Сага о кухаркином сыне

Глава 1 в которой вы, уважаемый читатель, познакомитесь с нашим молодым героем

В посаде у крепости Любшанской, где вороны каркали так громко, что даже местные скальды завидовали их голосам, стояла харчевня с нарисованным вертелом, на котором, как предполагал художник, жарился кабан. Впрочем, заезжий с далёкого юга купец опознал в кабане слона и долго объяснял посетителям, что это за диковинное животное. Харчевня эта славилась не только тем, что в ней подавали пироги, от которых у гостей слёзы наворачивались на глаза (и не всегда от счастья), но и тем, что в ней работал юный Самбор — шестнадцатилетний парень, который был живым воплощением хаоса. Его мать, Весняна, была стряпухой, чьи пироги с красной рыбой из Ладоги и зайчатиной могли бы примирить даже самых заклятых врагов. Говорили, что она когда-то пленила сердце залётного викинга, который оставил ей на память не только сына, но и пару серебряных монет. Самбор, впрочем, унаследовал от отца только любовь к приключениям и умение попадать в неприятности.

Хозяин харчевни, Горазд, был человеком с лицом, как у медведя, который только что узнал, что его любимую бочку мёда продали. Он постоянно ворчал, ругался и грозился выгнать Самбора к чертям, но терпел его, потому что пироги Весняны были настолько хороши, что даже холопы местного ярла приходили за ними из крепости. А уж воины ярла и вовсе считали харчевню своим вторым домом, где можно было не только поесть, но и повеселиться, особенно если Самбор начинал рассказывать свои невероятные истории.

— Самбор! — орал Горазд, когда юноша, тренируясь стрелять из лука, случайно попал стрелой в бочку с пивом. — Ты что, совсем с ума сошёл? Это же мой лучший напиток! Он настаивался три месяца!

— Ну, объективно говоря, — Самбор почесал затылок, прикидывая траекторию отступления, — теперь он настоялся окончательно. Выдержка прервана искусственным путём. Будем пробовать?

— Я из тебя сейчас чучело дегустатора сделаю! — взревел Горазд, хватаясь за ухват, но тут между ними материализовалась Весняна с горячим рыбным пирогом. Ухват со звоном выпал из ослабевших рук хозяина.

В конце концов, ее пироги стоили того, чтобы терпеть выходки её сына.

Самбор, между тем, не ограничивался стрельбой из лука. Он обожал бои на шестах, которые устраивал с местными парнями. Эти бои обычно заканчивались тем, что кто-нибудь падал в грязь, а кто-нибудь ломал шест. Однажды, во время особенно жаркой схватки, Самбор случайно задел шестом корову Горазда, которая, испугавшись, побежала через весь посад, оставляя за собой след сломанных заборов и перепуганных кур.

— Самбор! — Горазд бежал следом, багровея на глазах. — Ты совсем рехнулся?! Она же мне молоко давала!

— Не переживай, дядька Горазд! — оптимистично крикнул Самбор с безопасного расстояния. — После такой пробежки она тебе сразу масло начнёт сбивать! Прямо в вымени! Экономия на маслобойке!

Горазд только хрипел, как будто пытался проглотить целый каравай хлеба, и шёл жаловаться Весняне. Но та, как всегда, только улыбалась и говорила:

— Ну что поделать, Горазд, парень растёт. Викинг в нём говорит.

— Викинг?! — Горазд хлопал себя по лбу. — Да он у меня весь посад разорит! Скоро и крепость развалит!

Но, несмотря на все свои проделки, Самбор был душой компании. Местные парни обожали его за смелость и умение превращать любой день в приключение. Даже Горазд, хоть и ворчал, но в глубине души понимал, что без Самбора харчевня стала бы скучным местом, где единственным развлечением было бы наблюдать, как мухи кружат над супом.

И вот уже пару лет Горазд отправлял Самбора бить зайцев в местные леса. Это было его способом избавиться от юноши на несколько часов, а заодно и пополнить запасы мяса для пирогов. Самбор, впрочем, относился к этому как к очередному приключению. Он брал лук, стрелы и отправлялся в лес, где, помимо зайцев, находил массу других интересных вещей — то грибы, то ягоды, а то и следы какого-нибудь зверя, который, по его мнению, мог бы стать отличным трофеем.

Однажды, вернувшись из леса с парой зайцев, Самбор увидел, что в харчевне собрались воины ярла. Они сидели за столами, ели пироги и смеялись над его историями. Горазд, хоть и ворчал, но был доволен — ведь каждый воин оставлял в харчевне пару монет.

— Ну что, Самбор, — сказал один из воинов, — расскажи, как ты сегодня зайцев бил. Может, опять медведя встретил?

— Нет, — отвечал Самбор, улыбаясь своей знаменитой улыбкой, — сегодня был заяц. Но такой хитрый, что я чуть не потерял его в лесу. Пришлось стрелять на бегу.

— На бегу? — удивился воин. — И попал?

— Обижаешь. Попал, конечно. Но заяц оказался с чувством юмора — решил, что это салочки, и удрал вместе со стрелой. Пришлось пол дня за ним по бурелому скакать, пока он от смеха не выдохся.

Все засмеялись, а Горазд только покачал головой, но в его глазах мелькнула тень улыбки. В конце концов, он знал, что Самбор — это не просто разрушитель, а часть его харчевни. И пока Весняна готовит свои пироги, а воины ярла приходят сюда, чтобы послушать истории Самбора, всё будет хорошо. Ну, или почти хорошо.

Глава 2

Глава, в которой Самбор знакомится с медведем и нерпой

Юный Самбор, чья храбрость пока что ограничивалась ловлей карасей в реке и стрельбой по зайцам в ближайшем лесу, вдруг оказался в компании двух бывалых охотников — Горислава и Добролюба. Эти двое, как истинные мастера своего дела, решили, что пора бы Самбору познать настоящую мужскую работу — охоту на медведя. Тем более что их третий товарищ занемог. А куда же без него? Ведь в местечке под названием Белое колено, куда они направлялись на своей сойме, видели косолапого. И не просто видели, а говорили, что он такой огромный, что даже волки от него шарахаются.

Пока их сойма десять часов рассекала волны озера Нево, Самбор меланхолично размышлял о бренности бытия и о том, как его тонкая шея будет хрустеть в объятиях косолапого.

— Не кисни, отрок! — Горислав ободряюще хлопнул его по спине, едва не выбив за борт. — Медведь — животное интеллигентное. Сперва порычит для проформы, а потом сам дёру даст. Главное — не лезть к нему обниматься, они фамильярности не любят.

— А если всё-таки полезет? — сглотнул Самбор.

— На этот случай у нас есть я и рогатина, — хмыкнул от руля Добролюб. — Ну и петля. Мы его стреножим, повяжем, а ты из лука — хлоп! И герой. Делов-то.

Высадившись на белоснежных песках Белого колена, охотники углубились в сосновый лес. Голубика, брусника, черника — всё это росло в изобилии, и Самбор то и дело норовил набить рот ягодами, пока Горислав не одёрнул его:

— Эй, юноша, мы сюда не по ягоды пришли. Хрустнешь веткой — медведь тебе эту голубику прямо в... уши засунет.

Следы косолапого они нашли быстро. Крупные отпечатки лап вели вглубь леса, и охотники, вооружившись луками, рогатинами и нервами из стали, двинулись по ним. Зверя нашли в густом малиннике. Медведь, размером с хорошую крестьянскую избу, меланхолично обгладывал кусты и выглядел так, будто в его планы стрелы и рогатины сегодня не входили.

— Ну, Самбор, твой черёд! — прошептал Горислав. — Стреляй и беги, как ветер!

Самбор, почти не дрогнувшими руками натянув тетиву, выпустил стрелу. Она вонзилась медведю в бок, и зверь, взревев, бросился в сторону охотников. Юноша, как и договаривались, пустился наутёк, но медведь, видимо, решил, что бегать за легконогим Самбором — это не по-медвежьи, и развернулся в сторону Добролюба.

Добролюб, который должен был затянуть верёвочную петлю, не успел. Медведь набросился на него, и в следующие секунды лес огласился криками, рычанием и проклятиями. Самбор, резко затормозив, развернулся и с пулеметной скоростью всадил в необъятный зад медведя еще три стрелы. Горислав с боевым кличем вогнал рогатину, а помятый Добролюб добавил ножом. Косолапый, осознав, что нарвался на неадекватных маньяков, обиженно хрюкнул, попытался сжевать древко рогатины и рухнул замертво.

— Ну вот, — философски изрёк Горислав, вытирая пот и стряхивая с бороды хвою. — А ты боялся. Как по нотам разыграли.

— Особенно ту часть, где я выступал в роли приманки и потерял половину штанов, — мрачно отозвался из кустов Добролюб, заматывая царапины подорожником.

Ночь прошла у костра под яркими звёздами. Добролюб, несмотря на крупные царапины, шутил:

— Медведь, конечно, силён, но против нашей тройки он был бессилен!

Утром, загрузив на лодку тушу медведя и шкуру, охотники отправились домой. Самбор, глядя на бескрайние воды Нево, думал о том, что теперь он не просто юный рыбак, а настоящий охотник. И кто знает, какие ещё приключения ждут его впереди? Может, следующий медведь будет ещё больше. Или, может, это будет не медведь, а что-то совсем другое...

Лодка отчалила от берега, и встречный ветер, словно в знак одобрения, полностью стих. И Нево встретила их спокойной гладью. Гребли по двое, попеременно сменяя друг друга. Как известно, это озеро славится своим переменчивым нравом. Через пару часов хода небо начало хмуриться, а ветер усилился, задувая в борт. Волны стали подниматься выше, и лодка начала подпрыгивать и раскачиваться на воде, как ореховая скорлупка.

— Эх, Нево-Ладога, ты как женщина: сегодня ласковая, а завтра — буря! — крикнул Горислав, пытаясь направлять лодку под сорок пять градусов к волнам.

Самбор, который до этого чувствовал себя уверенно, начал слегка нервничать. Он вцепился в вёсла так, что побелели костяшки. — Спокойно, молодежь! — веселился Добролюб, сверкая прорехами в штанах. — От медведя ушли, от воды и подавно уйдем!

В этот момент вода рядом с бортом вспучилась, и на свет божий вынырнула усатая морда размером с хороший бочонок. Огромная ладожская нерпа с любопытством уставилась на пассажиров. — Вот это карась... — поперхнулся Горислав. Нерпа, видимо решив, что лодка — это такая большая странная самка, игриво боднула борт носом. Сойма опасно накренилась. Самбор, недолго думая, перехватил весло как дубину и ткнул морское чудище в нос.

— А ну брысь, ихтиандр недоделанный!

— Эй, водяная собака! — Добролюб замахал ножом. — Мы невкусные, мы же медведем пахнем!

Нерпа фыркнула, окатив их водой из презрения, и грациозно ушла на глубину.

— Ну всё, Самбор, — заржал Горислав, вытирая мокрое лицо. — Теперь имеешь полное право травить девкам байки, как ты морского змея веслом по сусалам бил.

К вечеру они добрались до родного берега. Жители деревни, увидев их добычу, ахнули. Медвежья шкура и мясо стали предметом всеобщего восхищения, а Самбор, хоть и старался держаться скромно, чувствовал, что его статус в деревне значительно вырос.

На следующий день, сидя у них в харчевне, Горислав сказал:

— Знаешь, Самбор, охота — это не только про добычу. Это про дружбу, про смелость и про то, что даже самый страшный зверь или самая большая рыба не страшны, если ты не один.

Самбор кивнул, глядя на огонь. Он понимал, что эта охота стала для него не просто приключением, а уроком, который он запомнит на всю жизнь. А где-то в глубине души он уже мечтал о новых странствиях, новых друзьях и, конечно, новых медведях. Или нерпах. Или... кто знает, что ещё приготовила для него Нево – будущая Ладога?

Глава 3

Глава, в которой обычная охота оборачивается бедой

В тени вековых деревьев, где шептали ветры и пели птицы, три охотника, каждый со своей судьбой, собрались на лосиную охоту. Горислав, как самый пожилой и мудрый из них, с бородой, как снег, был хранителем древних традиций. Его товарищ, здоровяк Добролюб, в расцвете сил, с огнём в глазах и смехом, который мог растопить лёд, был полон надежд и мечтаний. А рядом с ними, юный Самбор, которому уже исполнилось семнадцать лет, с лицом, как утренняя заря, был полон юношеского задора и стремления к приключениям.

День обещал Самбору не только славу среди сверстников, но и отличный ужин в харчевне у Горазда. Лес, как всегда, был щедр на дары, и вскоре охотники возвращались с добычей, гордо везя её на лодке по реке Ольховой (Волхов). Вода весело плескалась о борт, а в воздухе витал запах свежей хвои и дикой природы.

Но когда они приблизились к городищу, что-то в воздухе изменилось. Густой дым поднимался к небу, словно чёрные тучи, предвещающие бурю. Охотники насторожились и, завернув за поворот реки, увидели, как вода у посада запружена лодками, словно рыба в сети. На берегу стояли вытащенные на сушу лодки, а вдалеке, среди пламени и дыма, виднелись фигурки воинов.

— Приехали, — севшим голосом констатировал Горислав. — Штурм.

— Кривичи с корелой, — Добролюб сжал кулаки так, что хрустнули пальцы. — Князь Вадим пожаловал. Датчанам в крепости сейчас очень жарко. Самбор похолодел. Датчане датчанами, но в посаде были мать, Горазд, харчевня! — Нам нужно скрыться! — шепнул Самбор, указывая на камыши, которые росли неподалёку.

Охотники зашли на лодке в заросли, стараясь не привлекать внимания. Их сердца колотились в унисон с ритмом природы, когда они, затаившись, наблюдали за происходящим. Сквозь камыши они видели, как где-то вдалеке воины сражались, как пламя пожирало дома, а крики раздавались в воздухе. Горислав, сжимая кулаки, шептал молитвы Сварогу за тех, кто остался в крепости, а Добролюб, сжимая копьё, готовился к возможной драке.

— Мы не можем оставаться здесь! — произнёс он, когда огонь охватил ещё один дом. — Нам нужно вернуться в городище и попытаться хоть кого-то из своих спасти!

Согласившись, охотники выбрались на берег и, что есть духу, припустили по лесу к городищу. Лес, казалось, был их единственным другом, укрывая от глаз врагов. Они бежали, как ветер, и вскоре достигли опушки, где затаились, наблюдая за штурмом крепости. Они затаились в зарослях. Наблюдать, как горит твой дом — удовольствие ниже среднего.

— Надо туда, — голос Самбора дрожал, но в глазах горел отчаянный огонь. — Мы не можем тут сидеть, как утки в камышах!

— Юноша, твой героизм сейчас поможет только воронам устроить внеплановый банкет, — осадил его Горислав. — Нас трое. Их... много. Надо думать головой, а не шилом в известном месте.

Из кустов, ломая ветки и разрушая всю конспирацию, вывалился человек. Кожаный доспех залит кровью, рука зажимает пробитую шею. Знакомый датчанин из гарнизона крепости.

— О, местный молодняк, — прохрипел дан с сильным акцентом, сползая по стволу сосны. — Не ходите туда. Там Вадим... все умрут. Если я сдохну, передайте Рагнару Лодброку... — он сглотнул кровь, — что его сын Хвитсерк...

Датчанин закатил глаза и отключился. Горислав быстро нашёл припасённый ранее целебный лист и прислонил его к ране дана. А потом всё крепко забинтовал теми тряпками, что у них нашлись. Дан был без сознания.

Тут Самбор вспомнил, что Хвитсерком звали ярла, что был главным в крепости. Самбор был сам из словен. И данов ему особо жаль не было, заносчивые они всё же были. Но харчевня выживала в городище именно благодаря им. И мать, а также друзья его, были там, в пожаре.

— Так, славяне, — старик поднялся, в глазах его заплясали опасные искры. — Мы с ними говорим на одном языке. План такой: мы теперь — кривичи. Свои в доску. Идём в разведку и пытаемся вытащить наших.

Туман над рекой Ольховой, которую варяги звали Волховом, стелился, как саван над усопшим воином. Трое мужей, спрятавшихся в чащобе, что в трёх днях хода от Ильменя-озера, шептались меж собой, будто воры у алтаря Перуна.

— Ракомцы, — выдохнул Добролюб, поправляя бронзовый обруч на голове — знак старшины верви Городка. — Пусть Стрибог поможет нам свершить дело. Горислав, чья седина помнила ещё походы любшанских данов на местную чудь, хрипло рассмеялся, обнажив клык, сломанный в бою:

— А коли спросят, отчего у ракомцев топоры с клеймом Городка? — Скажем, что отбили! — вскинул голову Самбор, чьи пальцы дрожали на луке из ясеня.

Далеко уйти не удалось. На опушке им преградил путь патруль из троих здоровенных кривичей.

— Стоять! Вы чьих будете? — рявкнул старший, размером напоминающий того самого медведя с Ладоги.

— Из Ракома мы, браток, — Самбор постарался сделать лицо максимально простым и бандитским, чувствуя, как по спине течет холодный пот.

— Брешешь! — кривич поднял секиру. — Ракомские мы! А вы, крысы, из Городка! Бей датских прихвостней!

Диалог не задался. Самбор, не тратя времени на дискуссии, всадил стрелу прямо в открытый рот стоящего рядом лучника. Тот булькнул и осел. Горислав принял на копьё удар секиры великана. — Ну давай, попляшем, косолапый! — крикнул старик, пытаясь подрезать врагу ногу, но копьё лишь стукнуло о плотную шкуру на голени. — Старый дурак! — зарычал великан.

Добролюб тем временем метнул своё копьё во второго лучника, заставив того уйти в перекат, и тут же сошелся с ним врукопашную.

— Твоя мать целовалась с болотными кикиморами! — орал кривич, пытаясь достать Добролюба ножом.

— А твоя, — Добролюб с хрустом укусил врага за запястье с ножом, — целовалась со мной! Это гораздо обиднее!

Самбор, поймав момент, когда великан размахнулся для удара по Гориславу, пустил вторую стрелу ему под колено. Гигант рухнул с грацией спиленного дуба и Горислав его тотчас добил. Оставшегося противника Добролюб просто приложил подобранным с земли камнем по лбу.

Спеленав пленного его же поясом, троица оттащила его в кусты к воде. Добролюб ласково приставил нож к горлу очнувшегося кривича:

— Значит так, земляк. У нас викторина. Вопрос один: куда увели посадских? За неправильный ответ — отрезаю ухо. За молчание — два.

— В село Холопье... — засипел пленный, косясь на нож. — Продавать будут.

— Варианта три, — Добролюб повернулся к своим. — Либо в Холопье, либо разбежались по лесам, либо успели укрыться за стенами у датчан. Самбор до хруста в пальцах сжал в руке лук. — Если в Холопье...

— Если в Холопье, — жестко перебил Горислав, закидывая копьё на плечо, — то мы устроим там такой Рагнарёк, что местный ярл обзавидуется. Грузимся в лодку. Ночь будет долгой.

Пленного оставили связанного с тряпкой во рту в кустах. Друзья нашли свою сойму, и лодка скользнула в надвинувшиеся сумерки.

А в крепости, где датские вои лежали раненые у избы, человек с лицом Горазда лил воду в чаши, шепча: — Ничего. Отобьёмся. И в подполье, где пахло сыростью и надеждой, женщина с полуседыми косами плела из соломы фигурку сына. «Самбор… Твой лук теперь — мои руки. Стреляй метко».

(Примечание историка: Верви — общины древних славян; Чур — божество границ.)

Глава 4

Глава, в которой наши герои проникают в Любшанскую крепость

Ночь заботливо укрыла землю чёрной шалью, но трём теням, крадущимся в лодке под луной, было не до романтики.

Горислав, чья борода в темноте напоминала спутавшийся корень дуба, недовольно кряхтел, мысленно склоняя по матери датские гарнизоны, кривичей и сырость.

— Ты бы, дед, режим тишины включил, — прошипел Добролюб. В своём плаще из волчьих шкур он сам смахивал на крупного, слегка нервного хищника. — Услышат же!

— Услышат?! — возмущенно фыркнул старик. — Да я на медведя с рогатиной ходил, когда их деды ещё под стол пешком бегали! Я сама бесшумность! Самбор, сжимая древко рогатины, только обреченно вздохнул. Споры этих двоих по уровню аргументации могли посрамить любое вече и длиться до второго пришествия Перуна.

План по спасению был безумен, как хоровод медведей на весеннем льду: проскользнуть в крепость прямо по реке, которая сейчас больше напоминала суп с клёцками из-за кишащих лодок осаждающих кривичей. — Светляки! — вдруг напрягся Добролюб, указывая на мерцающие огоньки. — Вся флотилия в сборе. Кружат у стен, как голодные щуки. — Ну что, пошли в гости? — Горислав плотоядно осклабился и выудил из мешка три рубахи с характерной славянской вышивкой.

— И когда ты только успел их снять? — изумился Самбор, натягивая пропахшую чужим потом ткань. — Жизненный опыт и ловкость рук! — гордо отрапортовал старик. — Гребём!

Под покровом темноты и наглости они нагло вклинились в цепь вражеских лодок, с таким видом, будто патрулировали здесь со времен сотворения мира.

— Эй, вы чьих будете?! — окликнул их бородатый амбал с соседней соймы, подозрительно вглядываясь в темноту.

— Люди Лютоволка! — не моргнув глазом соврал Добролюб, поминув недобрым словом воина, которого они успокоили вечером на опушке.

— Чего-то я тебя не признаю… — амбал нахмурился и потянулся за факелом.

Пахнуло провалом операции. Самбор, не тратя времени на дипломатию, нащупал на дне увесистый булыжник и метко швырнул его в воду подальше от лодки. Раздался громкий всплеск.

— Щука! — истошно завопил юноша. — Мужики, глядите, во-о-от такая пошла! Суматоха вспыхнула мгновенно. Древний рыбацкий инстинкт напрочь отключил воинскую дисциплину, и половина патруля чуть не перевернула лодки, высматривая мифического монстра.

К утру бдительность стражей окончательно уступила место усталости и туману. — Пора, — скомандовал Горислав. Их лодка отделилась от флотилии и бесшумно скользнула к крепости, хотя и жалобно поскрипывала под весом Добролюба.

— Тебе бы, детина, на диете посидеть, — проворчал старик, вытирая брызги. — Мы из-за твоей кормы осадку дали, как купеческий коч.

— Ещё слово, и поплывёшь брассом, — пообещал великан.

Высадились у остова сгоревшего драккара, чьи обугленные шпангоуты торчали из воды, как рёбра гигантского левиафана. Горислав приложил палец к губам и указал на неприметную калитку с облупленным драконом. Тишину разорвал громогласный бас — из тени материализовался волкодав размером с хорошего телёнка. Добролюб инстинктивно перехватил рогатину, но Самбор шагнул вперед и деловито сунул в зубастую пасть заранее припасенную краюху хлеба с остатками мясной подливки.

— Местная агентура? — хмыкнул старик, глядя, как машина для убийств благодарно виляет хвостом.

— Постоянный клиент, — скромно потупился юноша. — Я его пирогами подкармливал.

Горислав выстучал по калитке сложный ритм. За дверью лязгнуло.

— Кого там демоны принесли в час пса?! — прохрипел из-за досок негостеприимный голос.

— Торговцев неприятностями и старых друзей! Отворяй, пока мы не передумали вас спасать! — огрызнулся Горислав.

Люк со скрипом отъехал. На них уставился седой датчанин с топором.

— Горислав? Да ты, старый пень, еще коптишь небо?!

— А ты, Ульф, всё так же обаятелен, как драконья подмышка! — радостно оскалился Добролюб.

В крепость их втащили через замаскированный жёлоб, который в мирное время служил для сброса нечистот.

— Шикарный вход, — оценил Самбор, стараясь не дышать носом. — Главное, торжественный.

Их встретил сам ярл Хвитсерк — фигура монументальная, с лицом, словно грубо вытесанным из скандинавского гранита.

— Это Вадим, князь ракомский войско привел. — с ходу перешел к докладу Добролюб. — Это он тут банкет заказал. Ваш лазутчик в лесу про засады бормотал... Брови ярла сошлись на переносице в одну суровую линию:

— Если мой человек мёртв...

— Жив, но нуждается в штопке, — встрял Самбор. — Мы его перевязали.

Хвитсерк ушёл, не попрощавшись, а Ульф мрачно протянул:

– Муки и вяленой рыбы – на три дня. Мёда – на веселье одной ночи. Если ракомцы до заката третьего дня не снимут осаду…

– Пойдём в твою Вальхаллу с песней! – рявкнул Добролюб, хлопнув кулаком по бочонку, из-под крышки которой жалобно брызнул эль.

– А Весняна здесь? – внезапно спросил Самбор, стараясь говорить не дрогнув. – И Горазд, харчевник…

– Твоя мать у печи бьётся, – усмехнулся Ульф. – Вчера кашу сожгла – теперь весь гарнизон зубы полощет!

Юноша рванул к кухне, где Весняна, худая как жердь, уже замахивалась на него со слезами, но с половником:

– Где пропадал, змеёныш?! Горазд же, толстый харчевник с бородой в крошках, просто сунул ему в руку пирог: – Ешь, герой.

– А наши-то? – Горислав, обыскав крепость, вернулся с пустыми руками. – Ни сестры, ни брата…

– Корелы увели их к Ильменю, может, в Холопье, – ответил стражник, чистя ноготь кинжалом. – Говорят, для жертвы Велесу и Перуну или на продажу…

Добролюб вдребезги разбил кувшин об стену:

– Значит, у нас три дня, чтобы спасти родных и эту крепость?

– Или умереть славно! – Горислав достал из кармана чёрствый сухарь. – Но сначала перекусим.

Самбор же, глядя как мать ругается с даном, впервые за неделю улыбнулся: пока живы эти люди – есть ради чего сражаться.

Утро началось с ливня стрел – ракомцы осыпали стены, словно саранча пшеничное поле. – Головы ниже! – кричал Хвитсерк, но уже поздно: трое защитников рухнули с парапетов, пронзённые засвистевшими смертями. А их и так было немного. Всего несколько десятков, включая небольшой хирд Хвитсерка. А людей Вадима было полтысячи.

Горислав, прижавшись к зубцам, злобно усмехнулся:

– Перун, видать, их лукам благословение дал! Добролюб, укрываясь за щитом, в который впилось пять стрел, рычал:

– Не поднять головы, Перун — как драться?

– А никак! – Самбор, вынырнув из-за укрытия, выпустил стрелу в одного из лучников. – Это ловушка!

Пока защитники прятались, славяне кинули хворост в ров и ринулись на штурм. – Они на стенах! – завопил Ульф, но его голос потонул в рёве сотен глоток.

Горазд, толстый харчевник, махал топором, как половником:

– Не для вас, гады, мои пироги пёк!

Стрела впилась ему в глаз, отбросив тело к ногам Самбора.

– Нет! – закричал юноша, но Добролюб уже тащил его к лестнице – битва кипела, как котёл над адским пламенем.

Несколько раз хирд Хвитсерка очищал стены от нападавших, но новые волны славян постепенно накрывали его превосходных, но малочисленных воинов. Потом начался бой во дворе и за каждую жилую постройку, и за баррикады, которые успели навалить защитники. К вечеру крепость почти пала. Последние защитники, обливаясь кровью, отступили в речную башню.

– Где Весняна? – кричал Самбор и Горислав, но никто не видел женщины. Кто-то крикнул, что видели её платок у люка в подполье – словно сама Хель утащила её в небытие.

Ночь. Битва затихла. Вадим, видимо, решил добить последнюю башню утром. Три тени скользнули к воде, держа в зубах полые стебли камыша.

– Дышите тише, чем мышь в совином гнезде, – прошипел старый рыбак. Они исчезли в чёрной воде, оставив за спиной пылающие руины и вопли пьяных победителей.

Хвитсерк же, отправив охотников за помощью, с остатками своего хирда, решил им помочь, отвлекая врагов внезапной яростной атакой. Сокрушивший в тот день с десятка два врагов, он бился как подобает сыну Лодброка: – Ко мне, волки! – ревел он, рубя мечом по щитам и ногам. И ведь каждый второй удар находил цель. Он ещё и щитом прикладывал своих врагов, выбивая им зубы. – Покажу вам, как брали Париж! – кричал он.

Вскоре с ним остались лишь трое, а потом и они пали. К Хвитсерку боялись подойти. И тогда Вадим приказал его забросать рыболовными сетями. Пока тот пытался из них выпутаться – несколько оглоблей начало охаживать свирепого викинга. И он упал. Трое славян тотчас скрутили его верёвками, но прежде чем потерять сознание, ярл успел боднуть одного из них головой в шлеме, сломав ему нос.

Горислав, Добролюб и Самбор, спрятавшись в камышах, наблюдали, как ракомцы тащат пленника из крепости к костру в лагере Вадима. – Будем выручать? – спросил юноша, сжимая рукоять ножа. – Сначала выживем, – проворчал старик, – а потом… Ну, ты знаешь мои принципы. Добролюб вытащил из кармана кусок мокрого пирога Горазда: – Ешьте. Силы нужны.

Луна, будто щит Валькирии, осветила реку – где-то в глубине шевелился камыш. Последние защитники выбирались к свободе. Прошло пару дней и кривичи покинули сожженую крепость. А тройка, затаив дыхание, готовила новые планы.

Туман цеплялся за горящие стены, словно призраки павших не желали покидать руины. Горислав ковырял лаптем в пепле: «Ищи её платок… или кости. Всё, что осталось».

Самбор, бледный как лунный свет, опустился на колени в серый, ещё обжигающий руки пепел. Его трясло. Здесь, где теперь пахло гарью и смертью, всего пару дней назад пахло маминой сдобой, жареной рыбой и домашним уютом. Это был его дом. Его мир. Юноша слепо шарил среди углей, сдирая кожу на костяшках, пока пальцы не наткнулись на треснувший, обгоревший горшок из материнской кухни. Самбор судорожно прижал грязный черепок к груди, и из горла вырвался хриплый, надломленный стон. Слёзы прочертили светлые дорожки на измазанном сажей лице. "Мама..." — одними губами прошептал он, раскачиваясь из стороны в сторону. Ему казалось, что вместе с веселой харчевней дотла сгорела и его собственная душа. Лишь спустя долгое время, стиснув зубы до тупой боли в челюсти, он заставил себя подняться. Смахнув слёзы грязным рукавом, Самбор достал из-под завалов припрятанный перед побегом лук. Теперь это было не просто оружие. Это было всё, что у него осталось.

«Они сожгли всё», – глухо прошептал Добролюб, разглядывая обгоревший череп какого-то датчанина. «Нет», – думал он, подняв обугленную братину, «сожгли только тела и город. Но наша месть – она не сгорит так просто». У колодца нашли Любавин платок – вышитые волки теперь чернели, будто проклятые.

– Может, сбежала? – надежда в сорванном голосе Самбора дрогнула, как первый лёд на реке. – Или стала тенью, – проворчал Горислав, кидая в воду камень. – Выбирай, что легче носить. У развалин кузницы Добролюб выловил из пепла чей-то боевой топор – рукоять с датской меткой. «Он будет моим», – рыкнул великан, засовывая трофей за пояс.

Когда солнце достигло зенита, троица собралась у сгоревших ворот:

— Ну что ж, — Горислав посмотрел на север. — Рагнар Лодброк должен узнать, что его сына взяли в плен. Самбор, ты пойдешь к варягам на Ореховый остров.

— А вы?!

— А у нас путь в село Холопье. Надо забирать своих, пока их в жертву не принесли или в цепи не заковали, — Добролюб тяжело хлопнул парня по плечу. — Встречаемся у охотничьей заимки на реке Осьма. Если выживем.

— Имей в виду, — Горислав сунул Самбору мешочек с сушеным мясом. — Умрешь по дороге — лично найду в Нави и уши надеру!

Когда Самбор скрылся из виду, старик вздохнул:

– Дитя ещё зелёное. Доберётся ли?

– Должен, – буркнул Добролюб, разминая плечи. – Нам же пора к болотам – там тропа на Осьмь. Они уходили на восток, когда ветер донёс крики и запах гари с Волхова – ракомцы праздновали победу. «Пойте, псы, – прошипел Горислав, – скоро завоете иначе».

Где-то у озера Ильмень князь Вадим поднимал рог с медовухой:

— За моего будущего зятя!

Связанный в позе гусеницы Хвитсерк только презрительно сплюнул:

— Я лучше с росомахой обнимусь, чем на твоей дочке женюсь, политик недоделанный.

Глава 5

Глава: Встреча на Ореховом острове

Огромное озеро Нево играло с Самбором, как медвежонок с ульем. С утра озеро ласково подталкивало его лодчонку под лёгким ветерком, а солнце золотило воду, заставляя её искриться, словно рассыпанные монеты. Самбор черпал берестяным ковшиком просочившуюся воду, бросая недовольные взгляды на старую лодку, и, гребя своим веслом, повторял про себя как молитву: «Доплыву. Найду варягов. Спасу своих».

Но к полудню ветер сменил нрав. Волны начали швырять утлое судёнышко, а берестяной ковшик так и мелькал в руках парня, не успевая справляться с потоками воды. Когда туман рассеялся, перед ним возник Ореховый остров — весь в шрамах-ущельях, будто старый воин. Самбор вытащил лодку на берег и принялся разводить костёр.

Не успел огонь разгореться, как услышал треск веток.

— Эй, лодочник! — раздался резкий девичий голос. Из чащи вышла девушка с луком наизготовку. Она была прекрасна, как лесной пожар — рыжие волосы, собранные в беспорядочные космы, скулы, будто высеченные из камня, и тёмные глаза, в которых читалась дерзость. На шее болталось ожерелье из медвежьих когтей.

— Руки в гору! — приказала она.

— Я не враг! — Самбор поднял ладони.

— Враги так обычно и орут, — фыркнула незнакомка, но немного опустила лук. — Откуда плывешь?

— Из-под Любшанской крепости...

— Так это твой городок Вадим недавно спалил?

Самбор кивнул:

— Он увёл мою мать и родичей. А я плыву к варягам за помощью.

Девушка громко рассмеялась:

— На этом корыте? Да тебя первые же разбойники на кол посадят, или в холопы продадут, а если Неву пройдёшь, то в море утонешь! — Лучше попытаться, чем сидеть сложа руки!

Она задумалась, потом сказала:

— Ладно. Помогу. Но сначала докажешь, что не сдрейфишь, — весёлые искорки при этом заиграли в её глазах.

— Какая проверка?

— Видишь тот орешник? — она показала рукой. — Там медведь мой любимый орешник разоряет. Выгони его — и провожу тебя до самого синего моря, минуя все заставы.

Самбор посмотрел на орешник, откуда действительно доносилось громкое чавканье.

— И как его выгонять?

— Как знаешь! — девушка лукаво ухмыльнулась.

— Но если испугаешься, можешь сразу обратно в Любшу плыть.

Самбор глубоко вздохнул, взял лук и направился к орешнику. "Ну что ж... Если это цена за помощь — придётся с медведем познакомиться". Девушка же, скрестив руки, наблюдала за ним. В её глазах читался немой вопрос: "А потянет ли паренёк?"

Самбор глубоко вздохнул. Он осмотрел свои скромные запасы: лук, три стрелы, рогатину... Нет, стрелы жалко тратить. Тогда он подобрал несколько увесистых камней и, держа рогатину наготове, стал осторожно приближаться к орешнику. Медведь, здоровенный бурый лакомка, сидел на задних лапах и с явным удовольствием уплетал лесные орехи, громко чавкая и бросая скорлупу под ноги.

Первый камень упал в двух шагах от зверя. Медведь только насторожил уши. Второй камень — уже ближе — заставил его недоверчиво повернуть голову. Третий шлёпнулся прямо перед его лапами.

— Эй, косолапый! — крикнул Самбор, бросая очередной камень. — Марш отсюда! Медведь нехотя поднялся на все четыре лапы, явно недовольный таким бесцеремонным прерыванием трапезы. Он фыркнул, повернулся к Самбору и сделал несколько шагов в его сторону, ворча и принюхиваясь.

Сердце парня застучало как бешеное, но он крепче сжал рогатину и сделал шаг навстречу: — А ну пошёл вон! — заорал он во всю мощь лёгких, топая ногой и размахивая оружием.

Медведь остановился. Почесал задней лапой за ухом. Презрительно фыркнул, всем своим видом показывая, что с психически неуравновешенными связываться себе дороже, развернулся и развалистой походкой скрылся в лесу. Самбор стоял, пытаясь унять дрожь в коленях, когда сзади раздались жидкие аплодисменты.

Самбор стоял, дрожа от адреналина, когда услышал за спиной хлопки.

— Браво, маэстро! — девица подошла ближе. — Особенно впечатлил тот момент, где ты пытался запугать его мелкой вибрацией нижних конечностей.

— Ничего я не вибрировал! — возмутился Самбор, стараясь расслабить сведенные мышцы. — Это... тактический прием. Обманный маневр!

— Я так и поняла, — хмыкнула она. — Ладно, зачёт сдан. Как звать-то тебя, укротитель? — Самбор. А тебя?

— Лепава. Но для тех, кто не боится медведей — просто Липа.

Она достала из мешка изрядный кусок копченой рыбы и протянула парню: — Угощайся, герой. Завтра на рассвете выступаем.

Самбор впился зубами в рыбу, чувствуя, как отпускает напряжение. Похоже, боги всё-таки сжалились над ним, послав не просто провожатого, а девицу с луком, когтями и напрочь отсутствующим инстинктом самосохранения. То, что нужно для хорошего приключения!

Глава 6

Глава: Сплав по Неве и Лисий остров

Трое суток они неслись по тёмной Неве. При попутном ветре лодка неслась по волнам с грацией хромой блохи, а в темноте Самбор иногда подумывал, что умереть на берегу от меча было бы как-то солиднее.

- Твою мать! - рявкнула Лепава в первую же ночь, когда днище со скрежетом проехалось по камням, и лодку подбросило так, что у Самбора клацнули зубы. - Греби влево, сухопутное недоразумение!

Самбор вцепился в вёсла, чувствуя, как ледяная вода заливает за шиворот. Лодку кренило и крутило, как щепку в водостоке, пока Лепава, матерясь сквозь зубы, не выровняла курс.

- Ты... - выплюнул воду Самбор, когда они чудом выскочили на спокойную гладь. - Ты вообще знала, что тут пороги?!

- Обижаешь, — Лепава невозмутимо отжала мокрую косу.

- Конечно, знала.

- А предупредить?!

- А зачем? Ты бы начал нервничать, грести невпопад. Зато ночью разбойничьи дозоры спят!

Дозоры, как выяснилось на следующую ночь, страдали бессонницей. Из прибрежных кустов раздался хриплый бас: - Эй, на лодке! А ну к берегу, быстро, кому сказано!

Лепава мгновенно рыбкой скользнула на дно.

- Падай и греби! - прошипела она.

- Как можно падать и грести одновремен… - начал было Самбор, но над ухом противно свистнуло. Стрела с глухим стуком вошла в борт в дюйме от его колена. Самбор понял, что анатомически невозможное вполне осуществимо, и налег на весла, практически распластавшись по скамье.

- Мазилы криворукие! — радостно завопила Лепава в темноту. - Бабку свою стрелять учите!

- Ты безумная ?! - взвыл Самбор, чудом уворачиваясь от свиста новой стрелы. — Ты им криком ориентир даешь! - Я бью по их морали! - гордо заявила она, впрочем, голову не высовывая. - Греби на стрежень, нас сносит!

К утру третьего дня Нева расползлась вширь, а берега уныло осели. Самбор сидел, тупо глядя на свои ладони, покрытые новыми мозолями. Вода вокруг изменила цвет и запах. Вместо привычной речной тины потянуло чем-то водорослево-соленым.

- Да, - ухмыльнулась Лепава, заметив, как он принюхивается. - Балтика.

- Пахнет так, будто тут что то сдохло честно признался Самбор.

- Ни черта ты не понимаешь в романтике, сухопутная крыса. Это дыхание моря.

Невская губа встретила их густым туманом. К полудню белесая муть неохотно рассеялась, обнажив длинный, плоский остров.

- Котлин, - возвестила Лепава. - Или Лисий, как его финны кличут. Варяжская перевалочная база.

На острове картина открылась суетливая: у гниловатых причалов толкались с десяток судов, от крупных пузатых кноров, до узких и длинных драккаров. Тут покрикивали на всех наречиях Севера, слышен был стук топоров и густой запах дегтя.

- Значит так, запоминай, - Лепава схватила Самбора за ворот. - В глаза никому не пялься. За свой топор не хватайся. Если предлагают выпить за знакомство - пей, но спиной к стене. И следи за карманами. Мимо них мышью скользнул чумазый пацаненок. Лепава отвесила ему легкий подзатыльник, и тот с шипением растворился в толпе. - Видал? Твой кошель примерял, - хмыкнула она.

- У меня нет кошеля, — пожал плечами Самбор. - Я нищий.

- Вот и помалкивай об этом. Узнают, что с тебя нечего взять, — пырнут ножом просто от разочарования.

Они лавировали между тюками с пушниной и бочками со смолой, пока Лепава не издала радостный клич: - А вот и наш борт в один конец! Эй, Гутторм! Здоровенько живешь? Старый ты морж!

У причала седой, со шрамами мужик с увлечением пинал застрявшую бочку. Услышав свое имя, он обернулся и расплылся в беззубой улыбке:

- Лепавка! Опять от кого-то бежишь? Или кого-то спасаешь? - он скептически оглядел Самбора. - Этот-то совсем хлипкий.

- До Каттегата двоих возьмешь? - перешла к делу Лепава. Гутторм почесал всклокоченную бороду:

- Возьму. Но кормить за красивые глаза не буду. Платить есть чем?

Лепава закатила глаза, порылась за пазухой и со вздохом вытащила тяжелую серебряную гривну. Гутторм ловко поймал серебро, попробовал на зуб. — Годится. Но работать будете оба. У меня пассажиров нет, есть только матросы.

- Договорились, — кивнула она.

Когда старый капитан отошел орать на грузчиков, Самбор тихо спросил:

- Откуда у тебя столько серебра?

- Сперла у одного жадного князя полгода назад, — легко призналась она.

- Теперь ты мне должен. Когда станешь великим воином, подаришь мне коня. Или хотя бы новые сапоги.

- Эй, парень! — гаркнул вернувшийся Гутторм, всучив Самбору здоровенную бадью с чем-то воняющим. - Будешь мазать привальный брус! А баба пойдет паруса латать, у нас там дыра с корову.

- Я тебе щас сама дыру сделаю, — ласково пообещала Лепава, но за иголкой пошла.

К вечеру Самбор здорово подуста, а смолой от него разило так, что слезились глаза. Лепава тоже выглядела не лучшим образом - пальцы исколоты, настроение паршивое.

- Всё, шабаш! - скомандовал Гутторм. - Идем в «Мокрую крысу», пропивать аванс!

Таверна «Мокрая крыса» полностью оправдывала свое название: там было сыро, подванивало, и по углам кто-то подозрительно пищал. Лепава, растолкав местных завсегдатаев, плюхнулась за стол, где уже глушила эль команда Гутторма. Знакомила она Самбора с ними на ходу, тыкая пальцем: - Это Лют, он тупой, но сильный. Это Хельги, он спит с топором. Рыжего зовут Финн, к нему не поворачивайся задом. А тот длинный хмырь с постной рожей - Ивар.

Ивар смерил Самбора холодным взглядом:

- Говорят, ты к Рагнару плывешь. Зачем ты ему сдался, такой тощий?

- Дело есть, - уклончиво ответил Самбор, чувствуя, как от местной браги немеет язык.

- У Рагнара дела только с теми, у кого есть золото или армия, - заржал Лют. - У тебя что?

Самбор обвел взглядом ухмыляющиеся лица. Денег не было, статус был утерян, а впереди маячила неизвестность. Он тяжело вздохнул, встал и заорал поверх шума:

- Эй, корчмарь! Там у третьего причала лодка привязана. Считай, что она твоя в счет оплаты за этот стол! Гуляем!

Команда одобрительно загудела. Ивар только криво усмехнулся:

- Ты же отдал дырявое корыто, парень. — Пока корчмарь это поймет, надеюсь мы уже будем в море, - парировал Самбор, плюхаясь обратно на лавку под хохот викингов.

Лепава пихнула его локтем в бок:

- Ну вот. Мосты сожжены, лодка пропита. Обратной дороги нет.

Самбор сделал большой глоток мерзкого, но крепкого эля.

- Завтра будет веселый день, - пробормотал он, глядя, как Лют уже пытается затеять драку с соседним столом. - Главное - до него дожить.

Глава 7

Глава: Первая миля и старый друг на острове Широком

Рано утром команда была на кноре, а со свинцового неба накрапывал дождь. Вода в бухте была неспокойной, и корабль нервно подрагивал у причала, от небольших, но частных и крутых волн.

- На вёсла, гребцы! - проревел Гутторм, предварительно выдавая угрожающий рев своим сигнальным рогом. - Выводим красавицу на чистую воду!

Самбор вцепился в тяжеленое весло, едва понимая, как с ним обращаться.

- Эй, парень! — крикнул Лют с соседней скамьи. — Ты что, бабу держишь, а не весло? Работай в такт с нами, загребай вместе и держи весла параллельно!

Волны, короткие и злые, подбрасывали корабль, то задирая нос к небу, то обдавая гребцов солёными брызгами. Самбор то отставал от ритма, то задевал своим веслом за соседнее, за что тут же получал подзатыльник от сидевшего сзади Хельги.

- Если ещё раз уронишь темп - дам плетей! — проворчал старик, сплёвывая за борт.

Лепава, работавшая на корме с парусами, лишь усмехалась, видя мучения друга.

Когда наконец вырвались из бухты, Гуторм приказал поднять парус и корабль ожил, гордо разрезая волны.

- Теперь можно и передохнуть, — сказал Финн, вытирая брызги со лба.

- Если только наш малый не упадёт за борт от усталости, - язвительно заметил Ивар, бросая взгляд на дрожащие руки Самбора.

- Зато он старается, будет скоро настоящий викинг! - засмеялся Лют, хлопая парня по плечу. - Ну, почти викинг.

Самбор промолчал, растирая мозоли.

К вечеру ветер переменился, задув встречный, и парус пришлось убирать.

- Снова на вёсла! - скомандовал Гутторм. – Нам до залива грести - там ночёвка.

- Опять?! — простонал Самбор.

- Не нравится? — Лепава склонилась над ним, ухмыляясь. - Можешь выпрыгнуть и плыть рядом.

Гребля вдоль скалистого побережья оказалась не легче утренней. Волны били в борт, раскачивая корабль, а холодный ветер пробирался под одежду.

- Эй, кормчий! — крикнул Финн. - Ты уверен, что тут есть проход?

- А ты думал, мы просто камни целовать будем? - огрызнулся старый моряк у руля, не сводя глаз с воды.

Корабль, словно по волшебству, скользнул между подводных камней, и вскоре перед ними открылся песчаный пляж залива Миэлалахти.

- Вот и пришли, — удовлетворённо произнёс Гутторм, когда киль коснулся дна.

- Ура, — буркнул Самбор, падая на спину.

- Не радуйся раньше времени, — сказала Лепава, легонько ставя ногу ему на грудь. — Завтра будет ещё веселее.

Кнор Гутторма вполз в бухту острова Широкий. Весла шлёпали вяло — после целого дня перехода через открытое море даже закалённые гребцы едва шевелили руками.

- Ну хоть тут отдохнём... - кряхтел Лют.

Самбор, облепленный солью и мозолями, автоматически греб и безучастно смотрел на скалистые берега. Остров и правда был широким — бухта уходила вглубь, как раскрытые объятия, защищённая от всех ветров.

- Эй, Гутторм! - вдруг оживилась Лепава, тыча пальцем в стоящий вдалеке у берега драккар. - Да это же "Морская Ведьма"!

Старый кормчий прищурился, потом оскалился в ухмылке:

- Ну конечно... Харальд не мог пропустить такую стоянку.

На палубе чужого корабля заметили их. Один из воинов, лысый и весь в татуировках, махал им приветственно рукой, а когда кнор подошел крикнул:

— Гутторм-старый-черт! Давненько тебя не видели. Наверняка с Лисьего идешь?

Гуторм кивнул.

- Рад тебя видеть морской волк! Откуда идете?

- С Трусо идем. Но хватить орать как бабы на рынке. Швартуйся рядом и ждем тебя в харчевне.

Глава 8

Глава Гусли, ножи и откушенные кружки

Харчевня «Три волны» встретила гостей ядреным замесом из дровянного дыма, уходящего в дыру в потолке, шкворчащего на углях мяса, вяленой рыбы и той неповторимой кухонной вони, от которой у любого бродяги щемит сердце и сладко сводит желудок. Самбор, едва волоча ноги от усталости, шел последним и умудрился-таки сослепу пропахать носом порог.

- Заруливай, Гутторм, старый ты пень! — громыхнуло из дальнего угла.

Там, занимая добрую половину стола, восседал лысый, как колено, поджарый великан с окладистой сивой бородой.

- Харальд Сивобородый… - Гутторм с размаху приземлил седалище на дубовую скамью напротив. — Ты прям как бывшая полубовница на свадьбе: появляешься исключительно тогда, когда тебя никто не ждет. Но я рад встрече!

Ярл вестфольдингов зашелся утробным хриплым хохотом, от души лупя кулачищем по столешнице, отчего заплясали глиняные плошки:

- А ты у нас — как селедочный рассол! Кислый, вонючий, и ни одно приличное застолье без тебя не обходится!

Пока старики обменивались любезностями Лют, не теряя времени, уже нес к столу здоровенный кувшин пенистого меда, а Лепава с чисто волчьим изяществом нацарапала себе из общего блюда приличный кусок жареной баранины и вовсю им хрустела.

- Так ты на Каттегат к Рагнару путь держишь? - Гутторм хитро прищурил один глаз.

- К нему, - Харальд припал к медовухе, шумно утирая усы. - Большой вик, говорят он замышляет. А вы какими судьбами?

- Да всё больше по купеческой части. Ну и вот, юного друга опекаем, - Гутторм мотнул головой в сторону притихшего Самбора. - Парнишка ищет, у кого бы занять мечей против ильменского князя.

- Ну так нам по пути! — Ярл снова грохнул кружкой, едва не расколов ее. - Мои головорезы как раз соскучились по твоим байкам, старый тролль. Нам веселые попутчики завсегда надобны.

- Если твои орлы опять подрежут мои припасы, я эти байки буду рассказывать уже о том как утопил их в нужнике, - беззлобно проворчал Гутторм, но в глубине его глаз Самбор заметил явное облегчение.

Самбор жадно хлебал горячее варево. От меда, хриплого хохота, запаха смолы и дыма на душе становилось щемяще тепло. Это место смутно напоминало ему дом. Тот самый, которого у него больше не было.

- Эй, сольвейг! - Лепава чувствительно ткнула его локтем под ребра. - Ты в миске-то не усни, захлебнешься. Завтра столько грести — до вечера не разогнемся.

После третьего кувшина медовухи усталость от долгого перехода как-то сама собой испарилась, уступив место хмельному задору. Лют, раскрасневшийся и благостный, как майская роза, вдруг с грохотом поднялся на ноги:

- Лепава! А ну, яви честной компании свои скоморошьи таланты!

- Какие еще таланты? — Девушка удивленно вскинула брови, не переставая грызть кость. — Сдурел, бородатый?

- Да ладно тебе ломаться! — захохотал Гутторм, уже панибратски обнимая Харальда за могучие плечи. - Твой покойный батюшка, мир его праху, знатным был весельчаком. Помнится, хвастал, что ты на гуслях жаришь и ножи мечешь получше любого дружинника!

В углу харчевни, на ржавом гвозде, действительно уныло висели гусли — старые, потертые, с выщербленными струнами. Лепава секунду колебалась, а потом резко встала, с треском опрокинув скамью:

- Ну, держитесь, трезвенники!

Она сорвала инструмент со стены, небрежно ударила по струнам — и в кабаке разом смолкли даже самые заядлые спорщики. Звуки полились чистые, звонкие, будто ручей по камушкам побежал.

«Ветер с моря дул …»

Голос у Лепавы оказался на удивление мягким, глубоким — куда только делась ее привычная язвительная скороговорка! Самбор замер с открытым ртом, боясь даже вздохнуть, чтобы не спугнуть это нахлынувшее колдовство.

- А теперь - развлечемся! Кидаем ножи! - внезапно оборвала песню Лепава.

Она с размаху повесила гусли обратно на гвоздь, крутанулась на пятке и единым махом выхватила из-за пояса три узких клинка. Три неуловимых взмаха тонкой руки — тык-тык-тык! — и сталь намертво впилась в дубовый дверной косяк, образовав безупречный равносторонний треугольник.

- Ого! А сослепу слабо?! — крикнул какой-то захмелевший вестфольдинг.

- Слабо у тебя в штанах будет, когда когда понадобиться! — огрызнулась девица, но вызов приняла.

Сорвав со стола чью-то сомнительной чистоты повязку, она плотно замотала глаза. Три новых ножа свистнули в полумраке. Тык! Тык! Тык! Клинки один за другим вонзились точно в ту же мишень, Как раз в сердце предыдущего треугольника.

- Вот это дева… — только и смог выдохнуть в крайнем изумлении Самбор.

- С разворота давай! — взревела толпа, уже почуявшая кураж.

Лепава крутанулась волчком, мелькнули огненно-рыжие косы, и последний, седьмой нож со звоном вонзился точнехонько в самый центр уже заполненного треугольника.

Кабак взорвался утробным ревом и гиканьем. Даже угрюмый Ивар, которого, казалось, и концом света не удивишь, одобрительно крякнул и кивнул.

- Ну что, сольвейг? — Лепава с разбегу плюхнулась обратно на лавку, бесцеремонно припав к кружке Самбора и отхлебнув добрую половину. - Хочешь, и тебя научу? Будешь белок в глаз бить. Ну, или собутыльников.

- Обалдеть... Лепава! — выговорил парень, когда к нему вернулся дар речи. - Ты где ж так наловчилась-то?

Девушка ловко перехватила пущенный кем-то по столу кувшин медовухи, сделала три мощных глотка и утерлась широким рукавом. В зеленых глазах на миг промелькнула колючая тоска, но голос остался прежним - насмешливым и дерзким:

- А ты думал, я только парней по лесам пугать умею? Я, милый мой, с девяти зим с ватагой бродячих скоморохов ошивалась. Отец мой - упокой Велес его буйную голову - всю лихую братию водил по ярмаркам от Нево до самой Бирки.

Самбор заметил, как ее пальцы до белизны суставов сжались на рукояти оставшегося ножа.

- Это всё его наука, — Лепава вдруг молниеносно выкинула руку вперед.

Нож со свистом вошел в столешницу аккурат между растопыренными пальцами Самбора, едва не срезав ему заусенец.

- Батюшка всегда говаривал: «Дочка, в нашем ремесле либо ты удивляешь публику до икоты, либо публика бьет тебя смертным боем».

Харчевня снова грохнула смехом. Лют в восторге отбивал ладони, а покачивающийся от хмеля Гутторм шутливо ткнул локтем Харальда:

- Видал, старый хрен? Вот бы нам такую девку в дружину, вместо твоих волосатых обормотов!

Раскрасневшаяся Лепава, поймав кураж, с ногами взлетела на стол, отчего глиняная посуда жалобно звякнула:

- А ну, служивые! Кто смелый? Дайте сюда любой тесак — покажу трюк, от которого у вас бороды поотваливаются!

Самбор, всё еще сидевший в позе окаменевшего суслика после броска «между пальцев», смотрел на нее снизу вверх совершенно дикими глазами. В груди ворохнулось какое-то новое, странное чувство. Это была уже не просто языкатая девка-попутчица, это было какое-то стихийное бедствие в юбке.

- Эй, Сольвейг! - Лепава бесцеремонно пнула его носком сапога в плечо. - Хватит воронов считать, выдай мой клинок, что у тебя за поясом застрял!

Когда он протягивал ей рукоять, их пальцы на мгновение соприкоснулись. Рука у нее была горячая и шершавая от мозолей, и как будто искра пробежала между их пальцами. Лепава тоже это почувствовала и удивленно на него взглянула. А Самбор вдруг поймал себя на мысли, что готов сидеть в этой дымной дыре и смотреть на ее фокусы хоть до самого Страшного суда.

Лепава же ловко подбросила нож Самбора, поймала его за самое лезвие и хищно прищурилась:

— Видали, как скоморохи в Бирке заезжих купцов до инфаркта доводили?

Договорить ей не дали все что то воодушевленно закричали и она резко закинула голову назад и сильным, выверенным движением запустила нож строго вертикально вверх.

В харчевне мгновенно наступила такая тишина, что было слышно, как в углу скребется мышь. Клинок долетел почти до закопченной потолочной балки, на мгновение замер в высшей точке, перевернулся тяжелой рукоятью вверх и понесся обратно. Острием вперед. Аккурат в лицо улыбающейся девице.

Самбор с диким воплем вскочил, с грохотом перевернув скамью. Лют застыл с открытым ртом, расплескивая мед. Даже Харальд Сивобородый подавился куском мяса и перестал жевать.

В самый последний миг, когда острие уже должно было войти ей между глаз, Лепава просто моргнула.

Щелк!

Лезвие сочным стуком вонзилось в дубовый стол, пройдя в волоске от кончика ее носа. Две отрезанные рыжие реснички плавно опустились на деревянную поверхность, подхваченные легким потоком воздуха.

- Ну и дура... — шумно выдохнул Гутторм, хватаясь за сердце.

Лепава медленно, с кошачьей грацией выпрямилась, аккуратно покачала засевший в дереве нож, вытаскивая его, и небрежно смахнула со лба одинокую каплю пота:

- Батюшка называл это «утренним бритьем по-словенски».

Она оглядела побледневшие, вытянувшиеся физиономии суровых воинов и покатилась со смеху:

- Что, обмочились, герои? Да я с пяти зим этот фокус кручу, еще ни разу нос не укоротила!

И тут же, не дав никому опомниться, коротким кистевым броском запустила нож через весь зал. Тык! Клинок намертво пригвоздил к стене спелое яблоко, лежавшее на стойке трактирщика.

- А это - на закуску!

Зал снова взорвался - теперь уже матерной руганью, восхищенным воем и требованиями налить этой сумасшедшей за счет заведения. Самбор же молча потянулся к своей кружке, чтобы унять дрожь, и вдруг с изумлением обнаружил на дне глиняный осколок. Оказалось, в самый страшный момент он от ужаса так сильно сжал челюсти, что попросту откусил край массивной кружки, из которой пил.

А Лепава стояла на столе, и ее глаза в неверном свете факелов блестели, как два зеленых осколка льда.

После такого представления раздухарились и остальные мужики. Каждому захотелось доказать, что его не на помойке нашли, и кабак превратился в арену для воинских фокусов. Кто-то гнул пальцами монеты, кто-то зубами поднимал бочки.

Не ударил в грязь лицом и Самбор. Решив доказать, что тоже не лыком шит, он натянул свой лук и трижды подряд всадил стрелы в подвешенную к потолку сушеную рыбину. И это при том, что Лют ради хохмы уже раскачал ее на веревке, как маятник.

- А ты хорош для сухопутной крысы! - Харальд Сивобородый с размаху влепил парню такую затрещину по плечу, что у того чуть искры из глаз не посыпались. - А ну-ка, парень, хватай копье да попробуй ткнуть меня как следует!

Самбор честно попытался. Однако, к его великому изумлению, ярл, несмотря на свои габариты и изрядное количество выпитого, с кошачьей легкостью сбивал все его яростные выпады своими голыми ручищами-кувалдами.

- Стойку держи не так, - уже спокойнее произнес старый воин, перехватывая руки парня. - Древко хватай крепче, вот здесь. И удар направляй от бедра, а не от плеча, иначе тебя любой недобиток тебя на нож поднимет.

Самбор превратился в само уважение и старательность. Он ловил каждое слово старого волка, до седьмого пота повторяя движения.

- На стоянках продолжим науку, - пообещал Харальд, удовлетворенно кивнув. - Из тебя выйдет толк, парень. Главное, дурь из головы выбить.

Тем временем Гутторм и Лют, решив, что в кабаке им тесно, перебрались во двор и устроили состязание по борьбе, собрав вокруг себя визжащую и делающую ставки толпу болельщиков.

- Слушай, старик, - Харальд вдруг резко посерьезнел и, ухватив Гутторма за локоть, отвел его в тень навеса. - У Гогланда шныряют какие-то драккары. Без знамен. Не наши парни. Так что ухо держи востро и топоры далеко не прячь.

Гутторм хмуро сдвинул кустистые брови, но тут же раскатисто рассмеялся, заметив, как неугомонная Лепава во дворе уже ставит свой заветный нож на кон в споре с каким-то огромным вестфольдингом.

Ночь обещала быть долгой и веселой.

Луна висела над бухтой, как начищенный серебряный щит, забытый кем-то из богов в черных, маслянистых водах. Костры во дворе харчевни потихоньку догорали, подергиваясь сизым пеплом. Самые стойкие из бойцов уже вовсю выводили носом рулады, раскинувшись кто на сеновале, а кто прямо на прибрежном песке, обняв верный топор.

Самбор сидел на краю скрипучей пристани, лениво свесив ноги над темной, дышащей прохладой водой. В ушах все еще стонал кабацкий гул и звенели Лепавины шуточки, а натруженные мышцы приятно ныли после гребли и безжалостной науки Харальда.

- Чего не спишь, сольвейг? - тихий голос раздался над самым ухом.

Рядом легла легкая тень. Лепава, успевшая скинуть тяжелую кожаную броню, осталась в одной простой полотняной исподней рубахе. Она беззвучно притерлась рядом на краю причала. Ее огненные волосы, распущенные на ночь, больше не были стянуты в тугой узел и пахли горькой полынью, речным туманом и костровым дымом.

- Слишком много всего... - тихо признался Самбор, не поворачивая головы. - Голова пухнет.

- Ха! Первый раз, что ли, в настоящую заваруху ввязался? - прыснула она.

Вода под их ногами мерно и усыпляюще плескалась о сваи. Где-то на мысу тоскливо и одиноко закричала ночная чайка.

- До этого только на охоту ходил, - Самбор замялся, подбирая слова. - На пару дней всего... Липа... Спасибо тебе. Ну, за то, что тогда... на Ореховом...

- Не будь болваном, — она коротко толкнула его плечом в плечо, но на этот раз в ее голосе не было привычного яда и ехидства. - Я просто... Ну, в общем, забудь.

Они одновременно повернули головы, и их взгляды встретились. В обманчивом лунном свете ее глаза казались совершенно другими - не колючими зелеными стекляшками, а глубокими, темными и какими-то... беззащитными.

Самбор так и не успел сообразить, что к чему. Лепава вдруг подалась вперед - и ее губы коротко, почти невесомо коснулись его губ. Быстро и робко, словно крыло испуганного мотылька.

- Спи давай. Завтра из нас Харальд всю душу вынет.

Она молниеносно вскочила на ноги и растворилась в прибрежной темноте быстрее, чем он успел хотя бы моргнуть.

Самбор медленно поднял дрожащую руку и коснулся пальцами губ, где все еще горело это мимолетное прикосновение.

Где-то позади, у харчевни, тяжело заскрипели старые доски — может, Лют вышел освежиться после медовухи, а может, старый Гутторм в очередной раз пошел проверять, надежно ли привязаны лодки. Но Самбору сейчас было абсолютно все равно.

Он так и остался сидеть на причале, глядя на луну, пока та не начала бледнеть, уступая место робкому предрассветному туману. И только тогда, абсолютно счастливый и напрочь забывший об усталости, поплелся на судно - досыпать свои законные пару часов.

Глава 9

Глава. Первая морская битва

Проведя несколько дней в открытом море Самбор несколько адаптировался к походу, а его ладони стали покрываться новыми мозолями характерными для гребцов. Даже к периодическим волнениям моря он попривык, а работа на веслах этому всячески благоприятствовала. Его уже не тошнило даже при сильном волнении.

«Кажется, я начинаю понимать этих моряков», - подумал он, наблюдая, как Лепава ловко вяжет морской узел, вздыхая свежий воздух и наслаждаясь морской гладью до горизонта.

- Ну что, охотник, - подколола она, заметив его взгляд, - уже не так страшно?

- Ты еще возгордишься мною, - откликнулся Самбор, и в глазах его светилась теплота.

Когда же на горизонте показались серые скалы Гогланда, а их корабль взял в сопровождение военный драккар вестфольдингов, всем казалось, самое страшное позади.

Пока...

- Гутторм! – Лют, что в этот момент отдыхал на носу, внезапно вскочил, заслоняя глаза от низкого солнца. - Драккары!

Из-за островного мыса, словно две тени, выскользнули две длинные боевые лодки. Их белые паруса, туго натянутые, надувались ветром на фоне свинцового неба, вёсла били воду в чётком, зловещем ритме. Дракары им шли на перерез. И по расчетам Самбора, минут через 15-20 они должны будут с ними произвести встречу.

- Всем одеть брони у кого есть, приготовить оружие и быть готовым к бою! - рявкнул Гутторм, подтянув к себе поближе секиру. Левая рука его непроизвольно сжала молот Тора на груди. - Лепава, переберайся с луком и стрелами на корму! Лют, будь внимательнее, Самбор - возьми свой лук и запас стрел и к Лепаве на корму! Уходить не будем - догонят.

Самбор почувствовал волнение и у него пересохло во рту. Два боевых дракара против кнора и дракара Харальда это скорее всего поражение. И сейчас пойти на корм рыбам, когда его поцеловала Лепава и когда есть незаконченное дело с Рагнаром, как то совсем не с руки. Он насмотрелся этих золотоволосых гигантов раньше, еще в Любше. Их голубые глаза смотрели на мир с холодным, безжалостным превосходством.

- Что им от нас нужно? – тихо спросил он, нервно натягивая лук.

- Добыча и слава, - прошипела Лепава, уже натянув тетиву. – Они для этого живут.

Соседи вестфольдинги мгновенно среагировали. Их драккар развернул нос, заняв позицию между торговым судном и приближающейся угрозой. На их корме важно стоял Харальд Сивобородый в медвежьей шкуре и явно что то напевал.

- Слушай Самбор! - Гутторм впился пальцами в плечо Самбора. - Ты был охотником – Стреляй им под щит и в лицо. Но только по моей команде.

Самбор кивнул. Пальцы сами нашли знакомые зазубрины на древке лука. В ушах стучала кровь.

Дракары оказались свейские и они сближались с ними стремительно. Вскоре можно было разглядеть:

Бородатые лица воинов налегающих на весла.

Блеск кольчуг у некоторых.

Разноцветные круглые щиты с кожаной каймой.

- Готовьсь! - Лепава уже выбирала цель – вон видишь рослого воина на носу ближайшего драккара?

Раздался оглушительный рог с корабля вестфольдингов. В ответ свейские воины разобрали свои щиты.

Расстояние между кораблями сокращалось.

Сто шагов...

Пятьдесят...

Тридцать...

Самбор почувствовал, как дрожь в руках сменилась странным спокойствием и внимательностью. Всё стало удивительно чётким и даже замедленным.

Приготовиться! - закричал Гутторм.

Самбор глубоко вдохнул, поднял лук...

Тридцать шагов...

Двадцать...

Десять...

Свейские драккары внезапно замерли, вёсла взметнулись вверх. На носу переднего корабля, за стеной щитов, поднялся высокий воин в позолоченном шлеме.

- Я Эйрик, ярл Уппланда! — его голос гремел, как боевая труба. - Отдайте кнор и все что в нем — и никто сегодня не умрёт!

Гутторм плюнул за борт, не удостоив ответа. С кормы драккара вестфольдингов раздался хриплый хохот:

- Эй Эйрик –Я Харальд Сивобородый и я не отдаю корабли друзей всяким проходимцам! — крикнул великан надевая шлем на голову.

Эйрик что-то рявкнул своим. В тот же миг за щитами свеев взметнулись луки.

— Щиты! — заорал Гутторм.

Стена дерева и металла выросла над бортом. Самбор прижался к ней, чувствуя, как в щит соседа впиваются первые стрелы — тук-тук-тук, как дятел по сосне.

— Лучники – бей в ответ!

Где то слышалось пение Харальда. Но все огласилось треском весел, воплями и командами воинов.

Лепава выпустила стрелу ещё до команды. Её выстрел нашёл цель — свейский лучник рухнул за борт с торчащим из глаза древком.

— Неплохо для девчонки, — проворчал Хельги, целясь между щитов.

Самбор глубоко вдохнул, натянул тетиву — и выпустил. Стрела летела в лицо, но вонзилась в щит ярла, который он успел поднять.

— Кидай кошки! — раздался крик свеев.

Железные когти с грохотом впились в борт. Канаты натянулись, корабли с скрежетом пошли на сближение.

