вперед. Его мощная фигура втиснулась с противоположной стороны телеги, намертво перекрыв обзор со стороны корабля. Часовой за спиной Ходзи продолжал орать на Фуку, не замечая ничего вокруг. Из этого укрытия Такаши действовал змеей. Он взлетел на колесо повозки и фамильным ножом-танто в один точный взмах перерезал крепежные веревки. Деревянный ящик с французскими штампами рухнул прямо в подставленный брезентовый мешок. Такаши подхватил добычу, взвалил её на плечо и растворился в сером тумане причала, а Фуку, мгновенно прекратив кричать, показал ошарашенному стражнику язык и юркнул под деревянный настил доков.

Когда добычу притащили в их опрятный флигель в Мотомати и с треском вскрыли кузнечным ломом, Фуку первым сунул туда свой любопытный нос. На мягкой стружке в индивидуальных пазах плотно сидели пузатые стеклянные бутылки, запечатанные темным сургучом с лилиями.

— Такаши, нас надули! Гайдзины прислали обычную подкрашенную воду! — разочарованно протянул Фуку, вытаскивая одну бутылку и с недоверием разглядывая янтарную жидкость на просвет. — Кому вообще сдалась эта микстура? За нее даже портовые бродяги трех грошей не дадут. Давай лучше выпьем её сами, раз уж украли, а ящики пустим на дрова, пока к нам не нагрянули ищейки «Бакуто»!

Ходзи, осторожно вскрыл бутылку сняв сургуч с лилиями и поднес горлышко к носу, тоже хмуро буркнул, что запах слишком резкий и отдает пережженным дубом, уверяя братьев, что хлестать такую жгучую гадость после тяжелой разгрузки — чистое самоубийство. Такаши же просто катался по соломе от души, держась за живот.

Кое-как отсмеявшись, парень вспомнил отрывки рассказов своей матери о причудах богатых чужаков и объяснил портовым оборванцам, что высокомерные господа на холме Ямате называют это «жидким золотом Европы» и готовы выкладывать баснословные суммы за каждый глоток этой виноградной сивухи. И действительно, продажа элитного алкоголя шеф-повару французского гранд-отеля принесла парням кучу сереброянных иен и такую репутацию среди портовой голытьбы, что мелкие воришки начали уважительно уступать им дорогу.

Глава 3.5: Мухо-но-мэн и струны памяти Рин (1896–1897 гг.)

Рассказывает О-Киё:

После того как аники Такаши и Фуку забрали с причала ящик французского коньяка, госпожа Чиё официально ввела меня в свой дом в Миёзаки-тё в качестве ученицы-майко. Гейши и старшие наставницы встретили меня невероятно тепло, укрыв от портовых псов мафии.

Здесь всё было по-другому. Вместо мазутной гари Мотомати здесь пахло дорогим сандаловым деревом, свежей рисовой пудрой и сладковатым маслом для волос. Наставница Чиё учила меня с суровой, почти воинской строгостью. Каждый день начинался на рассвете: мы часами учились бесшумно ходить, плавно раздвигать бамбуковые ширмы и наносить на лицо плотные белила.

— Лицо гейши, О-Киё — это мухо-но-мэн, фарфоровая маска, лишенная эмоций, — часто повторяла мне Чиё, поправляя воротник моего ученического кимоно. — Мужчины приходят к нам, чтобы сбежать от своих страхов, слабостей и уродства внешнего мира. Они не должны видеть твоих ран, не должны знать, о чём болит твоё сердце. Что бы ни происходило в твоей душе, как бы жизнь ни была несправедлива — твоя улыбка должна оставаться безупречной, а спина — ровной.

Сначала мне казалось, что я попала в красивую сказку. Но шёлковый мир оказался обманчивым. Под красивыми одеждами гостей скрывалась такая бездна фальши и грязи, от которой мне порой становилось невыносимо, до тошноты. Я видела солидных управителей порта, мелких чиновников и таможенных писцов, которые днём строили чинные доки, а ночью превращались в пьяных, страшных людей. Они кричали, коверкали слова, хватали молодых майко за рукава липкими руками, и от них пахло перебродившим сакэ.

Но именно эта их скотская пьяная спесь и стала моим главным оружием. Для этих захмелевших гостей я была всего лишь фарфоровой куклой, частью дорогой шёлковой мебели, разливающей напитки. Они не стеснялись хвастаться делами в моём присутствии, думая, что четырнадцатилетняя сирота глуха к их взрослым тайнам. Сквозь заунывные аккорды сямисэна я жадно ловила каждое их слово: у какого причала английский капитан тайно продает ящики с заграничным мылом в обход пошлины, на каком складе Кэндзи оставил охрану из двух сонных бродяг, и где портовая контора списала прелую, но ещё годную к обмену парусину.

Деньги у меня не водились, но эти слухи были дороже золота. Они стали нашей единственной ниточкой к жизни, помогая братьям выживать в их грязном тупике.

