Сага о призраках

1. Шоколадное вступление (1)

“Ядовито-жëлтыми, тёмно-розовыми и белесыми, словно семенная…” (далее неразборчиво, вся страница в тёмном заглянцевавшемся пятне, будто её усердно окунали в машинное масло; ближайшие пятнадцать страниц представлены в сокращённом до судорожно-рваных корешков виде).

Что за вопиющее скотство, что за гуннские нравы?! Какой злобствующий дегенерат, какой воинствующий кретин умудрился залить книжку маслом и выдрать пятнадцать страниц?! Пять-над-цать! Что плохого сделали ему ныне залитые и выдранные страницы с великолепнейшим описанием? Ни одна книга не знавала такого описания! Прекрасное описание! Изумительное! Кюрагомительное! Офинительное! Что этот либеропат и книгофоб хотел доказать своим актом радикального вандализма?!

Но что ж, несмотря на невосполнимую утрату и напрочь убитую атмосферу, покоримся безжалостному року и продолжим чтение!

“…надгробные камни, весьма лаконичные напоминания о когда-то живых. Железные ограды, побитые ржавчиной, как молью, обозначили границы могил. Поблëскивала умытая дождём оторочка, сложенная из камней. Это Чёрный Воротник отделял древнее кладбище от северной части острова, раскисшей в серых с прозеленью болотах.

Сгустившиеся сумерки скрали очертания статуй драконов. Изваяния оплели шероховатые коричневые стебли тонкого ползунца в морщинистых наростах и плодах, ползунчиках, похожих на малиновые яблоки с махровой кожурой. Цветы источали сладковатый дурманящий запах, а откушавшего ползунчик распирало таким неимоверным количеством газов, что несчастный беспрерывно пердел, рыгал, задыхался и блевал до тех пор, пока ему не разрывало внутренности. После некоторых скоропалительных мучений сердяга экспрессом отправлялся в лучшие или худшие миры. Поэтому малиновыми яблоками, если и питались, то обычно не по своей воле.

Но вкус ползунчики имели восхитительный, вкус ангельского шоколада, белого. Правда это или нет, неизвестно. В здешних краях шоколада отродясь не видели. Одни были непоколебимо убеждены, что шоколад – есть та самая мраморная говядина тех самых небесных коров, и талдычили это, как заведëнные, непререкаемым тоном и с непроницаемым лицом, чтобы уж точно никому и в голову не стукнуло оспаривать их тщательно затвердевшую догму. Другие свято верили, что белый шоколад создают ангелы, а чёрный шоколад под горький треск дьявольских маракасов шоколадируют демоны среднего звена наподобие того, как пчёлы медонизируют мёд.

Ещё вездесущий глас народной молвы ведал, что шоколад добывается волшебным способом. Для воплощения способа в шоколад необходимо в полночь почтить своим присутствием кородентский эрарий, сокровищницу, в компании нагих кородента или кородентки, а можно и с обоими сразу. Но прежде обязательно накормить обоих досыта сырой сельдью, или другой какой рыбиной, до отвала напоить простоквашей и обождать с полчаса. Далее рекомендуется лить премонаршьим особам на макушки заранее приготовленную молочно-медовую смесь (семь столовых ложки мёда тщательно размешать с 1/5 литра молока) и что есть мочи верещать нужныезаклинания.

Горожане и крестьяне, как правило, не практикующие подобное времяпровождение досуга, не могли заставить своих мозговых собак выдумать внушающие доверие заклинания, поэтому привычно отделывались словом "нужные", но могли быть и такие варианты: "тудым-сюдым", "чик-чик", "пам-пам" и "гадьмиргадьмирович".

Так вот, молочно-медовая смесь льëтся на макушки монархов, благолепно стекает по обнажённой плоти и, соприкасаясь с драгоценностями на полу под ритмические вопли шоколадиста: "Чик-чик! Пам-пам! Тудым-сюдым! Чик-чик! Пам-пам! Тудым-сюдым! Гадьмиргадьмирович-гадьмиргадимирович!", сворачивается в долгожданную и вожделенную пищу богов.

Рыбёх и простоквашинки ни в коем разе не жалеть, ибо что посеешь, то и пожнёшь. И чем громче голосит обрядомейстер, тем отменнее качество шоколада. Главное, не перестараться с криками, а то сам заклинатель тоже произведёт шоколад, далеко не кородентского качества.

Голый кородент даëт чёрный шоколад. Это всем известно. Голая кородентка даëт белый шоколад. И это всем известно. Но далеко не всем известно, что при наличии рыжих волос кородент или кородентка дадут именно рыжий шоколад. Такова уж натура рыжих, которые всегда селятся в крайней хате. Тëртые, в общем-то, калачи, своего не упустят. Рыжий шоколад обладает отличным резким запахом мускуса и безупречным металлическим вкусом с пьянящей ноткой сургуча. Говорят, и не шоколад это вовсе, а так, дрянь, суррогат. Колдовство! Чары! Волшебство!

Специалистов по созданию шоколада, шоколадников, повсюду немерено. И все с пеной у рта отстаивают достоверность своих версий, всенепременно подтвержденных многолетними практиками. Ну конечно, свой шоколад не воняет. И уж конечно, если и топить мир в шоколаде, то в своëм, родном, а если чужим наедаться, то только кородентским.

Само собой разумеется, ритуалы по созданию шоколада отличались необыкновенной сложностью. То шоколадникам кородентку голую немедля на бронзовом подносе подавай, то коров в небе сию минуту беги вылавливай, причём в полночь, но, как хошь, чтоб при свете солнца. И шоколадники ограничивались пространными комментариями и общими советами на грядущее.

Периодически объявлялись счастливцы, которым фантастически затащило отведать кроху шоколада, добытую чудом за баснословную сумму. Или же они сами на свой страх и риск откусили от махрового яблочка и выжили. Внутренности оказались газостойкие, на манер труб, полиэтиленовые, с вентилями, великолепными контроллёрами, датчиками давления и выпускными клапанами. Сами понимаете, отъявленных шоколадников пустяки не берут. Эти-то главным образом и описывали в различных вариациях происхождение шоколада: молоко сменялось на более крепкие напитки, а голые кородент с короденткой добавляли ещё какие-нибудь пикантные жидкости помимо мëда, который мог смениться на что угодно.

В общем такого иногда народная молва нанесёт, хоть уши восковыми пробками затыкай. Чего только стоит популярная песенка "Шоколадки кородентки", частенько исполняемая бардами в трактирах. По сюжету кородентку похищают крестьяне, задавленные налогами. Мерзавцы заставляют кородентку выделять некие жидкости и в конечном итоге топят бедолажку в бочке с яблочным сидром. Шоколад подлые разбойники добывают, но какой-то мягкий и очень уж невкусный. Даже разорëнные крестьяне, задавленные налогами и привычные обедать хлебными корками и селёдочными бошками, пробуя шоколад кородентки, воротят носы и кривят губы. Пахнет шоколад каким-то дерьмом. В последнем куплете разбойничий главарь изрекает: “Какова кородентка, таков и шоколад!”. После этой завершающей строчки слушатели по традиции весело кричат: "И подданные!".

Некоторые преступники, которых казнили на Показной площади Радруга, заставляя откусить от махрового ползунчика, бледнея и потея от разрастающейся тяжести в желудке, сдавленно заверяли, что "ничего приятнее в жизни не едывали… Будьте вы прокляты, твари!".

Но какая вера смертникам? Однако находились, находились хитрые злобные сплетники, распространявшие слухи, словно мухи тут и там, будто не все ползунчики ядовиты. Может и пронести. Просто пронести. И в ответ находились, находились и откликались настолько охочие отведать малиновых яблок с манящим вкусом белого шоколада, что этим слухам верили, а у любопытства много убитых на счету. Делай любопытство засечку на стене после каждого убитого, ему пришлось бы застроить высоченными стенами несколько небольших планет и пару астероидов. Получилась бы межпланетная галерея любопытных смертей.

Но вернёмся к описательной части. Истëртые крыши синеватых склепов, тропы, проросшие жухлой к осени травой и пожелтевшей к ней же крапивой, кривенькие берëзки, барбарис и чахлую черноплодку утопили завесы влажного тумана, наплывшего с болот вместе с тяжёлой вонью затхлой воды. Ветер срывал с деревьев ссохшиеся листья и тихо ронял на землю, покрывая могилы щедрыми коврами будущего перегноя.

Таков вечер раннего октября на забытом всем светом и всей тьмой Кладбищенском острове. Приплыви сюда случайный путник, он бы легко заплутал среди мрачных декораций и, благополучно утонув в топях, присоединился бы к здешним привидениям.

Хейзозер Краснощëк уселся на одно из надгробий и, забросив удочку в могилу, едва заметную сквозь листья (вернее, крючок; брошенной в воду или могилу удочкой много не наловишь), с вызовом ловил рыбу. Надпись на камне, похожем на огромную кривую свёклу, гласила, что здесь покоится Бухвала Мудрик Щедрый (12333-12387), а ещё она гласила: "Чтоб его на том свете боги одарили так, как он одаривал родных и близких на этом".

Могилу окружал низенький частокол из сучковатых осиновых кольев, несколько, впрочем, поредевший. Первый год перед надгробием клали гроздь чеснока. Бухвала обожал его настолько, что в тарелках с кашей на семейном столе чеснока было больше, чем каши.

После года со дня смерти Мудрика могилу никто не посещал.

Хейзозер Краснощёк знавал Щедрого. Прекрасно знавал. На одной улице жили. Второго такого крохобора на всей земле не сыскать. Наверное, до сих пор. Нажив к сорока годам состояние на торговле целебными снадобьями и настойками, Бухвала держал семью в чëрном теле, будто и не он вовсе владел самой известной аптекой в Радруге. И о себе не забывал.

Семья питалась, в основном, травяными кашами. Бухвала, как аптекарь, с удовольствием и знанием рассказывал о пользе растений, а сам по ночам спускался в кладовую и, давясь от жадности, в одиночку обжирался колбасами и сырами, обильно смазывая куски маслом, заедая сметаной и запивая отменным вином. А утром всё сваливал на крыс, хотя имей крысы такие аппетиты, они бы давно достигли размеров упитанных псов и охраняли кладовку от посторонних, в том числе и от хозяев, если бы не спились. Бухвала жирел с каждым днём, словно жрал этих самых крыс в неимоверных количествах. Свою толстоту он объяснял тем, что у него больной желудок и сахарный диабет, поэтому сладкого семья не видела.

Видимо, от пользы трав жена и дети Бухвалы часто имели зеленовато-бледный вид, с проблесками жёлтого, и от обилия витаминов шатались на ветру. Масло и сыр, кстати, им полагались строго по воскресеньям, яйца строго по субботам (каждому по яйцу и пусть никто не уйдëт обиженным), мясо, пиво, молоко и фрукты исключительно в день рождения достославного кородента Кластера Первого: Великолепного Победоноса, а родился Кластер 29 февраля. И в другие три праздника: Новый год, день аптекаря и день рождения самого Бухвалы.

Аптекарь не уставал напоминать жене и детям, что он их кормилец, и если бы не его выдающиеся качества дельца, жили бы они ещё хуже, и не следует забывать, что прибыль надо экономить затем, чтобы денег стало ещё больше. Правда, хуже чеснока с перловой кашей представить что-либо затруднительно. Разве чеснок без всего.

Про себя Бухвала жалел, что кородент вообще родился, потому что кородент, словно назло скупердяю аптекарю, с небывалым размахом отмечал свою днюху и те три года, когда малохольный февраль не дотягивал до 29 числа.

День рождения правителя являлся самым затратным днём в годовом цикле города. Дело в том, что по закону Радруга кородентский день рождения обязаны отмечать все горожане, а кто не отмечал, того наказывали, и тоже с небывалым размахом, так как это считалось проявлением неуважения к власти. Отмечать же этот праздник закон обязывал "на должном уровне".

Толком никто не знал, какой уровень должный, и все старались как могли. Однако сам кородент или его доверенные лица могли обидеться, если кто-то всё же отмечал не на должном уровне. Провинившегося тут же бросали в темницу до выяснения обстоятельств, допроса с пристрастием и неминуемого тюремного заключения или же неминуемой казни за оскорбление короны. Поэтому в день рождения кородента город пенистым гребнем накрывала мутная волна арестов. Зорко следя за тем, чтобы все подданные справляли его день рождения на должном уровне, кородент Кластер, собственно, и издавший этот указ, правил Радругом долго и счастливо.

Правил бы и дольше, если бы не явились маги-рыцари и всё не испортили. Маги-рыцари вырезали всех горожан, не спасшихся бегством, а также самого Кластера со всеми его доверенными лицами, как замок из двери.

Впрочем, может, и не правил бы, если бы не раскрыл намечающийся заговор доверенных лиц своих доверенных лиц, которые собирались подговорить некоторых его, кородента, доверенных лиц обвинить его, кородента, в том, что он же первый, скотина такая, справляет свой день рождения не на должном уровне.

Нелепый комбинезон из мешковины, на который не позарился бы и последний нищеброд, разбогатевший аптекарь таскал который год, пока ветхая одежонка, вся латаная-перелатаная, не лопнула самым что ни на есть естественным образом. Это произошло, когда Бухвала готовил одной знатной даме толчëнный корень уморы, помогавший от кошмарных сновидений, если втереть его в слизистую оболочку левой ноздри и крикнуть: "Славься, Кластер, кородент наш навеки!". Это был ещё один короденский указ. При приёме оздоровительного средства или в процессе оздоровительной процедуры больной обязывался вслух прославлять кородента. Например, ставя клизму или же принимая слабительное. Таким образом, больные выздоравливали именем кородента, во имя кородента и ради кородента.

Обычно Бухвала Мудрик, памятуя о ветхости своей одежонки, двигался очень медленно и мягко, не без грации. Аптекарь как бы парил над грешной землёй. Но присевшего перед нижними полками Мудрика совсем некстати ужалил в зад шершень, которому захотелось проникнуть в раскрывшийся шов. Вероятно, ему там не понравилось. Бухвала с воплем разложился в струну. А было, кстати, лето, и, кстати, была жара. Под комбинезоном у Бухвалы, естественно, ничего не оказалось. Уж если он не подавал ни калекам у храмов, ни в сами храмы (да и правильно, боги в подачках не нуждаются), то экономить ему на исподнем сами боги велели, решив, вероятно, посмеяться над его скупостью. И посмеялись вместе с покрасневшей дамой, еë побледневшим мужем и румяными и весёлыми гвардейцами, которых натравил муж дамы, и которые гвардейски отвесили Бухвале дюжину розг. Аптекарь хоть и был богат, но происходил из простых, а муж дамы был не менее богат, да к тому же из сложных. В Радруге всё решали связи, происхождение, деньги и должный уровень празднества кородентского дня рождения.

Ещё рассказывали такую историю. Бухвала, направляясь на склад за компонентами, заметил нечто сверкнувшее в булыжниках Показной площади. Оказалось, на солнце блеснули монеты, вероятно, выпавшие из чьего-то дырявого кармана. Едва аптекарь, алчный до судорог в лицевых мышцах, выковырял последний из двенадцати грошиков, сломав при этом два ногтя и исцарапав пальцы в кровь, как подбежал квелый мужичонка в поношенной одежке и потребовал эти деньги отдать. Мол, от этих денег зависело, помрут его дети с голоду или нет. Бухвала упëрся бык быком, деньги мои – просто пересчитать вынул. Мужик ему тычет, я сам видел, как ты скрёбся тут, как собака сутулая, вот и пальцы твои в крови, об камни раскровянил, вона и земелька подрыта! Отдай, говорит, окаянный, по-хорошему отдай, я ради своих детей на всё пойду! Бухвала ни в какую. Мужик в отчаянии схватил его за плечи и давай трясти. Тут стража набежала. Досталось обоим. Оба щеголяли в лохмотьях. Побитый Бухвала в спешке продемонстрировал свою лицензию кородентского аптекаря. У него взяли показания, извинились, ненавязчиво дали совет одеваться получше, дабы не вышло похуже, и отпустили, а мужичка повесили за оскорбление уважаемого лица.

1. Шоколадное вступление (2)

Мудрика даже жена, так сказать, родная ненавидела и презирала, которую он, как и детей, в мешковину нарядил. Их соседи так и прозвали, семьёй в мешках. Вот поэтому унаследовавшая аптеку супруга с детьми на похоронах кормильца рыдали как одержимые, от счастья. Чуть с ума не сошли и прям на свежей могиле в пляс не пустились. Первым делом вдова пожертвовала храму кучу денег, и жрецы засвидетельствовали, что это богам было угодно, чтобы Бухвала ночью с лестницы скатился, шею себе свернул и на длинный ржавый гвоздь затылком напоролся. Жрецы от неслыханной щедрости аптекарской вдовы хотели умершего в святые зачислить, но вовремя опомнились. Ну где это видано, чтобы могилы святых осиновыми кольями обносили и чесноком украшали?

Сам Хейзозер Краснощёк старался поступать правильно, как велят заветы богов. Довольствуйся тем, что у тебя есть. Живи по заработкам своим, не за счёт других. Помощь кому нужна, не откажи тому в помощи по возможности своей. Уважай себя и других. Будь терпелив к чужим недостаткам и безжалостен к своим. Заботься о родных и близких. Будь честен с собой. Вот семь основных заветов, по которым должны бы жить все люди, и тогда на земле наступит блаженный Эженату. Боги дают людям возможность выбора, но выбирают люди.

А боги внимательно наблюдают за тем, какой выбор делают смертные. Хейзозер всегда помнил об этом. И очень хотел добиться большего, чем у него было. Сейчас он помощник каменотеса, но дайте ему шанс, один только шанс. Уж он-то его не упустит, вцепится в шанс овчаркой и покажет всем, что он, Хейзозер Краснощёк, не чучундра огородная и достоин большего, чем доля каменотеса, к ремеслу которого он не испытывал ни малейшей тяги и не выдавал к нему ни капли таланта. Краснощёк хотел доказать, что если жить по заветам богов, так и боги улучшат твою судьбу. Ведь это же логично! Поступай по заветам, чтобы понравится богам, и они помогут тебе достичь высот, а в дальнейшем, может, будут прощать кое-какие мелкие грешки, если в целом жить правильно.

Но даже праведный Краснощёк про себя, нет-нет, да желал Бухвале Мудрику долгих лет в пекле, в самых жарких точках. Младшая дочка Хейзозера, четырёхлетняя Листа, заболела воспалением лëгких, было необходимо горячее молоко и настойка горькой утрубицы. С молоком проблем не было, но вот с дорогой утрубицей… денег хватило только на два пузырька. И у хозяина как нарочно с заказами простой, соответственно, денег платил не особо.

С каждым днём Листе становилось всё хуже. Девочка таяла сгорающей свечой, была так слаба, что каждое слово давалось ей с трудом, губы едва разлеплялись. С лица не сходила бледность, и Листа почти всегда спала или находилась в забытье, будто понемногу возводила между собой и миром некие кольца из прессованной ваты, которые становились всё толще и туже и сжимали грудь девочки осьминожьей хваткой. Детское хрупкое тельце исхудало до предела, иссохшая горячая кожа ежечасно выделяла болезненный склизкий пот, который вытирала жена Хейзозера, Шаулина, что неотрывно находилась у постели дочери. Она сама осунулась от бессонных ночей, почти ничего не ела и украдкой от мужа плакала от собственного бессилия. Продать нечего и денег занять не у кого. Оставалось надеяться на то, что дочь выздоровеет раньше, чем закончится лекарство.

Краснощёк умолял Бухвалу дать настойку утрубицы под расписку, под залог, с какими угодно процентами, однако аптекарь твёрдо заявил, что принципиально не даёт в долг, и принципов менять не собирается. Вас много, сострил Бухвала, а принцип один.

Раньше можно было бы сходить к знахарке или травнику, которых в городе хватало. Теперь же их нет, благодаря закону о том, что торговать оздоровляющими товарами могут только владельцы аптек с кородентской лицензией и соответствующим образованием в кородентском же платном университете, построенном тем же Кластером.

В отчаянии Краснощёк решился на воровство. Ничего, потом, когда Листа выздоровеет, он сдастся властям, во всём признается и понесёт наказание.

Ночью он прокрался к чёрному входу аптеки, расположенному на заднем дворе, куда вела с улицы арка, с намерением подкараулить сторожа, когда тот выйдет по нужде, и, проломив ему череп камнем, выкрасть пузырьки с утрубицей. И вот, после долгого ожидания, показавшегося бесконечным, дверь чёрного входа открылась и сторож, высоченная детина, вышел проветриться. Хейзозер, вконец измучившись от нервного напряжения и внутренней борьбы, сам почти окаменевший с ног до головы, с покривившимся в судороге ртом и гулко бьющимся сердцем выронил камень в снег и зашагал прочь. Руки тряслись от волнения и перехватывало дыхание. Он сделал свой выбор.

Нет, это испытание, дарованное ему богами, как и все прочие тяготы и лишения. Толку-то, что он во всём признается? А если сторож умрёт? Важнее наказания за преступление предотвращение самого преступления. Боги увидят его духовную чистоту и крепость моральных устоев и помогут его дочери, его маленькой красавице Листе, выздороветь, ведь она дитя, она ничем не провинилась и не заслужила столь скорой смерти. К тому же он, её отец, регулярно жертвует храму Клитофрунати на благочестивые дела и живёт согласно своей совести и своим доходам. Конечно, Хейзозеру приходила мысль, что тягот и лишений было бы значительно меньше, не жертвуй он столь много храму, но он отмёл это соображение как признак слабости.

Однако как ни старались родители Листы растянуть два пузырька с настойкой утрубицы, лекарство кончилось. Листа умерла.

Даже когда напавшие через пять лет на Радруг маги-рыцари, закованные в алую броню так, что и глаз не видать, принялись убивать всех подряд, растворяя людей жуткими лучами белого ослепительного света и прожигая огненными сгустками, даже когда они испепелили его жену и его самого, Хейзозер Краснощёк не переставал верить, что всё происходящее есть испытания, дарованные ему богами. Именно дарованные. Боги таким образом для себя определяют, у кого из смертных наиболее стойкий и крепкий дух, и помогают лучшим из лучших. Даже когда драконы, разбросанные по всему кладбищу в количестве семи штук, так и остались грязными холодными изваяниями, хотя должны были стряхнуть каменную шкуру, расправить крылья и унести душу Хейзозера в страшную Энжахиму, где вечный туман и холод и чудовища охотятся на павшие души, или в прекрасную Эженату, где воспрявшие души пребывают в вечном блаженстве (ну конечно в Эженату, ведь он вёл такую праведную, такую правильную жизнь! Ведь он был так послушен и смирен!). Даже когда Хейзозер уже в качестве призрака безупречного молочно-голубоватого цвета с безупречными холодными, льдисто-синими глазами оказался обречён в компании таких же неприкаянных духов на скитания по Кладбищенскому острову, который почему-то не хотел их отпускать, даже тогда Хейзозер долго ещё верил, что это очередное испытание, быть может, последнее и самое трудное.

Но спустя какое-то время загробного существования Хейзозер окончательно понял, что драконы никогда не оживут и не унесут его куда бы там ни было. И тогда он возненавидел богов чернейшей ненавистью, на какую только способен человек, которого водили за нос всё его существование. Возненавидел жрецов за то, что они используют веру для личного обогащения, себя за наивность и доверие богам, которым, как оказалось, совершенно плевать на те жертвы, что приносят им люди, по причине своего несуществования. А заодно и всех живых за то, что он уже умер, а у них ещё есть шанс наладить свою жизнь и исправить совершённые ошибки. Но как, как же боги могли оставить его, отказавшегося совершить преступление даже ради спасения своей дочери?! Пустота и чёрная злоба отныне и навеки поселились внутри Хейзозера, заменив собой веру и стремление жить правильно. Нет, он не перестал верить в богов. Он перестал верить богам. И ещё им прочно завладела жажда мести магцарям, убившим его жену и его самого. Но обо всём по порядку.

2. Хейзозер Краснощёк. Смерть - это ещё не конец (1)

После пробуждения на Кладбищенском острове Хейзозер Краснощёк в некоторой растерянности блуждал по кладбищу, не понимая, что с ним произошло и в кого он превратился, а превратился он в нечто эфемерное, очертаниями схожее с его бывшим телом, но голубовато-белого цвета. Он мог воспарять над землёй, но не слишком высоко. Мог проходить сквозь предметы, однако не умел взять их в руки. Пальцы проходили через материю, как сквозь воздух. В нутро Краснощёка холодным облаком пробрался всепоглощающий страх, он запаниковал. Уж не в кошмарную Энжахиму он попал, где каждый становится никем и в лучшем случае служит пищей для чудищ?! Этого он боялся больше всего. Но он не мог попасть в Энжахиму, он жил правильно, по заветам. Хейзозер нырнул в кусты черноплодки, затравленно огляделся и перевёл дух. Да нет же, это Кладбищенский остров. Оградки, местность знакомая. Он бывал здесь ранее, подрабатывая могилокопщиком, и ещё когда хоронил родителей, а потом и дочь. Вон, с самого отшиба сереет её плита. А за ней чернеет Воротник.

Вот только куда подевалась обычно назойливая болотная вонь? Хейзозер принюхался и не услышал вообще никаких запахов. Впрочем запахи сейчас не самая главная его проблема. Тут одна опасность, живым на Кладбищенском острове нельзя долго находиться, иначе можно заснуть и никогда не проснуться, угодив раньше срока в долину тоскующих мертвецов. Покойники, как известно, скучают по живой жизни, она манит их, как и свежие истории из мира живых, а рассказчиков всегда так не хватает.

Краснощёк покрылся бы испариной, если бы по-прежнему обладал своим старым, более привычным телом, а не этим не пойми чем. Он отчётливо вспомнил, как они с Шаулиной несколько дней прятались в подполье в прохладной темноте, страшась высунуться наружу. Однако жажда и голод подстегнули к действиям, и Хейзозер предложил, как стемнеет, бежать из города, а там, в лесу и безопасности, придумать, куда идти дальше. Они покинули свой дом, оказавшись на улице, усеянной золой и обугленными телами. Закопчённый и задымленный город провонял жжёным мясом и горелым деревом. А из подворотни через дорогу вышли два мага-рыцаря в красной броне, почти целиком заляпанной угольными пятнами и разводами. И Краснощёк с Шаулиной побежали. А затем он услышал визг жены, пронзительный, режущий, словно нож, короткий, как миг. И не обернулся. Хейзозер струсил, как струсили бы многие, если не все. Впрочем, бег продолжался недолго. Жуткая боль молнией сковала спину и парализовала его.

А потом он каким-то образом очутился на Кладбищенском острове.

Подавленный и растерянный, Хейзозер Краснощёк плыл среди надгробий, как среди причудливого каменного леса, посаженного лилипутами, пока не увидел ещё одно такое же нечто, прозрачно-белое, с голубоватым отливом, с льдисто-синими глазами, с красными искорками, видными, если присмотреться вблизи. Толстое и согбенное, оно сидело, прислонившись спиной к берёзе.

Хейзозер не знал, радоваться ли подобной встрече, но за неимением чего-то другого подплыл поближе. К его изумлению, голубовато-белым согбенным толстяком оказался никто иной, как аптекарь Бухвала Мудрик. По крайне мере, черты лица с фигурой были его.

– И ты здесь! – выдохнул Хейзозер.

Бухвала с кряхтением поднялся. Конечно, привидения не кряхтят, им это ни к чему, но Бухвала по привычке изображал из себя несчастного страдающего расстройством желудка и сахарным диабетом провизора.

– Я здесь? – переспросил загробный аптекарь, стараясь узнать говорящего. – Я здесь, да. И давненько. Теперь и ты здесь.

– Ты, – повторил Хейзозер и замолчал.

Ему отчаянно хотелось наброситься на Бухвалу с кулаками и избить его в кровь. Хейзозера аж всего заколотило. Но перед ним стеной выросли три соображения.

Первое, если боги помогали обрести достойную жизнь лучшим из лучших, а в понимании Хейзозера достойной была непременно богатая жизнь, получается, и Мудрик относился к лучшим из лучших.

Второе, Мудрик был известным и уважаемым лицом в Радруге и, вдобавок, одним из приглашённых за кородентский стол в последний день рождения Кластера. То был единственный случай, когда обычное тряпьё провизор сменял на палевые жюстокор и кюлоты, украшенные узорными нитями красного шпинеля и зелёного сапфира, и жёлтые телячьи башмаки с золотыми пряжками. Мудрик мудро решил, что лучше отдать кучу денег за наряд, приличествующий кородентскому дню рождения, чем бесплатно отдать голову палачу.

А в третьих, четыре года назад аптекарь внезапно помер и был похоронен здесь же, на Кладбищенском острове.

– Ты из Радруга? – лениво полюбопытствовал ныне покойный Бухвала.

– Да, – пробормотал Хейзозер, неуверенно вглядываясь в очертания собеседника. – А ты… ты ведь Бухвала Мудрик, аптекарь с улицы Сумрачномуравьедной?

– Ага, оттуда я, – кивнул Бухвала. – Только вот не был я на улице Сумрачномуравьедной вот уже четыре года. Спасибо жёнушке. Укокошила меня жёнушка, тварь неблагодарная. Я для неё и детей всё делал, как вол пахал, все деньги в развитие аптеки и только в неё вкладывал, а в итоге получил ржавым гвоздём в затылок. Ржавым!.. Дождалась мерзавка, когда аптека моя прославится на весь Радруг благодаря моим непосильным трудам, от знатных клиентов отбоя не будет, и сам кородент на свой день рождения станет меня приглашать, взяла, паскуда такая, и тайно гвоздь мне в затылок воткнула. Ржавый!.. И с лестницы сбросила. Нарочно ведь ржавый-то мне в голову всадила, чтобы обидней было. А ведь умело удар нанесла, на поражение. Наверняка тренировалась. На стенке сарая. Унизила, так унизила... И всё ей с рук спало, разгуливает на свободе, скользит, как утка по воде. А ты кто?

Небольшое уточнение: отчасти аптека прославилась именно образу преуспевающего провизора в нищенских лохмотьях и после его смерти некоторые аптекари тоже стали одеваться, как нищие, но успеха Мудрика не возымели, а кто-то схлопотал штраф за внешний вид, не соответствующий уровню заведения, недавно придуманный славным кородентом Кластером, вообще, надо сказать, мастаком по части штрафов и налогообложения.

– Как, ты меня не узнаёшь?! – поразился Хейзозер, хотя другому обстоятельству он поразился куда больше. – Но ведь ты... умер!!

Аптекарь мотнул головой в сторону надгробий.

– Ну да. Поблизости и могилка моя есть, та самая, с оградой из осиновых кольев. Любящая у меня жёнушка, а? Но какова кобра! – с ядовитым сарказмом воскликнул Мудрик. – И это за труды мои ради неё и детей, за талант мой торговый… В первый год нарочно приходила, чеснок на мою могилку клала. Сам видел. Думал, удушить её вместе с детьми-предателями или ещё чего над ними сотворить, да не смог… люблю я их забвенно и всё прощаю... Теперь, правда, не приходит. Окончательно забыла, упыриха проклятая. Или чеснок подорожал.

–Погоди, получается, и я… умер? – не выдержал и перебил Хейзозер. Очень уж острый вопросительный знак оказался у вопроса жизни и смерти, так и въевшийся ему в позвоночник. Не в прямом смысле, разумеется.

– Так ты ещё не понял? Чем же ты объяснил наш причудливый облик? – с какой-то зловещей радостью хохотнул Мудрик. – С чего ещё людям синеть и таять до прозрачности? Я мёртв и ты мёртв. Оба мы мертвы. Оба мы теперь лишь души самих себя. Застряли на этом треклятом Кладбищенском острове невесть на скока… И остались нам одни разговоры. А, ты думал, драконы оживут и понесут тебя на своих спинах в загробные царства? Нет, не понесут. Хрен тебе, а не загробные царства. Сдался ты драконам, чтобы ради тебя оживать. Лично я в богов никогда не верил. Я не баран, мне пастух не нужен. Всё в этой жизни зависит только от людей, от человека, от тебя самого. Много мне помогали боги? Нет! Это я, я сам, всего добился. Деньги, вот от чего зависит, будет у тебя достойная жизнь или нет, и только от них. Но не от богов. Богов придумали жрецы для слабовольных дуралеев, чтобы поудобнее было набивать карманы чужими деньгами. И попробуй порыпайся. Придут к тебе посреди ночи с кандалами, как начнут тебе спину чесать горячим железом. А драконы, гляди, каменные. Четыре года уже как каменные. Идолы есть идолы.

– Что ты такое говоришь! – закричал задетый за живое и сокровенное Хейзозер. Столь глубокое оскорбление с лёгкостью выкинуло из его сознания факт о собственной смерти. – Ты ведь лучший из лучших! Тебя боги облагодетельствовали манной небесной!

– Это естественно, – с чванливой физиономией кивнул Бухвала. – Я единственный из радружских лекарей, кто торговал не разбавленной лабудой, а чистым товаром, наивысшего качества.

–Ты избранник богов! – укоризненно вскричал Хейзозер.

2. Хейзозер Краснощёк. Смерть - это ещё не конец (2)

– В определённом смысле вполне может быть, – задумчиво потёр подбородок Бухвала. – Я спас много жизней, уж гораздо больше, чем все боги, вместе взятые, которые не спасли ни одной по причине своего несуществования. В детстве я помогал отцу обслуживать аптеку. В семь лет умел приготовить несколько дюжин различных порошков, эликсиров, бальзамов, кремов. На людей мне, конечно, плевать, но на себя-то мне не плевать. Я всегда был смышлёным малым, а хотелось мне одного: быть лучше других, возвыситься над другими, унизить тем других, доказать всем их собственную тупость и недалёкость, и мошенникам-аптекарям, и простолюдинам, и знати. А аптека вместе с моей профессиональной этикой и умением сходиться с нужными людьми словно создана для этого. Конечно, умные люди о таких вещах умалчивают, но раз уж я мёртв как четыре года, чего в себе держать? После смерти можно и расслабиться.

– Ты не можешь такое говорить! Не богохульствуй! Не поддавайся искушению! Всё твоё богатство только потому у тебя, что боги решили, что ты достойнее других! Но само богатство тоже искус, не забывай об этом! И чем больше у тебя денег, тем больше ты должен жертвовать в храм, отдавая дань богам!

Аптекарь с любопытством посмотрел на Хейзозера.

– Уж не жрец ли ты какой поглупее или обычный олух, каких полно в любой округе? По твоим словам, я и после смерти должен жертвовать храму, даже если драконы никуда меня не забрали, а я застрял на этом поганом острове, пропитанном соками мертвецов? Смрада не чую, но достал меня этот остров за четыре года. Никуда от него не деться. Прям как от любимой семьи.

–Пожалуйста, не говори такое! Семья – есть то, ради чего мы живём.

Мудрик издевательски расхохотался.

– Ну ты и кретин! Точно, жрец, глупый жрец! Да кто ты такой, в самом деле, как звать тебя, чудик?

–Хейзозер Краснощёк, – скованно представился Хейзозер, охваченный весьма противоречивыми и весьма сильными чувствами. Бухвала Мудрик снова ведёт себя нагло, против заветов богов, но ведь он их избранник, раз достиг таких богатства и славы!

–Что-то бледноват ты для Краснощёка! – вконец развеселился Бухвала. – Тоже с маг-рыцарями повстречался, а?

–Откуда знаешь? – раскрыл рот Хейзозер.

– Так не тебя же одного они прибили. Только вчера на остров дюжин пять свежих призраков прибыло. Все как один идиоты, растерянные и напуганные. Совсем как ты. Хана, значит, мой аптеке. Разграбят и сожгут. Ты моих там не встретил, а? Ну, жёнушку ненаглядную, детишек любимых?

Хейзозер покачал головой.

–Понимаешь, очень уж надеюсь на скорую встречу с ними. Так соскучился по ним, так соскучился…

Хейзозер и сам надеялся вскоре отыскать Шаулину.

– Так ты не узнал меня?

– А с чего бы мне тебя, обалдуя, узнавать? Ты по своему мышлению отнюдь не кородент и не верховный жрец, чтоб тебя помнить.

–Сейчас узнаешь! – разозлился Хейзозер. Стена из трёх рассуждений мгновенно разлетелась в клочья, будто и не было её. – Пять лет назад у меня заболела дочь. Она простудила лёгкие и очень нуждалась в настойке утрубицы. Но денег у меня хватило только на пару пузырьков, которые закончились через две недели. Я… я на коленях тебя молил, чтобы ты под какой хочешь процент одолжил мне ещё утрубицы. Сказал же, дочка у меня умирает, по-человечески просил, а ты отказал. Да как ты мог?! Ведь ты же избранник богов, достойнейший!

– Хм… – Бухвала потёр толстый голубовато-молочный подбородок, в чём тоже не было никакой необходимости, но от привычек трудно избавиться. Чтобы от нас осталось, если бы не наши привычки и память… на эти привычки. – Вспомнил! Точно, Хейзозер Краснощёк! Ты ещё обитал в каком-то закоулке, в конце улицы, в жалкой халупе, жалкой, как ты сам, когда припёрся ко мне в аптеку. Знаешь, я ненавижу и презираю подобных тебе слюнтяев и попрошаек, у которых не хватает мозгов и решимости даже на то, чтобы обеспечить свою семью. А, так ведь ты жил по заветам! И в храмы жертвовал наверняка, а? Жертвовал, жертвовал. Всё на рыле твоём тупом написано. А знаешь зачем? Затем, чтобы было на кого свалить все свои неудачи и недовольство собой! Чтобы боги были виноваты в твоих несчастьях и нищете, но никак не ты сам. Конечно, боги, а не твой куриный умишко, который не в силах сообразить, что если бы ты не жертвовал храму часть заработка, храму, который взамен ничего тебе не давал, у тебя были бы деньги на лекарство. Ну, соображай, тупица, храм построили люди по своему усмотрению, так? Так. Боги-то здесь причём?

– Но почему ты не помог мне? Почему проявил столь немыслимое жестокосердие?

– Да потому что плевать мне на тебя, блаженный ты идиот! – заорал Бухвала. – Плевать на тебя и твою дочку! Когда ты шлёпнулся на колени как подкошенный и принялся скулить и ныть, ничего кроме брезгливости у меня не вызвал. Как же ты был жалок, Краснощёк, идиотина ты несчастная, тупая ты образина! Пойми, я не обязан давать в долг ни тебе, ни своре других таких же оборванцев-попрошаек! Это моя аптека! Она моя! А такие как ты и потомство от таких как ты должны сдыхать, раз уповаете на богов только потому, что сами не умеете выжить!

И тут Хейзозер не выдержал. Он был очень гордым существом, правда, сам этого не понимал, так как слишком много думал о богах и о том, как они относятся к нему. Одни эти мысли погребали его под целой горой тщеславия. Думами о высшем он как бы приближался к богам, почти становился с ними вровень, когда хотя бы иногда полезно подумать о себе и подобных тебе, ведь люди всё же живут среди людей, а не среди богов.

Со сдавленным рычанием Хейзозер бросился на ненавистного аптекаря, пускай даже и лучшего из лучших. Чёрт с ними, с искусами! Не до них стало! Такое унижение ну невозможно стерпеть!

Однако толстый и сильный Бухвала легко отбил его несколько сумбурную и бестолковую атаку. Он встретил Краснощёка тяжёлой оплеухой, от которой бывший помощник каменотеса лягушкой шлёпнулся наземь. Хоть призраки и не могли касаться материального, касаться друг друга они очень даже могли.

Оглушённый Краснощёк медленно поднялся с земли и пасмурно и тяжко посмотрел на Бухвалу исподлобья.

– Будь ты проклят, демонов сын! – с тихой ненавистью проговорил он.

– Да уже, – спокойно согласился Бухвала. – Иначе чего бы мне торчать на этом поганом острове? Э, верующий, погоди-ка, а ты ведь только что поднял руку на избранника богов, проклял его и назвал сыном демона.

Краснощёк в смятении выпучил глаза. Лицо его вытянулось, как у осла, а вместо слов глотка выдала кашу из мычания и блеяния:

–Бее-эмм, бее-эмм.

– И так всегда. Больше дров ломают бездумно идущие на поводу у других, – посокрушался Мудрик. – Странно, и почему это не одна из заповедей?

Краснощёк некоторое время молчал, уставившись в землю, затем сказал:

– Ты прости меня, Бухвала.

– Да чего уж там, – махнул рукой Мудрик.

– Я сквернословил в твой адрес, напал на тебя, а ведь ты божий избранник.

Мудрик закатил глаза и обречённо вздохнул.

–Послушай, а ты не видал здесь моей жены или, может быть, дочери? Жену звать Шаулина, а дочь Листой. Ей было всего четыре года, когда она... умерла.

Бухвала покачал головой.

– Не встречал. Но с нетерпением ожидаю свидания с моей ненаглядной и моими детишками… Неужто им удалось сбежать и выжить? Вот ведь как им повезло тогда.

Хейзозер вздохнул, отчасти с облегчением, и с гордостью проговорил:

–Наверняка драконы унесли их души в Эженату.

– За то, что моя ненаглядная воткнула мне ржавый гвоздь в затылок?

– Да я про своих. Они у меня были молодцы.

–Может, ещё где-нибудь встретитесь, – по-своему утешил Мудрик.

Хейзозер понемногу приходил в себя, обретая ясность мышления. Он не то чтобы осознавал себя в совершенно новом для него воплощении, но свыкался с ним.

Есть ещё одно отличие призрака от души, обросшей плотью для контактирования с материальным миром. Душа в теле ещё может увиливать от самой себя, сваливая всё на телесные нужды, а вот призрак такой возможности лишён. Он гол как… разумный вакуум.

– Ты говорил, что на острове уже четыре года. Но почему, я так и не понял.

– А мне почём знать, – хмыкнул Мудрик и потёр голубоватой ладонью голубоватый подбородок. – Держит остров, не отпускает, проклятый кусок суши, земляная выскочка среди жидкого общества воды. Хм… недурно это я сказанул, недурно.

– И… драконы не оживают? – Хейзозер с волнением задал этот трепетный вопрос.

–Говорю же, нет. С чего бы оживать кускам камня? – усмехнулся Мудрик. – Я одного не пойму, какой смысл моего здесь нахождения? В жизни у меня был смысл, так почему не быть смыслу и в моём загробии? Шарахаюсь тут как неприкаянный – лекарств для души я не знаю. Да и нет их. Все души на самоизоляции, самоизлечении и самообеспечении. Тело, конечно, предмет не такой самостоятельный. Вот взять меня. Брюхо во, а родная жена меня так и не поняла и гвоздь мне в затылок вогнала. Ржавый. Сука такая.

Тут, пройдя сквозь купу берёз, проплыло несколько покосившихся на них призраков, одетых в кожаные фартуки конюхов или мясников. А может работяг на какой-нибудь плавильне. Одеждой душам служила полупрозрачная роба или форма той профессии, которой они посвятили свою более материальную часть жизни. Форма выглядела как продолжение их плоти и также отливала голубоватым. Аптекарю Бухвале Мудрику достался его знаменитый комбинезон из мешковины.

– Эй, голодранцы! – крикнул один из фартуков. – Шуруйте за нами! Главные сборище устроили, будут решать, что делать дальше.

Мудрик посмотрел на небо.

–Солнце в зените. Да, надо идти.

– Куда?

– На собрание, Краснощёк, на собрание. Жена-то твоя когда умерла?

– Её убил один из магов-рыцарей, когда мы попытались бежать из города. Я… я не знаю, когда именно. Вот я был в городе, а через миг очутился на острове.

– Да кто же они такие? Фанатики тайного культа какого? Напасть на крупный портовый город – это надо иметь мощную армию и вескую причину, а Радруг – город богатый. Главное, никто о них раньше не слышал, а внешность у них запоминающаяся. Полностью в красной броне, как орехи в скорлупе, ни тела голого, ни лица, ни даже глаз не видать. В рабах не нуждаются, зданий не щадят... Погибшие болтают о каком-то сиянии или огне, исходящем из рук магов, мол, с помощью своего колдовства они рушили дома и обращали людей в пепел.

– Улицы завалены обгоревшими мертвецами в запекшейся корке, углями и золой. Стены черны от гари. Вонь жуткая. Мы с Шаулиной задыхались и кашляли до слёз, едва дышали через мокрые тряпки. Жар от горящих развалин нередко горячил кожу. Может, и удалось бы скрыться от магов-рыцарей, если бы свежего воздуха побольше получалось в себя вобрать, так всё в тучах пепла как в тумане. Я родился в Радруге, думал, на ощупь могу ориентироваться, но тут едва дорогу к Западным воротам отыскал. Многие деревянные дома сгорели полностью, а камень местами потёк.

–Скажешь тоже, камень потёк, – недоверчиво буркнул аптекарь. – А потом эти маги и до тебя добрались?

– Мы с Шаулиной вместе погибли.

– И чем они вас убили?

– Не знаю, в спину ударили. Жуткая боль, будто раскалёнными пиками потроха насквозь проткнули.

– Вот что я скажу. Дочку, конечно, вряд ли ты встретишь, раз уж я её не встретил за четыре года, – детей здесь никаких нет, – а вот жену, может, и повстречаешь на собрании. И ещё кое-кого увидишь, под колпаком которого, собственно, все и соберутся. Уверен, эта встреча принесёт тебе радость. Идём, надо успеть к началу.

– Я его знаю? – уточнил Хейзозер уже на ходу. Два призрака бесшумно, если не считать их голосов, плыли среди могил, оград и кривеньких берёз.

–Конечно, вряд ли, но, уверен, много о нём наслышан, – решил поиздеваться Мудрик. – Он для всех единый муж, как утверждает закон.

–Неужто ты о… – ахнул Хейзозер.

Вместе с другими призраками, сбредавшимися со всего острова, они пересекли Каменный Воротник и оказались на недоступной прежде северной части Кладбищенского. По болотистой почве, поросшей тёмно-оранжевой и рыжеватой травой, а также бледно-красными мхами, в изобилии стелился ползунец, выделяясь яркими на фоне травы пурпурными цветами и малиновым ползунками. Хейзозер с некоторой опаской ступил на запретную для живых территорию. Радружцы твёрдо знали, где-то здесь, как и на любом уважающем себя кладбище, находится вход в долину тоскующих мертвецов, куда отправлялись умершие, по каким-либо причинам не сумевшие попасть в уготованные им царства, и жили там в вечной скуке, так как кроме них ничего в этой стране не имелось. Тоскующие мертвецы усыпляли забредших слишком близко ко входу людей и утаскивали их в свою юдоль, чтобы развлечься свежими новости из мира живых и тем самым хоть немного… оживиться. А похищенные живые становились такими же тоскующими мертвецами.

Но мысль о том, что он и сам ныне покойник, приободрила Хейзозера. Теперь, если они попадутся тоскующим мертвецам, он будет как бы среди родных и близких по духу товарищей.

– Так мы идём в долину тоскующих мертвецов? – поинтересовался он у Мудрика.

– Да в какую там долину, – отмахнулся аптекарь. – Хотя скорее я в долину тоскующих мертвецов поверю, чем в богов. Но ведь и долины нет.

–Конечно нет, к демонам тоску! – беспечно поддакнул призрак мужчины лет двадцати двух с густой копной живописно растрёпанных волос. Лицо его усеивали насыщенно-синие точки. Когда-то это были веснушки.

Мужчина догнал их и пристроился возле Мудрика. Он был одет в лёгкую рубашку, дуплет и шоссы с кожаными подошвами вместо отдельной обуви. Всё полупрозрачное и голубоватое, по устоявшейся среди призраков моде. Через плечо у души был перекинут дульцимер.

–Разрешите представиться, – на ходу откланялся призрак. – Я Кикосец Ветрокрылый, известный средь населения радружских кабаков, – и не только там, – миннезингер, исполнитель и сочинитель героических эпосов, баллад, лейхов, а также шпрухов на истинно народном языке.

–Думаю, Кикосец Пафосоветрый тебе больше подойдёт, – встрял в разговор ещё один призрак, возникший рядом с Хейзозером, сухопарый мужчина лет шестидесяти, с клочковатыми остатками былой шевелюры вокруг изящной лысины, в очках. Ещё его отличал пытливый, проницательный взгляд с плутовским огоньком. Одежду мужчины составляла застёгнутая куртка, штаны и тупоносые туфли с пряжками. – Ты столь высокого мнение о своей особе, что, поди, и ветра пускаешь с пафосом. Но я догадался, о чём ты, догадался, недаром ведь ношу звание доктора, а зовут меня, мои друзья, Зенниспар Мао-Ивен.

–Хейзозер Краснощёк, – успел торопливо вставить Хейзозер Краснощёк.

– Так ты, Кикосец, по твоим словам, – продолжил доктор Зенниспар Мао-Ивен, – сначала исполняешь чужие песни, а потом “сочиняешь” из наиболее понравившихся публике свои? Но хоть я и доктор, однако далеко не всегда понимаю, о чём ты говоришь. Позволь уточнить, есть ещё и не истинно народный язык?

– Да, – отрезал Кикосец с непроницаемой миной. С такой же злобой слуга готовит обед господину, давшему ему накануне пару обидных подзатыльников за здорово живёшь. И при этом помышляет, а не покрошить ли в закипающий суп синекожего древолаза в качестве приправы? – Это тот, на котором ты ведешь высокопарные беседы с себе подобными, кабинетная задница, в кои-то веки высунувшая нос за дверь и тут же сдохшая. Язык учёных и знати – язык меньшинства, а значит не народный! И песни мои – это мои песни и ничьи больше. Держи шляпу, полную яиц, бесталанная докторская морда!

– Так ведь это я, бесталанная докторская морда, семь лет обучал гармоникам и обертонам твою бесталанную студенческую морду. А какие студенты у бездарных лекторов? Только одни бездари.

– Тут ты прав. В основном так и есть, и я подтверждаю это правило потому, что я исключение. Я превзошёл своих учителей, в том числе и остолопов вроде тебя, умеющих лишь законопатить мозги бестолковой теорией и историей музыки и стихосложения, а на практике не способных создать ничего путного.

– А тут прав ты, теория мне куда ближе практики. Однако интересно, коль я остолоп, по чьему же указу меня почтили степенью доктора? – невинно осведомился Мао-Ивен.

–Известно по чьему, по кородентскому. Только это ничего не значит. Может, он и сам не способен отличить бубен от скрипки.

– Кто “он”? – вкрадчиво уточнил доктор.

– Ну… – протянул Кикосец, поняв, что сболтнул лишку. – Пёс! Короденский пёс. Такой анекдот широко известен в стенах нашей академии. Вас, досточтимый доктор, называли короденским протеже – протеже короденского пса, то есть пёсьим протеже. Ха-ха-ха!

–Впервые слышу сей анекдот.

– Ну конечно, кто вообще станет общаться с пёсьим протеже?

– Ты вот общаешься.

– А от тебя и после смерти никуда не деться. Доктором-то ты стал, но по должности выше лектора подняться не смог.

– Смог. Я отказался от должности завкафедрой. Слишком много обязанностей бы отвлекало от того, что мне действительно интересно. Я нашёл своё призвание. Докторская степень и должность лектора, по моему мнению, и есть золотая середина в моей карьере. И уважения достаточно, и времени для теории и истории.

– И академиком не стал, – упорствовал Кикосец. – А если бы работал в Коллегии, не стал бы коллегой, а если бы в консерватории, то не стал бы, эээ, консерватором.

– А в университете он не стал бы университетом! – перебил Бухвала и рявкнул на спорщиков: – Хватит вам горланить! Один в одно ухо кричит, другой – в другое. Или мои уши вылитые трубы глашатая? Два трепача с двух сторон насели. Такое впечатление, будто на кладбище базар открыли! И после смерти не дают мне покоя. Мало мне гвоздя в затылок... Ржавого. Сука.

–Неудавшаяся любовь? – полюбопытствовал Кикосец, произведя выстрел наугад и попав точно в сердце, вязкое и холодное, как холодец, полупрозрачное и голубое, как чья-то сопля. – Не волнуйся, мой интерес чисто профессиональный, я никому не расскажу.

– Я тоже, поэтому заткнись, – посоветовал аптекарь.

–Неужто сейчас мы увидим своего кородента? – спросил Хейзозер. – Получается, и у призраков есть свой кородент?

–Да, посмертный, и тоже призрачный, – охотно пояснил доктор Мао-Ивен. – Короденты умирают до подданных, вместе с подданными и после подданных, чтобы продолжать править ими и править их.

2. Хейзозер Краснощёк. Смерть - это ещё не конец. (3)

Поляну, на которой проводилось призрачное сборище, оцепили полупрозрачные голубоватые вооружённые стражники. В этом ничего удивительного не было. Оружие являлось частью их обмундирования, профессиональной формы, потому и последовало за ними за порог смерти. Всего собралось душ порядочное количество, наверное, несколько сотен, примерно десятая доля горожан Радруга. Это вселяло надежду в то, что многие жители спаслись… ну или готовились расстаться с жизнью и пополнить население Кладбищенского острова. В первом случае умершим было всё равно, а во втором они только выигрывали. Жаль, что вы умерли, зато мы снова вместе! Да, надо учиться видеть во всём светлую сторону. Собственная смерть не повод пускать дела на самотёк и расставаться с любимыми.