— Рубить канаты! — завопил Гутторм, размахивая топором.

Самбор бросился к борту, но тут первый свейский воин уже перемахнул через фальшборт. Золотоволосый гигант замахнувшись своим топором оскалился прямо на него...

Свеи полезли на борт, как бешеные волки.

- Один!

Лют, обрушил свой бродекс с такой силой, что древко от топора, которым свей попытался прикрыться от удара, с треском разлетелось на куски. Удар продолжился, вбивая шлем свея ему в голову и отбрасывая назад.

— За щиты, мальчишка!

Самбор откатился за спины своих, судорожно руками хватая лук и новую стрелу.

Борт торгового корабля действительно был выше — и это стало их спасением, по крайней мере на некоторое время.

— Метай стрелы в щели между щитами и в того кто на тебя не смотрит! — прохрипел Хельги, прикрываясь чужим щитом и накладывая стрелу на свой лук.

Самбор прицелился в узкий просвет между вражескими щитами...

Тень - звонко тикнула тетива!

Стрела вонзилась в шею рослому свею. Тот схватился за стрелу и рухнул за борт.

- Ещё! — Лепава выпустила свою стрелу — попала в подмышку следующему.

Но свеи не отступали. Раненые, истекая кровью, они лезли вперёд с яростными взглядами.

Десять минут ожесточенной драки.

Топор Гутторма разил либо противника, либо крушил его щит. Лют, покрытый кровью, рубил, как одержимый. Хельги метко стрелял из-за щита...

Пока не упал с торчащей из груди стрелой.

- Хельги!

Старик лишь хрипнул, судорожно сжимая лук. Лепава подхватила его стрелы.

Все же свеи прорвались на борт и им пришлось отступить на корму.

Теперь защитников было девять. Кто то уже был ранен, в своей или чужой крови, все они сомкнулись у кормы в последнюю щитовую стену.

- Стрелы на исходе... - Лепава пересчитала боезапас — всего пять.

Самбор, пригнувшись за спинами щитовиков, сжимал копьё, которое схватил когда закончились стрелы. Руки больше не дрожали — только пальцами щупал древко, норовя его поухватостее взять.

- Друзья... — Гутторм выплюнул сгусток крови из выбитого чьим то щитом зуба. — Умрём как воины и встретимся в Валгалле!

Лют уже со щитом, так как бродекс сломался, хрипло засмеялся:

- Там совсем не плохо, нужно только чтобы тебя взяли!

Свеи перегруппировались. Их оставалось два с половиной десятка — против девяти.

Лепава скрытно за спинами воинов натянула тетиву...

И в этот миг свейский ярл вышел вперед чтобы что то сказать. Но не успел. Стрела Лепавы попала ему прямо в левый глаз. Ярл сразу и упал на руки своих воинов. У свеев наступила некоторая растерянность растерянность. И в тот момент когда они собрались отомстить за своего ярла, корабль вздрогнул от удара.

Раздался звук боевого рога.

Это дракар вестфольдингов врезался в борт свеев с другой стороны!

- Харальд! - Закричали за спиною у свеев.

Свеи обернулись — и их строй дрогнул.

— Наши! – пророкотал Гуторм.

Этого было достаточно.

- Ну вот, - рассмеялся Лют — теперь у и них проблемы.

Свеи замерли в нерешительности. А в этот момент с корабля Харальда Сивобородого, несколько потрепанного и с поломанными веслами, но почти с полным экипажем, вестфольдинги быстро перебрались на свейский дракар, оттесняя нескольких свеев к кораблю Гутторма, остальные, уже находились там.

— Бросайте оружие! — прогремел голос вестфольдинга. — Жизнь — в обмен на жизнь!

Молчание.

Первый свейский щит с грохотом упал на палубу. Затем второй. Третий...

— Мы сдаёмся, — пробурчал один из воинов, бросая свой топор.

— Мудрое решение, — кивнул Харальд, переступая через борт.

Самбор опустил копьё, вдруг ощутив страшную усталость.

- Ты... ты их отпустишь? — недоверчиво спросил Гутторм у подошедшего Харальда.

Тот оскалился в улыбке, обнажая кривые зубы:

- Обещал же. Но... - он повернулся к свеям, — без оружия и доспехов. И на Готланде. Дракары заберу себе.

Свеи зароптали, но делать было нечего.

- А теперь, - пробасил Гутторм - убираем тела свеев в одну сторону и наших в другую. Кому нужна помощь – перевяжите и помогите.

Лют засмеялся, а Лепава плюхнулась на палубу, подбирая растрепанные волосы.

- Ну что, герой, — она посмотрела на Самбора, — теперь ты настоящий воин.

Он лишь молча кивнул и приобнял ее, глядя на заваленную убитыми и ранеными палубу. Теперь все растаскивать тут придется.

Гутторм, перевязывая окровавленное плечо, прищурился на Харальда:

- Стало быть, старый хитрец, объясни - как твои вестфольдинги оказались у них за спиной? Я видел, как на вас заходил другой драккар!

Харальд, сидя на опрокинутой бочке, усмехнулся, обнажив кривые зубы:

- Первый драккар? Оказался полным бондов, да дренгов. Молодняки и мирняк в рваных кожанках и телогрейках с плотницкими топорами.

Он плюнул в сторону потрепанного свейского судна, где вестфольдинги снимали с убитых все что на них было ценного и кидали мертвецов за борт.

- Сидели, как мыши под метлой, ждали, пока Эйрик тебя возьмёт на абордаж. Чтобы потом хоп! — и ударить на меня с двух сторон.

Самбор, вытирая окровавленное копьё, прислушивался, не смотря на усталость.

- Вот я и решил... сам на них пойти.

Харальд сделал жест, будто режет горло:

- Мои парни в кольчугах - против ободранцев? Ха! Эти бонды даже щиты толком не воспользовались, как только мы пошли вперед. А потом, они быстро закончились...

Он встал, изображая манёвр руками:

- мы развернулись — и через корму Эйрика вышли к его борту! Его сторожа не успели даже глазом моргнуть.

Лепава, перевязывающая рану Люта, фыркнула:

- Значит, твоя "Морская Ведьма" - это старый волк, который знает, где у оленя слабое место и бьет туда.

- Именно так, девонька! — Харальд громко хлопнул себя по бедру. - А теперь, Гутторм, давай мертвецов - в море, раненых обслужить. - Еще проблема - задумался он – сформировать команды на захваченные лодки, впрочм у нас же пленных навалом.

Самбор смотрел, как в морские волны кидают трупы с борта, в том числе тех с кем вчера он сидел на скамье гребца. Сегодня он узнал новый урок: даже в безнадежном бою побеждает не сила, а умение ударить куда следует в нужный момент, вовремя подоспевшая помощ и конечно расположение Богов.

Глава 10

Глава: На Гогланде

Гогланд встретил их песчанным пляжем бухты Сууркюлян-Лахти, одним свободным пирсом и высоченными соснами на берегу. Четыре корабля - потрёпанная торговая "Чайка" Гутторма, боевая "Морская Ведьма" Харальда и два призовых дракара — стали на отмели, сняв паруса и привязав носы к ближайшим деревьям.

На Гогланде продолжились тренировки Самбора с Харальдом Сивобородым. Тот явно приметил молодого парня.

- Рубить нужно без замаха, но сильно, колоть так же без замаха и как змея! - голос Харальда гремел над каменистым пляжем, где они тренировались.

Самбор, старательно, повторял движения:

Стойка- левосторонняя - древко копья у бедра и чуть в сторону, остриё направь на глаза противника.

Парируй копьем – другое копье через формирования креста. Как с нижней стойки так и с верхней.

Удар "Коса" - рубящий по ногам

- Видал? - Харальд ткнул пальцем в зарубки на своём древке. - Дренг думает, что копьё - только для тычка. А ты ему — шрах! — по лодыжке пониже щита! И сечешь ему ногу.

Самбор попробовал — но деревянное древко его тренировочного копья со скрежетом прошлось по щиту, впрочем застав Харальда сделать шаг назад.

- Ха! Из тебя выйдет воин!

Лепава, сидя на камне и лениво метая ножи в ближайший дуб произнесла:

- Только не захваливай, а то он ещё решит, что уже конунг!

Харальд, вытирая пот, вдруг понизил голос:

- Между нами, мальчик... - он кивнул вглубь острова, где темнели скалы. - Здесь саамы камни кровью поливают и жертвы приносят. А в тех пещерах... - он многозначительно постучал по кольчуге, - говорят, серебро лежит. От разграбленных кораблей.

Самбор насторожился:

- Мы пойдём искать?

- Нет! - старый ярл потрепал его по плечу. - Сперва научись копьём рубить так, чтобы успевал попадать. А потом... может, и сходим туда.

Вдалеке, у скал, поднимался дымок - то ли костёр, то ли жертвенник.

Между тем оба дня, на берегу кипела работа и все чем то полезным занимались:

Например - Лют с двумя вестфольдингами вырубали топорами новую доску для борта «Чайки» изрешечённого свейскими копьями.

«Лепесточки летят!» - ворчал Гутторм, наблюдая, как стружки летят из-под их топоров.

Самбор и молодой вестфольдинг по имени Эйвинд строгали новые вёсла. Ножи скользили по сосновым заготовкам, оставляя желтоватые завитки стружки.

- Видишь сучок? - тыкал пальцем Эйвинд. – будь аккуратен - весло сломается при первом мощном гребке.

Лепава, скривившись, забивала паклю в щели между досками, потом заливала горячей смолой.

- Фу, вонь как в дегтярной яме! — морщилась она, но работала быстрее всех.

Харальд лично плел новые канаты из конопли.

- Морские узлы нужно уметь вязать, - поучал он Самбора. - От обычных они отличаются тем что их так же быстро можно развязывать.

К вечеру у костров закипала уха из пойманной трески. Самбор, глядя на отремонтированные корабли, неожиданно поймал себя на мысли - эти три дня тяжелой работы и тренировок принесли ему странное удовлетворение.

Солнце садилось за скалами, окрашивая море в медные оттенки, когда Самбор и Лепава ускользнули от общего костра.

- Ну что, сольвейг - Лепава прыгнула с пригорка на песок, - опять провожаешь меня, как сторожевой пёс?

- Нет - Самбор, спотыкаясь о корень, едва не налетел ей на спину - я... э-э... проверяю, нет ли в этих лесах саамских духов, вдруг тебя украдут!

Она рассмеялась, и этот звук смешивался с шумом прибоя.

Гуляя вдоль берега:

Лепава показывала, как находить съедобные ягоды и янтарь.

Самбор рассказывал нелепые байки про лесных троллей

Оба смеялись над тем, как Лют сегодня утром упал в смолу

- А вот и наш трон - Лепава пнула выброшенный штормом ствол. Они сели, наблюдая, как волны бьют о большие камни.

- Знаешь, почему я действительно пошла с тобой? - она неожиданно серьёзно посмотрела на него - Ты единственный, кто не спрашивает, - почему девчонка с луком и ножами бродит и еще… цели у нас с тобой одинаковые.

Самбор подобрал плоский камень, запустил его по воде — пять прыжков!

- А я потому что - он ухмыльнулся - С тобой хорошо дружить и не только. А еще твои лисьи глазки и ты красна девица.

Их руки потянулись друг к другу и пальцы соединились.

У костра их встретили криками:

- Ага! Голубки вернулись! — орал Лют.

- Мы просто... - начал Самбор.

- Искали саамские сокровища! - перебила Лепава, швыряя в Люта крабовой клешнёй.

Той ночью Самбор засыпал с улыбкой, вспоминал объятия Лепавы и не чувствовал усталости от дневных трудов.

Утро на Гогланде встретило их свежим соленым ветром и криками чаек. Самбор решил прогуляться до ветру и еще был полон сладкой дремоты и тепла от вчерашних слов и рук Лепавы, как вдруг на его пути выросла широкая, как дуб тень. Это был Ульф Кривоногий, хирдман Харальда. Его глаза, маленькие и колкие, как у борова, с ненавистью впились в Самбора.

- Оглянитесь, братья! - гаркнул Ульф, чтобы слышали все кто находился рядом. — щенок тут лес наметил нам портить! Или ты, славянский червь, думаешь, что твоя сопливая нежность стоят того чтобы портить тут воздух? Я шрамы в битвах получал не для того чтобы нюхать твой кал.

Самбор ощутил, как по спине бегут мурашки, но отступить не мог. Уступить – сразу потерять статус и воином ему уже не быть.

- Твои шрамы говорят лишь о том, что ты плохо пользуешься щитом, Ульф, - ответил Самбор, заставляя голос быть ровным. — А свое лицо я ценю. И если у некого борова грива свалялась от зависти, то советую вычесать ее, а не рычать на тех, кто чище тебя телом и прямее ногами!

Вокруг раздался сдержанный хохот. Ульф побагровел. Он плюнул к ногам Самбора.

- Прямее ногами? Да я на своих кривых доходил до самого Миклагарда дотопал, в то время как ты еще под стол шагал! Твои прямые ноги щепка, которую я одним щелчком переломаю! Твоя речь пустая трещотка, в которой ветер воет! А твоя храбрость - как у зайца, который волка облаивает из-за куста! А вот выходи ка ты на хольмганг, коль не трус! Посмотрим, как ты запоешь, когда мой топор запоет у твоего уха!

- Принимаю твой вызов! - не сдавался Самбор. - Но не по твоим уставным правилам, а по вольным! Будем биться так, как выберем!

- Хех! Только этого и ждал! - обрадовался Ульф. - Выбирай свое убожество. Я тебя не убью. Может, на память руку или ногу отшибу, чтобы девчонки на калеку не заглядывалась!

Харальд Сивобородый, наблюдавший за этим, мрачно вздохнул. Правила есть правила. Он кивнул: - Пусть будет поединок, вольный. Заодно, проверим удачу юнца.

Лепава, бледная от ярости и страха, прошипела Самбору на ухо: - Если он тебя покалечит, я ему все стрелы в задницу воткну, чтобы он на своих кривых ногах стоя какал!»

Замысел Самбора был прост и отчаянен, как ловчая петля охотника. Он знал, что в чистом бою на щитах ему не выстоять. Ульф сильнее, опытнее, закован в свою опытность и уверенность. Но он и самонадеян. Самбор выбрал не меч и щит, а крепкое копье, словно на медведя, и свой верный боевой нож. «Охотник за дичью», — пробормотал он.

Когда они сошлись на кругу, Ульф лишь презрительно хмыкнул: - Что, славянин, решил меня, как кабана, на рогатину поднять? Давай, попробуй, повесели меня перед завтраком!

План был в том, чтобы спровоцировать Ульфа на один, определенный хоть и яростный удар. Самбор сделал несильный, почти робкий укол рогатиной в ногу. Ульф, смеясь, легко отбил его щитом и, как и ожидалось, тут же рубанул низко и мощно, целясь топором в ногу, чтобы сразу обездвижить противника! Но Самбор ждал этого. Вместо отскока он резко рванулся навстречу удару, воткнув древко рогатины в землю у самой правой ноги Ульфа, подставив его под удар!

Раздался оглушительный стук - древко топора Ульфа с силой ударилось в прочное дерево копья, отскочив от него. А Самбор, используя древко как шест, оказался вплотную к щиту ошеломленного викинга.

Это был единственный миг. Пока щит Ульфа был прижат к его телу, а горло относительно открыто. Самбор, молниеносно, сверху, поверх щита, всадил свой короткий нож прямо в незащищенное горло противника. Тот лишь издал удивленный, захлебывающийся хрип.

Щит Ульфа с силой отбросил Самбора прочь. Он едва устоял, но собрался, ожидая новой атаки. Но Ульф лишь стоял, покачнулся, сделал пару шагов смотря на Самбора пустыми, непонимающими глазами, и рухнул ничком на землю.

Наступила гробовая тишина, нарушаемая лишь свистом ветра и тяжелым дыханием Самбора. А потом Харальд громко рассмеялся, нарушая напряжение: «Вот так охотник! Копье свое как щит использовал! Чистая удача и хитрость!» Гуторм одобрительно хлопнул Самбора по плечу. Поздравляли почти все, кроме пары мрачных дружков Ульфа.

Лепава, не стесняясь, обняла его.

- Я же говорила, что ты не только удачливый, но и хитрый, как лис - прошептала она, а сама подрагивала от нервного напряжения.

Самбор смотрел на затихающее тело Ульфа и понимал, что детство его окончательно кончилось. Но за право идти дальше с ней, под парусами навстречу судьбе, он заплатил бы и не такую цену.

Наступил вечер залетали вокруг комары, повеяло прохладной. Пламя костра переодически освещало лица викингов, собравшихся вокруг дымящегося котла с вареной рыбой. Самбор, устроившись на корме вытащенного на берег драккара, с наслаждением осматривал свой трофейный топор напевая старинную боевую песню.

Внезапно тень накрыла его. Это был Харальд Сивобородый

- Ух, и рвение же у тебя, парень! - громко рассмеялся ярл. - Поешь, будто завтра всем скопом идти на Ёрмунганда собираемся. Брось на время, послушай сказание.

Самбор отложил камень, уважительно кивнув: - Сказанию всегда рад, особенно из уст такого мужа, что служил в самой гвардии варангов в Миклагарде. Что за история?

Харальд уселся на бочку, его глаза блеснули в огне. - Слышал я ее от старого друнгария в Царьграде. И поведал он мне историю, записанную эллинским мудрецом Плутархом. О юноше из Спарты, по имени Исад, сын Фебида.

Он сделал паузу. - Был тот Исад силен, высок и прекрасен, как молодой дуб. Враги напали на его город. И вот что сделал этот безумец! Он выскочил из дома совершено нагой, натертый маслом! Держа в одной руке копье, в другой меч и он один бросился в гущу врагов!

Харальд встал, его голос зазвучал громче. - Он повергал наземь всех, кто выступал ему навстречу! Ни одна стрела не коснулась его! Может, божество хранило его, а может, враги приняли его за духа войны! Говорят, старейшины сперва венком его наградили, а потом оштрафовали на тысячу драхм за то, что он вышел на бой без доспехов!

Харальд громко рассмеялся. - Но суть не в этом. Суть в духе! Не в железе, а вот здесь! — Он грубо ткнул себя кулаком в грудь и приложил палец ко лбу. -Ты сегодня пренебрег щитом. Ты пошел на риск, как тот спартанец. И победил. Топор и копье - это интересное сочетание. Хочешь, научу ими в паре работать? Сделаю из тебя такого бойца, что сам Исад позавидует!

Самбор выпрямился. Он на мгновение задумался, подбирая слова, а затем произнес четко и ясно, слагая вису:

- Слышал я от тебя о Исаде-спартанце, Смелом воине, что голым бился. Меч и копье в руках его как молнии били, Страх врагам принося, а спартанцам - хвалу. Не доспехи на теле, дух его щитом был, И за подвиг он венец получил, за нарушение же - штраф!

- Прими меня ярл, в ученики. Я хочу быть как Исад и как ты.

Харальд слушал, сначала с усмешкой, потом серьезно. Когда Самбор закончил, старый воин одобрительно хмыкнул. - Ну что ж, не только рука у тебя тверда, но и язык подвешен почти как у скальда! Ладно. Принимаю я тебя в ученики, воин обоерукий! С завтрашнего утра продолжим наши тренировки. А теперь давай мне мой рог! Выпьем за греческих берсерков, за старых как я учителей и за новую вису, что сложил наш лесной волчонок!

Глава 11

Глава о охотниках

Охотники, Горислав и Добролюб, старались скрытно и безшумно, словно лесные духи, передвигаться по дремучему еловому лесу, что стоял здесь недвижным стражем издревле, скрывая берега безымянного ручья, впадавшего в Осьму. Воздух, был прохладный, свежий и немного влажный. Сильно пахло хвоей. Лес, обычно щедрый на треск, свист и шорох, притих, насторожившись, и лишь изредка нарушался пересвистом дроздов, кукуванием кукушек, да отдаленным стуком дятла, который упорно долбил где-то дерево, словно пародируя плотников на стройке.

Горислава маскировали даже седые волосы и борода, что сливались с лишайником на коре деревьев. Со стороны и не поймешь, где дед, а где древою. Он задумавшись, легко скользил впереди. Его цепкие глаза, выцветшие от прожитых лет, сохранили зоркий взгляд, привыкший читать лесную книгу безо всякой грамотыю Он безошибочно находил едва заметные тропы, читал следы как на земле, так и на ветках, видел испуганно умолкших птиц в чаще. Или даже затаившегося зайца. Позади двигался Добролюб - рыжебородый великан с грудью шириной в добрую пивную бочку. И несмотря на свой исполинский рост, шел он на диво легко, хотя тишина его явно тяготила.

Внезапно Горислав замер, он поднял свою жилистую и крепкую руку, которая больше походила на корень старого дуба. Он склонился к земле, где на зеленом мху был едва заметный, но для его глаза весьма четкий и понятный отпечаток копыта.

- Смотри, что я увидел - тихо прошептал он - молодой бычок - и его голос прозвучал как шелест сухой травы под ветром. - Не старше двух зим. И где то наверное близко. Прошел не более часа назад, бедолага. Подхрамывает - видишь, тут послабже вдавлен след? Может волк его покусал, да не добрал видимо, зубов, видать, не хватило серому.

Добролюб молча кивнул, его доброе лицо озарила радостная улыбка, он уже предвкушал вкусный шашлык с этого оленя, в животе эт этих мыслей предательски заурчало. Своей могучей рукой, способная согнуть подкову, он неслышно снял с плеча тугой и ясеневый лук. Без лишних слов, поняв друг друга с полувзгляда, как две призрачные тени, охотники растворились в густых зарослях ольшаника, что стеной стояли вдоль ручья. Они двигались бесшумно. Стараясь не наступать на сухие ветки, они почти не оставляли следов на мягком мху. Если бы стороний наблюдатель за ними наблюдал, то неминуемо бы подумал, будто эти люди созданы, не из плоти и крови, а наверное это лесные духи местного леса, бродящие между деревьев.

Через короткое время Горислав снова остановился. Он показал глазами вперед, словно говорил: «Ну, полюбуйся, на это диво». За ветками через листву, они увидели своего зверя. Это был молодой, стройный олень с бархатистыми, нежными рожками. Он стоял по колено в воде, тревожно поводя ушами-локаторами. Переодически наклоныл голову к ручью и жадно, с опаской пил, будто чувствовал недоброе.

Добролюб, не спеша, плавно и почти любовной нежностью натянул тетиву. Трень – издала звук тетива. Олень сделал бельшой скачок и рухнул на берегу, не успев испустить предсмертный стон. Он был сраженный меткой стрелой прямо в сердце - удар был так точен, что даже ангел смерти позавидовал бы.

- Чистый удар, мой друг, — тихо произнес Горислав, подходя. — Зверь не мучился. Сразу в лучший мир, на вечные луга.

- Прости нас – обратился он к оленю. Это было обычаем местных охотников.

Они быстро, с навыком, отточенным годами, разделали тушу, забрав лучшее мясо и шкуру - добыча была отменная! А останки оленя не стали прятать. Ведь другим хищникам тоже нужно кушать. Груз не особо обременял могучих плеч Добролюба. Они двинулись дальше, к своей тайной заимке, надежно укрытой в самой глухой чащобе, где даже опытные охотники боялись заблудиться пробираясь в огромном лабиринте бурелома и свежих елей.

На следующий день, хорошенько прокоптив то мясо, что не смогли съесть и что решили не нести с собой, оставили его в подвале своего сруба. Далее, они осторожно, как кошки на птичьем дворе, выдвинулись на разведку к высоким, что возвышались над долиной Осьмы соснам. Взобравшись на одну из них, Горислав прилёг животом крайнюю ветку. Он затаил дыхание превратившись в сучок. Его глаза, узкие щелочки, выхватывали каждую деталь внизу, будто он был орлом, но только седым и очень хитрым. Добролюб, лежа рядом на соседней ветке, смотрел на селение Холопье, что виднелось вдалеке у слияния рек, и на его добром лице играли эмоции, то оно омрачалось немой, но жуткой яростью при мысли о том, что там могли томиться его сестра и ее дети, то раслаблялось в предвкушении скорой встречи.

Именно Горислав первым заметил неладное. Он не шелохнулся, лишь резко, как клешней, сжал запястье товарища, заставив того вздрогнуть. Его палец, похожий на сухую ветку, указал не на село, а на тропинку у воды, что виднелась сквозь деревья.

- Смотри, Добролюб, — его шепот был едва слышен, словно шелест паутины. — Там были люди. След свежий, с утра. Ветку сломали видно недавно.

Друзья спустились с сосны и подошли к нужному месту разглядывая следы.

- Четверо. Шли осторожно, но спешили. Видишь, как ветка сломана? Человек за нее держался, поднимаясь. А вот и отпечатки лаптей, а?

- Наши? Из Любши? - хмуро, уже понимая ответ, прошипел великан, и его пальцы сами собой затеребили бороду.

- Кабы наши.. - покачал головой старый охотник, и в его глазах, обычно спокойных, засветился холодный, стальной блеск. Любша далеко осталасью Из Холопья они. Видишь, как подошва стоптана с внешней стороны? И земля в выбоинах - рыжая, глинистая. Такая только у них, на выгоне. И шли они не мимо, а след в след за нами, петляли, выискивали, как ищейки на поводке. Кто-то заметил вчерашний дымок от нашего очага или след у ручья. Теперь сидят на хвосте, как охотничьи псы. Охотятся уже не на оленя, а на нас. Перемена ролей, однако.

Добролюб крепко сжал рукоять своего тяжелого топора, а по его лицу пробежала судорога ярости.

- Что ж - прошептал он сдавленно, будто давился. - Может, и к лучшему. Разговор будет раньше чем планировали. Возьмем одного из этих ищеек, язык развяжем — выясним сразу, что они знают о пленных, где их держат. Быстро сделаем и со вкусом.

- Тихо, Добролюб, не горячись, как молодая девица на смотринах - строго, но без упрека остановил его Горислав. - Сила твоя конечно велика, но их четверо, поэтому хитрость наша будет в засаде и внезапности, а не в яростном бое лоб в лоб. Дружинники бы справились это их удел, а мы лесные охотники, мы другим сильны. Раскидай мозгом. Давай лучше пойдем на заимку кружным путем, через чертово болото. Посмотрим, сумеют ли эти сычи из Холопья выследить нас в нашем же лесу. Если посмеют сунуться — встретим их там, где наша воля будет. Устроим им такую экскурсию, что они и на том свете вспоминать будут!

Тишина, наступившая после слов Горислава, казалось была густой и звенящей, хотя звонко пели цикады. Лес вокруг будто замер, будто прислушиваясь к самому себе. Два охотника, превратившиеся из преследуемых в охотников, бесшумно отступили полинки у ручья и растворились в узорчатой тени хвойных ветвей, словно два духа. Их путь лежал не к заимке, а в сторону от нее - к гиблому, заболоченному месту, известному среди местных как Чертово Сопелко, куда только змеи не боялись заползать.

Горислав, казалось, слился с лесной подложкой. Каждый его шаг был выверен, каждый взгляд — расчетлив. Он вел Добролюба не тропой, а такими дебрями, где, казалось, не ступала здесь нога человека со времен царя Гороха. Время от времени он останавливался, прикладывая ухо к влажной земле или к стволу старой сосны, читая звуковые вести, недоступные простому уху, будто лес был его большим телефоном.

- Идут - коротко бросил он, спустя время, словно констатируя погоду. – Они не теряют след. Разыгрались, псы цепкие. Видно, награду им пообещали за наши головы.

Добролюб лишь хмуро кивнул, его могучая спина чувствовала невидимый взгляд в спину. Он сжимал древко своего копья, и в его добрых глазах загорался холодный огонь, которого не знали даже самые отчаянные волки этого леса.

Они вышли на край болота. Воздух стал влажным и спертым, пахнущим гнилой водой, багульником и тайной. Здесь, среди кривых, чахлых сосен и кочек, обманчиво прикрытых яркой зеленью, Горислав выбрал место для засады. Он указал Добролюбу на массивный валун, поросший мхом, что стоял у самой тропы, огибающей трясину.

- Там, за камнем. Бросишь копье, когда мой лук свое дело сделает. Не раньше. Держи себя в руках, здоровяк, не горячись.

Сам он, гибкий как лоза, вскарабкался на низко нависающую над тропой сосну. Его серый малахай слился с корой, и лишь натянутая тетива лука выдавала в нем грозную силу, готовую обрушиться на врагов. Добролюб, пригнувшись, скрылся за валуном, превратившись в еще одну каменную глыбу, дышащую нетерпением и яростью.

Игра началась. Первым на тропе показался их преследователь — низкорослый, коренастый мужик с хитрым, озабоченным лицом, вечно чем-то недовольным. Он шел, низко наклонившись, внимательно вглядываясь в землю, и время от времени подавал знаки рукой тем, кто шел сзади. Типичный охотник из Холопья, ищейка, уверенный в своем мастерстве и в том, что его добыча уже у него в кармане.

Второй, молодой и долговязый, словно жердь, шел следом, нервно озираясь по сторонам. Он чувствовал неладное, его рука не выпускала рукоять швыркового ножа за поясом. Другая держала охотничье копье. Третий и четвертый, более опытные и осторожные, держались чуть поодаль, готовые в любой момент или напасть, или отступить – не понятно было, то ли оптыные то ли пугливые птицы попались.

Первый, шедший по следу, был уже в двух шагах от валуна, за которым таился Добролюб. Он был явно не пуга и поднял голову, чтобы крикнуть товарищам, что след свежий – добыча близка. В этот миг с сосны прозвучал короткий, сдавленный щелчок тетивы. Стрела, выпущенная рукой Горислава, нашла свою цель беззвучно, вонзившись охотнику в шею. Тот лишь ахнул, захлебнувшись собственной кровью, и рухнул на тропу, не успев понять, что произошло - отправился к праотцам с полным ртом нехороших новостей.

Молодой парень сзади замер на мгновение в оцепенении, и этого мгновения хватило. Из-за валуна метнулось тяжелое, как судьба, копье Добролюба. Удар был страшен. Острие пробило кожаную куртку и насквозь пронзило грудь, отбросив юношу назад, на кочку. Он забился в предсмертных судорогах, словно пойманная на гарпун рыба.

Третий охотник, увидев гибель товарищей, отпрянул назад, в сторону болота, и получив стрелу в плечо, в ужасе вскрикнул, будто наступил на раскаленный уголь. Секунду спустья он оступился упал в темный омут болотной воды. Четвертый, самый дальний, не раздумывая, рванул прочь по тропе, подняв паническую тревогу пронзительным свистом, который должен был созвать всех желающих на помощь.

Но Горислав был готов и к этому. Его третья стрела уже была на тетиве. Он не стал целиться в убегающего - движущаяся мишень на этой дистанции была ненадежна. Вместо этого он отпустил тетиву, когда беглец остановился, готовясь сделать очередной прыжок через кочку. Стрела вонзилась ему пониже спины, прошивая мышцы насквозь. Охотник с оглушительным воплем боли, способным разбудить даже мертвых, кувыркнулся вперед, упал лицом в грязь и замер, скуля и жалуясь на судьбу.

Парень, что упал в воду со стрелой в плече, побарахтался немного в болоте и стал тонуть. Он внезапно понял, что еще не готов стать утопленным мужем местной кикиморы и умоляюще завопил о помощи, обращаясь к подходившему Добролюбу. Тот ухватил его ра руку и мощным рывком вытащил на кочку. Сразу отобрав нож что висел на поясе.

Охота была окончена. Теперь начинался допрос.

Тишину болота нарушали лишь тяжелое дыхание и сдавленные стоны подранков, что были недавно охотниками. Горислав, не меняя выражения лица, присел рядом с одним из них.

- Нука, покажь, голубчик - его голос звучал почти по-отечески, но глаза оставались холодными, как лед. Он осмотрел рану, откуда торчала стрела. - Живой. Хромой может будешь, сидеть долго не сможешь, но живой. Если, конечно, правду нам скажешьь. А соврешь - тут же и прикончу, милосердия ради, чтобы не мучился. И твой товарищ следом отправится. Понятно?

Пленный, тот что был невредим, уже дрожал мелкой дрожью, глядя на исполинскую фигуру Добролюба.

- Мы не за вами! залепетал он. - Оленя мы выслеживали! Но! Вы его подстрелили на нашей земле! Увидели следы двух мужиков, решили узнать, кто такие… Старейшине в городище донести!

Добролюб шагнул к нему, и его тень накрыла несчастного полностью.

- Олень теперь наш, и земля ста быть, выходит, тоже пока наша, - его голос пророкотал, как подземный гром. - А к старейшине твоему мы сами в гости заглянем. Людей из Любши у себя в Холопье видели? Невольников?

- Видели! - выдохнул второй пленный, шипя от боли.- Клянусь! Два дня назад ладьи пришли! С Ольховой! Полные народу… Из той крепости, что разнесли… Любши!

Сердце Добролюба сжалось. Горислав не отпускал своего.

— И что с ними? Куда дели?

— В городище их! — выпалил здоровый, видя, как великан судорожно сжимает топор. — В старом городище за частоколом держат! Стерегут дружинники Вадима! Человек двадцать, не меньше!

— Живы все? — проревел Добролюб.

— Живы! Пока! — захлебнулся раненый. — Но их партиями на торг в Новгород отправлять будут! На лодках! Первую партию, слышал, послезавтра на рассвете угонять!

Горислав кивнул Добролюбу — правду говорят. Он резким, точным движением выдернул стрелу из бедра охотника. Тот закричал, но старик уже сыпал на рану сухой травы из своей котомки и туго перевязывал ее обрывком кожи.

— Слово свое держим, — буркнул он. — Живы будете. Пока.

Они крепко связали обоим руки за спиной сыромятными ремнями, заткнули рты кляпами из мха и бересты. Добролюб, нехотя, но добросовестно, набросал им подстилку из еловых веток, чтобы с голоду и холода не подохли раньше времени.

— Лежите тут тихо, мышки, — назидательно произнес Горислав, стоя над ними. — Молитесь своим богам, чтобы нам в Холопье повезло. Вернемся благополучно — может, и развяжем. Нет… — Он многозначительно оглядел мрачные, уже почти ночные дебри. — Тогда будете тут лежать, пока волки не соскучатся по человечине. Или пока ваши же не найдут, что маловероятно.

Пленные охотники затихли, понимая, что стали заложниками чужой, страшной вражды. А два друга уже скрывались в сгущающихся сумерках, их тени сливались с тьмой, полной гнева, решимости и смутной надежды. Начиналась охота куда более важная.

Влажный сумрак ранних сумерек, по-старославянски звавшийся «заметьем», быстро спускался на землю, укутывая лес в серую, непрозрачную пелену. Осень вступала в свои права, отнимая у дня светлые часы. Холодная речка Робейка, на этом участке ленивая и спокойная, черной лентой вилась под крутым, поросшим ольхой яром, ее поверхность была неподвижна и прекрасно отражала угасающее небо.

— С собой лучше взять оружие и одежду не замочить, — тихо, едва шевеля губами, произнес Горислав, осматривая берег. — Соорудим плот.

— Мыслишь, как бобр, — одобрительно хмыкнул Добролюб.

Работая споро и стараясь шуметь как можно меньше, друзья срубили и натаскали небольшие бревна. Их связали гибкими побегами ивы и получили небольшой симпатичный плотик, куда они положили свое боевое хозяйство. Луки, стрелы, копья и топоры. Сверху кинули одежду, которую решили снять перед купанием. Все замаскировали ветками с листвой. И если кто то со стороны посмотрел бы на их плот, то подумал бы что это куст отрорвавшийся от берега, плавно плавующий по реке.

Обнаженные по пояс, они бесшумно вошли в ледяную воду. Добролюб, как самый могучий, толкал плот перед собой, а Горислав, по шею в воде, цепкий и жилистый, шел сбоку, направляя его и выбирая путь. Они пересекли реку без единого всплеска, словно бобер толкающий свою хатку к запруде. Выбравшись на противоположный берег, они быстро обтерлись пучками сухой осоки и, дрожа от холода, облачились в темные сухие одежды.

Не теряя ни мгновения, они двинулись вдоль берега, к старой, кривой сосне, что одиноко росла на самом мысу, вдававшемся в слияние Робейки и Ольховой. Это был идеальный, богом данный наблюдательный пункт.

- Теперь сиди тихо, как сова на суку, — прошептал Горислав, усаживаясь на мощную развилку у ствола. - И не чихай.

Добролюб, устроившись пониже, лишь кивнул, уже вглядываясь в очертания городища, слабо освещенные отблесками костров внутри.

Началась долгая, мучительная вахта. Часы тянулись, словно смола на морозе. Они не шелохнулись, слившись с корой дерева, их глаза выедали темноту, выхватывая детали. Сперва они увидели двух стражников на деревянных башенках в углах частокола, что выходили к рекам. Те стояли недвижимо, вглядываясь в черную воду. Потом различили еще одну фигуру над воротами — тот смотрел в сторону сухопутной дороги, к догорающему костру сторожевого поста. У самых ворот, освещенный факелом, лениво прохаживался четвертый.

Но главное было внутри. За частоколом, внутри, территория освещалась факелами и многое можно было рассмотреть. В отгороженном участке темнела масса тел - невольники. Возле них, освещенные другим костром, ходили шестеро дружинников. Один подошел к группе пленных, грубо ткнул кого-то ногой, получил в ответ молчаливый, ненавидящий взгляд и отошел, посмеиваясь с товарищем.

Ровно в полночь произошла смена. Из длинного барака вышла новая десятка воинов. Протрубил рог. Те, что несли караул, с облегчением потянулись и побрели в дом отдыхать. Новые заняли их места. Через некоторое время смена повторилась.

Горислав тихо тронул плечо Добролюба и зашептал:

- Видел? Два человека смотрят на реку, один на дорогу, один стоит у ворот, шестеро внутри караулят невольников. Десять на вахте и десять отдыхают, всего двадцать. Может конечно еще тиун какой есть. Смена каждые три часа. Следующая - на рассвете. Думаю утром они могут повезти первых невольников дальше.

Они замерли, продолжая наблюдать, уже предполагая распорядок, подсчитывая время передвижения стражников, отмечая их маршруты. У них была вся ночь, чтобы составить план. И горячая решимость, освободить своих родичей. Но желая успеха своему предприятию они набирались терпения. Предрассветный холод уже пробирать их кости, и где-то в глубине души у каждого шевельнулась тревожная, невысказанная мысль, что утро покажет, чья удача окажется крепче.

Ночь, холодная и темная, без звезд и луны, медленно коротала свои последние часы. Ветер, гулявший по вершинам сосен, приносил обрывки слов караульных, лай собак из села и тяжкие вздохи и вскрики спящего за частоколом люда. Горислав и Добролюб, застывшие на своем дереве, старательно изучали, впитывая каждый звук, каждое движение в городище, словно губки.

- Лесть напролом - верная смерть - тихо, едва шевеля губами, начал Горислав, его глаза, привыкшие к темноте, были прикованы к единственному стражнику, лениво опиравшемуся на копье в самом центре длинного, неосвещенного участка частокола. - Но и ждать нечего. Надо действовать. А там Боги покажут кто из нас прав.

Добролюб мрачно кивнул, его мощные пальцы бессознательно сжимали сук, на котором он сидел.

- Видишь его. – Добролюб указал на стражника. - Спит на ходу, аки сурок в спячке. С этой стороны - он один на все сто саженей. Река спереди, ему и смотреть-то некуда.

- Вот тут и пролезем - палец Горислава, указал на темный участок частокола, прямо под носом у дремлющего стража. - Перелезем, как рыси овчарню. Тише воды, ниже травы.

- А дальше? - прошептал Добролюб, уже мысленно прокладывая путь. - Шестеро среди пленных... Собаки опять же. Поднимут шум - проснется вся дружина.

- А мы их и не тронем первыми, - в голосе Горислава послышалась хитрая нотка. - Сперва — те, что на башнях и у ворот караулят. Обойдем с тылу, со стороны лагеря. Снимем тихо, ножами или стрелами. Троих. Тех, что смотрят наружу. Они меньше всего ждут угрозы изнутри. А собаки у ног охраны в центре лагеря вьются. Если повезет, не заметят. Тут много людей чужих нынче.

Добролюб мысленно представил этот путь: черные тени, скользящие между спящими людьми и темными срубами, беззвучные шаги, короткая, жесткая борьба в темноте... Он кивнул, его собственный нож уже казался тяжелым на поясе и просился в дело.

- Потом - ворота. Откроем. Чтобы был путь к отступлению.

- Именно, - подтвердил Горислав. - И только потом - на шестерых пойдем, что средь пленных и тоже тихо. Не жди, пока они опомнятся. Бей сразу, яростно, чтобы вогнать в страх и смятение. А потом крикни своим... чтобы поднялись. Помогли. В них злоба накипела, руки чешутся. С нашей подачи – рванут в бой.

План обретал форму, жестокую и отчаянную. Они сидели в полном молчании, мысленно проигрывая каждый шаг, каждый возможный сбой: если караульный проснется, если пес залает, если кто-то из пленных крикнет от страха слишком рано...

- Самоубийство! Но почему бы и нет - наконец мрачно выдохнул Добролюб, глядя на освещенные кострами фигуры воинов.

- Да - без обиняков согласился Горислав. - Но иного выхода нет. Или мы их, или они - наших. Выбирай, здоровяк.

Добролюб посмотрел в сторону темной массы пленных, где, быть может, была его сестра с детьми. Его лицо, озаренное отблеском далекого костра, стало твердым и решительным.

— Ладно. Так и быть. Лезем.

Они замерли, продолжая наблюдать, но теперь их взгляды были иными - они прикидывали расстояния, оценивали силу ветра, искали укрытия на внутренней территории. План был готов. Оставалось лишь дождаться самого темного, предрассветного часа, когда сон самый крепкий, а бдительность стражей притуплена до предела. И тогда попытаться обернуть эту ночную тьму себе на пользу.

Предрассветный мрак сгустился до предела, став их главным союзником. Воздух был холоден и неподвижен, словно сама природа затаила дыхание в ожидании кровавой развязки. Два теневых силуэта, Горислав и Добролюб, бесшумно, как падающие листья, спустились со своей сосновой вышки и припали к подножию частокола. Древесина, старая и подгнившая в этом сыром месте, издала тихий скрип под тяжестью Добролюба, но стражник наверху, убаюканный монотонным шумом реки, лишь бессознательно пошевелился и продолжал свою дремотную стражу.

Используя неровности бревен и сучки, словно ступени, они с медленной, почти нечеловеческой осторожностью перевалились через острый гребень частокола и бесшумно, как кошки, спрыгнули в густую тень, отбрасываемую ближайшей избой. Собаки, валявшиеся в центре лагеря у костлявых объедков, даже не подняли ушей — запах чужаков тонул в густой смеси дыма, человеческого пота и гниения, а их желудки были полны подачками охранников.

Внутри городища царил хаос теней. Костер, вокруг которого сидели шестеро стражников, плясал ослепляющими языками пламени, обрамляя их фигуры ярким ореолом, но за его пределами лежала сплошная, непроглядная чернота. Именно этой тьмой и поползли друзья, сливаясь с мраком, их шаги не производили больше звука, чем падение снежинки.

Сперва они нашли тех, что стояли у ворот. Один зевал, глядя на догорающий костер дозорных на дороге, когда из-за него, словно из самой ночи, выросла рука Горислава. Короткий, точный удар ножом под основание черепа — и стражник осел без единого звука. Другой так же неожиданно для себя получил удар топором в затылок и упал на траву. Двое на речных башенках пали следующими, сраженные меткими стрелами Добролюба и Горислава.

Теперь путь к костру был открыт. Два темных призрака отделились от стены избы и двинулись прямо к огню. Сидевшие у костра воины, подвыпившие и сонные, даже не обернулись на приближающиеся шаги, приняв их за своих, вышедших проверить обстановку или справить нужду.

Они ошиблись. Это была их последняя ошибка.

Горислав и Добролюб обрушились на них как ураган. Первые двое, самые бдительные и трезвые, пали, не успев понять, что происходит, с перерезанными глотками. Топоры друзей обрушились на головы третьего и четвертого, глухо стукнув по стеганым подшлемникам. Те лишь ахнули и замертво рухнули в костер, подняв сноп искр.

Но у последних двоих сработал вымуштрованный воинский инстинкт. Они вскочили, отпрыгнув от огня, похватав щиты и короткие копья. Один из них, широколицый детина, пронзительно свистнул, поднимая тревогу. Несколько собак, наконец встревоженных запахом свежей крови и искрами, с лаем кинулись на нападавших. Одна получила от Добролюба обухом топора по морде и с визгом откатилась, остальные, ошеломленные, отбежали, заливаясь бесполезным, но громким лаем.

Тишина ночи была уже не мертва. Теперь началось то, чего друзья хотели избежать — открытый, яростный бой.

Добролюб, держа в одной руке рогатину, а в другой топор, ринулся на щитника. Тот был опытным бойцом. Приняв на свой круглый щит яростный удар топора, он отскочил назад и правой рукой, из-за щита, нанес точный, молниеносный укол копьем. Добролюб едва успел отбить древком рогатины, отклонив смертоносное острие. Время стремительно утекало. Слышался гул проснувшегося лагеря, крики из барака, где спала остальная охрана. Пленные, разбуженные грохотом и криками, подняли истошный, нестройный вой, не разобрав, что происходит, но чувствуя смятение.

Добролюб, не давая опомниться, продолжал наседать, нанося один удар топором за другим. Противник, искусно работая щитом, пятился, но его нога вдруг наткнулась на разбросанные у костра дрова. Он потерял равновесие и с тяжелым стуком грохнулся на спину. Добролюб, не медля, обрушил на него град ударов, пока тот не затих окончательно.

Оглянувшись, он увидел Горислава. Старый охотник, истекая кровью из глубокой раны на руке, отчаянно отбивался ножом и топором от другого воина. Сильный удар щитом в грудь опрокинул его навзничь. Враг, торжествуя, занес над ним копье, но в этот миг в его спину с хрустом вонзилась рогатина Добролюба, легко пробив кожаную куртку.

Подняв на бегу окровавленного друга, Добролюб рванулся к толпе перепуганных пленных. Его топор молнией взлетал и падал, перерубая ремни и веревки.

— Освобождайте других. Хватайте оружие! За мной! — его мощный голос, полный ярости и отчаяния, на мгновение заглушил общий гам.

Он крикнул Гориславу, который, бледный, но на ногах, уже поднимал людей:

— Выводи всех через ворота! К реке!

Сам же Добролюб, обернувшись, увидел, как из дверей барака выскочил первый из проснувшихся дружинников — полуодетый, но уже со щитом и мечом в руках. Противник был свеж, яростен и искусен. За несколько секунд его клинок дважды блеснул, оставив на теле Добролюба кровавые полосы на плече и бедре. Добролюб, тяжело дыша, отступал, не в силах подобраться к нему сквозь стену из щита и стали.

И тут удача, наконец, повернулась к нему лицом. Несколько мужиков из пленных, которым он сам только что дал свободу, вооружившись подобранными копьями и топорами, с диким ревом набросились на искусного воина сбоку и сзади. Тот не ожидал удара из темноты и был буквально сметён этой слепой, но страшной в своей ярости толпой.

Не дожидаясь, пока из избы вывалятся остальные — а они, судя по крикам изнутри, не спешили, не зная численности нападавших, — Добролюб рванул к открытым воротам. Со всех сторон к нему бежали, спотыкаясь и падая, освобожденные пленные.

Задыхаясь от боя, потери крови и бега, он добежал до берега, где на своем плотике его уже ждал бледный Горислав, собиравший вокруг себя людей. Не раздумывая, толпа, ведомая двумя охотниками, ухнула в ледяные воды Робейки, оставляя за собой горящее городище и отчаянные крики поднятой по тревоге дружины. Они плыли, цепляясь за плот, к темному, спасительному противоположному берегу, унося с собой невероятный вкус добытой ценой крови победы и свободы.

Глава 12

Золото духа гор, или Сокровища из ракушек

Утро на Гогланде встретило прохладой, было пасмурно. Ночью шел небольшой дождь и Самбор в предвкушении тяжелой тренировки ежился как собака выгнанная хозяевами из дому. Рядом стояли огромные сосны и от них шел обалденный хвойный дух от которого немного кружилась голова.

Вскоре появился Харальд сивобородый, которые крое тренировочного копья, в другой руке нес еще что то, напоминающее большую варежку. Оказалось так оно и есть.

- Здоров будть молодец! - Поздоровался с Самбором Харальд. – Принес тебе обнову. Это боевая рукавица. - Он протянул варежку Самбору. – Она как видишь усилена толстой вареной кожей и железными пластинками. Был у меня в хирде знатный копейщик. По весне он отправился на пир к Одину. Ну а рукавица левая осталась. Выбросить было жалко, а тут видишь – тебе может пригодиться. Враг частенько бьет по пальцам или по предплечью той руки что держит копье спереди. И хорошо бы руку там что то защищало. Словом дарю.

- Спасибо конунг! – Самбор низко поклонился.

- Ну а сейчас приступим к копейномую бою.

Оба бойца встали в отработанную боевую стойку, направив защищенные толстой кожей наконечники друг на друга.

Харальд был опытным учителем, поэтому сначала была разминка и учебный бой очень маленьким темпом. Но в целом тренировка была жестокой. Харальд, казалось, был вездесущ. Он наносил рубящие и колющие удары своей палкой, имитируя атаки копьем или мечом сверху, снизу, справа и слева, под различными углами. И Самбор, по его команде, должен был подставлять не острие, а прочное древко своего копья, держа его в защищенной левой руке. — Локоть прижми, не выставляй! По нему отлично выцеливать руку! — рявкал Харальд, и очередной удар обрушивался на древко, от которого у Самбора немели пальцы даже сквозь железную варежку. — Не держи удар силой! Чуть наклони древко, чтобы удар немного слить! Чувствуй! Потом началось второе упражнение. Блок левой — мгновенный, почти одновременный ответ правой. Харальд атаковал, Самбор отбивал древком и тут же, не меняя хват, наносил короткий удар палкой, имитирующей топор, правой рукой, целясь в шлем Харальда или его ногу. — Быстрее! Одно движение! Защита-атака! Да не деревянный же ты! И, наконец, фехтование копьем на копье.

Тренировка была изнурительна. Самбор и не подозревал, что работа с копьем так сильно может утомлять. Одно дело, для забавы пофехтовать на шестах, другое дело отбивать атаки Харальда, его колющие и рубящие копьем удары. С завидным постоянством он получал удары в корпус, в ноги, в руки иногда в защищенную кисть, один раз пребольно влокоть, который неосмотрительно выставил. Харальд еще щадил его и бил не особо сильно. Зачем калечить бойца. Но и Самбор учился. С каждым разом Харальду было труднее его достать. А один разок Самбор провел великолепную, по его мнению, атаку и хоть Харальда не достал, но заставил его отступить на шаг.

- Ладно молодец бьешься. – Хральд выпрямился и поднял копье. – На сегодня хватит. Теперь купаться.

И скинув одежду оба они ухнули в ледяные воды Балтики. Разгоряченное тело обожгло водой, и совсем немного поплавав и обмывшись, оба довольные и свежие как огурчики вылезли из воды.

А завтрак в этот день был сытным и обильным. Жаренная на углях рыба, ячменные лепешки, да похлебка с салом. Все запивалось знатным извором.

- Сегодня выходной, а завтра в море – объявил Гуторм. – Корабли отремонтировали – все молодцы. Отдыхайте.

Самбор, поймав взгляд Лепавы, кивнул в сторону леса. Она улыбнулась в ответ, и вскоре они уже шли по тропе, углублявшейся в сердце острова. Сначала они шли молча, наслаждаясь тишиной, нарушаемой лишь пением птиц и шелестом листьев под ногами. Готланд был прекрасен в своем суровом, северном уборе. Сосны, выросшие на камнях, тянулись к небу, их стволы были причудливо изогнуты ветрами. Под ногами стелился мягкий ковер из мха и брусничника, а воздух был напоен запахом хвои и моря. Они вышли на высокий скалистый утес, откуда открывался вид на бескрайнюю синь моря, усыпанную белыми барашками волн. Их плечи иногда касались друг друга, и с каждым разом это прикосновение отзывалось в Самборе все более жаркой волной и волнением. Он украдкой смотрел на Лепаву: на ее рыжие волосы, развевающиеся на ветру, на упрямый подбородок, на губы, которые сейчас были расслаблены и казались удивительно мягкими и как ему нравились ее лисьи смеющиеся глаза. Она, почувствовав его взгляд, повернулась к нему. Сейчас в ее зеленых глазах не было привычной насмешки, только тихое, глубокое понимание и ответное тепло. Их пальцы сплелись сами собой, без слов, и Самбор почувствовал, как его сердце забилось чаще. Он притянул ее к себе, и их губы встретились в поцелуе — уже не легком, как тогда на причале, а долгом, полным обещаний и зарождающейся страсти. Мир вокруг перестал существовать. Когда они наконец разомкнули объятия, им потребовалось несколько мгновений, чтобы прийти в себя. Дальше они шли, держась за руки, как две половинки одного целого. Дойдя до противоположной, дикой оконечности острова, они прилегли в зарослях папоротника, чтобы еще раз полюбоваться видом. И именно тут Самбор, с обострившимся за годы охоты слухом, услышал движение у кромки воды. — Смотри, — тихо сказал он, указывая Лепаве. Три небольшие, выдолбленные из цельного ствола лодки причалили к пустынному берегу. Из них высадилось человек десять. Двое были в длинных темных одеждах и с ритуальными посохами — жрецы. Один — с связанными руками и понурой головой — пленник. Остальные — воины в кожаных доспехах, с копьями и топорами. По их невысокому росту, скуластым лицам и одеждам из меха можно было понять — это саамы.

Молча, группа людей двинулась вдоль каменистого пляжа, а потом свернула в чащу.

- Интересно куда это они? –прошептала Лепава с любопытством.

- Не знаю, хотя очень интересно – ответил Самбор. – Но это думаю важно. – Беги к Харальду и сообщи все что видела, а я за ними прослежу. И по пути зарубки на деревьях оставлять буду. Чтобы если что, не потеряли меня.

- Я с тобой Самбор - вскинулась Лепава.

- Нет Липа . Это может быть очень важно. Повторил он – Беги к Харальду. И толи его твердый взгляд и убедительный тон подействовал, толи голос рассудка, а может ей просто хотелось пробежаться. Но Лепава согласилась. Только тихо сказала:

- Не геройствуй Сольвейг!

- Не буду – улыбнулся Самбор.

Она бесшумно исчезла меж деревьев, а Самбор, пригнувшись, двинулся по следу саамов.

Он шел тихо и быстро, как умеют делать только охотники. И вскоре нагнал группу. Они остановились возле густого кустарника и о чем-то оживленно говорили. Вскоре один из них раздвинул ветки и перед ним оказался вход в пещеру. Жрецы и воины зажгли факела и нырнули в пещеру один за одним.

Через несколько минут Самбор подкрался ко входу. Прислушался и любопытство пересилило. Он сделав очередную зарубку, отодвинув ветки так чтобы снаружи было легко увидеть вход в пещеру, он нырнул в нее следом за саамами. Ориентируясь на далекий отблеск факела.

Пройдя несколько шагов в темноту по узкому коридору, он оказался в небольшом гроте. И тут его подстерегла беда. Из тени у стены, где притаился страж, двинулась темная фигура. Молча, без крика, на Самбора обрушился тяжелый топор. Он услышал движение и едва успел отскочить, удар пришелся по камню рядом, высекая сноп искр. В луче света, что шел от входа, Самбор увидел искаженное яростью лицо саамского воина и еще двух, поднимавшихся с корточек в глубине пещеры. Его отступление было отрезано. «За угол, нужно занять за углом оборону!» — пронеслось в голове. Он отпрыгнул назад, скрывшись за ближайшим поворотом, почти в абсолютной тишине прижался спиной к каменному выступу и взметнул над собой топор. Теперь ему приходилось обороняться только с одного направления. Первый воин ринулся за поворот и наскочил прямо на него, и у него не было щита, ни у кого не было щитов. Самбор рубанул в тень, попал и еще раз рубанул, пока растерянный и раненый вояка с ругательствами не отступил назад. Как из темноты и из-за угла выкурить Самбора они не знали и отпускать не хотели. Стали переговариваться между собой, как поступить с молодым и нежелательным свидетелем. Самбор же знал. Ему нужно было просто продержаться. Саамы решили соорудить импровизированный щит и зажгли факелы, делая его. Расчет был пройти угол, выдержать удары топора, а там и разделаться со своим противником. Так прошло около часа. И вдруг Самбор услышал: — Держись, мальчик! — вдруг раздался из входа пещеры знакомый хриплый рык. — Мы идем! В следующее мгновение грот заполнился могучими фигурами. Впереди всех, с боевым мечом в руках, был Харальд Сивобородый, а за ним — Гутторм, Лют и Лепава с луком наготове. Увидев такую силу, саамские воины отступили вглубь пещеры, но путь к отходу был уже перекрыт. Самбор, все еще прислоненный к стене, перевел дух. Он устоял. Помощь пришла вовремя. Теперь предстояло выяснить, что же за тайну скрывала эта готландская пещера. — Бросай железо, лесной тролль, а не то мои парни тебя в воронью закуску превратят! — прогремел в тесном гроте Харальд Сивобородый, и его топор указал на самого боевитого из саамов.

Самсикй воин правильно оценил шансы на успех. Он кинул топор и нож на пол и второй последовал его примеру. Третий же лежал в пещере с перевязанными ранами и выбрасывать ему ничего не надо было.

- А теперь голубчики, ведите нас к своим колдунам. – пробасил Гуторм - И смотрите мне. Попробуйте заблудить нас, я в раз это почую и снесу вам головы.

Пленникам связали руки, да еще на привязь взяли, чтобы не сбежали.

Двое покорных и устрашенных саамов, повели группу Харальда в пещеру. А третий саам так и остался лежать раненым у входа в пещеру.

Вскоре, после достаточно узкого лаза, где можно было протиснуться только по одному, пещера неожиданно расширилась до огромной залы. Своды ее терялись в темноте, хотя где то наверху было естественное окошко, через которое шел луч света на жертвенный, как понял Самбор, камень. С потолка свисали огромные, восхитительные сталактиты,, образуя причудливые колоны в тех местах где они доходили до пола. Другую часть пещеры освещали факелы, что принесли с собой жрецы. Воздух был сырой, холодный и немного дымный от факелов.

На жертвенном камне лежал связанный пленник. В круг камня стояли несколько деревянных идолов, возле которых лежали различные ракушки, птичьи перья, какие-то плошки с подношением. Несколько медвежьих и человеческих черепов. А одна чаша, видимо использовалась для слива крови жертв. И уже стояла наготове рядом с пленником. Внезапно глаз Самбора зацепился на нечто блеснувшее в неверном свете факела. Присмотревшись он понял, что это серебрянный браслет с искуссной резьбой и техникой чернения.

У жертвы же стояли двое жрецов, на голове которых красовались уборы из оленьих рогов. От чего они сами напоминали каких-то демонов. Особенно их тени на стенах пещеры. Они повернули к гостям головы и зашипели от досады. Четыре саамских воины тотчас стали рядом с ними и прикрыли их своими коренастыми телами. Впрочем сделано это было как то уныло. Все они понимали, что расклад сил не в их пользу.

- Что колдуны! – хмыкнул Харальд. – праздник себе устроили. И жертву уже наметили?

Один из жрецов что-то пробормотал и один из саамских воинов перевел. – Жертва великому духу гор назначена. Иначе беда будет. А если вы помешаете. То дух и вам отомстит. .- Иначе зима будет суровая.

- Ага, понятно, — хмыкнул Харальд. - А этот «великий дух» ему лично в ушко нашептал, что нужно именно датчанина резать? Или у него на примете есть швед, норвежец, а тут еще я и мой друг Гутторм сюда случайно зашел. Может и нас ты туда – к духу отправишь? Жрец смущенно потупился и заговорил внезапно на датском. - Нет... Дух принимает любую кровь. Но кровь воина... она крепче. - Ну, кровь воина мы все тут имеем и ее немало пролилось в свое время! — весело возразил Харальд. - Но может, ваш дух согласится на бочонок доброго эля? Или на пару копченых рыбин? Это гораздо вкуснее, честное слово! Викинги засмеялись. А жрецы выглядели совершенно сконфуженными. Магия и таинственность момента испарились, как дым от их же факелов. - Ладно, шутки в сторону, - Харальд сделал серьезное лицо. - Ритуал отменяется. Браслет этот, — он кивнул на серебро, - и прочие побрякушки забираем в качестве трофея и штрафа похищение человека. А вас, голубчиков, мы возьмем в плен. Не беспокойтесь, кормить будем. И духу вашему нальем, не поскупимся. Ваши соплеменники пусть принесут за вас выкуп. Мехами, рыбой, чем там вы богаты. Не стесняйтесь, сдавайте оружие!

Викинги прикрывшись щитами надвинулись на саамов. Тут один из жрецов, что то быстро сказал и его воины бросили свое оружие. Пока воины разоружали и связывали саамов, Лепава подошла к камню и быстрыми движениями ножа перерезала веревки пленника. Тот, рослый, широкоплечий мужчина, с облегчением вздохнул и сел, потирая запястья. В полумраке пещеры его лицо показалось смутно знакомым, а когда он поднял глаза, Самбора будто громом ударило, это же один из гребцов Гуторма. — Тор меня раздери, — прохрипел пленник на знакомом наречии. — А я уж думал, меня тут принесут в жертву какому-нибудь лешему. И кто же меня вытащил?.. Он прищурился, вглядываясь в лица, и вдруг расплылся в изумлённой ухмылке: — Самбор?! Лепава?! Вы-то откуда здесь, птенцы гардарские?! — Бьярни?! — хором выдохнули они. Гутторм, до этого молча стоявший с факелом, протолкался вперёд и, узнав своего человека, с чувством хлопнул себя по лбу: — Ах ты ж блудный швед! Мы тебя по всему острову искали, думали — утонул, в болоте сгинул или медведь задрал! А ты тут, понимаешь, у саамов в гостях прохлаждаешься! Чем ты думал, когда один в лес попёрся?! — Я, это… — Бьярни смущённо почесал затылок, на котором красовалась свежая шишка. — Кабанчика местного решил подстрелить. След взял хороший, жирный хороший кабанчик, думал — будет нам жаркое на весь экипаж. А кабанчик, видать, тоже обо мне подумал. Потому что пока я за ним по буеракам гонялся, эти вот, — он мотнул головой в сторону связанных саамов, — меня самого поймали. Сначала камнем из пращи оглушили. Потом повязали как куропатку. - Герой, - фыркнула Лепава. — Великий охотник на кабанчиков. Добыл приключений на собственный зад. - Ну, зато я теперь знаю, как как быть жертвой духа гор, - жизнерадостно парировал Бьярни, уже приходя в себя. - Обстановка, скажу я вам, скромная. Идолы страшные, кормят их и меня плохо, а про эль они вообще не слышали. Не советую. Харальд, уперев руки в боки, расхохотался: - Значит, говоришь, кабанчика искал? И сам в его роли оказался! Ладно, хорош болтать. Браслет вот, - он кивнул на серебряную находку, - конфискуем в качестве компенсации за наши нервы. А вам, орлы мои зоркие, за найденный «клад» и за проявленную бдительность полагается награда. Он протянул браслет Лепаве: — Держите. Носите на здоровье. Только смотрите, не поссорьтесь, кому носить! Лепава с улыбкой взяла браслет, её глаза весело блеснули. Она на мгновение примерила его на своё запястье, а потом лукаво посмотрела на Самбора: - Пожалуй, я его пока поберегу. Как талисман нашей удачи. - А я? - возмутился Бьярни, разминая затёкшие руки. - Я, между прочим, чуть не стал праздничным ужином для каменного идола! Где моя награда? - Твоя награда – что жив остался, что нашли мы тебя, а не твои обглоданные кости, — хмыкнула Лепава. — И теперь ты должен нам две бочки эля и байки травить до конца жизни. - Две бочки?! - выпучил глаза Бьярни, но тут же расплылся в своей привычной добродушной улыбке. - Ладно. Только в рассрочку и пить будете со мной. И Гутторму - ни слова, а то раззарюсь в конец. - Поздно, — буркнул Гутторм. — Я уже всё слышал. И учти: за потерянный день поисков ты драишь палубу до самого Лейре. Без выходных. - А где же остальные сокровища? - вдруг спросил Бьярни, озираясь по сторонам. - Говорили же, саамы золото в пещерах прячут! Харальд громко расхохотался, обводя рукой почти пустой зал с его убогими подношениями: - Вот они, все твои сокровища, Бьярни! Ракушки, перья, черепа да глиняные горшки! Сказки всё это, братец, сказки! Настоящее золото не в пещерах лежит, а в трюмах купеческих кораблей, в монастырях и сундуках богачей! Так что хватит глазеть на этих деревянных уродцев.

- Слушай мою команду бойцы! – пророкотал под сводами Харальд. – Пленников вяжем и идем обратно в лагерь. Дадим им сразу работу чтобы не скучали.

Так закончилась неожиданная охота за сокровищами саамов на острове Гогланд. Они спасли товарища, пленили саамов, разжились серебряным браслетом и еще одной хорошей историей которую можно, попивая эль, рассказывать у костра. Пребывание на острове сблизило Самбору и Лепаву. Теперь их объединял не только общий интерес мести Вадиму, но и взаимные внезапно родившиеся чувства.

Глава 13

Глава: Полтора месяца тренировок и моря

От Гогланда до Борнхольма путешествие небольшой флотилии растянулось на три недели. На веслах сидели пленники, цепями привязанными к скамьям, по соседству с ними сидели свободные воины Харальда Сивоборода и Гуттрма. В прочем 14 свеев приняли новую присягу, кто-то пополнил экипаж Гутторма, но большинство присоединилось к хирду Харальда.

Самбор, проходя на корабле местные красоты, с некоторым благоговением поначалу смотрел на великолепие северных шхер, где в лабиринтах вод громоздились из воды живописные и поросшие соснами скалы. Но постепенно он привык к этому. Способствовал сему ежедневный тяжелый труд гребца и ежедневные тренировки, где сначало присутсвовала стрельба из лука, потом полтора часа спаринга с Хральдом, далее гребля на кноре до вечера. Отдых был толко тогда, когда попутный ветер надувал паруса и можно было хоть на несколько часов расслабиться.

Частенько ярл занимался с ним лично.

- Левой своди удар, иначе останешься без древка! – рычал он, обрушивая на Самбора очередной удар. – наклони чуть древко и мой меч не перерубит тебе копье а скользнем по нему в нужную тебе сторону. Вот так – правильно. Молодец! - Убери локоть дурак, и варежку старайся лишний раз не подставлять. Ушиб через нее это потеря защиты. – поучал он. – Ну что же ты как последний бонд размахался топором. Твой удар за милю видно.

Иногда он отправлял вместо себя старого хольда Торстейна, у которого были выверенные точные удары или молодого дренга Эйнара. С первым Самбор соревновался в хитрости и тактике, со вторым в скорости и выносливости.

После захода кораблей на вечернюю стоянку, Харальд вытаскивал Самбора на скалы и опять тренировал.

- Тебя Самбор в бою не спросят, устал ты или нет. Надо уметь собирать силы и волю в кулак в любом состоянии.

Для ног Самбора это была приятная разминка после дня сидения на скамье, а вот руки просто становились ватными, от постоянного напряжения. Но они же и укреплялись тренируясь.

На стрельбах из лука он продолжал поучать

— Сила воли должна быть крепче стали! Еще десяток выстрелов! Лепава тоже не забывала про тренировки, активно тренируясь с ножами, луком и копьем. Потом для всех было освежающее плаванье в холодных водах моря. Гутторм, видя это ежедневное подвижничество, лишь одобрительно хмыкал и освобождал Самбора от части обязанностей. Когда же команда ворчала, старый кормчий, криво улыбаясь, объяснял: — Видите ли вы разницу между мореходом и воином? Мореход довозит груз. А воин спасает груз, корабль и ваши шкуры. Этот парубок платит за обучение не серебром, а потом и кровью. И скоро его один взгляд будет стоить дороже, чем ваши десять весел. К тому же я ему не плачу денег. Недовольны? Можете последовать его примеру. Кто готов вставать на два часа раньше и ложиться на час позже всех? Нет? Тогда закройте рты и гребите. И команда, ворча, соглашалась. А Самбор, засыпая у костра, чувствовал, как его тело, несмотря на изнеможение, меняется. Мускулы наливались силой, сухожилия крепли, становясь тугой тетивой. Молодость и яростная воля к жизни творили чудеса, а лучшим лекарством от усталости была она — Липа.