Связующим звеном между очая и Братством стал Фуку. Дважды в неделю он, оскалив свой щербатый рот в подобострастной улыбке нищего рикши, привозил к заднему двору кухни чайного дома тяжёлые тюки с углём или чистые циновки от старого мастера. Когда Братство навещало меня все вместе через парадный лакированный холл, Ходзи смущенно сидел в общем зале на шёлковых подушках, окружённый щебетанием молодых майко, пока сама госпожа Чиё была занята делами со знатными гостями в закрытых верхних комнатах. Хозяйка дома лишь издалека слышала шёпот своих учениц о «монументальном великане-гайдзине», но сама к нам не спускалась и в лицо его ещё не знала.

На тайные же, деловые встречи у кухонных дверей проскальзывал исключительно шустрый Фуку — его маскировка рикши была безупречной. Пока толстая китайская повариха ворчала и пересчитывала привезённый им уголь, я шуршала шёлковым подолом у бамбуковой ширмы кухонного прохода. На пару секунд наши глаза встречались в полумраке.

— На третьем пирсе французский штурман ищет дураков, чтобы скрытно перетащить три бочки колониального масла до изакаи в Каннае, — шептала я, едва шевеля губами под плотным слоем белил. — Платят серебром. Кэндзи там не будет до полуночи.

— Принял, лисичка, — так же тихо, сквозь зубы ухмылялся Фуку, лихо закидывая пустой тюк на худые плечи. — Наш Такаши как раз ломал голову, где достать пару монет на прелую картошку и лекарства. Прорвемся.

Мои шёлковые наводки позволяли Такаши и Фуку проворачивать осторожные, выверенные ночные сделки в слепых зонах порта, пока Ходзи страховал их в тупиках Мотомати. Эти два года были лютыми, полуголодными. Иногда наводки срывались, портовые патрули меняли маршруты, и парни по трое суток сидели на пустой колодезной воде, затягивая пояса куртки-хаппи до хруста в ребрах. Но лисья хитрость Такаши, бесшабашная скорость ног Фуку и моя маскировка помогали Братству балансировать на самом краю пропасти. Шаг за шагом мы заставляли этот сырой, мазутный порт делиться с нами крохами своего богатства.

В самые тяжёлые ночи, когда хотелось закрыть лицо руками и спрятаться от липких рук захмелевших гостей, меня спасали только они. Моя гири-но-кадзоку. Я закрывала глаза, глубоко вдыхала и вспоминала сосредоточенный взгляд янтарных глаз Такаши, задорный смех Фуку и Ходзи, который вырвал меня из рук громил клана «Бакуто». Я понимала: мальчики прямо сейчас горбатятся в доках, стирают ноги в кровь и рискуют головой просто ради того, чтобы у них самих была еда и они могли выжить. Мой страх и брезгливость перед гостями отступали перед этим тихим, честным шёпотом долга. Я возвращала на лицо маску мухо-но-мэн, поднимала подбородок и шла к посетителям со стальной самурайской выправкой моих братьев.

Главным моим утешением в очая стал старый, потемневший от времени трёхструнный сямисэн. Это был тот самый инструмент, который когда-то принадлежал Рин — маме Ходзи. Госпожа Чиё бережно хранила его в дальнем углу и разрешила мне учиться играть на нём.

Когда дом затихал перед рассветом, я садилась на татами, брала в руки тяжёлый плектр-бати и касалась тугих шёлковых струн. Инструмент отзывался глухим, рваным и меланхоличным эхом. Его музыка не была весёлой. Сямисэны чайных домов поют о боли, о потерянной родине и о разбитых надеждах. Для меня они стали струнами памяти о Рин.

Ударяя по ним, я часто думала о том, как странно устроен этот мир. Мне казалось, что Жизнь в нашем порту — это огромный, слепой океан. Он никому не желает зла нарочно, но он постоянно устраивает суровый отбор. Жизнь словно нарочно создает такие условия, чтобы проверить нас на прочность. Слабые люди не выдерживают этих тисков — они ломаются, гаснут и тихо умирают в тупиках, как угасла от чахотки благородная Рин. А те немногие, кто упрямо бьется до конца, проходят этот отбор и затачиваются. Жизнь делает их сухими, твердыми и бритвенно острыми, как старинный фамильный нож-танто, который Такаши прячет под шёлком во флигеле.

Мальчиков этот отбор делал жестче и опаснее. Но я пробовала пройти его на свой, женский манер. Я училась дышать портовой гарью, видела пьяную ложь гостей и знала, сколько грязи скрывается за красивыми викторианскими особняками холма Ямате. Но сквозь весь этот шёлковый обман я упрямо несла в себе чистоту и искренность своей души, как самое хрупкое сокровище. Мой стержень затачивался не для того, чтобы ранить, а для того, чтобы защитить мою семью и сохранить внутри себя свет, который когда-то подарила мне госпожа Рин.