Хейзозера изумляло то обстоятельство, что ставшие призраками вполне быстро оклемались и вели себя так, словно это обычное городское собрание, а сами они вполне ещё живые. Держась Мудрика, он вертел головой, разыскивая Шаулину и заодно прислушиваясь к разговорам. То там, то сям изредка выкрикивали:

–Кородент умер! Да здравствует кородент!

–Мëртвый кородент не перестаёт быть кородентом!

И болтовня двух привидений, плывущих по соседству:

–...наклеил последнее объявление о пропаже кота, как всё началось. Я и умер.

– У тебя котов отродясь не водилось.

– Не обязательно держать кота, чтобы расклеивать объявления о его пропаже по всему городу.

– И как же ты описал надуманного кота?

–Кородент умер! Да здравствует кородент!

–Обычно. Чёрно-белый, глаза зелёные, среднего телосложения, на вид 3-4 года. Откликается на кличку Иди-Жрать-Скотина-Тварь-Мразь-Ненавижу-Когда-Ты-Сдохнешь-Наконец. Вознаграждение – один реал. Мол, очень люблю, потому и реал.

– Живой или мëртвый кородент, он – кородент!

– Ты бы ещё дал объявление: “Разыскивается человек, две руки, две ноги, голова одна. Откликается на “Эй, придурок!”. Почти всем котам на вид 3-4 года. Натаскали бы тебе усатых, даже если бы у них лапы отваливались от старости, бельма закрывали чичи, а шерсть была бы седая и дыбом, как у свежекрещёного дьявола. И все зеленочичные, даже желточичные. Ни в чём неповинным котам чичи зелёнкой бы закапывали. И все как один были бы чёрно-белые, даже рыжие зеленочичные, на которых наклеивали бы шкуры желточичных чёрно-белых собратьев.

– А чем богато мясо пингвинов?

–Пингвины рыбой питаются, значит их мясо богато рыбой.

– Любой кородент – это кородент!

– Эх, как не вовремя меня убили...

– Не мне, а мерзавцу Бряксу. Я его адрес указал. Он мне год реал отдать не может, а сам давеча в сапогах новых ходил и улыбался, потому что ещё и зуб медный вставил. В первом же закоулке этому дурачку его медяшку кулаком вынесут и из сапог вырвут. Ты, кстати, Брякса не видал здесь? Теперь его можно спокойно на куски рвать со всеми его улыбками, медяшками и новыми сапогами.

–Кородент умер! Да здравствует кородент!

– И мëртвый кородент – кородент!

Ещё два призрака, одетые в какие-то аляповатые наряды, несли совершенную ахинею. Видать, осознание факта собственной смерти повредило содержимое их голов, и без того полупрозрачных и невесомых.

– Воры украли окно. Теперь вместо окна кусок сукна. Но сукно всё равно поменяли на дерьмо.

– Глянь в дерьмо, дождь идёт или нет?

–Вместо окна дерьмо и вместо двери дерьмо. Пока мы болтали, дверь стащили.

–Кородент умер! Да здравствует кородент!

–Кородент в любом виде – кородент!

–Глянь, в дерьме люди, птицы, улица, весь мир в дерьме.

– Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого дерьма…

–Решили заколотить дёрьма и дёрьма!

– Три девицы под дерьмом пряли поздно вечерком.

–Берёшь дерьмо за ручку и тянешь на себя…

–Сколько смешного в дерьме.

– Вот, смешно, хоть и дерьмо. Если дерьмо умело применить, будет смешно. Дерьмо – смешно. Рифма идеальная!

– А кто-то постоянно всё в дерьмо превращает, но смешно почему-то не становится.

–Лучшие книги – книги о дерьме.

–Лучшие мы в дерьме да из дерьма.

–Кородент умер! Да здравствует кородент!

Хейзозер переплыл от доктора к барду. Подальше от юродивых, подальше.

Перед двумя гигантскими осинами со стволами в два обхвата возвышался валун, визуально соединявший их собственным силуэтом. Формой он походил на мышь, с опаской выглядывающую из норы в горе, или же на самый обыкновенный кукиш. Нижнюю часть валуна от зрителей загораживал тупоносый клин из семи короденских гвардейцев во главе со своим командором Щеногго Адавом. Все в устрашающих латных доспехах с захлопнутыми забралами. Скрестив руки и расставив ноги, Щеногго Адав занимал середину клина и тем самым находился на самом острие образованного щита. И именно над ним выглядывала мышь-фига. При жизни командора его кираса отличалась от чёрно-синих доспехов рядовых короденских гвардейцев изумрудными переливами на солнце. Чёрный, синий и зелёный являлись цветами бога Шушары, бога войны. Чёрный – ярость, синий – сила, зелёный – величие. А на гвардейских щитах красовался задравший хвост и вздыбивший гриву мантикора, на которой Шушара сражался с уравнителями, расой из иных миров, стремящейся привести всех к общему знаменателю. Обычно жрецы в Шушарских храмах опускали такие слова как “общий знаменатель” или “стерилизация”, заменяя их более понятными обывателю “срубить головы” и “уничтожить”.

Подобный расклад не очень справедлив. И речь идёт не о цветах амуниции. Будучи обладателями материальных тел, короденские гвардейцы хотя бы вне службы могли снимать свою нелёгкую форму. Теперь же они вынуждены постоянно носить её, вдобавок с закрытыми забралами. Тут городской страже повезло больше с её гораздо более лёгким кольчужным обмундированием и открытыми тонкостенными шлемами-луковицами. Возможно, короденские гвардейцы своей бронёй могли бы поспорить с магцарями. Или не могли, иначе бы не приобрели этот слегка фосфоресцирующий в темноте нежный голубовато-бледный вид.

Тут уж кому какая ноша выпала. Да, охранять кородента куда более тяжкий крест, чем обычных горожан. Кому они нужны, эти обычные горожане, – их вон сколько, – а кородент один и нужен многим, например, многочисленным врагам, жаждущим его смерти. Впрочем, было одно облегчение. Теперь любой доспех, независимо от плотности и размеров, всего лишь дополнение тебя самого, то есть почти ничего не весящая полупрозрачная плоть. Это как поверх человека натянуть ещё один плотно прилегающий слой кожи.

Но вот относительно оружия дело обстояло несколько иначе. Оружие тоже почти ничего не весило, не ржавело, не нуждалась в чистке и не ломалось, но при этом не лишилось своих прямых функций. Убить, конечно, оно теперь не могло, но проткнуть, порезать, вспороть живот или отсечь чего-нибудь могло даже очень. И даже лучше теперь это могло оружие, потому что отныне являлось идеальным продолжением руки воина. К верности и послушности отлично вышколенного сторожевого пса прибавился вес газового шейного платка и абсолютная неуязвимость.

Хейзозер смотрел на великолепных и неприступных гвардейцев кородента, несколько утративших свою великолепность и неприступность в связи со смертью, и по-прежнему следовал за тучным и насупленным Бухвалой.

– А ты куда намылился, отребье? – вдруг неприятно усмехнулся Мудрик, одетый в мешковину.

– Как куда? – не понял Хейзозер. – На сборище.

– Твоё место там, в задних рядах, – показал налево Мудрик, – где собираются неудачники, нытики и попрошайки вроде тебя. А моё там, в передних, – показал Мудрик направо. – Я как-то привык ногами твёрдо стоять на земле, ну или как можно ближе к ней... И, похоже, достиг своего идеала – не докопаться...

Сохраняя привычный уклад, призраки побогаче и чистокровней образовывали передние ряды, а призраки победнее и грязнокровней собирались в задние. Полупрозрачность хоть и позволяла призракам полуувидеть сквозь ближнего своего, но пробуравить взглядом двух своих ближних для большинства не представлялось возможным. Впрочем, некоторые привидения отличались повышенной незамутнённостью, а другие некоторые, отличающиеся повышенной остротой взгляда, своим пристальным взором, как длиннющим копьём, могли пронзить всё сборище вплоть до самого кородента. Но обладатели столь выдающихся взглядов встречались очень редко и своими способностями не кичились. Исходя из вышесказанного, более задние ряды, использовав способность к левитации, возвышались над более передними рядами. Окончательно же задний ряд выше всех оторвался от земли, а окончательно передний вольготно расселся на земле, пусть и болотистой. Да и кородента отсюда слышно гораздо лучше.

С высоты птичьего полёта собравшиеся формой напоминали небрежно очерченный треугольник с округлыми углами и ступенчато-скошенной поверхностью.

Ветрокрылый Кикосец ветрокрыло, но без присущего ему пафоса, ввинтился в толпу и ретиво продирался как можно ближе к знати побогаче. Однако на самых подступах был остановлен шайкой гордых младших сынов обедневших дворянских семей, принадлежащих таким известным в прошлом фамилиям как Гноерункл, Красопапула, Прыщемолния и Чирей, которые незамедлительно надавали ему тумаков и вышвырнули со своего ряда. Столь не такое уж и не предвиденное обстоятельство несколько остудило пыл зазнавшегося народного певца, тут же принявшего стремительно сочинять в уме мстительные стишки, полные горького сарказма и тревожных дум по поводу судеб простых людей, угнетаемых разжиревшими и озверевшими богачами. Это несмотря на то, что “разжиревшие и озверевшие богачи”, вполне законно и по понятиям отлюлившие барда, так сказать, давшие ему знатных люлей, отличались костлявостью и, пускай и подходящей их рангу, но линялой одёжкой (даже вездесущий синий и голубой выглядел на них застирано и потаскано). Так часто бывает. Чем младше отпрыск, чем он беднее и худее, тем больше раздувается от важности.

– Какой разносторонне развитый менестрель! – прицокнул языком доктор Мао-Ивен. – Песенки поёт для простолюдинов, а сам лезет поближе к знати… А я, пожалуй, устроюсь где-нибудь посерёдке. Не люблю когда слишком высоко, тогда голова кружится, а всегда стараться быть поближе к земле так скучно.

Хейзозеру же ничего не оставалось как пристроиться в народной заднице.

Наконец, все разобрались кто где должен стоять. Не обошлось без мелких стычек, толканий локтями, отрывистой ругани, злобного бормотания и показного выхватывания мечей и дубинок. Многим благородным мужам и, естественно, рыцарям полагалось носить оружие. Кто-то носил меч, а кто-то изящную дубинку с петелькой. И хватались за рукояти по малейшему поводу. Да и без повода хватались, если противником (раздражителем) выступал обитатель более нижних ступенек иерархической лестницы. Гораздо более нижних.

В народной клоаке тоже было неспокойно. Она бурлила и брызжала жизнью даже после смерти. Клоака – это вообще такое место, где всегда что-то или кто-то воняет или брызжет. От затаённых обид, мелочной зависти, ещё более мелочной мстительности, хронической грызни и натянутого дружелюбия деваться было некуда. Некий пекарь задолжал молочнице, и та бранилась, как свора мертвецки пьяных боцманов, заставляя будильщика отступить к золотарям, шерстевалам, крысоловам и вшивым борцам (Уж извините, дезинсекторы, но в стародавние времена вы были в заднице, в самой её глубинке, зато всегда востребованы). Иных спорщиков разнимала стража.

Не обходилось и без вмешательства гвардейцев, потому как обычные стражники не имели права трогать знатных и богатых. О том был издан очередной указ Кластера Великого, знатного реформатора. И не следует путать просто гвардию с короденской гвардией, куда брали лучших из лучших и которая могла трогать только тех, кто пытался тронуть кородента и его семью. Поэтому знатных трогала только гвардия, а бедняков трогали все. Одного кородента ничего не трогало. Знатных и отправляли в тюрьмы для знатных, где в камерах имелись мягкие постели, а ещё приличная кухня, какая-никакая библиотека и просторный двор для прогулок. И никаких тебе кандалов и пыточных.

В общем, отсидеть положенное наказание, например, пару месяцев за убийство кучки бродяг или пару недель за изнасилование прачки одно удовольствие. Оскудевшие дворяне иногда злоупотребляли гостеприимством такой вот халявной гостиницы. Они нарочно убивали и насиловали представителей низших социальных слоёв, за что получали заслуженную крышу над головой, чёрствый хлеб, сносный сыр, кусок постной свинины, овощи, не всегда лежалые, и бутылку кислого вина ежедневно. Если знатный был ещё и богатым, то отбывал срок в таких условиях, будто совершил не преступление, а спас кородента от неминуемой гибели. А самые богатые строили себе тюрьмы по своему усмотрению.

Для подданных попроще и тюрьма была попроще, и надзиратели попроще, и начальник попроще, который по простоте своей душевной мог запросто забыть о существовании отдельных заключённых. Спали осуждённые на сене, которое менялось примерно раз в несколько лет. Простые надзиратели часто ошибались и решали, что подстилка на вид вполне свежая, хотя бы она и походила на грязную волосяную лепёшку, твёрдостью и цветом мало отличающуюся от пола.

Колодки по простоте тюремных кузнецов и плотников прибивались как попало, так что в чём-то провинившиеся арестанты, закованные в них, сутками находились до того в неудобных положениях, что порой выкручивали себе суставы и ломали кости. На все жалобы надзиратели отвечали так: “Ну что вы, как свиньи неблагодарные? Для вас же, для людей, стараемся”.

Есть руками в кандалах очень неудобно, особенно если при этом приходится вылавливать из нередко прокисшей баланды утопших тараканов, мокриц, мышат и крыс. Повара, они же посолы, потуши, помары, попеки, пожары и покрады, по простоте своей большую часть продуктов забирали себе, наивно предполагая, что имеют на это полное право по той причине, что у них совсем крохотное жалованье, а в тюрьму просто так не сажают. Если сел, значит бандит и подонок, значит тебя можно и впроголодь держать. И даже нужно. Заслужил! Однако своим жёнам повара приносили денег в два раза больше своей зарплаты. А когда повара выпивали со своими приятелями поварами в какой-нибудь забегаловке, судя по тратам на выпивку, их жалованье чудесным образом увеличивалось раз в пять.

Огромные чаны с варевом по несколько дней простаивали на кухне, в которой в это время готовилась еда для других отделений, так как повара варили разом на несколько дней. Наверное, как раз для того, чтобы содержимое котлов успело наполниться представителями тюремной фауны, а то и флоры, что, по задумке заботливых поваров, должно было компенсировать острую нехватку питательных веществ в бурде. Наиболее заботливые повара заправляли баланду первыми попавшимися ветками и травой, сорванными по пути на работу. А кислый душок – это издержки производства и плохие условия хранения пищи, могли бы ответить на это кулинарные колдуны, простодушные, как плотники, кузнецы, надзиратели и сам начальник тюрьмы, а также ревизоры, приезжавшие иногда осмотреть тюрьму. Многие заключённые, впрочем, привыкали и ели похлёбку со всем содержимым, живым и не очень. Многие просили добавки. Вероятно с тем расчётом, чтобы отравиться и поскорей покончить со всеми мучениями.

Нередко в одной камере, рассчитанной на пять человек, содержалось арестантов пятнадцать, вынужденных спать по очереди. В зимнюю пору стены многих камер покрывались наледью, а в дождливые сезоны вода заливала нижние камеры. Покинуть тюрьму человеком, здоровым физически и умственно, не представлялось возможным. Попасть за решётку было очень легко, а вот выбраться... Достаточно ненароком толкнуть какого-нибудь богача или не так посмотреть на дворянина, имевшего полное право за такое столь ужасное преступление избить провинившегося, а потом уже позвать стражу… или продать труп медицинскому университету.

2. Хейзозер Краснощёк. Смерть - это ещё не конец. (4)

Когда все угомонились, на валун-мышь-из-горы-фиги взлетел высокий и тонкий лакей в ливрее и прокричал:

–Кородент умер! Да здравствует кородент! Живой ли кородент, мёртвый ли кородент, прежде всего он кородент – наш кородент! С этим согласится любой здравомыслящий человек! Радружцы, встречайте вашего кородента Кластера Победоноса Великого!

Высокий и тонкий приветственно взмахнул рукой и слетел с возвышения. Его сменил широкоплечий призрак атлетического телосложения в форме высших офицеров короденской гвардии, обладатель прекрасного точёного лица, глядя на которое, можно не сомневаться, что перед тобой самое честное, самое добросовестное и благородное создание на всём свете и самый настоящий герой. Впрочем, лицо немного портила бледная голубизна. Кластер Великий медленно поднялся на валун-мышь-из-горы-фиги и замер, окинув спокойным взглядом старательно горланящую и рукоплескавшую толпу. Затем, приподняв подбородок, обратил руки ладонями к собравшимся, подождал, пока стихнет шум, и хорошо поставленным, проникновенным, ласкающим сердца слушателей своей искренностью голосом прокричал:

– Мои подданные, родные мои, любимые, ненаглядные! И смерть не разлучила нас!

Раздались отдельные энергичные аплодисменты, но через несколько мгновений хлопали все и все кричали: “Кородент жив!”, “Да здравствует кородент!”. Кто-то даже крикнул: “Да здравствует мёртвый кородент!”, но только один раз и не очень громко. И бросали вверх шапки и платки, похожие на кусочки облаков, которыми вздумалось поиграться птицам.

Кластер Великий благодарно опустил голову и вновь поднял руки. Дождавшись тишины, он вновь обратил своё беспорочное и вместе с тем голубоватое лицо к толпе и заговорил:

– Никто не мог представить, через какие испытания всем нам придётся пройти. Казалось, всё потеряно. Радруг, наш город, многие поколения принадлежавший только нам, коварно захвачен подлым врагом, напавшим на нас исподтишка, без объявления войны, десятикратно превосходящими силами. Всё произошло внезапно. Это, друзья мои, говорит только об одном. Кем бы ни были нападавшие, они боялись нас. Но их оказалось слишком много. Гвардейцы, городская стража и народное ополчение сражались до последнего человека, способного сопротивляться. До последнего вздоха. Я сам стал участником нескольких отчаянных схваток возле замка и на Показной площади. Вместе с доблестным командором Щеногго Адавом и несколькими отрядами короденской гвардии мы выступили из замка с тем, чтобы поддержать основные центры сопротивления. Это армейские части, казармы стражи и гвардии, Северные ворота и Показная площадь, на которой разгорелось масштабное сражение и куда старались прорваться наши пехота с кавалеристами. Стража и гвардия разбилась на мелкие группы и выполняли сложные маневры поддержки и отвлечения, умело ориентируясь в лабиринтах улиц и окружая такие же небольшие группы нападавших. Нам с Щеногго Адавом с минимальными потерями удалось пробиться к Показной площади. И как раз вовремя. Народное ополчение, состоявшее из неподготовленных к бою горожан, взявших в руки топоры и вилы, не могло долго сопротивляться тяжело бронированным рыцарям, по-видимому, обладающим некими магическими силами. Их руки испускали лучи белого света и огненные смерчи. Но участники сопротивления, несмотря на свою неподготовленность и слабое вооружение, тем не менее, проявили себя настоящими бойцами, продержавшись до нашего прихода. Конечно, ни о какой лобовой контратаке речи и быть не могло. Тогда мы воспользовались проходами через улицу Большой Канальи и улицу малой канальи (единственное название улицы в Радруге, которое пишется с маленькой буквы) справа от площади и проспект Пархатых сквалыг слева от площади, дабы напасть на магцарей с двух сторон. Долго размышлять не приходилось. Да, сейчас я понимаю, что следовало воссоединиться с армейскими подразделениями, стражей и гвардией и уже объединёнными силами дать решающий бой магам-рыцарям. Но повторяю, враг наступал и вот-вот мог прорвать последнюю линию обороны. Итак, мы с Щеногго Адавом приняли решение разделиться на два отряда и одновременно атаковать скопившихся на Показной площади магцарей. К сожалению, мы потерпели крах. Встретив по пути к площади дюжину магцарей, мы расправились с ними, потеряв трёх мечников и одного рыцаря, доблестного Поялцам Гмилым, и достигли поворота на улицу Сумрачномуравьедную. Однако завернув за него, мы сами угодили в ловушку. Мы оказались зажаты между двумя крупными отрядами магов-рыцарей. Нам ничего не оставалось как дать бой. Я уже выхватил меч и приготовился короткой речью ободрения поддержать доблестных воинов, как Щеногго Адав, сжав моё плечо, предложил возвращаться в замок. Он сказал, что я, как правитель Радруга, не имею права рисковать собой и, пока он будет держать оборону, мне следует через потайной подземный ход покинуть город и отправиться за помощью к своему брату Альфу, короденту Дождюга. Я скрепя сердце согласился с ним, тем более, и тут каждый из вас, думаю, без промедления поймёт меня, в замке оставалась моя семья, моя жена, кородентка Итерация Кох, и мой сын и наследник трона Шпиндель Кох.

В толпе раздались крики одобрения.

– Живым командора Щеногго Адава увидеть мне было уже не суждено. Миновав замковые ворота, я сообразил, что наиболее опасная часть позади и приказал сопровождению возвращаться назад, на подмогу командору. Себе я оставил трёх мечников, с которыми и направился в замок. Да, я понимал, что сильно рискую, но на счету был каждый солдат, а Щеногго Адаву солдаты были нужней. Наш путь лежал через тронный зал, но именно там он и закончился. Мы видели трупы сожжённых слуг и гвардейцев. Я, конечно, понял, что маги-рыцари прорвались внутрь замка, однако решил во что бы то ни стало не отступать от намеченного плана, ведь в худшем случае я и трое мечников могли остаться единственными свидетелями нападения таинственных магов-рыцарей. И именно от нас четверых могло зависеть будущее всей нашей страны, нашей родины, Ригор Мортис. И здесь, может быть, я ошибся, может быть, дал слабину. Но разве среди присутствующих есть те, кто мог бы поступить иначе? Я решился зайти за женой и сыном, Итерацией и Шпинделем, которых люблю не меньше, чем вас, мои дорогие, любимые мои подданные!

Теперь крики одобрения частично переросли в рёв одобрения. Кластер поднял руку и подождал, пока уляжется шум.

– Но в тронном зале, за которым находятся покои, где забаррикадировались моя жена и сын со слугами, мы наткнулись на отряд из восемнадцати магов-рыцарей.

Здесь Кластер Победонос смолк, обвёл притихшую толпу суровым взглядом, выдержал паузу и продолжил:

–Завязался кровопролитный бой. Магцари старались изничтожить нас своим огнём, но наши щиты сдерживали их натиск, хотя кожа на руках покрылась волдырями. Собственные доспехи покрыли нас ожогами. Лица раскраснелись. От магического огня воздух наполнился невыносимым жаром и смрадом сгоревших волос. И вот я остался один в окружении магов-рыцарей. Тронный зал устилали чёрно-синие и алые мертвецы, доблестные кородентские гвардейцы и маги-рыцари. Каждый из сопровождавших меня мечников успел забрать с собой одного-двух магцарей. Я сам прикончил пятерых тварей, когда мой щит раскололся в куски от очередной подлой магической атаки, и огненное пламя поглотило меня целиком…

Кластер вновь опустил голову, скорбно покачал ею, вскинулся и продолжил:

– Я сделал всё, что мог. Я сражался не только за свою семью, но и за вас, мои любимые подданные, за наши семьи, за наш город, за нашу страну Ригор Мортис, за нашу родину. На моих глазах многие из вас проявили героизм и самопожертвование. Это только лишний раз подтверждает, что Великая Война 12341 года была выиграна именно благодаря патриотизму простого народа, благодаря его выносливости и готовности преодолеть любые трудности и прогнать захватчика с родной земли. Я, ваш кородент Кластер Великий, горжусь вами, мои родные подданные! Да здравствует Радруг, да здравствует Ригор Мортис! И да не покинут нас боги!

Отдельные крики одобрения, и вот уже толпа швыряет шапки и кричит: “Браво, кородент!” и “Мы любим тебя, Кластер!”.

– Если я ваш кородент, а вы мои подданные, то верно и обратное! – прокричал Кластер Великий, когда шум толпы стих именно настолько, чтобы оттенять речь кородента, как бы питать её своей энергией и возвышать над собой. – Вы мои короденты, а я ваш подданный! Поэтому прежде всего я возлагаю ответственность на себя, ибо именно я, ваш правитель, должен был предвидеть и предотвратить случившееся. Но я не смог...

– Ишь как завернул, сучий потрох! – восхищённо прошептал кто-то позади Хейзозера.

– Да тише ты! – испуганно цыкнул на него сосед. – Тут повсюду доносчики.

–Плевать на них, я уже мёртвый, – не очень уверенно огрызнулся шептун.

– Мы потерпели поражение, – со скорбью в голосе сказал Кластер Победонос и, устремив тревожный взгляд куда-то вдаль, поверх толпы, вскричал:

– Да, мои подданные, мы умерли! Но мы по-прежнему живы, мои ненаглядные! Да, вы, как и я, полупрозрачны, бледны, но вы по-прежнему принадлежите своей родине, как и страна принадлежит вам. Мы продолжаем жить на своей земле, поэтому необходимо и дальше делать всё для её развития и процветания.

– Для развития какой ещё земли?! – изумился шептун. – Мы на кладбище живём, с которого нам никуда не деться! Кородент собрался кладбище развивать и процветать?!

–Тссс!!! - страшно зашипел на него сосед. - Идиот, хочешь в застенках сгнить заживо?!

– Как ты сказал… заживо?.. Да и в каких застенках?

– Так за что же тебя уважать, кородент, а? - раздался смелый крик с задних рядов.

Шептуны позади Хейзозера мгновенно заткнулись. В толпе раздались отдельные ахи.

– Кто крикнул, покажись, – спокойно предложил кородент.

– Я! – смельчак поднялся над своим рядом. Это был толстяк с бородой почти до самого пупа и откровенно глупым выражением лица. – Я не боюсь тебя, это самое, Кластер! Я потерял к тебе, это самое, всякое доверие и, ну, уважение. Благодаря тебе мы тут все и оказались, на этом острове, с которого, это самое, никуда не деться. Разве для этого, ну, мы честно платили тебе все полагающиеся налоги? Я, ну, не прав, други?

Бородач окинул взглядом свой и соседние ряды. Ряды потупились.

– Как зовут тебя? – спросил Кластер. – Кто ты по профессии?

– Это самое, Осим. Ну, кучер я.

– Кучер Осим, может быть, ты знаешь, почему драконы не унесли нас в царства?

– Ну, это самое, ну, не знаю я, - сказал Осим.

– Или, может быть, ты знаешь, почему Кладбищенский остров держит нас? – с едва уловимой насмешкой поинтересовался кородент.

– Нет.

– Или ты думаешь, смерть освобождает тебя от законов и обязанностей?

– Ну… нет, это самое.

– А, ты наверняка знаешь выход из сложившийся ситуации?

– Ну не знаю я. Так никто, это самое, не знает этого, ну, это самое, выхода-то.

–Ничего ты не знаешь, Осим, а кородента своего перебиваешь, глупый ты кучер. А я вот знаю, Осим, знаю. Собственно, потому и собрал вас всех, чтобы объявить об этом. Или ты думал, я собрал всех вас единственно для того, чтобы дать понять, кто тут самый главный? Не хочешь ли ты сказать, Осим, что я думаю только о себе?

–Не-нет, мой кородент, ну, не-не думаю я, это самое, такого, – зазаикался Осим от такого короденского напора.

– Так почему же ты смущаешь людей тем, что вскакиваешь и перебиваешь меня, своего правителя, который даже после своей смерти не бросил вас в столь смутное время?

– Ну, это самое… – сглотнул Осим.

–Ничего, – молвил кородент, с неожиданной ласковостью посмотрел на вконец сдувшегося кучера и медленно кивнул. – Я понимаю. Мы все сейчас на взводе. Не каждый день приходится умирать, и с непривычки смерть поначалу немного нервирует.

Раздался разрозненный хохот, и через несколько мгновений смеялась вся толпа. Вообще, хохот и рукоплескания всегда брали начало где-то в передних и средних рядах и подобно кругам на воде от брошенных камушков захватывали всю толпу. Да, пока до задних дойдёт, смеяться надо или плакать...

– Осим, опустись, – предложил Кластер. – Я с тобой потом поговорю, если ты чего-то не поймёшь сейчас.

– Ну да чего уж там, – пробормотал Осим, опускаясь на своё место.

– Тогда я продолжу, – сказал Кластер, – если, конечно, кучер Осим не против.

Толпа ответила смехом, как бы показывая, что прекрасно понимает, каким дурачком выставил себя кучер Осим.

– А теперь о серьёзном и даже мрачном, – голос кородента резко посуровел. Толпа стихла и даже, казалось, перестала дышать... – Многие из вас потеряли своих родных и близких во время нападения нелюдей магов-рыцарей. Я прекрасно понимаю, как тяжело сейчас приходится вам. И это не просто слова... Вместе со мной погибла и моя семья.

Кородент обвёл толпу скорбным взором.

– Но любовь победила смерть. Сейчас мы с женой и сыном снова вместе, чего желаю и всем вам… В том смысле, чтобы ваши души воссоединились после смерти и нигде не потерялись. Сейчас на эту природную трибуну поднимется и встанет рядом со мной мой сын Шпиндель Кох. Многочисленные смерти людей, которых он знал, зверства, учинённые в замке маг-рыцарями, смерть родной матери, до последнего прикрывавшей его своим телом, всё это повергло Шпинделя в глубочайшее оцепенение. И в этом оцепенении мой сын написал стихотворение, которым в отчаянной мольбе отгородился от ужасов, свидетелем которых он стал. Прошу снисходительно отнестись к его творчеству. Это первое поэтическое творение Шпинделя, а ему всего 12 лет.

Кластер полуобернулся назад и позвал:

–Шпиндель, прошу, взберись ко мне на эту природную трибуну.

На валун взлетел призрак мальчика в сапожках, штанах и курточке поверх камзола. “При жизни Шпиндель был чистым блондином, а умерев, стал чистым блюдином”, - пошутил кто-то в задних рядах. Кластер склонился и что-то прошептал сыну на ухо. Шпиндель деревянно посмотрел на призрачный народ, отцовых подданных, резко распахнул руки, будто собрался тут же свалиться с природной трибуны вниз головой, и, невпопад повышая и понижая высоту голоса и меняя интонацию как попало, пронзительно протараторил, захлёбываясь, сглатывая и запинаясь на каждой третьей строчке:

Вот напали они, подлые маги.

Боятся нас, в броню попрятались.

Боятся нас, светом убили меня.

Отца убили, мать, всех-всех-всех.

Я мечом одного убил, второго убил мечом,

Третий убил меня, вот!

Боги, видать, забыли нас.

Может, мы забыли их, а они забыли нас?

Тут надо подумать. Я хочу молиться за всех.

Давайте все молиться за всех, не любить тех,

Кто не любит богов.

Нам друг друга надо любить, уважать,

Но прежде богов.

Может, тогда они вызволят нас с острова могил,

Заберут к себе тех, кого любят?

Две последние строчки юный наследник трона так надрывно провизжал, словно боги забирали в святую обитель Эженату только самых отчаянных визгунов и пискунов, которые и там были рады стараться как можно чаще и громче визжать и пищать, чтобы боги не разочаровались в них и не изгнали в страну пустынь и холодных скал Энжахиму на корм чипекве, эмела-нтукам, цератозаврам, колибри и прочим исчадиям, порождённым неистощимой фантазией Бебе Асги, мрачного короля Энжахиму. А исходя из никуда не годных условий существования душ в Энжахиму, надо полагать, визгунов и пискунов там и без того хватало.

Наступила откровенная тишина. Но длилась она недолго. Раздались отдельные хлопки, причём с тех же мест, с каких раздавались и раньше, и несколько голосов завопили:

–Браво!

– Какое мастерство!

–Лучше, чем у Ветрокрылого!

– К демонам Ветрокрылого!

– Да, к демонам! Мы этому хрену под задницу дали, чтоб не выпендривался!

–Точно! А надо было ещё и по зубам надавать, дабы свои песенки только шмакать и мог! Ха-ха!

– Слог будущего мастера поэзии!

– У Кикосеца-то?

– К херам собачьим Кикосеца!

–Ну да, это самое, его! Я это, это самое, и хотел тогда тово, ну! Сказать!

2. Хейзозер Краснощёк. Смерть - это ещё не конец (5)

И вот вся толпа в едином порыве восхваляет поэтический дар кородентского отпрыска, даже те, кто не имел ни малейшего понятия, что означает слово “стихотворение”, и был уверен, что Шпиндель прочёл вполне себе обыкновенную речь, пусть корявую и неуклюжую, зато искреннюю. И сделали вывод: стихотворениями называют любые слова, произнесённые представителями кородентского рода. И считали кретинами всех, кто утверждал, что слово “стихотворение” означает несколько иное.

Особенно крепко засел этот предрассудок в стихийно образованной таверне “Синий рог” в северо-восточной части острова. Таверну образовали из кочек, пеньков и ствола-стойки. Новоявленные менестрели лишь однажды пытались выступить на том районе. Синерожцы дали понять, что раз барды не короденты, не жёны кородентов и не их дети, значит не имеют права высказываться стихами. А первым потерпел неудачу Кикосец Ветрокрылый. На том районе можно было получить по голове даже за совсем безобидные рифмы, например, за “ёлки-моталки”, “ядрён батон” и даже за “тудым-сюдым” и “пам-пам”. Только короденты и их семьи могли говорить “ёлки-палки”, “тудым-сюдым” и “пам-пам”. Ведь “пам-пам” тоже своего рода рифма. Созвучно? Созвучно. Получалось, только короденские семьи могли говорить “ядрён батон”, в том числе и дети. А может не только могли, но и говорили.

После счастливого выступления Шпинделя наступил краткий период всплеска бардомании или трувермании. Многие принялись сочинять стишки в духе Шпинделя, образовалось целое шпиндельское течение в поэзии. И чем надрывнее и визгливее читались и пелись стишки, чем ломче ритм и грубее рифма, тем лучше. В свите кородента недели две царил кромешный Энжахиму. Придворные наперебой нещадно визжали и пищали, как полоумные, сочиняя действительно полоумные стихи. Но, конечно, ни у кого не получалось достичь виртуозности и неподражаемой естественности одарённого наследника трона.

–Спасибо, сын, – сдержанно поблагодарил Кластер, и сын молча скатился за валун. А кородент обернулся к толпе и повысил голос: – Как известно, устами детей глаголит истина. Это проникновенное стихотворение я воспринял как знак, ниспосланный нам богами. Многие из вас успели заметить, что с Кладбищенского острова никуда не деться. Он держит нас словно в клетке. И многие задали себе вопрос: Почему?! Неужто боги покинули нас?! Но ведь мы построили храмы, мы вели благомереную жизнь. Да, все мы не без греха, но, может, кто-то из присутствующих таит в себе особо тяжкие грехи? Ради общего блага, призываю его приблизиться ко мне, чтобы облегчиться самому и облегчить других. Ведь, возможно, боги только того и ждут, чтобы мы очистились от скверны и вознеслись на драконах в царства, достойные нас. Потому выйдите, грешники, и предстаньте перед нами!

Призраки в толпе подозрительно переглядывались меж собой, словно только по одному внешнему виду можно было определить грешника.

Никто не вышел.

– И что ещё сказать, – молвил Кластер Великий. – Через семь дней, как только край солнца выглянет из-под земли, мы все соберёмся здесь для общей утренней молитвы богам. Неявившиеся будут наказаны. Основных богов девять, и каждый из нас будет молится своему покровителю. Теперь, когда мы не нуждаемся в еде, отдыхе и освобождены от бремени плоти и его требований, мы можем молиться всегда. Но я понимаю, каждому из нас по-прежнему необходимо свободное время. Думаю, часовой молитвы по утрам будет вполне достаточно. Вот и всё, мои дорогие подданные, родные мои и ненаглядные, это и есть тот самый выход из положения. Через замечательные стихи, написанные моим сыном, боги дали нам ещё один шанс. Это значит только одно: Мы не забыты! Никто не забыт! У нас есть надежда быть услышанными в своём раскаянии и преданности богам! Молиться и взывать к высшим, молиться и взывать к высшим до тех пор, пока мы не очистимся полностью, до тех пор, пока вся скверна не выйдет наружу!

Кластер в последний раз поднял руку, оглядел толпу, спустился вслед за сыном и исчез под звуки обязательных аплодисментов и криков одобрения. Командор Щеногго Адав, приподняв на уровень лица рукоять меча, острием смотрящего в землю, прошёл вперёд, а его отряд двинулся за ним, смыкая хвосты и тем самым захлопывая развёрнутый клин в прямоугольник. Вскоре и они скрылись за валуном-фигой. Как и кородентская свита, стоявшая за валуном, пока Кластер держал речь.

Толпа понемногу таяла. Призраки расходились кто куда. Бухвала Мудрик затерялся среди знати, Киксоец куда-то запропастился, учёного Зенниспара тоже было не видать, поэтому Хейзозер Краснощёк, не потерявший ещё надежду отыскать Шаулину и Листу, бродил среди привидений и всматривался в их лица и фигуры. Семью он так и не нашёл, зато, к своему величайшему изумлению, повстречал одну знакомую женщину с её дочуркой, лет девяти на вид, и младенцем на руках.

Первый и последний раз он видел их семь лет назад во время прогулки возле прибрежных скал. Женщина, несмотря на присутствие дочери и младенца, стояла слишком близко к обрыву. Это насторожило его, и он направился к ним. Дворянка, судя по одежде, крепко стискивала руку дочери, которая сквозь слёзы упрашивала мать что-то не делать.

Хейзозер успел в самый последний момент. Он схватил повыше локтей уже шагнувшую с обрыва женщину и рывком повалил её с детьми за собой на землю. Поваленный младенец, до этого относящийся к происходящему совершенно спокойно, вдруг страшно перекосил рот и разревелся так, будто именно сейчас надумал вызвать на дуэль чудо-юдо рыба-кита. Как оказалось, при падении он стукнулся своей огромной розовой и лысой головой о лицо матери, в кровь разбив ей нос. Перепугавшаяся вусмерть дочка наоборот - перестала плакать и таращила на поднявшегося Хейзозера перепуганные глазища.

Краснощёк, как упавший столбик, поставил девочку и протянул руку её матери.

– Всё в порядке, милая, – утешал Хейзозер слащавым голосом в ожидании ответной благодарности, – всё самое страшное позади. Нужно крепиться. Крепиться!

Но женщина вместо благодарности посмотрела на него с ненавистью, отбила протянутую руку и поднялась сама. Извлекла из кармана какую-то тряпицу и зубами и рукой разорвала её. Одним куском заткнула кровоточащую ноздрю, а вторым принялась обтирать запачканную кровью макушку ревущего младенца и укачивать его.

– Я понимаю, вы немного поддались чувствам, – слегка опешил от такой реакции на спасение Хейзозер, – но как бы тяжело ни приходилось, это не выход из положения, поймите. Каждому из нас уготованы лишь те испытания, какие мы можем преодолеть, иначе никакого смысла в жизни нет.

– А в жизни и нет никакого смысла! – зло ответила женщина. Она закончила обтирку младенца и сунула тряпицу в карман. – Пошли, Листа!

– Надо же какое совпадение! – поразился Хейзозер и заволновался: – Понимаете, мою дочь тоже зовут Листа. Это знак Клитофрунати, милая женщина. Находясь на самом краю гибели, вы спаслись в самый последний миг и тем самым получили просветление. Вы должны жить если не ради себя, то ради своих детей. Теперь у вас всё будет хорошо.

– Я никому ничего не должна! – огрызнулась женщина. – Мало мне напастей, так вдобавок ко всему меня спас напыщенный олух. Или ты думаешь, раз спас меня, то отныне всё у меня будет хорошо? Да в твоей башке пусто, как в моих тарелках.

Хейзозер догнал решительно уходящую женщину и протянул ей десять реалов, спешно вытащенных из кармана:

– Вот, возьми, пожалуйста. Я отдаю тебе все деньги, что у меня есть с собой. Этого хватит на первое время. А там дела наладятся, обязательно наладятся! В этом тебе поможет Клитофрунати. Знай, теперь ты под её покровительством.

Женщина вдруг остановилась, будто бы её внезапно осенила какая-то догадка, и с подозрением пополам с презрением посмотрела на Хейзозера.

– Уж не намекаешь ли ты на то, что раз ты якобы спас меня, так теперь я обязана переспать с тобой? Или, может, посягаешь на мою дочку?

– Нет, нет, что ты! - Хейзозера как кипятком ошпарили. – Клитофрунати не только богиня любви и размножения, но также хранительница жизни и домашнего очага. Это она направила меня сюда, на берег, именно в тот самый момент, когда ты решилась на столь ужасное злодеяние.

– А превращать в ад жизнь ни в чём не повинной одинокой матери – это не ужасное злодеяние?! – горько спросила женщина. – Моя смерть и смерть моих детей остались бы на их совести, а не на моей. Сбереги эти гроши для своей Листы, а моей Листе подачки не нужны.

Хейзозер, всё ещё стоявший с протянутой рукой, со вздохом сунул деньги обратно в карман. Для него эти “гроши” составляли заработок за полмесяца.

– Милая женщина, может быть, не деньгами, так чем-то ещё я могу помочь тебе? - предложил он, сделав при этом странное выражение лица, плаксивое и неестественно сморщенное.

– Ты? – женщина громко рассмеялась. – Кто ты?

- Я простой каменотес, но я сделаю всё, что в моих возможностях.

Женщина снова рассмеялась.

– Ты идиот, каменотес. Не лезь в чужие несчастья, если тебе дороги спокойствие и жизнь. Отстань от меня по-хорошему и прощай.

И зашагала прочь. Её дочка едва устояла на ногах, но выровнялась и засеменила за мамой.

Хейзозер был очень горд тем, что спас целую семью от преждевременной гибели, а может и вселил в них уверенность в том, что теперь сама Клитофрунати будет присматривать за ними. Это ничего, что женщина несколько раз обозвала его и отнеслась к нему с насмешкой. Главное, теперь всё у них будет хорошо.

И вот Хейзозер снова встретил эту женщину с тем же младенцем на руках и дочкой Листой на вид всё тех же лет девяти, а это могло означать только одно. Они стояли поодаль от остальных, скрытые кустами черноплодки. И Хейзозер вполне мог пройти мимо, если бы не был настроен нарочно выискивать силуэты. Женщина между тем тоже узнала его.

– Да, – криво усмехнулась она, – кто самодоволен, тот и глуп. То, что ты помешал мне сделать в тот день, я сделала на следующий в другом месте. А ты, похоже, после нашей встречи тоже долго не прожил.

– На город напали некие маги-рыцари и многих убили...

– Это я уже знаю, – перебила женщина. – А ещё знаю, что человек, уничтоживший мою жизнь, здесь. И именно это заставляет меня жить дальше, думать, действовать. Но никак не твои дурацкие уверения об этой Клитофрунати, которую я никогда не видела.

– Я… я рад за тебя, – кое-как ответил растерявшийся Хейзозер. – Так ты на этом острове уже семь лет? И... пожалуйста, скажи своё имя.

– А, зови меня Эринией. Знать твоё имя мне ни к чему. Семь лет… да, семь лет... Мне нужно побыть одной, – вдруг заторопилась женщина. – Прощай.

– До свидания, – сказал Хейзозер лишь потому, что больше ничего путного на язык не легло.

Чуть ли не единственный повод для гордости оказался пустым звуком, пшиком, фатой-морганой. Какая недальновидность. Но почему же так? Почему Клитофрунати сначала спасла их, а потом отвернулась от этой женщины? Причина тут могла быть только одна. Женщина отказалась верить в свою покровительницу. А боги не могут помогать тем, кто в них не верит... Кородент Кластер, конечно, прав, через стих Шпинделя боги дают понять, что, оказавшись взаперти на этом острове, души ещё не забыты. Им дан шанс на спасение, который не следует упускать, ведь это, скорее всего, последний шанс.

Хейзозеру любопытства ради захотелось достичь северного края Кладбищенского острова, раньше ему не приходилось там бывать. Живые понимали: дорогу туда преграждает портал в долину тоскующих мертвецов. Но, как оказалось, никакого портала не существует. Да и не могло существовать. Теперь Хейзозер твёрдо уверился, что в глубине сердца он всегда знал: все эти россказни не более чем порождения дремучих суеверий.

Повсюду коричневел ползунец, который по цвету легко путался с корнями деревьев. И вообще, путался. В чахлой травке, отдающей бледной сиренью, выделялись ворсистые тёмно-малиновые ползунчики, словно подгнившие и поросшие бахромой плесени глаза исполинских существ, способных отращивать себе новые сенсорные органы, а устаревшие катапультировать из впадин. Наверняка по выходным эти исполины состязаются между собой, обстреливая отлетевшими глазюками остров со своего берега. “Поди, воздух распирает от сладковатого дурмана, оттого-то здесь и нет живности, а вовсе не из-за ерунды вроде тоскующих мертвецов”, – сердито сообразил Краснощёк. Ему совершенно не понравилась собственная фантазия. Демоны бы побрали этих кощунственных исполинов. А то ещё не хватало, что с помощью старых глаз они подсматривают… за кем? Ох, хватит! Взбредёт же ни с того ни с сего подобное. Уже и посмотреть никуда нельзя. Чур меня, чур. Это Бебе Асга внушает мне крамольные мысли. Он, окаянный, кувшин его раздери, он совращает меня.

Как бы там ни было, кто бы Хейзозера не совращал, не внушал ему всякие крамольные гадости, на северную оконечность Кладбищенского он не попал. Север острова соединялся с его серединой тонким перешейком. И проход к нему преграждали трое крепкосбитых кородентских гвардейцев. Приближаться к ним Хейзозер не стал. Жизнь закончилась, а страхи перед теми, кто мог запросто покалечить или убить, никуда не делись. Краснощёку ничего не оставалось, как повернуть обратно и отправиться назад, несколько восточнее первоначального маршрута.

И немного погодя наткнуться на сборище привидений у загрибованого ствола упавшей сосны. Почти всем телом дерево лежало на подмятых ветвях и корнях, хоть вздыбленных и вытянутых, будто рассерженный внезапным исчезновением воды да так и усохший кальмар, но всё ещё крепко врытых. Тем самым ствол образовал природную стойку, прилавок, если угодно.

Собственно, сосну-прилавок уже облюбовал и сам трактирщик, раннее красномордый, а ныне с физиономией околевшего бульдога и усами вконец замёрзшего моржа пузатый здоровяк Чичас. Он, вкупе с кочками-табуретами и рассевшимися на них призрачными посетителями, образовал природную таверну “Красный рог” и переименовал её в “Синий рог”. Хейзозер знавал Чичаса с тех пор, как впервые, ещё шестнадцатилетним юнцом, перешагнул порог “Красного рога”. Да кто в Радруге не знает Чичаса! Чичас, чичас! И так целый час. В первое своё посещение таверны Хейзозер предпринял неудачную попытку побеседовать с краснорожцами о вере. Местные в тему не въехали, но отдельный их представитель въехал Хейзозеру по зубам. Что же, извечные ошибки молодости. С тех пор, будучи в этом достопочтенном заведении, Краснощёк предпочитал пить молча, а если и говорил, то больше о погоде, времени суток и других весьма интересных и познавательных вещах.

Ах, эти премилые пьяные драки с использованием всех подручных средств: ног, рук, локтей, коленей, зубов, лба, бутылок с отколотыми горлышками, табуреток, столов, свечей и подсвечников, оленьих и кабаньих голов, портретов, пейзажей и натюрмортов с отличными крепкими рамами, люстр, людей, дверей, полов, стен, потолка и попавших под руку животных. Вас когда-нибудь лупили по спине живой уткой? А орущим котом по лицу колошматили? Нет? Ну что же, юноша, я вам не завидую, у вас всё впереди. Один раз кто-то сгоряча выгреб из ящика охапку салфеток и яростно обрушил её на голову противника, но ничего интересного из этого не вышло. Салфеткобоец потерпел поражение. Но поговаривают, поговаривают, где-то в Закаракэтии есть непобедимый ханси салфеточных боёв. По крайне мере, другие салфеточные мастера одолеть его не могут вот уже много-много лет.

Любая уважающая себя таверна начинается с пьянки, а заканчивается мордобоем. Не всегда, конечно, но бывает. Кто-то перекусить забежит на скорую руку, а по морде всё равно получит. Закажет себе тарелку борща со свининкой, а его самого в этот борщ и окунут. Как писал великий поэт, по усам хоть и бежало, в рот ни капли не попало. И голодный остался, и сам как свининка несолоно хлебавши отправился восвояси, на ходу вытирая щёки, губы и подбородок с таким усердием, что со стороны могло показаться, что человек только что очень вкусно и сытно пообедал.

2. Хейзозер Краснощёк. Смерть - это ещё не конец. (6)

Вообще, в природной версии таверны “Красного рога” “Синий рог” (Всё только самое натуральное и полезное, поэтому, господа, выпивки не будет! Вот вам морковка, лучок репчатый, капустка голубоватая. Всё выращено на экологически чистом навозе) собралась отборнейшая шваль, будто по городскому дну прошлись скребком и собранную грязь гущей плюхнули сюда. Бродяги, попрошайки, мусорщики, продажные женщины и мужчины и их покупатели, скупщики краденого, работорговцы, содержатели притонов, воры, убийцы, бездарные учителя… Изредка более приличный люд: торговцы чем-то менее разумным, чем рабы (например, мебелью), ремесленники... Затесалась даже парочка монахов и какой-то угрюмый коротыш в камзоле и треуголке, сунувший пальцы меж пуговиц жилетки. И то ладно, что “Синий рог” не унаследовал от “Красного рога” стен с крышей, иначе вряд ли бы он вместил всех желающих, которые в свои более живые дни собирались, как правило, в разное время.

Кому-то повезло, и он оказался на острове вместе со своей подружкой. Или не повезло, если теперь он совершенно не знал, что с ней делать. Мало того, несчастный и близко не представлял, как ей такое поделикатней сообщить. Ну, знаете, когда любовь проходит, а уважение остаётся. Женщины убийц, мусорщиков и бездарных учителей ведь такие чуткие люди, что в общении с ними деликатными становятся даже инквизиторы и прапорщики. Попробуй таких не уважь. Можешь не любить, но уважать обязан, хотя бы иногда. Один такой ходил всё, хорохорился, говорил, разлюбил я тебя и уважать не хочу. Не буду, говорил он, и всё тут, так, мол, честно и правильно будет. Не хочешь, сказала она в ответ, как хочешь. И теперь, сказала она, уважать ты никого не будешь, даже если захочешь. И уважалку-то ему секатором отсекарила. Сказала как отрезала. Или отрезала как сказала.

– Эй, Хей! Подгребай к нам в таверну “Синий рог”, скотина ты ушастая! – окликнули Краснощёка из бесстенной таверны.

Тут выявляется интересная закономерность: чем меньше стен у здания, тем оно вместительней. Следовательно, если стен у здания не будет вообще, оно способно вместить в себя всё население мира.

Хейзозер, который вдруг ни с того ни с сего стал ушастой скотиной, узнал по голосу своего приятеля-соседа Ерёму, кузнечного подмастерья. Глаза у Ерёмы походили на два мерцающих красным раскалённых уголька, а грудь с животом и ноги до колен закрывал кожаный фартук.

–Здравствуй, Ерёма.

– Да куда уж здоровее! – поддел Ерёма.

– А… э... – Хейзозер покрутил головой. – Почему таверна “Синий рог”, я понимаю, но где она?

– Так это её призрак, а призраки никому не видны! – хохотнул Ерёма.

Вообще Ерёме всё бы хиханьки да хаханьки. Такой уж человек, вернее, призрак. Ему и собственная смерть казалась презабавной штукой, что он сейчас же и подтвердил:

–Хейзер, а ты знал, что увидеть тараканов во сне - это к скорой собственной смерти?

–Впервые слышу, – пожал плечами Краснощёк. – С чего ты взял?

– А мне позапрошлой ночью приснились тараканы, а на следующий день меня кокнули магцари.

– А боги тебе не снились?

– Хм, знаешь, не снились мне боги, Хейзер, не снились. Только тараканы.

– И как тебе помогает эта мысль?

–Никак.

– А вот боги помогут.

– Опять ты за старое. Я, конечно, верю в богов, но, видишь ли, тут такое дело… – Ерёма посмотрел налево, посмотрел направо, накрыл ладонями уши Хейзера и покрутил его головой. – Оглянись, мой друг, оглянись! Смотри, смотри же внимательней! Что видишь ты, несчастный? Этот свет и есть тот свет! Вот что ты видишь, несчастный! Проклятые церковники дурили нас, как могли. Нет, я верю в богов, просто, может, всё работает как-то по-другому, а нам неведомо то? Или где случился сбой?

Краснощёк, недовольный таким чересчур вольным обращением со своей головой, отдёрнул её и фыркнул, как сердитая лошадь.

– Какой ещё сбой? – спросил он. – Это испытание.

–Точно, испытание сбоем.