Во время переходов, любовь между ними расцвела как полевые цветы весной, на Родине Самбора. Он обожал смотреть на солнце, сквозь ее рыжие волосы ему казалось, что солнечные лучи превращали порой их в заколдованный пылающий огонь. А ей нравились его простоватые шутки и когда она смеялась, то ее смех напоминал ему звон веселых колокольчиков, очаровывая Самбора еще более.

Вечерами, среди скал они отыскивали мягкий мох и использовали его как перину. Их объятия становились все более страстными и уверенными. Это не была грубая страсть — это была красивая, волнующая эротика двух молодых тел, познающих друг друга и черпающих силы в этой близости. В эти чудные моменты, когда тела их сливались в одно целое, забывались усталость и тяготы пути, прошлые неприятности и будущие тревоги. В его сильных руках она была гибкой и нежной и в ее объятиях он черпал невероятные силы, чтобы снова встретить новый день и новые тяжелые испытания.

Так день за днем они проходили скандинавские шхеры, все далее продвигаясь на запад. Через какое-то время они повернули на юг и через дневной переход дошли до острова Борнхольм. Высокие отвесные и каменистые берега, сменялись тут длинными песчанными пляжами. Встречались и удобные бухты. В одной из них и прибывала флотилия пару дней, пережидая волнение на море. Здесь было достаточно ветрено, но чистый свежий воздух с ароматами моря и сосен сглаживал впечатление. Самбор и Лепава пользуясь случаем – любили в свободные часы забираться тут на выокие скалы и смотреть на бескрайние просторы Балтийского моря.

Следующей целью был остров Рюген, до него нужно было двое суток идти на веслах. Ветер им тут не помогал.

- Ты Самбор впервые будешь ночевать в открытом море – крикнул парню Гутторм. - Это не так страшно как кажется. Зато отдохнешь от тренировок с Харальдом – улыбнулся он.

Небо было свинцовым, иногда шел дождь. Гребцы и Гутторм иногда молились, чтобы море не разыгралось в шторм. Но утром второго дня, волна таки поднялась до четырех балов. И опытные кормчие кораблей старались вести корабли так, чтобы их нос разрезал волны под сорок пять градусов. Но иногда приходилось выдерживать боковую качку и тогда казалось Самбору, что кнор готов лечь на борт и черпнуть воду. Его и других членов экипажа конечно же это волновало. Но Гутторм был опытным мореходом и учителем. Он всегда находил нужные слова для бодрости духа и повышения морали. Периодические Самбора он звал становиться за рулевой весло и обучал править кораблем.

И вот на исходе вторых суток, уже на закате, вахтенный протрубил в рог. Где то впереди, лежала длинная, плоская полоса земли — это был Рюген. Остров издалека казался темным и о нем ходили мифические легенды и предания которыми тут же на корабле делились между собой гребцы, а Самбор и Лепава их внимательно впитывали. Что то про тридцать три морских воина служивших местному конунгу, про белку в золотой клетке, что грызет орехи превращая их скорлупу в золото и прочие небылицы.

Местами побережье было низким и песчаным, с дюнами, поросшими колючими кустами, а местами вздымались меловые скалы, ослепительно белые даже в сумерках. Говорили, что здесь, в дремучих лесах, стояли капища грозных славянских богов, а в прибрежных водах таились отмели, губительные для кораблей чужаков.

Наконец корабли легли в дрейф у восточного побережья острова. Проведя два дня на скамьях в море, все соскучились по берегу и уже громко предвкушали сход на него. Самбор переместился поближе к Лепаве и обнимая ее за талию стоял на корме, любуясь местными пейзажами.

Не слабый в общем то и до путешествия, он в этот месяц еще более окреп. Плечи стали шире, а руки тверже и мускулистие. Скоро они доберутся и до Рагнара, он знал это.

Капитан скомандовал на весла. И гребцы снова втянулись в привычный ритм и вское увидели бухту, а так же в местный большой город столицу – Аркону. На входе они увидели могучие укрепления, состоявшие из земляных валов, увенчанных крепким частоколом.

Лепава, стоя на носу, невольно ахнула: — Смотри, Самбор! Такого я ещё не видела. Будто великан разлил молоко по берегу. Самбор кивнул, его глаза выхватывали детали. Порт больше походил на хаотичное скопление выдолбленных из цельного ствола лодок-однодревок и более крупных сойм. Повсюду кипела работа. Люди здесь были в основном светловолосыми и широколицыми, одеты в простые льняные и шерстяные рубахи. Многие мужчины носили серьги в ушах, а их руки были испещрены татуировками — знаками рода и символами богов. Высадившись на берег, путники решили начать с поисков информации. Спрашивали многих мореходов. Но те, как правило, пожимали плечами. Таверна «У Белого Коня» оказалась низкой дымной избой, где пахло кислым пивом, жареной рыбой и влажным деревом. Именно там их и нашёл человек, которого они искали, — ладейный мастер Вышеслав, коренастый руянец с умными, хитроватыми глазами. Узнав от своих людей о пришлых кораблях, он сам подошёл к их столу, где сидели Харальд, Гутторм, Самбор и Лепава. — Слыхал, вы ищете конунга Рагнара, — без предисловий начал Вышеслав, присаживаясь на скамью. – чье имя гремит от земель франков до самых глухих мест проживания саамов. Но его трудно найти на одном месте. Зачем он вам?

Гутторм хмуро взглянул на мастера.

- Много будешь знать – скоро состаришься.

- Или даже совсем не состаришься- хохотнул Харальд. – Так и умрешь молодым.

- Но я уже не молодой – возразил сбавивший обороты Вышеслав. – Я знаю где Рагнар. Но продаю это весть за такую же или за серебро. Выбирайте уж сами. И еще я слышал вы продаете два дракара. Думаю князь их у вас купит. Ему они нужны.

Харальд, отхлебнул медовухи. — Дело не к тебе, руянец. Но раз спрашиваешь — это вести с востока. Важные. О его сыне. Вышеслав поднял брови. — Хвитсерк? Тот что на озере Нево обосновался? Какие вести о нем?

- Он в плену – сказал Харальд. – Думаю этого достаточно. Теперь выкладывай ты – где нам искать Рагнара.

- Рагнара здесь нет. Он в Зеландии. В Лейре, своей столице. Тут болтают, что собирает он дружину для большого западного похода. — Лейре... — задумчиво прорычал Гутторм, мысленно прокладывая курс. — Отсюда на северо-запад. Путь не близкий, несколько дней пути, если ветер будет помогать. Помнишь, Харальд, те шхеры к югу от мыса? Где мы с тобой от шторма отсиживались, возвращаясь из Бирки? — Как не помнить, — хрипло рассмеялся ярл. — Там ещё тот пролив, с течением и рифами. Кадетриннен зовут его даны. Сперва на север вдоль берега Руяна, потом на запад, оставляя в кильватере Фальстер и до острова Мен. — Верно говорите, — кивнул Вышеслав, уважительно глядя на старых моряков. —Но послушайте совета местного морехода: как до первой ночи дойдете, то становитесь в бухте за мысом Бушенвик. Там песчаное дно и пресный ручей. Ко второй ночь — двигайтесь к проливу Грёнсунд, между Фальстером и Мёном. Там стоянка поспокойнее, но не сворачивайте глубоко в заливы — берега там илистые, дно нехорошее. На третий день когда пойдете строго на север, на восточном берегу Зеландии бухточек много, выбирайте любую с высоким берегом, чтобы от западного ветра укрыться. А на четвёртый день — вам уже в устье реки идти, что к Лейре ведёт. — Берег восточный Зеландии... — продумал вслух Гутторм. — Там эти белые меловые утёсы, как и здесь. И лес подходит к самой воде. Помню, помню, ходил там. — Становитесь там, — подтвердил Вышеслав. — А на рассвете — пойдете по прямой на Лейре.

Когда друзья пообедали, то временно разделились. Харальд и Гутторм пошли наведать местного князя и попытаться продать ему трофейные дракары. А Самбор с Лепавой отправились в главный храм Арконы. И любопытства ради и сделать небольшой дар на удачу. Местный Бог Свентовит славился и за пределами этого острова.

Войдя в святилище, они удивленно замерли. В центре, на каменном постаменте, возвышался исполинский четырёхглавый идол Свентовита. Каждое его лицо смотрело в свою сторону света. И в одной из рук он сжимал огромный боевой рог, туго оправленный в золото.

Местный жрец сразу заметил ребят, но наблюдая за ними продолжал заниматься своими делами, перебирая какую-то траву.

А вот после, того как Лепава с Самбором положили перед идолом серебрянный браслет. Жрец с непроницаемым лицом, подошёл к Самбору. — Вижу ты пришёл с востока, дитя словен, но в тебе течёт и кровь севера, — наконец произнёс он. — Мне говорит Бог твой путь будет славен и опасен. Слушай свой сердце и свою любовь и они не подведут. Он вручил Самбору маленькую деревянную фигурку коня — изображавшую священного белого коня Свентовита. — Это принесёт вам удачу, носите всегда с собой .

Глава: Четыре дня до Лейре

В Арконе Харальд, Гутторм и их попутчики просидели пять дней. Надо было утрясти продажу двух свейских дракаров местному князю, которые тот захотел купить.

И в утро шестого дня, с пополненными припасами и заново просмоленными бортами, кнор Гутторма «Чайка» и дракар Харальда, покинули гостеприимную бухту Руяна. Кста там же Гутторм завербовал еще пяток моряков на свой корабль. Когда белые утёсы Арконы начали таять в утренней дымке, Самбор сжимал в руке деревянного конька. Гутторм, стоя у руля, уже проклинал встречный ветер и скомандовал снять парус и сесть на весла.. — На северо-запад, молодцы! — проревел он гребцам. — Через несколько дней будем пить эль Рагнара Лодброка! Впереди была Зеландия и встреча с самим Железным Борцом, как его называли руяне. Путь был для всех ясен.

Первый день плавания выдался на удивление спокойным. После обеда ветер сменился, на попутный, Гутторм скомандовал поднять парус, и белые утёсы еще видневшиеся в дали Руяна быстро скрылись за горизонтом. Самбор, которого поставили на руль, стоял как вкопанный и вёл свой драккар с уверенностью, сверяясь с солнцем и очертаниями берега как его учил Гутторм. Их корабль шел в кильватере «Морской Ведьмы» Харальда. К вечеру они достигли первой цели — бухты Бушенвик. Как и обещал Вышеслав, это была идеальная стоянка: песчаный пляж, пологий спуск и ручей с пресной водой, сбегавший с холма. Пока разбивали лагерь, Харальд не терял времени даром и погнал Самбора на тренировку, впрочем как и всегда как и в Арконе. — На песке учиться сложнее, ноги вязнут, — рявкнул он, бросая Самбору тренировочное копьё. — Попробуем сегодня на песке. Поле боя бывает разным. На песке так не поскачешь как по камням или земле.

Тренировка была как всегда изнурительной. Песок сводил на нет привычную ловкость, заставляя мышцы работать сильнее. Но Самбор, вспотевший и злой, отбивал почти все атаки учителя, ища точку опоры в зыбкой почве. Лепава, сидя на бревне и натачивая ножи, с улыбкой наблюдала за ними. А потом был вечер у костра. Мореходы, уставшие от перехода, все же нашли в себе силы попеть песни и только потом разошлись спать. Самбор и Лепава остались у догорающих углей. — Ты сегодня был похож на того медведя, что мы встретили на Ореховом, — тихо рассмеялась она. — Такой же неуклюжий и милый. — Спасибо за похвалу, — фыркнул Самбор, обнимая её за плечи. И поцеловал ее в шею. И это было только романтическое начало на этот вечер. Чуть позже они усталые и счастливые сидели и смотрели на огонь, слушая, как трещат угли и бьет недалеко прибой, глядя на усыпанное звёздами небо, под которым они были одни.

К полудню следующего дня начались тревожные признаки В чистое с утра небо, ветер нагнал темных туч, а ветер из попутного превратился в злобного преследователя, грозящий сломать мачту. И на обоих коряблях паруса сняли. Любой неудачный порыв мог перевернуть судно если оно стало бы бортом к нему из за неудачной волны. Сломанная же мачта, тоже не прибавляла энтузиазма. Все поняли, что вошли в зловещий пролив Кадетриннен и море показало свой нрав. Короткие крутые волны, швыряли корабли, зарывали их носы и накатывали сверху обливая всех ледяной водой. Течение, и впрямь похожее на бешеного быка, било в борта, сбивая с курса. Гутторм, стиснув зубы, выбивался из сил у руля. Харальд тоже сражался со стихией на своем корабле. — К берегу! К берегу гребите, черти морские! К Мёну! — ревел он сквозь бурю, увидев в разрыве туч спасительную полоску земли. Им чудом удалось влететь в пролив Грёнсунд, прежде чем шторм разыгрался не на шутку. Бухта, спрятанная за мысом, встретила их относительным затишьем. И корабли аккуратно вползли на мелководье, измотанные, но целые.

Вечер был немного другим чем предыдущий. На берегу царило нервное веселье. Все понимали, что только что могли запросто пойти на дно и избежали благодаря Богам это. Одежду повесили кто куда мог на просушку. Бьярни у костра рассказывал байку о том, как чуть не утонул в в шторме у берегов Англии, а Харальд, отхлёбывая креплёный мёд, хмуро бросил Самбору: — Видал, парень? Море не прощает ошибок. С погодой ошибаемся даже мы, старые моряки.

Самбор лишь кивнул, всё ещё чувствуя, как болят сухожилия натруженных рук.

- Мы все же выбрались ярл!

Лепава сидела рядом, прижавшись к нему плечом, её обычная насмешливость куда-то испарилась. Позже, у своей лежанки, она сказала ему: — Сегодня я впервые за долгое время испугалась за нас обоих.

- Все хорошо Липа! – И крепко обнял её, и в этом объятии было больше слов, чем можно было высказать.

Утром шторм утих. Все погрузились на корабли и продолжили свой путь вдоль восточного берега Зеландии. Берега меняли свои очертания, становились более обрывистыми и лесистыми. После вчерашнего шторма море пахло водорослями. Появившееся осеннее солнышко создавала прекрасное настроение у людей, суля им удачный третий день плавания после посещения Арконы.

Вечером обычный бивак, костер. Пока готовился ужин, как обычно Харальд гонял Самбора по мокрому песку и по колено в холодной воде.

- При таком раскладе Самбор – поучал он. – Работай больше на блоках, быстро в воде ты не отскочишь.

Они сражались до самого ужина, а когда Харальд наконец отпустил его, Самбор рухнул на песок, грудь его ходуном ходила от тяжелого дыхания. Лепава подсела к нему, вытерла ему лицо краем своего рукава и прошептала: — Если бы все мужчины так готовились к свиданиям, девушкам бы осталось только сдаваться. Он засмеялся и, набравшись сил, потащил её к лесу, подальше от глаз товарищей. А ужин будет потом. Они нашли поляну, залитую лунным светом, и провели там остаток вечера, говоря шепотом о будущем, о мечтах и о том, что ждёт их в Лейре. Это был их тихий, сокровенный мир среди суровых будней похода.

На четвертый день, был с утра небольшой дождь, но потом небо прояснилось и приятно пригревало солнце. Ветер был попутный и берега хорошо просматривались, так как стали более пологи. Вскоре их корабли в широкое устье реки ведущей в глубь Зеландии.

— Вот она, дорога к Лейре! — крикнул Гутторм, указывая вперед.

Пейзаж сменился: по берегам тянулись обработанные поля, виднелись дымки хуторов. Местные рыбаки, звсе же завидев корабли, спешили на всякий случай к берегу, береженного Бог бережет.

Глава 14

Глава: Портовый кавардак Роскилле и Лейре

Через некоторое время путники увидели видневшийся в дали порт, носившее гордое имя Роскилле. Самбора и не только его, удивила то суетливое оживление на воде, которое происходило перед входом в порт и конечно же в нем самом. Сотни лодок и десятки судов покрупнее от кноров, шнек, ладей, до дракаров, для неопытного морехода, казалось производили сумбурное движение в разные стороны. И просто подойти к причалу, Самбору казалось делом почти невозможным. Но старый Гуторм уверенно правил кнором, так будто это была его лошадь, и весьма успешно, не потопив не одной лодки, подошел к одному из причалов.

Рядом стояли такие же кноры, забитые товарами до отказа, которых разгружали или же наоборот загружали местные грузчики или собственные матросы. На соседнем причале стоял длинный дракар с висящими щитами на борту. На котором уверенно ходили бородатые викинги. Между кораблями ходили рыбацкие лодки, пытаясь продать свежий улов морякам того или иного судна, на других лодках торговали пирогами, вином и элем. В общем рынок города уже начался, хотя путешественники даже не сошли на берег. Воздух вокруг, был полон запаха дыма множества костров на берегу, вчерашней рыбы, дегтя и водорослей.

Над этим амбре парил несмолкаемый гул – крики грузчиков, ругань моряков, блеяние овец с ближайшего торжища и дикие вопли какого-то пропойцы, пытавшегося продать одноногому воину живого гуся. — Ну и духан! — восхищенно выдохнул Самбор, разглядывая это варево из людей, кораблей и товаров. — Похлеще, чем у твоего Горазда, в харчевне в лучшие времена, — кивнула Лепава, с интересом наблюдая, как здоровенный детина с рубцами на лице отчаянно торгуется из-за цены на пару медвежьих шкур с тщедушным, но остервенелым купцом из фризов. Пока они, причалив, осматривались, к ним подошел местный «портовый смотритель» – хмурый тип с табличкой из вощеной бересты и засаленным свитком в руках. — С вас портовый сбор, — буркнул он, не глядя в глаза. — По серебряной монете с носа. Или товаром. Рыбой, железом, чем хотите. Харальд, который поставил свой дракар бортом к борту к «Чайке» Гутторма, вспомнив, видимо, молодость, рявкнул на него так, что тот чуть не упал в воду. — Я, Харальд Сивобородый, ярл Вестфольда, плачу сборы только конунгам и собственному кошельку! Ищи дураков в другом месте! Смотритель, не сказав больше ни слова, ретировался с поразительной скоростью.

У одного из стражников, менее впечатлительного чем местный смотритель, Самбор выяснил, что сама столица Лейре находится в восьми километров от Роскилле. И до нее надо было еще топать пешком. Сидеть в этом благоухающем порту, наверное даже для Рагнара было слишком.

Здесь же стали прощаться с Гуттормом и его командой. Вызвав Лепаву и Самбора к себе, он объявил.

- Ребятишки. Уговор я наш выполнил и доставил вас куда следует. Далее идите сами. А мне нужно распродать свой товар и может новый контракт заключу. Думаю, еще неделе две точно тут буду. Если нужда будет приму вас обратно в команду. Так что – счастливо оставаться.

Конечно были прощальные объятия с Гуттормом и с каждым из его команды. Команда их проводила хорошо. Дружным хоть и не стройным гудением.

Зато Харальд и с десяток его человек шли с ними.

— Ну что, — обернулся к Самбору и Лепаве Харальд, — похоже, дальше наш путь лежит по суше вместе. Я с четвертью моих ребят – пойду с вами. - Рагнару думаю пригодятся мои вестфольдинги. Пора бы и мне ощипать англов или франков. А «Морская ведьма» пусть пока постоит тут.

Так и решили. Гутторм остался в Роскилле, превращаясь из морехода в прибрежного коммерсанта. А Харальд, Самбор, Лепава и десяток его бывалых бойцов, повесив на плечи котомки и щиты за спины, двинулись по пыльной дороге, ведущей от портовой суматохи к Лейре.

— Только бы этот Лейре не оказался таким же вонючим, как этот порт — проворчал Харальд, — Главное, чтобы эль у него был получше, — философски заметил Бьярни, поправляя щит за спиной. А Самбор шёл посередине, сжимая на груди висящего на шнурке деревянного конька и чувствуя, как сердце сильнее колотится в груди, с каждым километром приближающейся столицы так называемого Железного борца. Они приближались к цели своего путешествия. И от того какие он сможет найти слова, для убеждения Рагнара, зависела судьба многих других людей.

Дорога от порта до Лейре оказалась не только пыльной, но и весьма познавательной. Если Роскилле был шумным, пропахшим рыбой торговым городом, то подходы к столице напоминали пасторальную картинку мирной и обеспеченной жизни. По сторонам тянулись ухоженные поля, где крепкие, как дубовые корни, мужики гоняли ленивых свиней – будущее жаркое для пиров Рагнара. Воздух, помимо пыли, начал наполняться ароматом дымов, свинячего навоза и чего-то вкусного, что явно жарилось на углях впереди. И вот, взобравшись на очередной холм, они его увидели Лейре. Самбор, ожидавший увидеть каменную твердыню, слегка обомлел. Город был… деревянным. Очень большим, очень оживленным и состоящим из десятков «длинных домов» – тех самых усадеб, где под одной громадной соломенной крышей уживались и люди, и скот. Дома стояли, словно добротные, разжиревшие на добром пайке купцы, кучками, образуя не улицы, а скорее лабиринты из дворов, загородей и грязи. Главным украшением города был высокий земляной вал, кое-где усиленный частоколом. Не неприступная крепость, но ясный намёк: «гостей званных – с хлебом, не званных – с мечом встречаем». — Ну что, похоже на столицу великого конунга? – ехидно поинтересовалась Лепава, смотря, как мимо них протарахтела телега, доверху гружёная навозом. — Пахнет соответствующим, — флегматично ответил Харальд. — Властью, золотом и дерьмом. Классика. Мимо них, не обращая внимания на пришлых, сновали жители. Дюжие женщины с кувшинами в руках, полуголые ребятишки, гонявшие по грязи деревянные шары, и самое главное – воины. Их было видно сразу: одни в кольчугах, с щитами за спиной, другие – попроще, в стёганых куртках, но все с оружием и с видом полного права обладания на всё вокруг. По дороге к центру они миновали святилище. Это было не столько здание, сколько огороженное место с воткнутым в центре огромным столбом с ликом Одина, а вокруг – несколько меньших идолов. Жрец, тощий, как жердь, с горящими фанатичным огнём глазами, что-то бубнил, подбрасывая в жертвенный костёр бараньи ребра. Запах горелого мяса и полыни ударил в нос. — М-да, — проворчал Харальд. — Наши бараны в Миклагарде получше были. Их хотя бы ели, а не на дым изводили. Наконец, они вышли на центральную площадь, и тут уже Самбору пришлось сдержать возглас восхищения. Прямо перед ними возвышался Большой Дом Рагнара, он же Королевская усадьба, или «холл». Это было не просто строение. Это был исполинский «длинный дом», раза в три больше обычных, с высокой двускатной крышей, поросшей мхом. Коньки крыши венчали затейливые резные головы драконов, смотревшие на мир пустыми глазницами. Дым из десятка отверстий в крыше валил столбом, и от всего строения веяло такой мощью и богатством, что даже Харальд одобрительно хмыкнул. У широких ворот, окованных железом, стояла стража – двое детин с бродексами, чьи бицепсы были размером с окорок. Они смотрели на подходящих с тем скучающим видом, который ясно говорил: «Ну, попробуй только. Давно не чистили секиру о чей-нибудь череп». — Эй, борода! — крикнул один из них Харальду. — Бойцов к конунгу привёл или просто так зашёл? — Я, ярл Харальд Сивобородый, привёл своих людей и гостей с востока с предложением, от которого он не сможет отказаться, — огрызнулся ярл. — Так что пропускай, пока я не отказался от своего миролюбивого настроения. Стража расхохоталась и пропустила. Но самое впечатляющее открылось их взорам, когда они заглянули за частокол, окружавший холл.

Там на свежем воздухе под навесами стояли очень длинные-предлинные дубовые столы. За которыми сидели, пили, ели орали друг на друга и вместе пели песни человек двести хирдманов. Все они люди Рагнра Лодброка, некоторые его называли - Рагнар Кожаные штаны, а кто то Железным борцом.

— Вот это пирушка! — удивленно прошептал Самбор. — Да уж, — усмехнулась Лепава. — Похоже, твоему отцу, викингу, тут явно было бы комфортно.

Один из стражников, видя их замешательство, крикнул: — Конунг там, в холле. Сначала к ярлу на пороге покажитесь. Скажете, кто и зачем. А там видно будет. И смотрите, лишнего не болтайте и не задирайтесь тут ни с кем. Здесь такого е любят. И в миг башку снесут, даже если ты ярл или конунг.

Харальд выпрямил плечи, откашлялся. И обратился к Самбору и Лепаве. — Ну что, друзья мои, похоже, нашему странствию конец. Пришло время постучаться в двери вашей судьбы. Или хотя бы в эти вот, дубовые. Держись спокойнее, Самбор, сейчас ты увидишь, возможно самого знаменитого на сегодня конунга севера. - Держись уверенно и говори складно. Тут так любят. Воспитанный воин одинаково хорошо владеет словом и мечом.

Харальд Сивобородый, не моргнув глазом, ткнул себя в грудь могучим кулаком, обращаясь к привратнику, чья физиономия напоминала добродушного, но слегка облезлого медведя. – Я, Харальд, прозванный Сивобородым, ярл с каменистых фьордов Вестфольда! – прогремел он так, что даже шум с пиршественного двора на миг притих. – Со мной мои волки, что не боятся ни шторма, ни щита вражьего: Торгейр Железная Пятка, Асбьёрн Рыжий, Ульв Криворотый и прочая, не менее зубастая компания! Дружинники Харальда, человек десять, только хрипло крякнули в подтверждение, переставляя ноги и звеня оружием. Управляющий, ярл привратных дел по имени Гуннар, оценивающе их окинул, будто покупатель скот на рынке. – А это, – Харальд картинно отвёл руку к Самбору и Лепаве, – гости с дальнего востока, с реки, что зовётся Ольховой. Из-под стен Любшанской крепости, что стояла на страже ваших интересов, покуда не пришла беда. Парня зовут Самбор, а девицу – Лепава. У них на языке вести о Хвитсерке, от которых уши у конунга Рагнара, думаю, зашевелятся. В общем хотим его видеть.

Гунар отодвинул шлем на затылок и вытер пот со лба. – Сейчас Рагнар занят, если вы с важными вестями он вас примет. А сейчас находите место за столом. Еште и пейте. Вас найдут. И вдруг как будто, что то вспомнил, спросил - А ты не тот ли Харальд, сын Кнута большая секира из Вестфольда, что в Миклгард ушел служить?

- Он самый - ухмыльнулся Харальд.

Их отвели к столам, что были под навесами и гомон голосов ударил по ушам. Говорить между собой было почти невозможно. Разве что тоже кричать.

Столы ломились от явств. Тут была и жаренная баранина и гусятина и блины и хлеб и кувшины с пивом и элем. Но главным блюдом был шум. Сотни глоток орали песни, спорили, хохотали и чокались кувшинами одновременно.

– Вот она, настоящая мужская радость! – завопил Бьярни, уже принюхиваясь, как собака.

– Никаких тебе изысков, всё просто: мясо, хлеб, эль да потом наверное добрая драка для пищеварения!

Их усадили на скамью рядом с какими-то хмурыми типами из Хедебю. Лепава, поморщившись, отодвинула от себя деревянную миску с чем-то желеобразным и серым. – Это что ещё за морское чудище? – спросила она у соседа, здоровенного детины с синим татуированным лицом. – Китовый жир с луком, девонька! – радостно гаркнул тот. – Силы прибавляет! Попробуй! Лепава вежливо, но твёрдо покачала головой, предпочитая разломить хлеб и наскрести с противня немного мяса. Самбор же ел автоматически, глазами изучая окружающих. Воины Рагнара были разными: молодые и закалённые, в кольчугах и в простых рубахах, но всех объединяла особая, разухабистая уверенность хозяев жизни. Кто-то в дальнем конце стола затеял борьбу на руках, и на её время даже песни стихли, уступив место рёву ставок и грохоту падающих на стол рук. Харальд, вливаясь в компанию, уже о чём-то горячо спорил с седым воином, тыча пальцем в карту, нарисованную прямо на столе пивной жижей. – Да ты, старый хрыч, последний раз в море выходил, когда Один ещё бороду не отрастил! Лучший путь на Британию – через… Вдруг общий рёв сменился относительно тихим гулом. На пороге холла, освещённый факелами, появился сам Рагнар Лодброк.

Он не был гигантом как например Добролюб. Чуть выше среднего роста. И был уже не молод. Светлорусые волосы собраны на затылке в заплетенную тугую косу, виски выбриты. На коротко постреженной бороде уже поблескивала седина. Но телом он был словно молодой гибкий и крепкий борец, готовый в миг сжаться в пружину и выстрелить. На нем была добротная синяя шерстяная рубаха, а на груди висел молоточек Тора. Лицо же было очень выразительно и его не портили небольшие морщинки. Зато голубые глаза смотрели пронзительно холодно и дерзко.

Он прошёл к главному столу, кивком отвечая на приветствия. Гуннар что-то сказал ему на ухо, указав взглядом на Харальда и его спутников. Рагнар внимательно посмотрел в их сторону, потом коротко махнул рукой – «подведите».

Под щитами, топорами и шкурами медведей, стоял деревянный резной трон. Но Рагнар не сел на него, а прислонился к высокой спинке трона и жестом пригласил подойти.

Первым говорить стал Харальд Сивобородый.

- Здравствуй конунг Рагнар! Слава о тебе гремит далеко. И я – Харальд по прозвищу Сивобородый, ныне свободный ярл из Вестфольда, готов последовать за тобой в поход на англов или франков и дать тебе клятву верности. Я и мои люди ранее служили варангами в Миклгарде и я привел в Роскилле свой дракар «Морскую ведьму», с экипажем в сорок опытных бойцов.

Рагнар молча кивнул, его взгляд скользнул по лицам дружинников Харальда, будто запоминая. Потом остановился на Самборе и Лепаве. – Они с тобой? Самбор, чувствуя, сильное волнение, сделал шаг вперёд. Лепава осталась чуть сзади, её поза была спокойной и казалось безучастной.

– Конунг, я Самбор, из Любшанского посада. – Он готовил сильную речь заранее, но почему-то пиготовленные слова, сейчас вылетели из его головы. - Крепость твоего сына, ярла Хвитсерка… её нет больше. Тишина в холле стала ещё глубже. Рагнар не дрогнул, только глаза его сузились. – Князь Вадим, из Ракома, что на Ильмене, привёл кривичей и корел. Они сожгли посад, взяли приступом крепость и перебили дружину, а Хвитсерка взяли в плен живым. – выпали наконец Самбор.

Вокруг послышалось злое шипение – дружинники Рагнара, стоявшие у стен, переглядывались. Самбор, видя, что его слушают, продолжал.– Мою мать, всех наших… кого убили, кого в холопы увели! Хвитсерк бился как люто, но врагов было как муравьев муравенике. Он был точно жив, когда его брали в плен. Изловили сетью. Его насмерть раненные люди нам передали, что он ждёт тебя! Вадим должен быть наказан, а твой сын – спасён! Поможешь ли ты нам? Рагнар долго смотрел на Самбора, потом перевёл взгляд на Харальда, будто проверяя правдивость слов. Потом его взгляд упал на деревянного конька, который Самбор, сам того не замечая, сжимал на груди в кулаке. – Аркона? – спросил он неожиданно. – Да, конунг. Жрец Святовита благословил меня. Рагнар хмыкнул, откинулся назад. – Большие планы у этого Вадима. Моего сына сетью изловить… Наглость, достойная уважения. Или топора. Он помолчал, обводя взглядом всех собравшихся. – Ты просишь меня повернуть дружину на восток, юноша. А я собирал тут викингов, думая о тёплых берегах Англии. Там больше серебра и золота, чем в твоих дремучих лесах. Он снова замолчал, и эта пауза повисла в дымном воздухе тяжелее щита. – Слишком много сведений за раз. Слишком важное решение. Мне нужно подумать. Солнце три раза должно лечь спать, прежде чем я дам ответ. А вы… – он махнул рукой Гуннару, – дай гостям кров и стол. Пусть отдохнут с дороги и наедятся как следует. Убитых не воскресить спешкой. Их отвели не в сам холл, а в один из больших «гостевых» длинных домов на окраине королевского комплекса. Строение было похоже на гигантскую перевёрнутую ладью: длинное, низкое, с покатой крышей из дёрна, из-под которой сочился ленивый дымок. Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь огнём в центральном очаге, над которым на цепи висел почерневший котёл. Воздух был густой, как бульон, и состоял из ароматов: старых шкур, копчёной рыбы, человеческих тел и ещё десятка неопределимых запахов из дальних углов. Вдоль стен тянулись нары в два яруса, застеленные соломой и грубыми одеялами. Места были заняты примерно наполовину. – Вот ваша берлога, – буркнул проводник. – Места свободные ищите сами. По левую руку от входа – купцы, по правую – всякая прочая пришлая рать вроде вас. Не деритесь по ночам, а то вышвырнем на мороз.

Купцы, сидевшие у своих тюков, действительно представляли собой пёструю картину. Тучный, краснощёкий фриз с колечком в ухе что-то бойко торговался со своим же помощником-славянином насчёт цены на воск. Два угрюмых свея в кожаных куртках мрачно перетирали какую-то похлёбку, бросая на новоприбывших подозрительные взгляды. В углу, заставленный сундуками, сидел удивительно тощий араб в белых грязноватых одеждах, что-то быстро записывая на вощёной дощечке и совершенно не обращая внимания на окружающий хаос. Харальд, осмотрев владения, громко заявил: – Берём этот угол, у стены. Ближе к выходу – меньше духоты, да и если что, не окажемся в мышеловке. Расстилайтесь, братцы. Его дружинники, не церемонясь, заняли нижние нары, с грохотом скидывая на пол свою поклажу. Самбор и Лепава выбрали место чуть в стороне, под небольшим дымовым окошком. – Ну вот мы и в гостях у конунга, – тихо сказала Лепава, разворачивая свою постель. – Пахнет, конечно, как в медвежьей берлоге после зимовки, но крыша над головой есть. – Главное, что он слушал, – так же тихо ответил Самбор. – Теперь надо ждать. Три дня… – Зато три дня будем пировать за его счет, – с фальшивой бодростью заметила она, но в её глазах читалась то же сомнение. Снаружи доносился звук пира, небо над Лейре, стало темнеть и город начал погружаться понемногу в сон. А в длинном доме засыпали по-разному: купцы – мечтая о прибыли, воины – храпя рыком медведя, а двое гостей с далёкой Ольховой – держась за руки одной рукой, другой же за оружие и сердцем за надежду. Три дня. Решит ли Железный Борец судьбу на востоке?

Глава 15

Глава: Воля богов, болотная тропа и тренировки

Минуло два дня, когда появились первые заморозки. Стало понятно, что дело идет к зиме, а зимой на кораблях в походы ходить не любят. И вот к обеду по округе разнеслась весть, что конунг Рагнар решил спросить совета у богов, через испытание. Да такое которое было бы достойно самого Одина.

В дом шумно вломился Харальд.

- Вот оно! - хрипло рассмеялся он, разминая плечи на пороге длинного дома. — Старина Рагнар не из тех, кто долго думает. Если не может решить умом и сомневается — решит дело мечом и удачей. По мне так честно. Самбор, жевавший краюху хлеба, остановился, чувствуя холодок в груди. = Какое испытание? - Слушай что я узнал. Будет нехорошее болото, парень. Гибельное, возле священной рощи, где стоит хоф с идолами. Туда только жрецы ходят, да и то по известным им тропкам. А конунг выставит там дорогую награду. И отправит за ней четырёх смельчаков: трёх скогарманов, это отпетые местные головорезы, что здесь вне закона, и… тебя. Победишь ты, значит твоя удача сильнее и Боги стоят за тебя. Стало быть тогда Рагнар будет на стороне богов и должен будет помочь тебе. Хлеб в руке Самбора стал вдруг невкусным. — Меня? Зачем? — Чтобы боги указали путь! — внезапно раздался знакомый голос. В дверной проём, согнувшись, вошёл сам Рагнар Лодброк, сопровождаемый Гуннаром и двумя дружинниками. В тесном пространстве дома, его присутствие ощущалось как внезапное падение давления перед грозой. — Ты просишь меня повернуть дружину на восток, пусть даже на спасение Хвитсерка. Но все в округе и в этом городе смотрят на запад, к богатым землям. Просто переубедить всех что нужно отказаться от выгодного похода на англов, в пользу блуждания по пущам где то на востоке – не просто. Я и сам этого не знаю и не сведую как норны распорядились судьбой Хвитсерка. Ибо он уже в плену. Чья воля и удача важнее мы скоро выясним? Пусть боги решат. Ты будешь олицетворять путь на восток. Скотгарманы — тьму, хаос и мою собственную нерешительность. Кто доберётся до сабли в капище и принесёт её мне — тот и принесёт ответ Одина. Будет ясно – по душе ли ему твое дело.

Лепава, до этого молча сидевшая на нарах, резко встала. - Это же убийство! Четверо против одного, да и болото в такую погоду проходить не весело. Если не утонешь, то от холода копыта откинешь

- Днём это слишком легко - холодно усмехнулся Рагнар. Это испытание будет ночью. При полной луне. У каждого будет нож и длинный шест, чтобы прощупывать путь. Правила просты: нет троп, нет товарищей, каждый сам за себя. Победитель только один. На все воля Богов. Кому даруют они удачу, а кому смерть – решат они. Выживешь, доберёшься с призом обратно - твой путь верен. Нет… значит, Боги от тебя и твоей идеи отвернулись. – Кстати чуть не забыл. Призом и наградой победителю, будет булатная арабская сабля которая мне досталась в походе против арабов в Испании. Мне же и другим важна воля Богов. В его голосе не было жестокости, лишь спокойная, почти бесстрастная решимость человека, привыкшего читать знамения в крови и рисковать жизнями - своей и чужими. - Я согласен, - выдохнул Самбор, чувствуя, как все глаза в доме уставились на него. Он не мог отказаться. Это был шанс. Пусть безумный - но скорее всего единственный. Надо действительно положиться на волю местных Богов. Но стоит помолиться и Сварогу и Перуну и Велесу на всякий случай. Рагнар кивнул, будто ожидал именно этого. - Полная луна взойдёт над болотом сегодня. Готовься. Когда конунг ушёл, в доме повисло тяжёлое молчание, нарушаемое лишь бормотанием купцов, которые уже делали ставки.

Харальд подошел к Самбору и участливо положил ему свои тяжелые руки на плечи.

- Ну что парень., ночью пойдешь бороться с болотными тварями и скогарманами? – голос его звучал по отечески, тепло и с сочувствием. – Но не бойся, если суждено погибнуть, то это может произойти в любом месте в любое время. Здесь тебе предстоит испытать свою удачу. Не ты сам напросился на испытание и это важно. - Значи шест тебе дают? – для болотного тролля это палка, но для воина это может быть и копье. Я тебя три месяца на копье муштрую. Используй наконечник шеста как копье. А в случае близкого схода не забывай вовремя ударить ножом.

Он взял копье в руки, перевернул его и молниеносно древко уперлось Самбору в грудь.

- Лучше бить так чем как дубиной. Целься в голову, горло грудь. Бей по рукам. Ну а еще, используй шест чтобы тропить дорожку через трясину. Где не надежно – там не наступай. В бою с когарманами, придется сначало драться на шестах скорее всего, а уж потом идти в ножи. Тут тоже будь максимально аккуратным и осторожным. Следи за дистанцией. Чтобы кончик ножа скогармана не доставал до твоего тела. Обрабатывай сначало его боевую руку, а уж потом переходи к телу.

Дистанция вытянутой руки с оружием – ото очень важно, для боя без щитов. Постоянно блюди ее.

Лепава, бледная, слушала, не перебивая. Когда Харальд закончил, она тихо сказала: - Я пойду с тобой до края болота. Буду ждать. Самбор хотел возразить, но увидел в её глазах печаль и упрямство. Тогда он просто кивнул.

На краю гибели

К полуночи их привели к краю небольшого Тёмного Болота. Место оправдывало название: даже при полной, огромной луне, висевшей в безоблачном небе, пространство перед ними казалось чёрной, бездонной пропастью, из которой поднимался холодный, затхлый пар. Вдалеке, на едва видимом островке суши, темнели силуэты деревьев священной рощи и крыша хофа. Трёх скогарманов привели под конвоем. Это были худые мужики зверского вида, с дикими, бегающими глазами, в лохмотьях. Их признали вне закона за тяжкие преступления — убийства, нарушение клятв. Этот шанс был для них возможностью вернуть положение или умереть. Они жадно смотрели и брали шесты и ножи, которые им вручали, а потом — друг на друга и на Самбора с животной ненавистью. Гуннар, руководивший церемонией, поднял факел. — Конунг поставил саблю на алтарь в хофе! Там горит костер. Идите на него. Кто принесёт её — получит милость, жизнь и свободу! Пусть Один смотрит и судит! Начинайте! Скогарманы, не мешкая, с дикими криками кинулись вперёд, в темноту, стараясь сразу оторваться друг от друга и от Самбора. Тот замер на мгновение, оценивая обстановку. Болото дышало в лицо запахом гнили и опасности.

- Не беги, парень! – шептал стоявший рядом с Лепавой Харальд. – Осторожно щупай каждую кочку. Пусть они бегут и тем скорее их возьмет кикимора.

Самбор реко выдохнул и пошел вперед, в черное зыбкое болото. Он шестом стал прощупывать каждый свой следующий шаг, А Лепава на берегу, сжимая в руках лук, смотрела на него с тревогой и напряжением.

Когда скогарманы, здоровенные хоть и худые нынче головорезы, вошли в воду, они дружно ахнули. Вода была ледяной, не смотря на относительно теплую сегодняшнюю ночь. Их выпустил сегодня Рагнар, для важного ритуала и у них был шанс. Никто из них не хотел его упускать. Поэтому в воде они резко замедлились и стали так же, как и Самбор, осторожно прощупывать свой путь, буквально в паре десятков шагов друг от друга. Никто не помышлял сейчас о драке. Зачем рисковать, если наверняка кого-то за собой в глубину утащит болотный тролль. А для собравшихся зрителей, в неверном свете луны их силуэты напоминали, огромных водяных пауков.

Самбор выбрал другую тактику, он вернулся назад и пошел след в след, за соседним скогарманом, что быстрее всех шел по болоту вперед. И все равно, на всякий случай, он контролировал подводную тропинку своим шестом. Было холодно в воде и страшно. Оно воняло гнилой растительностью, чем-то древним и злым. Иногда рядом появлялись пузыри поднимавшиеся со дна, и казалось, что это глаза кикиморы или тролля смотрят на него. Свет луны неверно освещая различные плавающие кусты или бревна, заставлял думать, что это уж точно твой тролль, что тебя утащит на дно.

Все двигались, затаив дыхание. Вдруг Самбор увидел, что мужчина шедший впереди него замер. Не просто остановился - а начал погружаться. Сначала медленно, потом быстрее. Вода, бывшая ему по пояс, жадно хлюпнула у его груди. - Один! – хрипло вырвалось у него. Он упёрся шестом перед собой, пытаясь вытянуть себя, но древко с ужасным чавканьем ушло вглубь ещё на полтора роста, а вслед за ним, с коротким, захлебнувшимся криком, исчез и сам скогарман. На поверхности осталось лишь несколько лопающихся пузырей да медленно расходящиеся круги.

Самбор застыл в ужасе. Делать нечего – его собственная тропка кончилась вместе с тем, кто её прокладывал. Он начал в панике тыкать шестом вокруг, но везде древко безнадёжно проваливалось в бездонную, сосущую хлябь. Сердце колотилось, как птица в клетке. Сзади доносилось одобрительное, лишённое жалости улюлюканье дружины Рагнара, наблюдавшей со склона. «Назад… Надо назад!» – пронеслось в голове. Отступая тем же путём, он нащупал свою старую тропку и, дрожа от холода и адреналина, пополз в сторону второго скогармана. Тот к тому времени уже был на берегу и, не оглядываясь, бежал к тёмному силуэту капища на дальнем островке суши. Вскоре и второй, выбравшись, устремился за ним. Через несколько минут, мокрый, облепленный тиной и пахнущий болотным смрадом, Самбор выбрался на твёрдую землю. Он едва успел перевести дух, как с капища донёсся яростный рёв и звук боя. Пригнувшись, Самбор подкрался к месту схватки. Двое скогарманов бились не на жизнь, а насмерть посреди низких, мшистых идолов. У одного в руках была сабля с изогнутым, зловеще блестящим в лунном свете клинком.

У другого обломок шеста, разрубленный надвое тем самым клинком. Он размахивал своей дубиной норовя переломать кости своему сопернику или же сломать клинок. Тот же, вероятно более опытный, вовремя отскакивал, удерживая нужную дистанцию и кружил, как волк вокруг лося. Через несколько минут, человек с дубиной, понимая что устает, собрал все свои силы и с диким воплем резко сократив дистанцию и рискуя нарваться на сабельный укол в живот, обрушил на соперника чудовищный удар сверху. Боец с саблей подставил клинок под блок. Удар был страшен – сабля прогнулась, и обломок шеста, соскользнув по ней, с хрустом врезался скогарману в плечо. Тот ахнул от боли, но, стиснув зубы, не потерял ни секунды. Пока противник не оправился от замаха, он взметнул саблю коротким, точным движением – и снёс тому полголовы. Победитель выпрямился, тяжело дыша. Левое плечо у него безвольно провисло, рука болталась плетью.

Именно в этот момент Самбор вышел из кустов – откуда наблюдал за боем.

- Брось оружие и беги, – сказал Самбор, держа свой шест наготове. - С одной рукой ты лишь половина бойца. А так может спасешься.

Скогарман, бледный от боли, лишь криво усмехнулся. Его глаза блестели в лунном свете лихорадочным отчаянным блеском. – Убежать? Глянись вокруг, всюду люди? Да меня тут же схватят и вздёрнут на первом дубе. Либо посадят нак кол. Здесь не живут побеждённые, парень. Либо ты, либо я.

И, собрав силы, он с немым рыком кинулся на Самбора, пытаясь саблей заблокировать шест. Самбор сделал чёткий, заученный тычок шестом прямо в лицо. Но скогарман был умелым бойцом. Он сделал короткий блок, отбил древко в сторону, и тут же, обратным движением, рубанул саблей по голове Самбора! Тот едва успел пригнуться, почувствовав, как лезвие со свистом рассекает воздух над головой, и рванулся вперёд, вплотную к врагу. Началась борьба в обнимку, и здесь преимущество Самбора было очевидным. Но раненый скогарман был силён и отчаян. Он не мог использовать левую руку, зато рукоятью сабли в правой дважды жёстко ударил Самбора по ключице. Тот, кряхтя от боли, мудро пригнул голову, не давая попасть по виску или затылку. Наконец, ему удалось перехватить правую руку противника с саблей, а свободной – нащупать на своём поясе рукоять ножа.

Одно резкое и почти без замаха движение и сталь вошла скогарману прямо в глаз. Тот сразу обмяк и умер.

Тяжело дыша, скорее от волнения чем от усталости, Самбор вытащил нож, забрал саблю из его руки. И медленно пошел обратно через трясину, прощупывая шестом каждую пять. Не хватало еще на обратном пути провалиться в болото и сгинуть.

Вот он вышел и увидел поджидающего недалеко от него Рагнара с сыновьями. Он одобрительно кивнул ему. Самбор подошел и протянул конунгу рукоять сабли. А тот улыбнулся и тихо сказал.

- Оставь себе! Это твой трофей и твоя удача.

- Видите! – его голос загремел над небольшой полянкой где собралось множество любопытных воинов. – Волчонок оказался волком и был хитрее трех старых барсуков. Не иначе его разум направлял сам Один. Воля Богов ясна! Они нам указываю путь не на закат, за серебром, а на восход, за рабами и персидским золотом. Он обвёл взглядом сотни воинов, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь авантюры. - Вместо английской рухляди нас ждёт на востоке иная добыча! Мы оседлаем путь из варяг в персы. Нас ждут толпы крепких холопов, за которых на невольничьих рынках Бирки и Хедебю можно выручить много серебра! И я отомщу за Хвитсерка! Мы добудем славу, которая переживёт нас всех! Рёв одобрения был оглушительным. Рагнар подошёл к Самбору и собственноручно вручил ему великолепные ножны из толстой кожи, отделанные серебряными узорами, в которые идеально легла трофейная сабля.

- Носи саблю достойно парень. Это была отличная победа и это достойный дар Богов.

Когда всё стихло, и Самбор, радостный но донельзя замерзший, дрожа, побрёл к Лепаве и Харальду. Который тотчас его по дружески обнял его и накинул овечью шкуру спасая от холода. Лепава же отодвинула этого верзилу своим хрупким плечиком и не смотря на болотную вонь и грязь крепко обняла его и одарила поцелуем.

- Когда тот первый ушел под воду, у меня чуть сердце в пятки не ушло – прошептала она. – Я думала тебя сейчас тоже кикиморы утащат.

- Все в порядке Липа, - устало улыбнулся он. – Они наверное прознали кто моя девушка и решили с ней не соперничать.

- Ах ты!, - она делано рассердилась, ткнув кулаком в грудь. – Значит теперь домой на восток?

Тут встрял Харальд

- Не так быстро девонька. Большие дела на скорую руку не делаются.

Лепава немного подумала, сморщила носик и произнесла.

- Все равно, скоро увидим твои леса. И скажи - ты наконец-то отучишь меня бояться кикимор. Но сначала – отмыться. Ты пахнешь, как прокисшее болото в жаркий июльский день, мой Сольвейг. И они пошли вместе – победитель, пахнущий тиной и кровью, и его радость, пахнущая дымом очага и надеждой. Луна же, холодная и равнодушная, продолжала свой путь, освещая путь этой странной троице.

Зима, весна и железные мышцы

Если бы кто-то сказал Самбору, что можно соскучитьтся по унылой гребле сутками напролет. По постоянной треске в рационе и штормам, где-то ли тебя зальет волной сверху или же вы перевернетесь и утонете в холодном море. Он бы не поверил и назвал бы его дураком. Но прошло уже несколько долгих месяцев, а корабли Рагнара все еще стояли в Роскилле. Здесь же находились и наши друзья в полном составе. Харальд не мог на долго оставить свой корабль. Сдесь же и остался Гутторм. Осень, хитрая, как лисица, украдкой сменилась зимой – суровой, ветреной и такой скучной, что даже драки в тавернах приобрели какой-то унылый, будничный характер. Зима же, протянув ноги, нехотя уступила место весне, которая к концу апреля только-только осмелилась прогнать лёд с бухт.

А поход все откладывался. Рагнар с сыновьями тоже в Роскилле переместился. Понемногу готовя корабли к выходу. Он как рассудительный хозяин, собирал силу не спеша: слал гонцов, торговался с ярлами, выслушивал скальдов, воспевавших его будущие подвиги, и попутно проверял, чтобы на каждом драккаре было достаточно бочек с пивом и вяленой бараниной. Дружина тем временем упражнялась в воинских искусствах, чинила снаряжение и проигрывала в кости последние монеты. Самбор и Лепава, наивно полагавшие, что теперь они – почётные гости и могут проводить время в прогулках по окрестностям и дегустации местного эля, жестоко ошиблись. Харальд Сивобородый, получивший от Рагнара негласный мандат «сделать из них боевых орлов», взялся за дело с присущим ему фанатизмом, достойным лучшего применения.

- Ты что же парень думаешь? Тебя там, на Нево, пирогами встречать будут? Дружинники Вадима наверняка тренируются и уже готовы тябя насадить на свое копье.

Так и установился их распорядок тренировок, который Харальд называл – «заботой о нежном будуще.»

Каждое утро, без выхлдных, еще до-того как нормальные люди понимали, что оно уже наступило, со всей не дежурной командой Харальда, они бегали по холмам и лесам, стреляли из лука, метали сулицы, спаринговались с копьем, саблей или топором. Харальд зачастую на лошади, подгонял бег своих воинов, подбадривая гибкой палкой.и орал: « Вперед мои волки, ща догоню и как влеплю по мягкому месту!»

Для Самбора и Лепавы - стрельба из лука. Триста выстрелов. В мишень. В качающуюся мишень. В шишку, подброшенную Лепавой или Харальдом. После сытного завтрака, который Харальд именовал «Заправкой дров в печь» шли фехтовать на копьях. Потом сразу, копье в одной руке и сабля во второй против комплекта щит и меч. После часа отдыха после обеда шло фехтование сабля против меча, и сабля-щит, против щита и меча. И так каждый день с выходным каждый пятный день. Лишь вечера были свободны для того чтобы гулять, если остались силы. Но если их оставалась много Харальд мог усилить нагрузку.

Партнерами были самые разные воины из хирда Харальда и частенько он сам. Лепава в тренировках старалась не отставать. Понимая, что она или воин или ее загрузят женской работой. Но у ее тренировок была своя специфика, это была специализация на метании стрел и ножей. Хотя для ознакомления с предметами другого боя, она иногда фехтовала.

Самбор окреп так, что старая рубаха трещала на плечах. Он не просто держал саблю - он чувствовал её продолжением руки. Его тычок копьём мог пробить щит, а взгляд приобрёл ту самую, немного отсутствующую жесткость человека, который привык, что на него постоянно кто-то нападает.

Но Лепава стреляла изумительно метко. Запросто на спор сбивая подброшенную вверх шишку. Она научилась стрелять быстрее мысли некоторых, бедолаг, называвших себя воинами. Она в четыре секунды выпускала четыре стрелы и все попадали в цель. Самбор – вроде бы охотник со стажем и без этих тренировок попадавший, каждый второй раз в бегущего зайца. В умении стрелять отстал от нее на порядок. Хотя стрелял тоже отлично. Все же ежедневные стрельбы сказывались на качестве.

Конечно Самбору тоже доставалось. Лепава уже устала сокрушаться, а потом и ругаться перевязывая его бесконечные ссадины. А Самбор только отшучивался. – Это Торгейр помог, это Харальд наградил, это Бьярни оставил. Этому Лют научил.

Харальд же не переставал подбадривать молодежь.

- Тяжело в учении, легко в бою – орлы мои залетные. Завтра новый день, новая боль и новые возможности.

Так, через пот, синяки, отчаяние и хриплый смех Харальда, пролетали месяцы. И когда к середине апреля первые по-настоящему тёплые ветры наполняли паруса на рейде, Самбор и Лепава были уже не теми робкими гостями с востока. Они были настоящие воины готовые к вику. Оставалось только дождаться, когда же, наконец, Железный Борец даст команду отчаливать - вперед, родным берегам.

Глава 16

Сказ о том как Самбор приобрел воинский прикид

Дело уже перевалило середину весны, да и зима, что прошла в Лейре, выдалась долгой, скучной и на редкость продуктивной. Пока за стенами длинного дома завывали вьюги, словно стаи голодных троллей, внутри кипела работа иного рода. Самбор и Лепава превратились в живые воплощения поговорки «кто не спрятался — я не виноват», только продолжали прятаться они исключительно в тени своего учебного оружия. Продолжались три тренировки в день — утром, в обед и вечером — и сделали из них ходячие учебники по искусству изничтожения ближнего. Харальд Сивобородый, как заправский кузнец, ковал из них боевые клинки. Но даже у кузнеца бывают творческие кризисы. — Опять в стойку «Медведя» встал! — орал Харальд, шлёпая Самбора плашмя тренировочным мечом по бедру. — Ты что, на параде? Правая нога чуть вперёд, корпус наклони тоже вперёд. Противник же видит, куда ты вес переносишь! Будь неожиданным, Тор тебя дери! Неожиданности, как выяснилось, преподавал в Лейре специалист узкого профиля. И звали его Ивар, прозванный Безкостным — один из младших сыновей Рагнара, прибывший на сборы дружины.

Если Харальд учил просто убивать врага, то Ивар учил, как сделать так чтоы он умер сам от удивления. Он был гибок как змея и был непредсказуем как пьяный эльф. И он взял Самбора потренироваться к себе на месяц.

- Ну что восточный дубочек, - говорил Ивор голосом вроде бы ласковым, но отдающим опасным змеиным шипением.

- Покажи как ты в атаке. Руби и коли меня, не бойся.

Спаринги к слову были не деревянном оружии. Иначе в полную силу не поработаешь.

Самбор уже уверенный в своих силах , сделал четкий удар с плеча наискось. Целя Ивору в левое плечо. Он… ушёл уклоном. Буквально. Его торс отклонился под немыслимым углом, будто у парня вместо позвоночника была пружина от старой западни. Учебный клинок просвистел в сантиметре над его головой.

- Мимо – констатировал Ивор и выпрямляясь, казалось не сильно пнул его ногой в бедро, чуть повыше колена. Самбор рухнул на траву, а потом поднимаясь ощутил, что нога его не особо работает и теперь он охромел. Что за точка такая – куда попал Ивар?

- Пройдет скоро, весь в Харальда,- чуть насмешливо произнес сын Лодброка, помогая ему встать. –, Запомни еще одну мудрость. Бей не туда куда ожидают, не тем чем ожидают и тогда, когда не ожидают. Когда ты не стандартно ведешь бой. Ты ломаешь противнику весь его замысел. Тренировки с Иваром напоминали не бой, а игру в салки с очень гибким и злобным водящим. Самбор возвращался после них в синяках, но с головой, полной безумных идей. Лепава, наблюдая за этим, однажды заметила:

- Смотрю на него и понимаю: вот почему его прозвали Безкостным. Нормальный человек от такх кульбитов давно сломался бы. Хотя скоморохи мне иногда его напоминают своей гибкостью, но не смертоностностью.

Наука от Ивара пригодилась гораздо раньше, чем можно было ожидать. Поводом стала та самая булатная сабля – прекрасная и опасная. Она всегда висела на поясе Самбора, когда он гулял по городу или заходил в какую-либо корчму. Она вызывала уважение у одних и жгучую зависть у других.

Хольд Верманд, владелец небольшого, но бойкого шнека «Морской Щенок», принадлежал ко вторым. Человек он был крепкий и рослый, с мощным длинным лицом, будто только выубленным из дерева. И конечно у него были амбиции.

- Эй малый!- окликнул он Самбора у кузницы, где тот подправлял зазубрину на своём копье. Игрушка у тебя на поясе красивая. Но не по статусу она тебе. Мал еще. Уступи старшему. У меня меч старый, обменяемся. По хорошему.

Голос у Верманда был густой итягучий, как мед. А Самбор, не отрываясь от работы, ответил: Меч твой, наверное, старше меня в три раза. И сломать его, наверное, проще простого. И тажел он. А сабля моя привыкла к моей руке. Не стоит её расстраивать.

- Ты мне зубы то не заговаривай паря! - Верманд нахмурился. – Я этим мечом с десяток кораблей на абордаж брал. А ты лишь пережил в болоте трех тощих скагарманов. Не отдашь в обмен, так я ее затак получу. Вызаваю тебя на перекресток. Ты оскорбил мой меч и это достаточно для повода.

Самбор наконец поднял взгляд. — Вызываешь? Ну что ж, свободный поединок только… — Он вздохнул с преувеличенной скорбью. — Видно, не судьба твоему мечу на покое доживать. Принимаю. Когда? Поединок назначили на следующий день, на пустыре за конюшнями. Собралось человек тридцать зрителей — зрелище предстояло весёлое. Верманд вышел в доброй кольчуге, с огромным круглым щитом, окрашенным в сочный красный цвет, в шлеме «сова» и с тем самым «старым» мечом, который выглядел вполне себе бодрым и зубастым. - Ну, щенок, - проворчал он, - даю последний шанс. Отдай саблю и ползи в свою конуру. - Боюсь, моя конура уже занята, — парировал Самбор, вращая в руках своё верное копьё. — Там одна рыжая лисица обживается. Не любит, когда посторонние заходят. А от меня она ждет подарка. Твою тупую голову. Бой начался. Верманд, как и ожидалось, ринулся в атаку, прикрываясь большим щитом и им же норовя ударить. Его меч гудел в воздухе, нанося мощные, рубящие удары. Самбор не пытался биться в лоб. Он вспомнил уроки Ивара Безкостного. Он не стоял на месте. Он плавно отступал, держа нужную дистанцию, двигаясь не по прямой, а слегка по дуге, то есть кружил, заставляя Верманда разворачиваться. Копьём он то колол, то рубил то в ногу, то в кисть или голову, пару раз стукнул наконечником по шлему, когда противник наносил свой удар. Все конечно без толку но весьма раздражающе. — Стой, чёртова змея ползучая! — рычал Верманд, всё больше раздражаясь. — Дерись как мужчина! — Я и дерусь, — невозмутимо отвечал Самбор, делая неглубокий тычок в ногу. — Просто мужчина я… гибкий и быстрый. И вот, когда Верманд, взбешённый, сделал внезапный как ему казалось наскок и несколько провалился, пытаясь добраться до противника, Самбор совершил неожиданное. Он резко ушел в сторону, подставил древко копья в блок в догонку летящего за ним меча и нанёс молниеносный, рубящий низкий удар саблей — не по защищённому телу, а по ноге под щитом. Раздался не столько звон, сколько тупой чвяк и вопль Верманда. Обмотки и защитная варенная кожа на лодыжке не выдержала и разлетелась (клинок всё же был булатный), но всё же защитила, а сила удара почти отрубила стопу. Хольд рухнул, как подкошенный дуб, с лицом, выражавшим полнейшее недоумение. — Ты… ты мне ногу… подрубил?! — сипел он, хватаясь за голень. — Не подрубил, а посек, — уточнил Самбор, торжествуя. — Топором — рубить, саблей — сечь. Чтобы знал. И лежи смирно, а то добью. Публика взорвалась смехом и одобрительным гулом. Рагнар, наблюдавший с крыльца своего холла, лишь хмыкнул: «Хитрый зверёк». Исход был закономерен. Корабль «Морской Щенок» и его команда, на общем собрании признали власть того, кто командовал победителем их старого хольда таким изящным способом, — чести в том больше. А служить они теперь будут Харальду Сивобородому, чей авторитет после этой истории несколько поднялся. — Ну что, взял трофеи, герой? — спросила Лепава, когда Самбор вернулся в длинный дом. — Взял, — кивнул он, скидывая на пол доспех и меч Верманда и его внушительный щит. — Теперь надо от этого избавиться. На следующий день на местном торжище состоялась историческая сделка. Доспех и щит Верманда и его личный меч были проданы толстому купцу из Дорестада за сумму, которой хватило на отличную, подогнанную по размеру кольчугу. Не самую новую, но добротную, в которой уже успел починить несколько звеньев местный кузнец. А также на открытый нормандский шлем с наносником и запасную кожаную рубаху и штаны. И вот, когда весна окончательно вступила в свои права, а флот Рагнара уже походил на игравшего в водах Роскилле стального левиафана, случилось ещё одно знаменательное событие. Из-за горизонта, с юга, пришли пять боевых кораблей. Но это были не дракары данов. Суда были шире, с высокими бортами, а на носу красовались не драконьи головы, а резные солярные знаки и фигуры птиц. На мачтах развевались стяги с неизвестными символами. — Русь! — пронеслось по берегу. — Варяги с Гардарики! К берегу причалила ладья, и на землю сошёл их предводитель — Ольгост. Мужчина молодой и богатырского сложения, с бородой, заплетённой в две косы, и в остроконечном шлеме с кольчужной бармицей. Он говорил на языке данов, с такой уверенностью, будто это он их завоевал.

Он бодро не дожидаясь полной швартовки, явно красуясь своей удалью, пробежал по веслам и предстал перед Рагнаром который вышел его встречать.

- Меня звать Ольгост из Трусо! –пробасил гость. – Некоторые кличут Вещим. – Иногда я добрые предсказания даю. Захочешь и тебе дам. – Улыбнулся он. - Слыхали, Рагнар Лодброк на восток идёт? К землям словен и кривичей? Так?

- Может и идем, - отозвался Рагнар. – А тебе что с того?

- А то, конунг, что дорожка наша в одну сторону идет! - Ольгост широко улыбнулся, обнажая белые зубы. - Мы там торговлю знаем, реки знаем, язык знаем. У нас там свои торговые интересы. Пять кораблей и двести бойцов лихих. Готовы тебе принести клятву на поход. С вас честная доля добычи … — он многозначительно прищурился, — …долю по количеству воев. Честную долю. По головам. И там возможно мы останемся.

Рагнар скрестил руки на груди усмехаясь.

- И что вы можете сделать такого, чего не смогу я сделать сам?

- Скажу честно Рагнар. Нам приходила весточка от князя Вадима и он звал нас на два года служить ему. Обещая по 2 гривны на человека. Мы ему не отказали, но и не пошли к нему. У нас свой торговый интерес. Разве тебе не нужны двести опытных русов?

Рагнар задумался на минуту, затем громко рассмеялся. - Люблю я людей с деловой хваткой! Ладно, Ольгост. Будет вам доля. Но смотрите… - его голос стал тише, но от этого только опаснее, - …если попробуете факелом меня подпалить, узнаете, насколько медведь в берлоге кусачий.

- Договорились! – рявкнул Ольгост и протянул руку. – За поход на Ольховую, За раздел добычи и за верность. Пусть узнает Вадим что не с тем медведем связался. – И захохотал.

Так армия Рагнара обрела отряд храбрых русов в свой состав. А Самбо гляда на новых союзников, подумал, что их войско, будет весьма пестрым по составу. И поход обещает быть весьма веселым.

Особенно если вспомнить, как Ольгост похлопал его по плечу и сказал: - А ты, парень, саблю классную имеешь. Настоящая восточная штука. Не хочешь продать? - Нет, - устало, но твёрдо ответил Самбор. - Она у меня только одна. И она… однолюбка. Ольгост расхохотался и отошёл, а Лепава прошептала Самбору на ухо: — Смотри, герой, скоро за твоей кольчугой и шлемом очередь выстроится. Может, её в зелёный цвет перекрасим для маскировки? — Только попробуй, — засмеялся Самбор. — Будешь потом оттирать.

Прощальный пир решили устроить в Лейре. Туда попал с частью команды Харальда и Самбор с Лепавой.

В столице пахло так, будто кто-то решил зажарить сразу всех кабанов округи, сдобрив их всем запасом весеннего эля и хмельного мёда за последние пять лет. Середина весны вступила в свои права, солнце уже чуть припекало, и конунг Рагнар наконец объявил то, чего ждали все: «Завтра на восток! А сегодня - пируем!»

Двор где происходил пир, напоминал муравейник возле которого разлили бочку меда. Вокруг бегали многочисленные слуги, бродили, сидели, пели, пили и ели толпы викингов. Длинные столы ломились от различных явств. Рядом жарились целые туши быков, баранов и свиней. На столах стоял лосось, жаренные до хрустящей корочки куски мяса, грибы, караваи хлеба, варенье, море эля, пива и медовухи. Все это поглощалось как вода в весеннем потоке, из бочек, кувшинов и прямо из рогов в ненасытные глотки.

В центре этой картины, стояли на некотором возвышении настилы идущие постепенно вверх. И на самом верху воседал Рагнар Лодброк.

Он встал и поднял свой окованный серебром рог. И рев толпы как по волшебству стих.

- Братья! - начал он, и его голос, хриплый и могучий, нёсся над головами, как птца.

- Завтра наши драконы расправят свои крылья! Не на запад, где над кучками серебра молятся трусливые монахи. А на восток, где решаются судьбы мира. И многим из вас этот поход принесет славу и богатство. И когда ваши внуки спросят вас о ваших виках. Вы скажете – Я ходил с Рагнаром на восток, в Гардарику.

Он сделал паузу, с улыбкой смотря на окружавщих восторженно глядящих на него воинов.

Один смотрит и благославляет нас, Тор даст удачу нашим топорам, Фрейр дарует добычу. Но помните! Боги любят только смелых. Людй не с рыбьем сердцем, а с сердцем воина.

Толпа одобрительно взревела. А Рагнар продолжил, повышая накал страстей.

- Но не только добыча нас ждет в этот вик! Это будет справедливое возмездие. Один спесивый князек решил, что данов можно выкинуть с востока. Думает забрать наши деньги и честь. Он вероломно захватил Хвитсерка – моего сына. Мою плоть и кровь. Моего просенка! Посмотрим же как он завизжит, когда по его голову придет кабан.

- Он ошибся! – взревл Рагнар. – Мы железом возьмем свое, заберем его серебро, меха. Его людей превратим в трэлей. И скалды сотни лет будут петь о нашем походе.

Он высоко пднял свой рог и солнечный луч заставил сверкнуть серебро на роге.

-Так выпьем же за Богов дарующих удачу смелым! СКОЛ!

-СКОЛ! – громыхнули в ответ сотни глоток. И пир начался по настоящему.

В этом вареве из мяса, эля и песен Самбор и Лепава сидели рядом с Харальдом. Самбор в своей новой кожанной рубахе, поверх которой был зелёный плащ, выглядел уже не пацаном, а вполне себе грозным воином. Что, впрочем, не мешало старым викингам подкалывать его.

- Гляньте братья на молодого викинга! – гаркнул смеясь седой уже викинг по имени Эйрик Кривая Улыбка. – он постепенно зеленеет и превращается в большого кузнечика. Наверное во время боя в кустах прятаться будет.