Но моя гири-но-кадзоку держалась. Каждый раз, когда музыка сямисэна взлетала под бамбуковый потолок, я знала: струны памяти Рин поют о наших шрамах. Но пока Такаши точит свой фамильный танто, пока Фуку улыбается своей щербатой улыбкой, а Ходзи готов прикрыть нас скалой своих плеч — они будут бороться за жизнь. Они выдержат этот отбор. И пускай впереди их ждала неизвестность и новые капканы мафии — фарфоровая маска О-Киё больше никогда не дрогнет.

В ту же осень Жизнь снова устроила нам проверку. После долгих недель разгрузки баркасов под ледяным океанским дождем у Ходзи начался сухой, изнуряющий кашель. Глухой ночной порой у него впервые начала проявляться лёгочная лихорадка — точно так же, как в своё время она медленно и незаметно начиналась у его матери Рин. Такаши пришел ко мне среди ночи, скрытно проскользнув к задней двери кухни очая. Его руки мелко дрожали, пока он шептал мне сквозь бамбуковую решетку:

— О-Киё... У великана сильная горячка. Он горит как в огне и задыхается. Нужен белый порошок хинина, а китайские торговцы в Каннай не отдадут дорогое заграничное снадобье портовым оборванцам без кучи серебра. Они просто побьют нас палками и вышвырнут с порога лавки. А у нас не осталось ни единого мона после прошлых трат.

Денег у меня тоже не было. Но старшие гейши нашего дома, которые помнили доброту покойной Рин и тайно помогали прятать её в каморке год назад, услышали наш шёпот. Женщины посмотрели на меня своими мудрыми взглядами и едва заметно кивнули. Когда вечер подошел к концу, и подгулявшие иностранные купцы начали швырять серебряные монеты на лакированные столы, старшие сестры виртуозно, шутками и грациозными танцами, собрали эти чаевые и незаметно пересыпали звенящее серебро мне в глубокий шёлковый рукав кимоно.

Я бегом бросилась к задней двери, где в темноте и тумане ждал Такаши. Я высыпала в его холодную ладонь тёплые серебряные монеты.

— Беги, аники, — прошептала я, с трудом сдерживая дыхание. — Отдай это серебро в лавке Каннай, пускай продадут хинин. Спаси его.

Такаши посмотрел на серебро, затем на меня, и в его янтарных глазах промелькнула такая глубокая человеческая благодарность, которой не нужны были слова. В ту ночь я поняла: портовая грязь не осквернила мою душу. Я росла, моя женственность только начинала расцветать, но её настоящим стержнем была эта тихая, чистая искренность и готовность пойти на всё ради своей гири-но-кадзоку

Глава 4: Возмужание и визит из прошлого (1897 год)

Два года сурового, полуголодного выживания на портовом дне Иокогамы пролетели как один день, стремительно меняя вчерашних мальчишек и выковывая из них опасных, крепких уличных волков. Тот факт, что они больше не замерзали на сырой соломе и благодаря «благодаря удачной продаже французского пойла» могли позволить себе регулярную сытную еду, отразился на их телах самым разительным образом. Названые братья больше не походили на исхудавших, затравленных сирот — они заняли свое жесткое место в Мотомати, и это было написано на их лицах.

восемнадцатилетний Фуку заметно вытянулся, хотя и остался жилистым, сухим, словно бамбуковый шест. Постоянная работа на починке тяжелых телег-рикш наградила его крепкими, как стальные тросы, жилами на предплечьях. Его загорелое лицо огрубело от соленых ветров, но глаза азартно блестели, а щербатый рот все так же мгновенно расплывался в знаменитой уличной улыбке при любой удачной сделке. Он стал ловок, быстр и ловил каждое слово Такаши на лету, превратившись в идеального исполнителя для самых безумных уличных авантюр.

Такаши в свои семнадцать лет окончательно перестал быть похож на испуганного полукровку. В его облике все отчетливее проступали черты утонченной, благородной красоты матери-самурайки и гордая, жесткая стать английского аристократа. Его пронзительные янтарные глаза смотрели на мир со стальным, расчетливым спокойствием, в котором Кэндзи и его громилы уже не чаяли увидеть подростка. Грамотность, которой его наделила мать, и знание английских фраз, оставшихся от покойного Альберта, теперь сочетались с холодной, лисьей хитростью. Его движения стали плавными, точными, а поношенная куртка всегда сидела на нем с безупречным изяществом. Восемнадцатилетний Фуку и девятнадцатилетний Ходзи безоговочно признавали семнадцатилетнего Такаши вожаком своего маленького братства.