– Угу, – мрачно согласился большеголовый кудлатый призрак аккуратной, подтянутой комплекции, сидящий на самой большой кочке. – Ни покурить, ни выпить, тоска смертная… Ещё Кластер этот припёрся. Кородент херов… Я, говорит, не покинул вас в беде. Ну да, чтобы сделать её ещё бедовей. И так тошно, одни могилы кругом вперемешку с болотом, так он ещё своими молитвами задолбает. Всю жизнь из нас последние гроши вытягивал, теперь и после смерти издевается. Вытягивать нечего, так он молитвами решил извести. И какой дурень сказал, что смерть - это вечный сон? Я бы сейчас с удовольствием похрапел, прежде нажравшись до одури.

–Чичас, Глазутый, чичас, нажрёшься ты, – ухмыльнулся массивный толстяк, облокотившись о стойку из чистейшей сосны. Толстяк отличался уныло обвисшими усами, маленькими глазками, видимо, когда-то принадлежавшими очень хитрому поросёнку с криминальными наклонностями, и щеками, с которых можно было скатываться, как с крутых горок. – Будь у меня моё пойло, были бы у тебя твои денюжки, а?

Занятный вопрос. С подковыркой. И загоготавший здоровяк застучал по стволу-прилавку кулаком, коим впору разбивать замки в пыль, и те, и другие, а не разливать пиво по кружкам. Это был никто иной как Гульяно Балытраво. Его жена, Шпилькия Балытраво, которую остров не захотел принимать (о таких призраки-островитяне говорили “без вести пропавшие”), шутила, что краник её мужа открывается со скрипом старых бочковых кранов, а в супружеском брюхе плещется пивной НЗ, пополняемый, впрочем, из тех же бочек. И если это брюхо обложить досками и затянуть железными обручами, то от бочки нипочём не отличишь.

Гульяно Чичас Балытраво родился в семье трактирщика и трактирщицы. Его родители, Гулан “Ненасытный” Балытраво и Прутопута “Ненасытная” Балытраво (урождённая Клещарус), сперва владели трактиром “Красный рог”, купленным на деньги Ненасытной (не путать с Ненасытной Салтычихой) и отремонтированным на деньги Ненасытного (не путать с Ненасытным Цепешом). Вскоре однако они развелись из-за непримиримых взглядов на дальнейшее развитие “Красного рога”, и каждый занялся своей половиной.

Прутопута, обидевшись на супруга, а заодно и на всех мужчин, путём сложных перестановок мебели и простых сносов лишних стен состряпала из своих владений салон “У томной Розы”, то есть из второго этажа, отведённого под комнаты постояльцам. На радость конкурирующей гостиницы “Гуси-лебеди”. Уцелевшие стены Ненасытная драпировала занавесями тяжёлого атласа, перетянутыми бантами широких бледно-розовых лент. Пол закрывался паласами совершенного цвета маринованных и безнадёжно просроченных огурцов. Получившийся зал сумрачно освещало трио ещё более тяжёлых люстр, украшенных ворохом спутанных тонких цепочек, позолоченных под чёрное золото. На вкус некоторых заглянувших сюда мужчин салон зловеще отдавал покойницкой. Потому мужчинам вход запретили. Прутопута даже выставила охрану из двух наёмных амазонок-изгнанниц, оказавшихся на ту пору в Радруге в поисках заработка. Исключение, конечно, составляла знать. Но даже несмотря на то, что знатные мужчины могли посещать салон “У томной Розы”, они знать не знали об его существовании. Вероятно, вполне хватало своих томных роз и знатных покойницких.

За год томнорозовой деятельности у Прутопуты Балытраво появилась постоянная клиентура и какой-никакой, а доход. И всё бы ничего, если бы ей на голову не упал кирпич. Но вот любопытнейшее обстоятельство: на момент падения кирпича Прутопута мирно почивала в своей постели. Заключение следователя гласило, что “...неуёмным, непредумышленно целенаправленным своим храпом подозреваемая в убийстве самой себя вышеупомянутая Прутопута “Ненасытная” Балытраво предположительно выбила кирпич из потолочной кладки и уронила его себе на голову, пробив череп в лобовой и височной частях, а также своротив себе челюсть на левый бок...” и “Дело закрыто за неимением возможности допросить главную подозреваемую по причине её умерщвления”. Да, Прутопута Балытраво пала жертвой обстоятельств и постельного кирпича-блохи. Типичный несчастный случай. Лучше бы она оставалась Клещарус...

Салон “У томной Розы” отошёл к Гулану Ненасытному, который из-за сохранившейся любви к Прутопуте так и не дал ей развода. Все занавеси немедля оборвали, люстры сорвали, стены восстановили, паласы скрутили в рулеты. Амазонок разогнали. К досаде конкурирующей гостиницы “Гуси-лебеди”. Но и Гулан недолго провладел таверной. Подрос его сын Гульяно, уже тогда тесно знакомый с целой плеядой подозрительных личностей. А уж он-то после смерти отца завладел злополучным “Красным рогом” так завладел. И владел им, пока не умер в связи с нашествием магов-рыцарей. Умерев же, трактирщик-рецидивист взялся за старое.

– Можно брюхо твоё вскрыть, Чичас, – парировал кудлатый. – Слыхал я, пива в нём куда больше, чем в любой из твоих бочек.

Большеголовый лохмач изящной комплекции задрал подбородок и архаически почесал кадык. Это был никто иной, как Гуебос Глазутый, полулегендарный сын легендарного Рыжего Карлика, один из наиболее активных членов его банды “Белый пёс”. Честолюбие Гуебоса не давало спокойствия в батиной тени, в которой ему было очень и очень тесно. И слишком темно. Глазутый за глаза постоянно глумился над отцом за его рост, почти не скрывая это. Он был уверен, что ему, как сыну, многое простится. Но не простилось.

Банда Рыжего Карлика не слишком отягощала себя якорями блатной морали и занималась прескверными делишками. Во-первых, она сотрудничала с Комиссарским квадроумвиратом города Путаницы, сдавая ему за вознаграждение мелких бандитов, а на птичек покрупнее белопсовцы сами накладывали дань за молчание. Пляски по лезвию бритвы меж огнями. Замечательно грязный бизнес. Ну конечно, деньги - это грязь...

Как раз этим бизнесом и заведовал Гуебос, а в грязно-денежном бизнесе дураки долго не живут. Подчистую и умные-то не заживаются. Но зато сколько грязи, сколько грязи можно сгребать под себя лопатой! В смысле, денег. Деньги же никому никогда не мешают, я правильно говорю? Ежедневные и еженощные купания в роскоши, развлечения, граничащие с извращениями, и извращения, давно переставшие быть развлечениями, а также: огни, лезвия, яд, стрелы, тут же влетающие в едва приоткрывшееся окно, наёмные убийцы во всём чёрном, перчатках и масках, поигрывающие стилетами и притаившиеся во мраке ночи… Капканы и выгребные ямы в самых неожиданных местах. Например, ядовитый капкан, установленный на гульфике трусов.

На Гуебоса неоднократно покушались боссы по понятным причинам враждебно настроенных банд. Вскоре к ним присоединился и Комиссарский квадроумират Путаницы, которому Гуебоса слил никто иной, как сам Рыжий Карлик. Отца несколько напрягало, что родной сын изгаляется над ним, да ещё втихую крысит нажитые непосильным трудом деньги, нимало не скупясь на сумму. А комиссары посчитали Гуебоса слишком опасным преступником для официального преследования, ареста и наказания.

И тут Глазутый выкрутился. Он хоть и избежал покушения, но благодаря нескольким гениальным интригам собственного сочинения предстал перед судом и в тюрьму таки угодил. Сроком аж на тысячу лет. Лучше уж успешно заключиться в тюрьму, рассудил Гуебос, чем стать жертвой успешного покушения. И верно рассудил! Отсидев каких-то три года с незначительными потерями для здоровья, Глазутый счастливо бежал. Несколько выбитых зубов (препирался с вертухаями), два сломанных и криво сросшихся мизинца и один сломанный и криво сросшийся нос (препирался с вертухаями), парочка шрамов на лбу (препирался с вертухаями) и трещина на ребре (препирался с однокорытниками). Дёшево отделался, между прочим. К тому же на нём всё заживало, как на собаке, о чём прознали собаки и между собой тявкали: “Шарик, гав-гав, ну и обварил тебя этот негодяй в грязном колпаке! Вав-вав! Но ничего, на тебе всё, как на Гуебосе, заживёт! Гав-вав!”.

После сих злоключений неутомимый Гуебос Глазутый подался в лесные разбойники. Обирать одиноких беззащитных спутников - что может быть слаще! Но тут его постигла неудача. Первым же одиноким и “беззащитным” путником оказался один из братьев Григориеффых, промышлявших браконьерством и конокрадством. Гуебос незамедлительно присоединился к ним. И опять неудача. Добропорядочные селяне словно того и ждали. Через месяц они сдали шайку властям, прозванную местными “Три гада или тройное г”. Братьев поймали, а Глазутый удрал в лес, зарезав перед тем двух десятских кухонным ножом.

Далее Гуебос Глазутый обосновался в городе Замус-Стамус, быстро обзавелся друзьями по интересам, и приступил с ними к затяжной серии грабежей зажиточных замусстамусцев и не только их. Облюбовав понравившийся дом, бандиты вязали хозяев, тыкали в них раскалёнными железными прутьями и запихивали в камин, угрожая развести огонь, после чего требовали немедля выдать деньги. Кажется, что некоторые вещи столетиями остаются неизменными. И правда, если работает, зачем же менять?

В конце концов, банда Гуебоса довела власти до белого каления. За Глазутого назначили неслыханную награду в сотню реалов. Тридцатку давали за участника его банды. За такие деньги Гуебоса могла сдать родная мать, особенно если запихать её в камин. Обладатель незаурядного ума и харизмы лидера, более угрожающе-внушительной, чем добро-располагающей, Гуебос Глазутый отличался дерзким, не сказать, наглым характером и горячим, не сказать, волчьим норовом расплавленного металла. За что и поплатился. Многие великие воины заканчивали свою карьеру именно тогда, когда им в голову приходила мысль, а не стоит ли оставить всё как есть и уйти непобеждённым? Но Глазутый не был великим воином, а был умной и наглой сволочью, которую постигла, скажем так, новая невзгода. В одном из домов банду подстерегала засада.

Угрём выскользнув из железных лап закона и поклявшись расквитаться с наводчиком, Гуебос вновь бежал. Но теперь, чтобы достичь города, где бы он не находился в розыске, следовало покинуть страну. Самое время вести себя тише воды и ниже травы. Ан нет. Не на таковского напали! Минуя деревушку Крылья-Ноги-И-Хвосты, Гуебос свернул шею петуху, посмевшему клюнуть его ногу. А как бы поступил сам Гуебос, если бы некто ворвался на его территорию и стал бы жрать его толком ещё не родившихся детей? За петуха заступились крестьяне. Оглушённого дубиной преступника десятские отвезли в Путаницы и сдали страже. Стража Глазутого не узнала и, пока суд да дело, бросила в каталажку.

Очнувшийся Гуебос понял, что влип он по самый швах, стоит ему заново увидеться с кем-то вроде следователя, прокурора или судьи. Недолго думая, он строчит записку знакомому убийце (есть профессиональные убийцы, получающие за своё занятие только деньги, а есть любители, получающие за своё занятие только удовольствие), запечатал в конверт и попросил стражника отправить письмо по адресу, сказав, что это послание адвокату. Он ведь имеет право на защиту от вызывающе несправедливых обвинений? “Помоги мне, – сказал Гуебос, – ведь и ты можешь оказаться на моём месте”. Слова именитого бандита не совсем понятны, но стражник согласился.

Однако чёрная полоса накрыла Глазутого тучей, окатила чёрным ливнем и дала продышаться. Ну конечно, он подписал конверт выдуманным именем, а знакомый убийца, естественно, отказался оплачивать почтовые расходы за неизвестного отправителя. И убийцам ничто человеческое не чуждо. Письмо вернулось на почтамт. И там это письмо как на грех увидел Трум Ба, некогда обучавший Гуебоса грамоте. Он тотчас опознал почерк своего бывшего ученика. И конечно, незамедлительно донёс на него комиссарской четвёрке Путаницы.Ужасное невезение, ужасное.

Судья приговорил Гуебоса Глазутого к двум с половиной тысячам лет тюремного заключения. И подсчитал, что Гуебос должен отсидеть как минимум тысячу лет, прежде чем получить право на возможное досрочное освобождение. А если принять во внимание побег из тюрьмы… В общем, чтоб недолго мучился и теперь уж точно наверняка, судья приговорил Гуебоса к смертной казни.

Но за неделю до повешения полулегендарного сына легендарного Рыжего Карлика путанинский палач запутался в пьяной драке и ножкой стула сломал себе руку, предварительно сломав ножку дверной ручкой. Вешать левой рукой ему было как-то неловко. “Дык ведь не украшение вешать, а человека, – молвил палач, – всё надо делать как полагается.” И Гуебоса отправили в Радруг. Да там и повесили.

Почти сразу после этого знаменательного события Радруг подвергся нападению таинственных и неуязвимых магов-рыцарей.

2. Хейзозер Краснощёк. Смерть - это ещё не конец (7).

Изящной комплекции, с большой лохматой головой с выпуклым шрамированым лбом, треугольным лицом в оспинах, сохранившихся после смерти, недобрым взглядом из-под насупленных бровей; умный, но слишком злой и наглый мерзавец - таковы история, характер и внешность Гуебоса Глазутого, сына Рыжего Карлика.

Но присутствующие в “Синем роге” ведали о нём только его внешность, даже свидетели его публичной казни. Проку вглядываться в лицо смертнику? Это очень, знаете ли, непрактично.

– Ага, и магцари нам приснились? – ухмыльнулся Бурданос, мелкий лавочник мелкого роста, он же мелкий сплетник, мелко интриговавший на стороне с мелкими дамочками мелкого пошиба.

– Ну да, жизнь - это сон, – сказал кто-то совершенно серьёзным голосом.

– Тогда смерть самый лучший будильник! – воскликнул Ерёма.

Современный Ерёме простейший будильник представлял собой комбинацию из чашки с водой, нескольких крючков, каната, нитки и свечки. Чем больше хотел поспать человек, тем толще был канат и дальше от него пламя свечи. Отсюда пошли выражения “наматывать часы”, “сжигать время” и “бодрящий напиток”. Свежезаваренный ароматный горячий кофе действительно бодрит, особенно если вылить его поутру на голову.

Бурданоса Хейзозер и Ерёма знали, как и трактирщика Чичаса, но только о том, что он трактирщик, а о том, что он глава преступного мира Радруга, не знали. Не знал этого и Глазутый.

–Интересно, интересно, – продолжил мелкий Бурданос своё мелкое умозаключение, – если тараканы приходят во сне к скорой смерти, к чему приходят магцари?

– К тараканам! – мгновенно выдал Ерёма.

Многие призраки расхохотались, но губы Гуебоса не дрогнули и краешком. Он проделывал штуки повеселее.

– Это называется круговорот тараканов во сне. Таракановорот. Только боги никому не снятся, – завершил Ерёма.

– Всем собравшимся привет и доброго здравия!

С этими словами в “Синий рог” вошёл Кикосец Ветрокрылый собственной персоной с неизменным (теперь уже навсегда) дульцимером.

– А не сыграть ли вашу любимую “Кородент без штанов”?

–Уймись, певун, и без тебя блевотно, – проворчал Глазутый. – Нужны кому твои песенки без вина и пива.

– Да и распевать “Кородента без штанов” в таверне без стен опасно для здоровья, – встрял Бурданос.

– Если нет стен, значит, нет и ушей, – сказал кто-то совершенно серьёзным голосом.

– Я и смотрю, ты аж посинел весь от избытка здоровья, – парировал менестрель и обиженно добавил: – Не хотите, как хотите.

–Ветрокрылый, а, Ветрокрылый, а как тебе стишки короденского сыночка? – поинтересовался Ерёма. – Говорят, они похожи на твои песенки.

– Ну, очевидно, у мальчика талант, – с опаской протянул Кикосец и натужно продолжил: – Надо признать, в них есть нечто, что-то неуловимое струится в словах…

–Дерьмо! – решительно произнёс кто-то из угла таверны. Пускай у “Синего рога” стены отсутствовали, зато углов хватало. Где сел, там и угол.

Хейзозер оглянулся на звук голоса. Там стояла давешняя парочка сбрендивших призраков. Один вещал другому:

–Работаем в дерьме, на дерьме и с дерьмом. Получаем за это дерьмо и живём в дерьме. Да и сами мы, честно сказать, дерьмо.

– А ты видал этого Щеногго Адава? Ну и урод.

– Это точняк и верняк. Наверняка командором через постель стал.

– Да кто захочет спать с таким уродом?

– А он наверняка и в постель попал через постель. Вот так, прыгая по постелям, Адав допрыгался до командора. Постельный командор представляет постельную гвардию!

Тут оба призрака посмотрели на пялившегося на них Хейзозера, переглянулись меж собой, снова посмотрели на Хейзозера и хором произнесли:

– А теперь нечто совсем другое!

Как по команде повернулись, покинули таверну (если вообще можно покинуть таверну без стен) и с нарастающей скоростью устремились куда-то вглубь болот. Хейзозер, разинув рот, проследил за ними взглядом.

– Кто они? – спросил он.

–Эти-то? – сказал Ерёма. – Они вроде как давно на острове. Говорят, почти полторы тысячи лет.

– Кто говорит?

– Они и говорят. Скорее всего, не врут, одеты странно и разговаривают также.

– И как со счёта не сбились?

– Вот и я думаю, врут они всё. Или не врут, свихнулись и разумом уехали в сторону леса.

– Чего?

– Ну, одичали, Хейзер, рехнулись. Сам попробуй проведи на этом острове полторы тысячи лет, тоже спятишь. Скоро здесь будет кладбище сумасшедших привидений.

Кикосец снял с плеча дульцимер, уселся на кочку и принялся тихонько наигрывать и напевать.

– Ты бы заткнулся, певун, – посоветовал Глазутый. – Ещё чего доброго, кородент ненароком услышит.

– А что такое? – Кикосец замер пальцами на струнах.

– А будто сам не слыхал, так вроде не глухой.

– Ты о чём, Глазутый? – непонимающе нахмурился Кикосец.

– О словах кородента, – ласково напомнил Гуебос. – Он же ясно дал понять, кому можно выражаться стихами, а кому нельзя.

– Да ничего такого он не говорил. Стих читал Шпиндель, его сын.

Гуебос тяжело посмотрел на глуповатого певуна и сплюнул голубой слизью на пол таверны, весьма похожий на влажную землю и кочки. Плевок вместо неподвижного лежания, как и полагается плевкам, вытянулся и стал похож на крохотную тонкую змейку из жидкого стекла. И змейка эта устремилась к башмаку Глазутого и влилась в него без остатка. Или в ногу. У призраков, похоже, всё едино. Наверное, если бы Глазутому вздумалось снять с себя башмак, он снял бы его вместе со стопой.

–Певун, ты или дурень редкостный или дурень нередкостный. Кластер, кажется, яснее ясного сказал, что стихами могут выражаться только он, его жена и сын. Ты Кластер?

– Нет. Гуебос, что ты такое говоришь? – растерялся Кикосец и быстро заморгал.

– А может ты блюдин? – допытывался Глазутый.

– Да нет конечно! – воскликнул бард и решил непринуждённо рассмеяться, но рассмеялся нервно. Очень нервно.

– Или ты его жена?

Чичас гоготнул и в знак одобрения стукнул пивной кружкой по стволу. Остальные предпочли не реагировать. Что-то настойчиво советовало заткнуться в тряпочку, как можно меньше двигаться и перестать дышать. А ещё лучше убраться подобру-поздорову. Такое желание возникло у Хейзозера. И не у него одного. Большеголовый лохмач сильно пугал и этим страхом словно гипнотизировал. Что-то зловещее, нагнетающее таилось в его облике, манере говорить, двигаться. От него едва ли не разило опасностью, как, бывает, разит духами от женщины, уверенной, что у всех вокруг без исключения хронический насморк или запущенный гайморит, но ничего, она уж позаботится о том, чтобы все без исключения оценили запах её новых духов. Ради этого она готова вылить их на себя чуть ли не целое ведро, так что у оказавшихся поблизости котов и собак слезятся глаза, у быков и коней самопроизвольно морщатся и уходят вбок морды, а птицы сходят с ума и зарываются головой в землю. Хейзозер будто прирос и не сводил с Гуебоса глаз, как кролик не сводит глаз с медленно раскрывающейся пасти удава.

– Шёл бы ты к демонам, Гуебос, – обиделся Ветрокрылый.

А то и Ветроголовый, так сказать, с батоном в башке. Всё, к чему стремился легкомысленный Кикосец и о чём задумывался, так это как бы побыстрее прославиться. Такие житейские нюансы, как социальная ориентация и другие люди, волновали его не особо. До любого здравомыслящего призрака давно бы допёрло, что перед ним некто очень и очень грозный, с которым не то чтобы шутки шутить возбранялось, а неосторожно оброненное слово так и норовило обернуться быстрой и лёгкой или медленной и тяжкой гибелью. Да, все участники и свидетели описываемой сцены уже успели окочуриться, но страх штука живучая.

–Лучше-ка ты, певун, шуруй от нашей честной компании подальше. А то лихо на нас набренькаешь и настонешь. Могу помочь.

Глазутый, не сводя с барда пристально-недоброго взгляда исподлобья, поднялся с кочки и шагнул по направлению к нему. До всбледнувшего певца наконец-то дошло, что пора бы и свалить. И впредь не возвращаться. Рот Гуебоса слегка исказила улыбка, обещавшая барду сплошные неприятности, а из его кулака непринуждённо выглядывало лезвие кинжала, вдруг оказавшегося в руке. Большим пальцем Гуебос с мягким напором проводил по ножевищу, будто кошку гладил.

– Ну чего, чего ты, Глазутый? Я… я и сам хотел уходить, – проблеял Кикосец и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, второпях покинул заведение.

Гуебос вернулся на кочку и со скучающим видом уселся.

– А ведь ты прав, Глазутый! – восхитился некто малыш Тиньку-Виньку, молодой воришка, один из тех, кто проникся бандитской харизмой Гуебоса и попал под его влияние. – Ну ты и башка! Я б в жизнь не догадался!

– Да и после не поумнел, – это, конечно, брякнул Ерёма, который тоже не всегда соображал, как общаться с малознакомыми людьми, в данном случае, призраками. Но Тиньку, благоговеющий перед Глазутым, пропустил слова мимо ушей.

– А ты, Тиньку, языком поменьше чеши, когда сам кородент перед нами речь держит. Кучер этот Осим… Кто знает Осима? Я вот впервые его видел.

Признаться, Глазутый любого радружца знал пару дней, но вёл себя так, будто был здесь главным. Конечно, это не могло нравится трактирщику Чичасу. Но тот пока молчал.

– Хрен его знает.

– Да заезжий с какой-нибудь деревни. Сразу видать, баклан.

– Не скажи, не скажи. Деревенские обычно не такие смелые...

Дальше Глазутый участия в разговоре не принимал, задумавшись о том, как бы извлечь из сложившейся ситуации наибольшую для себя выгоду.

Без рулевого бригантина разговора отправилась в свободное плавание на волю мысленных бризов и фривольных течений. Прозвучало, например, такое соображение: “Слово “кладбище” от слова “клад””. Чему последовало соображение ответное: “А сокровища в нём гниль да кости.”. Стоило отметить и такую фразу: “А я думал, у меня обязательно рано или поздно будет домик на кладбище”. Ну и несколько отрывков, выловленных из неспокойного моря общего гвалта:

–Таверна на кладбище - это как-то стремновато.

– А чего стрематься? Богов? Где боги, а где мы? Драконов-то нема.

–Слушай, Тиньку-Виньку заживо сожгли, а вас как убили?

– Да никакус, ёпть, сами убились. Мы с Ценсолом же, ёптов угльще добывали. И хозяин шахты, ёпть, зарплатишку усёк. Безпричинно, ёпть. Говорит, будат заказы, будат, ёпть, и зарплата высокая, а сейчас, говорит, подтягивайте, ёпть, штанишки, затягивайте ремни потуже, а зубы, ёпть, бросайте на полку. И я вместе с вами подтяну, затяну и положу. Ну, значит, это самое, месяц терпим, ёпть, на вине экономим, второй месяц терпим, уже, стало быть, ёпть, на пиве экономим. Третий месяц вообще лютый вышел. Про пиво с вином забыли, уже на браге и табаке экономим, ёпть! Тут у нас нестерпение лопнуло. Хозяин, ёпть, это самое, всё талдычит, ещё немного, ещё немного, корабли, ёпть, на подходе. Его же от жадности колотит, как курву. И морда, ёпть, противная. Сколько такое издевательство терпеть можно? Ну, решили мы с Ценсолом шахту подорвать, ёпть. Никому ничего не стали говорить. Всё за всех решили. Ну, ёпть! Для всех же хотели как лучше. Мол, хозяин увидит, что работяг-то простых до крайности, ёпть, довёл, что они аж шахту, ёпть, подорвали, сжалится и зарплату повысит.

– И чего, повысил?

–Нам-то, ёпть, откуда познать? Мы шахту вместе с собой подорвали. Вишь как, не рассчитали малёх, ёпть. Уж не знаю, может, другим и подкинул, ёпть, денюжку, если их вместе с ним магцари не пережгли. А то обидно, зарплату повысили, а ты, ёпть, мёртвый.

– А знаете, други! – вдруг воскликнул Тиньку-Виньку. – Давно хотел признаться вам…

– Да в чём, Тиньку? – поторопил Бурданос.

Он знать не знал, что именно Тиньку-Виньку однажды обчистил его лавку, стащив выручку за неделю и едва не разорив. И помнить не помнил, как перед этим сам же в “Красном роге” по пьяни хвастал, в какой комнате и каком потайном ящичке прячет деньги.

Сам Тиньку представлялся бродячим актёром, отставшим от балагана и осевшим в Радруге, ныне безработным и живущим на сбережения. Цирковые и актёрские театры на колёсах изредка заезжали в Радруг, но Тиньку постоянно в них что-то не устраивало: то никуда не годный реквизит, то никуда не годный репертуар, то никуда не годная игра. В общем, по мнению искушённого и привередливого не по годам актёра Тиньку-Виньку в любом балагане всегда было предостаточно чего-то никуда не годного, чтобы ему не хотелось наниматься к его директору-квазиспециалисту. Но представления вор не пропускал. У увлечённых действом зрителей как по учебнику выворачивались карманы и как по маслу срезались кошельки.

– А вот в чём, други! – отчаянно махнул рукой Тиньку-Виньку. – Хер у меня, говорю я вам, махонький-махонький!

– А нам-то что? – удивился Ерёма. – Мы не бабы.

– Да и нам на твой хер похер, – грубо прокомментировала вульгарная Скуксивица по прозвищу Влагосборник, представительница древнейшей профессии, и брезгливо поджала толстые губы.

– Да я к тому и клоню, – не унимался Тиньки-Виньки, – что один хер, какой хер, бабам-то без разницы.

– А у тебя два съёмных? – Влагосборник ахнула так натурально, что многие расхохотались. А то, и вправду, поверила. А может у неё самой были съёмыши. Профессионализм - дело тонкое и нежное.

И тут со своей кочки поднялся Гуебос Глазутый, обвёл галдящих злым взглядом и рявкнул:

– Пасти захлопнули, дяди и тёти!

И все вмиг притихли и уставились на Гуебоса. Но многие потом покосились на Чичаса. Кажется, людям, умеющим навязать свою волю другим, сказочно повезло, всё им будет даваться легко, как по мановению волшебной палочки, но ведь и командовать надо уметь. Одной харизмы мало для лидерства. Глазутый наградил присутствующих своим фирменным сумрачным взглядом, словно остро заточенным полумесяцем порезал.

– Да что вы такое несёте, идиоты? – вопросил Глазутый и сплюнул на пол. Плевок поблёскивающей голубоватой змейкой незамедлительно подполз к гуебоскому башмаку и впитался в него. В дальнейшем Гуебос старался воздерживаться от плевков. Лидера, к которому плевки так и липнут, не спасёт никакая харизма. – Мои синие уши скоро почернеют от вашей тупой болтовни.

– А ты, Гуебос, считаешь себя самым умным, да? – уничижительно усмехнулся Чичас и с сожалением заглянул в пустую кружку. – Народ болтает, чтобы скоротать время, которого у нас, похоже, впереди целая вечность. Зачем простых людей оскорбляешь?

– Ну да, – пожал плечами Тиньку-Виньку. – Хер-то у меня не маленький, я так, на дурака брякнул…. ну, чтобы вечность скоротать. Он у меня, сами понимаете...

– Ага, оправдывайся теперь, мальчик! – визгливо хихикнула Бубенция по прозвищу Расстегай, лучшая подруга Скуксивицы. Обе они выглядели как нечто среднее между пышками, покрышками и скирдами сена, упакованными в чулки и платье. Эта чудесная парочка не разлей вода за свою долгую шалавную карьеру посредством отвара на основе вытяжки болиголова успела изгнать души множества своих клиентов с меркантильной целью обобрать оставшиеся тела до последней нитки, а обобранные останки (чего хорошему мясу пропадать?) с грузилами-булыжниками сбросить в сточный канал при помощи верного Пумплюша, который, кстати, присутствовал здесь же, но не любил болтать попусту. Впрочем, как и слушать. Обычно он стоял истуканом, если не обращались прямиком к нему, и всё происходящее миновало его, как время минует реку.

–Неужели вам насрать на своё будущее?! Битый час кудахчете ни о чём, будто сборище безмозглых куриц! – Глазутый привычно взял узды инициативы в свои опытные полулегендарные руки, напрочь игнорируя вопрос Чичаса. И трактирщику это очень не понравилось. Но вида он не подал. В отличие от молодого и горячего парня Гуебоса Глазутого Гульяно Балытраво прожил в два раза больше его и раскрывать свои карты не торопился.

2. Хейзозер Краснощёк. Смерть - это ещё не всё (8).

И тут, спустя битый час, совсем некстати в таверну “Синий рог” вернулся Кикосец Ветрокрылый. И мало того, что некстати, так ещё и необычным способом. Он, вероятно, ради пущего эффекта, вырос из-под земли. Но немного не рассчитал и вырос именно там, где стоял Гуебос Глазутый.

– Эй, Гуебос, где захочу, там и буду петь! – гордо заявил бард и не найдя онного растерянно поводил головой, чувствуя неладное. – А где ты?

Неудивительно, что он его не заметил. Лицо Гуебоса находилось в районе затылка Ветрокрылого, а сам певун немного влип в него. Раздались отдельные смешки, но такие короткие и прерывистые, будто, едва успев родиться, тут же гибли.

– Э, Ветрокрылый. – Чичас глазами, бровями и пивной кружкой выразительно показал барду, мол, обернись, обернись.

И бард обернулся. И весь мир стал для него неким подобием бледно-голубого мармелада с едва уловимой консистенцией, вязковатой и прохладной. Он словно окунулся в озеро эфирного желе.

– Ой! – пискнул Кикосец, отскочил в сторону и заблеял: – Мои из-извинения, Гуебос. О-очень неловкая ситуация, хе-хе.

Кажется, сдулся самый воздух, решивший разнообразия ради расстелиться по полу и побыть ниже травы. По крайне мере, многим присутствующим показалось, что стало как-то труднее дышать, хотя потребность в кислороде отпала по понятным причинам. Многие сглотнули. Чиксы, Расстегай и Влагосборник, коротко и пронзительно взвизгнули. Несмотря на многочисленные расправы над невинными клиентами, они были дамы впечатлительные и даже где-то сентиментальные. Бубенция обожала любоваться луной и мечтать, как прискачет принц на белом коне, желательно, битюге (битюг точно сможет снести на себе нагромождение пышек-покрышек размером со скирду сена в чулках и платье), влюбится в неё и увезёт в свой замок, где никого не нужно травить, спать за деньги и заниматься другой надоевшей бытовухой, а просто сидеть и смотреть на луну, подперев ладонью подбородок, есть розовые пирожные, кататься в коляске и гулять в белых кружевных перчатках.

– Да что ты такое, дурень, бормочешь? – с колкостью и опасностью ржавой зазубренной пилы произнёс Глазутый. Многие бы нервно воскликнули: “Э, мне пора идти! Всем пока!”. Но бард Кикосец Ветрокрылый был явно не из таковых. И вовсе не из-за твёрдости характера.

– Да, такое и бормочу! – заявил он, несколько опомнившись и наглея от страха всё больше и больше. Бард боялся до одури, но отступать было поздно. Слишком далеко зашёл. – Ты, балда неотесанная! Да кто ты такой, сударь, чтобы мне указывать? Не слишком удачливый воришка белья?

Взгляд Гуебоса налился запредельным мраком и не менее запредельной угрозой. Метафорическая ржавая зазубренная пила метафорически нежно коснулась призрачной шеи Ветрокрылого. Гуебос вдохнул полную грудь воздуха и исторг его через расширившиеся ноздри с таким шумом и напором, что ещё чуть-чуть и получилось бы чистейшее пламя.

Ситуация достигла наивысшей точки кипения. Пару градусов сверху, и свидетелям происходящего ничего другого не останется, как вспотеть и, может быть, испариться.

– Что ещё поведаешь, мой друг? – зловеще спросил Гуебос, медленно приближаясь к барду.

– А ещё скажу, скотина ты необразованная, что я умею рассуждать логически! Ло-ги-че-ски, ослиная твоя башка! – медленно отступающий Кикосец помахал рукой перед глазами Гуебоса, которые при наличии крови могли бы ею налиться. Пронзительный голос барда отчаянно вибрировал, звенел и, взвизгивая, едва не срывался. – А всё оттого, что у меня высшее музыкальное образование! Поэтому я умею рассуждать логически, а ты нет, мартышка нечёсаная! Слушай сюда, дружочек, я уже умер, я призрак, как и ты, правильно? Правильно! – с взвизгом подытожил Кикосец. – А значит ты мне ничего не сможешь сделать! Ха! Ха! Ха! - Бард расстрелял смачными хахами лицо Гуебоса. - И верно не “блюдин”, а “блюндин”, малограмотный крендель в запеканке!

– Всё сказал? – уточнил крендель в запеканке.

– Ага, – согласился Кикосец, рукой перетягивая дульцимер к животу. – А теперь я исполню славную песенку “Кородент без штанов”. И плевать на отсутствие стен! Мне никто ничего не сделает! Жиил да быыл кородент!..

Начал он и тут же закончил, потому что Гуебос могучим рывком сорвал дульцимер с ремней и со свирепым рыком обрушил его на макушку Кикосеца. Схватил обмякшего певуна за грудки, врезал ему кулаком в нос и вышвырнул из “Синего рога”, нимало не смутившись отсутствием стен.

- А теперь слушай сюда, сопляк, – сказал Гуебос, засунув большие пальцы под пряжку ремня и расставив ноги. – Нет “логично” и “нелогично”, а есть “хочу” и “не хочу”, “могу” и “не могу”, и один хороший удар завсегда вернее тысячи слов. А сейчас, Пердокрылый, мне захотелось врезать по твоей пустой башке, потому что ты меня сильно взбесил, чего я настоятельно рекомендую никому не повторять. И у меня получилось. Логично? Логично.

И Гуебос Глазутый отвернулся продолжить прерванное общение с остальными.

У Кикосеца всё расплывалось и темнело перед глазами. Оказывается, призраки очень даже ощущали боль. Бард глухо мычал и ослепшим и покалеченным насекомым ползал по земле неровными кругами. Наконец, ему удалось подняться на ноги и он, сутулый и жалкий, держась за страшно гудящую от боли голову, шатаясь, побрёл куда-то наугад. Никто ещё так не унижал его и не избивал. И никто, никто не заступился.

Хейзозер проникся глубочайшей жалостью к несчастному барду. Он, конечно, хам, но зачем же так избивать?! И гитара расквасилась. Или как эта штука называется? Как он будет играть свои песни, новую-то уже не достанешь.

Пока Хейзозер снедался кручиной, голубоватые ошмётки мелко задрожали, как пудинги на столе психованного повара, потянулись к проломленному корпусу инструмента и с магнитной меткостью попрыгали в разломы и дырки, залепляя их собой. Гитару как бы замазывали универсальным восстанавливающим веществом. Не прошло и минуты, как она полностью зализала раны и, как ни в чём не бывало, целёхонькая, поехала по бледно-сиреневой траве, будто санки покатились по льду. Хейзозер догнал её, подхватил и направился туда, куда тянулся гитарный гриф, а тянулся он к своему владельцу, потерпевшему сокрушительное фиаско.

Увлекаемый слабо рвущейся из рук гитарой и восхищённый её преданностью, Краснощёк следовал зову инструмента, как следует хозяйка зову своего огромного пса, которому вдруг приспичило свернуть с парковой дорожки и ткнуться носом в самую наимерзейшую, самую наигнойнейшую, самую наивонючейшую мусорную кучу в беспардонной истории парковых куч мусора... Предыдущее предложение никоим образом не намекает смутно, что Кикосец Ветрокрылый наимерзейший, наигнойнейший и наивонючейший. Никоим. Бывали барды и погнильше. Зачастую таких бардов рано или поздно находили по утрам в ранее упомянутых зловонных мусорных кучах, преимущественно, паркники.

Паркники, кажется, рангом повыше дворников, но пониже площадников. А ещё есть лестничисты, закоулочи, тупильщики, арочи, мостники, брусчники, дорожельщики, тропинные, комнатушники и пердонаристы. У уборщиков, надо заметить, весьма сложная и строгая иерархия с запутанной для непосвящённых системой знаков отличия, наград, уставов и ежемесячных постановлений. До того дошло, что нанять уборщика выходило весьма рискованной затеей. Вполне могло сказаться, что комнатушник на время уборки имел полное право вырезать на стене свои контактные данные. И ведь вырезал мерзавец. А если заказчик противился, уборщик издавал полный праведного гнева вопль: “Тварь я дрожащая или кто?”, извлекал из-за пазухи на свет божий новенькую конституцию УЦ (Уборочного Цеха) и сурово потрясал ею. А могло и совсем переклинить; ревматизм, остеохондроз и артрит не дремлют. Было благоразумным в следующий раз нанять того же уборщика, потому что новый вырезал свои контакты на другой стене и, конечно, старался сделать свои контактные данные заметнее оппонентных контактных данных. Некоторые в своём рвении доходили до того, что дырявили стены. Кстати, строительно-монтажный пистолет изобрели именно уборщики.

Инструмент рода лютневых плавно обогнул кладбище по краю и устремил свои колки к изваянию дракона с твёрдым намерением безучастно оплыть и его. В двенадцатиструнном, насквозь промузыкаленом мире дульцимера физические объекты имели такие же шансы на существование, как в нашей вселенной свет, с румяной корочкой поджаренный на сливочной тьме. Для дульцимера под образом дракона подразумевались несколько коротеньких басисто-мрачноватых мелодий, наложенных одна на другую. Обитали эти мрачноватые мелодии в миксолидийском ладу, поселившись в тёмных безднах миноров, но не чурались порой светлых мажорных надгорий.

Обладай дульцимер необходимым восприятием и самостоятельным мышлением, он бы искренне недоумевал, почему люди занимаются всеми этими бестолковыми копошениями (едят, пьют, спят, любят, работают, развлекаются, ненавидят), когда для счастья всего-то и нужно пробить у себя в животе дырку, выскоблить себя, натянуть на лицевую часть корпуса некоторое количество струн, настроить их и играть в своё удовольствие. А стань дульцимер по странным прихотям рока кородентом, он бы принялся активно практиковать дыросверление в брюхах подданных с последующим их выскабливанием и внедрением струн в веском убеждении, что такое обращение пойдёт подданным только на пользу. Главное - избегать фальши и полностью растворяться в музыке.

Но Хейзозер Краснощёк не собирался во имя счастья натягивать на себя некоторое количество струн. Не мог и не притормозить. А притормозив, страждущими очами, полными мольбы, впился в каменную крылатую рептилию, неряшливо обмотанную вялым ползунцом. Дракон, высеченный из чёрного камня, укрыл спину сложенными на манер складчато-каменного плаща крыльями и, усевшись на постаменте, бесстрастно взирал на Хейзозера. Когтистые четырёхпалые лапищи и бока, выглядывающие из-под крыльев, покрывали волнистые ряды крупной врощенной чешуи, плотно пригнанной кольчугой безупречно повторяющие малейшие изгибы тела. Явственно обозначились складки самих крыльев, складки толстой кожи на брюхе, особенно там, где задние лапы соединялись с туловищем, а также бугры мышц и тросы толстенных жил, уходящих в плоть ответвлениями сосудов потоньше. А благодаря морде с роговыми наростами, кожей, напоминающей древесную кору, и мятыми губами, поджатыми клыками, казалось, что дракон вот-вот оживёт и с приветственным рёвом расправит крылья.

Драконы... перевозчики душ с земли в Эженату и Энжахиму и одни из самых узнаваемых существ Девятибожьих писаний.

Вперившись в статую, Хейзозер до того впечатлился, что услышал запах дракона. Пахло солёным арахисом, немного гвоздикой и почему-то пивом. И узрел цвет дракона. Изумрудно-зелёный, с завитками синих спиралей и запятых по бокам и девятью красными пятнами на смолисто-чёрных крыльях, отливающих сапфиром.

Всё как в священных писаниях. Правда, солёный арахис и пиво там не упоминались. А вот гвоздика встречалась в одной грязной истории, в которую умудрилась влипнуть Клитофрунати по собственному легкомыслию. Как-то богиня любви повстречала в лесу кролика. Кролик тот выпросил у неё галстук-бабочку, чтобы стать неотразимым игривым кроликом. А потом как начал этот неотразимый кролик в галстуке-бабочке заигрывать со всеми встречными-поперечными. Такое началось, стыд и срам, стыд и срам, там-там-тара-рам! Но с годами все попривыкли, и всё нормализовалось. Правда, Клитофрунати пришлось, как бы выразиться поточнее, раздвинуть рамки приличий. А кроликов богиня любви возненавидела всех до единого и истребляла длинноухих как могла. Ей даже пришлось сразиться с кроличьим повелителем Гигантским кроликом. Победила любовь. Ах да, гвоздика… А может, и в другой истории встречалась.

Статуя с ворчанием шевельнулась. А Хейзозеру только того и надо было. Мгновенно вычеркнув из головы глубочайшую жалость к страдающему Кикосецу вместе с восхищением гитарной преданностью, Хейзозер, подспудно ждавший явления ему дракона с первых минут своего присутствия на острове, с готовностью бухнулся на колени и, прижав к груди трепыхающийся инструмент, сложил ладони в предвкушении неистового воззвания.

Из каменного дракона выглянули краешки бледно-синей субстанции. Неужели драконы цвета душ человечьих? Нет, это не сам дракон, это его душа! Всё верно, переправлять души с земли в Эженату и Энжахиму умеют только драконьи души, а не драконьи туши.

–Воистину свершилось то, чего я так мучительно долго чаял! – страстно и тонко возопил Хейзозер. Голос его, ломкий от вожделения, дрогнул. Хейзозер бы разрыдался, но призраки не рыдают. – Вот ты и пришёл за мной, посланник высших сил, дабы заслуженно наградить меня за поступки мои благочестивые! Я оседлаю тебя и унесусь в благочестивую Эженату, прочь от земли, прочь от тягот и лишений, от скорбей и невзгод, в царство причитающегося мне вечного блаженства! Да! Даа!! Дааа!!!

Задумавшийся доктор Зенниспар Мао-Ивен не заметил, как остановился в статуе дракона, а затем прошёл сквозь неё. И был порядком ошарашен, увидев перед собой повалившегося на колени и воющего какие-то мантры Краснощёка, к тому же крепко сжимающего подрагивающий дульцимер Ветрокрылого. Лицо Хейзозера перекосила неестественная и очень нехорошая гримаса напрочь отшибленного фанатика, алчущего всеми правдами и неправдами оказаться в Эженате. Такой типчик ради рая любого укокшит.

–Хейзозер? – удивился доктор. – Что ты тут делаешь такое с дульцимером Кикосеца? И где, собственно, сам Ветрокрылый?

Хейзозер мигом оборвал свои буйные мантры, дифирамбирующие священную рептилию. Его лицо помрачнело с поражающей резкостью. Хейзозер посмотрел на доктора, как на заклятого врага, и возненавидел его за то, что доктор оказался самим собой, а не драконом. При этом правая рука Хейзозера, увлекаемая дульцимером, горизонтальным указателем тянулась на восток.

–Ничего, отдохнуть присел, – ледяным тоном ответствовал он.

Зенниспар хотел заметить, что отдыхающие люди обычно не верещат и не корчат ужасающих гримас, стоя на коленях, но лишь вежливо уточнил:

– Да?

– Да, – твёрдо подтвердил Хейзозер и перевёл тему: – Кикосецу Ветрокрылому надо помочь. Его избили в “Синем роге”. А эту штуку расколошматили ему об голову. – Хейзозер неловко махнул дульцимером, упирающимся своенравной стрелкой компаса.

– В каком “Синем роге”? – с беспокойством спросил Зенниспар. Он хотел спросить немного другое, но врождённая любознательность взяла верх.

Доктор хоть и не упускал случая подначить барда, но талант его признавал и талант его уважал. На своём курсе Кикосец был любимчиком доктора. И отнюдь не за красивые глазки, как болтали завистливые бездарные языки.

– Это таверна такая открылась возле кладбища, – торопливо объяснил Хейзозер, досадуя на непонятливость Зенниспара. Учёный называется. До элементарного догадаться не может.

“Не успели людские призраки обосноваться на кладбище, как уже открыли таверну,” – подумалось доктору и тревожно спросилось:

– С ним, э, всё в порядке? Я понимаю, умереть он успел и вроде как теперь неуязвимый, но как он?

–Нормально, наверное, раз смог удрать куда-то туда. – Хейзозер покосился на указывающий направление дульцимер.

"Или ушёл умирать на кладбище бардов", - нелепо подумалось ему.

– А с дульцимером что?

–Гуебос Глазутый, бандит какой-то, запретил Кикосецу выступать в “Синем роге”, а Кикосец с этим не согласился. Тогда Гуебос избил Кикосеца, отобрал гитару и раскокал эту гитару ему об голову. Гитара в щепки, Кикосец упал, потом поднялся и ушёл.

–Любопытно, любопытно… А дульцимер заново восстановился и теперь стремится слиться со своим хозяином?

– Ну... да. Наверное. А как вы догадались?

–Я как раз размышлял над этим. И будь я обличённым в плоть, расшибся бы о хвост дракоши, сделанный, надо сказать, из довольно-таки каменистого мяса, – также торопливо пояснил, как недавно объяснял ему Хейзозер про “Синий рог”, но без раздражения, а с мягким нетерпением. – Но не будем заставлять дульцимер ждать. Гляди, до чего ему не терпится вернуться к своему безалаберному хозяину.

2. Хейзозер Краснощёк. Смерть - это ещё не конец. (9)

Старинное жреческое гумнище в несколько тысяч могил, одно из пяти последних пристанищ радружцев, занимало далеко не весь остров. Длины Кладбищенского хватало часов на шесть ходьбы, а ширины почти на два. Помимо наружных могил для состоятельных граждан на кладбище имелись склепы-входы в обширные катакомбы, в залах которых в кучу сваливали умерших голодранцев, душевнобольных, самоубийц и прокажённых.

В восточной части острова простиралась живописная равнина в пологих холмах, похожая на вздыбленное и не очень расторопное море, густо поросшее травой, разбавленной боярышником, солнечно-жёлтой купальницей, красно-бордовым барбарисом и залётными берёзами. Полчаса ходьбы по равнине на восток выводили на берег (или плытия, что более актуально для призраков). Туда и направил дульцимер Хейзозера, а вместе с ним и Зенниспара.

–Видишь ли, – делился своими соображениями Зенниспар с Краснощёком, – сейчас я крепко задумался о нашей текущей ипостаси в качестве, если угодно, привидений. Какими свойствами мы сейчас обладаем, почему мы здесь и что за барьер вокруг острова, заставляющий чувствовать нас мотыльками в банке. Да, и кто такие маги-рыцари и их мотивация, разумеется. Вполне вероятно, они каким-то образом связаны с Кладбищенским островом. Есть такая поговорка: "Заботы людские складываются из нужд и амбиций." Но над этим нужно ещё хорошенько покорпеть... Ладно, допустим, мы и есть призраки, души. Что нам известно о нас настоящих? Только сведения из Девятибожьих писаний и других религиозных манускриптов. Многие источники, естественно, противоречивы, но у разных народов разные условия существования. Соответственно, разнятся опыт и восприятие. Однако из того, что я читал, хотя, конечно, отнюдь не претендую на звание теолога, есть общие повторяющиеся черты: душа бессмертна и неразделима. Состоит она, в зависимости от источника, много из чего. Надо бы порыскать в поисках знатока по таким вопросам. Не встречал ли ты, Хейзозер, какого-нибудь жреца здесь?

– Не довелось как-то.

–Хорошо, хорошо… Так, насколько я помню, по текстам Девятибожья, душа - есть атом, образованный в смеси дыхания асов, князей мироздания…

– ...а дыхание асов собирают маленькие крылатые…

–...душеприказчики, – пошутил доктор.

–Спурсы, – не оценил шутку посерьёзнивший Хейзозер. – Многочисленные спурсы ловят асово дыхание сферами из цветного стекла. У сферы узкое длинное горлышко с раструбом и перегородкой из сгущённого эфира, который может пропускать сквозь себя только дыхание великих асов. Наполнив стеклянную сферу, спурс возвращается к исполинскому резервуару из закрытого зелёным металлом пузыря рыбы, что вместе с птицей и зверем послужила начальным материалом для создания вселенной. Через отверстие-клапан спурс стравливает набранное в резервуар и продолжает сбор воздушного урожая. Пузырь находится в постоянном вращении, постоянно смешивая дыхания асов. В результате в смеси возникают атомы. Резервуар должен быть всегда полным, иначе души людей получаются полупустыми. Но князи мироздания сделали так, что хищные чудища мелеты, гнездящиеся поблизости от резервуара, питаются спурсами, и последним редко удаётся наполнить резервуар полностью. Атомы, затвердевшие в среде смешанных асовых дыханий, падают вниз, просачиваются сквозь плёнку пузыря, проходят через металлическое днище резервуара и вселяются в недавно зачатых детей, в том числе, детёнышей, яйца, личинки, икру и зёрна, и разрастаются в них душой.

– Ого! – с одобрением воскликнул Зенниспар. – Так ты отлично знаешь Девятибожье?

–Конечно! – с жаром сказал Хейзозер. – И я много беседовал со жрецами.

– Это похвально, похвально. И, знаешь, Хейзозер, вот что я подумал. А если всё-таки отыщется способ разделить душу на части? Что тогда с ней произойдёт? Собственно, ответ на мой вопрос ты крепко удерживаешь в руке, несмотря на все его потуги поскорее удрать к своему хозяину. Разделённые части души будут стремиться к воссоединению. Это очень интересно. Есть, есть над чем подумать.

– Но в девятибожьих мифах ничего не сказано о разделении. Наоборот, в нескольких местах подчёркивается, что душа есть нечто неразделимое.

–Однако там не сказано и о том, как зачинаются дети. Но они зачинаются именно тем способом, о котором там не сказано. Боюсь, одного атома мало для зачатия… В конце концов, разве поведение дульцимера не указывает на то, что душа действительно неразделима? Сейчас отыщем Кикосеца и убедимся в этом полностью.

– А вы верите в Союз Девяти?

– В Великолепную Девятку? Именно как в союз? Наверное, нет. Девять князей мироздания хоть и заключили меж собой альянс, скреплённый Варварскими Правдами, с тем, чтобы было легче присматривать за человечеством, своим главным детищем и своей главной игрушкой-погремушкой, но слишком уж часто основные боги грызутся по поводу и без. – Зенниспар иронично усмехнулся. – Скорее, это Отъявленная Нонетская Свора, чем союз. Объединились в команду, в которой каждый так и норовит вытянуть одеяло на себя. Неудивительно, что души людские происходят от асовых дыханий.

– У вас есть свой покровитель?

Зенниспар пожал плечами.

– Если и есть, так это Мнемоса с её дочерьми. Говорят, личность человека - это его память. Не совсем с этим согласен. Наверное, оттого, что с памятью у меня всегда было паршиво. Какая-то сверхненужная белиберда въедливой пылью забьётся едва ли не в самую подкорку, а действительно важное легко выветрится в ту же минуту, как уверишься, что теперь-то уж крепко запомнил. Иногда заглядываю в храм и бросаю пару монеток Мнемосе с её дочерьми.

– Пару? – не удержался от почти презрительной реплики Хейзозер, который с каждого своего жалованья изрядную долю денег жертвовал в храм своей покровительницы Клитофрунати, ярой истребительницы кроликов.

Зенниспар снова пожал плечами и недобро молвил:

– А пускай Мнемоса видит, что её дочерям следовало бы получше заботиться о жрецах музыки и других искусств. Вон, Шушара своих любимцев в золоте купает. Или у Мнемосы самой проблемы с памятью?

– Я думаю, – Хейзозер осмелился-таки озвучить давно взлелеянную им мысль, – что на острове собрались особенные души, поэтому мы и не попали ни в Эженату, ни в Энжахиму. Ведь далеко не все души погибших при нападении магцарей оказались здесь. Магцари напали внезапно и, скорее всего, мало кому удалось бежать и спастись.