- В кусты убегают зайцы дядя Эйрик. А охотник сидит там в засаде и ловит их там за уши. У тебя я смотрю уши короткие. Уже опытный ты значит.

Хохот поднялся ещё громче. Эйрик только фыркнул, хотя в его глазах мелькнуло уважение – пацан огрызаться научился. К Лепаве же внимание было иного рода. Один из молодых дренгов, Бьярни Рыжебородый (не путать с Бьярни из экипажа «Чайки»), уже пятый раз «случайно» проходил мимо, демонстрируя бицепс, размером в хорошее полено. - Эй красавица! – томно сказал он. – С твоей красотой все ветры будут попутными. Пересаживайся на наш корабль. У нас места хорошего много. Особенно возле меня. На руках носить буду!

Лепава, разбирая кусок жареного мяса, даже не подняла глаз. - Спасибо за предложение, Бьярни. Ты конечно красавчик. Но я слышала, от твоего запаха чайки дохнут. Боюсь, не переживу. Да и место у вас… это весла чинить, парус латать и ушат с нечистотами выносить? Нет уж, я лучше со своим «ужом» останусь. Она кивнула на Самбора, который чуть не поперхнулся, услышав про «ужа». А Бьярни, покраснев, ретировался под общий смех.

Харальд, наблюдая за этим, хлопнул Самбора по спине так, что тот чуть не грохнулся лицом в стол.

- Видал парень? Твоя лисичка как отбрить воина может! Правильная она Лепава, так держать! –А ты присматривай за ней. А то увидут на другой корабль от твоей дремучести.

- Я не дремучий, Я сосредоточенный! – Огрызнулся Самбор.

- Береги ее и береги саблю парень! Они твоя судьба. Проклятье или удача, но об этом знают только Боги.

Пир гудел, как гигантский улей. Кто-то затянул боевую песнь, к которой тут же присоединились десятки голосов. Кто-то уже мерялся силой в борьбе на руках, и треск ломающихся скамеек смешивался с одобрительными криками. Воздух был густым и горячим от дыхания тысячи с лишним человек, от дыма костров и всеобщего воодушевления. А наутро, когда первые лучи солнца только позолотили верхушки белых меловых утёсов Зеландии, гавань Роскилле представила зрелище, от которого захватывало дух. На спокойной, розовой от зари воде качались тридцать кораблей. Ядро флота – огромные боевые драккары с высоко вздёрнутыми носами, на которых оскаливались резные драконьи и волчьи головы. Среди них, как щенки вокруг матёрых волков, юлили более мелкие суда – шнеки и другие корабли союзников. Корабли русов Ольгоста выделялись своими расписными бортами и массивностью. На палубах, на причале – везде кипел последний сбор. Бряцало оружие, грузились последние бочки с водой и сухарями. Общая численность войска, собранного Рагнаром, приближалась к полутора тысячам хирдманов и воинов. Это была не дружина – это была армия. Самбор стоял на носу корабля Харальда, «Морской Ведьмы». Лепава была рядом. На нём была кольчуга под зелёным шерстяным плащом, на поясе – сабля. Он уже не был тем юношей, который сбежал из горящего посада. Ветер трепал его волосы, а в глазах стояла твёрдая решимость.

«Чайка» Гуторма тоже присоединилась к влотилии. — Ну что, сольвейг, — сказала Лепава, глядя на разворачивающуюся армаду. — Пора. Пора домой. Только уже с таким «гостинцем». — С лучшим гостинцем, какого только мог придумать, — ответил Самбор. С борта дракара конунга раздался протяжный, басовитый звук боевого рога – Визунда. Затем другой, третий. Сигнал был подхвачен всеми кораблями. Гребцы, дружно вздохнув, упёрлись в вёсла. И флот, словно гигантское стадо морских чудовищ, начал движение. Сначала медленно, неохотно, будто прощаясь с землёй. Потом всё быстрее. Тридцать драконьих голов и десятка два кораблей сопровождения, устремились, сначала на север, а потом на восток, рассекая зеркальную гладь фьорда. Вёсла били воду в едином ритме, вспенивая её в молочную дорогу. Над мачтами трепетали разноцветные стяги – красные, чёрные, синие, зелёный плащ Самбора тоже мелькал где-то в общей массе. Они плыли навстречу весеннему солнцу, навстречу рекам, лесам и судьбе, которую сами себе выбрали. Позади оставался дым пиров и родные фьорды, впереди ждали неведомые земли, месть, слава и злой князь по имени Вадим. «Морская Ведьма» взяла курс, и Самбор, в последний раз взглянув на удаляющийся берег Дании, подумал: «Скоро, мама. Скоро, Горислав, Добролюб. Ждите. Мы уже в пути». А флот Рагнара Лодброка, сверкая на солнце тысячей наконечников копий, уходил в открытое море, чтобы повернуть потом на юг, а затем – на восток. Великий поход начался.

Глава 17

Глава: Князь-Дукс, костёр и подготовка к войне

Если бы кто-то из будущих хронистов взялся описать князя Вадима, дукса кривичей, он бы, наверное, почесав затылок написал: «Сей мощный муж телом силен, а нравом не постоянен, аки шаровая молния в грозу. Куда припечет туда и ударит». Местные же жители вообще старались не подходить к этом князю близко. Когда шарахнет не угадаешь. Что у него на уме одному Перуну известно.

Вадиму было тридцать пять лет. Уже не молод, но еще и не стар. В самом соку, как сказали бы некоторые. Сложен об был так, словно родился для войны. Крепкий, высокий, широкоплечий и немного поджарый. Без лишнего веса. Так как лишний вес он обычно таскал на себе. В виде добротной кольчуги весом в 10 кг. Которую он носил с легкостью иного кафтана. Голову его украшал классический славянский чуб- оселедец, а лицо - длинные свисающие усы, которые страшно шевелились, словно живые, когда он был в гневе. Лицо его было выразительным и обычно выражало то, что все вокруг него, ему должны. Взгляд был тяжелым и с претензией.

Одевался он с как и положено князю. На ногах красные сапоги, на кольчугу накинут красный же плащ византийской работы, застегнутый дорогой фибулой.

Штаны могли быть славянскими, а вот поручи и пояс — явно цесарской работы. Всё это кричало: «Я не простой лесной князёк, я — ДУКС, властитель торгового пути!» На боку у него висела длинная византийская спата в ножнах, украшенных серебряной насечкой — трофей или дипломатический подарок, которым он очень гордился.

Передвигался Вадим легко, как волк на охоте, всегда будто готовый к резкому прыжку. Характер же его как уже говорилось был вспыльчив и неуравновешен. Он мог за щедрую песню скальда одарить того горстью серебра, а через час — за неловко пролитый кубок — приказать вышвырнуть того же скальда в ближайший сугроб, предварительно отхлестав верёвками. Жизнь при его дворе была делом захватывающим, нервным и часто коротким.

Он был хорошим воином, благо тренировали его с детства не только лучшие дружинники отца, но и постоянные воинские занятия, которые он не упускал случая провести своим воям. Скандинавы его научили работать в щитовом строю. А старые бояре кривичей научили делать лесные засады и засеки. Даже у византийцев он кое чему научился в воинском мастерстве. Устраивая потешные бои с византийскими купцами, проходившими через его земли.

Именно этот князь, силой, хитростью и звонкой монетой скрутивший в один кулак кривичей от Изборска до Ильменя, а также племена чудь, мерю и весь, не так давно взял штурмом и стёр с лица земли Любшанскую крепость данов. Теперь он вёл беспощадную войну с ильменскими словенами, стремясь и их загнать под свою тяжёлую руку. Путь из «Варяг в греки», на отрезке от Смоленска до Нево и путь из «Варяг в персы» по южной части озера Нево он тоже мог контролировать. Казалось звезды, как и торговые пути сошлись для него. И теперь приличное количество серебра и золота начали и в дальнейшем будут оседать в его сундуках.

На эти деньги он укрепил селение Ладогу новыми стенами чуть выше по течению от пепелища Любши, поставив там гарнизон в пятьдесят бойцов. Двести воинов держали Изборск, а четыре сотни стояли лагерем в Ракоме, где у Вадима была усадьба и временная ставка.

Но однажды зимой, в разгар скрипучих морозов, купцы, что приехали на санях в Раком, ему принесли не приятную весточку. Она грозила Вадиму крупными неприятностями, от чего необычное для него благодушное настроение последних месяцев, сменилось яростными воплями и проклятиями в адрес датчан. Сам Рагнар Лодброк по прозвищу Железный борец собирает флот, чтобы отправиться на реку Ольховую. Дабы разгромить и убить Вадима в качестве мести за Хвитсерка.

Планы Вадима, такие красивые – создать свое мощное и богатое северное государство, вдруг дали трещину. Хвитсерка, сына Рагнара, он содержал в строгом, но почётном плену. Кормил хорошо, поил мёдом, даже баню ему топили раз в неделю. Зачем? У князя был гениальный, как ему казалось, план. Женить ярла на своей дочери, Ефанде. Примириться с данами, породниться, пустить их корабли по своей реке за умеренную пошлину и жить богато и счастливо. И теперь этот план надо было ускорить.

Теперь, с вестью о Рагнаре, эта идея стала не просто выгодной, а вопросом выживания. Надо было завершить план. Спустившись в подземную клеть, где сидел пленник, Вадим, отбросив церемонии, выложил новость.

- Здорово ли живешь Хвитсерк? – начал мягко княь.

- Как волк в клетке. – буркнул ему в ответ Хвитсерк.

- Услышал я, что твой отец корабли собирает, сюда идти хочет - продолжил Вадим сверкнув очами. – гневается верно на меня за Любшансую крепость и за тебя. Но я человек практичный. Зачем нам воевать между собой. Это дорого и затратно. Давай мириться. Женись на моей дочери Ефанде, будешь мне зятем, сыном и наследником. И торговать станем. Золота у нас будет – завались. А раз твой отец с войском придет, то можем вместе, взять полный контроль над речным торговым путем в Миклогард. Пойдем на Полоцк, Смоленск и Киев.

Хвитсерк, высокий, худой, с с нестриженной длинной бородой бородой, поднял голову. В его глазах не было страха, только ледяное презрение.

- Ты предлагаешь мне, сыну Рагнара, стать мужем твоей лесной мышки? – его голос был тихим, но полным ледяного презрения. За боярина какого свою дурочку отдай. Я на костре скорее сгорю, чем женюсь на ней. Тьфу – он спюнул на красные сапоги князя.

Тишина в палатах стала тяжелой, как и спертый дух, стоявший здесь.

Это было оскорбление и усы князя в ярости зашевелились, а лицо побагровело.

- Так ты со мной собака датская! – заорал князь. – Я тебе честь оказываю, а ты плюешь, зараза, на меня! Костер говоришь. Будет тебе костер и твоих людей туда же отправлю. Выполню твою просьбу – зятек.

Приказ был отдан мгновенно. Остатки хирда Хвитсерка, несколько человек исхудавших, но не сломленных воинов, были вытащены из ям.

Казнь устроили на главной площади Раковицы, на страх и потеху местным жителя. Построили сруб, пленных повели к нему и сверху просто столкнули вниз, как в колодец. Разожгли вокруг него огромный костёр, Хвитсерк, уже стоя у края и перед тем как его толкнули. Вдруг остановился, уперся и закричал. Кричал так, что его было слышно даже за частоколом, - хрипло, яростно, вкладывая в слова весь свой гнев и веру в отца:

- Вадим! Ты хочешь посмотреть, как мы сгорим? Смотри же! Но и ты не проживешь и года после нашей смерти. Ножи и кровавый орел уже спешат к тебе и твоим людям. И скоро судьба тебя нагонит. И серебром как дочерью не откупишься от нее. Скоро, очень скоро! Умоешься ты кровью!

На Вадима багрового от бешенства эти слова уже не действовали. Он приказал столкнуть пленника в сруб и запалить костер. На мгновение перед его мысленном взором мелькнула картина горящей крепости и ужасной битвы на стенах. Но он тряхнул головой, выбросив все из головы. Войну с Рагнаром теперь уже было не остановить. Оставалось только готовиться.

Гордыня одного и ярость другого – неумолимо толкало множество судеб в топку будущей войны. А яростное предсказание Хвитсерка повисло в морозном воздухе, заставив замолчать многолюдных и разговорчивых зрителей.

Княжеский пир, или Как уговорить лесных жителей идти на войну

Терем Вадима в Ракоме был не просто большим домом. Это была заявка на величие, вырубленная из сосен и обильно украшенная резными узорами, а кое где и дорогой краской. Снаружи самая обычная срубная конструкция в три этажа и купольной крышей со шпилем на котором сидел мастерски сделанный деревянный покрашенный петух. но внутри... Тут пахло новыми деньгами. Стены были обтянуты привезённой византийской тканью с диковинными узорами, на лавках лежали медвежьи и волчьи шкуры, а по углам стояли тяжёлые сундуки с оковами из литой бронзы.

В центре главной палаты пылал огонь, в огромной каменной печи, стоявшей в центре и идущей через все три этажа, дым от которой уходил в трубу уходившей в крышу. На стенах висели не только луки и щиты, но и диковинные вещи: арабский ковёр, франкский меч в драгоценных ножнах и даже серебряный кубок явно арабского происхождения. Вся обстановка говорила, - «князь богат и всем того же желает.»

В центральную и самую большую палату этого дома, Вадим созвал старейшин и вождей всех племён, что держал под своей тяжёлой, но щедрой рукой. Кривичи, чудь, меря, весь - все явились, привлечённые слухами о богатых дарах. И дары их не разочаровали. Едва гости расселись за дубовыми столами, обставленными яствами: жареной кабаниной, печёной рыбой и горшками с с пшённой кашей, кувшинами меда и пива.

Как дукс Вадим стал раздавать подарки.

Князь не скупился. Каждому старейшине достался мешочек с несколькими серебряными гривнами, немного арабских дирхемов и византийских милиарисиев. А также по серебряному кубку. Также вручили дорогие крашенное сукно. Молодым и воинственным князьям — хорошие франкские ножи и крепкие норманнские топоры, серебряные браслеты, и тоже мешочки с гривнами. Щедрость была такой, что у некоторых от изумления отвисли челюсти, а у других загорелись жадные огоньки в глазах.

- Угощайтесь, гости! – гремел Вадим, обходя с кубком вина гостей за столами. - Хлеб да соль уважаемые! Что в доме моем – ваше, как и богатство торговых путей, что мы вместе стережем!

Когда гости разомлели от медовухи и даров, князь перешёл к делу. Ударив кулаком по столу, он заставил всех вздрогнуть.

А теперь, уважаемые, о деле! Пришла весть, что варяги с неким хориком с севера, собираются походом на нашу землю. С сильным войском. Не менее 30-40 шнек. Идут не торговать. Идут превратить вас в холопов и покорить эти земли. Решили, что мы лесные никчемные людишки и если чего-то достойны, то только рабского ошейника на шее.

В палате повисло тревожное молчание. Один из старейшин чуди, седой как лунь, с лицом, изрезанным морщинами глубже иных лесных троп, нерешительно прочистил горло.

- Кхе кхе.. княже? Какой хорик их ведет сюда? Не отец ли взятого тобой Хвитсерка? Говорят, вельми могучий он конунг.

Вадим сразу побагровел, от гнева и от воспоминания о оскорблении которое нанес ему Хвитсерк.

- Хорик?! –фыркнул он с таким презрением, что у некоторых сразу полегчало на душе. – Этот старый полумертвый тролль с такой же дружиной. Что он может в наших лесах? Пройти с километр и на бивак становиться. Пиво пить. Силенок то уже не так много у них, как в молодости. Они просто алчные даны. Которые хотят захватить тут все что плохо лежит или кто сам придет к ним в руки. Они очень надеются, что сопротивляться холопству вы не будете.

Вадим не стал уточнять, что «хорик» это по нурмански просто предводитель. И уж тем более он не стал уточнять, что «хорик» этот - сам Рагнар Лодброк.

Он сделал паузу, давя на самолюбие.

- Пора нам братья им показать где их место! Потому как кто с мечом к нам придет, тот как известно от стрелы в задницу погибнет. Пора самим на этом пути хозяевами быть, а не корабли их таскать по волокам! Пора избавиться от этих морских вшей раз и навсегда! Чтобы их жёны и дети в ужасе вспоминали Ольховую и Ильмень. И завещали своим деткам не соваться сюда с оружием.

Аргументы лились как мёд, сладкие и хмельные:

Обида что за дикарей считают. Подпитывалась природная жадность старейшин и вождей - «Если удержим торговые пути, то золото рекой потечет в ваши карманы». Говорил про будущее. Что нужно детям оставить свободу и возможность получать богатство, а не быть холопами у данов. Говорил про военное превосходство. «Варяги сильны флотом и на воде, но вокруг тут леса и как только встанут они на землю, то расклад сразу поменяется не в их пользу, плюсом так же наличие крепости в Ладоге. Что станет не разгрызаемым орехом для данов, о который они сломают свои зубы.

Вождь мери, приземистый и крепкий, как пень, хмуро спросил: - А коли проиграем? Они ведь злы будут. Жён полонят, деревни сожгут. Всех остальных поубивают.

- Ну так они и так придут и женок твоих в холопки заберут и тебя туда же! – неожиданно взревел Вадим, так что все вокруг втянули головы в плечи. - Конец один и тот же если проиграем войну или откажемся от нее.

- Мы не можем проиграть войну, если захотим крепко воевать! – уже спокойнее произнес он. – Мы на своей земле. Тут нам каждый куст и каждое дерево помощник. Где хотим засаду устроим. Где пожелаем налет. Они тут в чужих краях, ничего не знают. В топях утопим их на потеху кикиморам.

Его уверенность была заразительной, а щедрость - убедительной. Старейшины переглядывались, кивали. Кто-то из молодых кривичей бояр, уже потрогавший новый франкский меч, и вовсе ударил кулаком по столу: - Верно говорит князь! Надоели эти морские бродяги! Пора свой порядок ставить!

Страх перед неизвестным северным войском, Вадим ловко заменил ненавистью к привычным морским бродягам - викингам и жаждой собственной наживы. О хорике больше не вспоминали. Далее договорились быстро: Каждый род, в каждом племени, выставляет по десятку-два – три мужчин с тем, что есть: копьём, топором, луком. Каждый вождь ведёт свою дружину. На каждого, воя припасов брать с собой, на два месяца. Каждый род потом присылает припасы своим, если война затянется. Встреча назначают у Ладоги, через две седмицы после ледохода, в середине весны. Крепость будет их оплот и продовольственная база.

- На том и порешим уважаемые! – подвел итог Вадим, поднимая кубок. – Выпьем братья за землю нашу, за волю и за будущую добычу!

- За землю! За волю! –грянули в ответ десятки глоток, уже видевшие в тумане будущего полные сундуки золота и великую славу для себя любимого.

Пир тянулся почти до утра. Пока многие гости просто не попадали от выпитого под лавки. Где и заснули. А утром немного еще приняв меда от похмелья – пошатываясь засобирались домой.

А Вадим сел у жаровни и мрачно смотрел на огонь. Он раздул пламя этой войны напав на Любшу, но иного выхода не было. Теперь и впрямь нужно готовиться к приему северных гостей так, чтобы содрогнулся весь север.

Так на этой пирушке были решены судьбы тысяч людей. И предсказание Хвитсерка кружилось где -то над головами дожидаясь лета.

Вошла Ефанда его дочь. Пинесла отцу кувшин молока и пирог с зайчатиной.

Вадим ласково на нее посмотрел. – Спасибо дочь! – Она явно была не дурна собой. Скромница, красавица и просто замечательная девица воспитанная в строгих местных традициях.

Он любил и баловал ее. К ней уже сватались некоторые боярские сынки и даже вожди некоторых чудских племен. Но у Вадима для нее был другой план. Она должна стать женой такого князя или конунга, что поможет ему в его великих помыслах.

Зря Хвитсерк отказался от нее. А ведь такие дела вместе могли наворотить. Если бы его отец не воевать сюда шел, а помогать. И перед задумчивыми глазами Вадима появились сказочные картины. Как их общее войско ставит под контроль Смоленск, Киев. Ходят и завоевывают Белое озеро. Потом идут походом на Булгар где их ждет богатая восточная добыча. А потом может, Перун помог бы взять Итиль. И вот два торговых пути под его полным контролем. И этим могучим государством владели бы дети Ефанды и Хвитсерка. «Все таки дурень он.» - С досадой подумал Вадим. – Да хоть бы тот же совместный поход на Царьград пойти. Ромеям сейчас от арабов ни как, не избавится. Теснят их. Не до нас было бы. Эхъ, такие помыслы испортил поганец. Ну ничего. Разделаюсь с Рагнаром, можно будет к плану вернуться.

Глава 18

Глава: Арифметика гнева, или Как считать врагов на пальцах одной руки, когда на второй – топор

Весна под Ладогой пахла побегушками. Не той, первой, робкой зеленью, а вонючим, кишащим мухами болотом человеческой возни. От слияния Волхова в Ладогу и на добрые три версты вглубь берега копошился лагерь. Не лагерь, а ярмарка Ада, если бы там торговали не мёдом, а перспективой скорой и славной кончины.

Сам князь-дукс Вадим, облачённый в дорогой, но уже потёртый византийский плащ, стоял на пригорке у своей походной гридницы – большой узорчатой палатки, больше похожей на вывернутую брюхом вверх пёструю птицу. Перед ним, на грубо сколоченном столе, лежали берестяные бирки, вощёная дощечка с выцарапанными палочками и кубок недопитого мёда, в котором тонула пара утонувших раньше времени мошек. — Считаю в последний раз, чтоб черти запутались, а я — нет, — бубнил Вадим, водя заострённой палочкой по зарубкам. — Пятьдесят семь вервей… Эх, мать вашу… Карела да чудь. С каждой вёрви в среднем… пятнадцать смердов с дубинами, луками да рогатинами, коих за воина считать — только зря говорить. Дружины свои и вожди приведут, совокупно человек сто – сто пятьдесят воев. Такс…- Он зажмурился силясь сложить все цифры в уме - людей этих, под девять сотен будет, если с округлением говорить.

- Его верный оруженосец, и по совместительству посыл, тощий как жердь парнишка по имени Свищ, почтительно крякнул:

- Вот это сила княже! Ни, когда столько не видывал. Народа будет как звезд на небе, даже больше.

- Сила? - фыркнул князь, отпивая мед вместе с мошкой не морщась. – Сила, это когда обученная сотня воинов тысячу смердов разгоняет. А тут…сборная солянка получается. - Он махнул рукой в сторону лагеря, откуда неслось блеяние овец, ругань на нескольких наречиях и скрип тележных колес. - Тут одна надежда, что враг сдохнет от вони, пока будет считать, кто тут из нас воин, а кто - так, с дубиной мимо проходил

Он продолжил, уже с горькой усмешкой:

- Вепсы и те скупые на людей. Полторы сотни мужиков да тридцать воинов прислали. Ладно хоть с волхвами своими пришли. Пусть страху на врагов наводят своими проклятиями, да бормотанием. Кривичи мои тоже не ахти воины. Каждой сотне надо по три дружинника дать. Чтобы учили ратному делу. А то разбегутся как только данов увидят. Итого минус тридцать ратников, это опять с округлением как у бабы. - Усмехнулся он.

Бабы на пашнях сами потрудятся. Да и не всех мужиков снимаю на рать. Ну еще чудь, корела, водь, ижора, весь. Пришлют под тысячу мужиков плюсом, к тем ста воинам вождей. И дружина моя наконец. Тут четыре сотни. В Ладоге пол сотни и из Изборска выпишем сотню.

Итого - он откинулся на спрессованный тюк сена. – Воинов около шести с половиной сотен и смердов с их охотничими рогатинами и дубьем, восемнадцать сотен, с округлением если. Вроде много да бестолково все.

Тут в палатку, не церемонясь, вошёл Длинный. Вошёл не просто - вплыл, как журавль на болоте. Высокий, худощавый, с руками, которые, казалось, заканчивались где-то за пределами палатки. На лице - вечная, немного скучающая усмешка человека, который знает, что может убить тебя десятью разными способами и выберет одиннадцатый - самый обидный. - Ну что, княже, арифметию победил? - голос у него был глуховатый, будто из бочки. - Победил, - мрачно отозвался Вадим. - Как мокрицу сапогом. Теперь врага считаю. Людишки от купцов… - он понизил голос, хотя кроме них и Свиря никого не было, — …тридцать дракаров. Да на каждом… ну, пусть по сорок гребцов-воинов. Это тысяча двести зубов, которые хотят съесть моё мясо. И это если местные словене, наши милые соседи, к ним не присоединятся. А ведь присоединятся, Длинный! Как же они не присоединятся? Их верви мы пожгли немного, их старейшин перебили, часть в холопы продали… Они рады будут любому, кто против нас пойдёт!

Длинный лениво подошёл к столу, взял кубок Вадима, дохнул в него (князь поморщился) и отпил. - Тысяча двести… Против наших пятисот шестидесяти пяти. Два к одному. Неплохие шансы… для самоубийц. - Именно! — Вадим вскочил, задев стол, и берестяные бирки посыпались на земляной пол. — Именно! На поле, в чистом бою, нас раздавят! Значит, биться в чистом поле — самоубийство. Значит, надо дать им разбить лоб о стены и лишить фуража. И словен этих… отсечь. Как гнилой палец. И тут он изложил свой план, выстраданный за бессонные ночи. Три отряда. По пятьсот смердов в каждом. И по сотне дружинников — костяк, сталь, вокруг которой намотается мясо. Отправить их в леса на словенские верви. Нечего тут лясы точить. Жечь, грабить, гнать словен в леса, подальше от реки. Выжженная земля. Пусть Рагнар приплывёт в пустоту. А когда флот покажется на Ольховой - собрать кулак, частью засесть за стенами и другой окружить данов.

- Кто же эти отряды поведет? – спросил Длинный, вертя между пальцами бересту отброшенную князем.

- Есть бояре тут у меня! – оживился Вадим.- Вот Добрыня. Он любого медведя голыми руками задушит. Хоть и не особо умен, но опытен в ратном деле. Другой Велимир пусть возьмет. Этот хитер как лис, хоть и жаден как вепская девка. Он пройдет по каждому оврагу, но найдет тех, кто прятаться будет. Он посчитает каждую курицу в словенском курятнике и сделает так, чтобы она к нам в котёл попала, а не врагу. И третий дам Олесю. Борзый он правда, но спелый и преданный. И со смердами хорошо ладит. Думаю, справится. А ты …- Вадим пристально посмотрел на Длинного, - ты вместе со мной из остального стада воинов делать будешь. Да остальную дружину возглавишь.

Ты мой друг и гарантия, что у любого предателя жизнь будет короткая и несчастливая. И конечно ты мой товарищ по мечевому бою. Без тебя неинтересно.

Длинный кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то вроде одобрения.

- Разумно княже. Пока люди бездельничают, надо бы им дух боевой поднять и показать кто тут главный. Дружинники то ижорцев, наглеют маленько, любят бахвалиться. Вон кривичей, из тех кто смерды, задирают. Надо зрелище. Кровавое и поучительное.

Вадим хмыкнул. - Зрелище? У меня каждый день тут как на позорище. Чего выдумал то? - Поединок, — просто сказал Длинный. – с тем кто из корел или ижор сильно зазнался. Мол, они самые ярые в бою, а мы, кривичи, только в тылу отсиживаемся, да брюхо набиваем.

- Испытаем мою удачу князь! – Дам им урок, чтоб другие потише и послушнее были.

Поединок на удаль и удачу – объявили по всем лагерям. Кто пожелает ее испытать – милости просим. За вознаграждение и милость князя. Тот, кто вызывает на бой объявлен Длинный.

Весть о поединке разнеслась по лагерю быстрее, чем дым от вечерних костров. К полудню на небольшом притоптанном пятачке у самой воды собралась толпа в несколько сотен человек. Смерды лезли вперёд, дружинники стояли с каменными лицами, но глаза у всех горели одним и тем же хищным огнём – жаждой зрелища. Первый соискатель удачи не долго заставил себя ждать. Это был корел по имени Укко. Он был скале под стать: широченный в плечах, в кольчуге и шлеме, с грудью, как кованый сундук, и бычьей шеей. Лицо обветренное, с маленькими, свинячими глазками, полными уверенности и презрения. В руках – огромный боевой топор на длинном древке. Это был главный воин в дружине одного из вождей. Было видно, что он не новичок и привык побеждать. Он вышел, тяжело ударил обухом о землю, взрыхлив дёрн, и рявкнул на всю округу:

- Где там этот длинный шест? - Вышел бы, а? Поиграем! Покажу, как у нас, в лесах карельских, с хвастунами разговаривают!

Раздвинув толпу, не спеша, вышел, но так плавно, что кто-то мог бы сказать выплыл Длинный. На нём не было ни кольчуги, ни шлема - только стёганая куртка и простые походные штаны. На богатом наборном поясе висел нож. А в руках он держал обычный каролинг, но держал он его как-то несерьёзно, будто трость. Его появление у ижорцев и корел вызвало сначала недоумённый гул, потом – смешки. Но дружинники Вадима, знавшие Длинного, на все смотрели с профессиональным интересом. - И это всё? – фыркнул Укко. - Я тебя, как палочку одним ударом, да пополам! - Не торопись, - голос Длинного был спокоен, даже скучен. – Играть всегда интересно и она только начинается. Давай, покажи, как у вас в лесах машут топором. Только постарайся не задеть свои же ноги – они у тебя, я смотрю, тоже не маленькие.

Укко ухнул недовольно и ринулся в атаку. Первый удар топором – свистящий, сверху и прямо в голову. Длинный не отпрыгнул. Он сделал лёгкий, почти небрежный шаг в сторону, и топор с оглушительным свистом рассек воздух в сантиметре от его плеча и по инерции вкопался в землю. Толпа ахнула, а кто то заулюлюкал. - Раз! - крикнул Длинный. - Мимо. Ну-ка, ещё.

Побагровевший от позорного промаха Укко закрутил топор над головой и нанёс диагональный удар сверху вниз, так чтобы уклониться от него было сложнее. Длинный сделал полшага назад и опять провалил удар, на этот раз зафиксировав топор противника своим мечом. Сам Длинный, который легко мог убить своего противника, сделал вместо этого изящное па, будто в танце и отшел на дистанцию.

- Два, уже лучше! – прокомментировал он. – Ты всегда воздух рубишь вместо противника, давай попадай. – Подначивал он. Укко, пыхтя и ухая, разгонял свой топор по разным траекториям, все пытаясь достать верткого противника Он даже попытался сделать укол своим огромным топором. Но все без толку.

Длинный парировал, уклонялся, отступал мелкими шажками. Он не наносил ни одного удара. Он просто… играл. Каждый раз, когда топор пролетал мимо, он насмешливо комментировал: — Ой, чуть! — Эх, не вышел - беда! — Близко, близко, но… нет. Это было унизительнее любой раны. Укко покрылся потом, дыхание его стало хриплым. А Длинный будто даже не устал. В его движениях была страшная, леденящая душу экономия силы и расчёт.

- Ну что воин! – произнес наконец Длинный, он уже не шутил, голос стал холоден как морозная сталь. – Хватит с тебя? Я конечно готов повеселитья еще. Но публике смотрю уже надоело. Да и князь не любит задерживаться. Давай заканчивать великан.

Укко, молча и отдуваясь выслушал тираду Длинного и как матерый кабан снова кинулся в атаку. Но она была не долгой в очередной раз промахнувшись, он открыл свою левую руку под удар и Длнинный молниеносно, так, что мало кто заметил его движение, полоснул мечом по левому локтю Укко. Тот взвыл от неожиданной, острой боли, пальцы разжались, и топор упал на землю.

- Ой-ой, - с фальшивым сочувствием сказал Длинный. - Обронил игрушку. Ну ничего, сейчас подберу.

Укко, хватаясь за раненую руку, инстинктивно отпрянул. Это была его последняя ошибка. Длинный сделал под шаг и длинный выпад вперёд, его меч снова блеснул. На сей раз удар был размашистым рубящим ударом, но не сильным, а точным - по бедру, поверх кожаного наколенника. Лезвие немного разрезало кожу и мышцы, и крови пролилось знатно. Укко побледнел и отшатнулся.

Толпа вокруг затихла. Все понимали, что сейчас будет казнь.

Длинный медленно обошел охромевшего и без топора великана. Он не был в ярости или обиде. Он был холоден как сама смерть. Но в его глазах читалось любопытство. Как себя покажет пленник. Как реагирует на происходящее толпа.

- Прощай воин! Вот и все, - тихо добавил он. Ты силен как вепрь. Но мощь и сила не всегда побеждает, как видишь. Впрочем, утешься, - пошутил он – ты и без головы останешься великаном.

Он поднял меч для последнего удара, а Укко смотрел на него с яростью и болью одновременно.

И в этот момент с края толпы раздался голос Вадима: - Длинный! Хватит. Он понял. И все поняли.

Длинный замер. Потом, не опуская меча, повернул голову к князю. Тот стоял, скрестив руки, его лицо было непроницаемо. - Князь приказывает - воин слушает, - наконец громко, чтобы все услышали, сказал Длинный и опустил клинок. Он повернулся к побеждённому и взяв его топор вручил его обратно Укке и громко во всеуслышание произнес. – Запомните, хвастаться надо не рать идучи, а с рати едучи.

Он повернулся и пошёл прочь, к княжеской палатке, не оглядываясь на ругающегося от боли и обиды Укко и на потрясённую, притихшую толпу. Зрелище удалось. Длинный надеялся, что урок выучен назубок. Теперь союзники князя, понимали кто есть кто и какая между ними разница.

Вадим, дожидаясь Длинного у входа в палатку, хмыкнул: - Жёстко ты его. - Эффективно, княже - поправил Длинный, вытирая клинок о пучок травы. - Теперь они будут бояться не только врага, но и нас уважать. И к тому же бояться. А страх - лучший клей для такого… разношёрстного войска. – Помолчав немного, спросил. – Княже когда высылаешь отряды?

- Завтра с утра, как солнце встанет, - произнес Вадим, посмотрев на синее синее небо. – Добрыня, Велемир и Олесь покажут словенам, что есть мой гнев. А мы будем укреплять крепость в Ладоге. Вышлем соглядатаем на Нево и на остров Ореховый. Надо вовремя узнать о приближении Рагнара.

Они стояли рядом. Крепкий, высокий, поджарый князь и его телохранитель - Длинный, что был на пол головы выше его. Оба стратеги и оба опасные убийцы. Они собрали здесь массу готового сражаться народа и на встречу к ним шло, не менее мотивированное мощное войско профессионалов датчан и русов.

Глава Немного ранее.

В лес, в который они незаметно вошли, был древним и сырым, с тяжелым запахом прения. Вряд ли рад он был визиту двуногих гостей пахнувших страхом и отчаянием. Воздух пропитанный запахом мокрой хвои давил на мысли людей, но он же, как и мох вокруг, скрывал звуки их торопливых шагов.

Отойдя на несколько десятков километров от реки, беглецы скрылись за буреломом и глухим ельником. Люди, едва державшиеся на ногах, повалились на мягкий мог и с видимым наслаждением растянулись отдыхая от быстрого своего отступления. На выражения радости от освобождения не хватало сил. Лишь тяжелое забытье и тяжелое дыхание мужчин и женщин.

Наконец, отдохнув немного, люди стали оглядываться. Ранее убегая по тропинкам цепочкой, разглядеть сколько их и кто с ними было невозможно. Теперь же можно было пересчитаться.

— Живы… Всеволод, ты жив? — Сестра… где сестра?! — Воды… ради бога, воды…

Добролюб, весь перевязанный окровавленными тряпками, как израненный лесной дух, сидел, прислонившись к стволу высокой сосны стоявшей чуть отдельной от ельника. И вдруг он увидел её. В толпе женщин, обнимавших детей, была одна высокая, худая, с лицом, исцарапанным ветками, но с ясными, знакомыми с детства глазами. Марена. Его сестра. Рядом с ней, вцепившись в её поношенную понёву, стояли двое мальчишек — один лет семи, другой поменьше, глядевшие на мир огромными, испуганными глазами.

«Как они только выдержали этот бег» - подумал он.

Он попытался встать и вдруг зашатался. Он сделал несколько неуверенных шагов, тяжело опустился перед ними на колени и просто обхватил их всех своими могучими руками, стараясь не сдавить слишком сильно. Слова застряли у него в горле комом. Он только хрипел, как раненый зверь.

- Брат… - прошептала Марена, и в её голосе не было ни упрёка, ни радости — только бесконечная усталость и облегчение. - Я знала… знала, что ты придёшь. Дети тебя сразу узнали, говорили это наш дядя Добролюб. Самый сильный… в наших краях.

Мальчишки молча уставились на огромного, окровавленного мужчину. Младший, не выдержав, спрятал лицо в материнскую юбку.

Горислав, хоть старый и с раненой в недавнем бою рукой, тем временем уже не отдыхал. Его седая, сливающаяся с лишайником борода шевелилась, пока он что-то быстро и тихо говорил самым крепким на вид мужчинам из числа освобождённых. Старик горел холодным, методичным огнём. Он знал — отсрочка коротка.

- Не время слёзы лить, - его голос, тихий, но чёткий, прореза́л общий гул. - Вадим не тот человек, чтобы так легко отпустить несколько десятков холопов, да ещё и дружинников своих потерять. Погоня будет. И скоро. Через сутки, не позже.

Добролюб поднял голову, его глаза, ещё минуту назад полные слёз, загорелись знакомой яростью. - Пусть попробуют! В лесу-то я с ними ещё не здоровался!

- Здороваться и не будем, - сухо парировал Горислав. - Цель не в том, чтобы напасть и умереть.

Сейчас надо спасти людей. А потом уже утроим им лесную войну. Чтобы каждый шаг в этой чащобе им стоил потерь, пота и крови. Мы будем для них тенью и лихоманкой. Комарами что выпьют из них всю кровь.

Он объяснил план, пока его слушали, подобралось четырнадцать добровольцев - те, у кого горечь потери и ярость пересилили страх. Эти были не воины в привычном смысле. Это были охотники, пахари, рыбаки. Но они знали лес. Знали, что терять им уже нечего. И готовы были воевать до конца.

- Уводите людей, - приказал Горислав другим мужикам и Марене, другим женщинам и детям. — Разобьётесь на малые группы, по пять-семь человек. Идите разными тропами, даже через буреломы, оставляйте ложные следы, путайте. Конечная цель - дальние верви, за чертой болот, что в трёх днях хода к северо-востоку. Если весточки не подадим через две седмицы. Значит сгинули мы, И промышляйте тогда сами собой.

Марена и другие кивнули. Её глаза встретились с взглядом брата. В них был немой вопрос и приказ одновременно: «Останься живым». Добролюб твёрдо кивнул в ответ.

Через час лес поглотил основную массу беглецов. На поляне остались шестнадцать человек: два старых, немного подраненных волка и четырнадцать псов, решившихся вцепиться в медведя. Горислав окинул их оценивающим взглядом. - Ну что, братцы, - сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не только усталость, но и оскал старого, злого бойца. - Поиграем в кошки-мышки? Только мы будем мышами с зубами. И с когтями.

Глава 19

Ночные визиты, или Стрелы под аккомпанемент храпа

Как и предсказывал Горислав, погоня объявилась через три дня. Под пол сотни дружинников одетых в кольчуги и кожаные доспехи. С ними пару десятков местных охотников, тоже вооруженных, но полегче. В основном луками и копьями. Шли они быстро и уверенно. Знали что добыча от них не уйдет.

В ночь, после двух дней погони, они разбили лагерь у небольшого лесного озера, куда впадал небольшой лесной ручей. Место удобное, с питьевой водой. Прикрывшись буреломом и густым ельником с тылу. Они выставили часовых на тропинках, ведущих на эту полянку. И надеясь на свое количество и мощь. Решили, что это достаточно. Глубцы!

Горислав, Добролюб и трое самых ловких добровольцев подползли к этому лагерю как раз со стороны ельника и бурелома. Конечно это было долго и жутко медленно. Зато сравнительно безопасно. Они подбирались и переползали поваленные стволы так тихо, что не одна ветка не хрустнула под ногой. Их было абсолютно не видно. Словно они часть самого леса.

Гляди-ка, - прошептал Горислав, скрываясь за ветками рядом с Добролюбом. – возле ближнего костра человек десять сидят.

Остальные уже спали, разбросавшись по краям поляны. Часовые у тропы лениво переминались с ноги на ногу, поглядывая в темноту перед собой. В спину им никто не смотрел.

— Освещение отличное, — с мрачным удовлетворением проворчал Добролюб. — Как на ладони. Жаль, свиной ноги у них нету на вертеле — стрелять было бы веселее. — Не жалей, — флегматично ответил старик. — Кабанчика потом заберём. А сейчас… помнишь, как мы того кабана-секача у Синь-камня брали? Тише воды, ниже травы.

Они распределили цели без слов, кивками. У обоих был лук, натянутый ещё днём. Стрелы — не боевые, с широкими охотничьими наконечниками. Не чтобы убить сразу, а чтобы ранить, напугать, посеять панику.

— По моему щелчку, — сказал Горислав.

Они выждали, пока один из часовых у костра зевнёт во всю глотку и потянется, подставляя под свет огня свой незащищённый кольчугой бок.

Щёлк. Щёлк-щёлк-щёлк. Каждый выпустил по три стрелы в несколько секунд.

Звук тетивы почти потерялся в потрескивании костра. Но вот звук удара — нет. Тупо-мягкое «чвяк», потом внезапный, душераздирающий вопль. Один из сидящих у костра вскочил, хватаясь за бедро, из которого торчало древко. Второй захрипел, получив стрелу в плечо. Третий, которому удача спасла жизнь и стрела чиркнула по шлему с оглушительным лязгом, от неожиданности шлёпнулся на спину. Пять целей были поражены.

В лагере поднялся ад. Люди вскакивали, хватаясь за оружие, не понимая, откуда удар. Кто-то орал: «В ельнике! В лесу!». Дружинники бросились к тому краю поляны, но там была лишь непроглядная, насмешливо молчащая стена леса. Стрелять было не в кого. Трое мужиков из отряда Горислава подняли ложный шум в другом месте. — Отход, — скомандовал Горислав и, свистнув по-особому для остальных, все призраки растворились во мраке так же бесшумно, как и появились.

Оставив позади орущий, мечущийся лагерь, где знахарь уже пытался выдернуть стрелу из мяса, а десяток человек в ярости тыкали копьями в тёмные ели.

На следующее утро погоня двинулась дальше, но уже не так уверенно. Шли медленнее, вперёд выслали вдвое больше ищеек, которые теперь оглядывались на каждый куст. Настроение было испорчено основательно. Двух раненых пришлось отправить обратно с четырьмя проводниками, что уменьшило и без того не огромный отряд.

А лес между тем, стал над преследователями подшучивать. Удобные следы, что еще вчера легко находились следопытами, вдруг раздваивались, а потом и вовсе терялись в буреломе. Приходилось останавливаться, рыскать вокруг, разыскивая новые следы и, следовательно, терять время. Следопыты хмурились. Множества следов как ранее уже не было. Женские и детские следы исчезли вовсе. Все понимали, что беглецы разделились на несколько групп и водят их за нос. И постоянно возникала дилемма. За какими следами идти, а какие оставить вовсе.

Ближе к полудню, следопытов ожидал новый сюрприз. Один из охотников, низкорослый карел, шедший впереди, внимательно смотрел под ноги, изучая землю, траву, лишайник. Все что помогло бы найти новые следы. И когда он увидел отчетливый след крупной мужской ноги, он радостно, наклонился вперед убирая мешавшую ему ветку. Это ветка спустила туго натянутое сухожилие. Раздался сухой щелчок и из под хвои и мелких веток, вылетело согнутое молодое деревце, ранее с расстояния казавшееся элементом бурелома. А на его конце был выточенный кол замаскированный мхом.

Удар пришёлся ищейке в грудь. Раздался тошнотворный хруст ломающихся рёбер, и человека отбросило на несколько шагов назад, где он замер, хрипло захлёбываясь кровью.

Шедшие впереди следопыты и так потерявшие уже половину своего состава, застыли в ужасе.

- Чтоб им пусто было – зло бросил подошедший сюда командир дружинников. Немолодой уже крепыш со свернутым на бок носом. – Не везет нам!

Как будто его слова стали пророческими. В течении следующих нескольких часов, отряд потерял еще троих. Один из следопытов угодил в небольшую, по колено ямку. Но там были заостренные колья. И нога оказалась пробита. Другой обходя ловушку сделал ту же ошибку, что и следопыт ранее. Он отодвинул мешавшую ему ветку и получил острым суком себе в бок. Позже один из дружинников случайно наступил на бережно снятый с дерева и спрятанный улей ос. Когда же они стали в панике уходить с этого места, то опять один из дружинников наступил на яму с заостренноми кольями.

С двумя раненными товарищами, назад отрядили еще пару бойцов.

И отряд практически встал. Полтора десятка людей за одни сутки как лиса слизала. Дружинники, привыкшие к бою лицом к лицу с противником, отчаянно злились и ругались. Они конечно знали, что такое лесная засада. Но вот не приятно очень, когда охотятся в лесу именно на тебя. А ты противника в глаза увидеть не можешь. Охотники-следопыты тоже были мрачны. Они сообразили, что имеют дело с мастером лесной войны. И вовсе не хотели вскоре закончить в этом лесу свои дни.

- Князь говорил – холопы сбежали, приведи их, - хрипел от досады командир отряда, одновременно перевязывая руку одному из своих бойцов. – Это леший нас ведет и беглецы с ним в зговоре.

Догадка, произнесенная в слух, в сгущающихся сумерках, заставляла людей ежится и со страхом смотреть на любые древесные завалы и ельники. Невидимый враг, у которого на службе сам леший, вызывал мистический ужас.

В нескольких десятках метров на удобной и скрытой позиции Горислав и Добролюб внимательно наблюдали над остановившемся на новую ночевку противником.

- Ну что, здоровяк, - спросил негромко старик, посасывая пчелиную сотту что недавно снял в диком улье. – Веселее стало?

- Еще бы, - ухмыльнулся Добролюб потирая озябшие большие ладони. – с роду так не веселился. Особенно как представлю их рожи, когда на них рой ос налетел, так со смеху умереть хочется. Умора!

Теперь они совсем медленно пойдут, ожидая за каждым кустом по подарочку от нас.

- А так и надо, - кивнул Горислав. – пущай отдохнут немного. А ночь темна. И мы опять к ним пожалуем. Главное даже не убить, а чтобы спать боялись.

Добролюб засмеялся, низко и глухо, как урчание медведя. - Люблю я твою старую, злую голову, Горислав. Как говорится, не мы такие - лес такой. Пойдём, оленины с тобой поедим, что ребята уже зажарили. Надо силы перед ночью набрать. Игра только начинается.

Два старых друга охотника, отползли подальше и скрылись в лесу. Они поели и прилегли поспать несколько часов, пока другие будут караулить. Нужно быть свежими и с умом подойти к этой ночи.

Противник сделал выводы и определил порядок похода. Он больше отказывался попадаться в хитроумно расставленные Гориславом и Добролюбом ловушки.

Эта погоня превратилась в изнурительную и беспощадную дуэль, шедшую под густыми еловыми кронами осеннего леса. Где росла ольха, там засады старались не делать, слишком высоко листья растут. Старались делать все дела в ельнике защищаясь буреломом. Дружинники же упертые и злые сидели на хвосте маленького отряда словен. А их следопыты, утроившие внимательность, старательно выявляли новые ловушки Горислава. Это была не погоня, а методичное, непрерывное давление.

Погоня, шля на износ обоих сторон. Хотя убегающим было несколько легче. Все же щиты и брони они на себе не тащили. С другой стороны, дружинники Вадима были достаточно тренированы для длительного, быстрого передвижения по лесу. Привал можно было сделать лишь глубокой ночью, да и то ненадолго – до первого проблеска зари. Выставляли дозор и спали урывками, попеременно, так как понимали, что любой недогляд грозит всем лютой гибелью и не обязательно в бою.

Горислав и Добролюб как бывалые охотники казалось легче всех переносили эту гонку. Так, когда после быстрого марша все валились без ног на землю, они умудрялись еще мастерить лесные ловушки: падающие бревна, петли под согнутые деревья, ямы ловушки. Лес всегда давал материал.

И удача еще пару раз улыбнулась им. Не смотря на всю осторожность преследователей. Один из следопытов князя попал-таки, в петлю и его так шмякнуло о сучья рядом стоящего дерева, что дальше он идти не мог. Другому же грудь пробило заряженное и замаскированное бревно. Для того чтобы раненному помочь добраться до дома выделен один из дружинников, так как следопытов и так осталось мало. Итого еще минус три.

Это был провал для преследователей. Но противник учился. Ловушки они стали находить и обезвреживать с завидным постоянством. Подавляющий перевес в силе все равно был у преследователей. И чаши весов хоть и колебались, но все же были на стороне дружинников.

И один раз и им удалось поймать в ловушку «лесных духов», так они стали называть лесных партизан которых преследовали. Горислав и Добролюб, как-то решили повторить ночной обстрел лагеря дружины. Княжеские воины, были тоже не лыком шиты. Каждую ночь они выставляли не только караулы, но и ставили удвоенные секреты, устраивали засады в самых немыслимых местах. И в один из таких секретов, попались наши охотники.

На этот раз Горислав взял с собой на вылазку несколько своих человек. Было темно и тихо. Не смотря на предельную осторожность партизаны нет нет, но иногда создавали небольшой шум. То веткой, то прелой шуршащей листвой. И внезапно тишину прервало несколько щелчков. Это полетели стрелы. Скорее всего выпущенные противником в неясные тени и на шум. И они попали. Раздалась короткая приглушенная ругань партизан и они откатились обратно в ельник. Только темнота и спасла их от преследования. Пришлось прямо ночью эвакуировать двоих раненых партизан, заметая по максимуму следы. Вести с собой их было невозможно. Поэтому им оказали первую помощь и спрятали, засыпав листвой, оставивили немного еды и бурдюк с водой. Выживут ли они теперь знали только Боги.

Именно после этой непростой ночи, стало ясно, что давление не ослабевает, а силы партизан начинают таять. Из двух десятков их осталось восемнадцать. Горислав переговорив с Добролюбом принял решение вести всю группу в болотные топи. Люди уставшие лазать по бурелому и убегать по еле заметным тропинкам в этой недельной погоне, теперь шли по сырому и чавкающему гибельному болотному мху. Болото было словно гигантская, зелено-бурая губка, пропитанная тухлой водой. Редко из нее росли березы, чаще кусты, на которые не стоило надеяться если начинаешь переход через болото. Оно жило своей болотной жизнью. Тут были свои птицы, что ловили по болоту насекомых или лягушек, квакающие жабы, ползающие гады, а где воды было больше, там жили бодяги и кикиморы. В общем, жизни здесь, было много и она была редко дружественная.

Горислав имеющий большой опыт хождения в этих местах, читал болото как открытую книгу. Хотя и он шестом обязательно проверял свои тропы.

- Видишь, Добролюб? – он указал пальцем на едва заметную зыбь. Тут скорее всего шел лось. Эта их тропа. Сколько здесь ходил, она всегда существовала. Но коварная она. Чуть вправо или влево, неверный и не проверенный шаг – считай сгинул тут в болоте.

- Совсем узенькая, - проворчал великан, вглядываясь в воду. – Идти друг за другом надо и шаг в шаг. Иначе в болото чавкнешь и каюк. - Но это же нас и спасет, - голос Горислава звучал тихо и уверено. – Посмотрим как дружина в железе тут пройдет. А пройдет. То мы их и встретим там, где удобно будет.

Как сказано, так и было сделано. Их разношерстый маленький отряд, за неделю превратился в сплоченную группу. Шли, как по канату над пропастью: впереди Горислав, его посох-щуп прощупывал каждый дюйм под ногами, сзади Добролюб, готовый в любой момент выдернуть из трясины того, кто оступится. Далее остальные, с оглоблями, копьями и топорами. Шли очень осторожно и слушали своих предводителей. А где-то позади, в несколько сот метрах они услышали вышедшую к болоту погоню.

День был в разгаре, когда они достигли «островка» - небольшого пятачка сухой, поросшей кривой березой и кустами земли посреди зыбкой пустоши. Тут лосья тропа заходила на остров, а потом далее в болото. Это был не остров, а ловушка для преследователей, созданная самой природой. Идеальное место для засады.

- В кусты друзья, и хоронитесь, чтобы вас в шаге не было видно, — приказал Горислав, и в его голосе зазвучали стальные нотки полководца. - Добролюб, возьми трёх человек с оглоблями. Ваша задача – не дать первому, кто полезет, ступить из болота на остров. Бить по шлему, по рукам, по щиту. Сбивать в воду. Остальные – готовим метательное оружие. Пращи, луки дротики. Я и еще один лучник прячемся за березами. Выбираем место такое чтобы удобно было метать стрелы или камни. Стреляем по вражеским лучникам в первую очередь и тем у кого нет щитов. Ни слова, ни крика. Только свист стрел да смерть противника.

Они замерли. Солнце, пробиваясь сквозь болотный туман, золотило воду и мох в болоте. Мир затих. Слышно было только бульканье пузырей в трясине да отдалённый, всё приближающийся шум голосов.

Вскоре преследователи появились. Впереди пару острожных следопытов с шестами в руках и луками за спиной. Потом шли длинной цепью дружинники, коих прикрывали с тылу еще два следопыта.

Они уже почти поравнялись с островком, когда, казалось, островок взорвался выстрелами двух лучников. Тут же выбежали три пращника и стали метать свои камни. Выбежали и несколько человек с дротиками, но метать их не стали. Было далековато.

Конечно два первых следопыта, ничем не защищенные сразу пали жертвой засады. Не успел среагировать и первый дружинник, пораженный стрелой и камнем как раз тогда, когда сдергивал из-за спины свой щит. Но другие были хорошо обучены и быстро прикрылись круглыми щитами.

Пращи завыли, сплетая свои короткие, яростные песни. Галька и каменные грузила, пущенные рукой, знавшей, как бить волка нападающего на овец, забарабанили по щитам. Конечно снаряды были не бесконечны и вскоре обстрел затих.

Прикрываясь щитами дружинники понемногу стали двигаться на остров.

И тут на сцену вышел Добролюб. Первый дружинник, прикрывшись щитом, попытался рвануться на островок. Он был опытен, ловок. Но он боролся на узкой тропе, по колено в воде, а против него были не враги, а стихия. Три длинные, тяжёлые оглобли, управляемые сильными руками, обрушились на его щит. Бах-бах-бах! – частый, глухой стук, будто долбили дубовое бревно. Дружинник держался, упираясь, но не мог сделать ни шагу вперёд. Каждая попытка поднять меч пресекалась ударом по руке или шлему. Он был как могучий медведь, которого с трёх сторон загоняли в болото разъярённые лесные псы.

Вновь завязалась перестрелка. Часть дружинников взялись тоже за луки. Стрелы с той стороны свистели, впиваясь в ствол сосны или с глухим стуком падая в воду за островком. Ответных выстрелов было мало, и попадали стрелы Горислава и его товарища в основном в подставленные щиты, перестрелка вышла бесполезной для обеих сторон.

Через несколько минут дружинник у островка, обессилев, с громким ругательством отступил. За ним, медленно, щитами вперёд, попятилась вся колонна. Они отошли на расстояние выстрела и встали.

Начался обмен любезностями. Голоса дружинников, хриплые от злости, неслись через трясину: — Выйди, лесная крыса! Померимся силой! Или только из-за угла бить мастак? — Болотные кхмары! Мы вас, как лисиц в норе, утопим!

Со стороны островка отвечали редко, но метко: — Иди сюда, железный червь! Иначе болото тебя обнимет! Так простояли они час. Дружинники, понимая бессмысленность лобовой атаки, отошли на берег, но, не желая уходить с позором, развели на своём берегу костёр. А с островка за ними лишь наблюдали неподвижные тени среди мха и коряг.

К вечеру, погоня, ругаясь и проклиная болото затихла в чащобе. Горислав и Добролюб решили, что это может быть уловка и там их ожидает засада.

Добролюб велел группе оставаться на острове ещё сутки, а сам с Гориславом, словно две тени, скользнули обратно по тропе. Они нашли место, где погибли ищейки. Ни тел, ни следов – болото уже приняло свою дань. Лишь один роговой наконечник от стрелы торчал из плавающего бревна в чёрной жиже, как надгробный памятник.

- Видишь? - тихо сказал Горислав Добролюбу. - Охотник погибает – лес его забирает. Воин погибает – от него остаётся железо, которое ржавеет или его можно продать. А в болоте ничего от человека не остается. Все кикиморам и навкам уходит.

Той же ночью группа партизан покинула остров, уходя другой тропкой на другую окраину болота. Погоня кончилась. Дружина князя Вадима потеряла двух своих бойцов и шестнадцать охотников-корел, половина из которых, хоть и выжила, уже никогда не будет прежними.

По лесу, меж тем, поползли новые слухи. Не о страшных разбойниках или могучих воинов или князьях. А о двух лесных духах - Лесном Деде и Болотном Богатыре, что встали на защиту своих словен, и против которых бессильны и меч, и стрела. И что тому, кто пойдёт против них, суждено бесследно сгинуть в трясине или встретить смерть из-за поворота невидимой тропы. Эти слухи были страшнее любых потерь, и они, как миазмы от того самого болота, начали отравлять уверенность в сердцах людей князя Вадима.

Пока же два этих «духа», Горислав и Добролюб, прислонившись спинами к вековым соснам в глухой тайге, наконец-то позволили себе сомкнуть глаза. Пусть на пару часов. Впереди была долгая дорога к условленному месту сбора, к своим. И новая лесная война - война за надеждой и местью. Но теперь они знали главное: их стихия - не поле боя, а бескрайний, молчаливый, живой лес и болото. И они в нём - хозяева.

Глава 20

Глава: А в это время…

Если кто-то думает, что морской поход в обществе Рагнара Лодброка это легкая увесилительная прогулка – он, смею вас уверить, жестоко ошибается. На самом деле это большой, пропахший потом и рыбой, тренировочный лагерь на воде и у воды.

Когда флот вышел из Роскилле, он не помчался сломя голову на восток, будто за ним гнался сам Ёрмунганд. А с чувством, толком расстановкой, по 40-50 километров в день, двинулся вдоль побережья сначала на юг и потом так же на восток. Ветер часто не совпадал с курсом и тогда шли на веслах, но, когда ветер становился попутным, усталые гребцы радовались как дети. Тогда поднимались паруса и ветер нес их в сказочные восточные дали. А викинги могли радостно расслабиться, а то и поспать, прямо на лавках.

К вечеру, находилась обычно бухта. И не какая-нибудь, а хорошо известная местным мореплавателям. Корабли втягивались в уютные заливы, вытаскивались на отмели, и начиналось самое интересное.

- Все на берег! - Гремели хольды и ярлы на своих кораблях.

Начиналось самое интересное. И это не пир и не ужин у костра. Все это будет потом. А пока начиналась всеобщая тренировка и маневры. Сначала шли индивидуальные поединки на учебном оружии. Потом экипажами строились в различные построения. И большими и маленькими отрядами устраивали сходки с тем же учебным оружием. Маневрируя, перестраиваясь и сражаясь друг с другом. Звон дерева о дерево, лязг железа, хриплые команды, ругань - всё это сливалось в оглушительную симфонию подготовки к войне.

Как-то вечером, находясь в дозоре, где можно было получить удовольствие отдыхая от постоянных тренировок или работы, к Самбору подошел Харальд Сивобородый.

С их позиции отлично была видна большая поляна где проходили маневры.

-Видал как перестраиваются быстро?- кивнул Харальд в сторону викингов. – Это не обычные строевые занятия. Сейчас Рагнар формирует из стаи волков единую стаю. Чтобы каждый знал соседа и свое место в строю. Чтобы каждый хирд мог взаимодействовать с соседним. Чтобы в случае атаки конницы во фланг или тыл. Люди не терялись, а мгновенно становились бы в круг или в несколько кругов. Так только ромеи умеют. Да и то не все и не всегда. Иначе арабы их бы не громили.

Самбор, стоявший рядом, конечно все впитывал как губка, но он с грустью думал, что через час, когда все эти воины отправятся ужинать, его ждет жесткая индивидуальная тренировка с Харальдом или кого он решит назначить на этот воинский труд.

Утром, на заре подъем, когда все еще спят и бег с препятствиями, в полной выкладке, да по песку или камням. Харальд, обычно бегущий рядом на легке подбадривал – «Быстрее, не задерживайся! Враги ждать точно не будут пока отдышишся!»

По окончании бегов, Лепава обычно тоже уже вставала. И начиналась стрельба из лука. На бегу и с места, по 200-300 выстрелов каждый день. По двигающейся или неподвижной мишени. Поскольку она стреляла лучше него то и помогала иной раз советом.

Потом шли поединки на деревянных мечах. С кем-нибудь из вестфольдингов, с Харальдом или с самим Иваром Безкостным, что периодически приходил сюда пофехтовать. Самбор никогда не переставал удивляться под какими углами и через какие финты этот очень быстрый и гибкий человек его обычно достает. Счет всегда шел в пользу Ивара, и обычно 9 к 1. Последний любил повторять: «Рубиться это скучно. Интереснее сделать так, чтобы противник сам на твой клинок напоролся. Думай, парубок, думай!»

Потом было купание, завтрак и отплытие. И снова вёсла.

Днём, когда шли на кораблях, все было по общим правилам. Отдых как у всех и когда у всех. Спина и руки немели, новые мозоли покрывали старые. И все мысли были о ветре, который может Боги им пожелают дать или о смене, которая приходила отнюдь не быстро. Но в этих тренировках он все более креп и закалялся.

Но бывало и так, что в иные дни, по согласию Харальда, Самбор с Лепавой оказывались на «Чайке» Гутторма. Это было благословенное время. Гутторм доверял ему кормовое весло для руления (потес у славян) и он учился управлять кораблем. Но и здесь требовалась большая сила и выносливость. А в шторм, такой потес приходилось удерживать вдвоем.

Обычными вечерами, после участия в общих маневрах Самбор с Лепавой продолжали тренироваться. Только она с луком и ножами, а Самбору Харальд внезапно добавил курсы: щит-меч, щит- копье и два меча.

- Хороший воин должен умет все! – Твердил Харальд. – А тебе девица! - Обращался он к Лепаве - в цирке Миклагарда выступать, а не на войну идти». Лепава только улыбнулась в ответ и воткнула следующий нож точно в середину мишени.

Теологические беседы на краю мира, или о чём говорят воины, когда не дерутся

Однажды после небольшого весеннего дождика дракар Харальда медленно шел вдоль скалистого, поросшего соснами берега. У Самбора была отдыхающая смена и он сидел на сундуке на носу корабля в компании Харальда. Сидели потягивая разбавленный водой мёд из дорожных фляжек.

- Скажи ярл, - начал Самбор, глядя на проплывающие рядом живописные берега. – Зачем все эти тренировки? Только для того чтобы лучше убивать и самому не быть убитым?

Харальд чуть не поперхнулся медом и рассмеялся.

- Ну, во-первых да. Не быть убитым и уметь убить. Это важно для воина. К тому же от тебя зависят жизни твоих товарищей. В бою всегда взаимовыручка важна.

Он отхлебнул и помолчал глядя на воду.

- Еще дело в контроле. Когда 1000 раз дрался в спаррингах, то для тебя бой не является новинкой. Ты просто делаешь ту работу, которую делал тысячу раз на занятиях. Ты даже не думаешь. Руки и тело все само делают. Тебе уже не хочется паниковать и убежать. Ты готов к бою. Ну а если не повезет. То умелые бойцы нужны в Вальгале. Впрочем, как и в этом мире. Умелый воин всегда сможет найти себе работу.

- Вальгала…- протянул Самбор. - Вы варяги часто о нем говорите. Это такое же место как наш Ирий?

- Почти, - глаза Харальда заблестели. – У вас он где-то за морем, а у нас в Асгарде. Там, где заседает Один. У него для лучших воинов бесконечные пиры идут вперемежку с бесконечными драками. Там еда и мед никогда не заканчивается. А вечером погибшие в драке герои вновь оживают и садятся пировать, рассказывая о своих подвигах. Сочиняют висы и слушают искусстных скальдов. Это не рай для слабаков, парень. Это награда для тех, кто не согнулся, не сбежал, кто встретил смерть с оружием в руках и улыбкой на лице.

- И чтобы попасть туда, нужно умереть в бою? – спросил Самбор не без грусти.

- Естественно! – Харальд похлопал его по плечу. – Смерть, это же не конец. – Это лишь смена миров. Трус попадает в плохой мир. А герой в хороший. Сам Один, за душами героев присылает своих дев воительниц – валькирий. А если ты всю жизнь просидел в углу, дрожа от страха… то отправишься в Хельхейм, в царство тумана и скуки. Выбирай, парень.

Самбор задумался. Пирушка у Одина и драки его не пугали. Он уже состоялся как, пусть молодой, но воин. Но и торопиться в Вальгалу он не хотел. Так как здесь была она - Лепава и где-то далеко его мать. И вообще, послушав моряков, что были в разных странах, о заморских чудесах, он тоже желал их увидеть. Рано ему было умирать.

- Я еще не готов к Вальгалле. – наконец произнес он. – Я хочу Вадиму отомстить и мать вызволить. И по свету походить. Рано мне ещё.

Харальд кивнул, и в его взгляде мелькнуло понимание. - Правильно. У каждого воина есть свой долг перед тем, как отправиться в вечный пир. Исполни его. А там… видно будет.

Берега, городки и паника местных

Берега, мимо которых проходили корабли Рагнара, были разными. То пологие и песчаные с видневшемся вдали лесом. То наоборот скалистые, на вершинах которых гнездились морские орлы белохвосты и чайки. Встречались устья рек – удобные места для стоянок, где можно было всегда спрятаться от шторма. Бывало виднелись деревни и городища.

Когда встречалось человеческое жилье, обычно происходило одно и то же действо.

Сначало – пристальное наблюдение, потом звук рога или бой больших барабанов. Иногда зажигались сигнальные костры. Потом обычно происходила суматоха. Крестьяне бежали с полей. Уводили скот. Ворота городков захлопывались и на стенах появлялась стража. Но флот викингов, даже если он шёл мирно, выглядел как предвестие апокалипсиса.

- Смотри- ка –ухохатывался Харальд. – опять по норам убегают. Бояться что все сожрем у них.

- А мы не сожрем? – простодушно спрашивал Самбор.

- Могли бы, - филоссовски заметил ярл. – Но не успеваем. Если все подряд грабить будем, то до цели, никогда не дойдем. К тому же зачем злить тут всех подряд? Они нас боятся, следовательно, уважают. И пока этого достаточно.

Но иногда флотилия подходила к той или иной деревушке и Рагнар приказывал запасаться пресной водой и продуктами. Местные старосты, частенько которых трясло от страха, соглашались по мере возможности, поделится с викингами своими запасами воды, еды и эля. Лишь бы только воины Рагнара не входили в их городища.

Юмна: вольный город на краю земли

Спустя две недели такого плаванья-тренировки на горизонте показался остров. Не просто остров — а огромный, лесистый, с дымом десятков костров, поднимающимся к небу. А вокруг него — оживлённое движение: лодки, соймы, купеческие кноры.

— Прибываем, — объявил Харальд, вдруг став серьёзным. — Юмна. Не город — клубок змей. Но своих змей.

Город, занимавший значительную часть острова в устье Одера, был не похож ни на что, виденное Самбором ранее. Это не была крепость в привычном смысле. Это был хаос, обнесённый стеной. Деревянные дома теснились друг к другу, улицы были немыслимо узкими и кривыми, а над всем этим царили высокие, островерхие крыши складов и длинные дома знати.

Запахи! Их было столько, что голова шла кругом: дым, рыба, кожи, пряности, навоз, жареное мясо, дублёная кожа, человеческое тело. И звуки: крики на десятке языков, звон кузнечных молотов, скрип телег, песни, ругань, смех.

— Здесь живут все, кому не лень, — пояснял Харальд, когда их корабль входил в оживлённую гавань. — Славяне — они тут основные, вон, их длинные дома за стеной видны. Саксы — те в каменных подвалах торгуют. Наши, скандинавы — их полно, целый квартал у причала. Говорят, даже греки тут есть, со своим вином и шелками. Город вольный, дань никому не платит, живёт с торговли. И правит тут Вартислав Храбрый — старый друг Рагнара. Умный правитель: всех терпит, со всеми дружит, но если что — покажет, где раки зимуют.

Действительно, несмотря на появление огромного флота, в Юмне не было паники. Было деловое оживление. К причалу уже высыпали толпы: торговцы, предлагающие припасы, менялы, ремесленники, простые зеваки. На крепком деревянном мосту, ведущем с острова на материк, стояла многочисленная стража — не вражеская, а просто бдительная.