Но разительнее всего изменился Ходзи, которому исполнилось девятнадцать. Он превратился в настоящего монументального великана, чьи плечи едва проходили в узкий дверной проем их флигеля. Тяжелая матросская кость, широкий флотский костяк и постоянная работа на разгрузке бочек наделили его сокрушительной, пугающей силой. Его светлые, серо-стальные глаза на суровом европейском лице смотрели из-под тяжелых надбровных дуг хмуро, но спокойно. В доках Мотомати его уже мало кто рисковал задевать: одного взгляда этой коренастой скалы в бинтах хватало, чтобы пьяные матросы обходили их тупик стороной. Он все так же мало говорил, изредка бросая свое хлёсткое портовое «Годдэм!..», но его верность Такаши и Фуку была абсолютной.

Осенью, когда над речным каналом сгустились первые холодные туманы, в их опрятный, чисто выметенный флигель неожиданно постучали.

На пороге стояла О-Киё, но пришла она не одна. Её сопровождала госпожа Чиё — одна из самых влиятельных и уважаемых окаа-сан престижного квартала Миёзаки-тё. Это была статная, стареющая, но удивительно грациозная женщина с леденящим, мудрым взглядом, одетая в тяжелое шелковое кимоно темных, строгих тонов. Назвать её просто куртизанкой не повернулся бы язык — в её манерах и неторопливых движениях сквозила власть, перед которой заискивали даже окружные судьи.

Парни почтительно расступились, пуская гостей на чистые соломенные циновки. Госпожа Чиё медленно прошла в центр комнаты, отказалась от предложенной подушки и опустила свой строгий взгляд на Ходзи, который неловко замер в углу, стараясь казаться меньше, чем он есть. Старая наставница долго, молча изучала его лицо, а затем тихо, с глубоким вздохом произнесла:

— Я долго не могла вспомнить, кого же мне напоминает этот огромный полукровка, о котором шепчутся все ученицы в моем доме... А сегодня посмотрела на него при свете дня и поняла. Твои глаза, мальчишка, и этот упрямый разворот плеч — точная копия Рин. Твоей матери.

Ходзи вздрогнул, его тяжелые ладони сжались в кулаки. Он никогда не слышал, чтобы кто-то в порту произносил имя его матери с таким уважением.

— Вы... знали мою маму? — негромко пробасил великан на чистом японском.

— Знала? Мы начинали вместе, когда этот порт был еще рыбацкой деревней, — госпожа Чиё плавно опустилась на циновку, и её голос зазвучал тише, уносясь воспоминаниями в прошлое. — Твоя мать, Рин, была великой женщиной. Она не просто развлекала гостей. Она была душой нашего квартала, лучшей наставницей, чья красота ломала спесь самых высокомерных иностранных капитанов. Она была гордой, как истинная дочь этой земли, но её сердце сгорело слишком быстро. Чахотка не щадит тех, кто отдает всю свою жизнь ночным огням и чужим тайнам. Она таяла на моих руках, Ходзи. До последнего дня отказывалась от жалости, запрещала помогать ей деньгами и до хрипа в груди твердила, что её сын должен вырасти сильным.

Старая окаа-сан грустно улыбнулась, и её леденящий взгляд на секунду потеплел, когда она снова посмотрела на великана.

— А ведь я помню тебя, Ходзи, когда ты был совсем мальцом. Крошечным, коренастым карапузом со светлыми, чужими глазами, который вечно прятался за широкие шелковые рукава её кимоно, когда в чайный дом приходили гости. Рин души в тебе не чаяла. Она прятала тебя от ищеек синдикатов, от косых взглядов чиновников, которые презирали детей-полукровок. Знаешь, что она думала о тебе тогда, когда чахотка уже подступала к её горлу?

Ходзи молчал, боясь дышать, а Такаши и Фуку внимательно слушали, затаив дыхание.

— Она говорила мне: «Чиё, мой мальчишка выдержит всё. В его жилах течет тяжелая кровь западных моряков, но дух у него — наш, портовый. Земля будет бить его, люди будут плевать ему вслед, но он вырастет скалой. Главное, чтобы он нашел тех, ради кого эту силу не жалко будет отдать».

Госпожа Чиё медленно поднялась, поправив тяжелые складки своего кимоно, и посмотрела на Такаши, а затем на Фуку.

— И я вижу, что её слова сбылись. Ты нашел свое братство, Ходзи. Рин гордилась бы тобой сегодня. О-Киё рассказала мне, как вы вытащили её из лап Кэндзи и как чисто «отмыли» серебро мафии у Старого Барсука Тёдзиро. Вы — дерзкие, опасные мальчишки, но в вас есть то, чего давно лишились боссы «Бакуто» — верность друг другу. Я беру О-Киё под свое полное покровительство. Синдикат больше не посмеет коснуться её в моем доме. А вам... вам пора расти дальше. Иокогама становится тесной для банды Миуры.

О-Киё подошла к братьям, крепко обняла каждого и шепнула Такаши:

— Спасибо вам. Я буду вашими глазами и ушами в чайных домах. Берегите себя.