– Что значит “особенные”?

– Ну, как сказать, – теперь пожал плечами Хейзозер. – Наши души чем-то отличаются от других, а вот чем, я не знаю.

Зенниспар хмыкнул.

–Занятное предположение. Только вот в себе я ничего необычного не вижу. Средней руки доктор теории музыки и поэзии. Никаких открытий, новаторств, смелых революционных заявлений. А почему ты считаешь себя кем-то особенным?

– Да я не о себе, – тут же постарался откреститься Хейзозер. – Просто предложил… Ладно, – вздохнул он и доверительно сказал: – Не знаю, с чем это связано, но я всегда считал, что мне уготована некая важная роль в будущем, будто я совершу нечто великое.

– Некая важная роль, – с удовольствием повторил доктор и лукаво зыркнул на Хейзозера. – Здесь ты не одинок, мой милый друг. Из вас с Кикосецом вышли бы превосходные собеседники. Какое огромное удовольствие вы бы доставляли друг дружке бесконечными разговорами о том, как в будущем под вашим началом обязательно грядут величайшие события. Только Кикосец будет иметь в виду написание и исполнение величайших песен, своих, разумеется. Ну а ты... Я уж не знаю, что ты имеешь в виду. Ты и сам, наверное, не знаешь. Выглядишь ты совсем молодо. По молодости многие высокого о себе мнения: эго, энергия через край, пустая башка, что вполне может быть благом, и всё такое. Многие уверены, что станут великими, и становятся. Но обычно совсем не великими. Или великим, но совсем не теми великими, которыми хотели. Насколько я помню, атомы падают в материнские лона наугад, как ветер подует. В этом вся трагедия и счастье жизни.

Хейзозер подумал о схватившей его за глотку каменотесной участи. И решил не соглашаться с доктором.

–Кикосец, он… он очень высокомерный, напыщенный, разве я такой же?

– Нет, не такой, – сказал Зенниспар и уточнил: – Внешне не такой, но каков ты внутри, сказать не могу. Да и судить людей по одному разговору глупо, хотя ты прав. Кикосец тщеславен, но он актёр. Актёру необходимо быть тщеславным, иначе к чему вообще актёрствовать? Не проще ли тогда лепить горшки?

Хейзозер попытался представить тщеславного помощника каменотеса.

– А вы, доктор, вы не тщеславны?

–Возможно, возможно. Я люблю тщеславно читать книги. А потом ходить по Академии, скалозубом надувшись. Шучу конечно.

– А я стараюсь по возможности помогать людям и живу смиренно и терпеливо, как велят боги.

–Вернее, писания. Напрямую боги, по крайне мере на моей памяти, ещё пока никому ничего не велели. И многим ли ты помог, Хейзозер?

– Нет, – признался Хейзозер. – Однажды помог одной женщине. Она хотела броситься в море вместе со своими детьми, дочуркой и младенцем. Мне удалось оттянуть их от обрыва. И я уговорил женщину не губить себя и своих детей.

– После вы виделись?

– Нет, – соврал Краснощёк.

– А что ты почувствовал после того, как отговорил женщину от самоубийства?

–Гордость, – тут же ответил Хейзозер.

–Самодовольство?

– М… – запнулся Хейзозер. – Ну… наверное.

–Гордость - это достойно, но часто от гордыни её отделяет тончайший волосок. Слишком часто.

– И в чём же разница, доктор?

–Гордость, как по мне, - это самоуважение, которое у каждого человека строится на разных составляющих, а гордыня - яркий признак эгоизма, который так же у каждого свой. Поступки аттестовывают помыслы и последствия, а о последствиях зачастую знают только боги, у которых свои цели. Вообще, меня всегда увлекало это противоречие. По одним источникам, люди создали богов, ибо сами не могли справиться со всем тем, что давал им мир. По другим, это боги создали людей, чтобы они выполняли за них всю черновую работёнку. Что было первым, курица или яйцо, кучка насекомых, бултыхающихся в грязи, или боги? Думаю, первым было животное, от которого постепенно эволюционировали куры с их яйцами и кто-нибудь ещё.

– Это вы к чему?

–Вполне вероятно, до богов и людей было что-то или кто-то ещё, о ком или о чём, по крайне мере, мы, люди, ничего не знаем. А может, не знают и боги. И от этой вот неизвестности произошли и те, и другие.

–Никогда о таком не думал, – нахмурился Хейзозер.

– А, – отмахнулся Зенниспар, – игры разума, случайная фантазия.

– Вы ведь знаете Бухвалу Мудрика, аптекаря с улицы Сумрачномуравьедной?

– Нет, не знаю. Я из Мучного района.

– Он умер четыре года назад, и тоже оказался на Кладбищенском острове…

–Погоди, погоди, – взволнованно прервал его Зенниспар. – Ты сказал, четыре года назад?

– Ну да.

– А есть ещё кто-нибудь, обитавший призраком на Кладбищенском острове до штурма магами-рыцарями Радруга?

– Ну, есть Бухвала Мудрик, – принялся перечислять Хейзозер, – есть одна… парочка, два непонятных привидения. Они, вроде как, живут на острове уже полторы тысячи лет. Ну и всё. Больше никого не знаю.

–Интересно, интересно. Неужели всё-таки маги-рыцари никак не связаны с Кладбищенским островом? Тогда загадка становится сложнее, и игроку невозможно собрать мозаику, так как в его распоряжении не все пазлы. Прости, я опять увлёкся собственными измышлениями. Так что ты хотел поведать о Бухвале Мудрике? И не тот ли это полный сударь, которого я видел с тобой аккурат перед собранием?

– Он и был. Как раз перед собранием мы… мы немного повздорили. Бухвала Мудрик - самый известный аптекарь Радруга. Лекарства у него покупает даже кородентский двор. Ну, теперь вспомнили его?

– И теперь не вспомнил. Я ужасно много времени провожу в библиотеке и на лекциях. Боюсь, я сильно отстал от современности во многих её проявлениях. Боюсь, теперь и буду отставать. Мне нужно чаще бывать на свежем воздухе со свежими людьми. Теперь люди отпадают, зато есть превосходная возможность общаться на свежем воздухе со свежими призраками.

– Я сказал Бухвале, что раз он смог занять такое высокое положение, прославился как выдающийся аптекарь, разбогател, значит, заслужил, а заслуживает человек этого или нет, решают боги. Они благоволят достойнейшим из нас.

– Раз стал, значит заслужил.

– Но Бухвала в ответ на моё восхищение им обозвал меня идиотом. Он сказал, что всего добился сам, без помощи богов.

– И так могло быть. Я ведь не бог, ни одного бога не видел, и не Бухвала, чтобы оспаривать слова Бухвалы, кородентского аптекаря.

– Но как же так?! – запальчиво повысил тон Хейзозер и чуть не упустил дульцимер, который едва не выскользнул из его пальцев, на мгновение ослабших. – Ведь даже слово “богатый” произошло от слова “бог”, то есть богатый человек - это любимец богов.

– Ты знаешь, Хейзозер, есть один нюанс. Слова людские всё же изобретение людей, а не богов. Строго говоря, боги создали людей, а люди создали всё остальное, чего не нашлось в природе, но захотелось для удобств и по необходимости. И то верно. Зачем сто раз чегой-то там постоянно изобретать, когда можно один раз изобрести людей, а потом вовсю пользоваться их достижениями, так сказать, ходить по головам людей, оставаясь при этом богами. И снова меня заносит... Так вот, слово “богатый” придумали люди. Людям свойственно стремиться к богатствам. А став богачом, человеку важно подчеркнуть свой статус, дать понять беднякам, что между ними огромнейшая разница и явно не в их пользу. И как же это сделать? Дайте-ка подумать, дайте-ка подумать… А! Вот оно! Надо стать приближенным к богам! Потому богатые и стали называть себя богатыми.

– Тогда это обман. Хотя в девятибожьих писаниях слово “богатый” используется именно в значении “любимец богов”.

– Так ведь и писания написали люди.

– Под диктовку богов.

–Возможно. Изначально. Писаниям пять тысяч лет. Никто не мешал жрецам переписать Девятибожьи тексты столько раз, сколько им заблагорассудится. И как заблагорассудится. Политика, никогда не забывай о ней. Для тех, кто называет себя любимцами богов, политика всегда была, есть и будет важнее богов. Любимцы богов - люди умные и практичные. Ты ведь не считаешь Бухвалу Мудрика кретином, витающим в облаках?

– Нет. Он умный и…

– Ого, глянь-ка на небо, Хейзозер! – Доктор вскинул руку. – Не Мудрик ли там порхает, а?! Нет, это не он. Чайка что ли?.. Знаешь, музыка и поэзия тоже обольстительный обман, фикция, фата моргана. Всё зависит от восприятия. Истина не в самом предмете, а в отношении к предмету. В этом горе и радость всей жизни. Собственно, поэтому я не любитель споров, в особенности, споров с любимцами богов. Но всегда с интересом прислушиваюсь к спорам чужим.

– Но Мудрик явно впал в гордыню за свою судьбу, дарованную ему богами.

–Иногда волосок, разделяющий гордость и гордыню, столь тонок и прозрачен, что его будто бы и нет. По реке психологии я могу лишь ходить. Её воды слишком упруги для скромного доктора Мао-Ивена. Лучше давай поговорим о музыке и поэзии. В этих водоёмах я готов утопить тебя...

– Не хочу я говорить о музыке и поэзии.

– Да и не надо. Как я понял, Хейзозер, ты очень сильно веришь в богов, раз постоянно сводишь к ним нашу беседу?

– Да, доктор, очень сильно. Так сильно, что полностью вверяю им себя и всех, кто дорог мне.

При этих словах Хейзозер вспомнил о Шаулине и Листе и расстроился.

– Мой горький жизненный опыт говорит о том, что когда человек утверждает, что верит в богов, он либо пытается под видом веры оказать влияние на других…

– Не совсем понимаю.

– Ну, когда одним кажется, что другие ведут себя слишком нагло или слишком распутно, они тут же поминают богов, хотя, может быть, и сами бы рады вести себя нагло и распутно, но слишком трусливы.

– Так что же, выходит, все верующие трусы и тайные распутники?

– Не обязательно. Многие, истово веря в богов, уверены, что они настолько важные птахи, что остальные им не ровня. Не знаю, наверное, это помогает им, насыщает какие-то их неудовлетворённые амбиции. Своеобразная ракушка, футляр, защита от самого себя. Ну а кому-то вера в богов помогает жить. Верить богам гораздо проще, чем верить людям. Когда хочется выговориться, а некому, люди идут в храм и выговариваются в молитвах.

– Вас послушать, доктор, – пробурчал Хейзозер, – вокруг одна сплошная ложь и веры никому нет.

–Увы.

2. Хейзозер Краснощёк. Смерть - это ещё не конец. (10)

Дальше шли молча. Хейзозер жутко разозлился. Как это так, писания врут, боги врут, люди врут, даже любимые доктором поэзия с музыкой, и те врут? Да как дальше жить, если никому и ни во что нет веры? Получается, и сам доктор врёт. Точно, врёт. Сам же и сказал, как там… случайные фантазии. Вот что за человек такой? К нему на полном серьёзе, а он в ответ бредятину гонит. Да ещё так уверенно, будто непреложную истину вещает. Напыщенный, высокомерный индюк. Сволочь какая-то, а не доктор.

Хейзозер обозлился на Мао-Ивена ещё пуще. Ничего, он-то знает, что боги хотят для людей лучшего, просто надо доказать им твёрдость своей веры, а не идти на поводу у случайных фантазий всякой трескучей сволочи. Поди, и диплом доктора купил. На распродаже купил. Книжек всяких начитался, вот и треплется, а у самого в башке хоть шаром покати, на всё плевать. Слов много, а истины в них и на пылинку не наберётся. Со своих докторских грантов и всяких там премий и кубков с грамотами мог бы и пощедрей быть. Я, вон, простой помощник каменотеса, зарабатываю куда меньше его, а с каждого жалованья почти треть отдаю жрецам от чистого сердца. А этот скупердяй мелочь в чашу кинет с громким звоном и ходит довольный. Зато умничать мастак. Ты ему слово, а он десять в ответ. Гордость… гордыня… а сам индюк индюком.

Вот я, Хейзозер Краснощёк, читаю одно Девятибожье. И в жизни куда лучше этого докторишки разбираюсь. Можно кучу книжек прочитать, и всё вздор, а можно одну, но Девятибожье. И жрецом всякого не назначат, жрецы все мудрые и начитанные. Зенниспара, этого зазнайку, точно бы не допустили до должности жреца.

За разговором они незаметно оставили равнину за спиной и вышли на берег, где и обнаружился Кикосец Ветрокрылый. Бард стоял спиной к острову и смотрел на серый, покрытый рябью залив, с которого дул бриз, слабо трепавший ветви берёз и боярышника, занявшего продолговатую лощину, с равнины укрытую холмами. В небе господствовали разлапистые лохматые тучи. Мелкие волны с ритмичным плеском разбивались о камни, набегали на сушу и отступали назад, частью впитываясь в кромку блестящего желтоватого песка. Песок разбавляла цветная галька, мочала бурой травы и неровные полосы плавника.

– Вот, Кикосец, держи, я принёс твою гитару, – сказал Хейзозер не очень-то приветливо. После общения с доктором он всё ещё находился во власти мрачного замкнутого настроения.

Рванувшийся особенно резко дульцимер выпростался из хейзозеровой руки и приладился на спине барда, мягко перехватив ремнём хозяйское плечо.

– А? – обернулся Кикосец и с печалью и растерянностью посмотрел на Зенниспара и Хейзозера. – Гитару? Какую ещё мою гитару?

–Дульцимер, Киксоец. Хейзозер принёс твой дульцимер, – ласково поправил Зенниспар будущего каменотеса, недовольного долей каменотеса. – Чего глазёнками хлопаешь? Дульцимер уже на подобающем ему месте.

Кикосец посмотрел себе за плечо и едва не подпрыгнул от радости, а если бы подпрыгнул, то едва бы не свернул себе шею, если бы не.

– Как хорошо-то! А я уж думал, совсем мне жопа! – обрадовался бард, перемещая дульцимер на живот. Проигрывая аккорды и пробуя звук, напористым глубоким баритоном пропел: – Ла-ла-ла-ла-ла-лай, ла-лааай!

– Что ты там за дребедень поёшь? – иезуитски поинтересовался Зенниспар.

–Дребедень?! – возмутился Кикосец. – Это же известнейший шедевр величайшей бардессы эпохи Восстановления Семафоры Рамазатой! Дребедень номер пять! Будто сам не знаешь. Гляди-ка, и струны не сбились… Хм.

“Этому докторишке удовольствие что ли доставляет людей за нос водить? – подумал Хейзозер. – Наверное, от этого он сам себе кажется более значимым. А сам глуп как пень и пуст как дупло”.

–Спасибо вам большое, друзья, что вернули мне мою Эмолету. Эмолета - самое дорогое для меня создание на свете, самое бесценное. Мы с ней вместе с университетской скамьи. – Кикосец нежно гладил корпус дульцимера, который оказался дульцимерой. Так часто бывает с подобранными на улице животными. Подбираешь пса, а он оказывается сукой. – А то я уж вздумал бросаться с утёса в залив. Хотел пешком утопиться, но глубже щиколотки в воду почему-то не зайти, будто на стеклянную стену натыкаешься, только нет никакой стены… Но… как?! Эта урла таверная, этот вопиющий подонок и презренный кишкомол, на моих глазах убийственно поломал дульцимеру в щепу!

Хейзозер детально поведал процедуру самоисцеления Эмолеты.

– Вот ведь как... – Кикосец не мог налюбоваться на вновь обретённую двенадцатиструнную подругу, с которой находился в ладах с первой совместной ноты вот уже три года. И, самое главное, на ней снова можно было играть! – Так что же, моя дульцимера теперь действительно часть меня, часть моей души? Значит, если расстроится она, расстроюсь и я и наоборот?

– Да, Кикосец, – подтвердил доктор. – Тут ты скорее прав.

– Вот и чудненько. Как же я рад, как же рад, что мы снова вместе, – самозабвенно бормотал счастливый бард, поглаживая безмолвную Эмолету. – Кстати! – Кикосец слегка отвлёкся от Эмолеты. – Мне тут с тоски одна мелодия явилась. Так и вертится в мозгу. Даже как-то топиться расхотелось. – Тут бард сник, затравленно покосился на Зенниспара и Хейзозера и горько произнёс: – Очень обидно. Я думал, мы друзья, а они, вишь, как со мной… Как с пятым колесом.

–Выкатили прочь?

– Типа того. Спицы поломали и ободок намяли. Многие из этих в прошлом часто заказывали весёлые песенки, щедро платили, звали к столу, угощали вином… общались как если не с другом, то с добрым приятелем, обществу которого всегда рады. А тут некий выскочка, умело пользуясь преимуществом грубой силы, унизил меня, избил и вышвырнул, будто дохлую крысу. Все это видели. И все смолчали. Стояли, языки в жопу засунувши. Все как один пересрались. А я вот не испугался, нет! У меня хватило смелости высказать этому ослу всё, что я о нём думаю! Да! Я лучше, лучше их, гораздо лучше их всех.

– Ну конечно лучше, Кикосец, – по-отечески улыбнулся Зенниспар. – И знай, не друзья они тебе вовсе и были. Забудь о них, как они забыли о тебе. Забудь и о таверне. Думай масштабней, не зацикливайся на одном. К твоим услугам целый остров! Это твой маленький мир. К чёрту тех, кто посылает к чёрту тебя. Помни, на деревьях людского общества чаще произрастают плоды разочарований и боли. А уж души людские так вообще сплошь посиневшее огорчение. Каждый из нас обречён как радовать других, так и приносить другим боль.

–Прости и не держи на них зла, – напутствовал Хейзозер.

– Я и не держу, – заносчиво возразил Кикосец. – Сдались они мне как собаке пятая нога.

–Кикосец, ты в богов веришь?

– Ну конечно верю! – самодовольно уточнил Кикосец и ударил по струнам, зажав поочерёдно мижорный и минорный аккорды. – Перед тобой сам бог музыки и поэзии! Ха!

–Как-то не тянешь ты на дочь Мнемосы, – засомневался Краснощёк.

–Наверное, потому, что я не её дочь, а её внебрачный сын.

– Вот сначала докажи, что ты великий музыкант и поэт, а потом…

–...возгордись, – подсказал вредный теоретик.

– Да? – озадачился Кикосец. – Как же мне доказать свой гений, прежде не уверившись в нём?

–Гордыня приведёт тебя в тупик, – посулил Хейзозер.

– Но гордость заставит поднимать планку, – возразил бард, и снова тень грусти легла на его лицо. – Опять я никому не нужен. А так хочется понравится всем. Я ведь для того и сочиняю-то все эти смешные песенки вроде "Кородента без штанов", чтобы люди веселились, а я стал их любимым артистом, обрёл бы славу, разбогател, перед кородентом бы выступал.

– Лучше быть никому не нужным неудачником, чем неудачником нарасхват. По крайне мере, больше свободного времени Будешь стараться нравиться всем, так сам себе перестанешь нравиться, – пофилософствовал Зенниспар. – Так иногда бывает. Чего-то хочется так сильно, что принимаешь действительное за желаемое, порождая абсурд и горький опыт. Видим свет сквозь розовую кисею, в выгодном нам свете. Тогда-то и происходит самое главное дерьмо. Помнишь, что я часто повторял на лекциях на последнем году обучения, Кикосец?

– Э… – напряг недра памяти Ветрокрылый. – Будь собой?

–Именно, будь собой или станешь вместилищем пустоты. Ищи свой стиль, а не публику.

– А если я слишком уникален, слишком отличаюсь от других, и моя искренность окажется чужда для публики?

– Ох, – устало протянул Зенниспар. – Вам с Хейзозером определённо есть что обсудить.

– Что? – не понял Кикосец.

–Оставайся человеком. Этого вполне достаточно.

– Я и так человек.

– Твоя публика тоже люди.

– Но им нравятся весёлые глупые песенки и танцы!

– А тебе не нравятся?

– Я всегда больше тяготел к балладам, к более глубоким сюжетам и сложным мелодиям.

– Вот и играй баллады.

– Ну да, чтобы меня и с острова сжили.

–Ничего, не сживут. У призраков иной настрой. Да и люди все разные.

–Наверное, ты прав, Зенниспар. Я музыкальный и поэтический трус. Покинув академию, стал сочинять смешливые простенькие песенки в угоду подвыпившей публике. И сам же уверил себя, что нахожусь в кругу друзей, уважительно относящихся ко мне за мой творческий труд. Если честно, такие ляляки давались мне легко и удовольствия не приносили. Мне больше по нраву баллады, чтобы сердце щемило от тех настроений и сюжетов, что заключены в них. Но каково петь вечером в таверне такую балладу перед простыми работягами, уже успевшими назюзюкаться? Там ведь вслушиваться надо в слова, в звучание инструмента, вдумываться. Да меня бы давно уже отлупили и вышвырнули через заднюю дверь прямиком в ящики с помоями. С голоду бы подох, вот и все дела.

Все трое помолчали, глядя на серый залив. Хейзозер думал о богах, Зенниспар думал о Кикосеце, а Кикосец жалел себя и горевал о своей участи.

– Так что за мелодию ты намелодил? – нарушил молчание доктор.

–Натворил творение… – проворчал Кикосец и показал указательным пальцем вверх: – Но предупреждаю! – поднял указательный палец Кикосец, – Это тоскливейшая и нуднейшая мелодия. Не знаю как вам, но мне нравится.

И Кикосец Ветрокрылый, привычно подобрав нужные аккорды, с ходу заиграл сочинённую им на берегу мелодию, неторопливую, грустную, но каким-то необыкновенным образом бодрящую и вдохновляющую. Пальцы барда перебирали и щипали струны, щипая сердца слушателей.

Взгляд Хейзозера устремился в небо. Сейчас небо затянуто тучами, да и слишком рано для звёзд, но мелодия Ветрокрылого напомнила Хейзозеру сказание уиндов, далёкого северного народа, обитающего в тех краях, где моря круглый год покрывает лёд толщиной в рост взрослого человека, а снега столько много, что даже все медведи белые от него. В сказании говорилось, что звёзды на небе - это огромные души величайших представителей человечества, тех, кто больше думал о других и жил ради других, а не ради себя. И в награду боги разрешают душам таких людей отправиться в путешествие и самим выбрать мир для следующего своего воплощения.

Ерунда, конечно, понятно, что души попадают либо в Энжахиму, либо в Энженату. Либо, как выяснилось, запираются на Кладбищенском острове. Но сказание красивое и по-своему справедливое. Конечно, Хейзозер погорячился, самому себе подврал. Читал он не только Девятибожье. Редко-редко, но ему удавалось раздобыть другие книжки. К сожалению, ему, не знатному и не богатому, посещение храмовых библиотек запрещалось. Приходилось шерстить рынок, где иногда появлялась в продаже парочка-другая свитков либо чьих-то дневников. Особым спросом пользовались рукописи, найденные при мертвецах или в пещерах, давно заброшенных городах и святилищах древности. И этим вовсю пользовались торговцы. У них каждая третья рукопись была найдена в таких местах, о которых вообще никто не слышал.

И как-то Хейзозер купил “Описание странствия монаха монастыря Святого Латника Печатника на Дальний Север, к народам уиндов, чукчасов и хумимелей с целью познания особенностей их быта и вероисповеданий”. В книге говорилось, что ни один уинд не воспринимал себя как отдельную личность, он считал себя неотделимой частью своего народа. Радости и неудачи своих соотечественников он воспринимал как свои собственные и в случае необходимости помогал земляку, оказавшемуся в нужде. И не было ни у кого из уиндов, говорилось в книге, ни корысти, ни того, что мы называем эгоизмом, все владели общим имуществом, добычу делили поровну, и никто никому никогда не отказывал в помощи и не злоупотреблял чужой помощью.

Так ведь вроде и правильно живут, а сказание-то ерунда. Что же, мы живём на душе какого-то великого уинда?

– Как вам мелодия? – закончив играть, спросил Кикосец с откровенно ложной скромностью.

Зенниспар Мао-Ивен прижал руку к сердцу и склонил голову.

– А стихи напишешь? – спросил он.

– Да, – твёрдо сказал Кикосец. – И даже знаю, на какую тему.

– Тогда могу сказать, что если ты ещё потрудишься над мелодией, и стихи не подведут, получится песня наравне с лучшими творениями Семафоры Рамазатой.

Кикосец барственно улыбнулся.

– А ты что скажешь, Хейзозер? – снисходительно спросил бард.

– Я? – растерялся Краснощёк. – Да, да, хорошая игра, очень хорошая… меня… меня пробрало.

Почти вся мелодия прозвучала мимо ушей Хейзозера, задумавшегося об особенностях уиндского быта.

3. Бухвала Мудрик. Аптекарь окружён психами. (1)

Души, покидая плоть, отбрасывают её, как нимфа отбрасывает свою, превращаясь в имаго (максимально избитая метафора с превращением гусеницы в бабочку окончательно набила оскомину; ради развития литературы необходимо стараться использовать минимально избитые метафоры, чтобы с десятилетиями… да, бабочки становились гусеницами). А вместе с материальным телом душа, она же призрак\призраченка, привидение\привидение, отбрасывает все недостатки и преимущества материального. И до того душе становится плевать на материальное, что она сквозь это материальное запросто проходит, будто мощнейшее излучение. Удивительное свойство, увы, недоступно живым, зависимым от материального настолько, что без него они перестали бы быть живыми.

Наряду с этим свойством призраки получают и другое. Призрак, передвигаясь по поверхности, не проваливается сквозь неё, если ему в том нет нужды, и провалится сквозь неё, возникни у него такая необходимость. Обе эти способности объединяет одно: все эти фокусы призраки проделывают абсолютно бессознательно. Так живые дышат, переваривают пищу, стучат сердцем в груди, гоняя кровь по венам, а бывает, и занимаются любовью. А потом появляются дети, зачатые автоматом...

Но многие закономерности известны тем, что их имеют исключения. Вот и на Кладбищенском острове нашлись места, где призраки не могли бессознательно проходить сквозь материальное.

Бухвала обнаружил одно из таких исключений на Кладбищенском острове ещё в первый год своего исключения на Кладбищенский остров (каламбур?! ха-ха!). Конечно, великому, но бывшему аптекарю-мизантропу с самого начала его невольного пребывания на клочке суши не давал покоя вопрос, какого беса ему не вырваться с острова, переступив береговую линию? Даже ног не замочить в заливе! Образно выражаясь, разумеется.

Терзаемый смутными предположениями, Мудрик повстречал других обитателей острова, на тот момент весьма немногочисленных и строго представленных той самой парочкой невменяемых призраков, спустя годы столь обильно шутивших над словом “дерьмо” в “Синим роге”. С тем трактир и покинувшими. Оба призрака были из простых и простого внутреннего устройства, не брюзги, не снобы и не гордецы, и потому без разбору впитывали всё, что дала им жизнь и давала смерть, так что простим им их незатейливый юмор. Совершив в своей шизоидно-отрывистой манере обмен серией безукоризненно бессмысленных реплик, прозрачно-голубые безумцы удалились прочь, оставив Мудрика, привычного к более рациональному и логическому мышлению в совершеннейшем ступоре недоумения. Со слов безумцев выходило, дескать, надо пройти там, где нельзя пройти, а нельзя пройти там, куда отправляются все. Естественно, отчаявшись добиться от шизоидов чего-то более внятного и вразумительного, Бухвала Мудрик решил, что всё услышанное является полнейшим бредом и, раздосадованный, тоже удалился прочь.

3. Бухвала Мудрик. Аптекарь окружён психами. (2)

Через пару недель бесцельных блужданий по острову до рационального и практичного Мудрика, томящегося в безделье, понемногу начало доходить. Да кладбище же и есть то самое, куда рано или поздно отправляются все! “Ну конечно же, не все!” – сердито не согласилась Рациональность. “Если бы все… да в крематории, цены бы им не было,” – поджала губы Практичность. “Идиоты,” – почти в унисон с Рациональностью и Практичностью машинально подумал Бухвала и, тем не менее, отправился исследовать кладбищенские недра. Ведь за неимением других зацепок иногда стоит использовать даже те, которые кажутся сумасбродными и вовсе не зацепками. Авось что и получится.

Но как быть с “надо пройти там, где нельзя пройти”? Бухвала Мудрик и в материальном своём воплощении умел проскользнуть там, где подавляющее большинство отчаянно и неистово колотилось лбом об стенку. Или тут снова нужно мыслить шаблонами? Поскорее бы энжахимские чудища забрали этих двух полудурков. Но после того, как они расскажут всё, что знают о Кладбищенском острове.

Коли уж угораздило связаться с кретинами - думай как они. И как же думают кретины? Любую мысль выдают в виде чепухи? Получается, не такие уж они и кретины. Итак, кретины вовсе не кретины и надо пройти там, где нельзя пройти. Кому нельзя? Ему, Бухвале? Им, полудуркам? И почему? Кто-то запрещает?.. Ладно, не полудуркам. Помни, кретины вовсе не кретины, а известно о них с их же слов следующее: на острове они давненько, тысячи полторы лет. Остров, конечно, далеко не крохотный, есть где развернуться, но полторы тысячи лет?! Тут всякий каретой на трёх колесах по ухабам прокатится. С раскрытыми дверцами, бьющимися о стенки экипажа. И одеты странно. В ответ на вопрос “как сюда попали” призраки пустились в рассуждения о пользе свежих овощей для здоровья. Со знанием темы, увлечённо так. Польза от овощей для здоровья, конечно, громадная, особенно, призракам... Этот дуэт кого угодно выбесит. Поди, как он сюда попал, так и они. Но почему именно они трое? Может, на остров попадают все, кому жёнушка пробила затылок гвоздём. Ржавым. Сука.

Аптекарю совершенно не улыбалось пойти по стопам двух бездельников, выдавать мысли в виде бессмысленности и стать третьим островным психопатом. Бухвала был всё же за разумное общение, когда собеседники стремятся к взаимопониманию. Вдохновившись такими соображениями, Бухвала сосредоточился на исследовании кладбища, территория которого занимала треть острова и вмещала в себя тысячи могил. И это только видимая часть, а сколько захоронений в подземных катакомбах? Но деятельный Бухвала только обрадовался занятию.

Почти за год бывший аптекарь прощупал многие пяди кладбища, очень многие, не исключая и подземной составной. Мудрик, если требовалось, отнюдь не был лентяем. Он славно трудился. И везде проходил сквозь. Правда, у него и раньше-то не было особого желания днями и ночами напролёт лазить в земле среди основательно разложившейся мертвечины и бродить по катакомбам, сплошь утрамбованными костьми. А теперь и подавно.

Ограничения, разумеется, отыскались сразу. Мудрик мог миновать материальное до определённой глубины. Но это было так по всему острову, а не только в его кладбищенской части. Взлетать остров тоже “разрешал” до определённой высоты. Будто сила, удерживающая призраков на острове, имела определённый источник. Или где-то можно пробуриться поглубже, а взлететь повыше?

И вот, спустя почти год безрезультатных поисков, поисков, порою казавшихся пустой тратой времени, в северной части острова, куда не ступала ни одна нога живого в связи с предполагаемым наличием там юдоль тоскующих мертвецов, от которых, признаться, Мудрика уже морально воротило без всякого разбору, на самом краешке кладбища, недалеко от Воротника и последующих за ним болот, бывший аптекарь наткнулся на область, сквозь которую не смог пройти, и некоторое время бился как головой об стенку. Область состояла из 12 древних могил. Надгробные плиты обросли столь густым цветастым мхом, что походили на высокие шапки из крашенной бараньей шерсти одного из варварских народов, обитающих в Полосатых степях.

Бухвала Мудрик, обрадованный по собственным меркам до крайнего идиотизма (аптекарь в жизни никогда так не радовался), отыскал и визуально обозначил края аномалии. Область получилась саженей пять на десять и по форме напоминала человеческую почку. Теперь Мудрик приступил к зондированию самой области, пробуя, словно на ощупь, каждую горсть земли, каждый камешек. И почти в самом центре аномалии, где у почки имеется мочеточник, Мудрик наткнулся на незримый провал и незамедлительно в него провалился.

А провалился он в одно из подземелий, служащих небрежными захоронениями для безымянных бродяг, прокажённых и убийц. Такие вот своеобразные братские могилы. Стены обнаруженного коридора также оказались непроницаемы для призрака. Бухвала поплыл по коридору, минуя белеющие россыпи костей. Да, коридор должен полниться непроглядной тьмой, однако призраков, по всей видимости, это не касалось. Во тьме они видели также хорошо, как и при свете дня. Может, этот эффект давало призракам их пограничное состояние. А может, и нет. Решив не задумываться над этим (есть и хорошо), Бухвала продолжил свой путь и вскоре наткнулся на не менее непроницаемый тупик. Эдакий тупик тупиков, тупик для всех, без исключения.

Бухвала, охваченный понятным нетерпением, повернул вспять и после недолгого блуждания по разветвлениям и пещерам, в одной из них обнаружил нечто. Это нечто представляло собой огромный синий кристалл с многочисленными гранями. Кристалл имел форму слегка скошенного бублика в два человеческих роста высотой, а шириной с две лежащие двухсотпятидесятилитровые бочки. Синий кристаллический бублик основанием уходил в землю и щедро заливал небольшую полость мягким синим светом. Этот свет напомнил Бухвале о гумадашевой мази, употребляемой для лечения лишая.

Походив вокруг синего бублика, Бухвала Мудрик ощутил сильнейшее желание дотронуться до испускающего свет кристалла. Немного помешкав, бывший аптекарь протянул руку и коснулся поверхности синего бублика. Кончики пальцев голубого Мудрика прошли сквозь мелкие грани синего кристалла, частично сливаясь и как бы растворяясь в нём. Бухвала почувствовал, как кристалл начал непреодолимо притягивать его к себе, словно вознамерился проглотить! И начал поедание с руки, которую всасывало внутрь прекрасного синего кристаллического нутра, как люди всасывают в рот спагетти! Запаниковавший Бухвала попытался отдёрнуть руку. Но кристалл с неимоверной силой вбирал конечность аптекаря в себя. Мудрик не на шутку испугался. Однако всё закончилось так же внезапно, как и началось. Исходящее синим сооружение отпустило тут же отпрянувшего аптекаря. Мудрик поспешно отлетел подальше от кристаллического бублика, обнаружившего хищнические наклонности, и встал на выходе из пещерки, готовый в любой момент в небывалой спешке покинуть сие нехорошее помещение с нехорошим кристаллом, имеющим нехорошую привычку пытаться притягивать неосторожных призраков, внушая им всякую дребедень.

И тут бывший аптекарь Бухвала Мудрик осознал две вещи. Во-первых, именно эта синяя штуковина держит его и других призраков на острове. Иначе зачем призракам отправлять его к кристаллу, если, конечно, это не дебильный розыгрыш. С этих станется... Притягивает кристалл очень даже неплохо.

Во-вторых, синяя штуковина вовсе не хотела сожрать его или причинить другой вред, а всего лишь наделила фичей избавлять других призраков от его же, кристалла, влияния, то есть освобождать от заключения на Кладбищенском острове! Любого призрака, но не себя самого. Всего лишь!.. Вот и ещё одна причина поговорить с умалишённой парочкой. Итак, тайна притяжения Кладбищенского острова раскрыта.

Тут наблюдалось явное противоречие: удерживающий призраков кристалл даёт одному из призраков возможность выпростать от его притяжения других призраков. Но Мудрик не обладал философским складом ума. Он обладал практичным складом ума. Мудрик не привык задумываться о том, как и отчего. Он привык видеть свою выгоду, блюсти свои интересы и действовать ради удовлетворения своих амбиций.

“Итак, как бы мне уговорить этих взбалмошных дуриков отпустить меня с острова?”, – размышлял Мудрик, выбравшись на поверхность и запомнив приметы 12-могильной аномалии. Почему же эти два давным-давно сдохших недоноска до сих пор шляются по острову, как неприкаянные? Нет, с ними явно что-то не так. Бухвала всё больше и больше убеждал себя в том, что эти двое бабахнутых не просто бабахнутые, а напрочь отшибленные, хренакнутые и трахнутые на всю голову.

Самому Мудрику прям таки чесалось вернуться в Радруг, проведать, что же сталось с ненаглядной аптекой, а также разыскать жену с детьми и… О, Бухвала точно знал, как он отомстит им. В прошедший год, посвящённый поискам синего бублика, он многое передумал, представил много страшных картин лютой мести. Было бы, конечно, здорово, просто замечательно, если бы жена и дети померли. Ничего, рано или поздно помрут. Призраку легче справиться с призраками, чем с живыми, исходя из никакого взаимодействия с материальным. Бухвала уже “ненароком” касался “тела” одного из психов. Тоже самое, как живые касаются друг друга. Тут открываются кое-какие перспективы. Не всегда ведь шибзики вместе шляются по острову. Разыскать поодиночке и бить по башке, пока кто-то из них не избавит его от воздействия дурацкого бублика. Ничего, в конечном итоге его месть свершится, в это Бухвала верил твёрдо. У него всегда всё получалось, он всегда добивался своего. И даже смерти не разрушить его планов. Может, эти двое такие недотёпы, что им всё едино, что остров, что весь мир? А то может, они философы какие? Эти философы чего только не выдумают, лишь бы ничего не делать. И плетьми себя стегают, и в леса уходят, и с ума сходят. Но ему-то есть разница! Заодно и им доступно объяснит, в чём отличие острова от остального мира, когда по башке каждому надаёт.

И Бухвала Мудрик полетел разыскивать парочку юродивых. И разыскивал их уже месяц, а эти олухи как сквозь землю провалились. А может и провалились, да там и остались. С кладбищем как-то полегче было. По крайне мере, оно не могло перемещаться по острову и не несло околесицы. Аптекарь совсем отчаялся отыскать загадочную парочку на громадном острове, как заметил их в виде синих пятен на склоне одной из восьми самых высоких гор в южной части острова. Психи куда-то направлялись, совершая неспешный полёт вдоль возвышения.

– Эй, эй, братцы! – обрадованно закричал Бухвала и рванул к ним на всех своих призрачных парах. – Стойте! У меня к вам дело есть, просьба одна!

Психи обернулись на зов и замерли, поджидая Бухвалу.

–Слушайте, братцы, – сказал Бухвала, подлетев к ним. – Я знаю, вам этот остров очень нравится. Да, понимаю, кладбище, болота - всё очень философично. Но у меня важные дела там…эээ... за островом.

Чокнутые переглянулись.

– За островом? – с каким-то недоверием уточнил один из ненормальных.

– Да, за островом, за ним, – кивнул Бухвала. – В смысле, вне этого острова есть ещё один остров, куда больше этого. И там тоже есть жизнь.

– В смысле, мы живые? Ли мы живые? – спросил один ненормальный второго.

– Живые ли они - вот в чём вопрос, – заметил второй ненормальный.

Отчаявшись обратиться к ним обоим разом, Бухвала решил обратиться к каждому из них поочерёдно, но тут до него дошло, что он до сих пор не знает их имён.

– Эй, ты! – закричал он. – Или ты!

Однако умалишённые перестали обращать на него хоть какое-то внимание и продолжали свой крайне интересный для них диалог.

– Всё относительно, – поведал первый псих.

– Но мы двигаемся, говорим, думаем.

– С последним я бы поспорил, – метнул ворчаливым огрызком Бухвала.

– И они двигаются, говорят и думают.

– Но мы умеем то, чего не умеют они.

– А они умеют то, чего не умеем мы.

– У каждого свои возможности.

– И каждый жив благодаря своим возможностям.

– А если возможностей нет и вовсе никаких?

– Тогда такого нельзя назвать живым. Если их лишить возможности дышать, а нас лишить возможности думать, можно ли и их и нас считать мертвецами?

– Очень даже можно. Но мы можем жить, лишь думая, когда как они могут жить, исполняя целый ряд необходимых действий.

– А будь мы сумасшедшими, то...

Вежливости и терпения Бухвалы хватило ненадолго.

–Заткнитесь вы уже наконец, балбесы, недоумки вы ненормальные!! – гаркнул он без всяких тебе “братцев”. – Вы и есть сумасшедшие! От вашей болтовни башка кругом!

Первый призрак укоризненно покачал головой.

–Ай-ай-ай. Вот ты и обнаружил свою истинную личину, сбросил с себя приветливую маску дружелюбия, – с осуждением проговорил второй.

– Да вы святого доведёте своими бредовыми разговорами! – рассердился Мудрик, но быстро опомнился и постарался успокоиться. – Я не такой уж и плохой человек, просто вспыльчивый. Это всё из-за неуверенности в себе и небрежного отца.

–Небрежного отца?

– Из-за своей небрежности он часто ронял меня на пол, – суетливо пояснил Бухвала. Он не привык договариваться с призраками, которые материально не заинтересованы и не испытывают страха. Потому и нервничал. – Иногда у меня в голове начинает греметь, как в погремушке. Как звать вас?

–Никак, – представился один.

– Монах Никак, – представился другой, – ортодоксального восприятия ирреальности реальности имени Пантелемона Буры, откровенного реалиста-абстракциониста и абсурдолога, по понятным причинам имеющего в запасе коклюш, клюшки, кимоно и несколько потёкших медалей за освобождение реальности абсурда от реальности реальности в шупот брусатом ногоногом году Пятнистого месяца.

Аптекарь терпеливо вздохнул.

– А я Бухвала Мудрик. Понимаете, братцы, я всего-то хочу попросить вас отпустить меня с острова, а вы постоянно отвлекаетесь на своё. Тут кто угодно вспылит. Сперва же дела надо делать, а не болтать попусту.

– А ты попусту не болтаешь языками? – поинтересовался первый. – Ведь мы никак не можем отпустить тебя с острова.

– Но почему?!

– Не можем и всё тут, – заупрямился второй призрак.

– Вы ходили к кристаллу?

– А, так ты нашёл его! – саркастически воскликнул второй призрак, хотя, быть может, это у него получилось самопроизвольно. – Мы были уверены, что ты решил, что мы пудрим тебе мозги, и не поверил ни единому нашему слову, отбросив их словно сор.

– Я и не поверил ни единому слову из той белиберды, что вы мне сказали, но позднее понял, что не такая уж белиберда белиберда.

– Ага же, в итоге наши слова оказались вовсе не белибердой, – съехидничал первый призрак. – Удивительно, до чего просто жить, когда всех вокруг считаешь дураками.

– Да, да, да, вы оказались правы, остроумны и всё такое. Я признаю это, прошу прощение за своё высокомерие и прошу вас отпустить меня с острова.

Призраки снова переглянулись.

– И этот тип считает нас сумасшедшими, – пожал плечами первый. – На себя бы посмотрел.

Оба психа развернулись и канули в скалу. Мудрик канул в скалу за ними, но там уже никого не оказалось. Проще всего скрываться в скалах и других столь же крупных материальных объектах. В них и на игольное ушко ничего не разглядишь. Мудрик вынырнул обратно, поднялся чуть повыше (дальше он в буквальном смысле достиг потолка) и принялся кружить вокруг горы, надеясь, что призраки, производящие впечатление полных пофигистов, не станут слишком петлять и хитрить, а выплывут с другой стороны.

3. Бухвала Мудрик. Аптекарь окружён психами. (3)

И оказался прав. Вон они, засинели внизу! Бухвала, кровожадно оскалившись, беркутом спикировал на них, что, конечно, не могло способствовать продажам лекарств, позволь он себе такие выходки в ипостаси аптекаря. Например, сигая в своей мешковине с прилавка на покупателей. С разгона он врезался в дуриков и сбил их на горный склон. Дурики покатились по-дурацки. Сам Мудрик покатился вместе с ними, не удержавшись на лету. Ему очень недоставало практики в подобных занятиях. Впрочем, одержимый жаждой покинуть остров и жаждой мести, Бухвала быстро пришёл в себя, - быстрее психов - отбросил боль от столкновения на задний план, подлетел к ближайшему дурику и несколько раз саданул ему кулаком по голове. Дурик, защищаясь рукой, вновь повалился на землю.

– Вы отпустите меня с треклятого острова, отпустите! – аптекарь с рычанием колошматил второго призрака.

Но тут первый псих, оставленный без присмотра, отлетел подальше от разбушевавшегося аптекаря. Он сделал непонятное движение рукой, и разъярившийся Бухвала Мудрик внезапно оказался скован по рукам и ногам. По крайне мере, он не мог пошевелить ни единой частью тела.

– Вот постой-ка, подумай над своим поведением, – посоветовал первый призрак. – Это ты сумасшедший, а не мы. Ты даже общаться не умеешь. Наверное, был ты каким-то мелким воришкой.

– Ды кэг мнэ с вэми, псэхэми, дэгаварэваться, – выдавил наполовину парализованным ртом Бухвала, – вэ же псыхи!! Чэго мене сдеэлали?! Я с выми проста пагаварит хател.

– Ну да, охотно верим, – сказал второй призрак. – Когда хотят просто поговорить, то перед этим не сбивают с ног и не лупят по голове. Или это у тебя такой способ завязать разговор? Да, папаша у тебя был очень небрежный. Да и мамаша тоже.

И они улетели. Через полчаса заклятие ослабло, Бухвала снова мог двигаться. Больше он психов не встречал. Видать, психи отныне избегали встречи с психом. Да и бес с ними. Не хотят помогать - не надо. Пускай хоть вечность торчат на этом острове - их дело.

Но сказать честно, Мудрик находился в подавленном состоянии. Он возлагал на дуриков надежды. Кто ж знал, что они окажутся такими эгоистами. Тут бы не помешала многошаговая интрига, но с кем интриговать на острове? С мертвецами и психами особо не поинтригуешь. Правда, спустя пару лет, на острове появились призраки женщины с двумя детьми, один из которых был ещё младенцем. Это напрочь рушило гипотезу о том, что остров прибирает лишь тех, кого убила жена. У жён от жён детей не бывает. Бухвала честно рассказал новенькой о кристалле, отвёл к нему, а женщина, после того, как она и её дети коснулись синего бублика, возьми да и скройся от Бухвалы. Да что с ними со всеми такое происходит?! Почему никто не хочет помочь ему покинуть остров, даже в качестве благодарности?! Возмущённый её коварством, Бухвала ринулся за ней, но она как сквозь землю провалилась! И это именно в том месте, в котором нельзя проваливаться сквозь землю. Неужто кристаллы влияют на умственное состояние?! Но вот он же в полном порядке, он же в состоянии думать и поступать рационально.

Тогда Бухвала Мудрик задался вопросом, почему большинство людей настолько тупые, настолько непроходимые кретины, что для них важнее какие-то одним им известные игры, чем решение реальных проблем? К чему все эти игры, когда можно извлекать совместную пользу и жить припеваючи? А они живут в своих выдуманных мирах, играют в свои игры по только им известным правилам. Ну как тут нормальным останешься? Конечно, начнёшь вопить и бить других по голове.

Вспоминая своё островное прошлое, Мудрик задался такими вопросами и сейчас. А именно сейчас он вновь направлялся к кристаллу по коридорам, щедро выложенными человеческими костьми. Узрев один из черепов, Бухвала задумчиво потёр собственную челюсть. Кстати, направлялся аптекарь к кристаллу вновь не один, а в компании некоего старика. И надо сказать, старик этот был не меньшим самодуром, чем парочка психов и сам Бухвала в том числе.

Ещё старик этот был на редкость уродлив. Его кожа своей бледностью походила на рыбье брюхо, а количеством пупырок на жабью спину. Усохшие руки скорее напоминали поджатые лапки богомола, чем ассоциировались с чем-то человеческим. Увеличенные выпуклые круглые глаза коричневого цвета с чёрными точками зрачков безусловно бы очень понравились долгопятам. Нос старика, неестественно и страшно длинный, имел кончик, преломленный вниз на 90 градусов, и тем самым придавал носу очертания виселицы. Уши походили на две суповые миски, полные распустившихся бутонов из волосатых хрящей. Это были единственные волосатости на теле. Во всём остальном старик был лыс как лампочка. И его голову ничего не покрывало, кроме кородентской короны и чёрной маски ворона, полностью скрывающей лицо, а тело ничто не покрывало, кроме богатых синих одежд.

– Долго ещё? – скрипучим и вечно недовольным голосом спросил старик.

– Ещё шагов триста, мой кородент, – очень почтительно ответил Мудрик. – Совсем немного осталось. Вы не пожалеете, что отправились со мной в это мрачное подземелье.

Это тебе не с простыми психами общаться. Тут надо выбирать слова и интонацию тщательно, с величайшей осторожностью. Кластер Победонос – правитель умный и ценит тех, от кого есть польза и уважение. А Бухвала за несколько лет до своей весьма досадной смерти стал одним из приближенных правителя.

Да, компанию Мудрику в прогулке по подземной части кладбища составлял сам кородент. Можно было подумать, что с его величеством после выступления с валуна-фиги произошли какие-то ужасные перемены. Но всё объяснялось куда проще. Кластер прекрасно понимал, что важна не так идея, как её подача. Большинству важна не суть, но форма, не содержание, но стиль. И уж конечно большинству подавай не уродливых стариков со скрипучими, вечно недовольными голосами, а прекрасно сложенных атлетов-красавцев с могучими искренними голосами, чарующими глазами и великолепной шевелюрой.

Коли сам кородент стал уродливой сутью, прекрасная форма нашлась в облике сына одного из гвардейцев Дождюга. Изумленный сходством гвардейского сына с родным братом кородент Дождюга Альф (в смысле, не своим родным братом, а братом Альфа, Кластером) отправил его на службу в Радруг в качестве забавного подарка. Позднее подарку нашлось очень даже полезное применение, потому что позднее Кластера сразила совсем не забавная болезнь, излечить от которой его не смог ни один лекарь, несмотря на десятки казнённых врачевателей. Пришлось тренировать гвардейского сына на публичные появления и выступления взамен Кластера. Всё остальное время гвардейский сын вместе с Кластером находился в той части замка, куда не ступала нога непосвященного.

Внезапное же своё омоложение Кластер официально объяснил тем, что сменил личного лекаря. Мол, выписал какого-то зарубежного, с западных стран. Прогрессивного. По крайне мере, это совпало с тем, что в Радруге и его окрестностях вдруг резко сократилось число наших целителей. Многие не могли взять в толк, с чего вдруг сорокалетнему короденту и без того отлично выглядящему, приспичило так нестерпимо омолодиться, что сгинуло много наших целителей? Но многие молчали в тряпочку. А зарубежное всегда лучше нашего. Даже в зарубежье всегда лучше зарубежное. И правильно, какой прогресс может быть в стране Ригор Мортис? Понятно, что фактически с момента болезни, изуродовавшей и состарившей Кластера, сын гвардейца не являлся безупречным двойником своего правителя…

Доброты короденту болезнь не прибавила. К тому же, незадолго до нападения на Радруг магов-рыцарей Кластер Победонос изобрёл особенно изощренный налог. Налог на несмех. Ради него он даже создал отдельную сеть провокаторов. Их задача состояла в том, чтобы рассказывать людям несмешные анекдоты и несмешно шутить (автор сей книги, как вы уже поняли, бывший и лучший провокатор Кластера), и если человек не смеялся, то он должен был платить налог (так что платите налог по реквизитам, указанным в конце книги, и не смейтесь дальше).

Доходило до грустного. Из деревни Аль-Каида, в пяти часах езды от Радруга (конечно, не на поезде “Маглев”, а на телеге, в коею впряжены две клячи, которые того и гляди откинут копыта), на заработки приехал аль-каидский крестьянин по прозвищу Кривояз. Подобные ему так и говорили меж собой: “Да ентот из наших будет, из аль-каидских!”. Добравшись к вечеру на своей телеге и соседских клячах до города, Кривояз первым делом отыскал кабак, чтобы отметить, так сказать, начало трудовых будней и чтобы его прибытие в Радруг хоть как-то прогремело в этом городе. Аль-каидский мужик, он, знаете ли, не без тщеславия. Уж если он где появляется, то обязательно прогремит.

Так вот, наклюкавшись, ничего не подозревающий Кривояз решил поведать новоиспеченным собутыльникам свежие деревенские анекдоты. А все свежие деревенские анекдоты были свежими только для самих деревенских. В деревнях время течёт несколько медленнее, чем в городах, и анекдоты сохраняют свою свежесть гораздо дольше. Огурцы маринуют в банках, а анекдоты маринуют в мозгах; как ни извлечёшь наружу, а всё почти как новый, к употреблению готов. Однако анекдот имел ошеломляющий успех. Аль-каидский мужик, не подозревающий, какую опасную игру он начал, был на семидесятом небе от восторга. Кабак вздрагивал от приступов натренированного хохота. Смеялись даже те, кто не слышал анекдота, но слышали, как смеялись другие. Приободрённый аль-каидский крестьянин с пылу с жару рассказал второй и третий, четвёртый и пятый, шестой и седьмой, восьмой и девятый анекдоты. Каждой байке было в среднем лет по двенадцать, они давно набили оскомину в Радруге. Радружцев тошнило от них, как Бухвалу Мудрика от скелетов. Крестьянина не зря прозвали Кривоязом, и ему очень льстило, что он, оказывается, умеет столь ловко рассказывать анекдоты. Городские с раскрасневшими рожами так и катились от смеха.