Рагнар сошёл на берег первым. Его встречала делегация во главе с самим Вартиславом — мужчиной лет пятидесяти, крепким, с умными глазами и седеющей бородой, заплетённой в две косы. Они обнялись, как братья. — Рагнар! Старый морской волк! Слышал, на восток собрался? — кричал Вартислав.

- Точно слыхал, - улыбался в ответ Железный Борец. – Надо одного наглеца проучить. Который слишком зарвался на Ольховой. И ты знаешь, ч люблю путешествовать. Обычно с флотом! - Ха! С флотом он путешествует – захохотал Вартислав. – Заходи, гостем будешь. Воду, еду дадим. Только прикрой драконьи головы у шнеков. Чтобы купцы с перепугу в штаны не наложили.

Через короткое время, дана была команды сойти на берег. И Самбор и Лепава наконец ощутили под ногами приятную почву земли вместо покачивающейся палубы дракара, которого они не покидали два последних дня.

- Ну и городище, - выдохнула Лепава, оглядывая суетливое движение вокруг. – Готова поспорить, тут можно купить что угодно. От европейского шерстяного сукна, до арабской ткани.

- Тут главное не потеряться, ответил Самбор - И быть в своей компании. Моряки слышал сказывали, что зазевавшихся одиноких путников бывает воруют в таких больших городах работорговцы.

Ему было приятно и необычно очутиться еще в одном большом городе помимо Арконы и Лейре, где воплощалась разнообразные стороны жизни, и которой был одним из центров торговли на севере.

Они с Лепавой пошли с частью команды за Харальдом, который их повел к местному торговцу, где можно было прикупаться всякой мелочевкой нужной в долгом походе. После обилия пустынных островов, побережий и морских скал. Было особенно приятно пройтись по большому многолюдному городу.

Светило весело солнце, было тепло, но не жарко. И это обстоятельство тоже добавляло хорошего настроения. Самбор и Лепава имея на двоих четверть гривны, оказались на торговой площади Юмны.

Это было отдельное замечательное место в этом мире. Тут, под навесами и парусины, лежали самые разнообразные товары, некоторым из которых мог бы не погнушаться и двор византийского императора. Рядом с рулонами фризского сукна, громоздились груды пушнины – соболя, куницы, белки. Чуть далее торговали янтарем и ювелирными изделиями. Встречались и некоторые оборванцы, торгующие амулетами из медвежьих когтей и зубов волка. Они уверяли, каждого кто пожелал их слушать. Что эти амулеты бесценны на охоте и войне. И кто их купит, тот приобретет себе удачу на всю оставшуюся жизнь. Не уточняя конечно короткая она будет или длинная.

Наконец Самбор увидел, то что искал: кожевенная лавка, где на кольях висели портупеи всех сортов и размеров. Хозяин, лысый бородатый детина, в кожаной безрукавке, долго мерил Самбора взглядом. Прикидывая сколько с него можно содрать серебра.

- Сабля у тебя парень загляденье, - прогудел он? косясь на рукоять сабли висящей в богатых ножнах, но на дранной портупее. – А портупея так себе. Бери вот эту. Бычья кожа, бронзовые пряжки и украшения. Носить не сносить, если не сопрут – осклабился он. Самбор примерил, показал Лепаве и обоим понравилось. После недолгого, но яростного торга (в котором Лепава проявила чудеса дипломатии, попутно выяснив, что у лысого дети и больная мать, и что он, оказывается, должен быть счастлив уже тем, что они вообще к нему зашли) портупея перекочевала на пояс Самбора.

- С тебя причитается дорогой – шепнула Лепава Самбору пряча кошель.

- В укромном месте рассчитаюсь, - улыбнулся он. – Пошли поищем тебе теперь чтонибудь.

Лепаве нужны были наконечники для стрел. И они нашлись в соседней лавке, где заправлял угрюмый мастер-славянин с руками, сплошь покрытыми мелкими шрамами от работы с металлом. Здесь были десятки отличных, кованных наконечников для различного рода охоты. Некоторые напоминали иглы, они предназначались для пробития броней. Другие имели, широкое режущее лезвие, помогающее в охоте. Лепава перебрала штук пятьдесят, пока не выбрала те, что легли в руку, как родные.

- Ох и дотошная девка, — проворчал мастер, но в его голосе слышалось уважение. - Из наших, что ли? - Нашенских, - улыбнулась Лепава, и торг прошёл на удивление мирно и без скандала.

Харчевня, куда их чуть позже завёл Харальд, пряталась в тени огромного амбара и называлась гордо — «Ромейский угол». Оттуда, несмотря на обилие местных запахов, явственно тянуло чем-то неуловимо иным: оливковым маслом, перебродившим виноградом и, кажется, жареным сыром.

— Здесь, — тоном знатока объявил Харальд, придерживая дверь. - Гутторм, в Миклагарде, когда я ещё в гвардии служил, мы захаживали в такие дыры? Винишко там - огонь, пальчики оближешь. Давно уже не пробовал. Не то что наш кислый эль.

Гутторм, шедший следом, только крякнул в бороду, но спорить не стал. В конце концов, кто в молодости не грешил?

Внутри оказалось прохладно, пахло дымом и только что изжаренной курицей и кислым вином. Было темновато, но от запахов у Самбора свело скулы. Вдоль стен стояли низкие столы, за одним из которых, в одиночестве, восседал человек, явно выпадавший из общего колорита. Одет он был в длинный, темный хитон, а перед ним лежала стопка пергаментных листов и так же стояла чернильница с гусиным пером. Человек что-то сосредоточенно писал, изредка макая перо и бормоча себе под нос на греческом.

Глава 21

- О! - Харальд расплылся в улыбке, которая могла означать как искреннюю радость, так и предвкушение хорошей драки. — Гесиод! Чтоб меня дракон сожрал, это ты, старый книжный червь?

Человек поднял голову. Лицо у него было худое, с острой бородкой и живыми, чуть насмешливыми глазами. Он оглядел Харальда, узнал и тоже улыбнулся, но более сдержанно.

— Харальд Сивобородый... — голос у него был мягкий, но с хитрецой. — Живой, значит. А я уж думал, тебя где-нибудь в Англии зарезали за твой скверный характер. Присаживайтесь, коль пришли. Вероятно, это судьба — встретиться так далеко от Константинополя. Харальд рухнул на лавку, Гутторм устроился рядом, а Самбор с Лепавой скромно притулились с краю, жестом подзывая хозяина и заказывая эль.

Хозяин, пузатый грек с усами, которые могли бы украсить моржа, принёс не только эль, но и два глиняных кувшинчика, от которых разило так, что у Харальда глаза на лоб полезли.

— Вино! — простонал он с почти неприличным наслаждением. — Гутторм, нюхай! Настоящее, хиосское, чтоб мне лопнуть! Гесиод, как ты тут живёшь, если такое пьёшь? Я б отсюда не вылезал.

— Живу я здесь, потому что пишу историю этого удивительного города, — ответил Гесиод, разливая вино по глиняным чашам. — А вино... что ж, это одна из немногих радостей, которые напоминают мне о родине. За твоё здоровье, старый вояка.

Выпили. Харальд зажмурился, Гутторм одобрительно крякнул. Самбор пригубил свой эль и с интересом уставился на собеседников. Он чувствовал: сейчас начнётся что-то интересное.

— Ну, — начал Харальд, с хрустом потянувшись, — рассказывай, что пишешь. Всё про подвиги наши, небось? Про то, как мы сарацин убивали?

— Про подвиги потом, — отмахнулся Гесиод, подливая ещё. — Я сейчас как раз пытаюсь понять природу веры. Вы, северные народы, приносите жертвы вашим Асам. Ромеи молятся Христу. Местные — Перуну и Святовиту. И те, и другие искренне считают, что правы. Кто из нас ближе к истине?

Харальд хмыкнул, отпил ещё вина и вдруг расхохотался.

— Гесиод, дорогой! Ты же грек, хоть и книжный. У вас самих этих богов было — как у нас в лесу комаров. Зевс там, Афина, Аполлон... А теперь Христос. Как же так вышло-то? Переобулись на лету, а?

Гесиод ничуть не обиделся. Наоборот, его глаза заблестели.

— Это, мой друг, называется эволюцией религиозного сознания. — Он поднял палец. — Ты посмотри на наших богов. Они же были... как бы это сказать... очень человечными. Ссорились, влюблялись, обманывали, ревновали. Зевс, например, был тем ещё бабником. Афина родилась из головы отца в полном вооружении — ну не анекдот ли? Греки смеялись над своими богами, потому что узнавали в них самих себя.

— И неправильно это, — встрял Гутторм. — Над своими богами смеяться — последнее дело. Наш Тор, он молотом машет — любо-дорого! И если ты ему не угодил — он тебя этим молотом... ну, ты понял. Всё честно.

— Вот! — Гесиод ткнул пальцем в Гутторма. — Честно. У вас — яростно, грозно, но предсказуемо. Принёс жертву — жди удачи. Не принёс — ну, сам виноват. Принёс жертву и проиграл – значит, другой бог вмешался. А Христос... Он сложнее.

— Сложнее? — Харальд фыркнул. — Да он, говорят, на кресте висел и молил: «Отче, прости им». Где тут сложность? Слабость одна. Воин так не поступит. Воин возьмёт топор и пойдёт мстить. Как наш хорик за сына.

Гесиод откинулся на стенку харчевни и, прихлёбывая вино из кружки, стал улыбаться.

— А ты задумывался, Харальд, почему эту «слабость» приняли самые воинственные народы? Франки, готы, саксы, которые многих на западе, сам знаешь, как потрошили? Они что, по-твоему, трусами были?

Харальд задумался. Гутторм хотел было встрять, но Гесиод не дал:

— Христос не слабость проповедовал. Он проповедовал силу духа, которая выше силы мышц. Простить врага, когда можешь убить — это, знаешь ли, потруднее будет, чем череп проломить. Это требует такой внутренней мощи, какая не каждому воину снилась.

— Сила духа, говоришь? — Харальд почесал бороду. — А вот скажи мне, Гесиод, учёный человек: если этот ваш Христос такой сильный, почему он позволил себя распять? Почему не сошёл с креста, не разогнал этих легионеров? Я б на его месте...

— А ты не на его месте, — перебил Гесиод. — В том-то и дело. По учению, он добровольно принял смерть, чтобы искупить грехи людей. Это не поражение. Это жертва. Добровольная и осознанная. Таких жертв, Харальд, даже ваши саги не знают. Один повесился на мировом древе, чтобы познать руны — это да, жертва. Гесиод процитировал: «Знал я, что висел На продуваемом ветром дереве Девять полных ночей, Копьём пронзённый И отданный Одину, Сам себе самому, На том дереве, О котором никто не знает, Куда его корни уходят. Пищу мне И питьё не давали, Посмотрел я вниз, Поднял я руны, Плачущий, поднял, Упал я вниз оттуда. Могущественных песен девять Узнал я от славного сына Бёльторна, отца Бестлы, И я сделал глоток Драгоценного мёда Из омоченного Одрёрира.» Но Один — бог. А тут человек, который, по вере, был и богом одновременно, позволил себя убить. Тебе это ни о чём не говорит?

Самбор, слушавший во все уши, вдруг подал голос: — А наши... славянские боги... они какие-то... не такие. Перун — грозный, Велес — скотий бог. Им тоже жертвы нужны, но они... они ближе к земле, что ли. К лесу, к реке.

Гесиод повернулся к нему и одобрительно кивнул. — Верно, юноша. Язычество — это всегда про природу, про циклы, про понятное и осязаемое. Христианство — про дух, про то, что глазами не увидишь. Это другая вера, для другого времени. Но вот что забавно...

Он снова разлил вино. — Сейчас на севере, в Скандинавии, многие принимают Христа. И знаете, как они его называют? «Белый Христос». И молятся ему наравне с Тором. Авось и тот, и другой помогут. Прагматизм, знаете ли.

Харальд аж поперхнулся. — Как это — наравне?! Тор обидится! — А Тор, по-твоему, что, ревнивый бабёнка? — усмехнулся Гутторм. — Тор мужик умный, поймёт. Лишь бы врагов бить помогало.

Гесиод захохотал, запрокинув голову. — Вот она, северная логика! Что работает — то и бог. Если Христос помогает в бою — значит, и ему свечку поставим, и Тору барашка прирежем. На всякий случай.

Харальд нахмурился, но в глазах у него плясали чертики. — А ты, учёный, сам-то в кого веришь? В Зевса или в Христа? Или, может, в нашего Одина?

Гесиод помолчал, помешивая пальцем вино в чаше. — Я, друг мой, верю в историю. Я записываю то, во что верят люди, и пытаюсь понять, почему. Вот вы, например. Вы идёте на восток мстить за сына конунга. Ваша вера говорит вам: месть священна, погибшие в бою попадут в Вальгаллу. Это даёт вам силу. А христианин, идущий в поход, верит, что его грехи простятся, если он умрёт за веру. И это даёт ему не меньшую силу. Так кто из нас прав?

— Ну, — протянул Харальд, — мой топор, например, всегда прав. Спорит редко, но метко.

— Твой топор — инструмент, — парировал Гесиод. — А вера — это то, что рукой, держащей топор, управляет. И если рука слаба, топор бесполезен. Вы, северяне, сильны, потому что ваша вера проста и ясна. Как удар молота. Но мир меняется, Харальд. И те, кто не меняется, остаются в прошлом.

Гутторм, до этого молчаливо попивавший эль, вдруг встрял: — А вот скажи, Гесиод... Вот эти ваши христиане — они ж в одного бога верят. А у нас их вон сколько. И каждому угодить надо. Тору — молотом помахать, Одину — мудрость проявить, Фрейру — урожай вырастить. А у вас — один на всё. Как он успевает-то?

Гесиод расхохотался. — Великий вопрос! С точки зрения логики — да, не успевает. Но христиане говорят: он вездесущ. Он одновременно и здесь, и там, и в прошлом, и в будущем.

— Так не бывает, — авторитетно заявил Гутторм. — Для человека — нет. Для бога — почему бы и нет?

Харальд задумчиво почесал затылок. — Слушай, Гесиод, а вот те монахи, что в Миклагарде... Они ж вроде как воины Христа, да? А сами дрыхнут по полдня, вино пьют и на службах зевают. Я таких видал. Где же тут сила духа?

— А, — махнул рукой Гесиод, — это не воины Христа, это просто монахи. Ленивые и грешные, как и все люди. Ты же по одному пьяному берсерку не судишь обо всех северянах? Вот и я о том же.

Лепава, до этого молчавшая, вдруг тихо спросила: — А боги... они вообще есть? Я имею в виду — на самом деле?

Гесиод посмотрел на неё с интересом. — А ты как думаешь, девочка?

— Я... не знаю. — Лепава пожала плечами. — Мой отец говорил, что боги — это как ветер. Его не видишь, но чувствуешь. Иногда он тебе помогает, иногда — ломает мачту. И никогда не знаешь, чего от него ждать.

— Мудрый был у тебя отец, — серьёзно сказал Гесиод. — Потому что в этом что-то есть. Боги — это, может быть, и не личности, сидящие на облаках. Может, это силы. Силы природы, силы человеческой души. Тор — это гром и отвага. Один — мудрость и хитрость. Христос — любовь и жертвенность. И каждый выбирает то, что ему ближе.

— А Зевс? — ехидно спросил Харальд. — А Зевс, — вздохнул Гесиод, — это власть и... гм... любвеобильность. Что, в общем-то, тоже неплохо.

Они рассмеялись. Кувшин с вином опустел, и Харальд махнул хозяину, требуя новый.

— Слушай, учёный, — сказал он, когда вино принесли. — А давай проверим на практике? Вот есть у вас Христос, есть Один. Кто из них быстрее поможет нам до Ладоги добраться и Вадиму навалять?

— А ты проверь, — усмехнулся Гесиод. — Помолись обоим. Кто быстрее откликнется — тот и прав.

— А если оба? — удивился Гутторм. — Тогда ты, Гутторм, самый счастливый человек на свете. Два бога за одного тебя — это тебе не шутка.

Харальд поднял чашу. — Ну, за богов! За всех сразу! Чтоб не обижались и помогали, когда надо!

— За богов! — подхватили остальные.

Выпили. Настроение было отличное. Гесиод, раскрасневшийся от вина, вдруг сказал: — А знаете, что самое смешное? Через несколько сотен лет все эти споры будут выглядеть смешно. Люди найдут новых богов или вообще решат, что бога нет. История — она, знаете ли, такая штука...

— Не каркай! — перебил Харальд. — Мы ещё поживём. И Тор, и Один, и Христос этот белый — всем нам ещё пригодятся.

Лепава толкнула Самбора локтем: — Слышал? Молись давай всем сразу. Чтоб наверняка. — Я в лук свой и свой ещё поверю, и помолюсь им, — шепнул в ответ Самбор. — И ещё в тебя.

Лепава улыбнулась, поцеловала его, и в харчевне стало чуточку светлее, несмотря на коптящие масляные лампы.

Гесиод, заметив их переглядки, хитро прищурился: — А это, юные мои, самая сильная магия. Древнее всех богов. Берегите её.

Харальд крякнул, налил себе ещё и подвёл итог дискуссии: — Ладно, философы. Спорить можно до второго пришествия, которое, кстати, ваш Христос так и не собрался устроить. А нам плыть послезавтра. Так что давайте-ка по последней — и на боковую. Гесиод, запиши в свою летопись, что Харальд Сивобородый, ярл Вестфольда, признал: греческое вино лучше эля. Но это между нами, а то мои парни меня засмеют.

— Запишу, — кивнул Гесиод. — И добавлю, что Харальд, несмотря на язычество, человек разумный и к новым идеям открытый. Для истории это важно.

— Для истории, — проворчал Гутторм, — важно, чтобы я выспаться успел. А то завтра опять бочки таскать, а у меня спина...

Они поднялись из-за стола, расплатились с хозяином (Гесиод наотрез отказался брать деньги за компанию, сказав, что такой диспут дороже любого золота) и вышли в юмнинскую ночь, прохладную и пахнущую морем, дымом и свободой.

А где-то над крышами вольного города, невидимые и вечные, спорили о том же самом боги, пили свой нектар и эль и, кажется, были довольны, что люди всё ещё помнят о них. Или хотя бы спорят.

Утро в Юмне началось не с рассвета, а с визга. Визжали поросята, которых грузили на корабли, и делали они это с таким надрывом, будто их не в корабли несли, а сразу на вертел. К этому визгу примешивалось кудахтанье кур, блеяние овец и отборный мат грузчиков на всех известных в Северной Европе языках.

— Осторожнее, дубина! — орал толстый фризский купец на рослого парня, который уронил связку вяленой рыбы прямо в грязь. — Это ж не полено, это товар! Я за него серебром платил!

Парень в ответ лишь сплюнул и потащил рыбу дальше, к кораблю Гутторма, который, кряхтя и постанывая, руководил погрузкой со своей неизменной трубкой.

— Левее бери, левее! — командовал старый кормчий. — Не под лавку, а в передний отсек! Чтоб нос не задирало, бараны!

Самбор, проснувшийся ни свет ни заря от этого гвалта, стоял на причале и с философским спокойствием наблюдал за происходящим. Его к погрузке не привлекли. Лепава, зевая и потягиваясь, вылезла из-под навеса, где они ночевали, и, щурясь на солнце, пробормотала:

— А поспать? Нет, не слышали. Надо было вчера, конечно, меньше вина пить.

— Ты ж эль пила, — напомнил Самбор. — Эль, вино — какая разница? Голова всё равно трещит. И эти свиньи... — она поморщилась, когда очередной поросёнок выдал особенно душераздирающую руладу.

К полудню погрузка вошла в свою самую активную фазу. К припасам живым добавлялись припасы неживые, но не менее важные. Бочки с пресной водой — пузатые, дубовые, окованные железными обручами — грузили с особой осторожностью. Мало что так раздражает моряка в походе, как протухшая вода.

— Эту — на нос и покрепче примотать! — распоряжался Гутторм, указывая на особенно внушительную бочку. — Чтоб не каталась, когда шторм начнётся. И проверьте, чтоб пробки были забиты! А то знаю я вас, обормотов...

Двое молодых парней, пыхтя, вкатывали бочку по сходням, рискуя каждую секунду рухнуть в воду вместе с грузом. Рядом их коллеги, вооружившись паклей и молотками, деловито законопачивали щели в бортах, которые за пару недель путешествия успели немного прохудиться и дать небольшую течь.

— Тук-тук-тук, — мерно стучали молотки, вгоняя просмолённую паклю в пазы между досками. — Тук-тук-тук.

— Не стучи, как дятел больной, — ворчал на одного из них проходивший мимо Харальд. — Работай ритмично. Чтоб песню душа просила, а не вой.

Парень попытался стучать ритмичнее, но получалось у него пока как у медведя на бубне.

Самбор, чувствуя себя немного лишним в этой суете, подошёл к Харальду.

— Чем помочь? — А, явился, сокол ясный! — Харальд окинул его взглядом. — Вижу, портупея уже на месте. Хорошо. А теперь иди вон к тем бочкам, — он махнул рукой в сторону штабеля с солониной, — и проследи, чтоб грузили аккуратно. Не кидали, а носили. А то потом будем есть мясо с песком и щепками.

Самбор кивнул и отправился выполнять поручение. Лепава, взяв свой лук, устроилась поодаль и принялась насаживать новые наконечники на стрелы, внимательно следя, чтоб сидели плотно и ровно. Иногда она поднимала глаза и наблюдала за суетой на причале, и на её лице появлялась лёгкая усмешка.

К вечеру, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо и воду в оранжево-розовые тона, погрузка наконец завершилась. Корабли, гружённые под завязку, сидели чуть глубже в воде, но выглядели внушительно и готово к долгому пути. Щели были законопачены, бочки закреплены, живность успокоилась и лишь изредка напоминала о себе недовольным хрюканьем, кудахтаньем или блеянием.

— Хорошо поработали, — подвёл итог Гутторм, отирая пот со лба. — Теперь можно и честь знать. У Вартислава сегодня пир, между прочим. Всех капитанов звал. И вас, кстати, тоже, — он кивнул на Самбора с Лепавой. — Как же без виновников торжества?

— Каких ещё виновников? — удивился Самбор. — А этого самого восточного похода, — усмехнулся Гутторм. — Вы ж теперь у Рагнара вроде талисманов. Без вас никак.

Терем Вартислава Храброго находился в центре Юмны и представлял собой сооружение, способное вместить, казалось, всё население небольшого городка. Длинный, как дракон, с двускатной крышей, поросшей мхом, и резными коньками, украшенными головами не то волков, не то драконов — сразу и не разберёшь.

Внутри царил полумрак, разгоняемый десятками факелов и масляных ламп, которые коптили, но создавали уютный, живой свет. Воздух был густым от запахов жареного мяса, свежего хлеба, хмельного мёда и... человеческого пота, но это уже неизбежные издержки любого массового мероприятия в девятом веке.

Главной достопримечательностью зала был стол. Нет, не стол — СТОЛИЩЕ. Он тянулся вдоль всей залы, от входа и до самого княжеского места, и, казалось, не имел конца. Сколоченный из огромных дубовых досок, толщиной в ладонь, он покоился на могучих резных ногах, изображавших то ли медведей, то ли каких-то мифических зверей. Вдоль стола, на скамьях, обитых медвежьими шкурами, уже сидели гости. Человек сто, не меньше.

— Ничего себе кормушка, — выдохнула Лепава, оглядывая это великолепие. — Тут можно целую дружину накормить. — На то и расчёт, — усмехнулся Харальд, подталкивая их к свободным местам. — Садитесь, не стесняйтесь. Сегодня мы гости дорогие.

Самбор и Лепава устроились рядом с Харальдом и Гуттормом. Напротив них сидели какие-то суровые мужики с длинными усами, похожие на разбойников с большой дороги, но при этом одетые в добротное сукно и с серебряными браслетами на запястьях.

— Купцы из Любека, — шепнул Харальд. — Торгуют с кем не лень. За столом не буянят, но жадные. Если торговать с ними — держись. Семь шкур сдерут, а восьмую на память оставят.

В центре, на возвышении, восседал сам Вартислав Храбрый. Рядом с ним, по правую руку, сидел Рагнар Лодброк, по левую — какой-то важный славянский князь с брезгливым выражением лица. Остальные места на возвышении занимали старшие сыновья Вартислава и самые знатные гости.

Младший сын, Трувор, сидел чуть поодаль и с явной завистью поглядывал на отца и Рагнара. Это был молодой парень, лет двадцати, с русыми волосами и горящим взглядом. Видно было, что ему не терпится ввязаться в какую-нибудь авантюру, а не сидеть на отцовских пирах, слушая скучные разговоры о торговых пошлинах.

Пир начался с того, что Вартислав поднял огромный рог, окованный серебром, и провозгласил здравицу: — За гостей! За друзей! За тех, кто приплыл к нам с миром, а не с войной! Да будут полны их трюмы, а кошельки — тяжелы! Пейте, ешьте, веселитесь!

— ЯЯЯ! — грянуло в ответ, и пир покатился.

Еда на столе сменяла одна другую с головокружительной быстротой. Жареные поросята, нашпигованные гречневой кашей, с хрустящей корочкой и яблоками в зубах. Гуси, запечённые с мёдом и яблоками, от одного запаха которых у Самбора потекли слюни. Огромные осетры, фаршированные грибами и луком, политые каким-то невероятным соусом. Рыбные пироги — курники, слойки, расстегаи, от которых валил пар. Копчёные угри, вяленая лососина, солёные грибы в дубовых кадушках, мочёная брусника, репа пареная, репа варёная, репа жареная (видимо, урожай удался).

Напитки тоже не отставали. Мёд хмельной, мёд ставленый, мёд с пряностями, эль светлый, эль тёмный, эль с тмином, привозное греческое вино в амфорах и, на всякий случай, бочонок простой воды для тех, кто к утру собирался остаться в сознании.

— Это что ж такое делается, — пробормотал Самбор, глядя на проплывающие мимо блюда. — Я так лопну. — Не лопнешь, — авторитетно заявил Харальд, накладывая себе на тарелку половину поросёнка. — Воин должен есть много. Силы нужны. А ну давай, налегай!

Лепава, с чисто женской практичностью, выбрала рыбу и грибы, запивая всё это лёгким элем и с интересом поглядывая по сторонам.

Когда первый голод был утолён, и челюсти перестали работать с прежней скоростью, Вартислав хлопнул в ладоши, привлекая внимание.

— Дорогие гости! — провозгласил он. — Сегодня среди нас есть те, кто видел то, о чём потом слагают саги. Юный Самбор из Любшанского посада и его прекрасная спутница Лепава! — он указал на них рукой, и все взоры обратились к нашим героям. — Они принесли весть о том, что сын нашего друга Рагнара, ярл Хвитсерк, попал в беду. Они прошли через огонь, воду и медные трубы, чтобы добраться до нас. Самбор, расскажи нам, как это было!

Самбор поперхнулся куском и закашлялся. Лепава толкнула его локтем и прошептала: — Вставай, герой. Рассказывай.

Самбор поднялся, чувствуя себя неуютно под сотней взглядов. Но делать нечего — пришлось рассказывать. Он начал с того, как они с Гориславом и Добролюбом охотились на лося, а вернувшись, увидели дым над Любшей. Как пробирались к городищу, как нашли раненого дана, как наблюдали за штурмом и пленением Хвитсерка.

Говорил он просто, без прикрас, но от этого рассказ звучал ещё страшнее. — И тогда я понял, — закончил Самбор, — что один не справлюсь. Что нужна сила. Нужен тот, кто сможет противостоять Вадиму. И я ушёл. Ушёл искать Рагнара.

Он сел. Тишина длилась ещё мгновение, а потом взорвалась одобрительными криками и стуком кубков по столу.

— Молодец, парень! — заорал какой-то здоровенный детина с рыжей бородой. — Не побоялся один в дальний путь! — Смелый! — подхватили другие. — Достоин славы!

Вартислав поднял руку, успокаивая гвалт, и сказал: — Достоин. И не только славы, но и награды. — Он кивнул слуге, и тот поднёс Самбору небольшой, но увесистый кошель. — Здесь серебро. На добрую память о Юмне и на новые стрелы.

Самбор поклонился, чувствуя, как краснеют уши. Лепава, сидевшая рядом, улыбнулась и незаметно пожала его руку под столом.

— А теперь, — продолжил Вартислав, и в его голосе зазвучали торжественные нотки, — я хочу объявить ещё кое-что. Мой младший сын, Трувор, давно просился в большой вик. И вот, тогда Боги послали нам этот случай...

Он повернулся к сыну, который аж подскочил на месте, услышав своё имя.

— Трувор, выходи.

Трувор вышел вперёд, сияя, как начищенный медный таз. Вартислав положил руку ему на плечо и обратился к Рагнару:

— Рагнар, друг мой. Трувор с тремя шнеками и своим драккаром — «Соколом» — хочет присоединиться к твоему походу. Он молод, горяч, но в бою не подведёт. Возьмёшь?

Рагнар, до этого молча потягивавший вино из кубка, поднял глаза на юношу. Взгляд у него был тяжёлый, оценивающий. Трувор под этим взглядом слегка побледнел, но выдержал.

— Смелый, — наконец изрёк Рагнар. — Глаз не отводит. Это хорошо.

— Ладно, ладно, — усмехнулся Рагнар. — В бою проверим. Беру. Место для твоих кораблей в войске найдётся. Только смотри, — он погрозил пальцем, — слушаться старших. А то знаю я молодых...

Трувор чуть не подпрыгнул от радости, но сдержался, только поклонился низко и Рагнару, и отцу. Зал одобрительно зашумел.

— За Трувора! — крикнул кто-то. — За поход! — подхватили другие.

Снова выпили, снова заели. Атмосфера стала ещё более непринуждённой. Разговоры за столом потекли уже не только о еде и выпивке, но и о делах серьёзных.

— Слышали, франки опять на саксов попёрли? — громыхал кто-то с дальнего конца стола. — А им неймётся, — отозвался другой. — Франки, говорят, всех под себя гребут. — Далеко им до нас! — хохотнул третий. — Политика, она, братцы, дело такое... — философски заметил Гутторм, наливая себе ещё эля. — Кто сильнее, тот и прав. А сила сейчас — в том числе в торговле. Кто путь из варяг в греки контролирует, тот и богат.

— Вот именно, — поддержал его один из любекских купцов, тот, что постарше и с хитрым прищуром. — Этот ваш Вадим, про которого парень рассказывал, он ведь не просто так Любшу спалил. Он путь хочет зажать. Чтоб всё через него шло. А это, знаете ли...

— А это разбой! — рявкнул Харальд. — На большой дороге грабёж! Мы ж не против, чтоб он торговал. Мы против, чтоб он наших купцов обирал.

— Торговля, она мир любит, — вставил Вартислав, важно поглаживая бороду. — Когда купцы ездят спокойно и без препятствий, все при деле. И налоги тогда собирать легче, и жить веселее. А когда война — товары дорожают, дороги становятся опасными, и вообще, одна морока и разорение.

Рагнар, слушавший эти разговоры с полузакрытыми глазами, вдруг подал голос: — А на юге, говорят, хазары силу набирают. Иудеи, тьфу. Тоже хотят дань с кого только можно собирать.

— Хазары — да, — кивнул Гесиод, которого, оказывается, тоже пригласили на пир и который сидел в углу с неизменным пергаментом, делая пометки. — Они сейчас с арабами воюют, с Византией торгуют, и славян теснят. Если Вадим с ними договорится, худо будет.

— Не договорится, — отрезал Рагнар. — Он гордый. С хазарами договариваться — значит, в вассалы к ним идти. А наш Вадим сам князем хочет быть, над всеми.

— Англы, говорят, опять датчан боятся, — встрял кто-то из моряков. — Слух идёт, что Рагнар на них пойдёт после восточного похода. — Слухи, — буркнул Рагнар, но в его глазах мелькнуло что-то хищное. — Мало ли чего болтают.

Самбор слушал эти разговоры, и у него голова шла кругом. Оказывается, мир большой и сложный. Тут тебе и франки, и хазары, и англы, и саксы. И все друг с другом воюют, торгуют, договариваются. А он, со своей маленькой историей, оказался в самом центре этого водоворота.

Лепава, видя его ошарашенное лицо, шепнула: — Не бери в голову. Политика — это для стариков. А наше дело маленькое: прийти, отомстить, маму твою спасти. А там хоть трава не расти.

— Твоими бы устами... — вздохнул Самбор, но на душе у него стало немного легче.

Пир тем временем набирал обороты. Кто-то уже затянул песню, кто-то боролся на руках, опрокинув скамью, кто-то просто спал лицом в тарелке с недоеденным поросёнком. Трувор, сияющий, подошёл к Самбору и хлопнул его по плечу. — Эй, герой! — крикнул он. — Завтра вместе идём, Харальд вас ко мне на «Сокол» на пару дней отправляет! Расскажешь мне про свои края? — Расскажу, — улыбнулся Самбор. — Если слушать не надоест. — Не надоест! У меня нюх на приключения, и слушать я люблю!

Лепава закатила глаза, но тоже улыбнулась. Похоже, в компании появился ещё один вечный двигатель и источник неприятностей.

А где-то за стенами терема, в тёмной юмнинской ночи, покачивались на волнах тридцать четыре корабля, гружённых провизией, водой, оружием и живой силой. И завтра утром они снова двинутся на восток, туда, где за лесами и реками их ждала судьба, месть и, возможно, великая слава.

Но это будет завтра. А пока — пир горой, хмельной мёд и долгие разговоры о богах, политике и торговле, под аккомпанемент поросячьего визга, уже почти забытого, но всё ещё звучащего где-то на задворках сознания.

Глава 22

Глава, в которой ветер дует в спину, а дружба крепнет на глазах

На десятый день после выхода из Юмны, флот Рагнара уже третьи сутки шел на всех парусах при попутном ветре. С одной стороны, и особенно для гребцов это было радостное событие. Но все же некоторых охватывала тревога и подозрение на то, что что-то здесь не ладное твориться.

- Что-то тут не чисто, - ворчал Гутторм, который в этот день шел на «Морской ведьме Харальда», оставив свою «Чайку» в руках доверенного хольда. – Третьи сутки дует ровно, погода отменная и не одного облачка на небе. Так не бывает.

-А ты не каркай, старый, - осадил его Харальд, который наслаждался теплом и солнцем сняв с себя рубаху. – Может то Боги вспомнили зачем мы идем и решили подсобить. А может это Иисус Гесиода нам помогает. Как знать?

- Мой Христос, - донеслось с соседнего тюка, где Гессиод, продолжал, что то писать на своем пергаменте, - помогает всем кто не слишком наглеет. А ты наглеешь Харальд, но видимо все же в меру.

Гесиод, таки упросил его взять с собой в поход, обещая бессмертие Харальду на своих страницах. И тот махнул рукой. «Пусть будет с нами, занятно с ним будет разговоры вести и сказки его слушать. Будет кому наши подвиги записывать, пока скальды не научились врать красиво».

Корабли шли быстро, ровно, с достоинством. Вёсла отдыхали, паруса работали, и настроение у всех было приподнятое. Даже ежевечерние тренировки, которые Рагнар, прозванный войском Хориком (и некоторые всерьёз считали это именем), проводил с завидным упорством, не портили общего оптимизма.

— На войне будете отдыхать! — гремел голос конунга, когда флот вставал на ночёвку в очередной безлюдной бухте. — А пока мы в походе — воин должен тренироваться, дабы не быть убитым первым встречным смердом. И воины, кряхтя и ругаясь сквозь зубы, строились, перестраивались, отрабатывали удары щитами и копьями, пока солнце не касалось края воды. Харальд, глядя на это, одобрительно хмыкал:

— Умеет старый лис порядок держать. Не то что некоторые ярлы, у которых дисциплина — как у кошек на сеновале.

Два дня пути на «Соколе» — драккаре Трувора — пролетели для Самбора незаметно. С семнадцатилетним княжичем они спелись, как два весла на одной лодке.

К удовольствию Самбора, Трувор оказался парнем простым, без излишнего гонора, не смотря на свою высокородность. Он с интересом расспрашивал Самбора о его Родине, о реках и озерах, о лесных народах там проживающих. О способах охоты и рыбной ловли. И охотно отвечал на вопросы Самбора о Юмне и торговых путях, что в город заходили, о торговле. О саксах, данах и славянских народах. О том, как его отец умудряется дипломатически маневрировать между политическими интересами этих и других соседних племен.

- Батя у меня дюже хитрый, - говорил Трувор, свесив ноги на борт и жуя вяленную рыбу. – Он говорит; «Сын, сила не в том, чтобы всех конкурентов перебить, а чтобы все одни друг друга боялись и хотели найти в тебе опору». Вот так и крутиться.

- Мудро конечно, - кивал Самбор. – Вот Гессиод, так же рассказывает про суть политики императора Миклогарда.

Тренировались они вместе каждый вечер, когда флот вставал на якорь. Трувор, воспитанный лучшими бойцами Юмны, владел мечом и копьём виртуозно. Самбор поначалу уступал, но не намного, и это Трувора одновременно и удивляло, и подстёгивало.

- Слушай, — сказал он после второго дня совместных тренировок, вытирая пот со лба, — а покажи ещё раз этот прием с копьём и саблей. Ну, где ты левой. От вертикального удара блок ставишь, а правой сразу рубишь.

Самбор показал. Трувор попробовал повторить, сломал ритм, выругался, попробовал снова. К концу тренировки у него начало получаться.

— Хитро, — признал он. — Я к щиту привык, а тут щита нет, зато копьё длинное. Надо будет своим показать.

— А ты мне покажи, как ты этим уходом пользуешься, — в свою очередь попросил Самбор. — Когда я на тебя с мечом иду, а ты корпус уводишь и сбоку заходишь. Я так не умею.

Трувор показал. Самбор попробовал, и чуть не свалился, когда ноги немного заплелись в уходе, но удержался и даже сумел сделать что-то похожее.

— Получается! — обрадовался Трувор. — Ты быстро учишься, Самбор. Мне батя говорил, что я талантливый. Но ты, похоже, не хуже.

— Меня Харальд уже полгода муштрует, как сидорову козу, — усмехнулся Самбор. — Тут поневоле научишься. А ещё Ивар Безкостный показывал, как уклоняться. Вот это было страшно.

— Ивар? Сын Рагнара? — у Трувора глаза загорелись. — Тот самый, про которого говорят, что он костей не имеет? Познакомишь?

— Познакомлю, — пообещал Самбор. — Только учти, он странный. Говорит тихо, двигается как змея, и от него всегда не знаешь, чего ждать.

— Тем интереснее, — загорелся Трувор.

Лепава, наблюдавшая за их тренировками со стороны, только качала головой. Два петуха, нашедших друг друга. Но, надо признать, петухи были симпатичные и, кажется, умные. А главное — Трувор относился к ней с подчёркнутым уважением, и когда кто-то из его молодых дружинников позволял себе лишнее в сторону «рыжей ведьмы» (как они окрестили Лепаву за глаза), Трувор так ставил их на место, что те потом неделю ходили тише воды ниже травы.

— Твой княжич — молодец, — сказала как-то Лепава Самбору, когда они вечером сидели у костра на «Морской ведьме» (Самбор после тренировок частенько забредал в лагерь Трувора, но ночевать возвращался к своим). — Редко кто из знатных так к простым относится.

— Он не к простым, он меня уважает, — уточнил Самбор. — А ты, значит, уже не простой? — усмехнулась Лепава. — Я — почти герой, виновник этого вика, — напыщенно произнёс Самбор и тут же получил локтем под рёбра. — Ай! За что? — Чтоб не зазнавался. Герой.

Через несколько дней приятного попутного ветра, наблюдатель на носу драккара, крикнул что видит город. Тут и бывалые моряки зашевелились и начали обмениваться шуточками. Все этого ждали.

- Трусо! – пробежалось название города по кораблю.

Город, раскинувшийся по берегам широкой спокойной лагуны, был больше всех городов, что Самбор успел уже увидеть в этом путешествии. Подходя в порт, он увидел что деревянные причалы растянулись на добрую версту, утыканные десятками судов всех мастей и размеров. На берегу, на сколько хватало глаз тянулись бесконечные, склады, амбары и мастерские. За ними, по высоким крышам, угадывались богатые терема местных жителей.

Над городом висел дым множества очагов который смешивался в общее серое облако и уходил в голубое небо.

На берегу жарили мясо, рыбу, смолили лодки и корабли, кричали люди на нескольких языках, все это смешивалось в неповторимый аромат и шум большого портового города.

- Это... это же целое государство, - выдохнул Самбор, стоя на носу «Морской ведьмы». — Эмпория, — поправил Гесиод, оторвавшись от пергамента. — Торговая фактория. Здесь сходятся пути со всей Балтики. Янтарь с побережья, меха с севера, олово с запада, серебро с востока. И всё это — здесь. Трусо — это ворота в земли пруссов и дальше, на восток.

— Пруссов? — переспросила Лепава. — Местные племена, — пояснил Гесиод. — Они себя называют по-разному: сембы, натанги, вармии... Но для всех остальных они — пруссы. Живут здесь испокон веку, торгуют, воюют по мелочи, но в основном — торгуют. Янтарь у них — как у нас песок. Буквально под ногами валяется.

— Повезло, — философски заметил Харальд. — У нас под ногами только камни да мох.

Флот тем временем подходил к порту. Впереди, гордо распустив паруса, шли корабли Ольгоста. Русь, как их здесь называли, возвращалась домой. И встречали их соответственно.

Едва первый драккар Ольгоста ткнулся носом в причал, как на берегу началось столпотворение. Люди бежали со всех сторон, махали руками, кричали что-то радостное. Женщины в длинных льняных рубахах и цветастых платках бросались к мужчинам, выпрыгивающим на берег, обнимали их, целовали, плакали от счастья. Дети визжали и путались под ногами. Старики важно кивали, поправляя пояса, и хлопали вернувшихся по плечам.

Наибольшее столпотворение было на причалах, к которым пришвартовались русы. Ольгост сошел первым со своего корабля. Высокий, статный, в сверкающем на солнце ламеллярном доспехе и алом плаще, он был похож на былинного царевича из сказок, впрочем, кем он и являлся. К нему подошел седой, но еще крепкий мужчина, в богатой меховой шапке и с длинным богато украшенном посохом в руках.

- Отец!- Ольгост склонил голову и попытался стать на одно колено. Но старик тотчас поднял его и обнял, сказав что то хорошее, что с других кораблей было не услышать.

- Это Гостомысл, - пояснил Гесиод, который кажется, знал все и про всех. – Князь местных русов. Умнейший правитель. Говорят, его слово в здешних местах стоит дороже золота. И если он с нами подружится, - полдела считай сделано.

- А если нет? – спросил Самбор.

- Тогда мы просто постоим в порту, пополним запасы продовольствия и воды, затем пойдем далее на восток. – Гостомысл не дурак сориться с такой силой. Правда и дружить просто так не будет. Посмотрим.

Тем временем остальные корабли начали швартоваться к свободным причалам и друг к другу. К викингам Рагнара местные присматривались с интересом, но без страха. Видно, тут видали всяких гостей. Рыжие даны, светловолосые свеи, широкоплечие славяне — всё это было привычно для многонационального Трусо.

— Гляди-ка, — кивнул Харальд на группу местных, стоявших поодаль и спокойно разглядывающих высадку. — Не бегут, не прячутся. Привыкли к гостям.

— Тут, поди, каждый день кто-нибудь приплывает, — отозвался Гутторм. — Им не привыкать.

Самбор, сойдя на берег, почувствовал под ногами твёрдую землю и с наслаждением потянулся. Десять дней в море — даже с попутным ветром — давали о себе знать. Лепава, спрыгнув следом, огляделась и присвистнула.

— Ну и запахи, — сказала она, принюхиваясь. — Тут и рыбой пахнет, и смолой, и... чем-то сладким? Мёдом, что ли?

— Янтарём пахнет, — усмехнулся подошедший Гесиод. — Вернее, не янтарём, а деньгами. Здесь каждый второй — торговец, каждый третий — меняла, а каждый первый — жулик, остальные разбойники. Так что держите кошельки покрепче, и не верьте тем, кто предлагает «срочно и очень дёшево».

— У меня кошелька нет, — пожал плечами Самбор. — Всё при себе.

— Тем более, — кивнул Гесиод.

Трувор, уже успевший сбежать со своего «Сокола», подскочил к ним, сияя, как начищенный медный таз. — Ну как? Красота? Я тут уже был пару раз с отцом. Тут такое можно купить! Янтарь кусками, прямо с земли! Шкуры! Мёд! А девушки какие!..

— Трувор, — строго сказала Лепава, — ты бы хоть остыл немного. Только с корабля, а уже о девушках.

— А что? — не понял Трувор. — Девушки — это хорошо. Это ж жизнь!

— Жизнь — это когда ты сначала дело сделаешь, а потом о девушках думаешь, — наставительно произнёс Харальд, подходя к компании. — А ну, оба, — он ткнул пальцем в Самбора и Трувора, — за мной. Сначала к Рагнару, потом на разведку. А ты, рыжая, — обернулся он к Лепаве, — присмотри тут за добром. Чтоб не спёрли.

— Я с вами, — отрезала Лепава. — Добро Гутторм посторожит. Ему всё равно делать нечего.

— Это почему это мне делать нечего? — возмутился Гутторм, но его уже никто не слушал.

Компания двинулась вглубь города, туда, где на главной площади, видимо, уже начиналось что-то вроде стихийного торжества по случаю возвращения Ольгоста. А вокруг кипела обычная портовая жизнь. Грузчики таскали тюки, купцы торговались, дети бегали, собаки лаяли, и всё это вместе создавало тот неповторимый хаос, который и называется жизнью большого торгового города.

Самбор, шагая рядом с Трувором и Харальдом, поймал себя на мысли, что этот город — Трусо — ему нравится. Он был живой, настоящий, не чопорный, как Лейре, и не дикий, как лесные поселения. Здесь пахло деньгами, приключениями и свободой. И кто знает, может быть, именно здесь, на пути к мести, их ждёт что-то, что изменит всё.

Впрочем, до мести было ещё далеко. А пока — надо было идти к Рагнару, знакомиться с местными и готовиться к новому этапу путешествия. Восточный поход продолжался.

Если бы кто-то спросил Самбора, что такое «эмпория» до того, как он ступил на берег Трусо, он бы пожал плечами и сказал: «Ну, наверное, место, где много чего продают». Теперь же, пройдя по главной причальной улице всего четверть часа, он был готов дать определение куда более пространное и, возможно, с ругательствами. — Это не город, — выдохнул он, когда они выбрались из очередной толчеи. — Это муравейник, который объелся хмельного мёда и решил, что он — целый мир. — Близко к истине, — одобрительно кивнул Гесиод, который, несмотря на свои учёные манеры, двигался в толпе с ловкостью карманника. — Здесь каждый второй — купец, каждый третий — меняла, каждый первый — жулик, а остальные — те, кого уже обокрали, и теперь они пытаются отбить потери. — А кто же здесь торгует? — спросила Лепава, с интересом разглядывая двух рослых мужчин в меховых шапках, которые что-то горячо доказывали толстому фризу, размахивая связками янтаря. — Все, — пожал плечами Гесиод. — Русы – обычно родом с северных берегов Варяжского моря. Они торгуют арабскими пряностями, оружием и тканями или хазарскими, или византийскими товарами. Скупают у прусов меха и рабов, славяне — мехами, воском и мёдом, пруссы — янтарём, который у них прямо под ногами валяется, фризы — сукном и мечами, а англы — иногда самими собой, когда не повезёт. Харальд, шагавший впереди, хмыкнул и обернулся: — А мы, значит, покупатели? Или продавцы? — Мы — гости, — отрезал Гесиод. — А хороший гость сначала смотрит, потом слушает, и только потом, если очень надо, достаёт кошель. Иначе ты, Харальд, к вечеру останешься без штанов и будешь объяснять Рагнару, почему это его лучший ярл расхаживает по Трусо в исподнем. Компания рассмеялась, и они двинулись дальше, вглубь города.

Первая часть пути, от причалов до рыночной площади, была царством русов, выходцев из Скандинавии. Здесь воздух пах не столько морем, сколько кожей, дёгтем и кислым элем, который выплёскивали из бочек прямо на землю, не особо заботясь о чистоте. Дома в этой части были сложены из массивных брёвен, крыты дранкой или дёрном, и напоминали Самбору скорее ладьи, перевёрнутые килем вверх, чем жильё. Длинные, низкие, с единственным дымовым отверстием в крыше, они теснились друг к другу, образуя узкие, кривые улочки, где два человека в доспехах едва могли разминуться. — Гляди-ка, — ткнула Лепава локтем Самбора, указывая на группу мужчин, сидевших на брёвнах у одного из домов. Те были в добротных шерстяных штанах, заправленных в кожаные сапоги с загнутыми носами, в льняных рубахах, поверх которых — короткие куртки из меха или кожи. У некоторых на шее блестели серебряные цепочки с молоточками Тора, у других — на запястьях тяжёлые браслеты. — Богато живут, — заметил Самбор. — Это которые с торговли, — пояснил Харальд, кивнув на одного из них, чья борода была заплетена в три косы и украшена серебряными колечками. — Вон тот, с животом, что на баранью тушу похож, — явно не с войны кормится. Такие в походы ходят редко, больше монету считают. Зато уважают тех, кто мечом умеет. — А те? — спросил Трувор, кивая на пару угрюмых парней, которые точили топоры у входа в длинный дом. Те были одеты попроще: стёганые куртки, грубые портки, на поясах — ножи в простых ножнах. Зато их лица были изрезаны шрамами, а взгляды — тяжёлыми. — А те — из тех, кто давно уже вернулся. Может, из похода, может, с разбоя. У них денег уже нет, но они знают, как их добыть. Им тут место, — Харальд усмехнулся. — Такие в любой порт впишутся, а потом либо сгинут, либо станут такими, как вон тот пузатый. — А ты, Харальд? — неожиданно спросила Лепава. — Ты кем был, когда впервые сюда попал? Старый ярл задумался, почесал бороду и ответил с неожиданной серьёзностью: — Я был молодым дураком с топором и двумя монетами в кошельке. Ночевал в похожем сарае, — он кивнул на покосившееся строение у забора, — и мечтал, что когда-нибудь у меня будет свой корабль и свои люди. А теперь, — он хлопнул себя по груди, — я старый дурак с кораблём и людьми, но всё ещё с двумя монетами в кошельке. Видно, торговля — не моё. Они посмеялись и двинулись дальше, мимо складов, где грузчики — в основном местные пруссы, низкорослые, коренастые, с широкими скуластыми лицами и коротко стриженными волосами — таскали на спинах тюки с мехами и бочки с воском. Те были одеты в простые льняные рубахи до колен, подпоясанные верёвкой, и кожаные поршни на ногах. Ни украшений, ни лишних слов — только работа, мерная и тяжёлая.

Чем дальше они уходили от порта, тем чище становились улицы, а дома — выше и наряднее. Вместо унылых бревенчатых коробок здесь появились строения с резными наличниками, с крышами, крытыми тёсом, а кое-где даже черепицей — привозной, дорогой, которая на солнце отливала красноватым. — А это уже знатные, — прокомментировал Гесиод, когда они вышли на просторную площадь, замощённую плахами. Вокруг неё теснились добротные дома с высокими крыльцами, с сенями и даже с отдельными клетями для прислуги. У одного из них стояла крытая повозка, запряжённая парой лошадей, а на крыльце двое мужчин в шёлковых кафтанах о чём-то спорили с купцом в богатом меховом опашне. — Славяне, — определил Гесиод. — Из ильменских, скорее всего. Видишь, бороды пострижены, шапки высокие, пояса с бляхами. Торгуют с западом и востоком. Эти здесь свои, бывалые. Рядом, через улицу, стояло подворье, больше похожее на маленькую крепость: высокий частокол, ворота с коваными засовами, и над ними — резной дракон, вытянувшийся вдоль перекладины. — А это — наши, — кивнул Харальд. — Кто-то из хедебюских купцов осел. Видишь, даже дракона не побоялся вырезать — местным в глаза тычет. Смелый, однако. — Или глупый, — заметила Лепава. — В чужом городе выставлять напоказ, что ты чужак? — В Трусо все чужаки, — отозвался Гесиод. — И в этом его сила. Здесь никто не задаёт лишних вопросов, если у тебя есть серебро. А если серебра нет... — он многозначительно умолк. Самый внушительный дом в центре, однако, принадлежал явно не скандинавам и не славянам. Это был терем — высокий, в два яруса, с галереей наверху, с узкими бойницами вместо окон на первом этаже и с резными столбами, поддерживающими крышу. Вокруг него шёл двойной частокол, а у ворот дежурили воины в кольчугах и остроконечных шлемах. Над воротами, на высоком шесте, развевался алый стяг с вышитым золотым знаком — то ли соколом, то ли каким-то иным зверем. — Гостомыслов терем, — пояснил Гесиод, понизив голос. — Сам князь тут не живёт постоянно, но когда приезжает — держится строго. Говорят, внутри — палаты, каких ни у дукса Вадима, ни у данов нет. Сосновый лес, резьба, а полы устланы мехами, чтоб ногам тепло было. — И стража серьёзная, — заметил Самбор, разглядывая воинов. — Не чета нашим портовым. — Конунг, он и есть конунг, — философски изрёк Харальд. — Ему положено. А нам туда пока не надо. Мы люди простые, нам бы где поесть.

За центральной площадью город словно разбегался в разные стороны. На юг и запад, где земля была посуше и поближе к лесу, раскинулись кварталы славян-ремесленников. Здесь воздух пах не морем и не кожей, а древесной стружкой, горячим металлом и печёным хлебом. — Гончары, — кивнул Гесиод, когда они прошли мимо низкого, закопчённого строения, из открытой двери которого тянуло жаром. Внутри, у гончарного круга, сидел коренастый мужик с засученными рукавами и сосредоточенно вытягивал из комка глины будущий горшок. — Посуду делают для всей округи. Говорят, их глина особенная, не трескается в огне. — А там? — спросил Трувор, указывая на улицу, где слышался мерный стук молотков. — Кузнецы, — отозвался Харальд. — Тоже ваши, славяне. Гвозди, подковы, ножи. Тут, говорят, и мечи умеют делать. Не хуже франкских. — Не хуже, — подтвердил Гесиод. — Я видел их работу. Дорого берут, но и удар держат, не гнутся. Северная же окраина, ближе к болотам и лесу, была отдана пруссам. Дома здесь были ниже, крыты дранкой или камышом, и стояли не так тесно, как в порту. Вместо улиц — скорее тропы, утрамбованные до твёрдости камня. Жили здесь те, кто добывал главное богатство края — янтарь. — Смотрите, — шепнула Лепава, когда мимо них прошёл мужчина в грубой шерстяной куртке, с небольшой сумкой в руках, из которой торчали куски небольших камней — мутно-жёлтые, оранжевые, почти красные. — Это и есть янтарь? — Он самый, — кивнул Гесиод. — Здесь его собирают прямо на берегу после шторма. А те, кто побогаче, — он кивнул на дом с резными столбами у входа, — уже копают в земле. Говорят, есть такие самородки, что иной купец годовой доход отдаст за один камень. — И что, никто не отбирает? — удивился Самбор. — Пруссы народ суровый, — усмехнулся Гесиод. — Попробуй отбери. Они своих в обиду не дают. И с чужаками держатся строго. Торгуют — да, но если кто полезет не по делу... — он провёл пальцем по горлу. Харальд одобрительно хмыкнул: — Правильный народ.

К полудню они проголодались и, по совету всё того же Гесиода, завернули в харчевню, что стояла на границе портового квартала и центра. Называлось заведение громко — «У Янтарного берега» — и представляло собой добротный сруб с низкой дверью, за которой обнаружился просторный, прокопчённый зал. Внутри пахло так, что у Самбора свело скулы. Жареное мясо, свежий хлеб, чеснок, тмин и ещё что-то неуловимо пряное. За длинными столами сидели самые разные люди: скандинавы в дорогих куртках, славяне в посконных рубахах, двое пруссов в меховых безрукавках, угрюмо пережёвывавшие хлеб с солью. Хозяин, рыжий детина с пышными усами, оказался говорливым и шустрым. Он мигом сгрёб со стола грязную посуду, водрузил перед гостями кувшин с элем и глиняную миску с чем-то, от чего шёл пар. — Рыбная похлёбка, — объявил он. — Наша, прусская. С кореньями и перцем. А на горячее — кабанья лопатка, запечённая с мёдом. Давно таких гостей не видывал! — он подмигнул Трувору, который уже вовсю нахваливал эль. — Ты бы, любезный, лучше расскажи, что в городе нового, — сказал Харальд, бросая на стол монету. — А то мы люди приезжие, нам всё интересно. Хозяин ловко подхватил монету, глянул на неё, хмыкнул и, понизив голос, начал: — Нового? Да много чего. Вон, вчера караван от кривичей, что на Ильмене пришёл. Воску, меду, куны — полные лодьи. Говорят, князь тамошний со словенами воюет, вот купцы и спешат добро подальше увести. А с запада, слышно, фризы свои корабли готовят. Якобы к берегам англов собираются, да только кто ж их разберёт... — А на восток кто ходит? — небрежно спросил Гесиод, делая глоток эля. — Местные русы, говорят, далеко плавают? Хозяин оглянулся, будто проверяя, не подслушивает ли кто, и заговорил тише, но с азартом: — О, это да! Наши русы — они народ бывалый. Кто на восток пойдёт, на озеро Нево, а оттуда — на Белоозеро, на Шексну, на Волгу. А по Волге-то — вниз, к хазарам, а то и дальше, к самым персам! — он мечтательно закатил глаза. — Серебро, шёлк, пряности! Говорят, там такие богатства, что наши бочки с мёдом — тьфу, вода. — И много ходят? — спросил Самбор, отставляя пустую миску. — Ходят, — кивнул хозяин. — Только путь неблизкий, и опасный. Хазары, они, сами знаете, народ хитрый. То торгуют, то дань требуют. А дальше, за Хазарией, — он понизил голос до шёпота, — земля персов. Там уж и вовсе чужаки. Но если дойдёшь — озолотишься. — Он выпрямился и, видя, что внимание гостей приковано к нему, добавил с гордостью: — А наши-то, русы, не только на Волгу ходят. Есть у них и другая дорога. На юг. По Висле, Бугу, Припяти и по Днепру. — По Днепру? — переспросил Трувор, отрываясь от кабаньей лопатки. — Это где? — А есть ещё, — вступил в разговор Гесиод, пользуясь тем, что хозяин умчался за добавкой, — второй великий торговый путь, он сложнее. Из варяг в греки. Сначала по Волхову в озеро Ильмень, потом в Ловать, а оттуда волоками — в Днепр. А по Днепру — прямо в Русское море. — Русское море? — не понял Самбор. — Я думал, оно Понтом зовётся. — У ромеев — Понт Эвксинский, у вас — Русское, — усмехнулся Гесиод. — Но суть не в имени. Там, на юге, — Царьград. Константинополь. Столица моей империи. Стены, золото, храмы — такие, что голова кругом идёт. И русы туда ходят. И торговать, и... — он кашлянул, — бывает, и воевать. — Так это ж наши! — обрадовался Трувор. — Мы же тоже с Ольгостом идём. Значит, он эту дорогу знает? — Должен знать, — кивнул Гесиод. — Он был в тех местах. Для него Понт Эвксинский — дом родной. — А хазары? — спросила Лепава, нарезая хлеб. — Они, говорят, жидовую веру приняли. Это правда? — Правда, — Гесиод отхлебнул эля. — Их знать, каган, давно принял иудаизм, по-вашему – жидовая вера. А простой народ — кто во что горазд. Но торгуют они со всеми. С арабами, с персами, с ромеями. И со славянами тоже. Только цена у них своя. И если не договоришься — могут и силой взять. — Ну, у нас сила своя, — хмыкнул Харальд, поглаживая рукоять меча. — Посмотрим, кто кого. — А персы? — не унимался Самбор. — Они-то кто? — Персы, сами себя называют иранцами — древний народ, — охотно пояснил Гесиод. — Сейчас они часть халифата Аббасидов, но уже не точно, местные восстают против арабов. Торгуют шёлком, коврами, вином. И верят они в... — он запнулся, подбирая слова, — в огонь. Что огонь — священен. Хотя уже большинство — мусульмане. — Как у нас Один? — спросил Трувор. — Не совсем. У них нет богов в нашем понимании. Есть доброе начало и злое. И огонь — как символ чистоты. Но это долго объяснять. Главное — они богаты и любят покупать меха и янтарь. А ещё — рабов, — он помрачнел. — Кого возьмут в походах или им привезут. — Значит, наш Вадим, — медленно проговорил Самбор, — если он с хазарами снюхается, может и работорговлю наладить. — И не только, — кивнул Гесиод. — Он два пути хочет контролировать. А путь — это деньги. Деньги — это воины. Воины — это сила. Поэтому Рагнар и спешит, пока Вадим не окреп окончательно. — А другие русы? — спросила Лепава. — Они как? — Они, — Гесиод задумался, — они пока сами разбираются. Кто-то с Вадимом, кто-то против. Но одно ясно: пока на востоке идёт такая игра, всем будет несладко. А нам, — он поднял кружку, — надо просто помнить: мы здесь ненадолго. Дальше — на восток. — На восток! — подхватили остальные.

Когда они вышли на улицу, солнце уже клонилось к закату, окрашивая крыши Трусо в багряные тона. Порт гудел: грузились последние товары, скандинавы спорили о ценах, пруссы тащили к причалам новые партии янтаря. — Ну что, — сказал Трувор, потягиваясь, — прогулка удалась. Теперь я знаю, где что почём и, главное, где какой народ обитает. — А главное, — добавил Гесиод, — вы поняли, что путь наш — не просто месть. Это ещё и торговля, и политика, и целая вселенная, которая живёт своей жизнью. И мы — всего лишь маленькая её часть. — Но часть, которая может многое изменить, — тихо сказал Самбор, глядя на запад, где за горизонтом ждали леса, реки и — возможно — его мать. Лепава взяла его за руку. — Изменим, — твёрдо сказала она. — Обязательно изменим. Они двинулись обратно к причалам, где их ждали корабли, чтобы завтра снова выйти в море. А Трусо оставалось позади — шумный, пёстрый, жадный до жизни и денег, но навсегда впустивший их в свои тайны.

Солнце уже клонилось к закату, когда компания, нагулявшись по Трусо и наевшись в харчевне до состояния «сейчас лопну, но сначала ещё один кусочек», двинулась обратно к порту. Улицы постепенно пустели: купцы запирали лавки, грузчики, получив плату, расходились по кабакам, а те, кто уже успел там побывать, сидели у заборов и тихо, но вдохновенно пели на всех известных языках. — Смотрите, — сказала Лепава, указывая на двух пруссов, которые, сидя на бревне, горланили что-то на своём языке с такой страстью, будто от этого зависела судьба мира. — Даже пьяные, а всё равно суровые. Наши бы уже давно дрались или спали. — Наши, — хмыкнул Харальд, — это кто? Ты про славян? Или про данов? — Про всех, — отмахнулась Лепава. — Я вообще сегодня заметила одну интересную вещь. — Какую? — спросил Самбор, подозрительно глядя на её хитрую улыбку. — Все русы, которых мы сегодня видели, — она обвела рукой окрестности, — поголовно с бритыми головами. — Ну, это их обычай, — пожал плечами Гесиод. — Многие скандинавы тоже бреют затылок. — Да не в этом дело! — Лепава остановилась и принялась загибать пальцы. — Во-первых, бреют голову, оставляя чуб. Во-вторых, носят длинные усы, которые закручивают вниз. В-третьих, — она выразительно посмотрела на Самбора, — все они смотрят на чужих девок так, будто те — мешок с серебром. — Это ты к чему? — насторожился Самбор. — К тому, — она улыбнулась самой невинной улыбкой, на какую была способна, — что если ты, мой сольвейг, вдруг решишь отрастить себе такой же чуб и закрутить усы, я лично тебя обрею. Полностью. Чтобы не выделялся. Трувор, шедший рядом, фыркнул и едва не подавился смехом. — А что, — сказал он, — идея! Самбор, давай, отращивай! Я тебе даже усы воском буду мазать, чтобы торчали, как у того купца из Хедебю! — А ну молчи, княжич, — буркнул Самбор, чувствуя, как уши начинают гореть. — Я и так хорош. — Ты-то да, — согласилась Лепава, беря его под руку. — Потому и говорю: не порть себя. А то ещё какой-нибудь прусский купец влюбится, увезёт в лес, и останусь я без своего охотника. — Прусские купцы в лес не увозят, — вставил Гесиод, — они увозят в порт. И продают. А если ты кого и увезёшь, то это ты сама. Я уже видел, как ты на ножи смотрела сегодня. — А что? — Лепава похлопала рукой по поясу, где покоились новые метательные клинки. — У меня теперь их шесть. Шесть, Карл! — Кто такой Карл? — спросил Трувор. — Не знаю, — призналась Лепава. — Так, для склада. Главное — звучит грозно. Харальд, шедший впереди, только покачал головой, но в его седой бороде явно пряталась улыбка.

На следующее утро Трусо проснулось не от криков петухов — их в городе было немного, дорогая птица, — а от звона, грохота и отборного мата на трёх языках. Флот Рагнара готовился к отплытию, а это означало, что с рассвета до полудня причалы превращались в филиал ада на земле. Самбор, который встал ни свет ни заря, чтобы успеть пробежать с Харальдом и ещё парой бойцов по берегу и отработать с ними пару связок копьём, теперь чувствовал себя так, будто его перемололи в ступе и забыли высыпать обратно. — Ещё одну бочку! — орал Гутторм, стоя на корме «Чайки» и размахивая руками, как ветряная мельница во время шторма. — Эту, с вяленой рыбой! Живее, сонные мухи! — Я не муха, — проворчал Самбор, подкатывая к сходням очередную бочку. — Я вообще-то сегодня уже два часа тренировался. — А я не просил! — рявкнул Гутторм. — Если ты такой сильный, тащи ещё одну! И осторожнее, чтоб тебя дракон съел! Если бочка упадёт в воду, я тебя заставлю её нырять и доставать! Лепава, которая, в отличие от Самбора, хитростью избежала утренней пробежки, сославшись на то, что «женщине нужно быть свежей для тяжёлой работы», теперь сидела на бочке и с притворным сочувствием смотрела на его мучения. — Тяжело, герой? — спросила она, когда он, поставив бочку на место, выпрямился и с хрустом потянул спину. — Очень смешно, — буркнул Самбор. — Я не смеюсь, я восхищаюсь, — она похлопала по месту рядом с собой. — Садись, отдохни. Вон, видишь, Харальд командует. Действительно, Харальд носился по причалу, как молодой пёс, покрикивал на грузчиков, проверял, правильно ли увязаны тюки, и время от времени останавливался, чтобы всыпать кому-нибудь за нерадивость. — Эй, ты! — заорал он на бедолагу-славянина, который пытался вкатить бочку с солониной на корабль Трувора. — Ты куда её прёшь? На корму! Корма тяжелее должна быть! А то будет нам носом рыть волны, как свинья картошку! — А ему-то что? — спросил Трувор, подходя к Самбору с Лепавой. — Он же не капитан моего «Сокола». — Харальд везде капитан, — философски заметил Самбор. — Просто некоторые ещё не поняли. Трувор хмыкнул и с интересом уставился на суету. В отличие от Самбора, он успел выспаться и выглядел бодрым, как огурец после дождя. Его «Сокол», правда, был уже почти загружен, и теперь он с чувством выполненного долга наблюдал за чужими страданиями. — А чего это вы такие кислые? — спросил он, глядя на Самбора. — Вчера же веселились. — Мы сегодня бегали, — мрачно ответил Самбор. — А, ну да, — Трувор понимающе кивнул. — Я тоже хотел, но потом подумал: зачем? В море набегаемся. Правильно, — он похлопал Самбора по плечу. — Ты молодец, что бегал. А я — умный, что не бегал. — Слушай, княжич, — подал голос Гутторм, который как раз проходил мимо с новым списком грузов. — Если ты такой умный, иди-ка помоги с этими мешками с мукой. А то твой «Сокол» перевесит, и будет он у нас не «Соколом», а «Уткой» хромой. — Запас карман не тянет? — возмутился Трувор. — Я вообще-то княжич! — Княжич — это тот, кто умеет быть полезным, — отрезал Гутторм. — А тот, кто сидит на бочке и болтает ногами — это бесполезный груз. Так что давай, поднимай своё княжеское тело. Трувор, вздохнув, пошёл таскать мешки. Лепава проводила его сочувственным взглядом и шепнула Самбору: — Хорошо, что я девушка. Меня такие речи не касаются. — Ты же сама вчера говорила, что девушки могут всё, — напомнил Самбор. — Могут, — согласилась Лепава. — Но не обязаны. Это важное различие.