Когда гости покинули флигель Мотомати, в комнате долго стояла тишина. Ходзи сидел неподвижно, уставившись на свои огромные ладони, и в его серо-стальных глазах впервые за долгое время не было хмурой злости — там застыла суровая, взрослая благодарность к прошлому.

Такаши подошел к окну, со щелчком открыл серебряную крышку отцовских часов и посмотрел на остановившиеся стрелки.

— Нам пора двигаться, — негромко произнес семнадцатилетний вожак, поворачиваясь к братьям. Его янтарные глаза азартно сузились. — Фуку, твои рикши принесли новые слухи?

Фуку мгновенно вскочил, и его щербатый рот расплылся в привычной, дикой ухмылке:

— Еще какие, босс! По северному горному тракту готовится к отправке закрытый судебный экипаж чиновников. Говорят, везут казначейское серебро для выплат министерству. Охраны немного, но они злые. Время пришло!

На названое братство трех сирот опустилась предвкушающая, лихорадочная тишина. Промежуток затишья закончился. Избитые портовые подростки окончательно остались в прошлом — банда Миуры выходила на большую дорогу.

Глава 5: Бамбуковая засада и рождение «Горных Призраков» (1897 год)

Подготовка к первому крупному сухопутному налету заняла три дня и потребовала от Братства ювелирной точности. Казначейское серебро охраняли не ленивые портовые громилы Кэндзи, а государственные судебные исполнители и наемная стража, вооруженная исправными винтовками системы Мурата. Лезть на такое дело с голыми руками было самоубийством, поэтому Такаши, используя всю свою расчетливость и грамотность, лично продумал каждую мелочь.

Инструменты для засады собирали по частям. Восемнадцатилетний Фуку, пользуясь связями своего отца среди нищих портовых рикш, тайно выменял у старого, ослепшего на один глаз браконьера с окраины два бесшумных бамбуковых лука и связку стрел с тупыми тяжелыми наконечниками. Самую тяжелую и опасную деталь — огромный железный корабельный зацеп на толстом пеньковом канате — девятнадцатилетний Ходзи лично стащил с заброшенной баржи у дальнего дока, пока Фуку отвлекал портового смотрителя, изображая ложную глухоту.

Вечером перед выходом парни сидели на татами, дорабатывая план. Такаши пером и тушью аккуратно выводил на клочке бумаги схему тракта, а Фуку вовсю крутил в руках кузнечный зацеп, оскаливая свой щербатый рот.

— Такаши, клянусь, эта железка весит как добрая половина моей телеги! — Фуку весело засушил зубы, утирая пот со лба. — Если наш Ходзи промахнется и попадет этим крюком в коня вместо кареты, нам придется самим впрягаться и тащить судейское казначейство до самого Токио! Представляешь картину: два полукровки и рикша прут министерское серебро, а сзади на верёвочке привязаны перепуганные чиновники и кричат «Годдэм!..» с портовым акцентом!

Ходзи лишь угрюмо зыркнул на него из-под тяжелых бровей, проверяя узлы на канате: — Я не промахнусь, Фуку. Главное, чтобы твой нанятый бродяга не струсил в последний момент и вовремя прыгнул под копыта.

— Да куда он денется! — фыркнул Фуку, разламывая онигири. — За три медных мона этот старый портовый пьяница готов изобразить хоть пришествие богини Аматэрасу прямо посреди бамбуковой рощи.

Местом для засады Такаши выбрал крутой поворот Северного горного тракта, пролегавший сквозь густые заросли дикого бамбука у подножия холмов Ходогая. Территория была идеальной для партизанского налета: узкая, разбитая колесами грунтовая дорога с одной стороны прижималась к отвесной скале, а с другой обрывалась в глубокую канаву, заросшую колючим кустарником. Плотные стебли бамбука вымахали здесь высотой в три человеческих роста, создавая вечную, зловещую полутьму даже в полдень. Из-за близости к океану по вечерам тракт окутывало густое, липкое марево, глушившее любые звуки. В таком месте карета экипажа неизбежно сбавляла ход до черепашьей скорости.

Когда сумерки окончательно сгустились, банда заняла свои позиции. Ходзи залег на дне глубокой канавы, намертво вцепившись мозолистыми руками в пеньковый канат. В густой кроне векового дуба, нависшего над самой дорогой, затаились Такаши и Фуку с бамбуковыми луками.

Вскоре из тумана донесся тяжелый стук копыт и скрип рессор. Закрытый черный экипаж, перевозящий, по слухам, серебро для выплат министерству, медленно выполз на поворот. На козлах сидел хмурый кучер, а по бокам, лениво покачиваясь в седлах, ехали двое вооруженных охранников в синих форменных куртках империи Мэйдзи.

— Давай, — едва слышно выдохнул Такаши.