Поведав все анекдоты, что пришли на ум, Кривояз завершил свой выдающийся часовой монолог (он и трезвый-то отличался языковой кривизной, а уж когда назюзюкается…), допил пиво, напялил потрёпанную шляпу, с достоинством пошатнувшись, поклонился публике и в отличном настроении, напевая весёлую песенку, покинул кабак. Каково же было его изумление, когда в одном особенно тёмном переулке его поджидали трое мрачных и крепких мужчин и со словами "будешь знать, подонок, как тухлые анекдоты рассказывать" так зло отлупили его, что бедняга, едва оклемавшись, к вечеру следующего дня покинул Радруг в страшной спешке. И до конца своей жизни не покидал родной Аль-Каиды. И других сельчан так перепугал рассказами про сумасшедших городских, что те тоже никогда не покидали деревни. Со временем деревня самоизолировалась от всего мира и стала сектантской общиной, самыми тяжкими грехами в которой считались смех и жизнь в городе. И вообще, всё, не имеющее прямого отношения к деревне Аль-Каида. На всякий случай.

Подобные великие идеи приходили старику Кластеру, как правило, в его кородентском сортире. Сортирная комнатушка помещалась в эркере. Её стены от щиколотки до макушки самого высокого человека состояли из прозрачного стекла, открывающего превосходный вид на извилистую реку, по берегам которой зеленели луга, и также открывающего вид на самого кородента, справляющего нужду. В таком панорамном сортире Кластера, вдохновенного собственным величием, посетило много выдающихся светлых мыслей. Например, одно лето бытовал штраф за порчу воздуха. Городская стража нарочно тренировала псов, способных учуять запах кишечных газов за одну и даже три стадии. Как только пёс начинал волноваться, его спускали с цепи. Учуяв протечку, хвостатый противник вони мчался к правонарушителю и указывал на него укусом в зад, отчего положение для провинившегося только усугублялось. Среди богачей стало модным накладывать на зад пропитанную духами ткань, дабы гвардейские псы, в отличие от псов городской стражи, ходившие в намордниках, не учуяли протечки. Весёленькое, в общем, выдалось лето.

Не успев толком опробовать налог на несмех, Кластер был убит магцарями в том самом сортире, которым вдохновлялся и где пытался спрятаться, удирая от преследователей во вселенском ужасе.

Бухвала Мудрик решил рассказать короденту о синем кристалле и его удивительных свойствах. А то ещё кто-нибудь другой успеет найти и рассказать. Пока обаятельный двойник держал речь с валуна-фиги, уродливый настоящий Кластер тайно, с помощью тайного призрака, вызвал Бухвалу к себе и велел проводить к кристаллу. Аптекарь уповал на то, что Кластеру рано или поздно остров приестся, он захочет отправиться дальше и, конечно же, возьмёт с собой его, Бухвалу Мудрика, одного из самых умных своих приближенных. Правда, сам Кластер пока ещё совершенно не собирался покидать остров, а наоборот, планировал немного развлечься и отдохнуть от городской суеты в суете островной. Лучший отдых - это смена занятий, поэтому когда надоедает одна суета, следует заменить её другой суетой.

– А кто ещё ведает о кристалле? – с небрежностью, в которой таилась смертельная угроза, спросил Кластер бледно-голубую спину Мудрика.

–Женщина с детьми и парочка древних призраков, мой великий правитель. – В общении с кородентом Бухвала расточал слова лишь на смысловой стержень и выразительную вежливость. Кородент Кластер Победонос обожал, когда его хвалили и ублажали по поводу и без, но терпеть не мог лести. В разговорах с ним приходилось балансировать на очень тонкой грани. Таким образом выживали лишь те приближенные к нему, которые узнавали его характер и привычки быстрее тех приближенных, кто умирал быстрее.

"Поймать и убить", – привычно подумал победоносный кородент. Он пока ещё не представлял, как можно убивать и калечить неугодных призраков, но слова Бухвалы о том, как он отбился от напавших на него двух психов, несколько взбодрили кровожадного кородента.

– Я сразу догадался, – продолжал освещать себя выгодным светом Мудрик, – что не просто так Кладбищенский остров держит призраков в неволе, значит, должен быть источник. Благодаря своему упорству и вере в себя, я вскорости этот источник и обнаружил. Но когда я ошибался, мой великий правитель? Мог бы, конечно, догадаться, что и вы…

Тут Бухвала вовремя заткнулся. Сказать “рано или поздно окажетесь на острове” означало подписать себе смертный договор.

– Что и я? – раздражаясь, подогнал кородент. Настроение у него могло испортиться по любой мелочи.

Однажды на охоте его высочество, будучи ещё 19-летним юношей, увлекающимся возвышенной поэзией, дубинкой забило насмерть фазана только потому, что стрела пробила крыло, а не голову. От птицы осталось мокрое месиво из слипшихся в крови скомканных перьев. Потом, той же дубинкой, он забил насмерть двух арбалетчиков, которые должны были совершать подстраховочные выстрелы в один момент с выстрелом Кластера, если его высочество соизволит промахнуться. После близкого знакомства с кородентской дубиной головы арбалетчиков чем-то напоминали останки фазана.

– Что вы, мой проницательный кородент, сами рано или поздно отыщите кристалл и без моей помощи, но как я могу скрывать от вас такие сведения?

–Бухвала, ты всегда был башковитым, – сказал Кластер. – Ловко ты тогда выдумал эти, как их... Ну, там нужно съедать по табуретке три раза в день, и тогда выздоровеешь.

–Таблетки, мой славный кородент, – смиренно подсказал Мудрик.

– Да, они самые. А потом ты изобрёл тент на них, через который все, кто делает таблетки, должны платить пошлину в мою казну. Все, кроме самого изобретателя, разумеется.

“Патент, патент!” – закатил глаза Мудрик, не рискуя снова поправлять кородента вслух.

3. Бухвала Мудрик. Аптекарь окружён психами. (4)

Сам Кластер раздумывал над идеей с молитвами. Это была весьма удачная идея. Будучи подростком он крепко дружил с Пукитом, сыном герцога Лолубя Прыщемолнии, и считал его своим лучшим другом, однако вспыльчивый характер Кластера, трусливого, злобного закомплексованного параноика, мстительного по мелочам и совершенно не разбирающегося в людях, вовсю проявлялся уже тогда. Как-то Пукит обнаружил куда больше знаний в одном вопросе, чем сам будущий кородент. Едва не лопнув от злости, Кластер словесно размазал его по стенке, заявив, что он вырежет всю его семью к чёртовой бабушке. Пукит как раз на ту пору читал священные писания и ответил ему так: “Ступай через порог моего дома с миром, Кластер”.

Подобные слова - не самая лучшая фраза, которая может быть адресована в ответ на нападки взбешённого человека. Такое смирение рискует вывести его из себя ещё больше. Задницу Кластера едва не разорвало от ярости. Он убежал от лучшего друга с тем, чтобы больше никогда не видеть и не слышать его. Он воспринял эти слова как посылание, только вежливое, без крепких выражений, что, конечно, только добавило ядреного перцу.

Пукит потом просил извинений у будущего кородента, а его отец, граф Лолубь Прыщемолния, ходил к отцу Кластера, Сукеноцу Коху. После Сукеноц серьёзно поговорил с Кластером насчёт того, что будущему короденту надо бы стараться быть более сдержанным и осмотрительным, иначе это плохо отразиться на его репутации и стране. Кластер заверил отца, что всё в порядке и даже пожал руку Покиту и возобновил общение с ним. Впрочем, о былой дружбе говорить не приходилось.

Уже кородентом, одержав блистательную победу над Ставлой Цурепой, правителем Глума, Кластер незамедлительно обвинил в государственной измене состарившегося графа Лолубя Прыщемолнию, проявившего себя в той самой войне великим стратегом и обеспечившим ту самую победу, и казнил его, растянув на дыбе на Показушной площади. А его сына Пукита, бывшего своего лучшего друга, лишил всего имущества, пустив по миру. С тех пор Кластер недолюбливал священные писания, а заодно богов и все религии, хотя знал, что всё это отличный комплекс инструментов для управления народом. Потому и терпел.

И сейчас Кластер испытывал настоящее наслаждение. Да он заморит их молитвами! Верите в богов, так воздайте им с лихвой, жалкие твари! Будете молиться сутками! Ха-ха! Сутками напролёт! В связи с этим Кластеру совсем не хотелось давать призракам возможность покинуть остров. Ему хотелось вечной власти над подданными. Вечной… Ха-ха-ха! Кластер прекрасно понимал, как подданные боялись его, как ненавидели его. О да, прекрасно понимал...

– Вот в той пещере находится кристалл, мой кородент, – объявил Мудрик. – Какой необычный свет он источает...

Да, зрелище короденту представилось действительно необычное. Кристалл оказался несколько меньше, чем представлял Кластер. Коронованный старик, не сводя взгляда с кристалла, неторопливо проплыл вокруг него.

– Говоришь, надо прикоснуться? – остановившись, спросил Кластер. Синий свет кристалла отчасти растворял бледно-голубой силуэт кородента. – Я ощущаю некое притяжение, кристалл словно бы зовёт меня. У меня хорошее предчувствие.

– У меня тоже хорошее предчувствие, – поддержал Бухвала, только того и ждавший. – Я прямо сейчас могу избавить вас от его плена, если пожелаете, мой неподражаемый правитель.

Кородент скривился и зло глянул на аптекаря, тут же вспомнив, что Бухвала Мудрик даже не знатный, а выскочка из бюргеров. Кластеру не понравилось, что он может находиться в плену. Ох как не понравилось. Настроение резко омрачилось. Захотелось срочно кого-то убить.

– А сейчас ты можешь развязать эти никчёмные узы?

– Да, ваша светлость, могу, – склонил голову Мудрик.

– А если кристалла коснётся кто-то ещё и он сможет?

– Думаю, что да.

– Слушай, Бухвала, я вот не могу понять, кому может прийти в голову столь глупая мысль покинуть этот премиленький остров с прекрасным кладбищем? А?

– Я хотел бы проведать свою семью, – нисколько не соврал бывший аптекарь.

– Ты нужен мне здесь, – жёстко отрезал Кластер и коснулся кристалла.

И ощутил способность. Только это была вовсе не способность высвобождать кого-то из плена кристалла, а нечто совсем другое. Вот и решение проблемы с Мудриком... Нет, пока никто не должен иметь возможность покинуть остров. А пускай Мудрик сам решит свою судьбу... и ощутит свою безысходность. Загадаю так: если Мудрик назовёт один - останется жив, назовёт два - умрёт прямо здесь.

– Бухвала, знаешь что, а выбери-ка число. Назови своему великому правителю любое число… от одного до двух.

Бухвала весь подобрался. Он прекрасно знал эту игру Кластера. Не раз был её свидетелем. Кластер задавал такой вопрос не понравившемуся человеку, предоставляя тому самому решать свою участь. Если провинившийся называл “не то число”, его казнили или подвергали пыткам, а потом уже казнили. Вся загвоздка была в том, что жертва всегда называла “не то число”. Но сейчас кородент для него не опасен. Кластер трус и не осмелится напасть на него один на один. К тому же Бухвала физически сильнее его, оба они ничем не вооружены.

– Один, – поколебавшись для виду, назвал число Бухвала.

– Не то число! – визгливо захихикал Кластер и радостно захлопал в ладони. – Не то число! Не то число!

Во многом Кластер Победонос так и остался сложным эгоистичным подростком, подростком, которому дана безграничная власть в стране Ригор Мортис.

Бухвала не учёл одного. Кристалл наделял не только фичей избавлять других призраков от его власти, он наделял каждого призрака особой способностью. А Кластера Победоноса, так и оставшегося по своему менталитету сложным подростком, которому дарована безграничная власть в стране Ригор Мортис, синий кристаллический бублик наделил способностью пожирать других призраков. И первым призраком, которого сожрал Кластер, оказался Бухвала Мудрик, явно переоценивший отношение к нему Кластера. Последнее, что увидел Бухвала, так это внезапно ставшая огромной пасть кородента, казалось, занявшая собой почти всю пещеру. И пасть эта, зияющая чернотой, нависла над окаменевшим от неожиданности Мудриком. Рот и глаза аптекаря раскрылись от увиденного. Зря он так испугался кристалла. Кристалл не сожрал его. Сожрал его великий и победоносный правитель кородент Кластер.

4. Граф Развалинский. Гений мёртвый и сладострастный (1).

Найдись чудесник, умеющий извлечь горсть мыслей графа Бадабума Развалинского из его мозга, преобразовать их в еду и отправить в рот наподобие яичницы или шницеля, мысли бы те оказались полны сладостью с переливчатым фруктовым букетом и горькими миндальными нотками. А выглядели бы как смесь букаток всевозможных пастил, мармеладов, суфле и безе, замешанных в меду и вареньях, розово-белого, красно-кораллового, лазуритного и летне-зелёного цветов. Извлечённые из мозга мысли, между прочим, необходимо съедать и переваривать как можно быстрее, ведь это чрезвычайно скоропортящийся продукт. И стоит оставить мысль без внимания хотя бы на несколько секунд, как она быстротечно улетучивается дымком с кремневого колёсика зажигалки.

Посвящал же Бадабум Развалинский свои помыслы в основном сластям, уже существующим, и тем, что могли бы существовать. Ибо был граф величайшим кондитером-изобретателем всех времён и народов. До того величайшим, что на долю последующих великих кондитеров он оставил какие-то жалкие поскрёбыши, и те уже были условно “великими”, будто призванными оттенять истинное величие сладострастного гения Развалинского. “Кондиретатель”, такое имел неофициальное прозвище сладких дел непревзойденный мастер среди своих и не совсем своих. До того неофициальное, что сам мастер понятия о нём не имел.

Началось всё достаточно просто, но загадочно. Завершилось, впрочем, также.

Когда Бадабум был младым и беспечным отроком (бывают, знаете ли, и старые беспечные отроки), состоялось его знаменательное, я бы даже сказал, знаковое знакомство с книгой некого Пуловера Муры “Не абыкнавеные десерентные ублюды из абыкнавеных вады, муки и сахора”. Фактически это была пачка кое-как сшитых не то чтобы грязных, не то чтобы чистых, листов, но тогда это вполне сходило за книгу (В наши времена книги выглядят посолиднее: крепко скроенные, с красочными обложками, многие в твёрдых переплётах…). Кто этот Пуловер Мура, и как книга оказалась в затасканной сумке в кустах шиповника неподалёку от крыльца дома Развалинских, Бадабум так и не узнал, но выдрал он в тот день из шиповника за растрёпанную лямку именно свою судьбу. Шиповник не сразу отдал Бадабуму его судьбу. Может, Бадабум забрал у шиповника его судьбу, тут уже не дознаешься. Может, величайшим кондитером всех времён, народов и растений суждено было стать шиповнику. Тем не менее, как обычно, победил сильнейший обладатель наибольшего количества возможностей. Да и ладно, назовём этот литературный приём “книга в кустах”. Книги очень могут повлиять на сюжеты других книг, что данный приём и доказывает.

Другой такой книги Бадабум в жизни никогда не читал. Нет, это была не такая уж великая книга, просто, скорее всего, она была написана самим Пуловером Мура в единственном экземпляре, о чём говорил корявый, как паралитик, почерк и неистовое количество ошибок. Оказалось, из обыкновенных воды, муки и сахара (“ссамых абыкнавеных”, как подчеркивалось в книге) можно сыздать 54 необыкновенных десерентных ублюды (“ссамых не абыкнавеных”).

Книга поразила воображение молодого Бадабума. Не в плане ошибок, а в плане содержания. На ту пору Бадабум на ошибки не обращал никакого внимания, ибо и сам был не шибко грамотен, но по своей неискушённости поражался любой ерунде. Оказывается, из одних только сахара, муки и воды можно сыздать 54 ублюды! Целых, бесы их раздери, 54… Из сахара и воды можно сыздать всего четыре ублюды. Это чем-то похоже на арифметику! Сам Мура с арифметикой не очень дружил. Часто путал шестёрку с девяткой и путался в нулях. Там, где вполне хватало ста грамм муки, этот мерзавец от стиля со своей лёгкой мерзляйшей руки писал “дасца точна 1000 грамм”. Где нужен был литр воды, Пуловер уверял, что хватит ста миллиграмм. И складывалось мнение, что Пуловер обожал соль. Судя по её количеству в некоторых рецептах, не соль служила добавкой к блюду, а блюдо служило добавкой к соли. А сегодня на десерт пирожки с солью! Подобный высокий стиль располагал к экспериментам и долгим размышлениям над прочитанным. В общем, “Не абыкнавеные десерентные ублюды из абыкнавеных вады, муки и сахора” Пуловера Муры (скорее всего, он и собственные фамилию и имя писал с ошибками) затянула неокрепшую душу юного Бадабума в свои силки из грамматических, пунктуационных и фактических ошибок. Бадабум, позабыв о беспечности, почти поселился на кухне. Да, начинал будущий граф и гений с муки, воды и сахара, с простых, так сказать, но основных составляющих в ремесле кондитера. И соли.

Книга, а вернее особенности её изложения, приучили Бадабума не воспринимать написанное дословно, а лишь использовать как отправную точку для дальнейших размышлений. В общем, развили абстрактное мышление. Безграмотно написанный текст имеет такое свойство, но почему-то авторы данных текстов очень обижаются, когда указываешь им на скрытые достоинства их сочинений.

И Бадабум не просто следовал рецептам, а на основе полученного опыта старался выдумать что-то своё. И не просто запоминал, что происходит с продуктом во время того или иного способа приготовления, как меняется его вид, консистенция, вкус при использовании различных температур, времени и способа готовки, а пытался понять, почему это происходит и как сей процесс отразится на других ингредиентах. Благодаря такому мышлению Бадабум феноменально быстро усваивал материал. На что у многих ушёл бы год, у Бадабума ушло три месяца. За эти месяцы он полностью выжал из книги рецептов Пуловера Муры всё, что могло выжать его воображение, а также закончившиеся запасы муки и сахара.

И лишь теперь до него дошло, что “Не абыкнавеные десерентные ублюды из абыкнавеных вады, муки и сахора” не могла быть единственной книгой по кулинарии. У Бадабума аж внутри защекотало. От предвкушения того, сколько всего нового он может узнать, посетив библиотеку, в его животе запорхали бабочки.

Кстати, кто выдумал эту метафору, имел явные проблемы с избытком газов и, видать, часто шутил по поводу бабочек, а кто-то, имеющий явные проблемы с воображением, воспринял всерьёз и подхватил. Так-то приятного мало, когда скопления неких насекомых шевелятся у тебя в животе. Лучше уж такой вариант “сладкое дуновение тёплого ветерка обдуло мои сизые кишки”. Хотя тоже как-то не очень.

Ругая себя распоследними словами за безбожную тупость, будущий кулинарный гений и граф отправился в библиотеку. С этими гениями всегда так. В чём-то одном любого за пояс заткнут, а в остальном дураки дураками. Наверное, оттого у многих из них столь скверный характер. Так что сколько не учись, а дураком помрёшь. Однако это вовсе не значит, что не надо учиться, если, конечно, нет желания умереть пораньше.

Люди, у которых нет цели, запоминают информацию в лучшем случае как интересную. Люди, у которых есть цель, стараются использовать любую полученную информацию на её благо. Но что есть цель, как не суть человека? Что есть судьба человека, как не результат взаимодействий его сути с реальностью? Может, потому у одних судьба прямая, как лунная тропа, а у других запутанная, как котята в клубке ниток.

У Бадабума была суть, которую он выволок на свет божий из колюче-зелёных глубин шиповника. Открылась она ему, когда он открыл книгу "Не абыкнавеные десерентные ублюды из абыкнавеных вады, муки и сахора" (и соли; Модест любит много соли на сладкое!). И с тех пор взаимодействовал с реальностью только лишь исходя из своей сути. 16-летнего Бадабума, не проронив и капли пота (и сохранив всю соль в организме), в драке мог одолеть 13-летний шкет, подкованный, собственно, в драках. Но вот тот же 13-летний шкет вряд ли мог приготовить хотя бы карамель. Было бы достаточно для этого разбить кому-нибудь нос в лепёшку, тогда дело житейское. Измочалил клиенту харю до ярко выраженного лазурного оттенка - приготовил пышный торт! Сластёны наряду с подпорченными зубами и фигурами имели бы подпорченные лица, а зубов и того меньше. Потому каждый проводил время там, где чувствовал себя как рыба в воде. 13-летний пацан, подкованный в драках, на улице, а 16-летний Бадабум, подкованный в кулинарии, на кухне, совершая набеги на библиотеку. И иногда удирая от уличных пацанов.

Бадабум кроме кондитерства ничем не интересовался. Это имело свои недостатки. Однажды он изобрёл пиццу. Но тут же позабыл о ней, посчитав, что это какая-то тошнотворная чепуха (ему привиделась пицца с анчоусами, томатами и рахат-лукумом). Во второй раз пиццу изобретут гораздо позднее. И совсем в другой цивилизации. И на другой планете. В возрасте 17 лет Бадабум в первый и последний раз поцеловался. Скорее, из любопытства. Девушка, которая тоже целовалась впервые, потом несколько лет боролась с тяжкими комплексами после того, как её кавалер внезапно прервал поцелуй и предался обильной рвоте.

– Необходимы два яйца и мука! – выкрикивал кавалер странные фразы между приступами тошноты. – Как ты можешь целоваться без яиц и муки во рту?!

Бадабум раз и навсегда решил, что ему более по нраву месить тесто, чем… ухаживать за девушками. Ох уж эти гении, всё у них не как у людей. Всем девушек подавай, а этому тесто. Ну а та девушка перед тем, как, наконец-то, отважится на следующий поцелуй, робко спросила у нового избранника: “Милый, что ты хочешь положить мне в рот?”.

4. Граф Развалинский. Гений мёртвый и сладострастный (2).

Родители Бадабума благополучно скончались. Неудивительно. Свою мать будущий граф активно выживал с кухни, оставляя после себя груды грязной посуды, а ещё её и отца без устали угощал своими первыми не абыкнавеными ублюдыми, потому что его первые не абыкнавеные ублюды не ели даже усобаки, укошки и усвиньи. И упраильно делали. Но любящие родители ели. Они ни в чём не могли отказать сыну и всячески поддерживали его начинание, вселяя в него уверенность.

На ту пору Бадабуму вот-вот должно было исполниться 20 лет. Похороны отца с матерью пришлись аккурат на его день рождения. Не сказать, чтобы Бадабум не любил отца с матерью, но похоронив их и запив тортик собственного изготовления слезами, начинающий кулинар был опечален и возрадован. Теперь весь их двухэтажный домик с семью уютными комнатами, мансардой и славным садиком в его распоряжении! Домик надлежало продать, а на вырученные деньги открыть лавку.

Бадабум прекрасно отдавал себе отчёт, что если его кондитерская лавка не оправдает себя, он отхватит жирный кукиш и станет нищим. Тут либо на вершину, либо вниз кувырком. Кто не рискует, тот не пьёт шампанское, а кто рискует, может потом и водичкой пробавляться. Но Бадабум был настроен столь окончательно (спасибо родителям), что его не смущала даже собственная фамилия Развалинский, как бы намекающая ему, что оно того не стоит.

Перед тем как окончательно решиться на продажу дома, Бадабум обошёл кондитерские лавки Радруга - научиться уму-разуму. Все торговцы ориентировались на обеспеченных покупателей. Большинство сладостей на ту пору было весьма дорого и в основном привозилось с востока в готовом виде. Кондитеров в Ригор Мортис было по пальцам пересчитать, а кондитеров, умеющих приготовить нечто безвредное и вкусное (о последнем и мечтать не приходилось; не скрючило, и ладно), днём с огнём не сыскать. Перед Бадабумом раскрывалась золотая жила. Разглядывая обиход лавок и болтая с продавцами, будущий граф понемногу добывал необходимые сведения для более целостного представления торгового процесса и старался понять, в чём плюсы и минусы той или иной лавки. Уже тогда в заслащённой его голове созревало несколько довольно-таки смелых идей, из-за которых его конкуренты будут очень сильно расстроены…

Продав дом, Бадабум приобрёл одну овощную лавку, хозяин которой по каким-то своим причинам переезжал в Дождюг. И приступил к начинаниям. Переделывая лавку под кондитерские нужды, Бадабум нанял людей и воздвиг вокруг лавки стены, которые накрыл крышей. Так он стал владельцем вполне себе полноценного магазинчика под названием “Сладостный развал”. Тогда ещё не было никаких строгих ограничений, и смекалистый торговец мог позволить себе такие вот неслыханные на сегодня вольности. На двери магазина Бадабум начертал фасцин - крылатый фаллос, служащий символом удачи и атрибутом богини Фортюхе. Каждый желающий целовал фасцин, тем самым приобретая вместе с покупкой толику везения. Стены фасада Развалинский обложил дорогущими плитками лазурита, чей цвет являлся цветом бога торговли Курмесгемия, которого другие боги дразнили Куриным Замесом.

Конечно, с плитками лазурита подмышкой на одном фаллосе далеко не уедешь. Первой задачей Бадабум поставил продавать товар дешевле, чем продают конкуренты, обычно приобретающие сладости в готовом виде у караванов с востока. Бадабум потратил месяцы, выискивая дешёвое сырьё, но в итоге добился своего. К тому же, отдыхая от трудов праведных и прогуливаясь в лесу, Бадабум обнаружил дикие орехи, довольно приятные на вкус. Он знал, что торговцы заказывают дорогущие восточные орехи курхи, что отражается на цене не в пользу покупателя. И Бадабум решил использовать дикие орехи, измельчая и раздрабливая их. По вкусу они уступали курхи, но зато теперь Бадабум мог спокойно продавать ореховые пирожные в несколько раз дешевле, чем его конкуренты.

К тому же все кондитерские составляющие Бадабум постепенно, как позволяло приобретаемое оборудование и накапливаемые знания, готовил сам, что также уменьшало цену. Да и пирожные с выпечкой только выигрывали, а то пока караван дойдёт до Радруга… Бывало и такое, что клиенты, набрав вкусностей, в праздничный обед давились лакомствами, несколько затвердевшими за двухнедельный путь по пустыне из-за неправильного хранения, но, памятуя о потраченной сумме, убеждали себя, что вот это и есть истинный утончённый вкус легендарных экзотических десертов. Хотя таким вкусом впору не наслаждаться, а проламывать черепа.

Вскорости Бадабум планировал открыть лавку для более зажиточных покупателей, в которой продавал всё тоже самое, только в более изысканной форме, изящной упаковке и по неистово, с искрой и задоринкой, заломленной цене. А пока же, оставив вместо себя поверенного управляющего, совершил трёхмесячное путешествие на восток. Вернулся Бадабум с секретами изготовления тамошних десертов и необходимым для этого оборудованием.

Но раз “Сладостный развал” ориентировался на бедняков, надо дать им знать о доступных ценах. Бедняки привыкли обходить стороной кондитерские лавки, изначально понимая, что сладости им не по карману. Но вот что придумал Бадабум. Он раз в месяц устраивал бесплатную раздачу просроченного товара для детей бедняков. Дети сами рекламировали его лавку. Да, многие по-прежнему предпочитали дожидаться бесплатных раздач, но многих именно назойливая мысль о бесплатной раздаче заставляла навещать “Сладостный развал” раньше самой бесплатной раздачи. В конце концов, самые дешёвые вафли и сухарики стоили всего полтора десятка медяков. В итоге клиентов только прибавилось. А увидев, что цены в магазинчике Развалинского гораздо ниже, чем в других кондитерских, клиенты становились очень преданными и заглядывали чаще. Бывало, изредка и богачи наведывались. Тут был сильный искус пускай немного, но взвинтить цены, однако Бадабум устоял. Иначе он бы пошёл против собственных принципов и рациональности.

“Сладостный развал” становился популярным. По выходным возле него выстраивалась очередь, чего никогда не наблюдалась у других кондитерских. С самого начала, с первых своих творений, Бадабум был очень требователен к себе в кондитерском искусстве. Но человек дисциплинированный от других ожидает того же. Если Развалинскому чем-то не нравилось поведение покупателя, он гневно кричал, потрясая пышными пшеничного цвета усами: “На сегодня никакого сладкого!” и указывал на дверь.

Зная его суровый нрав, покупатели вели себя, как солдаты на плацу. В лавку по два человека, три шага к прилавку, чётко сказанный заказ, два шага влево, вдоль витрины, - оплата! Желательно БЕЗ СДАЧИ!!! И НЕ МОКРЫМИ МОНЕТАМИ!!! Забираешь заказ мгновенно, как только повар протягивает упаковку. Кратко выражаешь благодарность, разворачиваешься и покидаешь “Сладостный развал”. И, не приведи боги, покинуть магазинчик через дверь, в которую вошёл, и создать толкучку. Останешься без сладкого на неделю! Для клиентов это становилось чем-то вроде забавы, способной отвлечь от ежедневных забот. Самой популярной детской игрой того времени в Радруге стала игра “Сладостный развал”.

Но тут случилась катастрофа. Конкуренты Развалинского не любили играть. Это были серьёзные люди. Они решили проучить будущего графа, всё ещё отказывающегося войти с ними в торговый союз (сговор) и продавать сладости по нормальным ценам. Однажды ночью они подожгли “Сладостный развал”.

За несколько часов сгорело пять лет отчаянного труда. Лавка, склад с запасами, современно оборудованная кухня... Бадабум, сам едва не сгинувший в пламени (жил он в одной из пристроек магазина) и безуспешно пытавшийся вместе с несколькими добровольцами и своими десятью рабочими и служащими сбить пламя (пока до ближайшего канала добежишь...), весь в угольной пыли и совершенно опустошённый, встретил утро возле пепелища без единой мысли в голове. Ветер разносил горько-сладкий запах по округе. Впервые Бадабум опустил руки.

Но ненадолго. Открывать новый магазин было изначально провальной затеей, и 27-летний Развалинский направился прямиком в замок кородента Кластера Великого, недавно вернувшегося с войны. Представившись мастером десертных дел, он с трепетом продемонстрировал перед Победоносом своё искусство. На удачу Бадабума, или на фасцин Бадабума, Кластер оказался страшным сладкоежкой со страшными зубами. Однако в те времена гигиена находилась в зачаточном состоянии, потому страшные зубы кородента мало чем отличались от большинства зубов его подданных. Обрадованный как маленький мальчик, которому купили вечный леденец на палочке, Кластер принял Бадабума с распростёртыми объятиями. И для Развалинского наступила самая счастливая пора его жизни. Его личное Эженату на земле. Живи и наслаждайся, мой друг, живи и наслаждайся!

Так Бадабум стал кондитер-гастрономом Великого Кластера, то есть законом для его желудка во всём, что касалось десертов. И так он стал графом, ибо не пристало простолюдину указывать желудку кородента. Начал Бадабум с того, что пригласил на кухню лучших художников и скульпторов Ригор Мортиса. Нет, это вовсе не значило, что новоиспеченный граф рехнулся и решил кормить обитателей Радружского замка мраморными тортами и пирожными из голубого гипса, покрытыми превосходного качества масляными красками и лаком. Бадабум самолично учил творцов кондитерскому искусству и объяснял, что для настоящего художника нет разницы, что лепить: коня из гранита или бисквитный торт. Ненастоящие художники, выпятив нижнюю губу, уходили.

Победонос был в восторге от своего десертного законника и никак не мог понять, почему ему раньше не приходила в голову столь светлая мысль, как иметь на кухне собственного кондитера, а не делать закупки в кондитерских лавках, в которых частенько продавали не совсем то, чего бы хотелось откушать его кородентскому величеству. Таким образом завистливые конкуренты, спалив магазин Бадабума, приблизили его графство. Да, на одном фасцине далеко не улетишь, но удача есть удача. Без неё никуда. Главное, не отчаиваться. Конечно, Развалинский так или иначе планировал представиться короденту, но хотел, чтобы слава о нём сама достигла ушей Кластера и тот сам захотел встретиться с ним.

На восторженные отзывы о плодах своей кондитерской деятельности Бадабум скромно отвечал, что главное в любом деле - это страсть, именно страсть делает тебя кем-то. Без неё ты никто, ты мертвец. И Бадабум всегда говорил, что прежде всего он стремится впечатлить не других людей, а себя и, конечно же, кородента, ставленника богов над людьми. Нечто похожее говорил некий кондитер с востока: “Я никогда не впечатляю других людей, я впечатляю только себя!”. Услышав эту фразу, Развалинский презрительно фыркнул: “Неудивительно, что я о нём ничего не слышал”.

Надо отметить, что граф вообще недолюбливал людей за их грубый вкус, не способный различить всех оттенков его произведений. Люди, утверждавшие, что в десерте главное сладость вкуса, становились личными врагами графа. Он называл их вкусово отсталыми. Ещё Развалинский презирал всех диетологов вообще и в частности тех, кто составлял диеты на основании анализа волос клиента, проводимого с помощью толчёной рыбы, небольшого количества навоза и выразительных движений губами.

Бадабум выработал определённые правила. Он никогда не кричал на не слишком расторопных подчинённых. Он хлопал провинившегося по плечу и добродушно говорил: “Это ничего, научишься”. А через час виновника со всем его скарбом вышвыривали из замка. Прямиком в ров с водой. Да, он научится, но где-нибудь в другом месте. Например, на дне рва. Сам же Бадабум никогда ни на кого не кричал, был всегда со всеми предельно вежлив и обаятелен. Некоторые кухонные работники, услышав в свой адрес подобную реплику из уст кондитера-гастронома, сами шли собирать вещички и с обречённым видом бросались учиться в ров с водой.

Довольно скоро из разговоров с Кластером Бадабум понял, что выпекать торты можно любые, лишь бы не в образе самого Кластера, его замка и других вещей, дорогих и милых нежному и ранимому кородентскому сердцу. Кластеру очень не нравилось, когда ели его или любимые им вещи. А вот кушать своих подданных Кластер обожал. Потому Бадабум держал руку на пульсе последних интриг и вовремя подавал Кластеру на блюде того или иного неудачника.

И несколько слов о самих изобретениях Бадабума. Например, это он выдумал шоколадное яйцо с крохотной игрушкой внутри. Правда, первые образцы яиц содержали такие крохотные игрушки, что их съедали вместе с яйцом. Пирожное “Графские развалины” - единственное изобретение Бадабума, которое он назвал в честь себя. Развалинский даже обычные макароны умудрился сделать разноцветными и сладкими. Назвал их макаронами для послушных детей. И как вы думаете, кто придумал мороженое? Да, именно он, гений десертов граф Развалинский. И конфеты его заслуга. А монпансье? Это и правда гениально! Сначала выдумать оборачивать крохотные кусочки карамели в красивые блестящие обёртки, а потом выдумать продавать крохотные леденцы в жестяных узорчатых коробках. И назвать всё это разными именами, хотя кусочки карамели остались кусочками карамели. Изменилась лишь подача. Можно упомянуть и торт “Наполеон”, который изобрёл граф Развалинский задолго до рождения императора, тёзки этого торта, совершенно в другой цивилизации другого мира и на другой планете. Вот ещё знаменитые торты Развалинского: “Крадущийся поросёнок”, “Сырная атака”, “Тени в кустах”, “Молоко аллигатора”, “Сладкий фасцин”, конечно, “Радружское наслаждение” и, конечно же, великолепное “Таинство Кластера”. Кластер не возражал, чтобы ели его таинство, тем более это было очень вкусное таинство, пропитанное вишнёвым ликёром и ромом.

Творить бы ещё Бадабуму и творить, но, как это часто бывает с гениями, они либо умирают в нищите, либо на пике своего расцвета, а то ещё умудряются одновременно умереть и в нищите, и на пике. Великий актёр встречает смерть на сцене, а великий Развалинский встретил смерть на кухне, упав головой в котелок с кипящим малиновым сиропом. Его убил маг-рыцарь из отряда, захватившего замок Кластера. Увлечённый процессом создания очередного торта под рабочим названием “Конская забава”, Бадабум, не терпящий, когда его отвлекали, не заметил, что в замке творится неладное и в кухне заметно поубавилось народу, так заметно, что кондитер-гастроном остался в полном одиночестве. А вошедшие вскоре на кухню мало напоминали поваров и кухарок. Вошедшие были молчаливы и закованы в тяжёлую броню алого цвета.

– Стакан молока и сахарной пудры две столовые ложки! – привычно провозгласил Бадабум, протянул руку и нетерпеливо пошевелил пальцами.

И тут же упал головой в котелок кипящего малинового сиропа. Потому что умер. Возможно, маги-рыцари терпеть не могут, когда кто-то нетерпеливо шевелит пальцами. Это их раздражает на генном уровне.

Таково завершение мирской истории Бадабума Развалинского, одного из самых выдающихся людей своего времени, по крайне мере, из тех, кого запомнила история. После начинается загробная история Бадабума Развалинского на Кладбищенском острове, уже в качестве рядового призрака. История живых пока ещё не ведала величайшего призрака всех времён и народов. И вряд ли поведает.

О, милые боги, как же сладострастный гений тосковал по своему тончайшему обонянию и языку, по сотням ароматов и вкусов. От огорчения Бадабум едва не умер повторно. Так тоскуют далеко не по всякой женщине, которые для гения были бесполезной тратой времени. Разве женщин можно поливать сливками или как следует прожарить?

4. Граф Развалинский. Гений мёртвый и сладострастный (3).

Без страсти ты мертвец. Вспомнив свою давнюю мысль, Бадабум грустно улыбнулся. Видать, эти маги-рыцари оказались более страстными натурами. Развалинский, как он любил при жизни, обдумывая новый рецепт или анализируя ошибки прошлых, прогуливался в лесочке на северо-западе острова. Незаметно для себя он вышел на берег.

Занимаясь каким-либо делом, никогда не знаешь, что из этого выйдет. Человек, имеющий талант, допустим, к астрономии, вдруг оказывается в середине пылающего костра. Человек, наделённый безупречным музыкальным слухом, волею судьбы вынужден зарабатывать на жизнь, разгружая корабли в порту и продолжать свои музыкальные изыскания, надеясь, что рано или поздно ему представится возможность именно музыкой добывать свой кусок хлеба. Людей, обожающих разгружать корабли, всегда находится как-то до странного мало. Может, люди и умнеют, чтобы меньше вкалывать? Мол, пускай у меня башка от напряжения лопнет, но я палец о палец не ударю. Я не грузчик, я певец! Ха-ха! Наверное, в лени и кроется секрет нашего развития. Если бы не лень, мы бы до сих пор переключали телевизионные каналы шваброй.

И уж конечно, Развалинский никак не мог предположить, что из-за небольшого пологого холмика на берегу залива выйдет милая девочка, и чем всё это закончится. На вид призраку было лет девять. Как уже было сказано, Развалинский недолюбливал людей, но детей любил. Он испытывал к ним чувство благодарности, ведь именно они помогли ему в самом начале его карьеры. Пользуясь случаем, добавлю, что Бадабум не любил и типов, вечно шныряющих возле Кластера. Именно их он считал повинными в испорченном характере кородента. Особенно Бадабум презирал этого выскочку и подлизу аптекаря Бухвалу Мудрика.

Много кого недолюбливал строгий граф Развалинский. Но детей любил.

– Здравствуй, девочка, – улыбнулся пухлыми губами располневший к своей смерти граф Развалинский. – Что ты здесь делаешь одна? Где твои родители? Ты заблудилась? Тебе не страшно?

Детей граф любил, но вот говорить с ними совсем не умел и постоянно скатывался в сюсюканье, от которого любую приличную девочку или мальчика как следует бы передёрнуло. Да и спрашивать мёртвую, по сути, девочку, не страшно ли ей, довольно глупо. Вся боль осталась позади. Куда уж ещё страшней? С ней разговаривает мертвец, и сама она мертвец. Девочка, вероятно, не была расположена к разговорам. Она молча подошла к графу и протянула ему руки.

Граф подумал, что девочка просится к нему на руки. Соответственно, присел и протянул свои руки ей в ответ.

– Ну, иди ко мне, славная.

Жизнь - штука непредсказуемая. Казалось бы, знаешь, чего ожидать от маленьких девочек, бродящих по берегу, но и те могут иногда изумить своим нестандартным поведением. А может, девочка поступила так, как на её месте поступила бы любая приличная девочка, когда взрослый, разговаривая с ней, начинает сюсюкать. В общем, девочка взяла и оторвала графу руки. Мало того, что гений был мёртв, так теперь оказался ещё и безруким гением.

Непривычный к такому обращению и вообще не ожидавший ничего подобного от девочки, граф Развалинский тонко завизжал. Но визжал недолго. Что-то сверкнуло возле самых его глаз. И Бадабум развалился. Фамилия таки оправдала себя. Падая на землю, граф увидел мир под весьма непривычными для себя углами. Некий тонкий и острый предмет рассёк обезрученное тело графа на две половины, от макушки до таза. Неописуемая боль, пронзившая Бадабума, повергла его в состояние шока.

Потерявший сознание Развалинский уже не мог видеть, как меч, которым его столь уверенно разделали, обратился в младенца на руках у женщины, возникшей позади него. Девочка размахнулась и зашвырнула графские руки в залив. Конечности, достигнув береговой линии, будто бы врезались в невидимое стекло, тяжело сползли по нему и плюхнулись на смоченный волнами тёмный песок двумя увесистыми прозрачно-голубыми кулями.

– Тренировка прошла более чем успешно, тем более у этого схожая комплекция и даже усы имеются. – Безучастно глядя на изувеченного графа, женщина холодно усмехнулась. Это был пломбирный смех.

– Теперь надо избавиться от улик, мама, – молвила девочка лет девяти на вид.

4. Хейзозер Краснощёк. Между жизнью и забвением, между людьми и богами (1).

Северные окраины кладбища, отделённые от болот Чёрным Воротником, заполняли могилы бедняков, в большинстве своём забытые, с неразличимыми от старости надписями, заросшие травой, кустарником и деревцами. Эта часть кладбища укрывалась лесочком, который уходил через каменную кладку Воротника и, немного поредевший, продолжался в болотах. Насыщенный в летний зной болотными испарениями, воздух от скопления гнусных орд полнился не менее гнусным гудением. В жаркую и влажную погоду похоронные процессии претерпевали остервенелые атаки мошкары, столь многочисленные и яростные, что их участники сами рисковали стать покойниками. И никакие мази не помогали. Оголодавший гнус, игнорируя их напрочь, видимо, представлял людей в виде гиперпритягательных, наполненных кровью кожаных пакетов с соблазнительно тонкими стенками, смазанными потом.

Нанятый жрец в летнюю пору стремился сократить свою речь до минимума и произносил её скороговоркой, нетерпеливо притопывая ногами и задорно охлопывая себя по лицу (не ногами, разумеется), выражавшему неподдельное страдание. Но отнюдь не из-за утраты любимого человека. Примеру священника следовали и опечаленные прихожане. Провожающие в последний путь будто совершали некий ритуальный танец, состоящий из притоптываний, прихлопываний и резких бранных вскриков. Родственники и близкие ушедшего все как один как бы категорически не соглашались с пусть и поспешными, но добрыми словами священника о покойнике и бурно возмущались столь наглым враньём. В связи с этим похороны бедняков проходили куда быстрее, чем у знати и богачей, которым отводились хорошо проветриваемые с залива, открытые части кладбища. Это давало богачам и знати дополнительный повод убедиться в бессердечности “голытьбы”. “Эти оборванцы вылитые скоты в своём духовном развитии, потому и должны работать на нас, – делал успешный страт соответствующий вывод. – И как их в храмы пускают, скотов? В хлевах им молиться самое то”. Но это между своими, жрецам такое никто не предлагал. Хлев Шушары, хлев Клитофрунати… нет, это не годится для светской болтовни. Это слишком опасно для светской болтовни.

Хейзозер, навестивший могилу дочери, никак не мог предположить, что для него наступит час острой тоски по укусам настырных насекомых. Раньше он, как всякий разумный обладатель приличного и очень нужного количества крови, с превеликим наслаждением давил гнуса, а теперь… теперь Хейзозер многое бы отдал за то, чтобы мошкара искусала его до полусмерти, чтобы снова ощутить боль и зуд от укусов, вновь покрыться прыщами, красными пятнами и царапинами от собственных ногтей, ведь это послужило бы доказательством того, что он снова живой. Только вот смерть забрала у него многое, даже собственное тело. И мошкара свободно пролетала сквозь, нисколько не заинтересованная тем немногим, что оставалось от былого Хейзозера Краснощёка.

Надгробную плиту для могилы дочери Хейзозер сделал самостоятельно. Хозяин мастерской, где он работал, отказался снабдить его материалом: “Сам понимаешь, у нас не просто камень, а отборный гранит, который денег стоит!”. Тот и без напоминания знал это и особо-то не надеялся. Ничего, с дороги тоже сгодится. И ведь сгладил-срезал, сделав из просто каменюки нечто вроде надгробной плиты. И выскоблил на ней: “Листа Краснощёк 12382-12386 г.г.”. Конечно, результат вышел грубый, и плита скорее являлась неровным и щербатым клином, вдобавок кое-где треснувшим. Хейзозер хоть и постарался, но особым талантом не блистал, а платить кому-то было попросту нечем. Со своим приятелем Ерёмой Хейзозер погрузил плиту на лодку, привёз на остров и дотащил на ремнях до могилы. Это было ужасно трудно, ушла почти неделя, но они справились и установили плиту на могиле бедной Листы.

По крайне мере, вышло получше, чем у многих могил в этом андер-районе кладбища, которые обозначались булыганами и палками с табличками. Или без табличек. Кто-то по злой шутке набросил на один такой надгробный шест давно заросшей могилы рваньё. Получилось надгробное чучело, невольная пародия на статуи и бюсты в аппер-районе кладбища. Ещё одно доказательство бездушности бедноты, годной лишь для рабского труда. А вон могила отца Вуралаца Нугера. Наверное, на его могиле красуется самый огромный камень на всём кладбище. Говорят, волокли его на насте вдесятером, по пути проехавшись по другим могилам. Это Вуралац таким образом всех уверил и продолжал уверять в разговорах, насколько он любит, чтит и боготворит своего отца и как хотел бы увековечить память о нём, хотя его отец, обычный водовоз и скромный пьянчужка, ничем особым не запомнился. Скорее, особо забылся. Но соседи слышали и всем рассказали, как Вуралац скверно ругал отца, уже готовящегося отойти в мир иной, называя его “никчёмным прогнившим от водки куском мяса” и желая ему поскорее подохнуть и избавить сына от лишних забот, которых и так хватало. А напоследок такой дурой привалил могилу, будто боялся, что папаша обратно вылезет и надо будет опять о нём заботиться.

Надпись на плите Хейзозер постарался выскоблить как можно глубже. Хотя к чему эти старания? Листа важна только для него и Шаулины. Кому ещё помнить о ней? Да и как можно навязать память о ком-либо? Наверное, Хейзозер сделал плиту потому, что так было положено. Чтобы другие люди видели, что отцу с матерью не плевать на дочь.

И когда собрался грабить лавку Мудрика, разве он действительно испугался проклятий богов, не струсил ли сам по себе? Сторожа того едва не загубил. Несправедливо выцарапать жизнь Листе, укокошив другого человека. И неизвестно ещё, помогла бы настойка утрубицы. Хейзозер был готов поклясться, что на мгновение ощутил горячее и влажное у глаз, словно вот-вот готовы были хлынуть слёзы. Он даже поднял руку и коснулся щёк. Конечно же, никаких слёз. Да и откуда у призраков слёзы? Призраки не плачут, им остался только смех, скорбь. И боль. Но слёз больше нет. Тем не менее, не стоит жалеть о прошлом. Это лишь усугубит настоящее.

Он так и не отыскал Шаулину и Листу на острове. Впрочем, надо не отчаиваться, а продолжать поиски. Эта женщина, Эриния, она же оказалась на острове вместе со своими детьми, так почему бы и его Листе с Шаулиной не оказаться здесь? Чем же таким они особенны? Ничем же. Остров огромный. Надо продолжать поиски. Надо.

Мысли Хейзозера сосредоточились на жене. Почему она не оказалась вместе с ним на Кладбищенском острове? Многие сидели в “Синем роге” со своими подружками, но что сталось с его милой Шаулиной? А ведь даже если суждено ему когда-нибудь снова встретить её, он больше не сможет ощутить нежность её прекрасной гладкой кожи, тепло и запах её тела, мягкие прикосновения тонких пальцев, податливые густые локоны рыжих волос. Что же это за жизнь такая? Он вроде бы и есть, а вроде его и нет. Немногие удовольствия, доступные ему в жизни, и тех он лишился. Остались душевные переживания и физическая боль. А переживания, наверное, как неотъемлемая часть души, которая, может, целиком именно из них и состоит.

Но в чём тогда вообще смысл такого существования? В бесплодных размышлениях, которые сами по себе ничего не могут изменить?.. И ведь никуда не деться. Самое тяжкое проклятие, какое может лечь на плечи человека, это лишение его тела и связи с миром живых. Слёз и тех не осталось. Остались смех и скорбь. И сожаления о том, что мог бы сделать, а не сделал. Можно убеждать себя, что их нет, но они были. В глубине души Хейзозер сожалел, что у него не хватило духу довершить начатое и ограбить аптеку Мудрика. Может, и не убил бы он сторожа. Обошлось бы. Боги не допускают напрасных жертв. А ещё Хейзозер буквально как губка пропитался презрением к самому себе за то, что прежде всего спасал свою шкуру, когда они с женой выбрались из подвала и магцари преследовали их. В те мгновения ему стало не до Шаулины. Наложил в штаны. Он стремился выжить сам, а жена... как-нибудь сама. Её вскрик совсем не означал её гибель. Вернее, мог не означать. Он мог, мог обернуться и посмотреть, можно ли ей помочь. Но не обернулся, а рванул во все лопатки как последний трус. И тоже умер. Да, так и так они с женой тогда бы погибли от страшного оружия магцарей, но суть-то не в этом, а в том, что он не смог преодолеть страх.

Хейзозер настолько пал духом от самоуничижения, что не заметил, как переключился на первые свидания с Шаулиной. Иначе бы, наверное, свихнулся и помер заново. Славное было время. Светлое. Счастливое. Они были совсем молоды и беспечны. Казалось, всё будет хорошо, если жить и поступать хорошо, если всегда любить друг друга. И не предавать. Главное, не предавать. Но этого оказалось мало для счастья. Или же счастье само подобно призраку, вечно манящему и ускользающему. (Авторское отступление: Ещё счастье можно сравнить с окунем, рыбиной шустрой, скользкой и остроперой).

На первом свидании, вечером, им встретился хаски, редкая псина на улицах Радруга. Такого дорогущего породистого пса могли содержать только обеспеченные люди. В подтверждение у пса имелся кожаный клёпаный ошейник хорошей отделки. Наверное, сбежал от выгуливающего его дворецкого. Или кто там гуляет с собаками у богатых (Гуляцкие? Псацкие? Собацкии?). Левый глаз у хаски был коричневый, а правый - прозрачно-синий. Чёрно-серый пёс с пастельно-серыми подпалинами, высунув язык, подбежал к Хейзозеру, подпрыгнул и положил лапы ему на плечи. Не успели влюблённые опомниться, как пёс лизнул Хейзозеру лицо, сбросился на землю и был таков. Хейзозер предложил догнать пса и попытаться отыскать его хозяев, но Шаулина отговорила, сказав, что тот, кто упустил собаку, может обвинить их в том, что это они украли её, чтобы потом получить денег за её возвращение. Ну а собака проголодается и сама отыщет свой дом, коли не дура.

На втором свидании, тоже вечером, им повстречались утка и селезень. Причём, едва ли не в центре города, где их никто никогда не встречал, ибо нечего делать уткам и селезням в центре города. Хаски, селезень и утка - есть символы любви и любимцы Клитофрунати. Ещё Шаулина тогда волновалась и торопилась, что забыла гребешок дома и переживала, что волосы взлохматились.

– Хуже лохматой утки нет ничего! – подразнил будущую супругу Хейзозер.

– Только лохматый селезень, – улыбнулась Шаулина.

Хейзозер и правда часто забывал о существовании гребешка.

А после третьего свидания они поженились.

Вспомнилось, как гуляли по берегу залива. Боги, сколько разных воспоминаний связано с берегом Радружского залива! Да и со многими, казалось бы, не примечательными местами. Возле берега есть несколько островков, часть из которых соединяется горбатыми мостиками из камня. И один островок заканчивается каменными ступенями, уходящими в воду, как раз напротив таких же ступеней на берегу. И мостики, и ступени были здесь задолго до возникновения самого города. Хейзозер хотел пойти на остров, но Шаулина решила прогуляться по берегу, там росли какие-то кусты с красивыми жёлто-красными цветами. И Хейзозер уступил ей. Однако проворчал:

– Может, у меня мечта такая, на островных ступенях посидеть.

– Вон, смотри, женщина идёт! – успокоила Шаулина. – Сейчас она исполнит твою мечту.

Женщина действительно дошла до ступеней и села на одну из них. Но что-то ей не понравилось, она встала и пошла обратно к мостику.