К полудню погрузка была закончена. Тридцать четыре корабля (тридцать пять, если считать «Сокола» Трувора, который всё же не стал «Уткой») стояли у причалов, загруженные под завязку. В трюмах покоились бочки с пресной водой, солонина, вяленая рыба, сухари, мешки с мукой, крупа, сушёные овощи, а также (по особому распоряжению Рагнара) несколько бочек доброго эля и мёда — «для поддержания боевого духа». Самбор, наконец-то получивший возможность присесть, сидел на сходнях и смотрел, как Гутторм, кряхтя, обходит корабль, проверяя, всё ли на месте. — Ну что, воин, — сказал старый кормчий, останавливаясь рядом. — Выжил? — Почти, — признался Самбор. — Ещё немного — и я бы согласился стать прусским купцом, только бы не таскать больше бочек. — Прусские купцы, — фыркнул Гутторм, — тоже бочки таскают. Просто они за это деньги получают. А ты — за идею. Тоже неплохо. — А я что, за идею таскал? — удивился Самбор. — А за что же? — Гутторм хитро прищурился. — За месть? За мать? За то, чтобы Вадиму рога обломать? Это всё идеи. А вот когда у тебя будет свой корабль и свои бочки, тогда будешь таскать за деньги. А пока — терпи.

Вечером Харальд, Гутторм, Ольгост и несколько других капитанов отправились на приём к Гостомыслу. Самбор, Лепава и Трувор остались в порту. — Ну и правильно, — сказал Трувор, когда караван важных гостей скрылся за поворотом. — Скучно там. Одно и то же: мёд, тосты, похвальба, обещания. Мой отец на такие пиры таскает меня с двенадцати лет, так что я уже наслушался. — А ты что, не хочешь стать правителем? — спросила Лепава, жуя вяленую рыбу. — Хочу, — признался Трувор. — Но не сейчас. Сейчас я хочу драться, плавать и видеть новые земли. А скучные разговоры — они потом будут. Лет через двадцать. Когда устану. — Мудро, — кивнул Самбор. — А ты, — спросил Трувор, — когда устанешь? — Когда мать найду, — просто ответил Самбор. — А там видно будет. Лепава молча взяла его за руку.

Вернулись капитаны далеко за полночь. Харальд был слегка навеселе, но держался молодцом. Гутторм же, напротив, выглядел так, будто его пытали всю ночь. — Ну как? — спросил Самбор, когда Харальд плюхнулся на палубу «Морской ведьмы». — Хорошо, — крякнул старый ярл. — У Гостомысла мёд знатный. И певцы были, и скальды, и даже какой-то грек на дудке играл. — Он помолчал, потом добавил: — И ещё кое-что. — Что? — Завтра узнаете, — загадочно сказал Харальд и уснул, не снимая доспеха.

На следующее утро Самбор проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. — Вставай, сольвейг! — голос Лепавы звучал возбуждённо. — Там такое! — Что там? — с трудом разлепил глаза Самбор. — Иди смотри! Он выбрался на палубу и замер. У причала, помимо вчерашних тридцати четырёх кораблей, стояли ещё пять. Небольшие, юркие шнеккеры, с высокими носами, украшенными резными головами то ли волков, то ли лосей. На бортах — нарисованные солярные знаки, на мачтах — алые стяги. А на причале, рядом с Рагнаром, стоял молодой мужчина. Одет он был в богатую кольчугу, поверх которой был наброшен синий плащ, заколотый серебряной фибулой. На голове — остроконечный арабский шлем с кольчужной бармицей, но главное — его усы. Длинные, густые, они были выкрашены в ярко-синий цвет и свисали вниз, словно два рога. — Это ещё кто? — спросил Самбор. — Синеус, — ответил подошедший Трувор. — Младший сын Ольгоста. Я его знаю, мы пару раз встречались. Говорят, он отчаянный. И усы свои красит, это его хейти – зарок на удачу. — А зачем он здесь? — спросила Лепава. В этот момент Харальд, который тоже проснулся и теперь стоял, опершись на борт, подал голос: — Гостомысл, оказывается, не просто так нас вчера потчевал. Он решил, что нашим походом можно и свою выгоду поиметь. Синеус пойдёт с нами до Ладоги, а потом — в Белоозеро. Сядет там, будет путь на Волгу контролировать. Чтобы купцы знали, чья там власть. — И Рагнар согласился? — спросил Самбор. — А почему бы и нет? — Харальд усмехнулся. — Пять кораблей — это двести воинов русов, они не лишние. Тем более что Синеус, говорят, вояка отличный. И места те знает как свои пять пальцев. Да и усы у него, — он понизил голос, — не только для красоты. Говорят, он в бою так головой вертит, что враги от этих синих рогов в панику впадают. Думают, что черти. — А ты сам-то как? — спросила Лепава. — Вчера на пиру было весело? — Было, — Харальд потянулся, хрустнув костями. — Гостомысл — мужик умный. Нам с Рагнаром сразу предложил: «Помогите Ольгосту и Синеусу, а они вам с князем Вадимом помогут, а я вам помогу с припасами и людьми». Конечно, мы согласились. Тем более что Рагнар ему нужен не меньше, чем он нам. Гостомысл давно на пути в Хазарию глаз положил, а Вадим ему мешает. — А что, Вадим и с хазарами? — удивился Самбор. — Пока нет, — ответил Харальд. — Но может. А Гостомысл этого не хочет. Ему спокойнее, когда северный и южный путь под его контролем. Тем временем на причале началось оживление. Синеус, закончив разговор с Рагнаром, повернулся к своим кораблям и что-то крикнул. Его воины, рослые молодцы в кожаных куртках и нормандских шлемах, весело отозвались и принялись грузить на шнеккеры последние тюки. — Ну что, — сказал Харальд, хлопнув Самбора по плечу, — теперь нас почти сорок кораблей. Идём к Ладоге. Вадим, держись. — А Синеус? — спросил Самбор. — Он с нами до конца? — Нет, — покачал головой Харальд. — Он с нами до Ладоги, а потом — на Белоозеро. Ему поручено там осесть, чтобы перекрыть путь на Волгу. Гостомысл, видите ли, решил, что северный путь должен быть северным, а восточный — восточным. И чтобы никто не путался. — Хитрый старик, — заметила Лепава. — Потому и живёт долго, — согласился Харальд.

К полудню флот был готов к отплытию. Корабли Рагнара, украшенные боевыми стягами, стояли на рейде, ожидая сигнала. Новые шнеккеры Синеуса, подтянутые и быстрые, заняли место в арьергарде. Самбор стоял на носу «Морской ведьмы» рядом с Харальдом и смотрел, как удаляется берег. Трусо, с его шумом, криками, запахами и пёстрой толпой, оставался позади. — Жалко? — спросила Лепава, подходя к нему. — Немного, — признался Самбор. — Город хороший. Живой. — Ничего, — она улыбнулась. — Мы ещё вернёмся. Когда разберёмся с делами. Может, даже на обратном пути. Я хочу купить себе янтарное ожерелье. И тебе — серебряный браслет. Чтобы все знали, что ты — мой. — А усы? — усмехнулся Самбор. — Усы не надо, — отрезала Лепава. — А то вдруг Синеус позавидует и начнёт красить их в зелёный. И что тогда? Харальд, стоявший у руля, хмыкнул и покачал головой. — Эх, молодость, — сказал он. — У вас бы и боги позавидовали. А впереди, где Волхов сливался с Ладогой, их ждала судьба. И князь Вадим. И месть. И, возможно, что-то ещё, о чём они пока не догадывались. Ветер наполнил паруса, и флот, сверкая на солнце тысячами наконечников копий, двинулся на восток.

Глава 23

Крепость на Волхове

Ладога встречала весну хмуро и настороженно. На другом берегу, от того места, где раньше стояла сожжённая Любшанская крепость данов, теперь выросла новая твердыня — выше, толще, злее. Стены, сложенные из дикого камня и дубовых брёвен, с земляной засыпкой внутри, вздымались на добрых три сажени. Поверху шёл боевой ход с зубцами, прикрытыми деревянным навесом от стрел. По углам — четыре башни, откуда можно было поливать врага смолой и стрелами. Ворот было двое, одни выходили к причалу на реке, другие смотрели на берег. За воротами, что смотрели на берег, шёл боевой коридор, в конце которого была железная решётка. Внутри крепости кипела жизнь. Дымили кузницы, где правили наконечники стрел и копий и даже клепали кольчуги. Склады ломились от припасов: бочки с солониной, мешки с мукой, сушёная рыба, крупа, были вырыты колодцы и сделаны в подвалах ледники для хранения мяса. На стенах день и ночь дежурили дружинники, поглядывая на север, откуда, по слухам, должен был появиться Рагнар Лодброк. Князь Вадим обосновался в новой деревянной гриднице, что примыкала к внутренней стене.

Это был просторный терем с крыльцом на резных столбах, с окошками, ставни которых сейчас, в теплую погоду были открыты настежь. Внутри приятно пахло свежей сосновой смолой и деревом. Здесь витал дух власти, который обычно появляется там, где мужчины собираются для того, чтобы решить судьбы многих людей.

Сегодня тут состоится большой совет. Съехались в Ладогу вожди, воеводы и старейшины тех земель, что признавали власть князя Вадима или хотя бы опасались его гнева. Тут можно было увидеть представителей кривичей, корелы, веси, чуди, ижоры и даже далеких отсель саамов. Все они оживленно между собой вели разговоры о предстоящей войне и прикидывали, что от них потребует князь.

Вадим, облачившись для солидности и привития духа войны, в свой дорогой доспех. Накинул на него красный плащ застегнутый серебрянной фибулой и вышел к гостям. Усы его свисали вниз на бритый подбородок, длинные волосы украшал серебрянный обруч, а на руках позвякивали дорогие из этого же метала браслеты.

- Входите други! – громко пригласил он гостей, распахивая перед ними двери в гридницу. – Нечего на пороге лясы точить. Дело есть у нас важное!

Все одним за другим потянулись в большое, новое и красиво убранное помещение. И скоро, дубовый длинный стол сколоченный буквой П., заполнился народом. Чуть на возвышении и во главе стола, сел сам Вадим. За ним стал Длинный.

Князь обвел всех своим тяжелым взглядом, отмечая кто пришел и кто как вырядился.

Своих кривичей он отметил сразу. Вот Добрыня, его верный воевода, чьи плечи, не входили в дверной проем и он обычно проходил в него боком. На нём была кольчуга, но она трещала по швам, ибо живот Добрыни за зиму значительно вырос. На колени он положил скандинавский шлем с маской напоминающей глаза совы. Тут же между коленями он зажал свой верный меч каролингской работы. Но это оружие он носил больше для солидности. Предпочитая в бою пользоваться двуручным топором.

Рядом с ним уселся Велимир – худощавый мужчина с хитрыми с прищуром глазами. Он отвечал за разведку князя. Организовывал диверсии, мог и убийство организовать по заказу. Одевался он подчеркнуто просто. Кожанная рубаха и холщовые штаны, да пара браслетов на руках. На поясе меч и метательный нож. Усы у Велимира были жидкими и висели вниз, отчего он напоминал огорчённого хорька. Олесь, третий воевода, сидел в углу, молчаливый и мрачный. Он был из тех, кто говорит мало, но делает много, причём чаще всего кроваво. Одет он был в видавший виды ламеллярный доспех и черную прокопченную кожу. Про него ходили слухи как про самого опасного человека князя Вадима. Почти такого же опасного как сам Длинный. Кто то пустил слух что он одними руками задавил и убил двоих данов, поскольку не успел достать для этого нож. Сам Олесь эти слухи опровергал, но как-то неубедительно.

Из племенных вождей особенно выделялся корелл Пекка – низкорослый, коренастый человек сочень морщинистым лицом. Поверх рубахи он зачем-то натянул медвежью шкуру, а на шее у него висело множество волчьих и медвежьих клыков. Пекка не любил кривичей, но любил серебро, поэтому сидел и молчал, покручивая короткий, жёсткий ус.

Вепс Вайнемяйнен, старик с седой бородой до пояса, явился в длинной льняной рубахе, расшитой узорами, и с деревянным посохом. Он представлял лесной народ, который предпочитал охотится и торговать, а не воевать, и его присутствие на совете было скорее данью вежливости.

Далее сидел ижорец Ингер – молодой и горячий. В кольчуге, явно снятой с убитого скандинава, и с боевым топором за поясом. Он всё время ёрзал и не знал толком как здесь себя надо вести. Одновременно ему не терпелось показать себя и на что он способен. Чудь представлял сутулый мужик по имени Чудило, который вообще не понимал, зачем его сюда позвали, но пришёл, потому что родич вождя и обещали накормить и подарки подарить. Одет он был в посконные порты и рубаху, подпоясанную ремнем на котором в меховых ножнах болтался большой охотничий нож. Он всё время озирался, будто боялся, что сейчас на него нападут. И наконец, саамы — двое низкорослых, скуластых человечков в меховых куртках и остроконечных шапках. Их звали Айно и Матти. Они говорили на ломаном славянском, жевали какой-то корень, от которого у них зеленели зубы, и держались особняком. Вадим их пригласил больше для того, чтобы они не примкнули к врагу, чем для реальной помощи. На новую позицию, за корелами, прислонившись к стене, встал Длинный — правая рука князя, молчаливый и опасный. На нём не было парадных доспехов, только стёганая куртка и меч у пояса, но все почему-то старались не смотреть в его сторону.

— Ну что, други, — начал Вадим, когда все расселись и слуги разлили по кружкам хмельной мёд. — Докладывайте. Как прошла зима? Кого убили, кого пожгли, кого в холопы взяли? Первым отчитался Добрыня, который в своей обычной манере рявкнул, чуть не опрокинув стол: — Всё пучком, княже! Словене ильменские — они теперь от реки далеко! Кто ушёл на тридцать вёрст, кто на все пятьдесят! Деревни их мы пожгли, рыбацкие стоянки разорили. Теперь они в лесах сидят, грибы жуют и нас проклинают. Бояться нас и воевать — не суются! — А потери? — спросил Вадим. Добрыня замялся, почесал затылок. — Ну, потери... они всегда есть. Пару десятков дружинников, пара сотен ополченцев... Но это мелочи! Лес — он есть лес. То волк задерёт, то болото сожрёт, то свои же в пылу драки по ошибке... — По ошибке? — уточнил Вадим, поднимая бровь. — Ну, один мой человек, царствие ему небесное, — Добрыня перекрестился на всякий случай, — в темноте принял своего за врага и... того. Но мы его потом хорошо схоронили. Честно. По столу прошёлся сдержанный смешок. Вадим поморщился, но кивнул. — А что там с теми двумя, про которых весь лес гудит? — спросил он. — Про Лесного Деда и Болотного Богатыря? — А, это! — Добрыня махнул рукой. — Так, ерунда. Мужиков двое — старый и здоровенный. Говорят, они наших в лесах щипали. Где стрелу пустят, где капкан поставят. Даже одного ищейку утопили в болоте. — Утопили? — переспросил Пекка, оживившись. — Моих людей? — Не твоих, успокойся, — буркнул Добрыня. — Чудь пострадала. Да и то — всего троих. А тех двух, — он понизил голос, — поймать не могут. Лесные они, хитрые. Но их мало, княже. Пара десятков беглых холопов да два старых волка. Нам они не указ. — А мне они спать спокойно не дают, — признался Вадим. — Слухи о них расходятся. Говорят, они неуязвимы. Что стрелы их не берут, а болото их носит, как своих. — Брехня! — рявкнул Олесь, подав голос. — Я видел когда то того здорового. Охотником он был. Его можно стрелой взять, особенно если в глаз попасть. Просто стрелков у нас нормальных нет. Все с топором на рожон лезут. — А ты бы пошёл? — спросил Велимир, хитро прищурившись. — Я пошёл бы, — спокойно ответил Олесь. — Но меня князь не отпускает. У меня другие дела. Вадим поднял руку, успокаивая спор. — Ладно. С мужиками этими потом разберёмся. Не они главная наша беда. Главное — Рагнар идёт. Купцы донесли — через две недели, не позже. Тридцать дракаров, а то и больше. Сила неслабая.

— Но и мы не лыком шиты! — продолжил Вадим, вставая и жестом приглашая всех следовать за ним. — Пойдёмте, покажу, что мы за зиму сработали. Они вышли на внутренний двор, и вожди с умным видом закивали. Стены Ладоги, которые они видели ещё недостроенными, теперь высились во всей красе. Камень, дерево, земля — такая кладка выдерживала даже таран. Башни смотрели на все четыре стороны хищными бойницами. Внутренние постройки — склады, казармы, конюшни, кузницы — стояли ровными рядами. — Крепость, — гордо объявил Вадим, — может выдержать осаду год. А то и больше. Воды — колодец внутри. Припасов — на полтора года, если экономно. Стены не поджечь, не разбить. С трёх сторон — река и озеро, с четвёртой — ров с водой. Подойти к ней удобно, можно только по узкому перешейку. — А кто внутри сядет? — спросил Ингер, его глаза горели. — Добрыня, — кивнул Вадим. — И триста лучших дружинников. Справишься, старина? Добрыня выпятил грудь так, что кольчуга жалобно звякнула. — Не сумлевайтесь, княже! Пока я жив, ни один варяг через стены не перелезет! А если перелезет — я его обратно спущу, вместе с головой! — Голову оставь, — хмыкнул Вадим. — Может, она для чего сгодится. Затем он повёл их к другому концу крепости, к причалам, где в специально вырытом эллинге стояли новые корабли. Шесть шнек — лёгких, быстрых, с низкой осадкой — теснились у деревянных стапелей. Их борта были свежевыструганные и пахли смолой. Мачты лежали рядом, паруса — свёрнуты и сложены в мешки.

- А ей то для чего построили? - спросил Вайнемяйнен, почёсывая посохом землю - чай с тридцатью кораблями тягаться не будете, али как?

- Для озера построили – пояснил Вадим. – Когда Рагнар осадит Ладогу и всеми кораблями тут станет. Мы у него в тылу будем контролировать озеро. Подвоз припасов и подкреплений. К тому же нам нужны пошлины, которые будем брать за провоз товаров с Волги.

А если Рагнар об этом узнает и на них нападет?

— Не найдёт, — отрезал Вадим. — Мы их спрячем в протоках. Там, где большие корабли не пройдут. А наши — пройдут. Он кивнул Длинному, и тот молча отделился от группы, чтобы лично проследить за дальнейшей маскировкой.

Все вернулись в гридницу, Вадим разложил на столе берестяную карту — схему Волхова, Невы и Ладожского озера. - Слушайте мой план, - сказал он, водя пальцем по коре. - Рагнар придёт с севера, по Неве. Потом поднимется по Ольховой. Он будет думать, что мы все будем сидеть в крепости. И точно ошибется. Он ткнул в точку, обозначающую крепость. — Здесь будет сидеть Добрыня с тремя сотнями. Они будут держать осаду. У них стены, запасы, вода. Рагнар может биться об эти стены месяц, два, три. А мы тем временем... Вадим перевёл палец на лесные массивы вокруг крепости. — Мы, с двумя сотнями дружинников и тремя тысячами ополченцев — корелы, ижора, весь, чудь — встанем лагерем в лесах. Будем нападать на врага со всех сторон. То обоз перехватим, то дозор перебьём, то стрелами закидаем с деревьев. Они будут не знать покоя ни днём, ни ночью. — А если Рагнар пойдёт на нас в лес? — спросил Пекка. — У него же воины, не чета нашим смердам. — А мы в лес его заманим, — усмехнулся Вадим. — И там встретим. Лес — наша земля, а не их. Там каждый куст, каждое дерево — наши союзники. У нас лучники, у нас засады, у нас ловушки. А у них — тяжёлые щиты и кольчуги, в которых по болотам не побегаешь. Повисло молчание. Вожди переглядывались. — Княже, — подал голос Велимир, потирая свои лисьи усы. — Всё это хорошо, но... Рагнар — он не дурак. Он не полезет на стены сломя голову. У него есть свои хитрецы. И варяги — они в лесу тоже могут воевать. Не хуже наших. — Потому я тебя, Велимир, и оставляю при себе, — ответил Вадим. — Ты будешь отвечать за разведку и контрразведку. Если Рагнар что задумает — ты должен узнать первым. — А что мы будем делать, если он решит не осаждать, а обойти крепость и пойти вверх по Ольховой? — спросил Вайнемяйнен. — К Ильменю, к нашим землям? — Не пойдёт, — уверенно сказал Вадим. — Ему крепость позади как заноза в заднице будет. Да и сына ему надо спасать. А сын, слух кинем - здесь. В Ладоге в яме сидит. Или нет? Он этого не узнает — он усмехнулся. — Но Рагнар-то думает, что здесь. Потому и будет стены грызть. — А где на самом деле Хвитсерк? — спросил Чудин, и его голос дрогнул. Вадим посмотрел на него долгим взглядом. — Не твоего ума дело, — отрезал он. — Скажу одно, если Рагнар не уйдёт, то его сын... ну, ты понял. Вожди зашумели. Пекка стукнул кулаком по столу: — Я не для того людей вёл, чтобы они под стенами гибли! Если Рагнар такой сильный, может, лучше с ним договориться? Отдать ему сына, взять выкуп, и разойтись по-хорошему? — С ним нельзя договориться, — холодно сказал Длинный, который до этого молчал. — Я знаю таких. Они приходят с мечом и уходят только с добычей. Или с головой. К тому же Пекка, следи за языком. Как думаешь, что я сделаю с тем кто подрывать боевой дух тут нам будет? – Длинный пристально смотрел на него с усмешкой. И Пекка не выдержал опустил голову. — А может, и правда, — подал голос Ингер, молодой и горячий, — дать ему бой в чистом поле? Собрать всех — и навалиться! У нас же больше! — В чистом поле один его воин наших троих стоит, — отрезал Вадим. — Не надейся. Там у них слаженность, доспехи, опыт. Наших смердов они покрошат, как капусту. А вот на стенах — другое дело. И в лесу — другое. — А что, если... — начал было Айно, саам, но Вадим его перебил: — Слушайте, братья. Я вас уважаю. Потому и собрал. Но решение принято. Крепость держит Добрыня. Мы снаружи — изматываем врага. Корабли — в засаде на озере. Так мы победим. Иного пути нет. — А если не победим? — тихо спросил Вайнемяйнен. — Если не победим, — Вадим усмехнулся, и усы его хищно зашевелились, — то всем нам будет всё равно. Потому что Рагнар не оставит в живых никого, кто держал его сына в заложниках. Так что выбирайте: или мы, или они. Вожди переглянулись. Кто-то вздохнул, кто-то кивнул. Даже Чудин, который больше всего хотел уйти в лес и спрятаться, понял, что пути назад нет. — Ладно, — сказал Пекка, сплюнув на пол. — Была не была. Покажем этим северным ублюдкам, как в наших лесах воевать надо. — За князя! — рявкнул Ингер, и его поддержали остальные. Вадим поднял кружку. — За победу, братья! За Ладогу! И чтоб Рагнар Лодброк пожалел, что родился на свет! — ЗА ПОБЕДУ! — грянули вожди.

После совета

Когда гости разошлись, Вадим остался в гриднице один, если не считать Длинного, который по-прежнему стоял в углу, как статуя. — Ну как, — спросил князь, не оборачиваясь. — Справятся? — Справятся, — спокойно ответил Длинный. — Или умрут. И то, и другое — неплохой исход. — А ты? — Вадим повернулся к нему. — Ты боишься? Длинный подумал. — Бояться — значит сомневаться, — наконец сказал он. — А я не сомневаюсь. Мы сделаем всё, что задумали. А там — как боги решат. — Какие боги? — усмехнулся Вадим. — Наши или их? — Те, которые сильнее, — пожал плечами Длинный. — А сейчас — иди отдыхай, князь. Завтра у нас много дел. Надо проверить, как Добрыня припасы разложил, иначе его воины сожрут всё за месяц. И корабли проверить. И дозоры выставить. Рагнар не будет ждать, пока мы соскучимся. Вадим кивнул и вышел на крыльцо. Солнце клонилось к закату, окрашивая Волхов в багровые тона. Где-то там, на севере, уже плыли драконьи головы. А он, князь Вадим, стоял на пороге своей крепости и чувствовал, как время утекает сквозь пальцы, как вода. — Приходи, Рагнар, — тихо сказал он в темнеющее небо. — Приходи. Я жду. И ветер, будто услышав, донёс с реки далёкий, тоскливый крик чайки. Или это был не крик чайки? Кто знает. А в лесах вокруг Ладоги, там, где скрывались отряды Горислава и Добролюба, зажглись первые костры. Лесные духи готовились к войне. У каждого была своя правда. И каждый был готов умереть за неё. Но это уже совсем другая история.

Глава 24

Остров посреди ничего

Если бы кто-то сказал Гориславу год назад, что он будет ночевать на клочке суши, который сам чёрт в полдень с трудом отыщет, а есть будет мох, размоченный в кипятке с прошлогодней брусникой, старый охотник лишь усмехнулся бы в бороду. Сейчас же он сидел на коряге, похожей на согнутую спину древнего лешака, и с наслаждением втягивал ноздрями дымок от костра — маленького, хитрого, такого, что даже в десяти шагах не поймёшь, огонь это или светляк надумал погреться. Костёр горел в ямке, вырытой между корней старой, полуживой сосны. Дым тянулся вверх, путался в ветвях и растворялся в сером небе, не выдавая стоянки. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралось болото — кочковатое, рыжее от ржавой воды, с редкими чахлыми сосенками, которые, казалось, росли прямо из жидкой грязи. Только узкая тропа, известная разве что самому Гориславу да нескольким его людям, вела к этому островку. И тропа эта каждую ночь запиралась — в прямом смысле: несколько мужиков выставляли на ней дозор, прячась в камышах и на низких ветлах, а ещё двое сидели в засаде на подходе, готовые в любой момент предупредить лагерь свистом. Сейчас в лагере было двадцать четыре мужика. Ильменские словене, кто с охоты, кто с рыбацкой тони, кто из погоревших деревень. Все — в шкурах, в грубой коже, пропахшие болотом и дымом. Двое, правда, разжились кожаными доспехами — сняли с убитых дружинников Вадима в прошлой стычке. Но надевать их не спешили: в кожаной куртке по болоту не побегаешь, тяжело и жарко, а главное — шумит. Так и лежали доспехи в свёртке, прикопанные под корнями, до лучших времён. Кольчуги же, коих добыли аж три штуки, вообще спрятали в тайнике на другом острове. Продать бы их за хорошую цену, да где сейчас продашь, когда вокруг война? — Добролюб, — сказал Горислав, помешивая палкой в котелке, где булькала какая-то жижа, — ты бы хоть шкуру сменил. От тебя уже за версту несёт, как от старого зубра. Добролюб, сидевший напротив на обрубке ствола, который с трудом выдерживал его вес, понюхал собственный рукав. — А чем пахнет-то? — спросил он с искренним любопытством. — Болотом, — ответил Горислав. — И ещё чем-то. То ли рыбой, то ли... не хочу знать. — Это я вчера карася поймал, — с гордостью сообщил Добролюб. — Такого жирного! Съел, правда, сырым. Некогда было огонь разводить. — И как? — поинтересовался Горислав. — Ничего, — пожал плечами великан. — Карась он и есть карась. Лишь бы не лягушка. — А ты лягушек ел? — не отставал старик. — Было дело, — признался Добролюб. — В молодости, когда мы с тобой на медведя ходили и заблудились в тех самых топях. Помнишь? — Не помню, — соврал Горислав. — Я то, что было пятнадцать лет назад, предпочитаю забывать. А то седина вылезет от стыда. Они помолчали. Костерок потрескивал, где-то вдалеке крикнула птица, и тут же ей ответил дозорный — криком выпи, условным, тихим, означающим: «всё спокойно, своих веду». — Слышишь? — Горислав поднял палец. — Слышу, — кивнул Добролюб. — Свои. Двух ведут. Или трёх. Один, похоже, с донесением — шаг частый, спешит. — А второй? — спросил Горислав. — Второй налегке, вроде нашего. А третий... третий как будто раненый. Нога не слушается. Горислав усмехнулся. Уши у Добролюба были — загляденье. Ни одна лиса так не слышала. Через несколько минут камыш раздвинулся, и на островок вышли трое. Первым шёл Косой — молодой парень из верви у реки Свирь, прозванный так за то, что у него один глаз всё время норовил посмотреть в сторону, пока второй смотрел прямо. Косой был лёгок на ногу и хорош в разведке, хотя с луком у него не ладилось — стрелы уходили куда-то вбок, но врагов это иногда путало. Вторым, опираясь на палку, ковылял мужик лет сорока, весь в грязи, с перевязанной тряпицей головой. Тряпица была когда-то белой, теперь — бурой от крови и болотной жижи. Третьим был Седой — старый охотник, который ходил на разведку к Ладоге. Он был цел и бодр, хотя и устал так, что едва держался на ногах. На поясе у него болтались два ножа, за спиной — лук и колчан, полный стрел. Ни кольчуги, ни шлема — лишнее в лесу. — Садитесь, — сказал Горислав, освобождая место у костра. — Косой, ты в дозор на ночь. Седого оставь, мне он нужен. А раненого... — Это Захарий, — сказал Косой. — Из верви у Ракитина. Его в стычке с дружинниками зацепили, но он ушёл. Трое суток по лесу плутал, еле нашёл наших. — Что с головой? — спросил Добролюб, подходя к Захарию. — Стрелой чиркнуло, — ответил тот, морщась. — Кость, кажись, цела, а мясо порвало. Я листом залепил, травой присыпал, а толку? Гноиться начало. — Покажи, — велел Горислав. Захарий размотал тряпицу. Рана была неглубокой, но красной и горячей — начиналось воспаление. Горислав покряхтел, достал из-за пазухи заветный мешочек, где хранил сушёные травы, и принялся колдовать. Промыл настоем из какой-то горькой дряни, присыпал порошком, наложил свежую повязку из чистого лоскута (такие берегли, как зеницу ока). — Теперь отлежишься трое суток, — сказал он. — Мешать не будешь. Еду дадим, воду — тоже. А если сунешься воевать раньше срока, я тебя сам добью, чтоб не мучился. — Спасибо, отец, — прошептал Захарий. — Какой я тебе отец? — проворчал Горислав. — Дедушка, и то с натяжкой. Косой, проводи его к лёжке. И чтоб до утра не вставал!

Когда раненого увели, а Косой отправился на тропу сменять дозорных, Горислав и Добролюб остались с Седым. Тот, отдышавшись и хлебнув из котелка горячего взвара, начал рассказывать. — Видел я их, — сказал он, понижая голос, хотя вокруг были только свои, проверенные. — Варягов. Пришли на ладьях, как туча. Корабли — с головами змеиными, с щитами по бортам. Ветра не было, шли на вёслах, так вода от них кипела. — Сколько? — спросил Добролюб. — Много, — ответил Седой. — Как муравьёв. Может, и больше. Насчитал я много больше кораблей, чем пальцев на руках и на обоих ногах. И все полны воинов. Горислав присвистнул. — А что княжьи люди? — Вышли встречать, — усмехнулся Седой, но усмешка вышла кривой. — Вышли — и чуть обратно не побежали. Варяги как начали высаживаться, сразу в стену щитов встали. Стоят, как скала, копья наружу, топоры наготове. Наши смерды кинулись на них — и как об стену горох. Кто упал, кто побежал. — А воеводы? — спросил Горислав. — Воеводы тоже пытались. Олесь, тот, что в чёрном, навалился с дружиной — оттеснил немного, даже несколько варягов в воду сбросили. Но удержать не смогли. Подоспели другие варяги, с флангов ударили, и Олесь отступил к лесу. — Вадим где был? — спросил Добролюб. — Вадим на другом берегу стоял, с Длинным и с лучшими дружинниками. Как увидел, что Олесь отступает, ударил сам. В одном месте пробил строй, загнал два варяжских экипажа обратно на корабли. Но тоже — ненадолго. Потому что подоспели другие варяги и их тоже в лес оттеснили. Потом варяги вышли из леса, долго чудинов не преследовали. — Вадимовы отступили? — удивился Горислав. — Отступили, — кивнул Седой. — Рагнар, видно, понял, что в лесу с нашими тягаться невыгодно. Вывел всех, построил лагерь на берегу. Теперь сидят, укрепляются, стены рубят. Осаду готовят. — А Вадим? — спросил Добролюб. — Вадим в лесу. Недалеко от Ладоги. Слышно было, что он туда со всей дружиной ушёл, а ополчение по лесам рассредоточил. Говорят, у него там запасов на год. И ещё корабли где-то спрятаны в протоках. Добрыня вроде в крепости. Видел его смотрящим на побоище со стены. — Корабли? — Горислав нахмурился. — Это новое. — Ага, — Седой понизил голос ещё больше. — Шесть шнек, лёгких. Увели куда-то в протоки. — Хитрый Вадим, — проворчал Добролюб. — Всё продумал. — Не всё, — сказал Горислав. — Он про нас забыл.

Разговор у костра

Седого отправили отдыхать. Добролюб подбросил в костёр ещё несколько сухих веток — пламя взметнулось, осветило его лицо, покрытое копотью и шрамами. — Что думаешь, старик? — спросил он. — Думаю, — Горислав задумчиво поскрёб бороду, — что сейчас самое время. — Для чего? — Для того, чтобы показать варягам, что мы не враги. И чтобы нанести удар по Вадиму, пока он между двух огней. — Между двух? — Добролюб почесал затылок. — Это между варягами и нами, что ли? — Ага, — кивнул Горислав. — Сейчас Вадим думает, что мы — мелочь, которую можно не замечать. Лесные мужики, тьфу, и только. Но если мы ударим, когда варяги пойдут на приступ, или перережем его связь с ополчением, или, скажем, поможем варягам войти в крепость... Тогда он нас заметит. Но будет поздно. — Ты предлагаешь идти к Рагнару? — удивился Добролюб. — К варягам? Они же нас по головке не погладят. — А зачем им нас гладить? — усмехнулся Горислав. — Мы им поможем, а они нам — помогут Вадима раздавить. А потом — хоть трава не расти. У них своя дорога, у нас — своя. — А что, если они сами на нас пойдут? — спросил Добролюб. — Варяги — они варяги и есть. Привыкли грабить. — Не пойдут, — уверенно сказал Горислав. — Во-первых, у нас грабить нечего. Во-вторых, им сейчас не до нас. Вадим у них под боком, крепость, сына надо спасать. А мы — мы тихие, мы лесные. Мы, может, и не мы вовсе. Может, лешие. Добролюб хмыкнул. — Ну, лешие мы и есть, — согласился он. — Особенно когда из болота вылезаем. В прошлый раз, помнишь, как те дружинники бежали? Один потом в деревне рассказывал, что на них чёрт напал с рогами и с хвостом. — У тебя и рога были? — удивился Горислав. — Так это я шапку медвежью надел, — смутился Добролюб. — А хвост... ну, это он сам придумал. Горислав расхохотался, но тут же посерьёзнел. — Значит, так, — сказал он. — Надо посылать гонцов по всем вервям. Кто ещё не сгорел, кто не ушёл в леса. Пусть собирают мужиков. Всех, кто может держать топор или лук. Место сбора назначим... Он задумался, чертя палкой на земле. — За болотами, у старого капища, где три сосны. Там место открытое, но со всех сторон леса. Если что — уйдём. Пусть приходят через пять дней. К вечеру. И чтоб без шума, без лишних глаз. — А если Вадим узнает? — спросил Добролюб. — Надо сделать так, чтобы не узнал, — ответил Горислав. — Гонцов отправим самых надёжных. И не всех сразу, а по одному, разными тропами. Если одного перехватят — остальные пройдут. — А с варягами кто говорить будет? — спросил Добролюб. — Я сам пойду, — сказал Горислав. — Возьму с собой двоих. А тебя за главного оставлю. — А если они вас в плен возьмут? — нахмурился Добролюб. — Не возьмут, — усмехнулся Горислав. — Я им скажу, что мы — те самые, кто Хвитсерку помогал. И кто Вадиму жизни не даёт. Они нас сами искать будут, а не в плен брать. Добролюб почесал бороду, потом кивнул. — Ладно, — сказал он. — Будь по-твоему. Ты старый, тебе виднее. — Старый, — согласился Горислав. — Зато живой. А это, брат, опыт, которого у молодых нет.

В ту же ночь из лагеря вышли восемь человек. Каждый знал свою тропу, каждый нёс в голове имена и места — какие верви ещё держатся, какие мужики могут встать под топор.

Выходить стали по одному, с небольшими промежутками во времени. Косой – не смотря на свою кособокость, на удивление легко прыгал по болотным кочкам. Другой был молодой молчаливый парень. Он уходил на заход солнца, к Ильменю. Третий – Хотен, небольшой и юркий как куница, направлялся к северо-восточным вервям, что были на реке Свирь, за Ладогой. Седой же, отдохнув немного после долгого пути, вновь отправился в путь, на на Белоозеро. Там тоже было с десятка полтора словенских вервей.

Каждого Горислав провожал до тропы через болото. Говорил прощальные и напутственные слова и возвращался к костру. Добролюб уже спал, раскинувшись на медвежьей шкуре, и храпел так, что, казалось, болото вздрагивало. Где-то вдалеке, на тропе, свистнул дозорный - отбой, всё чисто. Старик подкинул в костёр последние сухие ветки, подождал, пока они разгорятся, и тихо сказал в темноту:

- Давайте мужики! Не подведите. Скоро мы покажем князю где тут раки зимуют.

Болото ответило небольшим бульканьем и криком сычи. Ветер едва шелестел в камыщах. Недалеко в воде вытащила любопытную голову выдра и уставилась на непонятных ей людей.

Утро на острове

Утром лагерь зашевелился рано. Мужики, привыкшие вставать с первыми птицами, уже чистили оружие, точили ножи, проверяли тетиву на луках. Захарий, раненый, сидел в стороне и с завистью смотрел на тех, кто мог держать копьё. — Не переживай, — сказал ему Добролюб, проходя мимо с охапкой хвороста. — Заживёт твоя башка. А пока — будешь у нас за повара. Сваришь кашу из той крупы, что осталась. И чтоб не пригорела, а то Горислав тебя самого в котёл посадит. — А она не пригорит, — ответил Захарий, морщась от боли. — Я в мирное время в харчевне подмастерьем был. Кашу варить умею. — Ну, тогда ты у нас ценный человек, — усмехнулся Добролюб. — Беречь тебя будем. К полудню подошли ещё двое — из дальней верви, что пряталась в лесах у реки Сясь. Принесли вести: Вадимовы сборщики дани обнаглели, жгут деревни, которые отказываются платить, угоняют скот, ловят молодых девок для продажи на юг. Мужики, кто не ушёл в леса, сидят по домам и трясутся. — А вы чего? — спросил Горислав. — Чего не ушли? — Так мы ушли, — ответил старший из пришедших, коренастый мужик по имени Рогдай. — Два десятка нас. А остальные... Боятся. Говорят, вдруг Вадим победит, тогда всем несдобровать. — Победит? — усмехнулся Горислав. — А кто ему победить даст? Мы с варягами. Две силы на него пойдут. Не выстоит. — А вы уверены, что варяги с нами? — спросил Рогдай. — Уверены, — твёрдо сказал Горислав. — Потому что нам с ними делить нечего, а враг у нас один. Так что собирай своих, Рогдай. Через три дня — у капища, у трёх сосен. Придёшь? — Приду, — кивнул Рогдай. — И своих приведу. — Вот и ладно, — Горислав хлопнул его по плечу. — А теперь — ешьте, отдыхайте. Завтра в путь.

Когда стемнело, и костёрок снова затеплился в своей ямке, Горислав сидел один, если не считать Добролюба, который устроился рядом и молча жевал сушёную рыбу. — Слушай, старик, — сказал вдруг великан, отрываясь от еды. — А ты не боишься? — Чего? — спросил Горислав. — Ну, всего. Что не выйдет. Что нас перебьют. Что варяги предадут. Горислав долго молчал, глядя на огонь. Потом сказал: — Боюсь, конечно. Дурак тот, кто не боится. Но только бояться — это одно. А сделать — другое.

- Знаешь, мы уже столько сделали, что отступать некуда. Мы знаем за что и почему, бьемся и Вадим знает. И если попадет кто-то из нас ему в лапы, то живым уже не выйдет. А значит выбора то и нет. Уйти на юг. Да там без поддержки своей общины нас в холопы зараз и возьмут. Так что впереди у нас – свобода или смерть. И я уж стар, так что второе меня явно не пугает. Вот помочь своим, это дело стоящее. Лишь бы не зря всё.

- Думаю тоже, что не зря, - тихо сказал Добролюб. - Мы ради своих же людей воюем. Своих мы не выдаем. - Верно, - согласился Горислав. - Даже ради тех, кто ещё не родился, чтобы потом жить в холопах и страхе. Ну а теперь - спи. Завтра рано вставать. Добролюб кивнул, укутался в шкуру и через минуту уже спал, похрапывая как сытый медведь. А Горислав ещё долго сидел, глядя на тлеющие угли, и слушал, как болото дышит, как перекликаются ночные птицы, думал о том, как где-то далеко, за лесами и топями, готовится к битве огромное войско. Скоро всё решится. Скоро Норны обрежут множество нитей. А Вадим поймет, что значит - задеть тех, кому нечего терять.

Потом сново будет лес. Они будут ждать своих гонцов. Будут готовиться к схватке, которая должна стать для кого-то последней. И она, может быть, только первой из многих. Кто знает? Лес молчал. Но в его молчании чувствовалось напряжение, как перед грозой. И Горислав, старый охотник, знал: эта гроза уже близко.

Глава 25

Глава, в которой вожди унывают, Длинный предлагает новую тактику, а князь Вадим вспоминает, что свобода — это когда никто не лезет в ближний бой

В лесу было сыро и прохладно. Лес, их, умывшихся собственной кровью, встретил и укрыл. Ставка князя Вадима. Костер вокруг которого собрались вожди воеводы и сам Вадим горел неровно и отчаянно дымил, заставляя слезиться глаза того или иного человека. Вокруг на пнях и на корягах или прямо на какой-нибудь шкуре, постеленной на землю, сидели унылые воины. Все вожди, кроме Добрыни, который в этот момент, вероятно жевал солонину где-нибудь на стенах крепости Ладога и наверное, радовался, что не поучавствовал в сегодняшней бойне. Пекка, карел, выглядел так, будто только что съел жабу и не смел никому в этом признаться. Молодой ижорец Ингер, сидел, уставившись в землю, вертя стрелу без наконечника, как символ поражения. Вайнемяйнен, старый вепс, кряхтел и потирал поясницу, хотя в бою он не участвовал, но возраст уважать надо. Представитель чуди вообще лег на землю лицом вниз и кажется собирался так и остаться.

- Полторы сотни, - глухо пробормотал Пекка, не поднимая головы. – Это были лучшие и самые храбрые наши воины. Кто убит, кто-то ранен. А викингов? – он сплюнул в костёр. – Северян мы от силы десяток положили, но не уверен даже в этом. Говорят даже пробитые копьем они не умирают и продолжают биться.

- Я тоже его видел, - мрачно подтвердил Велимир, прищурив свои лисьи глаза. – Одному из них швырковым копьем грудь пробили, он его вытащил и пошел дальше махать топором.

- Нет, он сначала упал, но потом встал – возразил молчавший до этого Олесь. Это я видел.

- Какая разница, упал или не упал? – вскинулся Пекка – они не убиваемы, а наши как раз мертвые и лежат.

Повисла тяжелая тишина, нарушаемая треском дров в костре и отдаленным бормотанием десятков шаманов и стонами раненых. Местные шаманы пытаясь лечить воинов не только травами и перевязками, но и заговорами и даже плясками с бубном.

- Говорят у Длинного что-то получилось? – спросил вдруг Ингер поднимая лицо.

Все взоры обратились к княжескому советнику и по совместительству телохранителю. То стоял чуть поодаль и правил длинный узкий меч. Делал это медленно и методично, с таким видом, будто это самое важное дело в мире. Лицо его не выражало вообще ни каких эмоций. На нём не видно было ни усталости, ни радости, а только спокойствие человека, который знает, что завтра ему снова придется убивать. Так как это он делал сегодня.

- Почти получилось, - нехотя произнес Вадим. – Сперва все шло у него хорошо. Он ударил на врага, когда те отвлеклись преследуя карел. Опрокинул даже первые ряды. И даже нескольких положил. Так что, все-таки они убиваемы. Но потом появились русы с Ольгостом во главе и сами в свою очередь ударили во фланг нашей дружине.

- Семь убитых и двенадцать раненых. – коротко добавил Длинный.

- Из них пятеро тяжелых. – добавил Вадим.

Длинный кивнул. Это лучше, чем у карел, но хуже, чем хотелось бы.

- А ты сам? - спросил Вайнемяйнен, с уважением глядя на худую фигуру советника. - Говорят, ты троих викингов положил. Лично. - Четверых, - поправил Длинный. - Но одного я только ранил. Он уполз.

- Но все равно, - Пекка вскочил, его медвежья шкура взметнулась, подняв пепел и искры костра. – Это не меняет дело. Мы не можем сломать их строй, когда они строят стену щитов. Как не налетай на них, как не бей – им всё равно. Как с ними воевать? Надо мириться!

— Мириться? — Вадим приподнял бровь. Его усы, обычно спокойные, вдруг шевельнулись. — С кем? С Рагнаром? Ты предлагаешь мне, князю кривичей, пойти на поклон к этому... морскому разбойнику? — А что такого? — вмешался Чудин, поднимая лицо от земли. — Мы бы ему дань платили, он бы нас не трогал. Жили бы, как раньше. — Как раньше? — Вадим повысил голос. — А раньше, ты, Чудин, платил дань кому? Мне! А теперь хочешь платить Рагнару? Или, может, сразу обоим? Или трём? — А чего сразу трём? — растерялся Чудин. — А потому что, — Вадим сделал шаг вперёд, и его тень накрыла полянку, — если мы сейчас сдадимся, завтра придут другие. И послезавтра. И через год. И мы будем платить всем подряд, пока у нас не останется ни одного меха, ни одной монеты, ни одной девки на выданье. А потом нас просто убьют или холопами сделают. Потому что слабых убивают. Всегда. Вожди зашумели. Кто-то согласно кивал, кто-то, наоборот, качал головой. Вайнемяйнен поднял руку, призывая к тишине. — Князь прав, — сказал старый вепс. — Но и Пекка прав. Воевать так, как мы воевали сегодня, — нельзя. Наши люди гибнут, а враг — нет. Значит, надо воевать иначе. — Иначе? — усмехнулся Олесь. — А как иначе? Мы лесные люди. Мы умеем биться в лесу. А они — на поляне. Вот мы их в лес и заманили. — И что? — спросил Ингер. — Они зашли в лес и что? Мы их там били? Или они нас? Все замолчали. Потому что правда была горькой: викинги зашли в лес, но их не побили. Они просто вышли обратно, построили стену щитов и продолжили стоять. А карелы, которые пытались их окружить, остались лежать на опушке. — Ладно, — сказал Вадим, садясь обратно на свой походный табурет. — Хватит ныть. Давайте думать. — А что думать? — буркнул Пекка. — Войско у нас большое, но воины плохие. А у них — меньше, но воины хорошие. Значит, надо делать так, чтобы их хорошие воины не могли добраться до наших плохих. — И как это? — не понял Ингер. — А вот так, — неожиданно подал голос Длинный. Он отложил меч, выпрямился и вышел на свет костра. Его лицо, худое и острое, казалось вырезанным из старой, пропитанной кровью сосны. — Слушайте меня, вожди. Я скажу, а вы делайте выводы. Он обвёл всех взглядом — медленным, тяжёлым, таким, от которого хотелось не то что спрятаться, а вообще раствориться в воздухе. — Сегодня карелы бились храбро. Но храбрость без умения — это просто быстрая смерть. Они кинулись на стену щитов с копьями и топорами — и их скосили. Потому что викинги умеют стоять. А корелы не умеют пробивать строй. Поэтому в следующий раз корелы не будут лезть в ближний бой. — А что они будут делать? — спросил Пекка. — Они будут стоять на расстоянии. И метать. Всё, что есть: стрелы, дротики, копья, камни из пращей, топоры, если умеют. Им не надо сближаться. Им надо, чтобы викинги не могли спокойно стоять. — А если викинги пойдут на них? — спросил Ингер. — А если пойдут, — Длинный усмехнулся, и его усмешка была похожа на треск сухой ветки, — то карелы должны убегать. Быстро. В лес, в кусты, в болото. Туда, где тяжёлому воину в кольчуге не пройти. И собираться у стягов. — И всё? — разочарованно протянул Чудин. — Бегать? Это не война, а игра в догонялки. — Не всё, — жёстко сказал Длинный. — Рядом, за их спинами метров в ста, должны стоять резервы. С длинными копьями, с бродексами, с тяжёлыми двуручными топорами. Когда викинги погонятся за убегающими карелами и потеряют строй — резервы бьют. Бьют с флангов, бьют в спину, бьют по тем, кто оторвался от своих. А когда викинги снова соберутся в стену — резервы отходят. И стрелки снова начинают метать. Вожди задумались. Пекка почесал затылок, отчего его медвежья шкура съехала набок. — Это... это похоже на то, как мы лося гоним, — медленно сказал он. — Сначала его стреляют издали, потом гонят, потом добивают. — Именно, — кивнул Длинный. — Вы охотники. Вот и охотьтесь. Только дичь — не лось, а человек. И он хитрее и опаснее. Но и награда больше. — А стяги? — спросил Вайнемяйнен, внимательно слушавший. — Ты говорил про стяги. Зачем? — А затем, — Длинный поднял палец, — чтобы отряды знали, куда отступать и где перестраиваться. Стяг — это ориентир. Увидел свой стяг — беги к нему. За резерв, у стягов — новый строй, за ним — спасение. Без стягов — хаос. Со стягами — порядок. — А кто будет стяги носить? — спросил Ингер. — Самые надёжные. Кого не жалко, — мрачно пошутил Олесь, но никто не засмеялся. Вадим, до этого молча слушавший, вдруг хлопнул ладонью по колену. — Длинный прав. Мы это с ним уже обсуждали. Ночью, когда вы спали, а мы думали. — А вы, оказывается, не только воевать умеете, но и думать, — уважительно сказал Вайнемяйнен. — Иногда, — скромно ответил Вадим. — Когда есть время. — А сейчас время есть? — спросил Пекка. — Сейчас время есть, — кивнул Вадим. — Викинги сегодня не пойдут. Они будут укреплять лагерь. Рыть ров, ставить колья, рубить лес. Дня два-три у нас есть. За это время мы должны перестроить войско. — Как? — спросили несколько голосов. — А вот как, — Вадим встал и принялся расхаживать перед костром, заложив руки за спину. — Каждый род получает десятников. Моих людей. Они помогут вам организовать отряды. Стрелков — и метальщиков — отдельно, резерв — отдельно. И никакой самодеятельности! Если я увижу, что какой-то карел лезет с топором на стену щитов, я лично тому корелу голову отрублю. Чтобы другим неповадно было. — А если викинги сами пойдут в атаку? — спросил Чудин, который всё ещё лежал на земле, но уже приподнялся на локтях. — А если пойдут, — Вадим остановился и посмотрел на него сверху вниз, — то мы их встретим. Лесом. Ямами. Засеками. И новой тактикой. У нас численное превосходство. Мы просто закидаем их камнями. Пусть попробуют дойти до нас в таких условиях. — А если дойдут? — не унимался Чудин. — Если дойдут, — вздохнул Вадим, — то будем биться. Как умеем. И, возможно, умрём. Но умрём свободными. Мертвые сраму не имут. А не холопами у какого-нибудь конунга. — Красиво сказал, — пробормотал Пекка. — Только умирать всё равно не хочется. — Никому не хочется, — согласился Вадим. — Поэтому будем делать так, чтобы умирали они, а не мы. Вожди переглянулись. Кто-то кивнул, кто-то вздохнул, кто-то просто пожал плечами — деваться всё равно некуда. — Ладно, — сказал Ингер, вставая и отряхивая штаны. — Утро вечера мудренее. Завтра начнём. — Завтра начнём, — согласился Вадим. — А сегодня — отдыхайте. И раненых не забывайте. Кто выживет — тот завтра пригодится. — А если не выживет? — спросил Чудин. — А если не выживет, — Вадим посмотрел в темноту, где стонали и метались на подстилках раненые, — то мы помянем их, когда победим. А если не победим — то они помянут нас. Там, в Вальгалле или в Ирии, или где там ещё живут павшие воины. Какая разница, главное — не одни. Вожди разошлись. Кто-то — к своим отрядам, кто-то — ко сну, кто-то — к котелку с похлёбкой, которую сварили из подстреленной утки и найденных в лесу грибов. Лес вокруг затих, но ненадолго. Где-то вдалеке стучали топоры — это викинги рубили колья для укрепления лагеря. Им не мешали. Пока.

Утро следующего дня выдалось хмурым, но без дождя. Над лесом висел туман, такой густой, что в десяти шагах нельзя было разглядеть ни дерева, ни человека. Вадим, проснувшись раньше всех, сидел на бревне и пил взвар из сушёных трав, морщась от горечи. — Не спится, княже? — спросил Длинный, появляясь из тумана, как привидение. — Не спится, — признался Вадим. — Всё думаю. Получится ли? — Должно получиться, — пожал плечами Длинный. — Мы всё продумали. Осталось проверить на деле. — А если не получится? — Тогда будем думать ещё. Вадим хмыкнул, отхлебнул взвара и кивнул в сторону леса, где уже слышались голоса проснувшихся воинов. — Иди, распределяй десятников. И пусть никто не отлынивает. Мне нужны не герои, мне нужны живые солдаты. — Живые солдаты — это хорошо, — согласился Длинный. — Но герои тоже нужны. Для примера. — Для примера у нас есть ты, — усмехнулся Вадим. — Ты уже навоевался. Теперь учи других. Длинный кивнул и исчез в тумане так же бесшумно, как и появился.

Два дня в лагере Вадима прошли в суете. Десятники и просто бывалые дружинники, знавшие толк в строевом бою, ходили от отряда к отряду, показывали, как держать и бить копьём в строю, как метать пращу, не мешая друг другу, как быстро перестраиваться из рассыпного строя в плотный. Карелы, поначалу недоверчивые, быстро оценили новые методы. Особенно им понравилось метать дротики. Потому что метать дротики можно было издали, не подставляясь под удар. — Хорошая штука, — сказал один молодой карел, разглядывая свой новый дротик. — Кинул — и беги. А он пусть догоняет. — Главное — бежать не прямо, а зигзагом, — наставительно заметил десятник. — А то догонят и убьют. А нам нужны живые. На третий день, когда туман рассеялся и выглянуло солнце, Вадим решил провести учения. Викингам, которые вовсю рубили лес для укрепления лагеря, не мешали — пусть работают, меньше времени на размышления останется. Зато на поляне, в стороне от их глаз, развернулось настоящее представление. Дружинники Вадима, облачившись в кольчуги и надев шлемы с забралами, изображали викингов. Они построили стену щитов, выставили копья и замерли, ожидая атаки. — Давай! — скомандовал Вадим. И карелы пошли. Не в ближний бой, как раньше, а в рассыпном строю, с дротиками и луками. Они приблизились на двадцать шагов, метнули — и сразу же разбежались в стороны. «Викинги», то есть дружинники, попытались их преследовать, но тут же наткнулись на резерв — отряд с длинными копьями и бродексами, который выскочил из-за деревьев и ударил с фланга. — Отход! — крикнул «командир викингов», и дружинники отступили, смыкая щиты. Но стоило им отступить, как карелы снова начали метать дротики. И так — несколько раз. — Хорошо! — сказал Вадим, наблюдая за манёврами. — Только слаженнее надо. В бою у них не будет времени путаться. — Привыкнут, — ответил Длинный, стоящий рядом. — Если не привыкнут — умрут. А кто хочет жить, тот привыкнет быстро. На четвёртый день, когда викинги закончили рыть ров и начали ставить колья, Вадим собрал вождей. — Всё, — сказал он. — Хватит тренироваться. Пора пробовать в деле. — А если не получится? — снова спросил Чудин. — Получится, — твёрдо сказал Вадим. — Должно получиться. Потому что другого пути у нас нет. И вожди, вздохнув, разошлись по своим отрядам, чтобы готовиться к первой серьёзной вылазке. Впереди была ночь. И новая битва. И надежда, что на этот раз всё будет иначе. А в лагере викингов, в двух верстах от них, Харальд Сивобородый точил меч и говорил своим воинам: — Что-то тихо сегодня в лесу. Не нравится мне это. Чует моё сердце — затевают что-то эти лесные крысы. — А ты меньше слушай сердце, больше слушай разведку, — ответил Гутторм. — Разведка сказала — они там учатся чему-то. Дротики мечут, перестраиваются. К бою готовятся. — Пусть готовятся, — усмехнулся Харальд. — Мы тоже не пальцем деланы. Посмотрим, кто кого. И он продолжил точить топор. А в лесу, на поляне, где ещё дымились костры, карелы и кривичи в последний раз проверяли стрелы и дротики. День обещал быть жарким. И от погоды — и от крови.

Глава, в которой карелы учат викингов бегать, а викинги — карел уважать, и все остаются при своих, кроме убитых

Утро над Ладогой вставало нехотя, как старый холоп, которого подняли ни свет ни заря. Солнце ещё только золотило верхушки сосен, а в лагере Рагнара уже вовсю кипела работа. Точнее, работа кипела у тех, кто строил укрепления. А те, кто стоял в резерве, просто кипели — в собственных доспехах, потому что весеннее солнце, хоть и не особо жаркое, в сочетании с железом и кожей делало своё чёрное дело. Хирд Харальда Сивобородого как раз был в числе «счастливчиков», которым выпало быть в боевом резерве. Это означало, что они должны сидеть при полном параде: в кольчугах, шлемах, с оружием в руках, и ждать. Ждать, когда кто-нибудь нападёт. Или не нападёт. Или нападёт, но не сегодня. А завтра, когда они будут копать ров. — Ну и за что я люблю резерв? — проворчал Бьярни, поправляя шлем, который всё время норовил съехать на глаза. — За то, что можно стоять и потеть. А можно лежать и потеть. Разнообразие, понимаешь. — Ты бы лучше помолчал, — посоветовал Ульв Криворотый, сидя на бревне и точа что-то, что, вероятно, должно было стать ножом, если бы Ульв не перепутал точильный камень с куском угля. — Сила есть — ума не надо. А у тебя, я смотрю, и силы особой нет, так хоть умом не свети. — У меня ума — на троих, — обиделся Бьярни. — Просто я его берегу. На чёрный день. — Чёрный день уже наступил, — заметил Самбор, сидевший рядом с Лепавой и проверявший тетиву на луке. — Мы потеем в доспехах у реки, вместо того чтобы купаться, вокруг враги, а ты, Бьярни, рассуждаешь о прелестях резерва. Это ли не чёрный день? — Это серый, — отмахнулся Бьярни. — Чёрный будет, когда у нас кончится эль. — Эль у нас кончился вчера, — сообщил Гутторм, подходя к компании с озабоченным видом. Наступила траурная тишина. Даже птицы, казалось, замолчали, оплакивая эту потерю. — Как кончился? — прошептал Бьярни. — А который мы вчера пили? — Тот был последний, — вздохнул Гутторм. — Я лично следил. Последнюю каплю выцедил Торгейр, когда никто не видел. — Я видел, — мрачно сказал Ульв. — Я ему тогда ещё подумал: «Жадный ты, Торгейр». И не ошибся. — Ладно, — Харальд, который до этого молча сидел на перевёрнутой бочке и вертел какую-то палку, поднялся. — Будет вам ныть. Эль — дело наживное. А вот голова — она одна. И если её потерять, то никакой эль не поможет. Так что давайте лучше проверьте снаряжение, чтобы ничего не отвалилось, если бегать придётся. А то вдруг эти лесные черти решат, что нам сегодня их встречать. — А чем нам их встречать? — спросил Эйнар, молодой и восторженный. — Топорами и сулицами, чтоб не забыли? — Топорами, — кивнул Харальд. — И копьями. И зубами, если топоры затупятся. Главное — не зевать. Он окинул взглядом своих воинов. Два десятка человек — одоспешеных, потных, но готовых. Кольчуги, у кого они вообще были, и новые, а у кого-то — видавшие виды, но все — начищенные до блеска (потому что Харальд за этим следил лично). Шлемы — с наносниками, с глазницами под сову, а у некоторых — просто кожаные шапки с железными полосами. Оружие — кто с топором, кто с мечом, кто с копьём. У каждого за поясом — нож. У каждого за спиной — щит. Настоящая, крепкая, злая сила. — А где Синеус? — спросил Самбор, оглядываясь. — А вон он, — Лепава кивнула в сторону, где под большим раскидистым дубом стоял отряд русов. Синеус, с его синими усами, был виден издалека. Он сидел на коне (редкость для викинга, но Синеус любил быть выше других) и что-то говорил своим воинам. Те слушали и кивали. Иногда смеялись. Видно, шутил. — Хороший воин, — заметил Харальд, глядя на Синеуса. — Жаль, что усы у него такие дурацкие. А так — голова варит. — А у тебя, Харальд, голова варит? — поинтересовался Гутторм. — Моя голова уже всё переварила, — усмехнулся старый ярл. — Теперь только ждёт новых впечатлений.

И новые впечатления не заставили себя долго ждать. Сначала это был просто шум. Не тот шум, когда лес шумит ветвями, и не тот, когда птицы поют. А тот, когда много людей одновременно что-то орут, причём делают это громко и с выражением. Потом добавились ещё крики. Потом — звук рога. Рог трубил тревожно, на одной ноте, и Харальд, услышав его, мгновенно подобрался. — Это Ольгост, — сказал он, вставая. — Его люди в охранении. На них напали. — А может, это они напали? — предположил Бьярни. — Если бы они напали, они бы трубили по-другому, — отрезал Харальд. — А так — «спасите-помогите». Стройся! Хирд Харальда построился мгновенно. Четыре десятка человек встали плечом к плечу, выставив щиты и подняв копья. Рядом, чуть правее, строился хирд Синеуса. Русы двигались быстро, чётко, без лишних криков. Синеус спрыгнул с коня (вернее, слез, потому что спрыгивать с такой высоты было бы самоубийством) и встал в строй вместе со всеми. — Брат, — сказал он Харальду, кивнув. — Похоже, сегодня нам повоевать. — Похоже, — согласился Харальд. — Только бы не наступить на грабли. — Какие грабли? — не понял Синеус. — А вон те, — Харальд кивнул в сторону леса, откуда уже бежали, ломая кусты, первые лесорубы. Они несли топоры на плечах и выглядели так, будто за ними гнался сам Один. — В лес! — крикнул один из них, пробегая мимо. — Там эти... карелы! Много! Стреляют! — Спасибо, что предупредил, — буркнул Харальд. — А то мы не знали. Из шатра, который стоял в центре лагеря, вышел Рагнар. За ним, как тени, следовали Убба и Ивар Безкостный. Рагнар был без кольчуги — только в кожаном доспехе и с мечом на поясе. Но его вид заставлял воинов выпрямляться и брать оружие крепче. — Что тут у нас? — спросил он, подходя к Харальду. — Нападение, конунг, — доложил Харальд. — Ольгост трубит тревогу. Лесорубы бегут. Похоже, карелы решили не ждать, пока мы достроим лагерь. — Молодцы, — неожиданно сказал Рагнар. — Я люблю, когда враг активен. Активного врага легче убить. Пассивный — он сидит в крепости и ждёт, когда ты умрёшь от скуки. Он повернулся к воинам. Их было уже несколько сотен — тех, кто успел построиться. Остальные ещё бежали, на ходу застёгивая доспехи и хватая оружие. — Братья! — голос Рагнара был негромким, но его слышали все. — Сегодня утром я проснулся и подумал: «Что-то давно мы не дрались». И вот — боги услышали меня! Они прислали нам карел. Много карел. Глупых, злых и вонючих. И они хотят с нами драться! По рядам прокатился смех. — Что ж, — продолжил Рагнар, — мы не можем отказать богам в такой малости. Мы покажем этим лесным людям, что значит встречать рассвет с топором в руках! Мы покажем им, что наши отцы и деды не зря плавали по морям! Мы покажем им, что если уж мы пришли, то уйдём только с победой! — Или с добычей! — крикнул кто-то из задних рядов. — Или с добычей, — согласился Рагнар. — А теперь — Убба! — Я здесь, отец, — отозвался Убба, делая шаг вперёд. Это был рослый, широкоплечий воин, с лицом, которое украшали многочисленные шрамы и рыжая борода, заплетённая в три косы. На голове — шлем с полумаской, из-под которой сверкали злые голубые глаза. — Возьми резерв, — приказал Рагнар. — И иди на помощь Ольгосту. Харальд и Синеус — с тобой. Остальные — подтягиваются. Ивар, займись лагерем, подготовь всех к бою. Чтобы ни одна лесная крыса не проскочила. — Сделаю, — тихо сказал Ивар, и его голос прозвучал как-то зловеще, хотя он всего лишь обещал занять оборону. — Все — к бою! — рявкнул Рагнар. И воины, подхватив щиты, двинулись в лес.