В ту же секунду нанятый портовый бродяга, измазанный грязью и с растрепанными волосами, с дикими, утробными воплями выскочил из бамбуковых зарослей прямо под морды испуганных коней. Кучер в панике рванул поводья, лошади взвились на дыбы, оглашая лес истошным ржанием. Охрана схватилась за рукояти револьверов, судорожно оглядываясь по сторонам.

— Годдэм!.. — глухо взревел в канаве Ходзи.

Обладая сокрушительной, матросской силой, великан с мощного размаха швырнул тяжелый железный зацеп под днище экипажа. Корабельный крюк с ужасающим, сухим треском ломающегося железа намертво заклинил заднюю ось, разрывая кованую рессору кареты. Заднее левое колесо с грохотом отлетело в сторону, экипаж резко накренился и со всего маху рухнул в вязкую грязь тракта. Внутри салона раздался дружный вопль судейских исполнителей, повалившихся друг на друга в кромешной темноте.

Пока кучер пытался удержать бьющихся в путах коней, а перепуганная охрана палила вслепую по кустам, Такаши и Фуку сверху пустили стрелы. Тупые тяжелые наконечники с глухим стуком ударили в деревянные борта кареты и шлемы охранников, сбивая их на землю.

Именно в этот момент парни заработали свое первое, цепкое и благородное уличное имя. Бамбуковый лес, окутанный туманом, превратил их налет в мистический кошмар для суеверных конвойных. Такаши и Фуку, ловко прыгая по упругим ветвям бамбука, раскачивали стебли, из-за чего казалось, будто вокруг кареты беснуется целая стая невидимых, парящих в воздухе существ. Парни двигались абсолютно бесшумно, не издавая ни звука, а в белесом горном мареве стражники видели лишь стремительные, ускользающие тени, мелькающие на высоте трех метров. В лунном свете силуэты парней казались бесплотными духами, восставшими из древних самурайских преданий, чтобы покарать нарушителей границ.

— Это они! Горные Призраки Ходогая!.. — в ужасе завопил один из охранников, бросая винтовки прямо в грязь. — Яма-Юрэй! Их не взять пулями, бежим!

Решив, что на них напали призраки павших воинов, смертельно перепуганная охрана и кучер, бросив карету, чиновников и ценный багаж, с дикими криками бросились наутек по склону горы, теряя сандалии и продираясь сквозь колючие кусты.

Через минуту на тракте воцарилась идеальная тишина. Из бамбуковых ветвей ловко спрыгнул Фуку, едва не покатившись со смеху. Его щербатый рот расплылся в улыбке до ушей:

— Видал, Такаши?! Нас теперь официально признали благородными призраками! Надо будет у Кэндзи на кухне в следующий раз белые саваны попросить, для пущей достоверности!

Из канавы, тяжело отдуваясь, вылез Ходзи, отряхивая руки: — Кончайте ржать. Тащите сумку, пока эти «призраки» сами ноги от страха не сделали.

Такаши змеей скользнул к разбитому багажному отделению кареты, рванул тяжелую кожаную дорожную сумку, и троица мгновенно растворилась в бамбуковой чаще.

Прибежав во флигель Мотомати и заперев дверь на все засовы, парни приготовились считать богатство. Фуку вовсю улыбался, предвкушая, как они купят собственную кузницу или три новых рикши, а Ходзи азартно дышал ему в затылок. Такаши с размаху перевернул сумку... и на чистые циновки сочным, глухим стуком вывалился парадный, темно-синий мундир урядника Столичного полицейского управления с блестящими золотыми нашивками, тяжелыми эполетами и наградной саблей в лакированных ножнах.

Серебра в сумке не было ни грамма. Судебный чиновник ехал налегке, везя лишь форму для торжественного банкета в губернаторстве, а слухи о казначейском серебре оказались обычной портовой выдумкой рикш.

Фуку разочарованно взвыл, в сердцах пнув судейскую шапку-котелок: — И ради этого куска тряпки мы ломали карету кузнечным зацепом?! Нам что, нарезать эти золотые нитки и сварить вместо лапши?! Такаши, скажи, что под подкладкой зашиты бриллианты, иначе я прямо сейчас пойду и сдамся Кэндзи от обиды!

Ходзи уныло вздохнул, уставившись на свои огромные грязные ладони.

Однако Такаши молча поднял мундир за плечи. Его янтарные глаза внимательно изучали тяжелое золотое шитье на воротнике. Парень горько и изящно улыбнулся, вспомнив отрывочные рассказы матери о его отце. Альберт Ричардс, даже теряя разум в трущобах, всегда бредил красивой формой, чинами и «честью джентльмена», пока вокруг него гнили портовые доски.

В янтарных глазах Такаши загорелся безумный, чисто лисий авантюрный блеск. Он медленно перевел взгляд на Ходзи. Несмотря на то, что тот был безродным полукровкой, его огромный рост, европейские черты лица и врожденная выправка делали его невероятно солидным. Для любого рядового японца этот парень в дорогой министерской форме выглядел бы как грозный, высокопоставленный проверяющий из самой столицы Токио.