– Недолго она на ступенях просидела, – недовольно заметил Хейзозер.

– Наверное, подумала, это не её мечта, так зачем ей напрягаться? – рассмеялась Шаулина и тут же рассердилась: – Не ковыряй в носу, Хейзозер Краснощёк! Ты же знаешь, я терпеть не могу, когда ты ковыряешься в носу!

– Может, это моя мечта ковырять в носу!

– Ну что ж, эту мечту никто за тебя исполнять не будет, однако я запрещаю тебе даже мечтать о ковырянии в носу! Слышишь?

– Ну вот, так всегда, – вздохнул Хейзозер. – Одни мои мечты исполняют другие и то абы как, а другие мои мечты мне и вовсе запрещают исполнять те, которым бы надо поддерживать мои начинания.

– А ты мечтай о чём-нибудь хорошем, приятном, таком, чтобы других не воротило от твоей мечты. Я точно не собираюсь поддерживать тебя в ковырянии в носу.

В ответ Хейзозер поцеловал Шаулину. В этом начинании она его охотно поддержала.

4. Хейзозер Краснощёк. Между жизнью и забвением, между людьми и богами (2).

Сине-белый, будто бы из фарфора, паук сплёл тугую бледно-жёлтую паутину, соединив землю и бок плиты. Получилось своеобразное ячеисто-волокнистое крыло. Замечтавшийся Хейзозер потянулся сорвать это нехорошее крыло и прогнать паука.

И лицом вперёд шмякнулся на могилу дочери. Кто-то сочно треснул его по плечу. Не на шутку взбеленившись, Краснощёк вскочил и резко обернулся, готовый растерзать обидчика, коим оказался ухмыляющийся Ерёма, давнишний приятель и кузнечный подмастерье. Призрачная вариация Ерёмы отличалась фартуком, закрывающим перед от груди до колен, и глазами, горящими, как раскалённые угли.

Автор просит прощения у читателей, что не дал описание Ерёмы в его первое появление в таверне “Синий рог”, но такая тогда толчея творилась: шум, гам, суета… любой растеряется. Кстати, не забудьте представить многоглазый кузнечный горн.

– Ты меня на могилу дочери уронил, кретин долбанный! – возмутился Хейзозер.

Ерёма перестал ухмыляться.

– Вот же, блин. Помнишь, как Глазутый отделал того певуна, а? Вот мне и захотелось проверить, как один призрак даванёт другого.

Хейзозер скривился и потёр ушибленную лопатку.

– Больно?

– А ты как думаешь? Ну конечно, бесову мать, больно! Как дал бы тебе сейчас!

– Так давай же, Хей, вмажь по моей спине! Я заслужил.

– Не пристало на кладбище драться, – наставительно произнёс Краснощёк. – Тем более, возле могилы дочери.

– То есть если бы мы находились возле чуждой нам могилы, ты бы мог не удержаться и долбануть меня?

– Ннууу... – неуверенно протянул Хейзозер. – Драк на кладбищах боги не одобряют. Не тревожьте мёртвых, и они не потревожат вас.

– Ещё бы одобряли, – хмыкнул весельчак Ерёма. – Я вызываю вас на кладбище! У неизвестной могилы! А удобно, слушай, убил и тут же закопал. Два в одном.

– Балбес. Меня искал или так, мимо проходил?

– Пролетал. Да вот о тебе вспомнил, думаю, где ты шляешься? И угадал, ты здесь оказался. Чего в “Синий рог” не заглядываешь?

– А чего там делать? Глазутого, бандита, слушать? У меня от него мурашки по коже.

– У тебя не то, что мурашек, у тебя и кожи-то нет.

– Не придирайся. Что за манера придираться к словам?

– Ладно тебе. Между прочим, Глазутый свалил в горы и создал там лагерь. И всех повстанцев, смудьянов и матюжников, бывших в таверне, туда призвал, чтобы потом смудьяничать, матюгать и повставать против кородента.

– Может, смутьянов и мятежников?

– И их тоже. Но сказал, кто вякнет короденту о лагере, тот позавидует участи певуна. Сказал, у него повсюду свои… призраки. С Глазутым намылились аж целых трое типчиков, и те - один торгаш и двое каких-то бродяг. Значит, лагерь повстанцев на сегодня состоит из четырёх повстанцев. Самое то повставать. Глазутый не уточнил, где именно будет лагерь. Сказал, желающие пускай отправляются в горы, а там он их и разыщет. Ещё сказал, у кородента сейчас мало вооружённых гвардейцев, - не все оказались на острове, - и перевес на нашей стороне. Мол, когда как не сейчас, кто ещё, если не мы. И откуда ему всё известно?

Хейзозер чуть челюсть не уронил и вытаращился на Ерёму.

– Чегооо?! – заорал он.

Ерёма заморгал от неожиданности:

– Ну против ставленника богов пошёл, чего орать-то как резаный и глаза пучить?

Но именно сейчас Хейзозеру было начхать и на Глазутого, и на ставленника богов. Он уставился не на Ерёму, а сквозь него, на могилу своей дочери, из которой поднималось нечто прозрачно-синее, вырастало будто гриб.

– Доченька! Миленькая! – от волнения сипло выкрикнул Хейзозер, поддавшись вперёд и вытянув руки (да, у призраков нет голосовых связок, но почему-то же они разговаривают).

Однако из могилы поднялась вовсе не миленькая доченька, а вылез Зенниспар собственной персоной, который при всём своём желании (будь у него таковое) не мог сойти за миленькую доченьку.

– А!! – заорал Хейзозер. – Ты!! Опять ты!! Хер учёный, лекторишка вшивый! Теперь и до могилы моей дочери добрался, тварь начитанная! Склонился и плешью над ней трясёшь, проклятый?! Я тебе сейчас потрясу!

С таким вот простым набором незатейливых эпитетов Хейзозер набросился на пожилого теоретика. Быстро сообразив что к чему (годы в академии прошли не зазря), пожилой теоретик пустился наутёк. Лишённый бремени своего престарелого тела, Зенниспар Мао-Ивен стряхнул старину, как пыль, и летел, словно на крыльях любви, не зная никаких преград и не ведая усталости.

– Это случайно вышло! Случайно! – оправдывался он на полном ходу. – Я исследовал недра! Недра!

– Какие ещё недра ты исследовал в могиле моей дочери, старый подонок?! – верещал Хейзозер.

– Я искал причину!

– Причину, говоришь, сучье ты отродье?! Как пиздану сейчас по причинному месту! Вмиг дорога к могилам из башки твоей выветрится! Куда же вы смотрите, боги?! Мне бы ваше долготерпение!

Зенниспар, пройдя сквозь ближайший валун, ловко ушёл вправо и притормозил, глядя, как пролетевший прямиком Хейзозер сбавляет скорость и разворачивается аки бык на арене.

– Всё! Хейзозер, хватит! Хва-тит! – Зенниспар умоляюще выставил руки вперёд. – Мы так весь день проносимся! Нет мышц и нервов - нет усталости! Твоя погоня за мной бессмысленна, понимаешь? Бес-смы-слен-на!

Хейзозер подлетел к нему с весьма угрожающим видом и занесённым назад кулаком.

– Сначала статуя дракона, теперь могила моей дочери! Да ты издеваешься надо мной, старый хрен!

– Это нелепейшее недоразумение! Я же не нарочно! Уж не думаешь ли ты, Хейзозер, что я нарочно? Я, я не понимаю, как так вышло. Наверное, краем уха услышал твой голос и, сам того не осознавая, выплыл на поверхность.

– Что за отборную чушь ты несёшь?

– Это не чушь! Это гипотеза! Сам не понимаю, как такое могло произойти!

Подлетел Ерёма. Он хохотал как ненормальный.

– Да вы все надо мной издеваетесь! – взревел Хейзозер аки всё тот же бык.

– Извини, Хей, извини! – Ерёма старался унять свой неуместный смех. – Это… ха-ха-ха! Это... ха-ха-ха! Это хохот раскаяния!

Тут уже Хейзозер не выдержал, как врезал Ерёме кулаком по башке и по пояс впечатал его в землю. Тот смеяться, конечно, прекратил.

– Ой, – жалобно вскрикнул Ерёма, выбираясь на поверхность и потирая макушку. – Вот ты силач!

– Не понимаю, ничего не понимаю, – продолжал бормотать Зенниспар.

– Хватит мямлить, – огрызнулся Хейзозер. – Не верю я тебе. Никому нельзя верить, ты сам говорил.

– Да, никому, – согласился Зенниспар. – Даже тому, кто говорит, что никому нельзя верить.

– Нет, ты точно надо мной издеваешься! – Хейзозер свирепо уставился на учёного.

– Просто пытаюсь обернуть всё в шутку, – пожал плечами Зенниспар.

– Угу, глядите-ка, шутник какой по могилам шастает, – пробормотал Хейзозер. – Смейтесь и хохочите!

“Вот почему с Шаулиной получалось весело и непринуждённо общаться? – подумалось ему. – С Ерёмой и другими работягами могу находить общий язык, а с этим зазнайкой никак не даётся. Наверное, оттого, что он выскочка и слишком много мнит о себе. Все они, учёные, видать, такие, а потом по могилам чужих дочерей прыгают”.

– Слушай, Хей, – вмешался Ерёма. – Ты ведь иногда точно слегка туповат. Особенно как начнёшь о богах разглагольствовать, так в тебе даже проблески юмора тускнеют.

– Ну да, очень смешно, когда могила дочери будто проходной двор! – отчаянно воскликнул Хейзозер.

– Так не она одна, – продолжил мысль Зенниспар. – Отныне все могилы будто проходные дворы. А под кладбищем так целые проспекты проложены.

– В недавней погоне за тобой Хейзозер упомянул, что ты учёный, – обратился Ерёма к Зенниспару.

– Так и есть. Зенниспар Мао-Ивен, теоретик по музыкальной и поэтической части, лектор и несостоявшийся завкафедрой Радружской академии бардов, к вашим услугам.

– Меня Ерёмой звать. Я, это, подмастерье кузнечный. Тут такие дела, Зенни. Ты давно бывал в “Синем роге”?

– О, “Синий рог” знаю! – оживился учёный. – Это такая таверна!

– Она! – обрадовался Ерёма. – Сразу видно, учёный! Небось, все таверны в мире поимённо знаешь.

– Да, он кругосветный алкоголик, виртуоз своего дела, – мрачно усмехнулся Хейзозер.

– Слушай, а кто такой лектор?

– Лектор это я. Я выступаю с лекциями перед студентами.

– С эрекцией?!

– Смотри-ка, слово “эрекция” ты знаешь… С лекцией. Лекция - это такой длинный рассказ. Рассказываю им о…

– О тавернах?

– О том, из чего в теории состоит музыка, поэзия, то есть обо всех ярлыках и догмах, которые мешают дышать вольному творцу. Ну и о тавернах. Изредка. Очень изредка. Я и “Красный рог”-то почти не помню, а в “Синий” ни разу ещё не заходил.

– А в “Синим роге” нет стен, чтобы в него заходить. Таверна “Синий рог” не имеет границ. Весь мир - это “Синий рог”. Где бы ты ни находился, ты будешь в “Синем роге”. Вернее, не имела границ, об этом я и хочу рассказать. Слушай, Зенни, а если вот какое-то место, любое место, назвать таверной “Синий рог”, так? Вокруг этого места появится зелёная линия?

Зенниспар хмыкнул.

– Да хоть “Драконом” назови, ничего зелёного вокруг не появится. Разве только зелёные алкоголики. Оттого, что я помочусь на углу Академии, у меня волосы на голове не вырастут.

– Чё? – не понял Ерёма.

– Волосы… на голове. В общем, никакой взаимосвязи между этими двумя событиями я не вижу.

– Вза…

– ...иии…

– ...иии…

– ...мооо-свяяязь, – подсказал Зенниспар.

– Имосвязь, – совсем уж бездумно повторил Ерёма, лишь бы отвязаться. – В общем, айда со мной, я вам лучше покажу, чем имосвязи буду говорить.

В безстенной таверне заседала дюжина призраков во главе с трактирщиком Гульяно Балытраво, который от нечего делать постукивал кружкой по стойке-сосне (на самом деле, он обдумывал, как лучше поступить с Глазутым). Самого Гуебоса было не видать. Видимо, отбыл в горы готовить повстание с тремя повстанцами. Ну что же, занятие как занятие, ничем не хуже других. Среди присутствующих имелись уже знакомые лица: Скуксивица, Бубенция и Пумплюш. Все посетители откровенно скучали. Чего-то им не хватало. В сторонке от всех на кочке сидел тот малый в камзоле и треуголке, сунувший пальцы меж пуговиц камзола. Насупившись, он глядел на горизонт.

Несколько призраков блуждало поодаль.

Перед самой таверной Ерёма ускорился и первым прибыл к аномалии.

– Вот! Глядите! – гордо указал он себе под ноги. – Такого раньше не было!

Действительно, жирной, толщиной в запястье, черты, слабо светящейся зеленоватым, раньше не наблюдалось. Линия стелилась по земле, повторяя её неровности. Сделав несколько прямоугольных изгибов, уходила за поваленную сосну и мятым овалом охватывала воображаемую таверну “Синий рог”.

– Интересно, интересно, – пробормотал Зенниспар, склонившись над линией.

Покинув не менее воображаемую стойку, к ним подошёл бочкообразный и моржеусый трактирщик Балытраво.

– Прошу прощения?

Зенниспар представился хозяину.

– Думаешь, это как-то связано с музыкой и поэзией? – опасливо спросил Чичас. Вроде как на полном серьёзе. Складывалось впечатление, что Гульяно считал музыку и поэзию кем-то вроде массовых убийц.

– Не знаю, с чем это связано. Я даже не знаю, что это такое. Надо проверить, где она заканчивается.

– А нигде. Эта штуковина типа змеи, схватившей себя за хвост. Да и толку от неё. Пива всё равно нет.

Но Зенниспар проигнорировал слова Гульяна и отправился самолично проверить аномалию. Трактирщику ничего не оставалось как огорчённо заглянуть в кружку, являвшуюся прямым продолжением его руки. И раз так, то подобно дульцимеру в разбитом состоянии она могла самовосстанавливаться. Очень удобно. Колоти супостата сколько влезет.

По некой причине лицо Чичаса, заглянувшего в кружку, слегка вытянулось, как в стойле у коня, от скуки сунувшего морду в пустые ясли и обнаружившего там на самом дне клочки вкусного сена. Уставившись в кружку, Чичас застыл истуканом. Хейзозер и Ерёма, уставившись на Чичаса, тоже застыли истуканами.

– Ты чего? – не выдержал Ерёма.

– Пиво, – сдавленно сказал Чичас.

– Пиво?

– Пиво.

– Пиво?

– Пиво.

– Где? В твоей кружке? – сошёл с кольцевой Ерёма.

– Да.

– Врёшь! – сглотнул Ерёма, забывший о том, что призракам пива не положено.

– Гляди сам, – ошалело сказал Чичас и протянул кружку.

Ерёма уставился в кружку.

– Да чтоб я сдох! – выдохнул он.

На дне сосуда блестела некая отдающая чернотой жидкость.

– Попробовать хочешь? – предложил Гульяно.

– Конечно хочу! – ещё раз сглотнул Ерёма, гипнотизируя кружку.

– Нет, лучше я, – передумал Чичас, поднёс кружку ко рту и мигом опустошил её.

И снова застыл, глядя прямо перед собой.

– Ну? – поторопил Ерёма.

Чичас молчал.

– Ну?!

– Вот тебе и ну, – молвил трактирщик.

– Пиво?

– Не знаю.

– Да что ты ничего не знаешь! А ещё трактирщик! Эх! – Ерёма насильно притянул кружку к себе и заскулил: – Всё вылакал! Хоть бы каплю оставил!.. Гляди!

Дно кружки медленно заполнялось черноватой субстанцией, словно это был сок, который выделяла сама кружка. Чичас поглядел и снова опустошил кружку.

– Ай! – с досады топнул ногой Ерёма. Нижняя губа его подрагивала от обиды.

– Никак не могу понять, – задумался трактирщик, – пиво это или нет. По вкусу вроде как немного напоминает очень разбавленное пиво.

– А у тебя другого и не было, – сухо заметил Ерёма.

– Почему же? А “Крестьянский поход”?

– Оно и стоило!

– Ну так. А “Стелька сапожника” в два раза дешевле.

– Оно и было разбавленным!

– Ну так. Основы экономики.

И Чичас, вовремя отведя кружку от алчно протянувшейся бледно-голубой руки красноглазого Ерёмы с дрожащими пальцами, снова глотнул накопившейся жидкости.

– Нет, никак не пойму.

Тут вернулся Зенниспар, совершивший обход условных границ таверны.

– Она круглая! – провозгласил учёный.

– Таверна? – не понял Ерёма.

– Земля!

– Причём здесь земля?!

– Не знаю, но всегда мечтал произнести эту фразу в подобной обстановке.

– Фу-ты ну-ты. Один пива не даёт - в одно жало лакает из кружки. Другой объявляет, что земля круглая. Да хоть квадратная! Ты понял, что за бесовщина появилась вокруг “Синего рога”?

– Нет, пока нет. Здесь, знаете ли, надо подумать. Простите, а что за пиво? Я бы сейчас не отказался от пары глоточков… Я и не знал, что у привидений может быть своё пиво! Надо же, до чего призраки дошли… Таверны открывают...

– Призраки людей пьют призрак пива в призраке таверны.

– Очень смешно, когда всякие учёные исследуют недра в… – завёл старую волынку Хейзозер.

– А ты попробуй, учёный человек, и скажи, пиво это или нет, – перебил Чичас. – Немного снова набралось.

– Какое унижение!! – завопил Ерёма и куда-то улетел, размахивая руками.

Но решил, что не стоит отлетать от вероятного пива далеко, и тут же вернулся. Зенниспар осторожно отхлебнул и, выпятив нижнюю губу, одобрительно покачал головой.

– Сильно разбавленное, но пиво. Да, это оно! Пиво, почти не отличающееся от пива в “Красном роге”! Его вкус я запомнил навсегда...

– А вы бы подождали, пока целая кружка наберётся, – посоветовал Хейзозер. – А вторая кружка полная?

Гульяно заглянул во вторую.

– Пустая.

Зенниспар щёлкнул пальцами и деловито сказал:

– Проведём эксперимент. – Эти слова вселили уверенность в теоретика. Он будто бы вернулся на кафедру и с эрек… с лекцией выступал перед студентами (Бледная нагловатая физиономия юного Кикосеца привычно сверкала прыщами на задних рядах). – Давайте подождём, пока кружка не наполнится до краёв, а потом уж испробуем напитка. Трактирщик, эта кружка, скажем так, растёт из твоей руки?

– Ага, – сказал Чичас и слегка помахал рукой-кружкой (Трактирщик Чичас, руки-кружки!).

– Тише, уважаемый, не расплескай. А может быть такое, что эта жидкость есть твоя, эээ, призрачная кровь? И не пьём ли мы её?

– Мы пивные упыри, – сострил Ерёма.

– Не знаю, вряд ли, – недовольно скривился трактирщик. – Не очень-то хочется иметь вместо крови разбавленное пиво.

– У тебя и крови нет, – заметил Ерёма.

– Значит, ничего не хочется.

– И пива не хочется?

– Среди трактирщиков есть незыблемое табу: никогда, ни при каких обстоятельствах не употребляй свой товар.

– А иначе что?

– А иначе не будет у тебя трактира.

– Я так понимаю, сейчас у тебя алкоголя нет, – сказал Зенниспар.

– Да откуда ему быть?

– Хорошо, а где ты хранил алкоголь в “Красном роге”?

Чичас смерил расстояние от поваленной сосны.

– Ну вот прилавок, сразу за ним. Но сейчас там ничего нет.

Дотошный Зенниспар снова проигнорировал слова Гульяно, приблизился к поваленной сосне, поросшей грибами, заглянул за неё и поманил рукой трактирщика. Чичас и остальные подплыли. Зенниспар кивком показал на ряд слабо светящихся зелёным полос на земле.

– Именно здесь и стояли мои бочки! – воскликнул Чичас.

– Бочки? – оживилась Бубенция. – Бочки с пивом?

– Заткнись, потаскуха, – вежливо посоветовал ей Чичас. А мог бы посоветовать и невежливо. – Да что здесь происходит?

– А всё очень просто. Милейший, количество полос соответствует количеству бочек?

Чичас пошевелил губами.

– Да, – согласился он, – очень даже соответствует.

– А ещё такой вопрос: кружка наполнилась?

Чичас заглянул в кружку пивного изобилия.

– Наполовину.

Глотнул сам и угостил Зенниспара.

4. Хейзозер Краснощёк. Между жизнью и забвением, между людьми и богами. (3)

– Мне! Оставьте мне! – умолял Ерёма. – Я с самой смерти ничего не пил!

Но неумолимый учёный выпил всё до конца.

– Что скажешь? – спросил Чичас.

– Сволочи! Сволочи! – визгливо выкрикнул Ерёма.

– Вкус значительно получше, но до идеала далеко. Необходимо наполнить кружку целиком.

– Вам не кажется, что полосы слегка расширились? –поинтересовался Хейзозер.

– Ну, не знаю, не знаю, – засомневался Зенниспар. – Мы были слегка заняты. Снимали пробы. А знаешь, пожалуй, я соглашусь с тобой. Впрочем, могу ошибиться. Давно не пил алкоголя... Значит так, что мы имеем? Зеленоватая линия вокруг таверны, полосы на месте бочек…

– Бесконечное пиво в кружке, – напомнил Чичас.

– Пиво в кружке. В голову мне приходит элементарная мысль…

– Ну можно выпить пива?! – взмолился Ерёма.

– Ну ты и алкаш! – с грубым презрением бросил Чичас. – На! Пей! Угомонись только.

И сунул Ерёме под нос кружку. Тот наклонился и подставил рот. Несколько капель жидкости капнули ему на язык. Ерёма недовольно скривился.

– Рад? – спросил Чичас.

– Мало, – надулся Ерёма.

– Так обождать надо, когда больше накопится, а не клянчить.

– Так вы всё выпиваете!

– Мы не пили, а экспериментировали, милейший, – строго сказал Зенниспар. – Думаю, скоро пива хватит на всех. На сто дробей уверен, что прав на пятьдесят дробей в том, что таверна “Синий рог” восстаёт из небытия. Вернее, восстаёт из бытия в небытие, или… я запутался. Думаю, мне пора прекращать экспериментировать.

– А попроще? – нахмурился трактирщик.

– Скоро наша таверна “Синий рог” обрастёт стенами, появится настоящая стойка, табуреты со столами, – Зенниспар рукой окинул теоретический зал, заросший травой и кочками. На земле проглядывали едва заметные в бледно-сиреневой траве крохотные зеленоватые точки. – И если я прав, появятся и бочки с пивом и вином. И если я прав окончательно, вино и пиво в них будут бесконечными!

– Тише ты, дуралей учёный! – рявкнул трактирщик. – Гляди, эти выродки уши навострили и глаз с нас не сводят.

5. Кластер Кох. Интриги припадочного паука (1).

У многих припрятаны под колпаком секреты, многие ведут двойную жизнь. У Кластера Коха с избытком хватало и того, и другого. Удивительно, как у достопочтенного кородента от секретов не разрывало голову, не лопалась его чёрная маска ворона и не слетала корона. А уж в двойной жизни Кластер тонул и задыхался.

Подозревающему всех и вся в насмешках над ним и в заговорах против него (однажды Кластер велел пытать стул, у которого под его весом обломилась ножка; стул упорно молчал - деревья предателей не прощают), изуродованному болезнью короденту Ригора Мортиса, обладающему мышлением избалованного подростка с изуродованной душой, приходилось нелегко. И потому его подданным приходилось ещё не легче. Тут без секретов, цепко сдавленных щупальцами сознания, и двойной жизни никуда, иначе тебя цепко сдавят щупальца придворных. Победоносу досталась угрюмая роль паука. Паука с самодовольным, узколобым, поверхностным мировосприятием юнца, уверенного в том, что он умнее, хитрее и проницательнее всех взрослых на свете. Всех-всех-всех (Кородент Пух и все-все-все). На практике же его выдающиеся умственные способности выражались в том, что он наугад пытал и казнил тех, кто ему чем-то не угодил. А не угодить Кластеру было очень легко. Для этого ровным счётом ничего не нужно делать. Кластер сам решит, чем вы ему не угодили. Большого ума человек, большого. И больного.

В своём положении с болезнью и двойником кородент находил нечто романтическое и возвышенное. Вероятно, сказалось давнишнее увлечение изысканной интеллектуальной поэзией. Молодой Кластер, обладая эмпатией чертополоха, ни бельмеса в поэзии не шарил, но один только процесс чтения стихов убеждал его в том, что он представитель избранных, чей многогранно развитый ум делает эти стихи доступными для понимания. В тот период кородент по вечерам пространно рассуждал о прочитанном с приглашёнными в замок писателями. Писатели все как один соглашались с Кластером и, важно кивая, называли его ярким мыслителем с нетривиальными взглядами. А попробуй-ка не согласись с этим ярким шизофреником.

Да, и чтобы не плесневеть в замке, Победонос изредка являлся публике в чёрной маске ворона. Избегая лишних слухов, кородент сам распространял слухи, что нарочно искажает голос, делая его схожим с карканьем. Да и кому какое дело до фантазий ставленника богов? Ну захотелось человеку в маске ворона покаркать. И не такое иногда людям хочется.

Двойник же довольствовался сценами, ярко освещёнными взглядами подданных. Двойники подобны лучам морской звезды, которыми сей донный житель обрастил своё тулово. Отгрыз кто-нибудь пару лучей - не беда! - отрастут новые. Двойники предназначены для принятия на себя, скажем так, основных ударов от побочных результатов власти и известности. Кластер, имеющий в резерве всего одного двойника, являлся однолучевой морской звездой в чёрной маске ворона. И так уж получилось, единственный луч морской звезды пережил своего владельца. Ненамного, но пережил.

У Победоноса и без двойника хватало тайн. Например, войну с Глумом развязал именно он, несмотря на то, что Ригор Мортис не обладал достаточными ресурсами для столь масштабных выражений чувств кородента. Прибыв по приглашению в замок глумского правителя Ставлы Цурепы для обсуждения совместной торговли и отобедав, Кластер вытер рот салфеткой, аккуратно положил её возле тарелки, вскочил с кресла на стол, приспустил штаны из малинового бархата и отлил в тарелки Ставлы и его супруги, не забыв побрызгать и на них. Обозвал Ставлу вонючей скважиной Энжахиму, его жену - неутомимой бесовской шлюхой, а детей - пропёрдышами глистов. В заключение объявил “всему Глуму” войну. С тем страну и покинул. С весьма независимым видом. Так сказать, самоутвердился. И не имей Лолубь Прыщемолния дарования военного стратега, быть Ригору Мортису частью Глума. Победа значительно истощила казну. Пришлось срочно выдумывать новые налоги. Короденты развлекаются - народ платит.

Как говорил сам Кластер, “на него иногда находило”. Он с детства страдал необъяснимыми приступами бешенства, которые красными и чёрными вспышками ослепляли мозг. Вернее, от них страдали те, кто оказывался на расстоянии броска каким-нибудь не слишком тяжёлым предметом. Швыряться его короденство предпочитало посудой, трёхрожковыми канделябрами и лакированными ларцами средних размеров. Наверное, лак придавал шкатулкам улучшенные аэродинамические свойства. Иногда в ход шли банкетки, умеренно массивные вазы и одноногие столики. Кластер попытался освоить и метание кадкой с пальмой, но с кряхтением уронил снаряд себе на ногу и огласил зал мистическим, лучше сказать, трансцендентальным воплем. На последствия Кластеру было, что называется, ехало-болело. В такие минуты он становился свирепым ураганом, сметающим, если не всё на своём пути, то многое.

Как-то ему приспичило смести со стены портрет своего отца Сукеноца, которого Кластер настойчиво винил в довлеющих над ним приступах бешенства и, естественно, ненавидел. Однако смести портрет отца, накрепко прикрученный заржавелыми болтами, не получилось. Взвыв от неимоверной обиды, которую нанёс ему не пожелавший срываться отец, Кластер, истошно вереща, обломал о дубовую раму два ногтя и в отчаянии со всей дури боднул отца головой в грудь. Натянувшаяся отцовская грудь прогнулась назад. Порваться ей не дала каменная стена, которая несокрушимо встретила макушку подравшегося с картиной Кластера. Сукеноц и в нарисованном виде отвесил сыну леща. Поверженный сын без памяти рухнул на пол и ещё раз приложился неугомонной своей башкой. Верный Щеногго Адав, повсюду сопровождавший Кластера, взвалил обмякшее тело яркого мыслителя с нетривиальными взглядами на плечо, отнёс в спальню и вызвал лекаря. При медицинском осмотре снимать маску командор не разрешил, и лекарь призывал весь свой врачебный опыт, действуя на ощупь.

Как-то, возвращаясь в замок с загородной прогулки, Кластер на ходу выскочил из кареты и с кинжалом, полученным в дар от льстивого Бухвалы Мудрика, набросился на молочницу. Живот и грудь бедной женщины превратились в кровавую кашу. Подобные выходки вкупе с маской ворона и каркающим голосом оставляли жуткие впечатления. Народ ненавидел и боялся тирана. Боялся и ненавидел. Но терпел. Сам Кластер самоуверился в том, что у него в мозгу мелькнуло нехорошее предчувствие по поводу этой молочницы, а он привык доверять своему внутреннему голосу. Если внутренний голос говорил Кластеру: “Убей его!”, Кластер убивал. Если внутренний голос говорил: “Пытай её!”, Кластер пытал. А эта коварная змея молочница наверняка плела заговор! Заговор против него и Ригор Мортис! На Показушной площади так и объявили: женщина, повредившись рассудком, намеревалась убить кородента бидоном молока, но мгновенная реакция спасла кородента. Позже выяснилось, что молоко было отравлено. Ну конечно, ставленник богов есть ставленник богов, и покушаться на него могут только ненормальные. В те времена дата окончания правления обыкновенно совпадала с датой смерти правителя. Кластер не стал исключением. Не народ, так болезнь, не болезнь, так маги-рыцари. Но продолжил править и после смерти. Очень настырный тип.

Кластер ни в коей мере не был эгоистом, вовсе нет. Он был жесток, истеричен, маниакально жаден и маниакально параноидален. Людей он считал своими личными игрушками, а свою страну полем для весёлых, забавных игрищ, полных внезапных и кровопролитных смен настроения. Но эгоистом Кластер вовсе не был. Он был эгоцентристом. Тут есть некоторые различия. Эгоист прежде всего думает о своём благополучии, но при этом понимает, что есть другие люди, у других людей есть другие мнения, а он всего лишь один из людей. Это-то понимание и подвигает эгоиста шагать к намеченной цели. Если при этом возникает необходимость сделать кому-то подлость к возмущению остальных конкурентов без особых отрицательных для него, эгоиста, последствий, эгоист, будьте уверены, сделает подлость.

Эгоцентрист же изначально уверен в том, что он является первозданным Центром Вселенной, а потому куда-то двигаться, чего-то добиваться, развиваться ему уже незачем. Да и некуда. Центр Вселенной - это венец всего и кладбище для всех начинаний. Сам себе режиссёр, оператор, актёр, монтажист и зритель. И если у эгоиста самокритика присутствует, то эгоцентрист лишён её напрочь. Любая критика в его адрес разбивается в щепки, как мобильные телефоны об стену. Да, эгоцентрист готов выслушать и принять критику, но лишь ту, которая соответствует его логике, а по его логике он Центр Вселенной, а потому безгрешен. Иной точки зрения не существует и существовать не может. К тому же Кластер уже правил целой страной. Не ахти какой большой и богатой, но разве суть в этом? Тут главное править. В общем, было где развернуться его тёмной стороне.

Просто власть Кластера не устраивала. Ему хотелось унижать других, уничтожать их морально и физически. С другой стороны, Кластер Кох спал и видел, как им восхищаются, как им гордятся, как его любят. Он алкал чистого, искреннего восхищения, чистой, искренней любви, которой ему так недоставало с самого детства. Его отец Сукеноц Кох был таким же эгоцентристом и мимоходом резал молочниц, а мать Кластер не помнил и никогда не интересовался ею. Из-за скверного характера у Победоноса вместо друзей и близких были одни подданные. “Не имей сто друзей, а имей сто подданных”, - любил приговаривать он. Кластер давно уверился в том, что все только и делают, что интригуют против него и насмехаются над ним. Не забываем, Кластер считал себя Центром Вселенной, а потому все остальные люди - не более чем его подобия. Следовательно, воспринимают мир так же как и он, что только усугубляло ситуацию. Достойнейший ставленник богов.

Несмотря на все эти эпилептоидные и истероидные пертурбации, повзрослевший Кластер прекрасно понимал, что его боятся, но разве страх - это восхищение? Нет, совсем нет. В отношении кородента остальные тоже вели двойную жизнь и имели свои секреты. Наружно угождали и раболепствовали, а внутренне содрагались от страха и ненависти. Получалось явное противоречие: Кластер разом вожделел внушать и ужас и упоение перед своей титанической личностью с мальчишеским сознанием. Это как если бы какой-нибудь могущественный гном пожертвовал в родильню ненавистных ему великанов много денег (Любите меня! А-ха-ха!) и тут же бы перерезал всех младенцев (И бойтесь меня! О-хо-хо!). Тут у кого угодно мозги в кукиш скрутит. И Кластер, жаждущий признания и грезивший остаться в истории добрым и мудрым кородентом (так и хочется написать “самаритянином”), а не кануть в историю безумным деспотом, злился ещё больше. И становился от этого ещё безумнее. Неоднократно он в своей чёрной маске ворона с ножом гонялся за слугами под сводами замка, - да и не под сводами тоже гонялся - и хрипло и надсадно орал: “Восхищайтесь мною! Любите меня! Почему вы меня не любите?! Негодяи! Подонки! Шкуры!”. На пору его выступлений в маске, двойника предварительно запирали в спальне.

Я сказал, у Кластера Коха не было близких и друзей? Я ошибся. Близких у него не имелось, это верно. Жена и сын ровным счётом ничего не значили для него. С таким же успехом он мог бы завести парочку декоративных мышей или держать у себя на подоконнике два кактуса, о существовании которых забывал бы неделями. Однако друг у него был. Командор кородентской гвардии Щеногго Адав, вышколенный, но не выдубленный вояка и отличный исполнитель, преданный Кластеру, как боевой пёс, как боевой зомби, как боевое растение! Преданный не из-за страха, а из-за немеркнущего уважения. Таким образом Адав давал Кластеру то, чего тот не мог добиться от других, отчего других и ненавидел.

Адав подспудно воспринимал кородента кем-то вроде своего продолжения или отражения, видел в нём родную душу. По какой-то причине злился Кластер, по той же причине злился и Адав. Радовался Кластер - радовался Адав. Командор принадлежал к тому типу людей, которые бережно взращивали и холили две свои потребности: властвовать и подчиняться. Ещё одно противоречие, однако не столь неразрешимое, как у Кластера. Щеногго Адав, став командором, достиг наивысшей точки своей карьеры кородентского телохранителя. Выше только ставленник богов, а он никому не подчиняется (даже сам себе). Командор властвовал над кородентскими гвардейцами и подчинялся короденту. Идеальное положение, золотая середина, полностью удовлетворяющая амбиции и потребности. Командор безмерно уважал кородента, способного одолеть более сильного внешнего агрессора и не боящегося быть жестоким в своей стране. И не важно, что роль Кластера в победе сводилась к минимуму, именно он принимал окончательные решения. По сути, Адав раболепничал перед Кластером, только делал это с достоинством военной выправки.

Поселился Кластер в пещере по соседству с кристаллом. Охранять кристалл Щеногго Адав поставил самых истово, до посинения в буквальном смысле слова, верующих гвардейцев, сказав им, что гигантский кристаллический калач есть дар богов, ниспосланный в ответ на стихотворение Шпинделя и дающий надежду на дальнейшее освобождение. Да, Шпиндель сочинил стишок, и такая вот непонятная штука выросла в пещере. Вон, даже сквозь стены не пройти, до того святое место. Гвардейцев вполне устроило это объяснение. Не важно, в чём смысл дара, это дар богов. И всё тут. С таким же успехом боги могли подарить ведро с навозом. Или же гвардейцы притворились, что объяснение их устроило. Чем ближе кородент, тем умнее быть тупицей.

Брови Кластера всегда находились в сдвинутом положении, даже когда он спал. Они как бы постоянно стремились сомкнуться, тянясь друг к дружке крайними волосками через переносицу. Когда Кластер смеялся, он смеялся насупленно. Смех его отдавал визгом и лёгким неврозом, словно выдавая ведущие черты характера. Почти всегда он ощущал постепенно нарастающее нервное напряжение, назойливо-болезненное состояние, от которого кородент страдал неимоверно. И лишь приступы неуёмного бешенства, возведённые Кластером в ранг искусства разрушения, помогали ему разрядится и прийти в норму. Быстрая, едва ли не торопливая речь кородента вообще репрезентативна для людей, не знающих сомнений от чрезмерно раздутой самооценки. У таких людей содержание далеко не на первом месте, им важнее поливать словами, производить впечатление. Иногда голос Кластера начинал звенеть от напряжения, что служило тревожным звоночком для собеседника, которому теперь необходимо было исправить свою оплошность, пока не стало слишком поздно. А обычно именно так и становилось.

5. Кластер Кох. Интриги припадочного паука (2)

Кластер с акульей сосредоточенностью смотрел на неровный овал, служащий входом в пещеру. Проход длиной в несколько шагов имел низкий щербатый потолок, и желающему войти приходилось сгибаться. К вящей радости Кластера. Скоро должен явиться Щеногго Адав. Они договорились встречаться в этой пещере дважды в сутки и обговаривать текущие дела.

Сейчас его власть держалась лишь на его авторитете и пофигическом настроении народа. Из всех гвардейцев на острове оказалось всего семеро. Это вместе с Адавом. Из войска - 27 призраков. Итогом 34 солдата. А простолюдинов почти тысяча. Рано или поздно в этом сброде отыщется какой-нибудь ушлый умник, который подумает: А не прибрать ли всю власть к своим рукам? Раз уж на острове оказались далеко не все, то, может, и войска у кородента жалкие крохи. Конечно, простолюдинам точно неизвестно, сколько у него солдат, но придворные чешут языками похлеще бродяг. В любом случае, решение перекрыть доступ к северной части острова, его сегодняшней резиденции, было правильным. Как, впрочем, и все его решения. А вот верность многих из вельмож подлежит сильному сомнению. Давно пора бы зачистить ряды, слишком много неясного и подозрительного накопилось.

Народ всегда радовал Кластера, удивлял его и изумлял. Хоть бревном этот народ огуливай, хоть режь у всех на виду. Жми на него, дави, притесняй, пей из него кровь - ему всё нипочём! Ну поворчат, ну полают отдельные горожане, но не слишком громко и только в небо, так, больше себя показать, после заткнутся и привыкнут. Там и снова можно надавить. А как в богов-то веруют, как в богов-то веруют… В одном Радруге полсотни храмов, и ни один из них никогда не пустует. Постоянно в них кто-то ошивается. Такое впечатление, будто чем больше угнетаешь этих безропотных терпил, тем больше они верят в богов, точно, и правда, ищут спасения в своей вере. Слабаки, трусы, ничтожества, бегущие от реальности в иллюзии самообмана. Глаза Кластера, выглядывающие из-под маски, потемнели и ожесточились. Веруете? Прекрасно. Твой кородент, ставленник богов, скоро подвергнет твою веру испытаниям, народ. Для кородента одного хладнокровия мало, ему ещё нужно безжалостнокровие.

А вот сожрать Мудрика - одно удовольствие. У тех двух обмылков, то ли кочегаров, то ли кузнецов, вкус имелся премерзкий, оба они страшно горчили, но в целом, дали приятную сытость. Какое бодрое настроение, словно после хорошего здорового сна. Давненько он себя так превосходно не чувствовал! Кластер прислушался к внутренним ощущениям, просунул пальцы под маску и медленно провёл по щеке, скуле, коснулся уха. И кожа стала как-то… глаже что ли... Нет, это только кажется. Он урод, пора перестать самообманываться.

А ещё эти досаждающие зелёные линии на полу и стенах пещеры. Откуда они припёрлись? Всё новое и непонятное вызывало у Кластера какое-то инстинктивное отторжение. От наплыва брезгливости у кородента приподнялась верхняя губа. Он даже старался не проходить над линиями там, где это было возможно, словно они могли заразить его бубонной чумой или палочкой Коха.

Сеанс короденских рефлексий прервал вплывший в пещеру командор лейб-гвардии Щеногго Адав. Несмотря на шестьдесят с гаком лет, всё ещё статный и крупный мужчина. Никто из радружских гвардейцев так и не смог одолеть его в борьбе и схватках на тренировочных мечах. А теперь и подавно.

– Этот Кладбищенский остров нарочно что ли меня злит? – с отвращением проговорил Кластер, свирепо уставившись на линии, светящиеся в пещерной тьме зеленью.

– Может, остров раскалывается? – предположил Адав.

– Щас! – взвизгнул Кластер. – Не посмеет он раскалываться! Пока здесь я и народ мой здесь, не позволю разрушаться острову! Мы ещё с народом не всё тут закон…

Кластер прикусил язык. О его настоящих планах нечего знать даже тому, кого он считает своим единственным другом. Это всё блажь. Считать другом можно и врага.

– Понимаешь, Щеногго, – Кластер посмотрел на друга с печальной добротой, – как ставленник богов, я переживаю за всех нас, и днём и ночью молю богов о прощении. Они ведь мудрые, они понимают, что слаб и грешен человек, слаб и грешен… Рано или поздно они простят нам наши грехи и вознесут в Эженату. Я твёрдо верю в это. Вместе, сообща, мы обязательно преодолеем все напасти и обретём вечное блаженство.

– Понимаю, – кивнул командор и сообщил: – Граф Развалинский пропал. Вероятно, это как-то связано с исчезновением Бухвалы Мудрика.

“А этот жирдяй куда делся? – враждебно и с какой-то необъяснимой ревностью подумал Кластер. – Его-то я не жрал”.

– Может, эти двое отыскали способ удрать с острова?

– Возможно, но тогда бы они исчезли в одно время, а так сначала пропал Мудрик, через несколько дней исчез Развалинский.

– Да и хер с ним, с этим Развалинским, – отмахнулся Кластер. – От него сейчас никакого проку. Призраки равнодушны к сладкому. Хе-хе-хе.

“Никогда не поймёшь, что у него на уме, – подумал командор. – Любого с толку собьёт этим своим неуместным смехом. Находит на него иногда, это верно. И такая страшная болезнь любого ожесточит, но Кластер наш молодец, держится, совершенствуется помаленьку. Он немало хорошего сделал, наш Кластер. Он или его двойник с Кластеровой подачи. В школы, больницы жертвует, многим горожанам на улице просто так подарки дарил. Прилюдно. Вон, помнится, возле храма Шушары перстень с пальца снял и голодранцу какому-то отдал, а у самого слёзы на глазах. И у голодранца слёзы на глазах. Заплакал сердечный от страха, когда кородент обниматься полез. Не знал, бедный, чего от своего правителя ожидать после такого подарка. Придворные вокруг столпились, в ладоши хлопают, умиляются, родные, ручками машут, стервецы, у всех слёзы на глазах, у мразей. Старается бедный Кластер быть хорошим, просто не всегда получается. Сложная это вещь быть хорошим человеком, особенно когда вокруг стадо лизоблюдов пустоголовых. Не каждый выдержит… Правда, эта маска ворона всё портит. Почему именно ворона? Глупый каприз... А есть ли у Кластера какое-то соображение по поводу того, как с острова выбраться? Может, ему Мудрик чего полезного рассказал?”.

– Только представь, Щеногго, – с непонятной сладостью в голосе проговорил Кластер, – все мы и заключены на острове навеечно... На-вееечно…

– Это вы к чему?

– Да так… просто, – бросил Кластер быстрый игривый взгляд на командора. – Ха-ха!

О том, как покинуть Кладбищенский, Кластер, естественно, и не помышлял. Остров - идеальное поле для игр. Идеальный игрок на идеальном поле для игр ведёт свою идеальную игру. Кластера аж передёрнуло от восхищения самим собой, и он рассмеялся от удовольствия каким-то совершенно детским смехом.

– Кстати, о возможности покинуть остров! – воскликнул, будто только что вспомнив, Кластер. – Как там поиски женщины с детьми и древних призраков?

– Продолжаются. Для двух патрулей из четырёх солдат остров слишком велик, а учитывая, что призраки могут прятаться где угодно...

– Засады ставили?

– Повторяю, в моём распоряжении только три солдата. Остальные охраняют вашу резиденцию.

– Проклятье! – недовольно скривился под маской Кластер и с досады ударил ладонью по стене. Ладонь без малейшего сопротивления утопла в камне, что ещё пуще разозлило кородента.

Кластера прямо-таки жгла мысль о том, что древние призраки уже сейчас учат всех, как бежать с острова и бросить его наедине с самим собой. Да он же с катушек съедет! Перед кем будет сиять Центр Вселенной?! Кому внушать небывалый ужас? Трупам?! Но постоянный страх перед восстанием заставлял Кластера держать возле себя всех возможных солдат и гвардейцев. Он и трёх-то выделил благодаря проявлению фантастической силы воли. Но командору нужны ещё солдаты, иначе искать бабу с её выродками и древних призраков можно до бесконечности. Задачу усложняли фичи, которыми кристалл наделил разыскиваемых. Мудрик упоминал об этом. Кластер долго размышлял о том, допускать ли Щеногго Адава до кристалла или ну его, друга. Получалось, допускать надо. Ещё неизвестно, какие способности у бабы и древних. Может, они всех его солдат в узел связать могут и не поморщатся. Страшно, страшно, страшно, ссыкотно. А если Щеногго способность получит и против него пойдёт, а? Друзья, они такие. От них всякое можно ожидать.

– Щеногго, послушай... – начал Кластер.

Он сунул руки в карманы призрачного малинового кафтана, взволнованно проплыл по пещере, резко развернулся, подплыл к командору и пристально посмотрел ему в лицо, проткнув подбородок командора вороньим клювом.

– Видишь ли, – продолжил Кластер, – с теми, кого нужно найти, может быть, не так-то легко совладать. Это не обычные призраки. У них имеются некие способности.

– Способности? – переспросил командор, не совсем понимая, о чём речь.

– Способности, – подтвердил Кластер. – Видишь ли, им удалось проникнуть сюда и коснуться синего кристалла, этого великолепного дара богов.

“Неужели, всё же богов?” – подумал Щеногго Адав.

– Сейчас я тебе всё объясню. Запомни, Щеногго, это очень важно. Кристалл срабатывает только в моём присутствии. Без меня касаться кристалла нельзя ни в коем случае, понятно? Иначе кристалл поглотит тебя, и ты канешь в Безмолвие. Вероятно, они пробрались к кристаллу, когда я находился в этой пещере, поэтому кристалл и сработал. Знай, Щеногго, среди солдат предатели! Ими я ещё займусь. И эти, баба с древними призраками, они действуют сообща. Возможно, отыщешь её, отыщешь и их. И наоборот. Хватать их следует осторожно. Может, они умеют превращать призраков в землю или что-то такое. Ты всё понял?

– Я не понимаю, ваше короденство...

- Ну что тут непонятного, Адав! – закатил глаза Кластер. – Идём со мной.

Они покинули пещеру, минули короткий отрезок коридора, стражу и вошли в пещеру с кристаллом, испускающим густое синее свечение. Командор впервые оказался в этой пещере.

– Адав, этот кристалл, он дар богов, я это ощущаю, как их ставленник. С помощью этой внеземной красоты они вселяют в нас надежду, понимаешь? – У Кластера имелся великолепный талант красноречия. Он свято верил в любую свою ложь и тем самым убеждал других в своей правоте. – И кристалл своим могуществом поможет нам обрести Эженату... Но только в моём, ставленника богов, присутствии. Без меня кристалл зачавкает любого, кто решит, что достоин коснуться его. Но сейчас я перед лицами Девяти богов объявляю тебя достойным, командор Щеногго Адав, за долгую безупречную службу короне! Так коснись же кристалла, командор!

На последних словах голос Кластера торжественно возвысился и даже немного дрогнул.

– Рад служить, – склонил голову Щеногго Адав.

Он сделал пару шагов к кристаллу, исторгающему расцветающую пелену синевы. Протянул руку и коснулся кристаллической гранёной поверхности.

Кластер же поспешил зайти своему единственному другу за спину, увеличил рот до размеров всепоглощающей пасти, отчего стал похож на ревущего бегемота, и приготовился сожрать Адава, если что-то пойдёт не так. Теперь у него не останется совсем никого, кому можно было бы доверять, но Кластер с лёгкостью вычёркивал людей, какими бы полезными они не казались для него (А вы не знали? Да все ставленники богов так поступают). Он увидел, как Щеногго Адав отдёрнул руку и отшатнулся от кристалла. Да, знакомое для кородента неприятное ощущение, будто кристалл действительно хочет всосать призрака в своё смутно-прозрачное, словно бы ледяное, нутро.

– Фу фо?

Говорить отчётливо мешала раскрытая пасть неимоверных размеров, и это фуфоканье досадно портило впечатление. А Кластер терпеть не мог портить сам себе впечатление от себя другим. А если кто-то смотрит со стороны?! Кто-то, кто мог бы восхищаться им и любить его за один только чудесный голос? А тут так некстати это уродское “фу фо”. Преданное отношение командора к нему могло пошатнуться. Кому нужны фуфокающие посмешища? Даже в столь драматическую минуту, даже собираясь сожрать Щеногго Адава, Кластер прежде всего заботился о впечатлении, какое он производит на свою жертву. Будет ли пожираемый командор восхищён его безупречным произношением, уникальными интонациями его неповторимого голоса? Ну конечно нет! От расстройства Кластеру даже единственного друга расхотелось есть.

Но тут разверзнутая пасть Кластера сам по себе, без всякой воли кородента на то, стянулась и стала обычным ртом. К перетрусившимуся короденту вернулось острое, непреодолимое, сладострастное желание слопать Щеногго Адава и вообще всех-всех-всех.

– Что?! Что такое?! – заорал кородент с перекошенным под маской лицом. – Ты что наделал, предатель?! Ты, ты что натворил, предатель?! Страажаааа, схватить предателя! В темницу его, сукиного сына!

Щеногго Адав стремительно обернулся.

– Что случилось?! – рявкнул он, хватаясь за рукоять меча, но тут же расслабился и тяжко вздохнул: – А, снова я предатель… Да сколько можно?

Кластер отскочил от него, как от прокажённого.

– Прочь от меня! Прочь, негодяй! А я ведь верил тебе, верил, как отцу родному! Любил, как сына родного!

Вбежала стража и неуверенно встала по обе стороны от командора.

– Что стоите, подонки?! – надрывался Кластер, указывая трясущимся пальцем на Щеногго Адава. – Взять его! Идиоты, вы простого командора от простого предателя отличить не можете?! Ещё стражей называетесь! Я сам так сторожить могу! Взять его! Взять его! Взять его!

Лейб-гвардейцы приняли командора под руки. Кластер подскочил к Щеногго Адаву, схватил его за грудки и затряс, словно грушу околачивал, а матом обложил, как черепицу крышей.

– Признавайся, какую фичу получил, старый ублюдок?! Немедленно признавайся, пока не сгнил в казематах!

– Я-я-а-а, – прыгающим от тряски голосом отвечал командор, – н-н-н-е-е з-з-н-н-на-а-аю.

Кластер отпустил командорские грудки. Проверни он это с живым командором, мундир бы лишился нескольких пуговиц, а Щеногго Адав наверняка бы прикусил язык.

– Как не знаешь, когда знаешь! – вопил Кластер. – Ты всё нарочно, всё ты специально! В темницу его, с глаз моих долой!

Стража увела невозмутимого Щеногго Адава в темницу, ещё одну пещеру поблизости. Кластер арестовывал командора по подозрению в измене в третий раз. На сей раз Щеногго Адав томился в камере не больше часа, когда вернулся Кластер. В своей пещере кородент несколько раз испытал способность превращать рот в гигантскую пасть. И каждый раз успешно.

– Отвернись, – велел он.

Вздохнув, Щеногго Адав отвернулся. Кластер сосредоточился и попытался превратить рот в пасть. Ничего не получилось. Ещё попытка! И вновь неудача.

– Повернись, мой единственный друг, – проникновенно произнёс Кластер, – и прости мою горячность, это всё нервы! Я так переживаю за всех вас, так молю по ночам богов о том, чтобы пускай даже меня бы одного на этом треклятом острове оставили! Пускай! Но освободили бы всех вас и пустили в Эженату… Так что ты ощутил, когда коснулся кристалла?

– Не знаю. – Щеногго Адав подумал. – Ничего особенного.

– А может оттого и не почувствовал ты ничего, Щеногго Адав, – просиял Кластер, – что кристалл дал тебе способность блокировать другие способности призраков!