Лес встретил их тем, чем обычно встречает непрошеных гостей — темнотой, сыростью и запахом прелой листвы. Сосны и ели стояли стеной, почти не пропуская солнечный свет. Кусты лезли из-под ног, цеплялись за одежду, норовили выбить оружие. Буераки и овраги, словно шрамы, пересекали землю, и в каждом из них могла прятаться засада. — Где наши? — спросил Харальд, оглядываясь. — А вон они, — Убба кивнул вперёд. Впереди, шагах в ста, слышался шум. Не рукопашного боя — пока нет. Просто многоголосый гул, перемежающийся криками и свистом. Викинги, шедшие впереди — русы Ольгоста — уже скрылись за поворотом. Слышно было, как они перекликаются, как ломают ветки, как кто-то выругался, наступив в лужу. — Быстрее! — скомандовал Убба. Они побежали. Не бегом, конечно — в лесу с оружием и доспехами не побегаешь. Но быстрым шагом, почти переходящим на рысь. Харальд, несмотря на возраст, держался молодцом. Самбор, бежавший рядом с Лепавой, успел подумать, что хорошо бы сейчас оказаться где-нибудь в другом месте, но выбор, как всегда, был невелик. И вот они вышли на поляну. Вернее, не на поляну, а на то, что когда-то было поляной. Сейчас это место напоминало растревоженный муравейник. В центре стояли три круга викингов — те самые, что были в охранении у Ольгоста. Они сомкнули щиты и отбивались от... от того, что роилось вокруг. А вокруг роились карелы. Много карел. Они не лезли в ближний бой, нет. Они стояли на расстоянии и метали. Всё, что могло летать: стрелы, дротики, копья, камни из пращей, даже какие-то палки с заострёнными концами. Это был не бой — это был дождь. Смертельный, бесконечный, изматывающий. — Вот это новость, — сказал Харальд, оценивая обстановку. — Они что, выучились стрелять? — Похоже, — мрачно ответил Убба. — Раньше они в ближний бой лезли. А теперь... теперь они умные стали. — Умных надо убивать первыми, — философски заметил Синеус, поправляя свои синие усы. — Ага, — согласился Убба. — Атакуем! Викинги бросились вперёд. Три отряда — русы Синеуса, вестфольдинги Харальда и личная дружина Уббы — ударили по карелам с флангов. Казалось, ещё немного, и они сомнут эту лесную нечисть, перебьют, разгонят... Но в этот момент в лесу заиграл рог. Не викингов — карельский. И карелы, которые только что с остервенением метали дротики, вдруг развернулись и... побежали. — Они бегут! — заорал кто-то из молодых викингов. — За ними! — Стой! — крикнул Убба, но было поздно. Несколько десятков воинов, увлечённые погоней, уже скрылись в чаще. Остальные, повинуясь инстинкту и команде, бросились следом. — Назад! — орал Убба, но его голос тонул в общем гомоне. Харальд, бежавший рядом с Самбором, вдруг резко остановился. — Стой! — рявкнул он своим. — Стоять, я сказал! Хирд Харальда, привыкший слушаться командира, замер. Синеус, увидев это, тоже придержал своих. — Что случилось, старик? — спросил он, подбегая. — А то, — Харальд указал вперёд, где уже скрылись первые преследователи, — что это ловушка. И он оказался прав. Не успели викинги пробежать и ста метров, как из-за деревьев, из оврагов, из-за каждого куста выскочили... нет, не карелы. Другие. С длинными копьями и бродексами — огромными топорами на длинных рукоятях. Это были кривичи. Лучшие воины Вадима. — Строй! — заорал Убба, понимая, что попал в западню. Но строй построить не успели. Те, кто бежал впереди, уже столкнулись с врагом. Длинные копья пронзали кольчуги, бродексами рубили головы и плечи. Викинги падали, не успев со всех сторон прикрыться щитами. — Ко мне! — ревел Убба, собирая вокруг себя тех, кто ещё был жив. Но их было мало. Остальные, растерявшись, сбивались в кучки по пять-шесть человек, пытались держаться — и гибли под натиском превосходящих сил. Кривичи, воодушевлённые успехом, наседали, не давая опомниться. — Харальд! — крикнул Синеус. — Бьём с фланга! — Бьём! — согласился Харальд. Они ударили. Не в лоб, а сбоку. Русы и вестфольдинги, сохранившие строй, врубились в толпу врага, рубя, коля, круша. Кривичи, не ожидавшие удара с этой стороны, дрогнули, начали пятиться. Но тут же в дело вступили карелы. Они снова появились из леса — откуда-то сверху, с пригорков, из-за поваленных деревьев — и снова начали метать. Стрелы, дротики, камни — всё полетело в викингов. — Щиты! — заорал Харальд, и его люди сомкнулись. Самбор, оказавшийся во втором ряду, поднял щит, прикрывая себя и Лепаву. Стрела ударила в дерево, зазвенела, отскочила. Дротик воткнулся в землю рядом с ногой. Камень, пущенный из пращи, угодил в шлем соседа — тот охнул, но устоял. — Экономлю стрелы! — крикнула Лепава Самбору, выпуская свою. — У меня осталось всего десять. — А у меня уже ни одной, — признался Самбор, хватаясь за саблю. — Придётся работать тем, что есть. — Тогда держи щит выше, — посоветовала Лепава. — А то голову отстрелят. Харальд между тем командовал. Его голос, хриплый и злой, перекрывал шум боя. — Стоять! Не разрывать строй! Копья наружу! Те, кто в первом ряду — не дёргаться! Второй ряд — прикрывать головы! Он потерял уже пятерых. Двое лежали с пробитыми головами, трое — с ранениями в ноги и руки. Но строй держался. Викинги, привыкшие к дисциплине, стояли насмерть. — Убба! — крикнул Харальд. — Где Ольгост? — Я здесь! — раздалось слева. Ольгост, с окровавленным топором, пробивался к ним через заросли. За ним шли его русы. — А остальные? — спросил Харальд. — Потерял связь! — Ольгост сплюнул кровь. — Эти овраги... бурелом... как в лабиринте. Слышу — рядом, а дойти не могу. — Тогда отступаем! — решил Убба. — Труби сбор! Рог заиграл. Коротко, тревожно, призывно. Викинги, кто мог, начали пробиваться к звуку. Но лес не пускал. Кусты цепляли за одежду, корни норовили вывернуть ногу, а из каждого оврага выскакивали кривичи с длинными копьями. — Держать строй! — орал Харальд. — Не разбегаться! Они отступали медленно, шаг за шагом. Прошли пятьдесят шагов — потеряли ещё двоих. Прошли сто — потеряли троих. Лес вокруг звенел от криков, лязга металла, свиста стрел. — Я вижу наших! — крикнул вдруг Синеус, указывая вперёд. В просвете между деревьями виднелась группа викингов. Они стояли в кругу, прижавшись спинами к поваленному стволу, и отбивались от наседавших кривичей. — К ним! — скомандовал Убба. Ударом с фланга они освободили окружённых. Те, окровавленные, израненные, но живые, влились в строй. — Спасибо, — прохрипел их командир, молодой ярл по имени Асбьёрн. — Ещё немного — и нас бы смяли. — Держись, — бросил Убба. — Мы ещё не вышли. И снова заиграл рог. На этот раз — Ольгоста. Сигнал к отступлению. Викинги, сомкнув щиты, двинулись назад, к лагерю. Карелы и кривичи преследовали, но осторожно, на расстоянии, продолжая метать снаряды. — Сволочи, — выругался Бьярни, которого вели под руки двое товарищей (ему рассекли бедро). — Не лезут в ближний бой, гады. Только издалека. — Это новая тактика, — мрачно сказал Харальд. — Вадим, видно, умнее, чем мы думали.

Когда они вышли из леса и, наконец, оказались в лагере, солнце уже стояло высоко. Потери были... неприятными. Сто девяносто человек остались в лесу. Триста — ранены легко (ушибы, царапины, стрелы, застрявшие в доспехах). Сорок — тяжело. Этих несли на щитах, они стонали, бредили, молили о смерти или, наоборот, о пощаде. Харальд, тяжело дыша, сел на бочку и стянул шлем. Лицо его было мокрым от пота и крови — чужой, слава богам. — Ну и денёк, — сказал он. — Ничего, что утро только что началось? — Началось, — подтвердил Гутторм, который, как назло, был сегодня в лагере и не участвовал в бою. — И, судя по всему, будет долгим. — А где Самбор? — вдруг спросил Харальд. — Я здесь, — отозвался молодой человек, выходя из-за спин товарищей. Он был цел, хотя щит его напоминал решето, а кольчуга — чью-то плохую шутку. Лепава стояла рядом, бледная, но решительная. — Живы? — спросил Харальд. — Живы, — кивнул Самбор. — Стрелы кончились, сабля притупилась, но живы. — А ты, рыжая? — Харальд посмотрел на Лепаву. — А я — как всегда, — усмехнулась она. — Сэкономила три стрелы. На случай, если кто-то из наших решит, что я слишком много болтаю. — Не решим, — пообещал Харальд. — Ты своё дело знаешь.

К вечеру лагерь гудел, как растревоженный улей. Раненых перевязывали, убитых хоронили (по скандинавскому обычаю — с оружием и небольшим костром). Рагнар ходил между кострами, говорил с воинами, хлопал по плечам, обещал, что они покажут этим лесным крысам, где раки зимуют. — А завтра они снова убегут, — мрачно заметил Ульв Криворотый, сидя у костра и перевязывая руку. — И снова будут кидаться. — Тогда послезавтра, — ответил Рагнар, проходя мимо. — Или через неделю. Но мы их достанем. — А если нет? — спросил кто-то из молодых. — Если нет, — Рагнар остановился и посмотрел на говорившего, — то мы умрём. Но умрём с топором в руках. А это, брат, лучше, чем умереть от старости в постели, обоссавшись от страха. Смех прокатился по рядам. Кто-то закашлялся, кто-то застонал, но все улыбнулись. Потому что Рагнар был прав. И потому что другого пути всё равно не было. А в лесу, в двух верстах от лагеря, Вадим принимал доклады. Потери были, но не такие, как в первый раз. Карелы потеряли больше, чем викинги — около двухсот пятидесяти убитых и раненых, но это было ополчение, не жалко. Кривичи — около пятидесяти. Зато викинги оставили в лесу почти две сотни. Хороший счёт. Почти равный. Так и доспехи, и оружие с убитых викингов собрали. — Скоро повторим, — сказал Вадим, потирая руки. — А если они пойдут на приступ Ладоги? — спросил Пекка. — А если пойдут, — усмехнулся Вадим, — то Добрыня встретит их на стенах. А мы ударим в спину. И тогда — конец. — Красиво, — вздохнул Чудин. — Только умирать всё равно не хочется. — Никому не хочется, — согласился Вадим. — Поэтому будем делать так, чтобы умирали они. А мы — нет. И он поднял кубок с мёдом, который ему подал Длинный, и выпил за победу. А лес вокруг шумел, и в этом шуме слышались стоны раненых, крики птиц и далёкий, едва уловимый звук топора — это викинги укрепляли лагерь. Они тоже готовились. И ни те, ни другие не собирались сдаваться. Война только начиналась.

Глава 26

Глава, в которой викинги учатся строить, грек вспоминает Трою, а Горислав приводит шесть сотен и всех удивляет

Две недели спустя, после той кровавой вылазки в лесу Рагнар Лодброк, человек неглупый и себе на уме, сделал простой вывод: если враг не лезет в драку, надо заставить его пожалеть об этом, но не своей головой, а чужой. Двести пятьдесят хирдманов — убитых и раненых — за два боя без явной победы. Это вам не в Англии монахов щипать. — В лес мы больше не сунемся, — объявил он на утреннем совете, когда солнце только-только позолотило верхушки сосен, а дым от костров стелился над лагерем как предрассветный туман. — С этой стороны. С той стороны — другое дело.

Харальд вскоре объявил результаты совета своим хирдманам. — А чем та сторона лучше? — спросил Бьярни, который, как будто случайно оказался рядом и как обычно, ничего не понял, но решил уточнить на всякий случай. — Тем, — терпеливо объяснил Харальд, — что на той стороне нет дукса кривичей. Вернее, наверняка есть, но их не много и лес мы там вырубим. И будем смотреть, как эти лесные крысы с этой стороны вылезут на нас, чтобы помешать. А не вылезут — так мы до самого Альдейгьюборга достроимся. — Достроимся? — не унимался Бьярни. — А мы что, строим? — Осадную башню, дубина, — вздохнул Гутторм. — Лестницы, мантилеты, частокол вокруг лагеря. Чтобы нам в спину не стреляли. — А-а-а, — протянул Бьярни. — А я думал, мы воюем. — Мы и воюем, — рявкнул Харальд. — Только теперь умом. А ты, если не понял, иди лес вали. Там поймешь. И Бьярни пошёл. Вместе с двумя сотнями других викингов, которых отправили на другой берег — рубить лес, грузить брёвна на корабли и везти их к лагерю. Работа была адская: от рассвета до заката, под присмотром карел, вепсов, ижорцев и других соглядатаев противника. Которые, правда, не лезли в драку, но издали поглядывали с явным неодобрением. Иногда кто-то из чересчур смелых запускал стрелу, но стрела, пролетев полсотни шагов, обычно застревала в ближайшем дереве или в щите какого-нибудь дровосека. — Не обращайте внимания, — сказал как-то Рагнар, когда очередная стрела воткнулась в бревно в двух шагах от него. — Это они нас так приветствуют. Ответим, когда будет время. И время настало. Через три дня, когда частокол вокруг лагеря был укреплён, а напротив крепости появились первые мантилеты — высокие деревянные щиты на колёсах, защищавшие строителей от стрел, — Рагнар приказал готовиться отражать нападение из леса. — Стрелять по каждому, кто покажется из-за куста, — распорядился он. — Но в лес не ходить. Пусть знают, что у нас тоже есть луки. Лучники — человек сто, включая Лепаву и Самбора (хотя Самбор больше рубился, но стрелял неплохо) — заняли позиции за частоколом, где были проделаны бойницы. Узкие, неудобные, но из них можно было стрелять, почти не подставляясь под ответный огонь. — Ну и дыра, — проворчала Лепава, прилаживаясь к своей бойнице. — Словно в нужник целишься. — Зато тебя не убьют, — философски заметил Самбор, стоя рядом со своим луком наготове (на случай, если карелы всё же решат прорваться). — Меня вообще убить трудно, — отмахнулась Лепава. — Я живучая. — Это потому что ты мало ешь, — подколол её Бьярни, который, освободившись от лесоповала, теперь стоял в резерве и с удовольствием ничего не делал. — Худая, вот стрелы и проходят мимо. — А ты толстый, — парировала Лепава. — В тебя и попасть легче, и мясо вкуснее. Бьярни обиженно замолчал и демонстративно отвернулся.

Пока одни вяло перестреливались, другие строили. Мантилеты подкатывали всё ближе ко рву, прикрывая рабочих, которые таскали землю и фашины — вязанки хвороста, предназначенные для засыпки. Ров вокруг крепости был глубоким и, что хуже, полным воды. Вода поступала из небольшой речки Еленки, которую Вадимовы люди когда-то отвели специально, чтобы наполнить ров. — Перекройте канал, — приказал Рагнар. — Отведите реку в сторону. Пусть вода уйдёт, а мы засыплем. — А как её отведешь? — спросил Гутторм, который в инженерных вопросах разбирался немногим лучше Бьярни. — А вот так, — Рагнар ткнул пальцем в карту, нарисованную на бересте. — Копаем новый канал. Вон туда, в низину. Вода сама побежит. А старый забиваем камнями и землёй. — Много работы, — вздохнул Гутторм. — Ничего, — усмехнулся Рагнар. — У нас людей много. Пусть работают. Подключили пленных. Пленные — человек двадцать кривичей и корел, захваченных в предыдущих стычках, — действительно работали. Без особого энтузиазма, но под присмотром викингов и под страхом смерти. Копали, таскали камни, утрамбовывали землю. К вечеру третьего дня канал был перекрыт, река Еленка потекла по новому руслу, а уровень воды во рву начал медленно падать. — Хорошо, — сказал Харальд, наблюдая за этим процессом. — Теперь засыплем его фашинами, и скоро можно будет лестницы ставить. — И башню, — напомнил Синеус, чьи синие усы за две недели успели выцвести до грязно-голубых, но он упорно их подкрашивал какой-то жуткой краской собственного изготовления. — Башню не забыли? — Башню скоро построим — отозвался Рагнар. — Где наши плотники? Плотники — десяток русов и столько же скандинавов — уже вторую неделю пилили, строгали и сколачивали. Осадная башня росла медленно, но верно. К этому дню она достигла высоты крепостной стены, и её начали обшивать сырыми шкурами — для защиты от зажигательных стрел. — Как назовём? — спросил Бьярни, с гордостью глядя на своё (относительно) творение. — «Грызун», — предложил Харальд. — Потому что будет грызть стены. — «Смерть Вадиму», — мечтательно сказал Самбор. — «Большая палка», — авторитетно заявил Бьярни. — А по-моему, — вмешался Гесиод, который, как обычно, сидел в сторонке с пергаментом, — самое лучшее название — «Мечта дурака». Потому что только дурак может верить, что эта деревянная громада устоит против литой смолы и камней. — Ты бы помолчал, учёный, — обиделся Бьярни. — Мы стараемся. — Я и не говорю, что плохо стараетесь, — пожал плечами Гесиод. — Я говорю, что надежды мало. Но вы не отчаивайтесь. Троя тоже не сразу пала. — А сколько её брали? — спросил Эйнар, молодой и любопытный. — Десять лет, — вздохнул Гесиод. — Но у нас преимущество: Альдейгьюборг не Троя. И у них нет греческого огня. — А у нас есть греческий огонь? — оживился Бьярни. — Нет, — сказал Гесиод. — Я же говорю: мог бы быть. Но не сложилось. — Тогда зачем ты про него говорил? — разочарованно спросил Эйнар. — Для исторической достоверности, — пожал плечами Гесиод. — И чтобы вы знали, что вы не первые, кто штурмует башнями крепости. И не последние.

Вечерами, когда работа заканчивалась и раненые были перевязаны, Гесиод устраивал у костра лекции. Слушателей было много — от простых воинов до самого Рагнара, который иногда заглядывал послушать. — Вот вы думаете, — говорил Гесиод, сидя на перевёрнутой бочке и помахивая своей палкой, — что осада — это просто. Приставил лестницу, залез на стену, побил врагов. Ан нет! Осада — это наука. Целая наука!

- Наука? – переспросил Бьярни. – Зачем здесь наука? Бери таран и бей в ворота. Бери лестницы и лезь на стены.

- Ну а если ворота завалены камнями. Ты их пробил и натолкнулся на завалю. Тогда, что? - спросил Гесиод. – А если над воротами лют на тебя смолу или кипящее масло? А если враги делают вылазку и жгут твои осадные башни?

- Ну…- замялся Бьярни. - Тут подумать надо. Очень много «Если» ты придумал.

- Вот! – Гесиод поднял палец. – В этом вся наука и есть. Что думать надо, анализ и синтез проводить.

- Ты чего ругаешься? – спросил ошарашенный Бьярни.

- Нет, - улыбнулся Гесиод. – это научные термины. Тебе еще рано их учить. – надо было переключаться и Гесиод перешел на более понятный пример. - Вот Александр Македонский как брал город Тир, который был на острове рядом с берегом? Он построил дамбу через пролив, Так, как стены Тира шли прямо из моря. Так вот, представляете? Дамбу! В море!

- Зачем? – спросил Эйнар.

- Чтобы подвести осадные башни к стенам. – объяснил ученый. – Жители Тира к слову делали вылазку на своих кораблях и жгли некоторые из них. Тогда Александр поставил охрану и построил еще больше башен и прикрыл их кожаными шкурами. Но все равно долго помучался с этим городом и в итоге взял его.

- Наш Рагнар умнее этого Македонского. – сказал кто то из дальних рядов слушателей.

- Наш Рагнар молодец! – Уклончиво ответил Гесиод. – Александр был великий полководец, конунг, по-вашему. Он вообще никого не боялся. А солдаты за ним дошли до края света. До южных морей.

- Рагнар тоже ходил до южных морей и не только он. Эка невидаль. – удивился Бьярни.

- Те моря до которых дошел Александр были намного южнее. Дальше суши нет. Он даже свох солдат не боялся, когда им надоел этот поход.

— А чего их бояться? — удивился Бьярни. — Солдаты — они ж свои. — Свои-то свои, — вздохнул Гесиод. — Но когда ты ведёшь их через пустыню, а воды нет, а враг сидит в крепости и смеётся, то свои воины становятся очень опасными. Могут и бунт поднять. — И наш поднимут? — с надеждой спросил Бьярни. — Ты поднимешь — я тебя лично прибью, — пообещал Харальд, сидевший неподалёку. — Так что сиди и слушай умного человека. Может, чему научишься. — Я и так умный, — обиделся Бьярни. — Просто скромный. — Скромный, как свинья на пиру, — усмехнулся Гутторм. Гесиод, не обращая внимания на перепалку, продолжал: — А ещё был Юлий Цезарь. Он осаждал город Алезию. И построил вокруг него двойные укрепления — и против осаждённых, и против подкрепления, которое шло снаружи. — Как сейчас у нас? — спросил Самбор, который слушал очень внимательно. — Примерно, — кивнул Гесиод. — Только у Цезаря было две линии стен. А у нас — одна, но с бойницами. И корабли на реке. — Значит, мы не хуже Цезаря? — обрадовался Эйнар. — Вы — хуже, — честно сказал Гесиод. — Потому что у Цезаря были опытные легионеры, а у вас — кто попало. Но вы стараетесь. И это главное. — Спасибо и на том, — буркнул Харальд. — А теперь иди, учёный, помоги раненым. А то они без твоих рассказов, они не выживут, а мы тут с твоими — точно умрём от тоски. Гесиод вздохнул, взял свой пергамент и пошёл в лазарет — перевязывать, поить отварами и рассказывать раненым про подвиги древних героев. Раненые, кстати, жаловались редко. Потому что, когда тебе только что вытащили стрелу из плеча, любые лекции кажутся интересными. Даже про то, как Цезарь переходил Рубикон.

Две недели пролетели незаметно. Лагерь викингов превратился в хорошо укреплённую базу: ров, вал, частокол с бойницами, мантелеты у самой крепости, осадная башня, готовая к штурму, и три сотни лестниц, сложенных в штабелях. Ров перед крепостью был засыпан фашинами и землёй, вода из него ушла, и теперь там, на месте бывшего водного препятствия, можно было относительно спокойно ходить. — Завтра штурм, — объявил Рагнар на вечернем совете. — Все готовы? — Готовы, — ответили хором. — У кого есть последние пожелания — высказывайте. Потом будет поздно. — У меня есть, — поднял руку Бьярни. — А что будет с добычей? — Как обычно, — усмехнулся Рагнар. — Кто первый ворвётся — тот лучшую. Остальным — по справедливости. — А если я первый ворвусь, а меня убьют? — спросил Бьярни. — Тогда твоя доля достанется другому первому, — сказал Рагнар. — Если он, конечно, выживет. — А если он не выживет? — Тогда добыча пойдёт в общий котёл, — терпеливо объяснил Харальд. — Ты, Бьярни, лучше не умирай. Так всем спокойнее. Бьярни почесал затылок, но спорить не стал. В этот момент снаружи послышался шум. Кто-то кричал, кто-то ругался, кто-то, судя по звуку, получал по шее. Рагнар нахмурился и вышел из шатра. За ним — остальные. У входа в лагерь, у самых ворот, стояла группа людей. Не викингов. Одетые в звериные шкуры, с луками и рогатинами, пропахшие лесом и болотом. Впереди, опираясь на посох, шёл старик. Седая борода, пронзительные глаза, лицо, изрезанное морщинами, как старая карта. — Кто такие? — спросил Рагнар, кладя руку на меч. — Посланники, — ответил старик. — От славен ильменских. Меня зовут Горислав. А это — мои люди. — И зачем вы пришли? — Рагнар не убирал руки с меча. — Воевать, — просто сказал Горислав. — Вместе с вами. Против Вадима. В толпе викингов послышался удивлённый гул. Харальд подошёл поближе, присмотрелся, прищурился. — Погоди, — сказал он. — Я тебя знаю? Ты не тот ли старик, про которого в лесу байки рассказывают? Лесной Дед? — Может быть, — усмехнулся Горислав. — А ты, видать, Харальд Сивобородый? О тебе тоже байки рассказывают. Говорят, ты в Миклагарде служил и там всех сарацин перебил. — Не всех, — скромно сказал Харальд. — Но многих. — Ладно, — Рагнар махнул рукой. — Проходите. Расскажете, что вам нужно. В шатре было тесно. Кроме Рагнара, там сидели Убба, Ивар, Харальд и несколько ярлов. Горислав устроился на походном табурете, его люди остались снаружи. — Я пришёл не с пустыми руками, — сказал старик. — У нас есть шесть сотен людей. Мужики, кто с топором, кто с луком, кто с рогатиной. Все — из вервей, которые Вадим разорил. Все — хотят отомстить. — Шесть сотен? — переспросил Рагнар, прикидывая в уме. — Неплохо. А что вы хотите взамен? — Свободу от всех, — честно сказал Горислав. — Чтобы после того, как Вадим падёт, и вы ушли. И не трогали наши земли. Мы не хотим ни данов, ни русов. Мы хотим жить сами. — Это разумно, — кивнул Рагнар. — А если я откажусь? — Не откажешься, — спокойно сказал Горислав. — Потому что без нас ты лес под контроль не возьмёшь. Вадим укрепился, у него люди, у него запасы — это вечная война с лесом, даже если возьмёте Ладогу. А мы знаем каждый куст и болото вокруг. Мы проведём твоих воинов туда, куда нужно. И поможем даже штурмовать крепость. — Самоуверенный старик, — усмехнулся Убба. — Старый, — поправил Горислав. — А самоуверенность — от безысходности. Если бы у меня был выбор, я бы сидел дома и печь топил. Но дома нет. Вадим сжёг. — Ладно, — сказал Рагнар. — Я подумаю. А пока — отдохните. И расскажите, что там в лесу делается. А то мои разведчики уже вторую неделю боятся соваться. — Ничего удивительного, — хмыкнул Горислав. — У Вадима теперь новая тактика. Он вас издали бьёт, а в ближний бой не лезет. И вас в лес заманивает. Умный князь, ничего не скажешь. — Умный, — согласился Рагнар. — Но мы умнее. — Посмотрим, — усмехнулся Горислав. В этот момент в шатёр заглянул один из стражников. — Конунг, там... там какой-то парень просится. Говорит, что знает этого старика. — Какой парень? — спросил Рагнар. — Тот, который с рыжей девкой, — ответил стражник. — Самбор. — Пусть войдёт, — разрешил Рагнар. Самбор вошёл, огляделся, увидел Горислава — и замер. А потом, забыв о субординации, бросился к старику и обнял его так, что тот крякнул. — Горислав! — закричал Самбор. — Ты жив! А Добролюб? А остальные? — Жив, жив, — отмахнулся старик, но в его глазах стояли слёзы. — И Добролюб жив, и другие. Не все, конечно, но кто смог. Мы тут, в лесу, кривичам жизнь испортили изрядно. — А мама? — спросил Самбор, и голос его дрогнул. — Весняна? Она... — Не знаю, — честно сказал Горислав. — Когда мы их освобождали, она была с другими. Но потом следы потерялись. Может, в лесу прячется, может, в другую деревню ушла. Но жива, точно жива. Я чую. — Откуда ты знаешь? — спросил Харальд, который слушал этот разговор с большим интересом. — А вот так, — Горислав постучал себя по груди. — Старое сердце чует. Если бы она умерла, я бы знал. А не знаю — значит, жива. Рагнар, до этого молча наблюдавший, наконец подал голос. — Так вы знакомы? — спросил он, хотя ответ был очевиден. — Да, конунг, — сказал Самбор, вытирая глаза. — Это Горислав. Он меня охоте учил. И спас, когда Любшу сожгли. И мы вместе из посада бежали. А потом отправил к вам, а они остались в лесу. — И что, — спросил Рагнар, — они действительно столько народу перебили? — Не перебили, — поправил Горислав. — Но нервы потрепали изрядно. Кривичи и карелы нас боятся. Говорят, Вадим даже награду назначил за мою голову. И за Добролюба. — И много? — поинтересовался Бьярни, который тоже зашёл послушать. — Не знаю, — пожал плечами Горислав. — Но, наверное, прилично. Раз ищут. Рагнар задумался, почесал бороду, потом кивнул. — Ладно, — сказал он. — Я принимаю твоё предложение, Горислав. Шесть сотен твоих людей присоединятся к нам. Но с условием: они будут подчиняться моим командирам. И никакой самодеятельности. — Но наши? — спросил Горислав. — Они привыкли воевать по-своему. — По-своему они будут воевать в лесу, — отрезал Рагнар. — А на штурме — как я скажу. Иначе мы друг друга перебьём. — Хорошо, — согласился Горислав. — Но пусть с ними будет Самбор. Он хоть свой, его послушают. И с вами связь имеет. — Самбор со мной, — сказал Харальд. — Но если надо, пусть будет связным. Я не против. — Я хотел бы драться, — запротестовал Самбор. — А то мне тут бегать между отрядами придётся. — Помогать наладить связь и взаимодействие — это очень важно, — наставительно заметил Гутторм. — Почему важно? — не понял Самбор. — Долго объяснять, — махнул рукой Гутторм. — Ты просто делай, что тебе скажут, и не умничай. Горислав тем временем встал, поклонился Рагнару и сказал: — Благодарю, конунг. Мои люди будут готовы завтра к утру. — Хорошо, — кивнул Рагнар. — А теперь иди отдыхай, Самбору скажу, он скажет где встать. Завтра у нас много дел. Когда Горислав вышел, Рагнар повернулся к Харальду. — Ты ему веришь? — спросил он. — Верю, — сказал Харальд. — Старик не врёт. Я таких знаю. Если он сказал, что будет воевать — будет. И если сказал, что его люди — то и они будут драться насмерть. — А если он предаст? — Тогда я убью его сам, — просто сказал Харальд. — Но он не предаст. Слишком много потерял. Рагнар кивнул и отпустил всех. Самбор вышел из шатра и увидел, что Горислав стоит неподалёку, разговаривает с Лепавой. Девушка слушала его с большим интересом. — А правда, что вы медведя голыми руками брали? — спросила она. — Враки, — усмехнулся Горислав. — Добролюб брал. А я только помогал. Медведя, кстати, того зажарили и съели. Вкусный был. — А волка? — Волка мы не ели, — сказал Горислав. — Волк — он хищник. Мясо жёсткое. А вот лось — это да. Лося мы ели. — А кабана? — не унималась Лепава. — Кабана — тем более, — Горислав хитро прищурился. — Особенно если кабан на тебя бежит, а ты его копьём — хрясь! — и готово. Тут главное — не промахнуться. — А вы промахивались? — Бывало, — вздохнул Горислав. — Но я быстро бегаю. Особенно когда за мной рассерженный секач гонится. Самбор подошёл и встал рядом. — Ты как, старик? — спросил он. — Не устал? — Устал, — признался Горислав. — Но это ничего. Завтра повоюем и отдохнём. Если, конечно, не убьют. — Не убьют, — твёрдо сказал Самбор. — Мы снова вместе. — Вместе, — согласился Горислав. — Как в старые добрые времена. Только тогда мы на лосей охотились, а теперь — на людей. — Разница небольшая, — усмехнулась Лепава. — Лось хотя бы вкусный. — И князь, говорят, ничего, если зажарить, — хмыкнул Горислав. — Но мы его лучше живьём возьмём. Пусть ответит за всё. Они помолчали, глядя на костры, которые догорали в лагере. Завтра предстоял штурм. Кто знает, кто из них доживёт до вечера. Но сейчас, в эту минуту, они были вместе. И это было главное. А где-то в лесу, в небольшой избушке, князь Вадим пил мёд и думал о том, что завтрашний день решит всё. Или почти всё. Усы его свисали вниз, как две печальные гусеницы. Длинный стоял в углу и молча точил меч. Никто не смел нарушить тишину. Война продолжалась. И завтра, вероятно, она должна была войти в свою последнюю, решающую фазу.

Глава, в которой солнце встаёт над Ладогой, а у Самбора на душе скребут кошки, не поделившие пирог

Утро над Ладогой выдалось такое, что хоть бери его голыми руками и пиши на пергаменте золотом: небо — синее, как новый плащ конунга, солнце — круглое и важное, будто ярл на пиру, а ветер — тихий, словно нашкодивший пёс, который боится, что его заметят и прогонят. Птицы, правда, орали как ненормальные, но это уж у них работа такая — покоя не давать тем, кто и без того не спит. Лагерь викингов, раскинувшийся на берегу Ольховой, напоминал гигантский муравейник, в который зачем-то бросили горящую головню. Люди бегали, кричали, таскали копья, лестницы, бочки и друг друга за грудки. Кто-то уже облачился в доспехи и теперь потел, как кабан на вертеле, кто-то, наоборот, тянул до последнего, надеясь, что штурм начнётся попозже, когда солнышко уйдёт за тучи и станет попрохладнее. Снаружи, со стороны леса, лагерь ощетинился рвом, валом и частоколом — настолько грозным, что даже местные белки, говорят, обходили его стороной, крестясь лапками. В сторону же крепости смотрели мантелеты — высокие деревянные щиты на колёсах, за которыми прятались будущие герои, предпочитавшие пока не высовываться. А над ними, словно два неуклюжих великана, высились осадные башни — творение местных плотников и бессонных ночей Гесиода. Гесиод, кстати, стоял тут же, возле башни, и с умным видом тыкал пальцем в чертёж, на котором были нарисованы какие-то рычаги, колёса и прочая учёная дребедень. Рядом с ним, пыхтя и ругаясь, трое дюжих скандинавов натягивали канаты небольшой катапульты — тоже детища греческого ума. — Говорю вам, — наставительно произнёс Гесиод, — камень надо класть вот сюда, в ложку. И не просто камень, а круглый, как яйцо. Иначе полетит не туда. — А куда он полетит, если не туда? — спросил один из воинов, вытирая пот со лба. — Туда, куда Перун пошлёт, — честно ответил Гесиод. — Может, в крепость. А может, и в наш же лагерь. Я, знаете ли, не волшебник, я только учусь. Катапульта, надо признать, выглядела внушительно — эдакая гигантская ложка для великанской каши, готовая швырнуть булыжник в ненавистную крышу крепости, прикрывавшую боевой ход. Рядом с ней уже лежала горка отборных камней, каждый размером с голову не самого умного воина. Чуть поодаль, у самого рва, высились груды фашин — вязанок хвороста, которыми собирались засыпать те участки рва, что ещё не были засыпаны ранее. Рядом с фашинами, как верные псы, лежали десятки лестниц — длинных, тяжёлых, с крючьями на концах. Лестницы эти, казалось, смотрели на крепость с немым укором: «Ну скоро вы нас уже примените? Мы тут, между прочим, не для красоты валяемся!» По всему лагерю формировались штурмовые отряды. Убба, старший из сыновей Рагнара, орал на своих воинов так, что у ближайшей сосны осыпалась хвоя. Ивар Безкостный, напротив, говорил тихо и вкрадчиво, отчего его люди бледнели и хватались за оружие с удвоенным рвением — лучше уж штурмовать крепость, чем слушать эти жуткие, ласковые наставления. Ольгост и Синеус, чьи усы сегодня были подкрашены особенно ядовито-синим, строили своих русов — те держались особняком, но смотрелись браво. В центре лагеря, как огромный, затаившийся зверь, стоял личный хирд Рагнара — общий резерв, который бросят в бой только тогда, когда всё остальное уже треснет по швам. Сам конунг, в простой, но добротной кольчуге, прохаживался перед строем и бросал короткие, хлёсткие фразы, от которых воины расправляли плечи и начинали дышать чаще. А вот Харальда Сивобородого, его экипаж, команду Трувора и людей Горислава с Добролюбом в штурм не назначили. Им выпала другая, не менее почётная, но куда более нервная задача — охранять стену лагеря со стороны леса. Потому что карелы и кривичи, наученные горьким опытом, теперь не лезли в ближний бой, а предпочитали пакостить издали. И кто-то должен был следить, чтобы эти лесные хитрецы не подкрались и не устроили какую-нибудь гадость в самый неподходящий момент. Хирд Харальда, люди Трувора и славене Горислава стояли у частокола в полном боевом снаряжении. Кольчуги у кого они были, шлемы, щиты, копья, топоры — всё это блестело на солнце, звенело при каждом движении и изрядно тяготило. Воины переминались с ноги на ногу, поглядывали то на лес, то на крепость, то друг на друга — и, как водится, перешучивались. — Слышь, Бьярни, — подал голос Ульв Криворотый, поправляя шлем, который всё норовил съехать на глаза, — а вот если карелы нападут, ты как, сразу побежишь или сначала штаны проверишь? — Я, Ульв, сначала проверю, есть ли у тебя совесть, — огрызнулся Бьярни. — А потом побегу. В другую сторону. Чтобы ты не мешал. — Это в какую же? — заинтересовался Ульв. — Туда, где врагов больше, — гордо заявил Бьярни. — Потому что я храбрый. А ты — нет. — Я храбрый, — обиделся Ульв. — Просто я свою храбрость берегу. На чёрный день. — Чёрный день уже наступил, — мрачно заметил Гутторм, стоявший рядом с копьём. — И храбрость нам всем скоро понадобится. Так что ты, Ульв, доставай свою из заначки и начинай пользоваться. Харальд, стоявший чуть в стороне и наблюдавший за приготовлениями к штурму, только хмыкнул в седую бороду. Трувор, чей «Сокол» сегодня стоял без дела, вертел в руках меч и явно скучал — ему, молодому и горячему, куда больше хотелось лезть на стены, чем торчать у забора, как сторожевой пёс. Горислав и Добролюб, напротив, были совершенно спокойны. Старый охотник, опираясь на посох, щурился на лес — его глаза, казалось, видели каждую ветку, каждый листок. Добролюб, огромный, как медведь-переросток, стоял рядом и молчал — его молчание было весомее иного крика. А Самбор стоял чуть поодаль, у бойницы, и смотрел не на лес, не на крепость, а куда-то вдаль, за реку, туда, где когда-то, в другой, почти сказочной жизни, дымила печь в харчевне у Горазда, а мать, Весняна, доставала из неё румяные пироги. Пироги с зайчатиной, с красной рыбой из Ладоги, с грибами и луком... От одного воспоминания у Самбора заныло под ложечкой — и не поймёшь, то ли от голода, то ли от тоски. Ведь и Любшу когда-то осадили. Так же, как сейчас Ладогу. Только тогда он был мальчишкой, который стрелял по бочкам с пивом и бегал от разъярённого Горазда. А теперь он стоит с саблей на поясе, в кольчуге и шлеме, и ждёт, когда начнётся штурм. И от этого — почему-то — на душе было не горько и не сладко, а как-то пусто. Будто выскребли изнутри всю мякоть, оставив только твёрдую косточку. Лепава, которая, как всегда, оказалась рядом (она умела появляться бесшумно, словно лиса в курятнике), тронула его за плечо. — Эй, сольвейг, — позвала она, и в её голосе звенела та особая, лисья насмешливость, которую Самбор знал наизусть. — Ты чего это загрустил? Опять о пирогах мечтаешь? — О пирогах, — честно признался Самбор, не оборачиваясь. — И о маме. Лепава вздохнула, облокотилась на бойницу рядом с ним и тоже уставилась вдаль. — Знаешь, — сказала она задумчиво, — когда я была маленькой и бродила с отцом по ярмаркам, он всегда говорил: «Липа, не грусти о том, что сгорело. Лучше думай о том, какой костёр мы разведём на новом месте». — И что, помогало? — спросил Самбор. — Не очень, — усмехнулась Лепава. — Но звучало красиво. А ещё он говорил: «Если тебе грустно, представь, что ты — солнышко. Солнышку не может быть грустно. Оно всем светит, всех греет, и никто ему за это даже спасибо не говорит». — Солнышко, — хмыкнул Самбор, и в его голосе наконец-то появилась тень улыбки. — Это я-то солнышко? — Ага, — Лепава пихнула его локтем. — Лысое, потное и в кольчуге. Но солнышко. Моё. Самбор хмыкнул, но улыбка вышла всё равно грустная — как пирог, который недопекли. Лепава, видя, что её обычные штучки не срабатывают, перешла к тяжёлой артиллерии. — Ладно, герой, — сказала она, вытаскивая из-за пазухи что-то завёрнутое в тряпицу. — Держи. Гутторм вчера раздобыл у местных. Сказал, что такие пироги его бабка пекла. А его бабка, между прочим, была из-под Ладоги. Самбор развернул тряпицу. Там лежал небольшой, чуть подгоревший с одного боку, но ещё тёплый пирог. С зайчатиной. Самбор вдохнул запах — и на мгновение ему показалось, что он снова дома, в харчевне, а мать стоит у печи и улыбается, глядя, как он, дурак, опять куда-то вляпался. — Ешь давай, — скомандовала Лепава. — А то будешь воевать на голодный желудок. А голодный воин — это не воин, а недоразумение. Самбор откусил кусок. Пирог был... ну, скажем так, до материнского ему было далеко. Тесто жёсткое, а край, как уже говорилось, подгорел. Но это был лучший пирог в его жизни. Потому что его дала Лепава. И потому что он пах домом. — Спасибо, — сказал Самбор, жуя. — Вкусно. — Врёшь, — улыбнулась Лепава. — Но я ценю. Она придвинулась ближе, и они стояли так, плечом к плечу, глядя, как над Ладогой поднимается солнце, как суетятся воины у осадных башен, как на стенах крепости мелькают фигурки защитников. Где-то там, за этими стенами, сидел Добрыня и ждал, когда на него полезут разъярённые викинги. А где-то в лесу, затаившись, ждали своего часа карелы и кривичи. — Скоро начнётся, — тихо сказал Самбор. — Скоро, — согласилась Лепава. — Ты как, сольвейг? Не боишься? — Боюсь, — признался Самбор. — Но уже не так, как раньше. Раньше я боялся, что не справлюсь. А теперь... — он помолчал, подбирая слова, — теперь я боюсь, что не успею. — Не успеешь что? — Найти маму. Отплатить Вадиму. Увидеть, как закончится эта война. — Он повернулся к Лепаве и вдруг улыбнулся — уже не грустно, а светло, как то самое солнышко, которым она его дразнила. — И ещё я боюсь, что ты перестанешь называть меня сольвейгом. — Не дождёшься, — фыркнула Лепава. — Ты у меня теперь навечно сольвейг. Привыкай, солнышко. Где-то в лагере взревел рог. Не тревожно, не призывно — а властно, густо, как голос самой судьбы. Это Рагнар давал сигнал к началу штурма. Воины у частокола зашевелились, подобрались, покрепче перехватили оружие. Харальд рявкнул команду, и его люди сомкнули щиты. Трувор, позабыв о скуке, встал в строй с горящими глазами. Горислав поднял посох, указывая своим словенам на лес. Добролюб молча взял в руки огромный топор — и, казалось, даже земля под ним чуть прогнулась. — Ну что, — сказала Лепава, натягивая тетиву лука, — пойдём, сольвейг. Покажем этим лесным крысам, где зимуют раки. — Пойдём, — кивнул Самбор, доедая последний кусок пирога. — Только ты, это... стрелы экономь. — Я всегда экономлю, — усмехнулась Лепава. — А ты саблю не тупи. Она у тебя одна. — У меня ещё ты есть, — сказал Самбор. — Льстец, — фыркнула Лепава, но щёки у неё порозовели. — Ладно, герой, хватит болтать. Вон, кажется, уже лезут. И они встали плечом к плечу, глядя на тёмную стену леса, откуда уже доносились первые, едва слышные звуки — треск веток, приглушённые голоса, лязг оружия. Карелы и кривичи шли. И они были готовы. А над Ладогой, над крепостью, над лесом и над рекой, поднималось солнце. Круглое, важное, словно ярл на пиру. И смотрело оно на всё это безобразие с лёгким недоумением: «Ну и зачем вы, люди, опять друг друга убиваете? Неужели нельзя просто поесть пирогов и пойти спать?» Но люди его не слушали. У них были свои планы. И свои пироги. Которые ещё предстояло испечь. Или отвоевать.

Глава 27

Глава, в которой штурм Ладоги превращается в спектакль, а зрители у частокола обсуждают актёрскую игру

Если бы кто-нибудь догадался продавать билеты на сегодняшнее представление, он бы озолотился. Потому что такого зрелища Ладога не видела с тех пор, как местные рыбаки впервые попытались вытащить сетью осетра размером с лодку, а вытащили собственного старосту. Но то было давно и, говорят, неправда. А сейчас, на глазах у нескольких тысяч зрителей — тех, что стояли у частокола, и тех, что сидели в крепости, — разворачивалось действо, достойное кисти самого великого художника, если бы таковой умел рисовать, а не только пить эль и хвастаться подвигами. Сначала, как водится, был парад. Со стороны лагеря, от главного шатра, показалась кавалькада. Ну, как кавалькада — всадников было всего десятка полтора, но каких! Впереди, на здоровенном вороном жеребце, который косился на толпу с выражением «я вас всех умнее, отстаньте», ехал сам Рагнар Лодброк. На нём была та самая знаменитая кольчуга, что звенела при каждом шаге коня, будто сотня серебряных колокольчиков, и шлем с полумаской, из-под которой сверкали холодные голубые глаза. Плащ за спиной — алый, как закат над фьордом, — развевался, даже когда ветра не было. То ли магия, то ли просто хорошая ткань. За Рагнаром, на лошадях попроще, но с не менее гордым видом, следовали его лучшие хирдманы. Убба — рыжебородый, широкий, как амбар, с лицом, на котором было написано: «Я тут самый главный после папы, и попробуйте только усомниться». Ивар Безкостный — гибкий, как уж, с вечной полуулыбкой, от которой даже у своих мурашки бежали по спине. Ольгост — спокойный, уверенный, с руками, способными переломить весло. Синеус — с синими усами, которые сегодня были подкрашены так ярко, что, казалось, светились сами по себе. И ещё с десяток ярлов и хёвдингов, чьи имена сейчас неважны, потому что их всё равно не выговорить. — Гляди-ка, — протянул Бьярни, поправляя шлем, — Рагнар-то наш, оказывается, на коне умеет. А я думал, он только на корабле и на земле. — На коне он тоже умеет, — хмыкнул Харальд. — Но конь — это для красоты. Красота, Бьярни, страшная сила. Вот ты, например, красотой не вышел, поэтому и воюешь топором. Конь — это обзор сверху, это скорость передвижения. Иначе что Рагнар увидит кроме спин ближайших воинов? — Зато с топором я хорош, — не обиделся Бьярни. — А коня я и так догоню, если надо. Кавалькада медленно объехала строй воинов, и те приветствовали конунга рёвом, от которого, казалось, вода в Волхове пошла рябью. А потом грянули трубы. Не те жалкие дудки, которыми пастухи сзывают коров, а настоящие боевые рога — длинные, изогнутые, издающие звук, от которого хотелось немедленно куда-нибудь бежать и кого-нибудь бить. К ним добавились большие барабаны — такие, что их возили на отдельных телегах, и били в них специально обученные люди, у которых после каждого удара, наверное, болела голова. Бум. Бум. Бу-бум. Рёв рогов. Крики воинов. Конь Рагнара встал на дыбы (конунг, впрочем, удержался, хотя со стороны показалось, что он чуть не свалился, но никто не осмелился это заметить). И штурм начался. Первыми, как и положено, выдвинулись лучники и пращники. Их было много — несколько сотен, и шли они не толпой, а организованно, под прикрытием щитников, которые несли перед собой большие деревянные щиты, способные остановить стрелу. Лучники заняли позиции на безопасном расстоянии и начали обстрел. — Целься в крышу! — орал кто-то из командиров. — Жги её, родимую! И они жгли. Стрелы с горящей паклей, горшки со смолой и маслом летели через ров и впивались в деревянную кровлю, прикрывавшую боевой ход крепости. Крыша, сухая после нескольких дней без дождя, занялась быстро. Сначала в одном месте, потом в другом, потом в третьем — и вот уже целые участки пылали, выбрасывая в небо клубы чёрного дыма. — Ай да греческий огонь! — восхитился Бьярни. — Жаль, у нас его нет, но и так неплохо. Гесиод, стоявший у своей катапульты, тоже не терял времени. Его расчёт (трое вспотевших скандинавов и один упрямый грек) натянул рычаг, уложил в ложку круглый камень размером с голову Бьярни (тот, кстати, обиделся, когда ему об этом сказали) и с криком «Поберегись!» дёрнул за верёвку. Камень, описав в воздухе красивую дугу, улетел в сторону крепости и с грохотом врезался в ту самую горящую крышу, проломив её и, кажется, кого-то придавив. — Попал! — заорал Гесиод, подпрыгивая на месте. — Я попал! Вы видели?! — Видели, — мрачно ответил один из скандинавов. — Теперь заряжай следующий. И целься туда же. А то опять в лагерь улетит, как вчера. Вскоре крыша запылала уже во многих местах. Но защитники, надо отдать им должное, не растерялись. Несколько дружинников, прикрываясь щитами от стрел, подрубили стойки, на которых держалась кровля, и с громким треском, под одобрительный рёв своих, обрушили пылающую конструкцию прямо в ров. Горящие брёвна и доски рухнули вниз, подняв облако искр и дыма. — Эх, жалко, — вздохнул Ульв. — Такой костёр пропал. — Ничего, — утешил его Гутторм. — Зато теперь у них над головами только небо. А небо, знаешь ли, от стрел не спасает. И точно: как только крыша исчезла, лучники викингов переключились на бойницы. Стрелы с воем влетали в узкие проёмы, звенели о камень, иногда — с глухим, неприятным звуком — находили живую плоть. Защитники отвечали реже, но метче. Всё-таки бить сверху вниз, из укрытия, было сподручнее. — Гляди, гляди! — вдруг закричал Эйнар, молодой воин из команды Трувора. — Вон того, с фашиной, подстрелили! Самбор, стоявший у бойницы, проследил взглядом. Действительно, один из воинов, тащивших к рву вязанку хвороста, вдруг споткнулся, выронил ношу и схватился за плечо, из которого торчала стрела. Его тут же подхватили товарищи, оттащили назад, а фашину подобрал другой и понёс дальше. — Ничего, — прокомментировал Харальд, — живой. Повезло. А вон тому, — он кивнул на лучника, который вдруг опрокинулся на спину и больше не шевелился, — повезло меньше. — Это война, — философски заметил Горислав. — Кому повезло, кому нет. Но фашины они всё равно дотащат. Слишком много народу. И правда: к рву уже бежали десятки, сотни воинов с вязанками. Они бросали их в ров, и постепенно, шаг за шагом, бывшая водная преграда, а теперь грязный илистый ров превращался в месиво из земли, хвороста и щепок. Стрелы свистели с обеих сторон, но потери были, как выразился бы Рагнар, «разумными». То есть убитых и раненых хватало, но не настолько много, чтобы остановить штурм. Наконец, когда ров был засыпан достаточно, чтобы по нему могли пройти осадные башни, снова взревели рога. Убба и Ивар, стоявшие в первых рядах, взмахнули мечами. — Башни — вперёд! — проревел Убба. — Давите их, как вшей! — добавил Ивар, и в его голосе было столько ласковой угрозы, что даже свои поёжились. Две громадины, обшитые сырыми шкурами, медленно, со скрипом, покатились к стенам. Десятки воинов толкали их сзади, упираясь плечами в брёвна, десятки других — тянули за канаты спереди. Башни двигались тяжело, но неумолимо, как сама судьба. Защитники, поняв, куда направлен удар, сосредоточили огонь на башнях. Горящие стрелы впивались в шкуры, шипели, дымили — и гасли, не в силах пробить мокрую, толстую кожу. Камни, пущенные со стен, с глухим стуком ударяли в борта, откалывая щепки, но башни держались. — Идут, родимые, идут! — радовался Бьярни. — Сейчас как подкатят, как высадят наших прямо на стену — и конец кривичам! — Не торопись, — осадил его Горислав. — Ещё неизвестно, что они придумают. Там тоже не дураки. И старик оказался прав. Когда башни были уже совсем близко, на стене произошло какое-то движение. Несколько здоровенных мужиков, кряхтя и матерясь, подтащили к краю... деревья. Целые деревья, срубленные под корень, с ветвями и сучьями. Они уложили их стволами на стену, закрепили верёвками, а кронами — вперёд, в сторону башен. — Это ещё что за новости? — нахмурился Харальд. — А это, — усмехнулся Горислав, — старый славянский приём. Лес на стене. Попробуй подкатись. Башни упёрлись в ветви и встали. До стены оставалось каких-то пять метров, но эти пять метров были непреодолимы. Викинги, сидевшие в башнях, пытались зацепить деревья абордажными крючьями, стащить их вниз, но те держались крепко — верёвки, удерживавшие стволы, были толщиной в руку. — Вот тебе и «конец кривичам», — хмыкнул Ульв, косясь на Бьярни. — А я что? — за оправдывался тот. — Я говорил, что башни дойдут? Дошли. А то, что они встали, — так это не моя вина. — Конечно, не твоя, — согласился Гутторм. — Ты бы на их месте тоже встал. Особенно если бы перед тобой ёлку поставили. Тем временем, не дожидаясь, пока башни разберутся с деревьями, Убба и Ивар повели своих людей на приступ с лестницами. Три колонны, прикрываясь щитами, ринулись к стенам. Каждая тащила с собой десяток длинных лестниц с крючьями на концах. Добежав, они с размаху приставили их к стенам, и первые смельчаки полезли наверх. И тут началось самое страшное. Самбор, стиснув зубы, смотрел, как маленькие, словно игрушечные, фигурки карабкаются по шатким лестницам. Вот один, ловкий, уже почти добрался до края. Он перекинул щит за спину, в правой руке зажал топор, левой ухватился за перекладину. Ещё мгновение — и он на стене! Но сверху, из бойницы, высунулся защитник. Удар копьём — сверху вниз, точный, как молот по наковальне. Викинг попытался отбиться топором, но одной рукой, да ещё и вися на лестнице, это было почти невозможно. Копьё пробило плечо, воин вскрикнул, разжал пальцы и полетел вниз, сбив по пути ещё двоих. — Ох ты ж... — выдохнул Эйнар. — Как мух сшибают. Другой викинг, поумнее, не стал убирать щит. Он лез медленно, прикрывая голову, но как только его макушка показалась над краем, на него обрушился град ударов. Топор на длинной рукояти, копьё, просто дубина — всё это било, колотило, не давая подняться. Он держался, пытался отмахиваться, но вторая рука была занята — держаться за лестницу. В конце концов, оглушённый, он сорвался и рухнул на кучу фашин внизу. — Может, им щиты на головы надеть? — предложил кто-то из молодых. — Как шляпы? — Умный ты, — проворчал Трувор. — А лезть как? Зубами за перекладины цепляться? Убба и Ивар метались внизу, словно разъярённые псы на привязи. Они орали, размахивали мечами, подгоняли отстающих, но ничего не помогало. Стены, казалось, были неприступны. Каждый, кто добирался до верха, встречал там трёх-четырёх защитников, которые только и ждали, чтобы спихнуть его обратно. — Гляди, гляди! — вдруг закричал Бьярни, тыча пальцем. — Вон тот, рыжий! Он уже третий раз лезет! — И третий раз падает, — меланхолично заметил Ульв. — Упорный, дурак. — Зато смелый, — возразил Эйнар. — Смелость без ума — это не смелость, а самоубийство, — наставительно произнёс Гутторм. — Вот я, может, и поднялся бы. Но я сейчас стою здесь, а не лезу на стену. Потому что у меня другой приказ. — А по-моему, у тебя есть только лень и ты рад что ты не на стене, — хмыкнул Харальд. — И лень тоже, — не стал спорить Гутторм. — Лень — двигатель прогресса. Вот Гесиод подтвердит. Гесиод, который в этот момент как раз натягивал свою катапульту для очередного выстрела, ничего не подтвердил, потому что был далеко. Зато его камень, пущенный с оттяжкой, снова нашёл цель — проломил деревянный настил на стене, и несколько защитников, не удержавшись, полетели вниз. — Ай да грек! — восхитился Бьярни. — Всё-таки толк от него есть. — Толк есть, — согласился Харальд. — Жаль, что камней мало. Самбор смотрел на всё это и чувствовал, как внутри закипает странная смесь из азарта, страха и... стыда? Да, наверное, стыда. Там, на стенах, гибли его товарищи — пусть не самые близкие, но всё же те, с кем он шёл от самой Дании. А он стоял здесь, в безопасности, и просто смотрел. — Не дёргайся, — тихо сказала Лепава, будто прочитав его мысли. — Ты здесь нужнее. Если карелы ударят с тыла, нам всем конец. И тем, кто на стенах, и тем, кто внизу. — Я понимаю, — вздохнул Самбор. — Но всё равно... Тяжело смотреть. — Смотри и запоминай, — вставил Горислав, не оборачиваясь. — Это, парень, самая лучшая наука. Как не надо штурмовать крепости. Вадим, гад, всё предусмотрел. И деревья эти, и стрелков на стенах, и резервы внутри. Умный, зараза. — Умный, — согласился Добролюб, впервые за долгое время подав голос. — Но и мы не лыком шиты. Рагнар ещё не всё показал. — А что он покажет? — спросил Эйнар. — У него башни встали, люди гибнут... — У него ещё резерв есть, — напомнил Харальд. — Самый лучший. Свой личный хирд. И он его не бросит в мясорубку просто так. Ждёт момента. И правда: Рагнар, сидя на коне в центре лагеря, наблюдал за штурмом с каменным лицом. Рядом с ним стояли его личные хирдманы — элита, лучшие из лучших. Они не рвались в бой, не кричали, не размахивали оружием. Они ждали. И это ожидание было страшнее любого крика. А штурм тем временем продолжал захлёбываться. Лестницы ломались, воины падали, Убба уже охрип от крика, Ивар, казалось, вот-вот сам полезет на стену, но его удерживали. Солнце поднималось всё выше, тени становились короче, а Ладога стояла непоколебимо. — Ну что, — сказал Бьярни, почесав затылок, — кажется, сегодня не наш день. — День ещё не кончился, — мрачно ответил Харальд. — Но, похоже, ты прав. Если Рагнар не придумает что-то новое... Он не договорил. Потому что в этот момент со стороны леса, откуда они и ждали беды, послышался знакомый, тревожный звук. Звук, от которого у Самбора похолодело в груди. Рог. Карельский рог. — А вот и гости, — усмехнулся Горислав, поднимая посох. — Ну что, братцы, поразмялись? Теперь наша очередь. И они, позабыв о штурме, о башнях и о падающих с лестниц воинах, повернулись лицом к лесу. Туда, где из-за деревьев уже показывались первые фигуры в меховых шапках и с луками в руках. Карелы и кривичи шли. И на этот раз — не для того, чтобы просто пострелять издали. Они шли всерьёз. А над Ладогой по-прежнему светило солнце. Круглое, важное, как ярл на пиру. И смотрело оно на всё это безобразие с уже знакомым выражением: «Ну и зачем вы, люди, опять?..» Но люди, как всегда, его не слушали.

Глава, в которой Вадим смотрит с ёлки, Самбор ловит топор головой, а Лепава в очередной раз доказывает, что она не девица, а стихийное бедствие

Если бы кто-нибудь сказал князю Вадиму год назад, что он будет сидеть на макушке высоченной ели, как белка-переросток, и следить за ходом битвы, придерживая усы, чтобы не цеплялись за ветки, он бы, наверное, долго смеялся, а потом приказал бы выпороть шутника. Но сейчас, когда ветер раскачивал верхушку дерева, а внизу, насколько хватало глаз, колыхалась людская масса, Вадим не смеялся. Он вообще в последнее время смеялся редко — примерно с тех пор, как узнал, что Рагнар Лодброк плывёт на восток не за данью, а за его, княжьей, головой. Рядом с князем, на соседней ветке, примостился молодой кривич по имени Ждан — парень тощий, верткий, с глазами как у испуганного зайца, но с цепкостью рыси. Именно он первым заметил сигнал из крепости. — Княже! — заорал Ждан, тыча пальцем в сторону Ладоги. — Добрыня знак подаёт! Вадим прищурился. От крепости, одна за другой, взлетали стрелы. Не боевые — с привязанными к древкам красными тряпицами, которые трепетали на ветру, как языки пламени. Одна, вторая, третья, пятая, десятая... Многократно пущенные вертикально вверх, они были видны издалека и означали одно: враг увяз. Можно бить в тыл. — Ну наконец-то, — выдохнул Вадим, и усы его хищно зашевелились. — Длинный! Снизу, от подножия ели, донеслось спокойное, как всегда, «Здесь, княже». Длинный стоял, прислонившись спиной к стволу, и точил свой меч. Точил медленно, методично, с тем самым выражением лица, которое бывает у человека, знающего, что сегодня ему предстоит много работы, и работа эта — кровавая. — Начинаем, — коротко бросил Вадим. — Как договаривались. Длинный кивнул и, не говоря ни слова, исчез в кустах — только ветки качнулись. А через несколько мгновений по лесу прокатился условный свист, и всё пришло в движение. План был прост, как всё гениальное, и гениален, как всё простое. Сначала — обстрел. Потом — засыпка рва. Потом — канаты и бреши. И наконец — резерв, который должен был смять тех, кто попытается эти бреши заткнуть. Вадим не был великим полководцем, но за последние недели он услышал столько советов от своих воевод и выслушал столько же от Длинного, что мог бы, наверное, уже сам учить византийских стратегов. Первыми, как и было задумано, выбежали лучники, пращники и метатели дротиков. Их были сотни — пожалуй, даже больше, чем у викингов под Ладогой. И если мантелетов у карел не было, то числом они брали с лихвой. Стрелы, камни, короткие копья полетели в сторону частокола такой густой тучей, что, казалось, само небо потемнело. — Берегись! — заорал кто-то на стене, и Самбор, стоявший у бойницы, инстинктивно пригнулся. Вовремя. Стрела ударила в бревно прямо над его головой, зазвенела, отскочила и упала к ногам. Следом в бойницу влетел камень, пущенный из пращи, — ударил в щит соседа, и тот выругался, потирая ушибленную руку. — Да сколько же их там! — крикнул Эйнар, молодой воин Трувора, пытаясь высунуться для ответного выстрела и тут же прячась обратно. — Как комаров на болоте! — А ты думал, они с нами в прятки играть будут? — рявкнул Харальд, прикрываясь щитом. — Стреляй, не высовывайся! Под углом, из-за брёвен! Викинги и словене, наученные опытом, стреляли редко, но метко — под углом, под защитой верхнего края частокола. Но и это не гарантировало безопасности. То тут, то там раздавался вскрик, и очередной защитник отшатывался от бойницы с торчащей из плеча стрелой или с рассечённым камнем лбом. Уже несколько человек, пошатываясь, ушли вниз — перевязывать раны. Самбор, стиснув зубы, выцеливал врага. Вот один карел, слишком увлёкшийся метанием дротиков, высунулся из-за куста. Тетива тренькнула — стрела ушла в полёт и вонзилась ему в бедро. Карел взвыл, выронил дротик и упал. Самбор уже накладывал новую стрелу, когда что-то с силой ударило его в грудь, чуть ниже ключицы. Удар был такой, что он отшатнулся, едва устояв на ногах. — Самбор! — Лепава, стоявшая рядом, на мгновение отвлеклась от своего лука. — Жив, — выдохнул он, ощупывая кольчугу. Стрела пробила несколько колец, но застряла в поддоспешнике — плотной кожаной рубахе. Острый наконечник царапнул кожу, выступила кровь, но рана была пустяковой. — Кольчуга спасла. — А я говорила — не высовывайся, — проворчала Лепава, снова поднимая лук. — Второй раз может и не спасти. — А ты сама-то? — огрызнулся Самбор. — Спустись вниз, тут опасно! — Я? — Лепава даже не обернулась, выпуская очередную стрелу. — Я, сольвейг, заколдованная. В меня стрелы не попадают. Проверено. И, надо признать, это было почти правдой. Стрелы, камни, дротики свистели вокруг неё, впивались в брёвна рядом, сбивали щепки, но сама Лепава стояла как заговорённая — ни царапины. То ли боги её хранили, то ли собственная наглость служила лучшим щитом. Самбор только вздохнул и снова взялся за лук. Спорить с Лепавой было всё равно что убеждать ветер дуть в другую сторону. Вадим, всё ещё сидя на своей ели, наблюдал, как ров перед частоколом постепенно заполняется фашинами. Сотни карел и кривичей, прикрываясь кто щитом, кто просто удачей, таскали вязанки хвороста и бросали их в ров. Потери были — куда большие, чем у викингов под Ладогой, потому что мантилетов у них не было, и каждый бросок фашины мог стать последним. Но числом брали. Ров мелел на глазах. — Хорошо, — процедил Вадим, впиваясь пальцами в ветку. — Ещё немного... Он был сосредоточен, краток на речи и зол. Зол на Рагнара, зол на своих воевод, которые вечно ноют, зол на Добрыню, который, может, и держит крепость, но как-то ненадёжно. И ещё он боялся. Боялся не успеть. Боялся, что викинги возьмут Ладогу раньше, чем он раздавит их лагерь. Боялся, что всё, что он строил год, рухнет в один день. — Давай, — прошептал он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Давай же. И вот, когда ров был засыпан достаточно, чтобы по нему можно было ходить, князь отрывисто рявкнул: — Канаты! Новый сигнал — и те же сотни, что только что таскали фашины, теперь волокли к частоколу толстые лесные канаты, свитые из лыка и конского волоса. Канаты были длинными, тяжёлыми, с петлями на концах. Воины подбирались к самому частоколу, набрасывали петли на верхушки кольев и, ухватившись всем скопом, тянули. Раздался треск. Один кол, не выдержав, с корнем вырвался из земли и рухнул, увлекая за собой край бревенчатой стены. В образовавшуюся брешь тотчас полетели стрелы, камни, дротики. Защитники пытались рубить канаты, но на место одного перерубленного тут же набрасывали два новых. Кол за колом, брешь за брешью — частокол начал трещать по швам. — Третья команда! — проревел Вадим, уже не скрывая азарта. Из леса, где они до поры прятались, вышли ещё несколько сотен кривичей. Но это были не те ополченцы, что бегали с луками и фашинами. Это были отборные мужики, вооружённые длинными копьями, бродексами на длинных рукоятях и даже кое-где настоящими датскими топорами, снятыми с убитых викингов. Те самые, которых обучали дружинники Вадима. Те самые, которые должны были стать кулаком, пробивающим оборону. Они двинулись на бреши. Стрелки, не прекращая, били в бойницы, прижимая защитников к земле и остаткам частокола. Другие, с канатами, делали новые бреши или расширяли старые. И вот, в эти проломы, словно вода в прохудившуюся лодку, хлынули карелы с длинномерным оружием. Самбор, отбросив лук и схватив саблю и щит, стоял у одной из брешей. Рядом с ним — десятка три словен Горислава, вооружённых кто охотничьим копьём, кто топором, кто просто дубиной. Щитов у них почти не было — болотные партизаны к такому бою не привыкли. А против них, ощетинившись длинными копьями, наступали кривичи — те самые, обученные. — Держать строй! — орал Самбор, хотя какой там строй — мужики пятились, тыкая копьями куда попало. Длинное копьё врага ударило в его щит, пытаясь выбить из рук. Самбор рубанул саблей по древку, но копьё тут же отдёрнули, и с другой стороны ударило новое. Он едва успевал прикрываться. Достать противника саблей было невозможно — не давали подойти, держали на дистанции. Рядом кто-то вскрикнул и упал. Самбор краем глаза увидел, как Добролюб, огромный, как медведь, рубится в первых рядах, размахивая своим чудовищным топором. Два копья сломались о его медвежью шкуру, третье он перехватил рукой и вырвал у врага. Но тут же сбоку, почти в упор, в него выстрелили из лука. Стрела вонзилась в грудь — неглубоко, шкура спасла, но великан пошатнулся, выронил топор и, зажимая рану, отступил. — Добролюб! — крикнул Самбор, но помочь не мог — сам едва держался. Гораздо лучше дела обстояли там, где стояли вестфольдинги Харальда и русы Трувора. Они, прикрывшись щитами, ощетинились копьями и топорами, встречая врага умело и слаженно. Харальд, несмотря на возраст, орал команды и сам рубился в первых рядах, его секира взлетала и падала, как молот кузнеца. Трувор, молодой и горячий, бился рядом, его меч так и мелькал. Гутторм, прикрываясь щитом, колол врагов коротким копьём и успевал ещё подбадривать своих. — Давай, давай, навались! — кричал он. — Это тебе не бочки таскать! Вадим, глядя на это с ёлки, видел, где оборона трещит, а где держится. Славене Горислава отступали, их бреши расширялись. А вот вестфольдинги и русы стояли насмерть. — Длинный, — бросил князь вниз, зная, что его услышат. — Давай резерв. Бей туда, где эти... болотные. И вдоль стены. Отрезай их. И Длинный пошёл. Пара сотен дружинников — лучшие воины Вадима, в кольчугах, в шлемах, с мечами и топорами — вырвались из леса и ударили в бреши, где еле держались славене. Это был не бой — это было избиение. Охотничьи копья и дубины не могли пробить кольчуги, а длинные мечи дружинников косили славен, как траву. Самбор увидел, как на него бежит здоровенный кривич в блестящем шлеме. Он поднял щит, но удар топора пришёлся такой силы, что рука онемела. Второй удар — и щит треснул. Самбор отступил, споткнулся о чьё-то тело, едва устоял. Рядом Лепава метала стрелы — одну, другую, третью. Кривич, получив стрелу в плечо, взревел, но не остановился. — Уходим! — заорал кто-то. — Отходим к лагерю! И они побежали. Не в панике, но отступая, огрызаясь, прикрывая друг друга. Самбор, Лепава и ещё с десятка четыре словен были отброшены к самому лагерю — туда, где между шатров, кострищ и бочек с припасами можно было ещё как-то держаться. Но преследовали их уже не дружинники Длинного — те пошли дальше, вдоль стены, отбивая участок за участком. За Самбором гнались кривичи с длинными копьями и карелы-стрелки. Они засели за перевёрнутой телегой и грудой бочек. Лепава, пристроившись в укрытии, била короткими, точными выстрелами — каждый выстрел находил цель. Самбор, прикрываясь остатками щита, пытался достать врага саблей, но длинные копья снова держали его на дистанции. Он рычал от бессилия. А в другом конце лагеря Горислав, Харальд, Гутторм и остатки их людей дрались в полуокружении. Их ряды редели, но и враг нёс потери. Старый охотник, забыв про возраст, орудовал своим посохом, как шестом, отбивая копья врага. Харальд, весь в крови — чужой и своей, — продолжал орать команды. Гутторм, раненный в руку, но не сдающийся, прикрывал его щитом. — Держитесь, волки! — хрипел Харальд. — Рагнар не бросит! И Рагнар не бросил. Сначала это был просто звук. Тяжёлый, мерный топот сотен ног, идущих в ногу. Потом — рёв боевого рога, но не тревожный, а яростный, как крик берсерка. И наконец — они появились. Личный хирд Рагнара Лодброка. Элита. Лучшие из лучших. В сверкающих кольчугах, в шлемах с забралами, с огромными круглыми щитами и топорами, от одного вида которых хотелось зарыться в землю. Они шли молча — не вразнобой, а единой, монолитной стеной, ощетинившейся копьями. Первыми их удар приняли те самые кривичи с длинными копьями, что преследовали Самбора. Они попытались ощетиниться, но хирдманы Рагнара просто смяли их. Несколько мгновений — и копейщики, побросав оружие, бежали, давя друг друга. Хирд, не останавливаясь, развернулся и ударил во фланг отряду Длинного. Вот где была настоящая битва. Длинный, как всегда, был великолепен. Его меч, казалось, жил собственной жизнью — он рубил, колол, отбивал удары, не давая врагу ни мгновения передышки. Трое, четверо, пятеро хирдманов пали от его руки, прежде чем остальные поняли, что в лоб этого не взять. Но хирд — это хирд. Они навалились скопом, прижимая щитами, не давая размахнуться. Длинный, видя, что его отряд тает, а с флангов уже заходят русы Трувора, отдал приказ к отступлению. Сам он уходил последним, прикрывая своих, и ни один викинг не рискнул приблизиться к нему на расстояние удара. Самбор, видя, что враг дрогнул и побежал, наконец-то выскочил из-за телеги. Теперь, когда строй копейщиков рассыпался, он мог достать их саблей. И он доставал. Сабля, подарок болотных богов, мелькала в его руке, оставляя кровавые полосы на спинах бегущих. Он ворвался в толпу отступающих кривичей и устроил там настоящую мясорубку — короткую, но кровавую. Он не заметил, как сзади, из-за шатра, выскочил коренастый карел с боевым топором. Не заметил, пока тяжёлый удар не обрушился на его шлем. Мир взорвался звоном. Перед глазами вспыхнули искры, ноги подкосились, и Самбор рухнул лицом в грязь, даже не успев понять, что произошло. Очнулся он от того, что кто-то тряс его за плечо и звал по имени. Голос был знакомый, встревоженный, но какой-то далёкий, будто из-под воды. — Самбор! Сольвейг! Очнись, дурак! Он с трудом разлепил глаза. Над ним склонилась Лепава. Её лицо, обычно насмешливое, сейчас было бледным и испуганным. Она стащила с него шлем — тот, к счастью, выдержал удар, только помялся сбоку. — Живой? — спросила она, и в её голосе слышалась такая тревога, какой Самбор раньше не замечал. — Ж... живой, — выдавил он, пытаясь сесть. Голова гудела, как колокол, перед глазами всё плыло, к горлу подступала тошнота. — Что... что это было? — Какой-то урод с топором, — Лепава помогла ему подняться. — Я его сняла, не волнуйся. А ты, герой, оказывается, не только саблей машешь, но и головой удар держишь. Поздравляю. Самбор попытался улыбнуться, но вышло криво. Его мутило, шатало, и если бы не Лепава, он бы, наверное, снова упал. — Пойдём, — сказала она, закидывая его руку себе на плечо. — Отведу тебя в лагерь. Отлежишься. А то вояка из тебя сейчас как смысл из бочки дырявой. — А... бой? — спросил Самбор, оглядываясь. — Бой кончился, — ответила Лепава, уводя его прочь от шатров. — Наши погнали их до леса. Рагнар отбой протрубил. Так что можешь отдыхать, герой. Ты своё сегодня отвоевал. Вадим, всё ещё сидя на своей ели, смотрел, как его воинство бежит к лесу. Смотрел и скрежетал зубами так, что, казалось, крошка летела. Всё шло так хорошо! Они ворвались в лагерь, они теснили этих проклятых викингов, они почти победили! И тут этот... этот хирд. Откуда он только взялся? — Княже, — снизу подал голос Ждан, — может, слезешь? А то ветка трещит. — Пусть трещит, — мрачно ответил Вадим. — Я тоже трещу. Но слезть всё же пришлось — и потому что ветка действительно начала подозрительно потрескивать, и потому что нужно было собирать остатки войска и думать, что делать дальше. А думать было о чём. Потери оказались огромными, лагерь викингов устоял, а Ладога... Ладога всё ещё держалась, но надолго ли её хватит? Вадим сплюнул, поправил съехавший набок шлем и побрёл в глубь леса. За ним, как тени, потянулись его воеводы. А в лагере викингов, у догорающих костров, собирались выжившие. Раненых перевязывали, убитых уносили. Рагнар, мрачный, но довольный, ходил между воинами, хлопал по плечам, говорил короткие, но весомые слова. — Хорошо дрались, — сказал он Харальду, остановившись рядом. — Твои молодцы. — Мои молодцы всегда хорошо дерутся, — ответил Харальд, вытирая кровь с секиры. — Жаль, что живы не все. — Всех не убережёшь, — философски заметил Рагнар. — Но мы их положили намного больше. Это главное. Гутторм, сидевший рядом и перевязывающий руку, хмыкнул. — Если так пойдёт и дальше, у нас скоро воинов не останется. А у них, кажется, ещё полно. — Ничего, — Рагнар усмехнулся. — У нас тоже есть резервы. И ещё кое-что. Он не уточнил, что именно, и никто не стал спрашивать. Самбор сидел на перевёрнутой бочке, прижимая к голове мокрую тряпицу. Лепава стояла рядом, скрестив руки, и смотрела на него с тем особым выражением, которое означало: «Я за тебя волновалась, но ты всё равно дурак». — Ну как голова? — спросила она. — Гудит, — честно ответил Самбор. — Как будто в ней рой пчёл поселился. — Это пройдёт, — утешила Лепава. — У моего отца после одной ярмарки тоже так было. Три дня гудела, потом прошло. Правда, он после этого начал заговариваться и путать имена, но ты у нас молодой, крепкий, может, обойдётся. — Спасибо, утешила, — проворчал Самбор. — А ты не ной, — Лепава присела рядом. — Главное — живой. И шлем цел. А то пришлось бы новый покупать, а у нас денег нет. Самбор, несмотря на головную боль, невольно улыбнулся. Лепава умела находить светлую сторону даже в контузии. Подошёл Горислав, усталый, но целый. Сел рядом, опёрся на посох. — Ну что, парень, — сказал он, — повоевали. И, считай, удачно. Вадиму мы рога пообломали, хоть и не до конца. — Добролюб как? — спросил Самбор. — Жить будет, — ответил Горислав. — Шкура спасла. Стрела неглубоко вошла, кость не задела. Отлежится — и снова в строй. Он у нас живучий. — А наши? — спросила Лепава. — Много полегло, — вздохнул старик. — Но те, кто выжил, стали крепче. Война, она, знаешь ли, как кузня: слабое железо ломается, а крепкое — закаляется. Харальд, проходивший мимо, остановился, посмотрел на Самбора. — Говорят, тебя по голове приложили? — спросил он. — Ничего, до свадьбы заживёт. А ты, рыжая, — он повернулся к Лепаве, — смотри за ним. А то опять куда-нибудь влезет. — Я смотрю, — ответила Лепава. — Но он всё равно влезает. Такой уж уродился. Харальд хмыкнул и пошёл дальше — проверять своих. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо над Ладогой в багровые тона. Где-то вдали, на стенах крепости, Добрыня, наверное, тоже считал потери и радовался, что викинги отступили. А в лесу Вадим, скрипя зубами, собирал остатки войска и думал, как теперь быть. Война продолжалась. И завтра будет новый день. А пока — короткая передышка, перевязки, скупые слова поддержки и тихая надежда, что самое страшное уже позади. Хотя, конечно, самое страшное было ещё впереди. Но об этом никто не знал. Кроме, может быть, воронов, которые уже кружили над полем боя, предвкушая пир.