— Фуку, придержи язык и тащи осколок зеркала, — ухмыльнулся Такаши, встряхивая мундир. — Мой отец всегда говорил, что форма делает человека. Судьба преподнесла нам королевский подарок, а ты ноешь. Ходзи, примерь-ка обновку. Пришло время «Горным Призракам» стать добропорядочными блюстителями закона.

Глава 6: Медные моны и ночные ставки (1897 год)

Осенний вечер опустился на Мотомати, принеся с собой пронзительную прохладу и тяжелый, липким туман с залива. Внутри их флигеля было чисто и тихо. На небольшой жаровне подкипал простой чай, а Такаши аккуратно раскладывал на татами почищенный и высушенный судейский мундир, бережно расправляя золотые эполеты. Ходзи сидел в углу, лениво полируя лакированные ножны трофейной сабли.

Тишину нарушил грохот раздвижной двери-сёдзи. На порог буквально вывалился восемнадцатилетний Фуку. Он выглядел смертельно уставшим: его холщовая куртка-хаппи насквозь пропиталась потом, худые плечи мелко дрожали после целого дня беготни со скрипучей тележкой рикши, а на скуле красовалась свежая ссадина. Парень тяжело рухнул прямо на циновки, вытянул гудящие ноги и с шумом выдохнул.

— Годдэм!.. Как говорит наш великан, — Фуку вяло засушил зубы, утирая лоб грязным рукавом. — Ну и денек. Пять раз смотался от доков Каннай до холма Ямате и обратно. Ноги горят так, словно я по углям из кузнечного горна бегал. А под вечер пришлось еще и с портовыми клерками у третьих складов сцепиться, которые не хотели отдавать мне плату за мелкие поручения. Пришлось напомнить им, что «Горные Призраки Ходогая» могут прийти за ними прямо во сне. Медные моны они мне в лицо швырнули, но я все до единого с земли собрал!

Такаши протянул другу пиалу с горячим чаем: — Опять ввязался в драку из-за пары грошей, Фуку?

— Не из-за грошей, а из-за справедливости, босс! — Фуку жадно припал к пиале, за несколько глотков осушив её, и его глаза снова азартно блеснули, а рот расплылся в привычной уличной ухмылке. — Зато слушайте, как я сегодня облапошил одного подгулявшего иностранца из сеттльмента! Жирный такой англичанин, морда красная, как спелый батат, пахнет ромом и дорогим табаком. Завалился ко мне в тележку у портовой таверны и давай орать на своем гайдзинском лае, размахивая руками. Коверкал слова, пытался мне объяснить, что ему срочно нужно в британское консульство на холме. А у самого карманы от золотых иен трещат!

Фуку довольно оскалился, потирая ладони: — Ну, я киваю, улыбаюсь во все свои щербатые зубы, кланяюсь подобострастно и ору ему по-японски, чтобы он отстал. А сам разворачиваю телегу ровно в противоположную сторону и пру в гору, прямиком в наш закрытый квартал Миёзаки-тё. Гайдзин сначала ничего не понял, икал, пытался со мной на английском разговаривать, а я ведь из его лая ни слова разобрать не могу! Когда мы приехали к чайным домам, у него от вида наших майко в шелках вообще ум за разум зашел. Он полез из тележки, споткнулся о подножку и со всего маху растянулся на деревянном настиле. Стал ругаться, а из кармана его пальто на доски бесшумно выпал тяжелый кожаный кошель. Гайдзин этого даже не заметил, пополз внутрь к девочкам, а я ногой кошель под сиденье подпихнул, поклонился и был таков! Вот, глядите, что этот джентльмен оставил на чай честному рикше!

Фуку с глухим, приятным звуком бросил на татами увесистый кожаный мешочек. Такаши развязал шнурок — внутри тускло и веско блеснули настоящие серебряные и иностранные монеты.

— Отличный улов, Фуку, — лукаво прищурился семнадцатилетний вожак. — Нам как раз нужны были свободные деньги для следующего шага. Раз уж у нас появился этот мундир, пора пустить его в дело. Ходзи, вставай. Мы идем наведаться к Старому Барсуку Тёдзиро. Нам нужно сделать пару ставок в его избе, чтобы проверить, насколько хорошо работает наше новое имя.

Ближе к полуночи, когда над Иокогамой сгустилась кромешная, глухая тьма, Такаши и Ходзи покинули Мотомати. Дорога вглубь криминального района Мюдзаки-тё была сопряжена с опасностью — патрули «Бакуто» искали любую зацепку после налета на судебную карету, поэтому парни двигались бесшумно, срезая путь через глухие тупики и узкие щели между складами.