6. Кикосец Ветрокрылый. Скука как спусковой крючок. (1)

Большинство призрачного народа “прибыло” на Кладбищенский неделю назад (последние явились уже после выступления двойника Кластера) и не знало, куда деваться от скуки. Спать, есть и пить не надо, курить и выпить как-то не тянет, да и тянуться-то не к чему. Того самого тоже не хочется, хотя такого точно никогда не было, чтобы вот того самого и не хотелось. Чем заняться? Как время убить? И это мы-то мечтали о бессмертии?! Вот идиоты. На кой ляд нам это бессмертие, если уже за неделю тоска заела. Женщины, между прочим, тоже недовольные ходили. Ну как недовольные? Так, для виду. Многие, сами того не осознавая, выражали недовольство скудным островным набором сугубо духовных развлечений только для виду. Тела-то - главного потребителя пищи, выпивки и того самого - нема! Того самого нет, а я не возмущаюсь. Что обо мне остальные подумают? Надо, надо возмущаться, и желательно при свидетелях. Если что, они подтвердят - я в своё время возмущался не хуже других, будьте уверены, я не из тех, я как все, у меня с тем самым полный порядок.

6. Кикосец Ветрокрылый. Скука как спусковой крючок. (2)

Создавать незачем, торговать нечем, ремонтировать нечего. Ремесленникам, ворам и убийцам приходилось несладко. Всё очень просто, нет смерти - нет убийств. Нет имущества - нет воровства. Вот мордовороты, вышибалы и прочие любители подраться лишений не терпели. Мордовороты мордоворотили, вышибалы вышибали. Выбитые зубы тут же запрыгивали обратно в рот и в целом виде заново закреплялись в дёснах. Сломанные кости тут же восстанавливались. Глаза регенерировали. Внутренности зарастали. К своему недоумению, драчуны испытали новое для них ощущение. Моральную усталость. Сколько в челюсть не бей, даже самого ненавистного субъекта, а как-то начинаешь уставать от того, что ненавистный субъект хоть и чувствует боль, но итогом никакого видимого ущерба не терпит. Без наглядного подтверждения начинает казаться, что он больше притворяется. Губы не пухнут, синяков нет, кровь не сочится. Словно по стене колошматил. Не драка, а суррогат какой-то. Вот раньше как-то проще было, и зуб можно было выбить, и глаз, и ребро, и человека из окна. И всё с наглядным подтверждением.

Некоторые от скуки подались в лагерь Гуебоса Глазутого повставать и матюгать. Стали гуебосовцами и глазунщиками. Не все достаточно ясно представляли, что это такое “повставать”, и надеялись, что обойдётся матюгательством.

Среди выпивох, каких хватало, со скоростью лошадиного года распространялись нарастающие комом упорства немеркнущие слухи о том, что в таверне “Синий рог” специально спрятано специальное пиво для призраков. А потом и специальное вино появилось. И специальная водка. Лошадиный (конский) год - это теоретическое расстояние, которое гипотетичный жеребец, натасканный на стремительные карьеры, стремительным карьером практически пробежит. Без остановок. За год. Но это понятие употребляли одни учёные. Если простого мужика спросить, какое расстояние его кобылка пробежит без остановок за год, мужик немного подумает и даст по морде. Ишь чего удумал, шельмец, единственную кобылу загонять. У мужика нет теории, у него одна практика на уме, иначе бы все учёные со своими теориями практически померли бы с голоду.

Но вернёмся к призрачным мечтам. В общем, пива для привидений (привиденческого пива) имелось два сорта. Один сорт называется “Синие крестьяне”, а другой - “Кровь трактирщика”. Также где-то в таверне спрятано вино “Кородентский сок”. И вдобавок водка “Командорская удаль”. И никому об этом не говорят, не хотят с народом делиться. Сами втихаря лакают! Пустующая таверна наводнилась злющими призраками. Сам трактирщик как на грех куда-то запропастился. Пришедшие в ярость от такого произвола синие горожане излазили всё под “Синим рогом” и всё над ним излетали. Ничего не нашли, кроме пятен непонятной зелёной ерунды на земле, на которую и внимания никто не обратил. Но не сдались. Для многих поиски спиртного стали навязчивой идеей, которая убивала скуку и последние извилины.

Придумывали разные забавные игры (А можно придумывать одинаковые забавные игры? В принципе, можно). Например, среди имеющих определённые пристрастия призраков обрела популярность игра башканогия. Правила очень просты. Участники игры кладут свои головы в круг лицом наружу, а сами на расстоянии десяти шагов встают напротив той головы, какую укажет жребий. Со жребиями тоже целая морока получилась. Так вот, задачей игрока было первым забросить свою голову в правую яму, правому, или забросить голову противника в левую яму, левому. Владельцы голов, оказавшихся в яме, выходили из игры. Названия ям говорили сами за себя. По умолчанию выигрывали правые, а среди них первое место занимал забросивший больше голов в левую яму и быстрее всех свою голову в правую яму. Не разрешалось проваливаться сквозь землю, взлетать над землёй, проваливать сквозь землю свою голову и проходить сквозь соперников.

Прелесть игры заключалась в том, что обезглавленный призрак визуально ориентировался на поле именно под тем ракурсом, под каким взирала на мир лежащая, катящаяся или летящая голова. Очень часто за таким мельтешащим ракурсом было невозможно уследить. Преимущество получали призраки, хорошо ориентирующиеся в пространстве по памяти. А кто-то так натренировался, что играл будто бы с завязанными глазами, умозрительно, лишь мельком отслеживая изменения на поле и успевая получить максимум информации, даже если его голова в это время крутилась волчком. Многие проводили такой приём. Они нарочно подбрасывали свою голову свечкой. Получив доступ к игровой панораме, опытный игрок почти без напряга выстраивал цепочку маневров и прикидывал силу удара. Умельцы успевали въямить несколько голов, а их собственная голова всё ещё продолжала падать.

Возникали забавные ситуации, когда обезглавленный призрак, войдя в раж, ловко обходил соперников, отвешивал пресильный пинок башке и удачно, через всё поле, метал её кочаном капусты в левому. Счастливец победно воздевал руки над… плечами и тряс ими, неуклюже, безбашенно, красуясь перед зрителями и выдавая свой любительский уровень. Мастер-башканог ни на секунду не отвлекался от игры, которая действительно требовала постоянной концентрации. И вот любитель, захлёбываясь от восхищения самим собой, торопливо кричит: “Грууль, твоя башка в левоме!”. И тут же сам сникает, отмахивается рукой и продолжает игру уже несколько флегматически от расстройства и хохота зрителей, потому что заямил он не голову Грууля, а свою собственную, которая в самый последний момент оказалась на месте фартовой башки Грууля, о чём ему с опозданием сообщил судья. Первые матчи проходили вяло, участники больше топтались на месте, но с каждой игрой общий уровень возрастал, а зрителей прибывало.

Поначалу игра кажется чрезвычайно трудной, но стоит втянуться - сразу теряешь голову. А после матча в башке вообще дикие завихрения, демонические пляски пространства, массовые сверкания и ослепительные зигзаги непонятно чего. И догоняться ничем не надо. И даже того самого уже не нужно, даже если бы и порядок с ним был. Башканогия, сами понимаете, игра болезненная, но что есть игра, как не вся наша жизнь, а жизнь, как известно, сплошная боль. Философия философией, но ведь, и правда, от скуки можно совсем голову потерять, так уж лучше от игры. И предупреждаю: Не пытайтесь повторить только что прочитанное. Пинать ногами чьи-либо головы крайне не рекомендуется, а уж свою собственную и подавно, хотя если вы вспыльчивы и периодически пинаете чьи-то головы, лучше попинайте своей головой стену. Помогает от излишков вспыльчивости, состояние становится стабильным и умиротворенным. А для игры используйте капусту и повязку на глазах.

Башканоги между собой прикалывались, что гуебосцы-глазунщики тайно похитят голову Кластера и затребуют у неё… чего, они и сами пока не знают. В общем, чего-то да затребуют. А безголовый кородент будет жестами объяснять своим служкам требования похитителей, даже когда все давно разойдутся.

Несколько актёров организовали Кладбищенский театр, который давал вечерние выступления с отчётливым оттиском чёрного юмора и пользовался такой популярностью у призраков, которым всё равно нечего было делать, какой не пользовался у живых. Заправляла в театре некая женщина, прозванная Кладбищенской бабой.

Кто-то даже начинал спрашивать себя и других, а зачем вообще покидать остров? Вроде и здесь неплохо. Может, это и есть Эженату? И про себя додумывал: Получается, создают Эженату и Энжахиму не боги где-то там, а люди здесь, на земле.

Отметился и Хейзозер Краснощёк, ставший родоначальником другой популярной игры, которая, между прочим, подсказала Гуебосу, а потом и Кластеру некоторые военные хитрости. Устав от терзающих его сомнений, измученный Хейзозер решился на крайность. Он захотел испытать богов, как они испытывали его, и расставить все точки над “е”, а заодно отомстить Бухвале за унижение. Краснощёк разыскал могилу Мудрика, в каком-то озарении свыше оторвал от своего бока кусочек, слепил самую обыкновенную рыбу из синей прозрачности и подарил рыбе зрение, вставив в неё собственный глаз. Довольно болезненный процесс, но душа-то его, Хейзозерова, он и волен лепить из неё всё, что угодно, хоть одноглазых рыб, хоть по ветру развеять. Рыбу Хейзозер пустил в Мудрикову могилу. Затем, скривившись от боли, из живота он вытянул удочку с леской, поплавком, грузилом и крючком. Не забыл и о наживке. Отщипнув из своей руки достаточного аппетитного, жирненького такого червяка, он насадил его на крючок. А насадив, закинул крючок в могилу.

Так родилась могильная рыбалка.

Здесь небольшим усилием воли было необходимо следить, чтобы поплавок не провалился сквозь землю, а леска, грузило и крючок с червем чувствовали себя в земле как в воде. И одновременно с этим надо управлять рыбой. И мало управлять ею, нужно думать как она. Думать за рыбу, как думает она, и думать за себя, представляя, как думает рыба. Только тогда был шанс поймать рыбу и спятить окончательно.

Тут для честной игры не мешало бы перегородить условной доской потолще своё сознание на две части, на рыбачье и рыбье, но это уже будет шизофрения. Одно дело представлять себя двумя личностями, например, рыбаком и рыбой, и совсем другое, когда твоё сознание перекрыто толстыми перегородками с окошками, в которые друг за другом наблюдают и друг с другом переговариваются и рыбак, и рыба, и инспектор рыбнадзора, и жена рыбака и жена инспектора рыбнадзора, и червь, и крючок, и сосед по дому, и лучший друг, которого терпеть невозможно. И жена лучшего друга, которую вообще никто терпеть не может, даже лучший друг, которого тоже не всякий выдержит.

В могильной рыбалке алмазное терпение ценилось на вес калифорния. Изначально в неё играли в одиночестве, но потом стали играть и вдвоём. По большому счёту, одиночный вариант есть мозговзрывательная и мозголомательная игра, но если понять и вжиться... Для измученного божествами Хейзозера это действо являлось прямым актом протеста. Смотрите, боги, как я глумлюсь над могилой вашего любимчика! Давайте, почитаемые боги, сделайте с этим что-нибудь! Но почитаемые боги ничего с этим не делали.

Некая компания неких призраков, заметив Краснощёка за таким вот занятием, о котором сам Хейзозер постарался вскорости забыть, переняла его и распространила по всему острову. Естественно, от могил сразу отказались, но название “могильная рыбалка” сохранилось. Многие привидения так увлеклись могильной рыбалкой, что просиживали за ней сутками и стали настоящими спецами по психологии рыб, которых сами же и выдумали. Они могли выловить из могилы и молодого амура, но эти пресные бестии клевали редко. Взрослых амуров мало кто удил. На них уходила половина себя.

Оказывается, можно творить со своей душой всё, что захочешь, рвать её, резать на части. Почему раньше никто не додумался до столь, казалось бы, простой мысли? Наверное, потому, что многие ригормортисчане, как и их правители, являлись по природе своей эгоистами и эгоцентристами. Одни сознательными, другие не очень. Как, от себя кусок отломать?! Да в своём ли ты уме?! Вот от других можно. И даже нужно.

Для Кикосеца Ветрокрылого скука и одиночество стали его отрадой и его спасением, которого ему не хватало в обычной жизни обычного смертного, полной суеты и соблазнов. Кикосец был очень талантливым, но и очень слабовольным он тоже был, о чём, кстати, говорил его маленький округлый подбородок. Бард тайно комплексовал по поводу этого подбородка. Ему хотелось чеканного, выдающегося, внушающего уважение подбородка... а не этого слюнтяйского округлыша, по которому так и хотелось двинуть кулаком, причём самому Кикосецу. Потому Кикосец носил жиденькую бородёнку, маскирующую сие недоразумение. Уж лучше походить на козла, но мужественного козла, чем на безвольного мужчинку. Да, от козлов так и веет мужественностью. Их блеяние свидетельствует о волевом, нордическом характере, а глаза желтеют от суровой храбрости, целеустремлённости и врождённой сексуальности.

Стремясь к уединению, Кикосец спрятался от всех, кто и не думал вспоминать о нём, “зарывшись” в землю на берегу залива, как нагулявшийся Рафаэль Санти на недели “зарывался” в мастерской. Вы когда-нибудь пробовали, зарывшись в землю, играть на дульцимере и петь? Да, ответите вы саркастично, только этим и занимаюсь.

Поначалу Ветрокрылого как отсекло от той мелодии, которую он сочинил в едином порыве на берегу и сыграл Хейзозеру и Зенниспару. Дальше не ладилось. Развить, разнообразить гармонию не получалось. Кикосец пробовал другие ритмы, тональности, игрался с терциями, задавал дульцимере новый строй, однако, первый вариант, который никак не хотел становиться чем-то получше, нравился ему больше. Но всё же суховато. Бард ощущал это почти физически, как бы неуместно это не звучало в данном случае. Такое чувство появляется, когда долго работаешь над созданием произведения, добиваясь, чтобы каждая нота и каждое слово максимально точно и слаженно выражали смысл и настроение всей песни и настолько подходили друг другу, что менять что-то уже бы не хотелось. Недаром строители говорят, из хорошей стены кирпича не выкинешь. Мол, в хорошей стене плохой кладки нет. А вышибалы говорят, хорошую стену плохим человеком не сломаешь. И задумчиво добавляют: А вот плохую стену хорошим человеком сломать можно. Вышибалы - люди простые, для них человек чем крупнее, тем и хорошее. Вот оно, позитивное мышление, когда хороших побеждают ещё более хорошие. Плохие же - это такие заморыши и доходяги, которым переход из количества в качество ни за что не светит, и даже самый позитивный кретин не может назвать их хорошими.

Весёленькие пустые песенки для кабачного населения Ветрокрылый писал легко, и каждый месяц он выдавал по две штуки. А если учесть те песенки, которые Ветрокрылый выдавал за свои, тогда он мог и по семь песенок выдавать каждый месяц. А теперь же, когда захотелось придумать что-то серьёзное, заставляющее задуматься, может быть, немного иначе взглянуть на себя и окружающий мир, ничего не получалось. “Разучился что ли? – смурно подумал Кикосец. – Иль никогда и не умел?”.

Он и во время учёбы в Академии не особенно напрягался. Иногда пытался сочинить что-нибудь такое эдакое, но его постоянно увлекало и уносило прочь, то друзья, то девицы. Для выпускного экзамена он на скорую руку сочинил некий продукт, какой можно было принять за серьёзное произведение, если на время прослушивания песни полностью отключить мозг. Ну а если включить, песня оказывалась сентиментальной чушью, напичканной пафосом и незрелой подростковой патетикой, именно на то и рассчитанной, чтобы чуть ли не насильно выдавить у слушателей слезу. Начинающему самоуверенному барду повезло, что преподаватели не особенно любили включать мозг. “Неуд” ему поставил только Зенниспар. Остальной состав экзаменационной комиссии тут же объявил теоретика зачерствевшим от постоянного чтения книжек сухарём, ханжой и снобом. “Ты бы хоть на улицу почаще выходил, птичек слушал, – посоветовала ему Бленотина Сиклая, профессор по щипково-струнным, и восторженно прощебетала: – Ведь как птичка спел наш Кикосец, как птичка!”. “Да, как расчувствовавшаяся ворона”, – злобно ответил Зенниспар и удалился в свои покои, кабинеты по тогдашнему.

Ладно, не получается с музыкой, попробую подойти со стороны стихов. А не сложить ли мне элегию? Нет, не моё это. У Семафоры-то они не ахти какие получались, куда уж мне. Это вон, какой-нибудь Мак Лиак триста лет назад элегии кропал, как я кабацкие песенки. Или Миредах Шотландах шестьсот лет назад.

– Быть таким, как все, с детства не умел я, – напел Кикосец. – Ну да… про меня… про многих. Но не то. Все уверены, что они не такие как все. И это делает их такими как все. Но мелодия совсем не о том, совсем не о том. Как там Зенниспар говорил?.. Слова должны рождаться из мелодии и из сердца. А что в моём сердце таится? Мышцы, кровь и всё. Никогда не поймёшь, когда эта старая пройдоха серьёзен, а когда ерничает. Соберись, Кикосец, соберись… – Ветрокрылый заиграл мелос и печально и проникновенно пропел: – Я беру тебя в трактире, будто ты кружка “Стельки сапожника”... Тьфу! И это в глубинах моего сердца? Пожалуй, это в моих привычках, а сердце моё пусто. И того самого теперь лишился. Ладно… ещё одна попытка… Да, я видел немало, но нашёл тебя по глазам, твой взгляд это маяк, и я шёл будто по волнам… Пьяный что ли? Твой взгляд это маяк... Он пьяный, а она одноглазая. Пьяный искал её по глазам. Как по хлебным крошкам. Шла одноглазая и глаза на дорожку роняла, а за ней пьяный пёрся. И причём здесь “я видел немало”? Одноглазых он видел немало? О боги, что за бред мне в голову лезет? Так, ещё разочек... Мой азарт любит опасность, любимая, прости, но мне плевать на нашу старость… О ком это я, о старых пердунах? Да что я то о девках, то о старых пердунах! Ладно… Песня должна быть о чём-то важном для многих, тогда и песня станет нужной многим. Хм, а мысль дельная. Надо думать именно в этом направлении.

Но в этом направлении не думалось вообще.

6. Кикосец Ветрокрылый. Скука как спусковой крючок. (3)

Прошло шесть часов.

– Да я так свихнусь! – завопил в бессилии самопогребённый Кикосец. – Ничего не получается! Ни-че-го!

Опустошённый бард повесил нос на квинту и сник. Голова заилилась вязким супом-пюре. Через некоторое время нахождения в земле сникшему Кикосецу стало нестерпимо скучно, но, обиженный сам на себя за своё творческое бессилие, он ничего не хотел делать. И тут произошло чудо, без которого в творческом процессе никак не обойтись. Пролежав в земле два часа без единого движения и единой мысли, Кикосец наконец-то достучался до потаенного нутра своего сердца! От наступившей тотальной скуки бард непроизвольно начал развлекать себя сам, мысли полились непрерывным ручейком (надеюсь, вы не подумали не того… а теперь точно подумали то). Ветрокрылый воспрял как на крыльях, быстренько взял свою ненаглядную Эмолету и выпал из реальности часа на три, в ускоренном темпе играя отрывки мелодий, бормоча обрывки слов и часто повторяя: “Не то. Назад. Теперь то. Вперёд. Назад. Ещё назад. Полный вперёд. Стоп, машина! Нет, не годятся такие ягодяца! Здесь вот лучше так, а здесь бы протянуть два последних слога и взять повыше... О! Сильно! Сильно, Кикосец, сильно! Малоудчяга! Стоило тебе сдохнуть, как сразу стало понятно, какой крутой ты бард! Семафора бы мною гордилась... Жаль, что она умерла семь веков назад. Жаль, что я умер. Мы могли стать самой знаменитой, самой талантливой парой бардов”.

Через три часа шедевр родился на свет. Символично вспотевший Кикосец символично вылез из земли аккурат к самому расцвету утренней зари, символично передохнул, взлетел на утёс, похожий на надкусанный песочный пирог, обратился взором к воде и заиграл бодрую мелодию, от которой хотелось воспрять духом и которую певец сопровождал своим звенящим от переизбытка чувств, и что уж там говорить, великолепно поставленным баритоном. Как раз поднялся ветер. И живописно волосы барда он не трепал.

Мы тоскуем о бренных телах,

Хрусте яблока, запахе сливы,

Соке мяса на наших губах

И горчинке свежайшего пива.

О телесных забавах скорбим,

Сладострастных и крепких объятьях -

Кто однажды кого-то любил

Помнит шелест снимаемых платьев.

Но не помним ли голода мук?

Чад плавилен, слой угольной пыли

На мозолях натруженных рук?

Как они от работы саднили!

Каждый день мы боролись за хлеб,

Каждый час был для нас тяжкой битвой.

И молились. Молились взахлёб,

И услышали боги молитвы.

Скинув бремя…

Тут Кикосец прервал своё дебютное выступление перед заливом. Умолк сам и резким движением прихлопнул струны. К острову приближалась лодка. По крайней мере, Кикосецу захотелось, чтобы это чёрное пятно, размазанное утренней дымкой, оказалось лодкой. И оно оказалось лодкой. Приблизившись, чёрное пятно приобрело характерные очертания. Кикосец раскрыл рот. Мысли его раскорячились (И почему некоторые люди так любят раскрывать рот, ведь от этого их мысли враскоряку!).

Но кто это плывёт сюда? Выжившие радружцы? Тогда какого беса им понадобился Кладбищенский остров? Кажется, в лодке двое. А ведь это могут быть и маги-рыцари. С приближением судна Кикосец разглядел, что его пассажиры довольствуются более повседневной одеждой, чем латы. Впрочем, не спят же магцари в своих громоздких доспехах и прекрасно понимают, что не стоит в тяжеленной броне плыть в челноке, если, конечно, не хочешь приступить к вертикальному заплыву и узнать, кто живёт на дне.

Когда лодка приблизилась ещё, у пассажиров обнаружилось одно замечательное свойство. Мало того, что они оказались людьми, так ещё оказались и женскими людьми - женщинами! На вид ничуть не синими, не прозрачными, вполне живыми, весомыми женщинами из плоти и крови. Их даже можно пощупать. Если очень захотеть. Наверное. Да и ни к чему, да и никак призракам плавать в лодке. Привыкший к синей прозрачности Кикосец забыл, насколько прекрасен и по-прежнему заманчив облик женщины. А сейчас вот вспомнил. Без былой физиологической страсти, но всё равно приятно.

Ветрокрылый давно слетел с холма, схоронился в прибрежном шиповнике и оттуда наблюдал за приближающимся судном. Лодка, качаясь на волнах и разрезая их форштевнем, преодолевала последние доступные ей сотни две метров. Тут до Кикосеца дошло - челнок плывёт без паруса, а пассажирки не утруждают себя греблей. Женщины преспокойно сидели: одна лицом, а другая спиной к берегу. Лодка неторопливо, но уверенно плыла к острову сама по себе, несмотря на то, что ветер дул встречный и поднимал небольшие волны.

Неужто магички какие?! В волшебство Кикосец верил истово, в чарующее волшебство своего бардовского таланта. И более ни в какое. Ну, может, боги ещё есть. Ветрокрылый за всю свою недолгую жизнь ни разу не видел призраков, но, как оказалось, призраки очень даже видели его. Значит, призраки невидимы. По идее, можно бы не прятаться в кустах. Но если это всамделишные магички, - а как ещё объяснить противоестественный ход лодки?! - кто их, магичек, знает. Может, они умеют разглядеть призраков.

Челнок ткнулся в песок, и прибывшие, замочив в воде чёрные сапоги из мягкой кожи, силуэтно охватывающие лодыжки и икры (однако воде не хватило самую малость напора, чтобы замочить ноги), выбрались на сушу и оказались весьма молоденькими на вид особами. Взъерошенные от ветра золотистые волосы рыжей делали её похожей на вздыбившуюся кошку, которая захотела стать одуванчиком, а чем-то недовольное овальное лицо только усугубляло эту похожесть, ведь та кошка сильно рассердилась на одуванчик за то, что цветок ни в какую не хотел походить на неё. Бледноватая кожа имела лёгкий розоватый отсвет и дразняще отдавала кремовым бархатом. В наряде женщина предпочла чёрный и тёмно-вишнёвый. Её тёмно-вишнёвые курточка и штаны с широким серебропряжным чёрным поясом выделялись вертикальными полустёртыми по краям мазками белых полос.

Смуглая кожа чернявой походила на светлый ирис. Волосы она заплела в толстую косу, перехваченную серебряным и алым шнурками. Носила чернявая костюм из штанов и куртки в бежевых и коричневых тонах. Прибывшие на остров обладали теми пропорциями, когда нельзя сказать о чрезмерной полноте или худобе. Разве рыжая в тех самых местах казалась немного посамковастей чернявой.

“Какие смазливые мордашки! – алчно подумал морально оголодавший по женской красоте Кикосец, вперивший очи в женщин. – А могут призраки вселяться в живых? Вселиться в любую из них – одно удовольствие! Мне очень хочется проверить это, очень хочется… Вот только никак.”.

– На последнем шабаше, подруга, – сказала рыжая недовольная кошка.

– На последнем ВЕСе, Всеобщем Ежегодном Совещании, или слёте, – мягко поправила чернявая. – Теперь это так называется. Звучит достаточно весомо, как говорит Улевида.

– И всё же шабаше, подруга. Или, так уж и быть, слёте. Если звать шабаш совещанием, шабаш не перестанет быть шабашом. На совещании совещаются, а не: пируют, напиваются, дерутся между собой, сплочённо призывают древних и могущественных бестий и духов и сплочённо дерутся с ними или уносятся с ними в неведомые реальности. А также не предаются сумбурно образованным оргиям, не приносят повальные жертвы (Авторский комментарий для читательского успокоения: В жертвы ведьмы повально приносят исключительно повальных козлов, самых вонючих, и повальных баранов, самых упёртых), не хвастаются новыми заклинаниями и не впадают в безумие и беспамятство на неопределённый срок. Вот Герусия Шабаша - другое дело. Тут тебе и совет, тут тебе и шабаш. И сотни лет всех всё устраивало! Не понимаю, зачем заменять это привычное, устоявшееся, звучное, точно отражающее суть и имеющее именно столько букв, сколько необходимо, название на это длиннющее, громоздкое, неуклюжее, глупое, безликое и именно потому столь весомое название? Оно если и весомо, то своей откровенной фальшью.

– А, вот как, – несколько отстранённо улыбнулась чернявая и, глядя куда-то мимо рыжей, с лёгкой прохладой поинтересовалась: – Так ты в прошлом году с тем хламагрудским колдуном, как бы сказать, снюха… слетелась на герусию и впала в безумие и беспамятство на неопределённый срок?

– Теперь это называется весомым совещанием, – передразнила рыжая, отвернулась от подруги, с небрежной быстротой расчесала волосы пятерней, и стала походить на всклокоченную и сердитую каракалу. Похоже, упоминание об этом инциденте из её личной картотеки северянке не понравилось. Впрочем, она тут же состроила мечтательное выражение и с нарочитой страстью продолжила: – Мы долго обменивались с ним мнениями. Колдун оказался весьма опытным в некоторых вопросах чародейства. Ему было что поведать мне, и я с удовольствием ознакомилась с некоторыми результатами его весьма увлекательных экспериментов.

И тут же бросила быстрый взгляд исподлобья на чернявую. Та сделала вид, что пропустила слова мимо ушей, внимательно рассматривая кончики ногтей.

Рыжая говорила с неизвестным Кикосецу акцентом, что-то явно и далеко северное. Женщина вроде и правильно произносила слова, но иногда корявила окончания. Лекции по иностранным языкам Ветрокрылый успешно прогуливал, отбрыкиваясь тем, что не считал себя достойным изучать иноязы, пока не выучит роднояз. Зенниспар полюбопытствовал: “Как же, милостивый сударь Ветрокрылый, одно мешает другому?”. "Это личное!", – выпалил Кикосец. "Личная лень?" – приподнял брови Зенниспар. "Личное - это личное", – тупо пояснил бард. Перед Зенниспаром он всегда пасовал, и за это ненавидел его и уважал.

Вот чернявая говорила безо всякого акцента. Разговаривали женщины на ригормортиском.

– Да, формально Улевидка смогла объединить наш ведьмачий сброд в некий синдикат, – недовольствовала рыжая. – И где она эдакое слово откопала? Она просто назвала наше сонмище союзом. Также можно назвать все пиратские шайки братством. От этого пираты братьями не станут. Мы и без синдиката прекрасно сосуществовали. В отличие от глупых эгоистичных людишек, мы достигли анархии: все были равны между собой и все равно уважали друг друга. Конфликты решала Герусия Шабаша, а в неё входили все уважаемые ведьмы, регулярно прилетавшие на шабаши и тем самым участвовавшие в общественной жизни ведьм. Герусия же заведовала Хасомом. Тут хочешь не хочешь, а будешь поддерживать дружбу с остальными ведьмами. А теперь фактически Хасом принадлежит Улевидке.

– Зря ты так, Аиша. Улевида хочет сделать нас ещё сильней, ещё сплочённей.

Анишка сощурила глаза.

– Ты же не веришь в это, Домческа?

Домческа вздохнула. Ей не хотелось выглядеть наивной перед Анишкой, но и уступать она не собиралась.

– А знаешь, верю. Ты наговариваешь на Улевиду. Признайся, ты сама дама амбициозная и была бы не прочь стать над нами главной, но вот только ты пофигистка. А теперь тебе завидно, что Улевида первой взяла быка за рога.

– Она всех вас, коров, за рога взяла, – огрызнулась Анишка. – Тем и воспользовалась, что все мы приросли к нашей Герусии, к шабашам, привыкли больше развлекаться, жить в своё удовольствие, заниматься привычными любимыми делами, во всём остальном отупели, обленились. А тут заявилась Улевидка из Тропоса, где и ведьм-то отродясь не рождалось, - слишком горячее, слишком тёплое солнце. А вот, гляди-ка, родилась и в Тропосе ведьма в кои-то веки. И какая! Само обаяние, само проницание и забота о бедных, беспомощных ведьмочках. Её козырь – умение вешать лапшу на уши. Ты не читала о жителях Тропоса, нет? А почитай. Харизма и стремление к власти у них в крови, а ещё они потенциальные лгуны. Я признаю, наша анархия застоялась, мы перестали развиваться, отставали от реальности, но Улевидка на капитанском мостике - это не выход к развитию, а вход в хорошо контролируемую узкую шахту под названием Неволя. Вот увидишь, ещё заставит налоги платить, как кородентка какая-нибудь. Комитеты с подставными партиями расплодит.

– Мы и сейчас приносим ежегодные дары в Хасом.

– Нам всем на пользу, и все мы брали из тех запасов по необходимости. Так было раньше. А теперь мы будем платить налоги в пользу Улевидки, которая мало того что хитра, так и ещё и умна. Всё произойдёт не сразу, а постепенно. Никто ничего и не заметит. А потом оглянуться не успеете, как будете называть Улевидку короденткой синдиката и думать, что это само собой разумеющееся платить ей налоги. Но сначала налоги будут называться добровольными взносами на развитие синдиката, а Улевидка главой ВЕСа. А знаешь, что произойдёт с теми ведьмами, кто не захочет входить в синдикат? Их будут топить в речках и сжигать на кострах, не признавая ведьмами, а значит не достойными творить колдовство. А затем эта тропоская ведьма...

– Все мы ведьмы.

– Она ведьма в плохом смысле. А затем эта тропоская ведьма…

– И как можно признать ведьму, умеющую читать заклинания, не ведьмой?

– Если захотеть, можно признать дерево богом, была бы причина. А затем эта тропоская ведьма...

– И что такого плохого стать частью чего-то, что обеспечит дополнительную защиту, пускай и за дополнительную плату? И уж лучше пускай она примет бразды правления, чем эти бразды захватит какая-нибудь ведьма из Блэр. У тех в крови одно безумие. И харизмы ноль. Есть, конечно, ещё матушка Ветровоск, Баба-яга…

– Да хватит меня перебивать! – взъерепенилась Айриша. – А затем эта тропоская ведьма… Уже забыла, что хотела сказать. Ай! – Анишка махнула рукой. – За всё надо платить, Домческа, за всё. Все эти споры - пустое. В спорах рождается не только истина, но и другие дурно пахнущие кучи. Пускай Улевидка вместе со своими ВЕСом и синдикатом катится в бездну. Отныне мне до всего этого нет дела. Я ведьма-анархистка, а не какая-то там синдикачка. Впредь ею и останусь. Я в состоянии сама о себе позаботиться. Пойдём лучше искупаемся. Смотри, милая, какая чудесная погодка!

Ничего чудесного в погодке не наблюдалось. Дул прохладный ветер, морща залив в мелкие волны. Вода в такие минуты особой теплотой не отличается. Да и выбираться потом мокрой на берег, под пронзительный ветер... Бррр! Однако синий Кикосец в кустах вовсю умолял ведьм решится на купание, потому что прежде чем они зайдут в воду, они, конечно же, сбросят одежды. Того самого уже никак, но хотя бы просто взглянуть, так сказать, получить чистое эстетическое наслаждение.

– А почему бы и не размяться, – улыбнулась Домческа. – С удовольствием!

И ведьмы, разувшись и раздевшись, нагими вошли в холодные воды залива, ничуть не смутившись ветром и явно не пригодной для купания температурой. Ну точно ведьмы! Кикосец настолько увлёкся любованием их телами, что потом ему пришлось чуть ли не заново сочинять песню.

Зайдя в воду по пояс, Анишка и Домческа, не сговариваясь, одновременно окунулись и умелым кролем поплыли вперёд. Кикосец наблюдал за ними, затая дыхание, которое у него, впрочем, давно уже затаилось. Барда измывало подойти поближе. Ведь он же призрак, а призраки невидимые. Но они, получается, ведьмы, а ведьмы, кто их знает, могут его увидеть. А! Всё это их напыщенные бредни. Поди, обычные знахарки. Да как они его увидят?! Он же мёртвый, холодный, синий и прозрачный, а они вон какие… жиивыыые, гооряяячие. А если… а если попробовать прикоснуться к ним? Точно! А вдруг как-нибудь получится?

И когда женщины, наплававшись вдоволь, вернулись на прибрежный песок, Кикосец верной псиной нетерпеливо стерёг их одежду. И то ладно. Мало ли кто на острове вздумает спереть её. Никогда не оставляйте на кладбище свою одежду без присмотра! Ведьмы, однако, выглядели так, будто приняли горячую ванну с солями, ароматизаторами и струйным массажем, а не вылезли из ледяной воды. От них даже пар шёл, как после бани, тела раскраснелись, орозовели, глаза блестели, а голоса звучали куда бодрее. Уж да, быть ведьмой не так и плохо. Теперь понятно, почему люди их недолюбливают. Только от зависти. И от зависти сжигают на кострах.

– Насколько мне известно, – сказала Домческа, залезая изящной смуглой ногой в штанину, – на этом острове всего два кристалла, но их влияния должно хватить на необходимый заряд. Неохота, знаешь ли, плыть до Хилохрящного. Откуда ты вообще взяла, что на Кладбищенском четыре кристалла? Если прочла в гримуаре Морриган из Диких земель, так, знай, там опечатка, но ты никогда не читаешь комментарии.

6. Кикосец Ветрокрылый. Скука как спусковой крючок. (4)

Хилохрящный остров Кикосец знал. Он находился к югу от Радруга. Отсюда до него около суток парусного хода при попутном ветре. Но именно сейчас Кикосец забыл обо всём на свете. Он отважился! А, плевать! Двум смертям не бывать, а одну он миновал. Трепещущий бард подкатил к Анишке, которая не торопилась облачиться, и словно бы что-то обдумывала. Кикосец протянул к женщине свои синие лапищи и прикоснулся к вожделенной плоти. Вот оно, высшее эстетическое наслаждение! Я достиг просветления! Ха-ха-ха!

И с отчаянным воплем стремительно отлетел назад, шлёпнувшись на песок. Его словно молнией шибануло. Больно!.. Сознание, казалось, расщеплённое на атомы, вновь медленно, как недавно плывущая в тумане лодка, восстановилось, а после вернулось и зрение. И Кикосец узрел, что над ним с грозным видом, уперев руки в боки и расставив ноги, стояла абсолютно, великолепно, блестяще нагая Анишка.

– Совсем одурел, кусок синего дерьма?! – прошипела рассвирепевшая ведьма. Сейчас Анишка была похожа на ведьму как никогда. В плохом смысле. – Мало тебе пялиться на нас с самого нашего появления здесь, мало и того, что мы милостиво игнорировали столь наглую дрянь как ты, ты до того охренел, что вознамерился ещё и полапать меня?! – Анишка глумливо расхохоталась. – Бедненький синенький дурачок, и как ты собрался меня лапать, чем, скажи? Да и зачем, собственно?

– Вы слишком красивы, чтобы этого не делать! – не без пафоса воскликнул Кикосец, поднимаясь с песка, и невольно скрючился. – Чем это ты меня так беспощадно, так зло и ненужно?

– Высокомерием Саллоса. Больно? – Анишка зло усмехнулась. – Могу добавить, синий ты дурачок.

– Спасибо, спасибо, не стоит благодарностей! – залепетал Кикосец, отлетая на безопасное расстояние.

– Никогда не связывайся с ведьмами. Смерть не убережёт тебя от их гнева.

– Прошу прощения! (Я был прав! Они ведьмы! Надо бы к ним подсахариться) – Кикосец отвесил низкий поклон, при этом умудрившись неотрывно таращиться на всё ещё голую Анишку.

Анишка щёлкнула пальцами и будто обросла одеждой.

– Всё, синяк, занавес опущен. Лети к своим.

– Откуда вы знаете про нас? – удивился Кикосец. – Это вы напали на Радруг?

– Ну а кто ещё. Естественно, мы. Совершили налёт и спалили всё нафиг. Я оседлала огнеплюйкую кочергу, а она дерьмоплюйкую лопату. Терпеть не могу Радруг. Дрянной городишко, полный дрянных людишек.

– Я про алых магов-рыцарей.

– Не слушай её, она стебётся, – сказала Домческа. – Мы не нападали на Радруг. Это сделали роботы.

– Роботы? А кто это? Какой-то южный народ?

– Типа того, только не южный. Они вообще не с этой планеты.

– Заткнись, Домческа. Этому придурку вовсе не обязательно знать, насколько он глуп. Ему в жизни-то мозгов не доставало, так смысл ему после смерти умнеть? – Анишка потёрла грудь, к которой прикоснулся Кикосец. – Теперь чесаться будет. Поганая аллергия на призраков! – И с досадой добавила: – Самое малое, неделю теперь никакой личной жизни.

– Неделю! – обиженно воскликнул Кикосец. – У меня уже никогда не будет личной жизни!

– А так тебе и надо. Нечего ведьм за сиськи хватать.

– Но ты же ведьма, ты разве не можешь излечить свои, эээ, бюст?

– Какое тебе дело до моих, эээ, бюста?! – язвительно передразнила Анишка и снова упёрлась кулаками в бока.

Кикосец посчитал это не очень хорошим знаком.

– Хотите, песню сыграю? – сменил он тему. – Недавно сочинил. Очень красивая.

– Слыхали, – отмахнулась Анишка. – Дерьмо собачье, как и ты, и весь этот остров вместе с заливом, городом, морем и страной.

– А мне понравилась, – заметила Домческа. – Превосходная мелодия.

– Благодаря этой мелодии мне суждено сыграть особую роль в будущем! – тут же уверенно заявил Кикосец.

– Это да, – вдруг согласилась Анишка. – Тебе, дерьму собачьему, это на роду написано.

– Правда? – доверчиво обрадовался Кикосец и, забывшись, даже подлетел поближе.

– Да, – кивнула рыжая.

– Но… – захлопала глазами Домческа.

– Умолкни, – перебила Анишка. – Тебе, бард, суждено сыграть особую, важную роль в будущем, если в настоящем, ммм, ты сыграешь песню.

– Ух ты! – воскликнул Ветрокрылый. Его охватило какое-то неземное пленительное счастье. Наконец-то его заметят и оценят!

– Ага, заметят и оценят, – посулила Анишка. – Ну пока.

И ведьмы внезапно исчезли. Вместе с лодкой. Но Кикосецу уже и дела не было до ведьм, важно только одно: наконец-то он услышал достоверное, убедительное подтверждение тому, что боги избрали его для особой, важной роли! Ведь зачем ведьме врать ему?

Ближайшие полчаса Кикосец Ветрокрылый пребывал в каком-то эйфорическом забытье не способный сосредоточиться хоть на чём-то. Потом до него дошло, что для начала бы неплохо пропеть песню целиком, ведь как раз без этого творения сыграть важную, особую роль в будущем у него может и не получиться. Перетянув дульцимер вперёд, Кикосец взял аккорд, провёл по струнам и начал песню:

Мы тоскуем о бренных телах,

Хрусте яблока, запахе сливы,

Соке мяса на наших губах

И горчинке свежайшего пива.

О телесных забавах скорбим,

Сладострастных и крепких объятьях -

Кто однажды кого-то любил

Помнит шелест снимаемых платьев.

Но не помним ли голода мук?

Чад плавилен, слой угольной пыли

На мозолях натруженных рук?

Как они от работы саднили!

Каждый день мы боролись за хлеб,

Каждый час был для нас тяжкой битвой.

И молились. Молились взахлёб,

И услышали боги молитвы.

Скинув бремя хворающих тел,

Что доступно, как видно, немногим,

Отошли мы от суетных дел,

От земли оторвав свои ноги.

Вы кричите, что остров - тюрьма,

Недовольные этой судьбою.

Но тюрьмой были наши тела,

А теперь не пленить нас тюрьмою.

– А ведь и правда, шедевр, будь я трижды проклят и трижды прощён! – услышал Кикосец знакомый голос по окончании песни.

Обернулся и увидел Зенниспара и Хейзозера.

– Браво, Кикосец, браво! Я всегда верил в то, что ты способен на нечто большее, чем академические и кабацкие поделки, если не будешь таким глупым и преодолеешь свою лень! – Зенниспар положил руку на грудь и слегка склонил голову. – Только не вздумай ничего менять! Впрочем, зная твой строптивый нрав, мне следовало бы дать тебе несколько настоятельных советов по поводу улучшения песни...

– Весь день и всю ночь с ней провозился и менять ничего не собираюсь! – с присущей ему скромностью заявил Кикосец. Профессорская похвала была ему особенно приятна, хотя вслух Ветрокрылый никогда бы в этом не признался. Да профессор в том и не нуждался. Ну конечно, он уважал Зенниспара Мао-Ивена, особенно после того, как тот столь тонко и точно назвал Бленатину Сиклую расчувствовавшейся вороной. Та по жизни и была сентиментальной курицей.

– Песня замечательная, – сказал Хейзозер, который утром ловил рыбу в могиле пропавшего Бухвалы Мудрика. – После таких песен хочется жить.

– Да, не выдерживают даже покойники, – заметил Зенниспар.

– Кстати, не припомнишь, профессор, когда-то, ещё на первом курсе, я заявил, что мне уготована важная, особая роль в будущем? Ты тогда перед всеми высмеял меня.

– И все мы славно посмеялись. Ну, кроме тебя. Ты страшно разозлился. Помню, а как же, а как же. Не стоит забывать маленькие радости нашего бытия.

– Так вот вам мой рассказ. – И Кикосец поведал о встрече с двумя ведьмами. – А лодка причалила вот здесь, – показал он после. – Сами видите, сейчас ведьминой лодки тут нет. Испарилась!

– Надо же, – усмехнулся профессор. – Я бы мог подумать, что это твоя очередная брехня, но слишком уж не в твоём стиле. Хм, исчезли, говоришь? Роботы, говоришь?.. Вот только ведьм и каких-то роботов нам не хватало. Да ещё с другой планеты.

– Ты веришь в ведьм? – удивился Кикосец.

– Ни одну из них я воочию не видел, но если я не видел какого-то явления, это не значит, что этого явления не существует. Мне вот за всю жизнь в Радруге, а я прожил в этом городе всю жизнь, ни разу не довелось увидеть слогров. Но это же не значит, что их нет.

– Впервые слышу о слограх. Кто это? – невинно спросил Хейзозер.

– Ещё бы ты слышал о слограх не впервые! – с деланным возмущением воскликнул Зенниспар. – Я бы очень этому удивился, ведь я никогда никому не рассказывал о слограх! Это личное.

– А, – сказал Хейзозер.

– А послушай, Кикосец, у тебя часом не появилось никаких соображений по поводу нашего будущего на острове?

– Конечно появилось! – выпятил грудь колесом Кикосец. – Мне доведётся сыграть в будущем особую, важную роль!

– А кристаллов, говоришь, два?

– Два, профессор, два. А песня, говоришь, шедевр?

– А песня, истинно говорю я тебе, шедевр.

После того как Кикосец Ветрокрылый несколько раз выступил с песней “Не тосковать о жизни призракам” в Кладбищенском театре, она обрела на острове феноменальную популярность. Хоть и после смерти, но барду удалось доказать, что он способен на нечто большее, чем кабацкие поделки. Лучше поздно, чем никогда. Тут, правда, мнения разделились. Одни песню невзлюбили, говоря, что она раздражает их именно тем, что напоминает о том, как хорошо быть живым. Другие же говорили, что песня помогает им свыкнуться с их сегодня и смотреть вперёд, а не с тоской зацикливаться на прошлом.

Призрачный хит покорил и вельмож кородента. Узнал о нём и сам Кластер Победонос, спросивший у одного придворного, с чего это вдруг стало модным насвистывать сей чудненький мотивчик? “Что-то смутно знакомое, – принялся вспоминать Кластер. – Не я ли по юности и сочинил? Я тогда много всякого сочинял”. Оказалось, не он. Кородента, очень захотевшего сочинить “Мы тоскуем” и поверившего в то, что он и сочинил эту песню, это обстоятельство как-то даже оскорбило, и он отправил гонца за автором песни, чтобы убедиться, что автор песни точно не он. Таким образом Кикосец Ветрокрылый предстал перед кородентом в его пещере.

– Итак, бард, ты утверждаешь, что сочинил песню “Мы тоскуем”...

– Ну... да, ваше короденство… я, – неуверенно подтвердил Ветрокрылый, сбитый с толку недовольным тоном Победоноса.

“В тексте какой-то подвох упустил? – лихорадочно соображал Кикосец, таращась на знаменитую маску ворона, поголубевшую после смерти, с длинным и крепким на вид клювом. – Или мелодия слишком провокационная? Может, я плохо различаю в музыке провокацию, а у кородента есть натасканные люди, которые слышат в музыке провокацию даже там, где не то, что сам автор, но и слушатели не слышат никакой провокации. Или составлен тайный список слишком опасных слов и мелодий, а я ненароком какие-то из них и использовал? Ай-ай, вот же угораздило!”.

– ...тогда как я, – продолжил Кластер, – уверен в том, что это я сочинил столь известную песню “Мы тоскуем” ещё в юности?

С бедного Кикосеца чуть вся синева не сползла от страха. Бард хотел провалиться сквозь землю, но почему-то не получилось.

– Да.. да… – заблекал бард, – вы… да… вы и… ну да… и... всегда так было!

– Что? – мягко поинтересовался Кластер.

– Что что, ваше короденство? – в ужасе вытаращился бард, проклиная себя за свой талант. Это Глазутый во всём виноват! Если бы он не избил его, то и песни никакой бы не было! Ветрокрылый отчаянно пискнул: – Это всё Глазутый, этот подонок, песню выдумал! Нарочно из списка мелодию снял и слов понабрал из списка, чтобы меня подставить!

– Тааак… Это Глазутый автор песни?

– Он! Всегда он автор песни “Мы тоскуем”! – Тут Кикосец своим инстинктом выживания, достигшим в развитии стадии эмбриона, понял, что совсем запутался, и отчаянно выкрикнул: – Всегда вы были, ваше короденство! И всегда вы сочиняли!

Кластер усмехнулся, нацелил на бившегося в конвульсиях барда чёрный клюв маски ворона, заложил руки за спину и неспешно проплыл до стены и обратно.

– Бард, ты что-то путаешь. Да ты успокойся, не дрожи. Пошутил я насчёт песни. Не я её придумал, а ты. Ну, вспомнил? Водки бы тебе сейчас хлебнуть, ржаной такой, знаешь, холодной, из погребка. Нервы успокоить. Да вот нету у нас водки. Возьми лучше свою трынделку и сыграй-ка мне “Мы тоскуем”.

Кикосец вытянул Эмолету на живот и сыграл. Второй раз за короткий период с Ветрокрылым произошло чудо. Он сыграл песню так, что усомниться в его авторстве было нельзя.

– Надо же, действительно ты. Поздравляю, бард, – сухо произнёс Кластер и пожал руку Кикосецу, который едва в обморок не хлопнулся. Рукопожатие кородента, однако, было вялым и чисто формальным. – Послушай, я вот зачем тебя позвал. Сам видишь, народ несколько не в форме, прозрачный, синий, не знает, чем заняться, мерзкие игрища выдумывает…

– Я в могиле рыбу не ловлю! – неистово заверил кородента Кикосец.

– Верю, верю, – сказал на это Кластер, который ещё не знал о могильной рыбалке, а только знал о башконогии. – Чем больше народу давать волю, тем меньше в нём останется человеческого. Чем больше у человека безделья, тем меньше в нём человеческого. Они уже озверели, головы друзей ногами пинают от нечего делать, а всегда лучше безумный кородент, чем безумный народ. Сегодня они пинают головы друзей, а завтра?

По тону кородента Кикосец твёрдо убедился в том, что ничего хорошего в таком случае завтра народу не светит.

– А завтра съедят головы друзей! – неожиданно выпалил Кикосец.

– А может, и съедят, – согласился Кластер. – Вот сейчас мы к этому и идём. Вернее, не мы, а народ, одичавший от своей синевы и прозрачности. Но ничего, я уверен, молитвенные собрания помогут нам очиститься. А на молитвенных собраниях необходимы песнопения. Думаю, ты наилучший кандидат, Кикосец Ветрокрылый. Я бы хотел, чтобы ты к первому молитвенному собранию, которое начнётся через пять дней, сочинил несколько песнопений, знаешь, таких, порелигиозней. Ты сейчас бард популярный в народе, парень талантливый, умеешь создать нужные настроения. Нет, если тебе это не нравится...

– Очень нравится, ваше короденство! – воскликнул Кикосец. – Я с самого детства мечтал сочинять для молитвенных собраний песнопения!

– А играл в кабаках, – поддел Кластер. – И сочинял кабацкие песнопения.

– Не считал себя достойным сочинять музыку богов! Но вы ставленник богов!

– Вот именно, я ставленник богов, а в песне “Мы тоскуем”, в которой поднимаются такие актуальные на сегодня темы, обо мне ни слова...

– Ваше короденство, я всю песню переделаю, но вас в ней воспою! Во всех песнях вас воспевать буду!

– Во всех-то не надо, – пробормотал Кластер, вспоминая некоторые народные творения весьма сомнительного содержания. Некоторых певунов не мешало бы досыта накормить кородентскими шоколадками. – Но как только переделаешь, ты сперва мне спой новый вариант, а я уж скажу, чего петь можно, а чего нельзя, понял, бард?

– Понял, ваше короденство!

– Вот и всё, мой придворный бард. Я рад, что мы нашли с тобой общий язык. Ступай.

Кикосец покинул кородентову пещеру в противоречивых чувствах. Наконец-то, он стал придворным бардом, достиг вершины своей карьеры, но сочинять церковную музыку? Какая же это тоска… Не о такой вершине он мечтал. Ни к селу, ни к городу вспомнился чудик, которого исключили уже по итогам первого семестра. Он не мог подобрать на слух и простейшей гаммы, играл что-то совсем несуразное и при этом утверждал, что он человек творческий и так эту мелодию видит, а повторять один к одному для него слишком неинтересно и легко. Как он вообще попал в Академию? Уж не через Бленотину ли Сиклую, струнную ворону и щипковую курицу?

7. Хейзозер Краснощёк. Не богами одними сыт человек (1)

Люди, радеющие о будущем (Понятно, что о своём, или вы полагаете, что кто-то или что-то, - например, всё население Земли вместе со Вселенной, - будет радеть именно о вашем будущем? А собственно, так оно и есть. Главное, верьте в это. Лежите себе дома на диванчике, - пока у вас есть дом и диванчик, - почёсывая бледной рученькой бледное пузико, и ожидайте. Вот-вот раздастся звонок! То Вселенная, переливаясь туманностями, фасоня скоплениями галактик, сверкая звёздным платьем и щеголяя внушительных размеров лучистой диадемой Геркулес-Северная Корона, в спешке прибыла распахнуть перед вами двери в мир вашей мечты) и потому к важным вещам подступающие обстоятельно, до того иногда обостряют данные качества, что покупают себе гроб загодя, могилу роют предусмотрительно, подбивают её досками кропотливо, чтобы не осыпалась, и накрывают тентом любяще, дабы не залило дождями. Внутри же сюрпризом в шоколадном яйце хранится могильный камень с предварительно начертанной эпитафией.