Район встретил их привычной, зловещей атмосферой. Дорогу освещали лишь редкие, тусклые бумажные фонарики, покачивающиеся на ветру над дверями изакай и борделей, отбрасывая длинные, зыбкие тени на вязкую грязь мостовой. Воздух здесь был липким, тяжелым и сладковатым от сизого дыма опиума, который тонкими струйками просачивался сквозь бамбуковые щели закрытых окон. Из темноты то и дело доносился пьяный хохот, шуршание шелковых подолов куртизанок и, главное — непрекращающийся, леденящий душу ритмичный стук игральных костей, бьющихся о деревянные пиалы внутри притонов.

Приземистый игорный дом касира Тёдзиро, похожий на массивную старую избу, дышал азартным теплом. Двое татуированных громил у входа, узнав Такаши и Ходзи, молча расступились, приподняв бамбуковую занавесь.

Внутри изба была забита, как обычно игроками. Люди сидели плотными рядами на коленях кидая кости и громко крича. В воздухе стоял густой смог от трубок-кисэру. В самом дальнем углу, на невысоком возвышении, восседал Старый Барсук. Он неторопливо пыхал бамбуковой трубкой, пуская кольца дыма, и его узкие глаза-щелочки хитро блеснули, когда он приметил вошедших парней.

Такаши уверенно подошел к его столику и молча опустил на сукно часть серебряных монет, добытых Фуку.

— Охо-хо! Юные мастера кулинарного мытья риса снова в моем вертепе! — громогласно расхохотался Тёдзиро, и его круглый живот забавно затрясся. Он отложил трубку и смачно сплюнул на пол. — Да еще и не с пустыми руками! Клянусь, по всему порту только и разговоров, что о дерзком налете на судебный экипаж на северном тракте. Конвойные Кэндзи до сих пор трясутся в кабаках, уверяя всех, что на них напали настоящие благородные духи — «Горные Призраки Ходогая». Ну-ка, недоноски, колитесь: это вы там бамбук раскачивали или призраки самураев действительно решили помочь двум полукровкам разжиться казначейским серебром?

Такаши плавно опустился на циновку напротив босса мафии. Его янтарные глаза смотрели на касира со стальным спокойствием: — Мы просто оказались в нужное время в нужном месте, почтенный Тёдзиро. Горные дороги в тумане полны сюрпризов. Мы пришли сделать ставку и поговорить. Кэндзи сейчас слаб как никогда — его люди напуганы до смерти, а окружной суд требует от него ответов за разбитую карету.

Тёдзиро мгновенно перестал смеяться. Смех исчез с его круглого лица, а глаза-щелочки сузились, превратившись в леденящие лезвия. Атмосфера вокруг стола в секунду стала тяжелой, как свинец, а громилы за его спиной демонстративно переложили ладони на рукояти мечей. Звук игральных костей вокруг них словно стал тише.

— Вы замахнулись на государственные чины, малец, — тихо, с угрозой произнес Старый Барсук, наклоняясь к Такаши. — Это не просто украсть мешок каши с кухни. Если Столичное полицейское управление Кэйтисё пришлет сюда карательный отряд, Кэндзи сдаст вас первыми, чтобы спасти свою шкуру. Зачем вы пришли ко мне?

— Мы пришли предложить вам долю в игре, которую Кэндзи не сможет пережить, — хладнокровно ответил Такаши, и в его голосе прорезалась жесткая выправка. — Золота в карете не было, там был мундир столичного ревизора-инспектора Кэйтисё. И этот мундир сейчас у нас. Кэндзи ждет проверку из столицы из-за контрабанды опиума. Через два дня этот «инспектор» придет к нему в подпольное казино. Ходзи сыграет эту роль блестяще, его европейское лицо и рост заставят Кэндзи дрожать. Но нам нужно, чтобы ваши люди перекрыли дальние выходы из его квартала, когда начнется переполох. Вы ведь хотите прибрать к рукам его игорные дома в Мюдзаки-тё?

Тёдзиро долго, молча изучал лицо Такаши, затягиваясь из трубки. В избе слышался лишь стук костей и тяжелое дыхание игроков. Наконец, Старый Барсук снова взорвался своим хриплым, громоподобным хохотом, от которого зазвенели фарфоровые пиалы на столе.

— Ну и черти! — хохотал касира, вытирая слезу широким шелковым рукавом. — Заявиться к Кэндзи в судейском мундире прямо в его притон! Да за одно только выражение его морды, когда мой Ходзи опустит саблю на его игровой стол, я готов отдать вам половину своих людей! Кэндзи от страха перед Токио все свои сейфы выпотрошит! Ладно, по рукам, Горные Призраки. Мои парни перекроют тупики. Но если вы провалитесь — я сам скормлю вас акулам.

Такаши вежливо поклонился, пряча усмешку. Братство сделало свою главную ночную ставку. Плутовской гамбит против Кэндзи был официально запущен.