7. Хейзозер Краснощёк. Не богами одними сыт человек (2)

Один обстоятельный мальчик по совету весьма обстоятельного папы в семь лет придумал себе эпитафию. И не зря, надо сказать, не зря. В двенадцать лет мальчик умер… пережив папу на два года. “Всегда будь на шаг впереди”, - эпитафия на могиле 12-летнего мальчика. “Живи умело, планируя свои похороны”, - эпитафия на могиле его отца. Могилы их рядом. Менее практичные и дальновидные люди мрут и в более зрелом возрасте, вовсе не помышляя о подобных нюансах. И сочинять эпитафию приходиться уже другим. Иногда при их жизни. С иным человеком пообщаешься, и эпитафия к его надгробию складывается как-то сама собой, как по вдохновению.

Поэты, подрабатывающие сочинением эпитафий, склонны к долгим, неспешным прогулкам по кладбищам, а также к чтению любительских, поверхностных эпитафий, придуманных не ими, но обязательно с самодовольной либо брезгливой усмешкой. Усмешка зависит от возраста поэта: у молодых она посамодовольней, у старых - побрезгливей. Наименее востребованные поэты больше других тяготеют к затяжным кладбищенским променадам. Смешки их куда ехиднее и горше. Однако у каждого эпитафийца имеется своя и всегда очень стройная эпитафийная система. В ней учитываются все самые важные факторы для формирования эпитафии: возраст усопшего, его любимая ориентация, профессия, близкое окружение, рост, вес, количество детей, травм и растительности на теле, стиль одежды, причина смерти, предпочтения в еде, навык метания пушечного ядра, цвет глаз, уровень владения малярной кистью, эзотерические знания и многие другие параметры покойного. “Ни один серьёзный эпитафииц не приступит к созиданию надгробной надписи, пока не соберёт информации об умершем хотя бы на три тысячи слов, и только потом начнёт скрежещущий процесс творческих поисков”, – такое вот внушение делают старые эпитафийцы молодым.

Впрочем, тут методы разнятся. У некоторых заранее составлены целые таблицы вариантов эпитафий для того или иного случая. Правда, возраст влияет и здесь. С годами большинство факторов теряют свою важность, пока не остаётся один фактор, самый важный: смерть клиента. Рекорд принадлежит одному эпитафийцу, рано вкусившему славу, а зазнавшемуся ещё раньше. На вершине своей известности он требовал ответить на тысячу вопросов о покойнике. Иначе, вещал он, эпитафия никогда не станет точным отражением сущности усопшего, и прочитавшие эпитафию не смогут достоверно представить себе лежащего в земле, а вместо него, чего доброго, к оскорблению памяти усопшего, представят совсем другого, вполне ещё живого человека, наверняка, какого-нибудь мерзавца. В короткий срок поэт кубарем скатился со своей славной вершины. Он задавал слишком много вопросов. А может, ещё и потому, что вместо слова “эпитафия” он использовал малопонятное простым людям слово “слоган”. Другой оригинал называл эпитафии кричалками и призывами. Его быстро призвали к ответу. Кричал он долго.

Ну а проходимцы без зазрения совести заимствуют чужие эпитафии. Широкую огласку получил инцидент, когда одного похоронили рядом с другим, совершенно ему чуждым (однако фраза “Впервые его вижу!” здесь совсем не подходит хотя бы потому, что видеть там уже нечего), с разницей в 50 лет, и обоих под одинаковой эпитафией, вот этой: "Старайся быть оригинальным". Благодаря наглости жулика эта надпись встречалась на пятнадцати могилах относительно небольшого и относительно недавно основанного кладбища. На каждой 20-ой могиле, если быть точным.

Самые тёмные из поэтов, предпочитающие писать самую тёмную, самую лесную поэзию, подвергали критике даже цитаты из Девятибожиих текстов, использованные в качестве эпитафий, а когда им говорили, что это цитата из Девятибожиих текстов, они утверждали, что это не точная цитата, а когда им показывали оригинал, они заявляли, что это опечатка, а когда им показывали, что это исправленное переиздание, кричали, что перевод с мурргавмяурррынского в корне неверный, а когда им показывали, что переводил авторитетнейший знаток мурргавмяурррынского, визжали, обильно брызжа слюной на Девятибожии тексты, что им некогда вести прения со всякими неучами, и стремительно уносились вдаль.

Кладбищенский остров служил естественной подставкой для внушительной коллекции эпитафий на самый прихотливый и самый невинный, я бы сказал, наивный вкус. Да, тяжко приходится жить людям, для которых эпитафии тёмный лес, а могильных камней на острове, как деревьев в лесу. Хейзозер, отправившийся с Зенниспаром в северную часть острова, где обосновался Кластер Победонос со знатью (о чём они знали) и находился синий кристалл (о чём они не знали), вдруг крепко заинтересовался чтением эпитафий. Самая странная, пожалуй, звучала так: “А что мне надо? Да только свет в оконце”. Была и такая: “Сейчас ты стоишь, но ляжешь, как и я”. И ещё: “Здесь был Бро”, “Любовь до гроба”, “Никакая эпитафия не выразит величия этого имени” (Имя усопшего: Никоко Макики), “Я готов встретиться с моим богом, но готов ли он к этой встрече?”, “Остановивший солнце, двинувший землю”, “Горьким словом моим посмеются”, “Истинно, истинно глаголю вам: аще пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесёт много плода”. Кто-то начертал на могиле рецепт пирога, вероятно, летального. На одном камне нарисовали восходящее солнце. Всякие были надписи. За чтением эпитафий особенно приятно поразмышлять о бренности бытия… Верхушки многих надгробий оплыли тёмной шапкой, надетой дождями и снегами. Порядочно могил не имели изгородей. Хватало и заброшенных. Они как бы расплылись, въелись в землю и скрылись в траве. А вот на прутьях одной из оград выплавили железные ноты. И то, и другое давно оржавело. Хейзозер обратил внимание задумавшегося Зенниспара на необычные вавилоны.

– Могила композитора Петрилайки Булалайки. 126 лет как помер, – монотонно и машинально сообщил Зенниспар. – Известен концертами для фортепиано, балетами “Куриный океан” и “Ревень оленя”. Ноты на ограде - припев из старинной народной песни “Сидел Хейзозер на диване”, ныне забытой. Естественно, незаслуженно. Любимая народная композитора Булалайки.

– Неужто Хейзозер? – недоверчиво переспросил Хейзозер.

– Не ты первый Хейзозер, не ты последний, – невозмутимо пояснил учёный. – Ты лишь Хейзозер в бесконечной череде Хейзозеров.

– Послушай, – Хейзозер вернулся к своим баранам, – а то, что я надругался над последним пристанищем Мудрика, я же проявил слабость, да? Как же посмотрят на это боги? Не станет ли это тем камнем, который перевесит меня в Энжахиму, ведь я на тот момент усомнился в существовании самих богов, бросил им вызов?

– Ты бросил вызов своим противоречиям, сомнениям. Боги здесь не причём. Это твоя война. Да и глупо бросать вызов тем, в существовании которых ты даже не уверен.

126-летняя могила известного композитора как-то не волновала Мао-Ивена, как-то не щипала его душевных струн, не жала сердечных клавиш и педалей. С ходу в карьер учёный переключился на более актуальную тему, словно включил радиовещание собственных мыслей, и немного ожил:

– Оказался в тупике, сделай шаг назад. Резиденция Кластера на болотах, лагерь Гуебоса в горах, неизвестно где…

– Кто ищет, тот всегда найдёт, - оптимистично заметил Хейзозер.

– Приключений на свою задницу… Кладбищенский остров, притягивающий призраков, как меня хорошая поэзия, но, похоже, остров не столь разборчив как я и придерживается широких демократических взглядов. Парочка древних призраков. Конечно же, маги-рыцари, напавшие на Радруг. Некие кристаллы, некие ведьмы. И ещё зелёные линии, порождающие призрачные вариации городских зданий.

– Ну и как же всё это по-твоему связано?

– Это-то нам и предстоит выяснить, мой друг. Но признаться, я пуст, без малейших догадок. Слишком много причудливых составляющих. Совсем не понимаю, какая картинка свяжется в конечном итоге. Если свяжется. Тут разве методом тыка. Ничего, многие песни так и сложились. Многие, правда, канули в Лету. Впрочем, меня удивляет наш кородент, который вроде как всячески должен подтверждать свой величественный статус, а местом своей дислокации избрал болота, хотя на острове есть и более приятные для проживания районы, чем юдоль тоскующих мертвецов.

– А может, это всё-таки испытание веры? – гнул своё Хейзозер. – Боги после смерти отсылают души на остров и наблюдают за ними. Кто не теряет веры, не отчаивается, того и отправляют в Эженату, а прочих - в Энжахиму. При этом боги путают нас, отвлекая ложным материальным. Пойдёт дождь, я не намокну и останусь сухим. Гляжу я на солнце и не чувствую тепла. Свет его не слепит меня. Это беспокоит и тревожит меня. Не знак ли то, что сияющие золотом врата в Эженату отныне навечно закрыты для меня, для всех нас? Нет, лучше не думать о таком, иначе легко пасть духом.

– Телом пали, только духом и остаётся, но оставим падения позади. Пасть мы всегда успеем. Ничего, ничего, тучи рассеются, и врата в Эженату раскроются, обласкают теплом и впустят нас, – усмехнулся Зенниспар. – А что касается дождя, так я даже не знаю, можно ли назвать сухим того, кто не может намокнуть? Богам довольно-таки невыгодно так безжалостно изголяться над людскими душами. Но кажется мне, говоря про испытание верой, ты как бы намекаешь на себя.

– Ну… наверное, намекаю.

Учёный теоретик закатил глаза и всплеснул руками.

– О боги, какой откровенный, какой дивный эгоцентризм! Впрочем, судя по Девятибожиим текстам, неудивительно, раз люди - калька божья. Тогда почему в столь всезнающих Девятибожиих текстах не упоминается ничего подобного?

– Да какое же это испытание, если о нём загодя известно? Вера как раз и испытывается неведением, – резонно ответил Краснощёк и волнительно вскричал: – И ведь всё совпадает! Смотри, с нами божий ставленник кородент Кластер Кох, Победонос! Он глаголит устами богов, наставляя нас на путь истинный! Это свидетельствует о всепрощении и доброте богов.

– Ну хорошо, хорошо. Почему тогда на острове далеко не все радружане?

– Есть же, наверное, души, с которыми понятно, куда их отправлять: в Эженату или Энжахиму. А со многими не очень ясно, ведь, бывает, намерения не соответствуют результатам, да и сам человек не всегда осознаёт мотивы своих поступков, потому твёрдая вера в богов поможет нам очиститься от скверны сомнений и грехов, ибо свидетельствует о склонности к свету, нежели к тьме.

– Однако есть боги Тёмного Порядка. Да и сомнения служат заводом для мыслительной машинки...

– Это запрещённые боги, изгнанные за грехи богами Светлого Порядка. Тут без сомнений!

– Хм, исторически всегда так любопытно выходит, что каждый раз побеждают белые, даже если сражались одни чёрные, а проигрывают чёрные, даже если сражались одни белые.

– Не кощунствуй! – привычно обрубил Хейзозер. – Прекрасно знаешь, что боги Тёмного Порядка - боги запретные, - обойдусь без имён, - это: бог убийства, бог воров, бог подлости, обмана, лицемерия…

– ... бог ирисок, дроблёного арахиса в карамели и рыбных косточек, застревающих в зубах. Но вот скажи мне, разве ложь - это всегда плохо? Иногда люди должны поступать неправильно, потому что это будет гораздо правильней правильного. Из двух зол выбирают меньшее. Цугцванг, если угодно. О Вилке Мортона не слыхал? А кража? Разве плохо украсть у кого-то нечто, отчего хозяин вещи никак не пострадает, но эта вещь спасёт кому-нибудь жизнь?

Краснощёк вмиг окаменел и окатил учёного таким студенистым взглядом, какой составил бы честь и атлантическому побережью Антарктиды, ощетинившемуся светло-зелёными торосами, бирюзовыми айсбергами и температурой с ооочень низкой самооценкой. Мао-Ивен запоздало прикусил язык и поджал губы. Слишком жестоко.

– Вот потому и коварны тёмные боги, вот потому я и не поддался их влиянию, – мрачно отрезал Хейзозер. - Всё это одна языческая трескотня. Либо Тёмный порядок, либо Светлый порядок. Третьего порядка нет. Поклонение богам Тёмного Порядка обрекает душу на гибель и приближает гибель мира. А Светлые, черпая в людской вере энергию, подвигают мир к процветанию. Веря в богов, человек верит в себя. Размышляя о богах, человек познаёт себя. Люди - основа могущества богов, а боги - судьба людей. Люди и боги составляют половины мироздания, где вера - есть семена, скрепляющие эти половины и дарующие благо. Без богов люди никто, пустые оболочки. Всё вокруг источники богов. Совершая деяния, произнося слова и думая, мы, сами того не замечая, пьём из тех источников. И какой водой мы привыкнем утолять жажду, такой и кровь наша станет. Богам необходима вера, пустота убивает их. Это чудовищам вера не нужна, они сами по себе, они питаются пустотой.

– И снова я поражаюсь твоему великолепному знанию Девятибожиих текстов, Хейзозер! – восхитился Зенниспар. – Моё тебе почтение, мой друг!

Хейзозер неопределённо тряхнул головой и с достоинством усмехнулся. Мол, не лыком кабинетным шиты, но читать умеем и на память не жалуемся.

– Ну а маги-рыцари, они тоже посланы богами?

– Кто они, откуда и зачем уничтожили Радруг, я не знаю, Зенниспар. Да и причём здесь маги-рыцари?

– Они часть общей картины, которую предстоит сложить. Благодаря их стараниям, этих роботов, как назвали их ведьмы, мы все здесь, так сказать, и собрались... Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались, – напел теоретик. – Качнётся купол неба, большой и звёздно-снежный…

Он хорошо пел. Теоретически. Ему не хватало практики, которая обычно ограничивалась получасовым сольным концертом в ванне в сопровождении монотонного постукивания пальцем по чугуну. В особо драматических местах Зенниспар неожиданно переходил на оперный бас-профундо и напористо пукал, создавая густой звон, усиленный кратким эффектом ванного эха. Ползунчиковый звон.

– Они могут быть сами по себе, а испытание верой само по себе. Жизнь такая штука, господин учёный, – весьма язвительно произнёс Хейзозер, – что вовсе не обязательно всё должно быть связано в единую картину. Это вам не ваши гладенькие красивенькие музыкальные теоритишки, господин учёный, и прочее философствование. – Припомнив слова Кикосеца, Краснощёк не преминул добавить: – Сидите за кабинетными дверьми, особенных из себя мните, элиту умственную, а на практике в жизни ни бельмеса не понимаете.

– Хм. – То был редкий случай, когда Зенниспар терялся с ответом. – Заврался, заврался господин учёный… – пробормотал он. – Может, Бленотина Сиклая права, и мне не стоит читать слишком много книжек разнообразных? Да уж и не буду.

– Между прочим, проход к кородентской резиденции преграждают двое стражников, – великодушно сменил тему Хейзозер, весьма довольный оттого, что удалось уесть напыщенного умника Зенниспара. – Вряд ли они здесь для почётного эскорта и дальнейшей экскурсии по резиденции кородента. И последняя на сегодня достопримечательность - заплечных дел мастер. Вам выпал редкий шанс испытать на себе все прелести его рода деятельности! Вы будете испытывать, а он будет попытывать! – в кои-то веки расшутился Хейзозер. – Я прям как Ерёма.

– Всего двое. Незаметно пролетим над их головами или проникнем через землю.

– Там же одна знать и куча стражей. Уверен, все они обрадуются компании двух незваных простолюдинов, и даже любезно окликнут палача.

– Не падай духом и не трусь. Пей из источников богов Белого Порядка. Выкинут так выкинут, скажем - заблудились. Я хочу разведать ту территорию настолько, насколько это возможно. Всё равно больше ничего путного в голову не приходит. Кикосец теперь кородентский бард. Возможно, он знает кое-что неизвестное нам, пусть даже слухи, витающие среди знати, так сказать, знатные слухи. Не стоит отклонять версию, что в происходящем замешан сам Кластер.

– Но зачем ему всё это? – вытаращился Хейзозер. – Он же ставленник богов!

– Он ненормальный, – кратко ответствовал Зенниспар тоном, не располагающим к дальнейшим расспросам.

Хейзозер некоторое время размышлял, кого имел в виду Зенниспар, но только хмыкнул и пожал плечами. Себя он считал вполне нормальным, а Кластер Кох - ставленник богов, и потому ненормальным быть не может.

Вскорости из заболоченного леска выплыли два стража, патрулирующие узкий проход в виде полоски суши, уходящей в топи. Судя по закрытым забралам и лёгким кольчужным доспехам - лейб-гвардейцы. Зенниспар и Хейзозер затаились в стволах деревьев. Выждав, пока гвардейцы уплывут, они взмыли на высоту, стараясь разглядеть, как обстоят дела далее. Однако взмыть, как оказалось, остров разрешал метров на восемь. С такой высоты можно было разглядеть, как обстоят дела далее, но не очень далее.

7. Хейзозер Краснощёк. Не богами одними сыт человек (3).

Их взору предстала окраина кладбища, одни из первых могил возрастом в несколько сотен, а то и тысячу лет. Скорее всего, в те времена никакими болотами здесь и не пахло. Старинные захоронения утопали в странном разноцветном мхе, напоминающем пышные шапки из раскрашенной шерсти баранов. Возле этой растительной аномалии также стояли два лейб-гвардейца. Панораму частично закрывали деревья. По редким клочкам коричневой тверди и щедро разлитой зеленеющей топи блуждала голубая и синяя знать. А вон и Кикосец среди них затесался! Бард пел и играл на дульцимере перед группой слушателей на небольшой поляне. Песня едва доносилась, но легко узнавалась. Конечно же, “Мы о бренных тоскуем телах…”, хит сезона, получившегося, в целом, каким-то безжизненным. Сезону катастрофически не хватало мяса. Вполне возможно, к тому времени Кикосец люто возненавидел опостылевшую песню всей своей бессмертной душой. Петь одно и тоже по десять раз на дню! Вот она, цена славы! И причина многих разводов. Бард как раз исполнял заключительный куплет. К слову сказать, Хейзозер с Зенниспаром слышали его впервые. Это был новый заключительный куплет. Заключительней предыдущего.

С нами Кластер - спаситель, герой,

Свет во тьме, ставший ныне пророком.

Он хранит наш посмертный покой,

Его доблесть нам будет уроком.

– А наш Кикосец быстренько освоился в новой должности, – прокомментировал учёный. – Какая талантливая гнида, однако… Вот же пройдоха, проститутка творческая.

– Не понимаю я тебя, Зенниспар. Одарённый певец, между прочим, твой воспитанник, как и полагается, прославляет ставленника богов, – постарался закрепить Хейзозер превосходство над учёным. Сарказм фразы бывший каменщик хорошо замаскировал деланной наивностью, но так, чтобы шипастые конечности сарказма всё-таки царапнули уши теоретика.

Зенниспар поморщился и решил не связываться. Делу - время, потехе - час. Однако в поговорке слово "час" точно указывает, сколько времени следует отводить потехе, когда как само слово "время", к сожалению, не столь компетентно обозначает, сколько же надо отводить, собственно, времени на дело. Видать, на усмотрение пользователя. Но потехе - час! Это не обсуждается! Тут, в общем-то, всё сложно. Для кого-то потеха - важнейшее дело, а для кого-то любое дело как потеха. И такой хаос у кого-то прочно утвердился в распорядке дня, что одно давно смешалось с другим. А теперь серьёзно о несерьёзном и несерьёзно о серьёзном!

– Видишь цветастый кудлатый мох? – показал Зенниспар. – Удивительное явление. Где-нибудь ещё встречал на острове подобное? Обычно в здешних краях мох серый или чёрный.

Нет, Хейзозер не встречал.

– Либо это некое природное явление, либо эффект, возникший от влияния извне, какой-нибудь знак. Как думаешь?

– Я думаю, – раздался снизу сочный рык; налейся фрукты и ягоды такой рычащей сочностью, их следовало бы держать на цепи во дворе или призывать на армейскую службу сержантами (младший сержант Слива, сержант Авокадо, старший сержант Тыква и старшина Банан), – что… Именем кородента Коха немедленно спускайтесь на землю, ошурки! НЕМЕДЛЕННО! Под страхом смертной ка… А, проклятие!.. Категорически запрещено подниматься и опускаться, соответственно, выше и ниже уровня суши поблизости от резиденции кородента, равно как на её территории, оказаться на которой вам уж точно не светит!

Глянув вниз, Хейзозер и Зенниспар узрели страшного, свирепого и легендарного командора Щеногго Адава собственной персоной в сопровождении трёх стражников. Хейзозер и Зенниспар поспешно вернулись на землю.

– Кто такие и что тут разнюхиваете?! – грозно, как приготовившийся к извержению босс на еженедельном собрании, пробасил командор. – Жить надоело?! Или, быть может, вам неведомо, что швали вроде вас запрещено здесь околачиваться! Для кого тут стража поставлена, а?! Там, где стража, там всегда запрещено!

– Достопочтенный командор, – обволакивающе проговорил Зенниспар, пока перепуганный Хейзозер комкал слова в глотке, – я музыкальный теоретик, лектор Академии бардов, а мой бывший ученик, к моей гордости, теперь небезызвестный кородентский бард Кикосец Ветрокрылый. Я всего лишь хотел похвастаться перед своим другом, простым помощником каменотеса Хейзозером Краснощёком, положением и талантом своего ученика. Как вы могли услышать сами, сейчас он исполнял одну из известнейших своих песен.

– Проваливай отсюда, отрепье, – тяжко посоветовал командор. – Увижу снова...

– А могли бы мы взглянуть на документ с подписью и печатью кородента, свидетельствующий о том, что вблизи резиденции кородента, равно как на её территории, нельзя летать и находиться под землёй? – поинтересовался Зенниспар. – Я бы хотел уточнить расстояние, что подразумевается под словом "поблизости". Конечно, я понимаю, это может быть как весь остров, так и весь Ригор Мортис...

– ЧТО-О-О?! – нечеловеческим голосом взревел командор. – Я тебе сейчас мечом по роже распишусь, сапогом на башке печать поставлю, учёная мразь! А НУ СЛИНЯЛИ ОТСЮДА!!! БЫСТРО!!! А вы, болваны, чего глазёнками хлопаете, ногами стоите? – набросился командор на патрулирующих стражников. – Вам тоже жить надоело, а?!

– Так они же, того, не нападали и проникнуть в резиденцию не пытались! – вразнобой заоправдывались стражники.

– Запомните, доблестные лейб-гвардейцы! Хуже всего - это равнодушие!

Зенниспар и Хейзозер, пользуясь случаем, моментально слиняли. Унеслись синими ветрами. Умчались синими тенями.

– Мне так нравится бесить тупых вояк, – нехорошо улыбнулся Зенниспар.

– Боги, он мог расписаться мечом на наших лицах!

– Но не расписался же. Ах, как не повезло-то! – с досадой проговорил Зенниспар. Он наблюдал, как командор, перестав орать на патрульных, отправился куда-то на юг с тремя стражниками.

– Не повезло, что он не расписался на наших лицах?! – Краснощёк воззрился на теоретика.

Зенниспар совсем не походил на шизанутых, готовых руку дать на отсечение, лишь бы её отсёк достаточно известный человек (Да ты кто такой и откуда вылез?! Я не дам тебе руку на отсечение! Даже я тебя не знаю!). Такие бы и рану прижигать не стали, по-детски радуясь хлещущей из неё крови, ведь их лишил руки не абы кто, а звезда! И умерли бы, захлебнувшись в кровавом счастье. В принципе, командора Адава вполне можно причислить к звёздам полудикарской средневековой песочницы третьей величины (вторая величина только у звезды кородента, ставленника божьего, а первая у богов). Массивная, суровая, не знающая жалости и скорая на расправу звезда. Альфа-самец! Кумир молодёжи! Герой женских грёз! Такое вот средневековое латное обаяние.

– Да я не о том. Свалился как снег на голову этот командор. Ты, кстати, не заметил? В резиденции почти нет стражников.

– Что верно, то верно, – рассеянно согласился Хейзозер, хотя ничего такого не заметил.

– Зато обнаружили любопытное скопление разноцветного мха. Какая-то отметка от чего-либо? Мне бы очень и очень хотелось узнать, от чего и почему… И толку-то от внешней стражи, когда можно пролететь над их шлемами, проникнуть под их сапогами. Или это такой ненавязчивый милитарский способ внушить, что всё осталось по-прежнему, как при жизни, несмотря на то, что все умерли? Много пищи для размышлений, слишком много. Как бы заворота извилин не случилось.

– Я по Шаулине скучаю, – невпопад произнёс Хейзозер.

– По кому?

– По жене. Мы вместе погибли, – Хейзозер тяжко вздохнул, – но здесь её нет, иначе мы бы уже встретились. Ни её, ни Листы.

– Кого?

– Мой дочери. Нам нужно обязательно разгадать тайну притяжения острова. Хочу покинуть его и разыскать Шаулину.

8. Гульяно Балытраво. Призрак из прошлого. (1)

Этот Чичас, так сказать, Гульяно Балытраво, так ничего толком и не добившийся убогий старикун в маске благого и туповатого трактирщика. Сама маска так прочно прикипела к лицу, что её уже и не сорвать. Если и найдутся преданные ему люди, то преданные по привычке. Откровенные дураки такая же редкость, как и откровенные умники. Большинство ищет выгоду. Большинство выбирает молодость и наглость, нахрапистость и эмоциональность. Хочешь повести за собой дураков? Говори им дурацкие речи. Хочешь повести за собой большинство? Удобри дурацкие речи мелкими подарками и большими обещаниями. Вот и этим преданным, найдись они, навесить лапши на уши проще пареной репы. В общем-то, трактирщик практически безобидный, реликт седой старины. Старый хрен устаревшей школы. Но спиной к этому реликту лучше не поворачиваться, а то, не ровен час, как тряхнёт стариной по спине.

Так размышлял молодой и самоуверенный Гуебос о Гульяно, так он его воспринимал. И ошибался самым роковым образом. Люди, знающие Гульяно “Чичаса” Балытраво достаточно хорошо, держали язык на привязи. И “Чичасом” в глаза не называли, если, конечно, не хотели закатать свои глаза в свой длинный язык и отправить их в бесконечное путешествие, завернуть пальцы в уши и стать материалом для других забавных аппликаций из полюбившихся с годами частей тела. Маску рыхловатого и недалёкого трактирщика Гульяно при необходимости сбрасывал в мановение ока. Просто эта роль удавалась ему также искусно, как роль главаря преступного мира Радруга, которая, получается, была его лицом. А лицо не сорвать, не сбросить и ножиком не соскоблить. Гульяно ли этого не знать? Ему доводилось соскабливать и сдирать неприятные ему лица, как маски, обнажая кровавую подбойку. После такого на белом свете не засиживаются.

У человека есть тёмная суть и суть светлая. Так вот, маска трактирщика являлась наиболее светлой областью натуры Гульяно. И эта светлая область, по правде сказать, выглядела серым пятном, блеклым и тусклым.

Сам Гульяно дал такую характеристику Гуебосу: сметливая и злая мартышка с каплей мозгов в крохотной черепушке, не поддающаяся дрессировке, ибо слишком много самолюбия и эгоизма и слишком мало терпения и сдержанности. Иметь общие начинания с такими “зелёными обызьянами” - гарантированно обрести себя на провал. Инцидент с бардом, конечно же, показуха, но обрисовывает Гуебоса от пальцев ног до скальпа. От подобных мелких крысёнышей, агрессивных и непредсказуемых, необходимо избавляться. Пока Гульяно раздумывал, как бы половчее это провернуть, Гуебос толкнул в таверне диссидентскую речь, объявил о наборе всех желающих повставать и матюгать в горный лагерь и был таков. Утёк в горы с несколькими новобранцами. Поди, ещё не раз вернётся за рекрутами. Тут-то его и надо брать, тёпленького. Значит, вздумал захватить власть на острове? Максималист хренов. С Кластером вполне можно ужиться, а этот рванёт мантию на себя, пускай даже она затрещит по швам. Удавить бы молодчика в горах, пока не раздался на лагерных дрожжах...

Тут ещё спиртное возраждаться надумало. Зелёные линии повсюду расползлись, здания призрачные растят. А теоретик этот - мужик шаристый. Надо бы пообщаться с ним как-нибудь.

Пришла пора для встречи с Кластером. Есть одна идейка для обсуждения. О да, у главы преступного мира Радруга имелись общие дела с главой Ригор Мортиса. Да ещё какие! Но сперва подстраховаться от пасечников. Избегать слежачков у Балытраво давно въелось в кожу кислотой-привычкой. Гуебос непредсказуем, тем и опасен. Пускай Гульяно крышует сам ставленник божий, но даже он не сохранит его от гибельного влияния конкурентов, если Гульяно не проявит параноидальную осторожность.

Наиболее прозорливые читатели зададутся законным немым вопросом: А какого лешего тогда Гульяно тёрся у всех на виду в "Красном роге", в качестве трактирщика, а?! А такого. На легендарной серии сходок протоглаварей преступных миров, на заре зачатия преступных миров, когда составлялся свод правил поведения, взаимоотношений, вето и регалий причастных к преступным мирам, таверну "Красный рог" обозначили укрытием преступного мира Радруга, столицы Ригор Мортиса. Такие укрытия полагались только главарям самых значительных банд.

Посягнувший на жизнь главаря в его укрытии, независимо от успеха мероприятия, но, разумеется, при своём обнаружении, лишался имени, клички, имущества, нажитого честным непосильным бандитским трудом, опускался на самое дно иерархической лестницы преступного мира, обрекал себя на танатос, а свой преступный мир на презрение и санкции. Например, его представителям три месяца возбранялось красть, за чем следила особая комиссия в составе представителей других (враждебных) преступных миров, что вполне могло привести преступный мир к капитальному краху. Кто-то от отчаяния даже устраивался на работу и нелегально воровал там. Отныне любой уважающий себя капер от суши имел обязательство прикончить соглядатая при первой же возможности, а клептоманы ещё и особое удовольствие.

Преступный мир крупного города состоял из нескольких значительных банд (незначительные шайки-лейки-однодневки никто в расчёт не брал), но укрытие, которым назначалось обязательно публичное заведение, полагалось только самой значительной банде. Её главарь и занимал синекуру главаря преступного мира.

Неприкосновенность укрытия распространялась и на помощников главаря, его первых двух лиц, так сказать, его доверенных сослуживцев. Поначалу возникала путаница, когда кто-то на кого-то всё же покушался в укрытии, куда как в штаб-квартиру заглядывали многие члены банды, посещая и покидая его тайными ходами. Но, со слов команды хозяев, выяснялось, что третьим, как на грех, постоянно оказывался не убитый, который оказывался вторым или первым неприкосновенным, а тот, который в это время беспечно сидел в сортире и от скуки вырезал ножом карикатуры на враждебные преступные миры и своих боссов. Во избежание несуразиц в дальнейшем ввели татуировки: для главарей и неприкосновенных полагались особые татуировками, для всех прочих - все прочие. О чём татуированным, тем же сводом, особо распространяться не рекомендовалось. Видать, для сохранения интриги. Но почему-то имена неприкосновенных оказывались у всех на устах, причём на враждебных устах имена оказывались быстрее.

И уж какие у главаря страстишки его личное дело. Пускай хоть металл куёт. Но нет, главарям запрещено заниматься физическим трудом, а физическим трудом у бандита считается любое занятие, связанное с нежелательным физическим напряжением, неисполнение которого не скажется отрицательно на нём самом. Вот профессия трактирщика даже по трудовому законодательству РМ к таковым не относится. Гульяно Балытраво, имея полное право разливать выпивку всем страждущим, частенько рассылал влиятельным членам других преступных миров гостеприимные приглашения посетить самую известную таверну Радруга “Красный рог”. Текст приглашения неизменно заканчивался апофегмой: “Выпить в “Красном роге” и умереть”.

Паранойя? (продолжение внутреннего монолога Гульяно, его потока сознания, насквозь прокриминализированного и прерванного, мягко говоря, нелепым вопросом читателя). Зато параноики дольше живут. Дольше психов. Параноик - это тот, кто немного разбирается в происходящем, а псих - это тот, кто окончательно во всём разобрался. Отправиться к Кластеру самому - слишком важные новости, - но так, чтобы обрубить хвосты.

Устроить тайный ход в здании без пола, стен и крыши - задачка сложная. Поэтому, оставив в таверне кучку призраков самозабвенно болтать всухомятку, Гульяно, призвав весь свой главарский опыт, исхитрился незаметно покинул "Синий рог". Нырнул “солдатиком” в ближайший холмик, развернулся и, попивая из рук-кружек чёрное призрачное пивко, взял курс на север, сквозь землю, корневища, камни, прогнившие доски и трупы. Гульяно Балытраво и вообразить не мог, что ему доведётся полетать сквозь землю. Летать. Сквозь. Землю. Пускай и после танатоса. Последние года Гульяно сам раздался, как на пивных дрожжах, и лишение неповоротливого тела имело определённую выгоду.

8. Гульяно Балытраво. Призрак из прошлого (2)

Есть у него соображеньице, как изящно задать трёпку звездиле Гуебосу. Напичкать подсадными утками лагерь этого дурня, которые в самый ответственный момент покинут “своего предводителя”, оставив его у разбитого корыта с кучкой неудачников и отщепенцев. Или же, не мешкая, изловить Гуебоса, но разыскать этого козла в горах нереально. С армией у Кластера нынче не густо, а этот коронованный шизик вряд ли захочет расстаться хоть с одним гвардейцем из личной охраны. Остаётся подловить Глазутого в окрестностях “Синего рога”, куда он вполне может заявиться за пополнением. Посмотрим.

Однако “буравить” землю и кости Гульяно долго не пришлось. Едва главарь почуял адреналиновый запах азарта и аккумулировал приличную скорость, обогнав сотню червей, трёх кротов, десяток медведок, семерых стригунов, парочку муравейников, несколько дюжин покойников, статую дракона и ещё каких-то тварей, как неизвестная сила жёстким тараном непреодолимой мощи отвесила ему грандиозный пинок под зад, наискось вверх. Гульяно пробкой, с ветерком и свистом в ушах (ну не было, не было ветерка и свиста, но так хочется, чтобы был!), жизнеутверждающе вылетел на поверхность, уверенно описал продолговатую дугу над небольшим участком кладбища, "пропахал" несколько могил с крестами и оградами и замер бесформенной и обалделой кучей. Трактирщик приземлился, словно перевернувшийся аэростат, на свою подушку-обнимашку, то есть брюхо.

Произойди такое с его телом, треснувший позвоночник бы с хрустом смешался с раздавленным тазом и рёбрами, впившимися в потроха, весело и охотно лезущими из глотки. В усатой башке Гульяно поселилась небывалая доселе свистопляска. Всё металось и захлёбывалось в дичайшем танце. Смазанные кляксы устроили тошнотворные гонки (для человека; для призрака тошнота - этап пройденный). Жалостливо, совсем по-стариковски, охнувший главарь пытался сфокусировать зрение, подняться и сообразить, что это за жуть с ним стряслась. Вернее, не с ним стряслась, а его стрясла.

Выждав, пока очумевшему сознанию надоест увиливать от мозгов, иносказательно выражаясь, Гульяно удалось кое-как приподняться, перевалившись, сесть и с горем пополам наладить свою буркальную пару. А настроив буркалы на оптимальную видимость, фифти-фифти очухавшийся трактирщик обнаружил перед собой нежно-лазурную девочку в, соответственно, нежно-лазурной одежде: простом платье с перетянутой пояском талией, чулочках и пуленах. Привидение стояло в нескольких метрах и внимательно смотрело на подкошенного главаря большими жёлтыми, как чистейший янтарь, жёлтыми, как тягучая квинтэссенция змеиного яда, глазами. Смотрело осуждающе, как показалось Гульяно, и в тоже время оценивающе. На вид девчушке было лет девять, но её взгляд источал месть, выдержанную в прохладе ожидания лет десять как минимум.

– Крошка, ты из какой могилы выползла? – проворчал Балытраво, мотая усатой башкой, будто медведь спросонья, который пребывал слегка не в духе (Счастливец! Он имеет такую возможность!) после зимней спячки, так как весна в этом году снова пришла неожиданно, в марте, и медведь опять не успел как следует выспаться. Зато, пока он спал, у него отрасли человеческие усы.

Общение с детьми не являлось джокером Гульяно. Для главаря преступного мира Радруга дети были чем-то вроде праздников, то есть тем, с чем Гульяно никогда не сталкивался и о чём никогда не думал за бесполезностью предмета. Исключение составлял, конечно же, день рождения кородента (день рождения кородента - жизнь хороша на должном уровне). В общем, дети для Гульяно имели тоже значение, что для других Цезарь. Все знают Цезаря, но никто о нём нарочно не думает. Э… вы ведь знаете Цезаря? Да, правильно, это такой салат. Один из величайших военных салатов. Захватил многие тарелки и желудки. Вооружаться против него вилкой - бесполезно, а мечом - глупо.

К тому же главарь порядком струхнул. Конечно, не от внезапного появления девочки, совсем нет (а вот иные ябоньцы бы занервничали, но об иных ябоньцах позже). Впрочем, взгляд девочки настораживал. Он, как бы сказать, не предвещал ничего хорошего. Но Гульяно не обратил на это никакого внимания. И без девчонки было отчего испугаться. Неудивительно! Гульяно выдрали из земли, словно редиску, и блинчиком зафинделили через могилы! Ещё и на пузе подпрыгнул несколько раз. Но до счастья так и не доскакал. Не хватило всего двух подскоков.

Очень, знаете ли, нетипичное развитие событий для главаря преступного мира столицы, привычного к более щекотливому обхождению. Был бы Гульяно главарём преступного мира, скажем, села, то ещё, быть может, для него было бы в порядке вещей вылететь в стеклянном салюте из окна сельского клуба, со второго этажа, и плюхнуться мордой в грязь с мыслью, что нет предела совершенству и ему ещё стоит поработать над своими ораторскими способностями. А если бы он был двенадцатилетним главарём преступного мира своей семьи, так вообще малина! Особенно после успешного похищения малинового варенья из взломанного буфета.

Итак, об иных ябоньцах. Что?! Вы никогда не слышали об Ябони?! Сейчас услышите. Для иных ябоньцев внезапные появления девочек настоящий кошмар. Причина тому кроется в острой нехватке свободного пространства в Ябони, представляющей собой архипелаг из 15 островов, в связи с ооочень плотной плотностью населения. Номер обычной гостиницы в Ябони помещается в обычный бельевой шкаф, положенный горизонтально, дома такие узкие, что похожи на накаченные доски, лошади размером с увесистого барана, а бараны размером с табуретку, арбузы в форме кубика, чтобы компактней было складывать в квадратном погребе. А яйца?.. Впрочем, об иных ябоньцах позже. Не хочется прерывать основную сюжетную линию, разорвав именно эту сцену кратким экскурсом в проблему Ябони.

Жизненный опыт подсказывал Гульяно, что при непонятном раскладе, когда попахивает чем-то недобрым, нужно и вести себя недобро. И жизненный опыт оказывался прав чаще, чем неправ, поскольку Гульяно Балытраво, будучи и сам человеком недобрым, всю жизнь имел дела с недобрыми людьми. Если и имел он какие-то дела с добрыми людьми, то гораздо меньше, потому что добрые люди после таких дел обычно жили гораздо меньше, чем планировали. Загробного опыта у Гульяно особо не накопилось, зато очень кружилась голова. Ещё бы, после такого-то полёта, в его-то года. Не тот возраст и комплекция, чтоб над могилами ласточкой порхать. Ну или кувыркаться 130-литровой пивной бочкой. Надо бы потренироваться в такие моменты, когда земля уходит из… в общем, стараться не забывать об умении проходить сквозь землю, иначе оно не действует.

– Какого хера произошло? – глухо вопросил Гульяно, скорее, себя, чем девочку.

Но ответила девочка:

– Я.

– Чё вякнула? – не понял Гульяно, успевший позабыть о её существовании. Он и не сообразил, что это первый ребёнок, встреченный им на Кладбищенском острове. Гульяно и при жизни-то не особо замечал детей. Он решил, что шлявшаяся по кладбищу девочка стала случайным свидетелем его восхитительного, но столь скоротечного надмогильного полёта, изящности которого мог позавидовать разве что сейф, битком набитый камнями.

– Я. С тобой. Произошла. А ещё вот она.

– Она?! – вскинулся Гульяно и прошипел: – Не зли меня, соплячка, патлы вырву, кровавым соплями у меня изойдёшь! Не тот я человек, чтобы дразнить меня, не тот, уж поверь мне, девочка.

– Она, – невозмутимо повторила малая и, вытянув руку вперёд, указательным пальцем показала куда-то за трактирщика. – Моя мама.

– Твою же мать, – вяло огрызнулся избитый могилами Гульяно, оборачиваясь. – Что за…

…женн-щина? С младенцем на руках?! Мутной прозрачности фигура отличалась бликами рыже-морковного цвета, играющими в теле, как световые лучи жидкими молниями в воде. Отблески охватывали и густо-синего грудного ребёнка, выписывая внутри него такие же замысловатые ритмичные узоры. Застывшее, как грозовая туча на фотоснимке, выражение лица женщины тоже не сулило ничего хорошего. Тем более что женщину эту Гульяно прекрасно знал. И женщина эта была одним из самых недобрых людей, с которыми ему доводилось иметь дело.

– Э… Элихания?! – воскликнул потрясённый Балытраво.

Женщина кивнула, улыбнулась кончиками губ и вдруг посмотрела на рассевшегося на земле Гульяно с такой материнской заботой, что вызвала у трактирщика непроизвольное внутреннее шевеление, очень неприятное, которое, впрочем, было тут же подавлено.

– Обещала, что вернусь за тобой? Вот я и вернулась. Ну здравствуй, трактирщик Чичас. Давненько мы с тобой не виделись. Ну, рассказывай, как дела, усатый мой проказник?

"До твоего появления шли неплохо”, – кисло подумалось Гульяно. Усы его откровенно обвисли, словно из них выжали все соки.

– Дела мои идут так хорошо, что я стал бледен и синь, совсем лишился аппетита и теперь живу на кладбище. А твои-то как дела? Никак красные психопаты порешили?

"Надо тянуть время, переждать боль, – соображал Гульяно. – Мымра мстить заявилась. Мелкая её дочка. Младенец не боец. Со шмакодявкой справлюсь. Регенерирующими кружками обоих заколочу. Младенца подкину. А, пофиг на него. Действует уверенно, будто у неё против меня кое-что серьёзное. Иначе со спины бы напала. Да неужто?! И, поди, вместе с мелкой и карапузом припёрлась. Нет, Кластер бы не пустил. Ему-то какой резон? Да и она откуда бы узнала?”.

– Глупый вопрос, трактирщик. – Элихания чуть склонила голову набок и приблизилась к Гульяно, остановившись в нескольких шагах от него. – Не прикидывайся дурачком. Волынку тянешь, карапуз усатый?

– Так это твоих рук хрень?

– Какая хрень? – Элихания, приподняв брови, удивлённо воззрилась на Гульяно. Женщина поглядывала на спящего младенца и, машинально, не переставая, едва заметно покачивала его.

– А такая, – проворчал Гульяно, – что я сейчас ни с того ни с сего вылетел из-под земли, будто мною из требушета пульнули.

– Кладбище - место нечистое, – пожала плечами Элихания. – Тут всякое происходит.

“Вот ехидна. Точно кристалл фичу ей дал. Или дочке её, или младенцу. Эта мегера чего-то выжидает. Меня подсуживает свою способность выдать. А дочка сзади, для страховки. Умные девочки. Вот я этим умным девочкам выдам финт от умного папочки”.

– Так ты давно на острове-то?

– Лет семь как.

"Проклятье! И как её сюда занесло? За семь лет могла и сама на кристалл наткнуться. Остров большой, но надо исходить из худшего, чтобы получилось как можно лучше... Ох, как же всё болит! Крепись, не доставляй гадюке удовольствия. А вот изобразить лёгкий испуг самое то".

– Ладно, Элиха, давай начистоту. Ты ведь не глупая, сама врубаешься, я не мог поступить иначе. Ты сковырнула моего брата, подло набухав яда в его любимое пиво "Крестьянский поход". Он умирал в страшных муках. Умирал долго. Не дай боги, когда-нибудь тебе услышать предсмертные крики близкого человека… На моём месте ты бы тоже отомстила.

– Ну так не вызывать же мне этого громилу на кулачный поединок, – усмехнулась Элихания. – Не будем забывать, что твой братец, долбанный извращенец, ёбанный ублюдок, изнасиловал мою сестру и пытками довёл её до смерти. Не сомневаюсь, это сучье отродье всласть наслушалось предсмертных криков моей бедной замученной сестры. И вот ещё что, Чичас, всегда хотела тебя спросить: как ты меня вычислил? Никогда не поверю, что в моей банде завелась сука, а чужих в свои планы я не посвящаю.

– Неважно, Элиха, кто. Я своих не сдаю. Тут и догадаться - дело нехитрое, пускай ты и выждала заветный годик.

– Догадки можно строить любые, Чичас, а отвечать карательными методами без доказательств чревато последствиями. Узнай другие главари преступных миров о таком беспределе - санкций не оберёшься. Тем более ты один из них. А они узнают о многом. Дятлов хватает.

– Своей необдуманной местью ты сложила щекотливую ситуацию и не оставила мне выбора. Братовы дела меня не касались и мне жаль твою сестру. Признаю, моему брату не помешало бы навестить специалиста. Так не силком же его волочь к нему! Взрослый человек, сам должен отвечать за свои поступки. А за его смерть я был обязан отомстить. Как бы на меня смотрели мои парни, сама-то как думаешь?

– Ах, вот как значит. Дела твоего безмозглого братца-выродка тебя не касались, а его смерть очень даже коснулась твоего честолюбия. Пустышка ты, Чичас, струцкий, как и весь ваш проклятый Балытравоский род.

– Следи за словами, Элиха! Тебе-то на свою сестру не плевать? – тут же пошёл ва-банк Гульяно. – Сама, воспользовавшись ситуацией, ставила целью развязать войну в нашем славном преступном мире, объединиться с какими-нибудь “Зелёными слониками”, – брезгливо предположил Гульяно, желая унизить Элиханию одним упоминанием этих поехавших, – ослабить мою банду и постараться избавиться от меня под видом мести, допустим, устроив пожар в “Красном роге”. И вот ты на коне, со щитом, во главе всей честной компании. Или ты думаешь, мне ничего неизвестно?

Элихания неопределённо посмотрела на Гульяно.

– Бедный трактирщик Чичас, ты сам-то веришь в свои слова? Не знаю, что у тебя за доносчики были, но они тебя мишурили. Вероятно, старались быть полезными за счёт других. Меня вполне устраивала моя маленькая, но дружная банда. И я действительно искренне любила свою сестру. Это ты настропалил своего братца-недоумка на неё, и своими трусливыми действиями едва не устроил кровавую усобицу, провоцируя меня на месть. И тут уже ты не оставил мне выбора. Конечно, кому какое дело в Радруге до сестры какой-то Элихании Нейве, и уж конечно, никто не остался равнодушен к смерти брата-долбака самого Гульяно Балытраво, подло отравленного Элиханией, у которой, как оказалась, сестра сама виновата в своей смерти. Ну да, сама раздразнила несмышлёныша Балытраво. Ты всегда боялся меня, Чичас, понимал, что я куда умнее тебя. Втемяшил себе в башку, что я претендую на твоё место. Но это не так. Я никогда не страдала излишним тщеславием. У меня другие идеалы.

“Врёт, как дышит. Ещё как хотела на моё место! И не ты одна!” – мысленно высказал своё фундаментальное мнение об окружающих Гульяно.

– Так можно препираться до скончания веков! – деланно хохотнул он. – Лучше скажи, ты как меня выследила, Элиха? От пасечников-то я всегда уходил.

– Так тебя никто и не пас, Чичас. Хочешь узнать, с чем тебе сейчас придётся столкнуться, усатый плут-карапуз? Ну хорошо. После смерти я и мои дети приобрели неплохие умения. Вот мой сынишка Спектозли. – Элихания качнула представленного младенца. Младенец угукнул сквозь дрёму и сунул большой палец в рот. – Он умеет высматривать то, что я ему велю.

– Какая чушь! – тут же заявил Гульяно.

– Как видишь, мы разыскали тебя и уже успели как следует наподдать под зад.

– А с чего ты вообще решила сдохнуть? Уж кто-кто, а ты побоевистей многих мужиков. Вряд ли ты захотела самокрякнуться только из-за того, что я вырезал почти всю твою банду неудачников и только чудом не добрался до тебя. Ну ещё другого твоего сынишку шлёпнул. Но тут уж ты сама виновата. – Гульяно откровенно издевался. – Я сделал тебе предложение, от которого ты не могла отказаться: самой забрать сына из “Красного рога”. Однако ты отказалась. Неужто испугалась, а?

– Не твоего ума дело, Чичас, – оборвала самодовольные разглагольствования главаря потемневшая с лица Элихания. – Раз тебе так хочется, сейчас мы покажем всё, на что мы способны. Держись, Чичас! Не с теми ты связался, старый карапуз, не с теми.

Полная версия:

Литрес: https://www.litres.ru/book/sergey-belokrylcev/saga-o-prizrakah-zhivym-zdes-ne-mesto-69190576/

ФридЛит: https://freedlit.space/book/1211

Эпилог

Пока Кластер с Гуебосом, сцепившись рогами, понтовались на Клеверной равнине, Хейзозер с Зенниспаром добрались до резиденции кородента и постарались договориться с двумя стражниками, охранявшими кристалл, по-хорошему. Не получилось. Не получилось и по-плохому. Стражам даже пришлось проткнуть пиками насквозь разбушевавшегося Хейзозера, которому буквально шага не хватило дотянуться кулаком до кристалла. Устав играться со стражниками в салки, Зенниспар уже в который раз объяснял, что это два кристалла держат призраков на острове, и один кристалл уже разбит. Остался второй, вот этот. И что все желающие призраки могут вернуться к нормальной жизни и вновь увидеться с родными, даже погибшими. Но парочка оказалась дубовастая. Они были до последней капли крови, до последней частицы мозга, будь таковые, преданы короденту и слушать ничего не желали. И оба угрожали предать нарушителей спокойствия какому-то сентиментальному забвению, хотя одному кристалл дал способность создавать рогато-крылатых кошек (он одну и создал, но по неопытности не совсем там, где хотел), а второй научился строить корабли, как когда-то мечтал, но пошёл в стражники, потому что стражниками были его отец, дед, прадед, а также мама, бабушка и прабабушка. И он не захотел идти против воли отца… И уж тем более ему не хотелось идти против воли матери, которая была бывшей амазонкой и чихать хотела на все корабли вместе взятые. Она искренне считала: чтобы пересечь реку, достаточно каноэ, ну а море это просто большая река, и требуется чуточку больше мастерства управления лодкой.

Хейзозер с Зенниспаром совсем уже отчаялись расколотить кристалл до прихода Гуебоса или возвращения Кластера, когда в пещеру вплыл командор Щеногго Адав, внимательно выслушал Краснощёка с Мао-Ивеном и разрешил им разбить проклятое исчадие острова, попутно поведав о безвременной кончине кородента Кластера Победоноса Коха и маршалла Гуебоса Глазутого.

Вот, собственно, и вся история... Ах да, чуть не забыл рассказать о фиче Зенниспара Мао-Ивена. Кристалл дал ему свойство возвращать душам их тела в целости и сохранности. Достаточно лишь находиться недалеко от места смерти. Каждый из призраков оказался перед выбором, продолжать надеяться на то, что боги пустят их в Эженату, либо вернуться к нормальной физической жизни. И решать им надо было поскорее, потому что сам Зенниспар твёрдо решил вернуться к материальной, пусть и скучноватой, но жизни, к которой он привык. И даже по-своему полюбил её. Как он сам говорил, не всё потеряно, пока твёрдо стоишь ногами на земле.

Командор лейб-гвардейцев Щеногго Адав и многие солдаты также захотели вернуть себе тела. Ерёма и многие призраки присоединились к ним. Кикосец Ветрокрылый, узнав, что кристалл уничтожен, понял, что в призрачном мире ловить ему нечего, и также захотел вернуться в мир материальный, научившись верить в свои силы и быть более дисциплинированным (вот тут бы и не помешал зловещий смех). Тех, кто всё ещё надеялся вознестись в Эжентау, оказалась буквально горстка. Эти и при жизни прятались от реальности.

Ну а Хейзозеру Краснощёку предстояло воссоединиться с горячо любимой женой Шаулиной. Но это уже совсем другая история.

P. S. Никого не забыли?.. Бенолибо Удивительный, понятное дело, исчез и присоединился к Еноку Замкнутому… Почечуя отыскали… других тоже…

Между прочим, кому-нибудь известна судьба графа Развалинского?

Книга "И смерть смертен": https://author.today/reader/157612