Глава 28

Глава, в которой Весняна печёт пироги, тоскует по сыну и узнаёт от болотной ведуньи, что её Самбор — витязь, а не просто сорванец

Если кто-то думает, что быть стряпухой в тереме князя Вадима — это почёт и уважение, тот, во-первых, никогда не был стряпухой, а во-вторых, никогда не видел князя Вадима. Потому что князь, при всём своём величии, в быту был неприхотлив, как лесной хорёк, и о том, что творится на кухне, вспоминал только тогда, когда в животе начинало урчать громче, чем боевой рог на стенах Ладоги. Но князя сейчас в Ракоме не было — он сидел на ёлке под Ладогой и скрежетал зубами, глядя, как его воинство бежит от хирда Рагнара. А в тереме остались те, кому князь доверил самое дорогое — своё имущество, свою челядь и свои запасы мёда. Старые дружинники, человек двадцать, из тех, что уже не годились для дальних походов, но ещё вполне могли наорать на холопку, ущипнуть её за мягкое место и выпить бочонок эля в один присест. Терем Вадима в Ракоме был у большого озера и выглядел не просто большим домом — это была заявка на величие, вырубленная из вековых сосен и обильно сдобренная спесью. Три этажа, каждый — выше предыдущего, с галереями, переходами, лестницами, на которых можно было заблудиться и пропасть без вести, если бы не запах жареного лука, неизменно ведущий на кухню. Нижний ярус, сложенный из дикого камня, служил кладовыми и холодными сенями — там хранились бочки с солониной, кадушки с мочёной брусникой и связки вяленой рыбы, от запаха которой у непривычного человека слезились глаза. Второй ярус, бревенчатый, с узкими оконцами, затянутыми бычьим пузырём, вмещал гридницу, где дружинники пили, ели и рассказывали друг другу подвиги, которых никогда не совершали. И наконец, третий, почти сказочный, с резными балконами и коньками крыши в виде петухов, принадлежал самому князю и его ближникам. Но Весняна всего этого великолепия почти не видела. Её царством была кухня — просторное помещение на первом ярусе, с огромной печью, сложенной из камня и глины, с бронзовыми котлами, медными ковшами и деревянными столами, иссечёнными ножами так, что напоминали карту неведомых земель. Воздух здесь был густым и жарким, как в бане, и пах всем сразу: ржаной мукой, дрожжами, топлёным маслом, чесноком, копчёной рыбой, сушёными грибами и ещё дюжиной оттенков, которые Весняна различала с закрытыми глазами. У печи она и проводила свои дни — от рассвета до заката, а иногда и до полуночи, если ключница решала, что завтра дружинникам нужно особенно много пирогов. Ключницу звали Млава, и была она женщиной, про которую даже старые дружинники говорили шёпотом и с оглядкой. Высокая, костлявая, с лицом, напоминавшим печёное яблоко, забытое в золе на неделю, она управляла челядью с беспощадностью, которой позавидовал бы иной воевода. За малейшую провинность — недомытую миску, треснувший горшок, недостаточно низкий поклон — следовало наказание: розги, лишняя работа или, что было хуже всего, голодный день. Млава считала, что сытый холоп — ленивый холоп, и неукоснительно следовала этому правилу. Дружинники, старые и не очень, но все — с сединой в бородах и шрамами на лицах, обращались с челядью соответственно: грубо, без церемоний, как с говорящей скотиной. Могли пнуть под зад, если девка недостаточно быстро поднесла кувшин, могли ущипнуть до синяка, могли облаять такими словами, от которых уши вяли. Весняна быстро научилась не попадаться им на глаза лишний раз — ставила блюдо на край стола и исчезала, пока кто-нибудь не заметил. Сегодня, впрочем, всё было относительно тихо. Дружинники ещё с утра ушли на реку — проверять ладью, оставленную князем, — и на кухне остались только стряпухи. Весняна, засучив рукава по локоть, месила тесто в огромной дубовой кадушке. Рядом с ней хлопотала Дарёнка — молоденькая, лет шестнадцати, девушка из местных, попавшая в челядь за долги отца. Она была пугливой, как заяц, и старательной, как муравей, за что Весняна её жалела и подкармливала украдкой. — Тётка Весняна, — тихо спросила Дарёнка, перебирая сушёные грибы, — а правду говорят, что ты раньше в самой Любше пироги пекла? Той, что варяги поставили, а потом князь Вадим сжёг? Весняна на мгновение замерла, и её руки, привычно месившие тесто, дрогнули. Она не любила вспоминать Любшу. Там осталось всё: её харчевня, её Горазд, её мальчик. Но Дарёнка смотрела так доверчиво, так по-детски, что Весняна вздохнула и ответила: — Правду. Пекла. И не только пироги — и кулебяки, и расстегаи, и курники. Горазд, хозяин мой, царствие ему небесное, говорил, что от моих пирогов даже воины ярла плакали. От счастья, не от лука. — А как же ты здесь оказалась? — Дарёнка придвинулась ближе, забыв про грибы. Весняна, продолжая месить, заговорила. Голос её был тихим, но твёрдым, как у человека, который уже выплакал все слёзы и теперь может только рассказывать. — Когда Любша горела, меня в погреб затащили. Горазд велел — сказал, что там безопаснее. Я сидела в темноте, слышала, как наверху кричат, как рушится крыша... Думала, конец. А потом, когда всё стихло, меня вытащили. Кривичи. Один из них, усатый такой, с серебряной серьгой в ухе, узнал меня. «Гляди-ка, — говорит, — это ж та самая баба, у которой в харчевне пироги были — язык проглотишь!» И меня отдельно от других пленных повезли. Прямо сюда, в Ракомо. Князю, видите ли, хорошая стряпуха нужна. — А дети? — прошептала Дарёнка. — У тебя же были? Весняна снова замерла. Руки её, все в муке, опустились. Она долго молчала, глядя куда-то сквозь стену, туда, где за лесами, за болотами, за реками и озёрами, возможно, всё ещё был жив её Самбор. — Самбор - сын, — наконец выдохнула она, и в этом имени было столько любви, боли и надежды, что даже пламя в печи, казалось, притихло. — Жив ли он? Не знаю. Но сердце материнское... оно чует. Не может он умереть. Не такой он. Она снова взялась за тесто, но теперь месила его не просто руками — вкладывая в каждое движение всю свою тоску, все свои молитвы. — Я каждую ночь, как свечи погасят и Млава уйдёт в свою каморку, сажусь у оконца и смотрю на звёзды. И пою ему те песни, что пела, когда он был маленький. Помнишь, как там? «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю...» Глупо, да? Он уже взрослый, воин, наверное... А я всё равно пою. Может, он услышит. Дарёнка, у которой на глазах выступили слёзы, тихо спросила: — А Горазд... он кто тебе был? Весняна грустно улыбнулась. — Горазд... Он был хороший человек. Ворчливый, как старый медведь, и жадный, как хорёк в курятнике, но справедливый. И меня не обижал. И Самбора, хоть и грозился выгнать каждый день, на самом деле любил. Как сына. Я по нему тоже скучаю. По его ворчанию, по его красному носу, по тому, как он пиво пробовал и причмокивал... Эх, Горазд, Горазд. Если бы ты знал, куда меня занесло... Она замолчала, утирая глаза краем передника. Потом, оглянувшись на дверь и убедившись, что ключницы нет, наклонилась к Дарёнке и зашептала: — Я тебе расскажу, чего никому не говорила. Только поклянись, что Млаве — ни слова. Дарёнка истово закивала, прижав руки к груди. — Месяц назад, когда луна была полной, я ушла ночью. Тайком. Знала, что если поймают — запорют до смерти. Но мне всё равно было. Я пошла на болото, к Старой Ели — есть там одна ведунья, про неё одна тут бабка рассказывала. Говорят, она сто лет живёт и знает всё, что было и что будет. — И ты... пошла? — ахнула Дарёнка. — Пошла, — кивнула Весняна. — Взяла с собой три пирога с зайчатиной — самых лучших, что в тот день испекла. И пошла. Болото ночью — это, скажу я тебе, не для слабых духом. Там такие звуки, такие тени... Но я дошла. Нашла её избушку — маленькую, покосившуюся, на курьих ножках, честное слово! Постучала. Она вышла — старая-престарая, сгорбленная, с глазами, как два уголька. Я ей пироги протянула. Она взяла, понюхала, улыбнулась беззубым ртом и говорит: «Давно таких не ела. Спрашивай, мать, что хотела». — И что ты спросила? — Дарёнка подалась вперёд, чуть не опрокинув миску с грибами. — Спросила про Самбора. Жив ли? Где он? Увижу ли его ещё? — Весняна перевела дух. — Она долго молчала, потом в котелок какой-то заглянула, поводила над ним руками, пошептала. А потом говорит: «Жив твой сын. И не просто жив — витязь он. Мечом кривым и вострым владеет, с самим важным варяжским князем идёт. И придёт за тобой. Обязательно придёт». По щекам Весняны покатились слёзы, но она не замечала их. — А ещё она мне слова дала. Особые. Сказала: «Каждую ночь, перед тем как спать ложиться, говори их трижды. И тогда путь его будет прям, а сердце — верным». Я запомнила. И теперь каждую ночь шепчу. — Какие слова? — прошептала Дарёнка. Весняна наклонилась к самому её уху и едва слышно произнесла несколько странных, тягучих слов — не славянских, не варяжских, а каких-то совсем древних, будто сам лес их нашёптывал. — И ещё я молюсь, — добавила она, выпрямляясь. — Раньше только своим богам молилась — Макоши, Роду, Ладе. А теперь... теперь и заморским. Говорят, у варягов боги сильные. Один, Тор, Фрейр. Я им лучину зажигаю и в оконце ставлю. И прошу: сохраните моего мальчика. Приведите его ко мне. А уж я вам таких пирогов напеку — пальчики оближете. Дарёнка, потрясённая, долго молчала, а потом тихо сказала: — Тётка Весняна... а можно я тоже за твоего сына помолюсь? Вдруг и моя молитва поможет? Весняна посмотрела на неё — и вдруг обняла, прижав к себе, не обращая внимания, что пачкает девушку мукой. — Поможет, — сказала она. — Обязательно поможет. Чем больше людей за него молится, тем крепче его щит. Спасибо тебе, Дарёнка. Добрая ты душа. В этот момент снаружи послышался тяжёлый топот и грубые голоса. Дружинники вернулись. И почти сразу в кухню влетела Млава, красная, как свёкла, и заорала: — Чего расселись, ленивые?! Пироги подавайте! Быстро! А то я вам сейчас покажу, где раки зимуют! Весняна и Дарёнка вскочили, засуетились. Пироги, уже готовые, были выложены на огромное деревянное блюдо. Весняна, подхватив его, понесла в гридницу. Там, за длинным столом, уже расселись старые воины — кто без руки, кто с перекошенным шрамом лицом, кто просто старый и злой на весь мир. Увидев пироги, они оживились. — А ну давай сюда, баба! — рявкнул один, с седой косматой бородой. — Живо! Весняна поставила блюдо, поклонилась низко, как учила Млава, и попятилась к двери. Но её остановил окрик: — Стой! Пироги-то хоть не отравленные? — Что вы, батюшка, — ответила Весняна, не поднимая глаз. — Свежие, с зайчатиной. Сама пекла. — Ладно, иди, — буркнул дружинник и впился зубами в пирог. — М-м-м... А ничего, вкусно. Весняна выскользнула за дверь и, оказавшись в тёмном коридоре, на мгновение прижалась спиной к стене. Сердце колотилось, но не от страха — от надежды. Она снова прошептала те самые слова, что дала ведунья, и добавила от себя: — Самбор, сыночек, где ты?... Я жду. Я верю. Возвращайся. А где-то далеко-далеко, под стенами Ладоги, Самбор, ещё не оправившийся от контузии, сидел на перевёрнутой бочке и смотрел на звёзды. И ему вдруг показалось, что откуда-то издалека, из самого детства, донёсся родной, любимый голос, поющий колыбельную и спрашивающий – Самбор, сыночек, где ты? Он мотнул головой, списав всё на ушиб, но на душе почему-то стало теплее. Мать ждала. И он должен был вернуться. А в тереме Вадима, на кухне, снова закипела работа. Пироги, щи, каши, взвары — всё это готовилось, парилось, шкворчало. И среди этого кухонного ада, под окрики Млавы и ворчание дружинников, жила женщина, чьё сердце было далеко отсюда — там, где сражался её сын. И она верила: однажды он придёт. Обязательно придёт. И тогда они напекут и поедят пирогов вместе и с Дарёнкой — как в старые добрые времена.

Глава, в которой Вадим считает потери и грустит, Длинный остаётся бесстрастным, а Рагнар обещает пир в Вальгалле и хитрый план

Ночь над лесом опустилась такая, что хоть глаз выколи, хоть пальцем тычь — всё едино. Луна, словно стыдясь дневных событий, спряталась за тучи, и только редкие костры, прикрытые еловым лапником, бросали тусклые, дрожащие блики на измученные лица воинов. В лагере князя Вадима царила та особая тишина, какая бывает после большой драки, когда все уже наорались, намахались и теперь хотят только трёх вещей: пожрать, выпить и забыться сном. Но жратвы было мало, выпить — и того меньше, а сон не шёл, потому что раны болели, а совесть — ещё сильнее.

Вадим сидел на поваленном стволе, закутавшись в свой византийский плащ, и смотрел в огонь. Вид у него был такой, будто он только что узнал, что любимый боевой конь на самом деле — заколдованный боров, а усы его, обычно воинственно торчащие, печально обвисли, как две мокрые тряпки.

Перед князем стоял Длинный — прямой, худой, с неизменным мечом на поясе, который он, казалось, не снимал даже во сне. Лицо его, как всегда, ничего не выражало, кроме разве что лёгкой усталости, да и ту он, похоже, испытывал исключительно из вежливости к окружающим.

— Докладывай, — глухо произнёс Вадим, не поднимая глаз.

— Докладываю, княже, — ровным, бесцветным голосом начал Длинный, словно зачитывал список покупок на торгу. — Из дружины, что я вёл в бой, двести душ было. Теперь осталось сто пятьдесят пять, способных держать оружие. Мелкие царапины и ушибы не в счёт. Остальные... кто в Вальгаллу ушёл, кто в Ирий, а кто пока лежит и на тот свет не торопится, но и в строй встать не может.

Вадим поморщился, будто от зубной боли.

— Сорок пять лучших воинов... Продолжай.

— Карелы-стрелки, — Длинный чуть качнул головой, — потеряли около ста семидесяти. Для их числа — терпимо. Они в ближний бой не лезли, как только видели, что дело пахнет жареным, — сразу делали ноги. Я бы сказал, что они не бегут, а тактически отступают, но ты, княже, не любишь, когда я вру.

— Не люблю, — буркнул Вадим. — А кривичи? Те, что с длинными копьями и бродексами?

Длинный на мгновение замолчал, и это молчание было красноречивее любых слов.

— Кривичи и те карелы, что встали с ними плечом к плечу... потеряли больше шести сотен. Убитыми и ранеными, кто не скоро поднимется. Их смяли, княже. Хирд Рагнара — это не просто воины. Это молот, который бьёт без промаха.

Вадим сжал кулаки так, что костяшки побелели. Потом медленно разжал и уронил руки на колени.

— Шесть сотен... — повторил он, словно пробуя число на вкус, и вкус этот был горьким, как полынь. — А что чудь? Меря? Вепсы? Я их не видел в конце боя. Точнее, видел, но только спины.

Длинный позволил себе едва заметный вздох — жест, который у другого человека означал бы бурю эмоций, а у него — лишь признание неприятного факта.

— Чудь и меря уходят, княже. Сейчас, ночью. Собирают пожитки, сворачивают шатры. Говорят, удача от тебя отвернулась. Не хотят умирать за чужую правду.

— Ах они... — Вадим вскочил, но тут же осёкся, увидев спокойный, предостерегающий взгляд Длинного. — А вепсы?

— Вепсы пока думают, — ответил Длинный. — Их старейшина, Вайнемяйнен, сказал, что лес велик, а жизнь одна. Они ещё не решили, то ли им уйти по-тихому, то ли остаться и посмотреть, чем дело кончится. Я бы на твоём месте, княже, попробовал их уговорить. Не силой — лаской. И посулами. Вепсы народ неглупый, но серебро любят. И красивые слова.

Вадим снова сел, потёр лицо ладонями и глухо произнёс:

— Попробуй. Ты умеешь говорить так, что даже мёртвый заслушается. А за кривичами присмотри. Кто остался — тех побереги. Они мне ещё пригодятся. А эти... чудь, меря... пусть идут. В спину бить не будем. Но запомним. Придёт время — я за ними приду. И тогда разговор будет короткий.

Длинный кивнул и уже повернулся, чтобы уйти, но Вадим остановил его неожиданно тихим, почти жалобным голосом:

— Длинный... Скажи честно. Мы проиграли?

Длинный замер. Потом, не оборачиваясь, ответил:

— Битву — да. Войну — ещё нет. У тебя есть Ладога. У тебя есть я. И у тебя есть голова на плечах, княже. А у Рагнара — только удача. Но удача, знаешь ли, переменчива. Как ветер над морем. Сегодня дует в его паруса, а завтра — кто знает?

Он ушёл, бесшумно растворившись в темноте, а Вадим остался сидеть у костра, глядя, как умирают угли. И если бы кто-нибудь увидел его в этот миг, то, возможно, даже пожалел бы. Но жалеть князя было некому — все, кто мог, либо спали, либо уходили в ночь, подальше от его неудач.

А в лагере Рагнара, на другом берегу, ночь была совсем иной. Здесь костры горели ярко и открыто — пусть враг видит, что викинги не прячутся и не боятся. Раненых перевязывали тут же, у огня, и те, кому досталось не сильно, уже сидели, прихлёбывали горячий взвар и хвастались друг перед другом шрамами, которые пока что были только в проекте.

— Ты видел, как я того кривича с лестницы скинул? — азартно спрашивал молодой Эйнар, размахивая кружкой. — Он так полетел, что, наверное, до сих пор летит!

— Видел, — мрачно отвечал Ульв, перевязывая порезанную руку. — А ты видел, как я троих положил, пока ты своего одного скидывал?

— Троих? — не поверил Эйнар. — Что-то я не заметил.

— Потому что ты в это время на лестнице висел и молился Тору, — хмыкнул Ульв. — Тор тебя, кстати, не услышал. Пришлось мне отбивать.

Подошёл Гутторм, держа в здоровой руке кусок вяленого мяса, а раненую — на перевязи. Вид у него был усталый, но довольный, как у кота, который только что стащил сметану и не попался.

— Ну что, старый, — обратился к нему Харальд, сидевший на бочке и точивший свою секиру, — как рука?

— Болит, — честно признался Гутторм. — Но я ей всё равно никогда не махал. Так, для красоты носил. А вот ноги целы, и это главное. Убежать всегда успею.

Харальд хмыкнул и оглядел свой поредевший, но не сломленный отряд.

— Потери у нас, хвала богам, небольшие, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Двое убитых. Семеро раненых, но все в строю. Вестфольдинги умирать не любят, а если и умирают, то с толком.

— А у руссов как? — спросил Бьярни, который, как обычно, ничего не знал, но очень хотел быть в курсе.

— У Трувора пятеро пали, — ответил подошедший Синеус, чьи усы сегодня были подкрашены в траурный тёмно-синий. — И четырнадцать раненых. Неопасно, но неделю-другую им лучше не махать мечом. Пусть отдыхают. Заслужили.

— А у хирда Рагнара? — поинтересовался кто-то из задних рядов.

— У хирда? — Синеус усмехнулся. — Двое раненых. Один поскользнулся на мокрой траве, другой сам себя поцарапал, когда точил меч. Они даже не заметили, что была битва.

По рядам прокатился смех — усталый, но искренний. И только когда речь зашла о словенах Горислава, смех стих.

— У Горислава... — начал Харальд и запнулся. — Девяносто убитых и тяжёлых. Ещё две сотни легко ранены. Они стояли насмерть, и будь они в доспехах, как мы, потери были бы меньше. Но они дрались в шкурах и с охотничьими копьями. И всё равно не побежали.

— Хорошие воины, — тихо сказал Трувор. — Жаль, что их так много полегло.

— А сколько наших на стенах осталось? — спросил Эйнар, и его голос дрогнул.

— Семьдесят убитых, — ответил Гутторм, сверившись с берестяной биркой, которую ему передали. — И около ста шестидесяти раненых, кто легко, кто тяжело. Стены Ладоги, парни, — это не шутка. Это мясорубка.

Повисла тяжёлая пауза. Воины переглядывались, и в их глазах читалась не только усталость, но и злость. Злость на врага, на стены, на собственную неудачу.

— Надо снова идти на штурм! — выкрикнул кто-то. — Завтра же! Пока они не опомнились!

— И что ты там сделаешь? — резонно спросил Харальд. — Опять полезешь на лестницу и будешь ждать, пока тебе на голову бревно уронят? Или, maybe, ты научился летать?

— Я научусь! — не сдавался кричавший. — Я им покажу!

— Покажешь, — согласился Гутторм. — Свою голову на копье. Красиво будет, но бесполезно.

Спор готов был разгореться с новой силой, но в этот момент к костру подошёл сам Рагнар Лодброк. Он был без шлема, в простой шерстяной рубахе, но с неизменным мечом на поясе. Его появление, как всегда, заставило всех замолчать и подобраться.

— Чего шумите, волки? — спросил он, и в его голосе не было ни усталости, ни раздражения. — Добычу не поделили? Или опять Бьярни рассказывает, как он один целую сотню положил?

Бьярни, который действительно только что собирался начать рассказ о своих подвигах, смущённо кашлянул и сделал вид, что поправляет костёр.

— Мы, конунг, о штурме говорим, — ответил Харальд. — Воины рвутся в бой. Говорят, завтра снова на стены полезут.

— Похвальное рвение, — усмехнулся Рагнар, присаживаясь на свободное место. — Глупое, но похвальное. А теперь послушайте меня, и я скажу вам то, что думаю.

Он обвёл взглядом собравшихся — усталых, израненных, но не сломленных.

— Сегодня мы победили. Да, победили. Потому что Вадим пришёл, чтобы раздавить наш лагерь, а ушёл, потеряв втрое больше воинов, чем мы. Его союзники бегут, как крысы с тонущего корабля. Мне уже сказали разведчики. Его лучшие люди полегли в наших брешах. А Ладога... — он сделал паузу, — Ладога стоит. Но это ненадолго.

— Ты знаешь, как взять крепость, конунг? — спросил Трувор, подавшись вперёд.

— Знаю, — спокойно ответил Рагнар. — И не только знаю, но и сделаю. Потерпите немного. Дайте мне день-два. И вы увидите то, чего не видели даже стены Миклагарда.

По рядам пробежал одобрительный гул. Рагнар поднял руку, и все снова затихли.

— А теперь о тех, кто сегодня не с нами, — продолжил он, и его голос стал тише, но от этого только весомее. — О тех, кто пал в бою. Не плачьте о них. Не жалейте. Завидуйте. Потому что они уже пируют в Вальгалле. Там, где мёд льётся рекой, а мясо само прыгает на вертел. Там, где девы-валькирии подносят им рога и смеются их шуткам. Там, где каждый вечер — битва, а каждое утро — воскрешение. Они счастливы, братья. Счастливее нас.

Он помолчал, глядя в огонь.

— Я сам, когда слышу, как кто-то из наших уходит в Вальгаллу, думаю: «Вот везучий ублюдок. Опять меня обошёл». Но ничего. Придёт и мой черёд. А пока — мы здесь. И мы доведём дело до конца.

Он хлопнул себя по колену и вдруг улыбнулся широкой, хитрой улыбкой.

— А князь Вадим... Я слышал, он сегодня с ёлки слезал и порвал свои лучшие штаны. Говорят, его усы от горя стали ещё длиннее. Бедняга. Надо будет ему новые портки прислать. В подарок. С наконечником стрелы.

Воины захохотали, и напряжение, висевшее в воздухе, наконец-то рассеялось, как утренний туман. Рагнар поднялся, потянулся и уже на ходу бросил:

— Отдыхайте, волки. Завтра у нас много работы. И помните: я знаю, что делаю. А если кто-то сомневается — пусть спросит у Ивара. Он вам так объяснит, что вы не только поверите, но и побежите делать всё, что я скажу, лишь бы он замолчал.

Ивар Бескостный, сидевший в тени и до этого молчавший, вдруг улыбнулся своей жутковатой, ласковой улыбкой и тихо произнёс:

— Я всегда рад помочь, отец.

Воины, которые ещё секунду назад смеялись, вдруг резко засобирались спать. Потому что когда Ивар Бескостный предлагает помощь, лучше оказаться как можно дальше. И желательно — в другой стране.

А над Ладогой, над лесами, над болотами и реками, по-прежнему висела ночь. Тёмная, тихая, полная тайн и обещаний. И где-то там, в этой ночи, Вадим сидел у догорающего костра и думал, как ему теперь быть. А Рагнар, уже лёжа в своём шатре, смотрел в потолок и улыбался своим мыслям. Он знал, как взять Ладогу. И это знание грело его лучше любого костра.

Глава, в которой Вадим перестаёт сидеть на ёлке и начинает кусаться исподтишка, а Рагнар, сам того не зная, торопится взять крепость, пока лес не съел его фуражиров

Если вы думаете, что князь Вадим, просидев полдня на ёлке и пол ночи у костра, впал в уныние, отрастил бороду до пупа и решил уйти в монахи, то вы плохо знаете князя Вадима. Уныние — удел слабых духом, а Вадим, при всех своих недостатках, был крепким орешком. Твёрдым снаружи, горьковатым внутри и крайне трудным для разгрызания. Поэтому, едва первые лучи солнца пробились сквозь кроны, он уже сидел на поваленном стволе, разложив на коленях берестяную карту, и тыкал в неё пальцем с таким видом, будто она была виновата во всех его бедах.

Длинный, как всегда, стоял рядом — прямой, худой, с неизменным мечом на поясе. Выражение его лица можно было бы назвать бесстрастным, если бы у бревна вообще могло быть выражение лица. Он ждал. Ждать Длинный умел, как никто другой. Говорили, что однажды он простоял в засаде трое суток, не шелохнувшись, и вышел только потому, что враг сам умер от старости.

— Значит, так, — начал Вадим, и его усы, которые за ночь немного пришли в себя и снова торчали в стороны, воинственно шевельнулись. — Большого боя мы им больше не дадим. По крайней мере, такого, где они нас снова в мясорубку пустят. Умный волк не лезет на рогатину, а ждёт, пока охотник сам споткнётся.

— Разумно, — кивнул Длинный. — Охотник, правда, может и не споткнуться. Но попробовать стоит.

— Именно, — Вадим ткнул пальцем в карту. — Смотри. Викинги сидят на этом берегу, жрут наши припасы, рубят наш лес и думают, что они тут хозяева. А мы переправимся на тот берег — вот сюда, где лес погуще, а троп поуже. И начнём щипать их фуражиров. Тех, кто деревья валит. Тех, кто на охоту ходит. Тех, кто воду таскает. Каждый день — понемногу. Чтобы они чувствовали: лес вокруг них живой. И злой. И кусачий.

Длинный чуть склонил голову, обдумывая.

— А кто останется на этом берегу? Чтобы викинги не решили, что мы совсем ушли.

— Вепсы, — усмехнулся Вадим. — Они пока не ушли, вот пусть и отрабатывают своё серебро. Будут постреливать в лагерь датского хорика. Не чтобы убить — чтобы нервы трепать. Пусть думают, что лес всё ещё полон наших. А мы тем временем...

Он провёл пальцем по карте, изображая переправу.

— Дружина — все сто пятьдесят пять, что остались у нас. И полторы сотни кривичей, что ещё могут держать копьё и не обделаться при виде хирдмана. Переправимся сегодня ночью. Лодки уже готовы. И начнём охоту.

Длинный снова кивнул — медленно, словно пробуя план на вкус.

— А если викинги поймут, что это мы, а не какие-то там лесные духи?

— А пусть понимают, — Вадим пожал плечами. — Главное, чтобы они не знали, где мы будем завтра. Пусть гадают, пусть боятся, пусть тратят людей на охрану каждого дровосека. Чем больше они распылятся, тем меньше у них останется сил для штурма. А Ладога... Ладога постоит. Добрыня — мужик крепкий, хоть и жрёт много.

Длинный позволил себе лёгкую тень улыбки — если, конечно, это можно было назвать улыбкой.

— Хорошо, княже. Я передам людям. Ночью выступаем.

И он ушёл — бесшумно, как всегда, оставив Вадима одного. А князь ещё долго сидел над картой, шевелил усами и что-то прикидывал в уме. План был хорош. План был хитёр. Оставалось только, чтобы он сработал.

Ночь. Луна, словно сообщница, спряталась за тучи, и река казалась чёрной лентой, по которой бесшумно скользили лодки. Три сотни воинов — дружинники и кривичи — переправились на другой берег Волхова, туда, где лес подступал к самой воде, образуя естественное укрытие. К утру они уже были там — рассредоточились, затаились, превратились в тени.

И началась охота.

Первыми попались дровосеки. Десяток викингов, вооружённых топорами, но не ожидавших нападения, валили сосны для осадных работ. Они даже не успели понять, откуда прилетели стрелы. Трое упали сразу, остальные бросились к лагерю, но наткнулись на засаду Длинного. Через несколько минут всё было кончено. Тела спрятали в овраге, присыпали листвой, а трофейные топоры забрали — пригодятся.

Чуть позже — охотники. Пятеро викингов, преследовавших оленя, сами стали добычей. Олень, кстати, убежал — ему-то что, он в эти игры не играет.

Вечером — водоносы. Трое парней с бочонками, даже не успевших схватиться за оружие. Вадим лично наблюдал за этой вылазкой и остался доволен.

Так продолжалось день за днём. Каждое утро викинги недосчитывались кого-то из своих — то дровосека, то охотника, то просто неосторожного воина, отошедшего по нужде слишком далеко в лес. Лагерь загудел, как растревоженный улей. Дозоры удвоили, но лес был велик, а люди Вадима — неуловимы. И на дозоры тоже нападали, а от преследования уходили в глубь леса.

А в лагере Рагнара тем временем царило недоумение, смешанное с раздражением.

— Это ещё что за новости? — гремел Харальд, выслушивая доклад очередного дозорного. — Третьего дня — дровосеки, охотники, водоносы. Кто их убивает? Лешие? Кикиморы? Или, может, сам Один решил, что мы слишком медленно воюем, и начал нам мешать?

— Говорят, это какие-то местные племена, — осторожно заметил Гутторм. — Те, что ещё не ушли с Вадимом. Вепсы, что ли. Или чудь. Или ещё кто похуже.

— Вепсы? — переспросил Бьярни, который, как обычно, слышал краем уха. — Это которые с рогами?

— С рогами — это лоси, дубина, — вздохнул Ульв. — Вепсы — это люди. Только лесные. И злые.

— А я слышал, что это не вепсы, а сам Вадим, — вставил Эйнар. — Говорят, он переправился на наш берег и теперь режет наших по одному.

— Вадим? — Харальд нахмурился. — Если это так, то он умнее, чем я думал. И опаснее.

Слухи дошли до Рагнара. Конунг выслушал их, сидя в своём шатре и задумчиво жуя вяленую рыбу. Рядом стояли Убба, Ивар и Синеус, чьи усы сегодня были подкрашены в цвет тревоги — тускло-синий с серым отливом.

— Значит, Вадим не сдаётся, — произнёс Рагнар, дожевав. — Хорошо. Я люблю, когда враг сопротивляется. С мёртвым скучно. Но он меня задерживает. А я не люблю, когда меня задерживают.

— Что будем делать, отец? — спросил Убба. — Выслать облаву? Прочесать лес?

— Облава — это долго и шумно, — покачал головой Рагнар. — А у нас есть дело поважнее. Ладога. Пока мы будем гоняться за Вадимом по лесам, его Добрыня отъестся и будет встречать нас ещё злее. Нет. Мы ускоримся.

Он повернулся к Ивару.

— Где этот грек со своими чертежами?

— У башен, — ответил Ивар. — Опять что-то меряет и ругается на плохой лес.

— Зови.

Гесиод явился через несколько минут — взъерошенный, с пергаментом в одной руке и куском угля в другой. Вид у него был такой, будто он только что спорил с десятком плотников и всех победил, но остался недоволен качеством победы.

— Конунг, — выдохнул он, кланяясь. — Ты хотел меня видеть?

— Хотел, — кивнул Рагнар. — Твои башни встали, потому что эти хитрые славяне подложили деревья. Ты говорил, что можно сделать мостки. Длинные. Чтобы перекинуть с башни на стену, даже если между ними пять-семь метров.

— Можно, — оживился Гесиод. — Я уже набросал схему. Семь метров — это не расстояние, это вопрос правильного расчёта. Мостки должны быть крепкими, но лёгкими, с крючьями на конце, чтобы зацепиться за край стены. И чтобы их можно было быстро опустить. Я предлагаю сделать их из сосны, пропитанной смолой, и обшить сырыми шкурами от огня. И ещё...

— Делай, — перебил Рагнар. — Сколько нужно времени?

— Три дня, — прикинул Гесиод. — Если дашь мне ещё два десятка плотников.

— Дам, — кивнул Рагнар. — И ещё. Ты говорил про срубы. Клети из брёвен, которые можно заполнять землёй и камнями и подкатывать к стене. Как у Цезаря.

Гесиод просиял.

— Ты помнишь, конунг! Да, именно так. Мы строим клеть, тащим её вперёд под прикрытием мантилет, заполняем землёй и камнями — и получаем передвижную насыпь. Потом на неё ставим следующую клеть — и так, шаг за шагом, поднимаемся до уровня стены. Медленно, но верно.

— У нас нет времени на «медленно», — отрезал Рагнар. — Но у нас есть пленные кривичи, которые будут работать. И воины, которые будут их охранять и тоже работать. Начинай сегодня же.

И работа закипела.

День за днём, под прикрытием щитов и мантилетов, викинги и пленные кривичи таскали брёвна, сколачивали клети, заполняли их землёй и камнями. Стрелы защитников свистели, но мантилеты держали удар. Катапульта Гесиода, теперь уже пристрелявшаяся, регулярно посылала в крепость камни, заставляя защитников прятаться и не высовываться лишний раз.

Первые срубы подтащили на двадцать шагов к стене. Потом по мере заполнения новых клетей, что бросали вперёд, расстояние сократилось до пятнадцати. Потом — на десять. Каждый сруб был высотой в половину человеческого роста, и когда на него ставили следующий, уровень поднимался. Через неделю вокруг крепости, с шести сторон, выросли неуклюжие, но грозные насыпи — каждая в пяти метрах от стены, шириной в десять метров и каждая — на одном уровне с боевым ходом.

К срубам, как и к башням, притащили мостки — тяжёлые, обитые сырыми шкурами, с крючьями на концах. Теперь не нужно было карабкаться по шатким лестницам, подставляя голову под удары. Мостки должны были упасть на стену, зацепиться крючьями — и по ним, как по широкому настилу, на штурм ринутся сразу несколько воинов в ряд.

— Красота, — выдохнул Бьярни, глядя на это сооружение. — Теперь-то мы им покажем.

— Покажем, — согласился Гутторм, потирая всё ещё больную руку. — Если они, конечно, опять какую-нибудь гадость не придумают.

— Не придумают, — уверенно сказал Харальд. — Потому что на этот раз мы не лезем наверх вслепую. У нас есть план. У нас есть насыпи и мостки. И у нас есть злость — а злость, парни, это лучшее топливо для штурма.

А в лесу, на другом берегу, Вадим и Длинный продолжали свою охоту. Они ещё не знали, что Рагнар ускорился и придумал новый способ штурма. Они думали, что у них есть время. Но время, как известно, штука капризная — сегодня оно твой союзник, а завтра уже тычет в спину ножом и посмеивается.

И Ладога, старая, мрачная, ощетинившаяся копьями и смолой, ждала. Ждала, когда же наконец решится её судьба. А вороны, как всегда, кружили над полем, предвкушая пир. Им-то было всё равно, кто победит. Лишь бы мяса хватило.

Глава, в которой солнце светит, каша варится, а Добрыня считает штурмовые насыпи и понимает, что дело — дрянь

Если бы в Ладоге объявили конкурс на самое беззаботное утро осады, посреди войны, этот день точно вышел бы в финал. Солнце, словно ничего не зная о недавней бойне, заливало внутренний двор крепости таким щедрым, золотым светом, что даже закопчённые брёвна стен казались покрытыми свежим мёдом. Небо, синее и глубокое, как глаза варяжской девы, раскинулось над головой без единого облачка, и только далёкий дым от вражеского лагеря напоминал о том, что где-то там, за стенами, сидит пара тысяч очень злых и очень голодных викингов.

Во дворе кипела жизнь — та самая, про которую скальды никогда не слагают песен, но без которой любая осада кончилась бы на третий день. У дальней стены, где тень была погуще, десяток дружинников лениво фехтовали на учебных мечах. Лениво — не потому что не хотели, а потому что опытные бойцы знали: в такую жару лучше поберечь силы. Их деревянные клинки стучали друг о друга с размеренностью колодезного журавля — тук... тук... тук... — и только когда кто-то пропускал удар, тишина взрывалась коротким рыком и взрывом хохота.

— Шевелись, лежебока! — орал коренастый десятник на молодого парня, который только что в пятый раз пропустил удар в ногу под щит. — Ты так на стене будешь стоять? Варяг на тебя посмотрит — и сам помрёт со смеху!

— Вот и хорошо, — буркнул парень, потирая ушиб. — Меньше работы.

Чуть поодаль, у земляного вала, тренировались чудские стрелки́. Их было около двух десятков — низкорослых, скуластых, с прищуренными глазами, в которых, казалось, навеки поселилось выражение лёгкого недоумения и глубокого недоверия ко всему миру. Они пускали стрелы по мишеням — набитым соломой мешкам, подвешенным на кольях, — и делали это с такой скоростью и точностью, что даже видавшие виды дружинники уважительно качали головами. Один чудь, совсем молодой, с жидкой бородёнкой, на спор сбил три стрелы подряд в одну и ту же мишень, вогнав последнюю точно в древко предыдущей, и теперь сиял, как новый серебряный браслет.

А в центре двора, у большого кострища, обложенного камнями, колдовали над котлами те, от кого сегодня зависело настроение гарнизона едва ли не больше, чем от самого Добрыни. Трое мужиков и две женщины — одна постарше, с властным голосом прораба, другая помоложе, с ловкими, быстрыми руками — ворочали в огромном котле пшённую кашу, заправленную салом и сушёными грибами. Запах стоял такой, что даже дозорные на стенах на мгновение отвлекались от созерцания вражеских укреплений и с тоской поглядывали вниз. Угли мерцали, котёл булькал, и над всем этим плыл дымок — мирный, сытный, успокаивающий.

И только один человек в крепости не разделял всеобщего умиротворения. Этот человек стоял на боевом ходе, опершись могучими ручищами о нагретое солнцем бревно, и смотрел на север. Звали его Добрыня. И вид у него был такой, будто он только что надкусил пирог и обнаружил внутри не зайчатину, а дохлую мышь.

Рядом с ним стоял Ратмир — старший дружинник, мужчина лет пятидесяти, с лицом, напоминавшим старый, потёртый временем ремень. Шрам через левую бровь, седые усы, свисающие вниз, и взгляд — спокойный, оценивающий, без тени паники. Такие люди не геройствуют, не кричат в бою и не хватаются за сердце при плохих вестях. Они просто делают свою работу. И именно поэтому Добрыня ценил его больше всех своих воевод.

— Ну что, Ратмир, — произнёс Добрыня, и в его голосе не было ни гнева, ни страха — только бесконечная, вселенская усталость, — полюбуйся.

И он махнул рукой в сторону вражеских позиций.

Там, на расстоянии каких-то считанных шагов от стен, высились насыпи. Шесть штук. Не те жалкие кучки земли, что были неделю назад, а полноценные, утрамбованные, укреплённые деревом и камнем сооружения, каждое — высотой вровень с крепостной стеной. Широкие, как деревенская улица, они подходили к самому рву, и на каждой уже суетились десятки викингов, подтаскивая мостки — длинные, обитые сырыми шкурами, с крючьями на концах. А за насыпями, чуть поодаль, всё так же грозно темнели две осадные башни, которым в прошлый раз не дали подойти вплотную.

— Вижу, воевода, — спокойно ответил Ратмир. — Шесть насыпей, две башни. Итого восемь направлений. Против наших двух сотен шагов стены.

— Именно, — кивнул Добрыня. — А теперь давай посчитаем. — Он принялся загибать пальцы, и каждый новый палец, казалось, приближал его к осознанию неминуемой катастрофы. — У меня две с половиной сотни дружинников, способных держать строй. И сто двадцать стрелков — чудь, карелы, кто выжил после прошлого. Итого триста семьдесят. Делим на восемь направлений. Получается по сорок человек на каждую дыру. Сорок, Ратмир! Против свирепых хирдов Рагнара. Это не оборона. Это приглашение на пир, где ты — главное блюдо.

Ратмир помолчал, переваривая услышанное, а потом неожиданно хмыкнул и покачал головой.

— А помнишь, воевода, как мы в прошлый раз эти башни остановили? — спросил он, и в его глазах мелькнул тёплый огонёк воспоминания. — Когда мужики те деревья на стену затащили. Сосны целые.

— Как не помнить, — Добрыня, несмотря на мрачное настроение, невольно улыбнулся в усы. — Это ж я приказал. Как вспомнил, что нас в детстве так от волков спасали — ёлками, — так и придумал. Башни-то ихние упёрлись в кроны и встали, как бык перед забором. А наши сверху, тех, кто по лестницам лез, их копьями тыкали, как кабанов в загоне. Эх, славная была потеха...

Он вздохнул значительно, и улыбка сползла с его лица.

— Но сейчас, Ратмир, ёлки не помогут. Насыпи широкие, на них мостки. Они эти мостки перекинут, крючьями зацепят — и хлынут на стену, как вода в прохудившуюся лодку. Не остановишь. Разве что самим на ту сторону прыгать и в гости напрашиваться. Но, боюсь, там нам не нальют.

— Значит, будем драться, — философски заключил Ратмир.

— Драться будем обязательно, — согласился Добрыня. — Но до драки ещё дожить надо. И вот что, друг мой... — Он повернулся к Ратмиру и понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Мне нужен человек. Смельчак. Такой, чтобы ночью, под носом у этих стерегущих реку шнек, переплыл Ольховую и добрался до князя Вадима. Живым. И с донесением. Есть у нас такие?

Ратмир задумался ровно на мгновение.

— Есть, — ответил он с той же твёрдой уверенностью, с какой говорят: «Вода мокрая» или «Зимой холодно». — Беляк.

— Беляк? — переспросил Добрыня. — Это тот тощий парень с белыми волосами, который вечно у костра сидит и байки травит?

— Он самый, — кивнул Ратмир. — Байки байками, а плавает он, как рыба. По осени, помнится, поспорил с ижорцами на бочонок мёда, что переплывёт Ольховую под водой. Дали ему камышинку — он её в рот взял, нырнул, и вынырнул аж у того берега, где рыбаки сети сушат. Ижорцы мёд отдали и ещё шапку в придачу. Сказали, что своих водяных видали, а такого диковинного — никогда.

— Под водой, говоришь... — Добрыня задумчиво почесал подбородок. — А что он ещё умеет? Кроме как нырять и байки травить?

— Стреляет неплохо, — припомнил Ратмир. — С луком на «ты». И по деревьям лазает, как белка. В детстве, говорит, за чужими яблоками в сады лазил, пока отец его за это крапивой не выпорол. С тех пор, говорит, яблоки разлюбил, а лазать привык.

— Ладно, — решил Добрыня. — Значит, Беляк. Готовь его. Донесение такое. Скажет князю Вадиму прямо, без увёрток: мол, в ближайший штурм крепость падёт. Объясни, почему. Шесть насыпей, две башни. Людей не хватает перекрыть все направления. Пусть или помощь шлёт немедля (вместе ночью переправятся), или даёт приказ — что нам делать, если враг ворвётся. Драться до последнего или уходить? Пусть решает. Понял?

Ратмир молча кивнул. Но Добрыня ещё не закончил. Он снова повернулся к стене, обвёл взглядом приближающиеся насыпи, и его лицо стало жёстким, как у бойца, который знает, что проиграет, но собирается продать свою шкуру за самую высокую цену.

— А пока будем готовиться. Слушай приказ, воевода. И пусть твои десятники запомнят каждое слово. Первое: под стенами, с нашей стороны, на тех участках, куда выходят насыпи и башни, — построить рогатки. Много рогаток. Заострённые колья в землю, крест-накрест. И чтобы каждый кол был в мой рост и твёрдый, как голова барана. Если леса не хватит — разбирайте столы, лавки, телеги, хоть крышу с нужника снимайте. Делайте укрепления. Всё, что можно заточить и воткнуть, — должно быть заточено и воткнуто.

— А если и этого не хватит? — уточнил практичный Ратмир.

— Тогда стройте баррикады. Из камней, из мешков с землёй, из бочек с солониной, из глиняных горшков, из чего угодно. Я хочу, чтобы каждый варяг, который спрыгнет со стены на наш двор, сломал себе ногу раньше, чем увидит, кто его будет добивать. Понял?

— Понял, воевода.

— Второе, — Добрыня развернулся лицом ко двору, словно уже видел перед собой поле будущего боя. — Сформируешь шестнадцать отрядов. По десять щитников в каждом. Их задача — стоять по бокам от каждого из восьми направлений и ждать. Как только варяги взойдут на стену и захотят спрыгнуть вниз, за рогатки, — эти отряды бьют им во фланги вдоль боевого хода. Слева и справа. С двух сторон. Чтобы они не могли развернуться и построить свою черепашью стену. Каждому отряду назначить старшего. Каждый старший должен знать свой участок, как баба знает свою печь. В темноте, наощупь, с закрытыми глазами.

Ратмир кивнул, уже прикидывая в уме, кого из десятников можно поставить на такое дело.

— Третье: у каждой баррикады снизу поставишь по десятку лучников. Чудь, карелы, кто лучше глазом меток. Их дело — не лезть в рукопашную, а бить снизу, по врагам на стене, по тем, кто будет карабкаться через завалы. И ещё по пять дружинников на каждое направление — прикрывать этих лучников. Чтобы, пока они целятся, их самих не порубили.

— Людей станет ещё меньше, — заметил Ратмир. — Если всех распределить...

— Знаю, — перебил Добрыня. — Поэтому я оставлю при себе пятьдесят дружинников. Резерв. По десять на каждое направление, если всё пойдёт совсем худо. Или на то направление, где они пробьются первыми. — Он повернулся и пристально посмотрел Ратмиру в глаза. — Ты понял главное? Мы не должны дать им свободно спрыгивать со стен во двор. Если они спрыгнут и построятся — нам конец. Значит, мы должны сделать так, чтобы каждый их прыжок был либо в рогатку, либо на копья. Пусть у них будет выбор: умереть наверху или умереть внизу. Третьего не давать.

Ратмир выдержал взгляд воеводы и медленно, весомо кивнул.

— Всё исполню, Добрыня. И ещё... — он чуть запнулся. — Учение бы провести. Прямо сегодня, пока солнце светит. Чтобы каждый и впрямь знал свой участок, как баба печь. А то некоторые бойцы, если честно, ещё вчера путали, где право, а где лево.

— Добро, — одобрил Добрыня. — Проводи. И пусть десятники глотки дерут посильнее. Усталые воины лучше запоминают, когда на них орут. Проверено.

Ратмир хотел было уйти, но вдруг остановился и, бросив взгляд на приближающиеся насыпи, тихо спросил:

— А ты воевода, как думаешь, успеет Беляк? До того, как они пойдут на штурм?

Добрыня долго молчал, глядя на залитый солнцем двор, на тренирующихся лучников, на дымок от котла с кашей, на всю эту мирную, обречённую жизнь, которой, возможно, оставались считанные часы. Потом усмехнулся в усы — невесело, но с каким-то мрачным вызовом.

— Должен успеть, — сказал он. — Он же Беляк. Пловец, говоришь, каких поискать. Если не утонет и если варяги его не заметят... Успеет. А если не успеет... — Он положил руку на рукоять своего топора, и его голос вдруг зазвучал по-другому — не устало, а звонко, как боевой рог. — Тогда, Ратмир, мы просто покажем этим морским волкам, как умирают в Ладоге. Чтобы потом, в Вальгалле или в Ирии, или где там они пируют, они до конца света хвастались, что видели такую оборону, какой не видели даже стены Миклагарда. Иди. Готовь людей.

Ратмир ушёл, а Добрыня ещё долго стоял на стене, щурясь на солнце и глядя, как внизу, во дворе, закипает работа. Трещали доски, летели щепки, мужики матерясь таскали колья и камни, а на костре, в огромном котле, всё так же мирно булькала каша. И это сочетание — мирного запаха еды и лихорадочной подготовки к смертному бою — было, пожалуй, лучшей картиной войны, какую только можно было себе представить.

А ворон, сидевший на башне, склонил голову набок и каркнул. То ли одобрительно, то ли насмешливо. Кто ж его разберёт.

Глава 29

Глава, в которой утро красит нежным светом стены Ладоги, Харальд отпускает последние шутки, а Самбор видит свою жизнь с пригорка

Утро красит нежным светом стены древнего Альдейгьюборга — так, кажется, сказал бы какой-нибудь скальд, если бы его разбудили ни свет ни заря, сунули в руки рог с элем и попросили описать пейзаж. На самом деле утро было просто ранним, свет — золотым, а стены — всё такими же высокими и неприступными, как и вчера. Солнце только-только выползло из-за леса, и его лучи, ещё не жаркие, а ласковые, залили лагерь викингов, превратив его в подобие огромного, слегка небритого, пахнущего дымом и смолой рая.

В той части лагеря, где квартировали Харальд со своим экипажем, Горислав с Добролюбом, их лесовики, а также Самбор с Лепавой, царила та особая предбоевая суета, которая со стороны могла показаться обычной утренней ленью, но на деле была отлаженным ритуалом. Каждый занимался своим делом с той сосредоточенностью, которая бывает только у людей, знающих: возможно, это их последнее утро.

Бьярни, расстелив на бочке кусок грубой ткани, с видом заправского цирюльника орудовал ножом, подправляя свою и без того куцую бороду. Нож был тот самый, которым он вчера резал вяленое мясо, но Бьярни считал, что для бороды главное — не чистота лезвия, а твёрдость руки.

— И зачем ты её вообще скоблишь? — поинтересовался Ульв Криворотый, который сидел неподалёку и с мрачным видом перевязывал рукоять топора свежим ремнём. — Всё равно ж сегодня либо её варяги оттяпают, либо ты сам об неё споткнёшься.

— Перед боем, Ульв, — наставительно произнёс Бьярни, не отрываясь от своего занятия, — воин должен выглядеть так, будто он уже победил. Чистый, бритый, в начищенной кольчуге. Тогда враг посмотрит на тебя и подумает: «Ого, этот парень явно знает что-то, чего не знаю я». И дрогнет. А если ты лохматый, как леший после запоя, то враг подумает: «А, ещё один оборванец». И убьёт тебя без всякого уважения.

— Глубокая мысль, — хмыкнул Ульв. — Особенно про уважение. Мёртвому, конечно, очень важно, с уважением его убили или так, походя.

— Мне важно, — отрезал Бьярни. — Я, может, с Одином в Вальгалле за одним столом сидеть буду. А ты как туда явишься? С грязной шеей и в рваных портках? Да тебя валькирии на порог не пустят.

Чуть поодаль Добролюб, огромный, словно вытесанный из векового дуба, обливался ледяной водой из кожаного ведра. Вода стекала по его могучим плечам, по свежему шраму на груди (подарок от карельской стрелы) и дальше, впитываясь в утоптанную землю. Он фыркал, кряхтел, но не останавливался — Горислав ещё с вечера сказал, что ледяная вода перед боем прочищает не только тело, но и разум. И Добролюб верил старику. Тем более что старик обещал после обливания налить ему добавки каши.

Сам Горислав сидел на перевёрнутой корзине и с задумчивым видом перебирал свои стрелы — одну за другой, проверяя, не поведено ли оперение, не погнулся ли наконечник. Рядом с ним сидел один из его лесовиков, молодой парень по имени Жихарь, и с благоговением смотрел, как старые, узловатые пальцы охотника скользят по древкам, словно по струнам гуслей.

— Дедушка Горислав, — тихо спросил Жихарь, — а страшно тебе?

— Мне? — старик поднял бровь. — Мне, парень, уже лет пятьдесят как страшно. Я привык. Страх — он как старый пёс: если его не гнать, он ляжет рядом и будет греть. А если гнать — начнёт выть и мешать спать. Понял?

Жихарь кивнул, хотя, судя по его лицу, не понял ровным счётом ничего. Но на всякий случай запомнил, чтобы потом, если выживет, передать своим.

А у костра, над которым уже булькал котёл с остатками вчерашней похлёбки, собрались Самбор, Лепава, Гутторм и Трувор. Завтрак был скромным — каша с салом, ломоть хлеба, глоток разбавленного эля, — но ели его с тем аппетитом, который бывает только перед дракой, когда организм требует топлива, а душа — последнего мирного удовольствия.

— Ну что, сольвейг, — сказала Лепава, прихлёбывая из кружки, — вот и дожили. Сегодня большой день.

— Большой, — согласился Самбор, отламывая кусок хлеба. — И длинный. Я вот думаю: может, мне тоже бороду подстричь, как Бьярни? Чтобы враг уважал?

— У тебя борода ещё не выросла настолько, чтобы её стричь, — фыркнула Лепава. — А если враг посмотрит на твоё лицо, он и так задумается: что это за юнец, который пришёл его убивать? И пока он будет думать, я успею пустить стрелу ему в глаз.

— Слаженно, — одобрил Гутторм, помешивая ложкой в котелке. — Ты, рыжая, кого угодно доведёшь до гроба. Либо стрелой, либо языком. У тебя оба оружия смертельны.

— Спасибо, дядюшка Гутторм, — Лепава изобразила лёгкий поклон. — Я польщена. Но сегодня я больше планирую полагаться на лук. Стрелы дешевле слов.

Трувор, зашедший к ним перед штурмом и сидевший на бревне и меланхолично жующий солонину, вдруг подал голос:

— А слыхали, что Гесиод вчера рассказывал? Про каких-то трёхсот спартанцев?

— Это которые в проходе стояли? — уточнил Самбор.

— Они самые. Говорят, их было триста против целой армии. И они держались три дня. А потом все погибли. Но врагов положили — тьму.

— Ободряющая история, — хмыкнула Лепава. — Особенно конец. «Все погибли». Прям вдохновляет на подвиги.

— Ну, Гесиод говорит, что главное — не сколько ты прожил, а как, — пожал плечами Трувор. — Спартанцы, они... ну, в общем, они были как мы, только без штанов.

— Без штанов? — оживился Бьярни, который уже закончил свою парикмахерскую процедуру и подошёл за добавкой. — Это как?

— Ну, у них были юбки, — пояснил Трувор, сам не очень уверенный в деталях. — И плащи. Красные. И они в этом воевали.

— В юбках? — Бьярни почесал затылок. — А если комар укусит?

— Спартанцев, Бьярни, комары не кусали, — раздался сзади знакомый голос с лёгким греческим акцентом. — Комары знали, что спартанцы — ребята серьёзные. И предпочитали персов.

К костру подошёл Гесиод. В руках у него, как всегда, был свиток пергамента, за поясом — стилос, а на лице — то особое, слегка безумное выражение, которое бывает у учёных, решивших поучаствовать в штурме крепости не в качестве наблюдателя, а в качестве активного участника.

— Я, кстати, свою катапульту ещё раз проверил, — сообщил он, усаживаясь. — Смазал рычаг, натянул новый канат. Сегодня, обещаю, каждый камень полетит строго туда, куда я его направлю. А не как в прошлый раз, когда один булыжник упал в ров, а второй — в курятник, который мы ещё не построили.

— Утешил, — кивнул Гутторм. — Значит, курятник в безопасности. А враги?

— Враги, я надеюсь, будут менее удачливы, — скромно ответил Гесиод. — И вообще, господа, позвольте напомнить, что мы сегодня штурмуем крепость, которая не сдавалась никому. Даже римляне — а римляне, поверьте, знали толк в осадах, — и те не всегда справлялись с такими стенами. А у нас есть преимущество, которого не было у римлян.

— Это какое же? — спросил Самбор.

— Мы — не римляне, — просто ответил Гесиод. — У нас нет сената, который будет присылать гневные письма. У нас нет полководцев, которые думают о политике. У нас есть только мы, наша ярость и наша цель. А ещё, — он понизил голос, — у нас есть Харальд Сивобородый. А он, между прочим, в Миклагарде служил в гвардии. И если уж варанги брали неприступные стены, то нам сам Один велел.

Харальд, который как раз подошёл к костру с кружкой в руке, услышал последние слова и хмыкнул в усы.

— Льстец ты, Гесиод. Но я люблю, когда мне льстят. Особенно перед боем. — Он окинул взглядом своих людей — и старых, проверенных вестфольдингов, и лесовиков Горислава, и молодых руссов Трувора, и Самбора с Лепавой, которые за эти долгие месяцы стали ему почти как родные. — Значит, так, орлы мои нахохленные. Слушайте сюда. Я старый воин. Я видел столько сражений, что у меня в бороде седины больше, чем у иного ярла на голове волос. Я видел героев, видел трусов, видел дураков и умников. И вот что я вам скажу. Герой — это не тот, кто не боится. Герой — это тот, кто боится, но делает. Трус — тот, кто боится и бежит. А дурак — тот, кто не боится и бежит вперёд без оглядки. Так вот: бойтесь. Но делайте. И если кто-то из вас сегодня побежит — я лично догоню и надаю по шее. А теперь — жрите, пока горячее. И помните: мы — одна из восьми колонн. На нас смотрит сам Рагнар. И мы не подведём.

Он залпом допил эль, крякнул и отставил кружку. Его слова, простые и грубые, подействовали лучше любой героической речи. Воины приободрились, расправили плечи, и даже каша вдруг показалась вкуснее.

А потом прозвучал рог.

Сначала — один, густой и низкий, словно голос самой земли. Потом — второй, третий... И наконец, десятки рогов по всему лагерю взревели одновременно, сливаясь в торжествующий, яростный хор. К ним добавились барабаны — большие боевые барабаны, которые возили на телегах. Бум. Бум. Бу-бум. Земля завибрировала под ногами.

— Стройся! — рявкнул Харальд, и все разговоры, все шутки, все мысли о спартанцах и комарах мгновенно улетучились.

Загремело оружие. Застучали застёгиваемые ремни шлемов. Воины хватали щиты, проверяли топоры, подтягивали поясные ремни. Горислав одним плавным движением поднялся с корзины, закинул колчан за спину и кивнул своим лесовикам. Добролюб, мокрый и посвежевший, взял в руки свой огромный топор — тот самый, которым когда-то валил кривичей на болоте. Трувор поправил перевязь с мечом и улыбнулся — молодо, азартно, как перед большой игрой. Гесиод, бормоча что-то то ли по-гречески, то ли на своём собственном языке, поспешил к своей катапульте. А Лепава, поймав взгляд Самбора, одними губами прошептала: «Сольвейг». И он кивнул. Он понял.

Колонна построилась быстро — сказывались недели ежедневных тренировок. Впереди шли щитники, за ними — воины с топорами и копьями, по бокам — лучники и метатели дротиков. Харальд встал во главе, и его седая борода развевалась на утреннем ветру, как боевой стяг.

Барабаны били в едином ритме — бум, бум, бу-бум, — и колонна двинулась. Сначала медленно, потом всё быстрее, выходя из лагеря на открытое пространство перед крепостью. Впереди уже темнели насыпи — шесть штук, — и на каждой уже суетились передовые отряды. Башни, всё так же грозные, стояли чуть поодаль, готовые двинуться вперёд по команде.

Самбор шагал в общем строю, чувствуя, как пот, ещё не боевой, а просто от жары и волнения, стекает по вискам. Он оглянулся.

Слева от него, чуть позади, шёл Горислав со своими лесовиками. Старик легко, по-охотничьи ступал по истоптанной траве, и его глаза, острые и цепкие, уже оценивали расстояние до стен. Чуть дальше высился Добролюб, и рядом с ним даже самые рослые викинги казались подростками. А вон там, среди лучников, мелькнула рыжая голова — Лепава держала лук на изготовку, и её лицо было спокойным и сосредоточенным, как у кошки перед прыжком.

Справа, во главе своих русов, вышагивал Трувор, что-то весело крича своим воинам — слов было не разобрать, но смех, долетевший до Самбора, говорил о том, что княжич в своём репертуаре. Чуть поодаль Харальд, огромный и несокрушимый, как скала, вёл колонну вперёд, и его секира поблёскивала на солнце.

А впереди, куда ни глянь, по всему полю двигались такие же колонны — восемь штурмовых отрядов, каждый идущий к своей цели. Сверкали шлемы, гремели щиты, били барабаны. Флот Рагнара, превратившийся в сухопутную армию, шёл на решительный приступ.

Самбор поднял голову и посмотрел на крепость. Стены Ладоги, залитые утренним солнцем, молчали. Но он знал: там, за этими брёвнами, тоже готовятся. Там тоже надеются, боятся и верят. И, возможно, именно сегодня всё решится.

Он перехватил саблю поудобнее и сделал ещё один шаг. И ещё один. Под мерный бой барабанов. Навстречу своей судьбе. И где-то там, впереди, его ждал Вадим. А где-то там, позади, — мать. И он должен был пройти этот путь до конца.

Лепава, словно почувствовав его взгляд, обернулась и улыбнулась. Самой своей обычной, лисьей улыбкой.

— Не отставай, сольвейг, — донеслось до него сквозь грохот барабанов. — А то самое интересное пропустишь.

— Не пропущу, — тихо ответил он, хотя она вряд ли услышала. — Я рядом.

И колонна двинулась дальше, туда, где на насыпи уже поднимали мостки, готовясь перекинуть их на стену. Штурм начинался. Великий, страшный, последний. И каждому из них предстояло вписать в него свою строку.

Глава, в которой вороны хвалят меню, Гесиод жжёт, а Добрыня считает последние резервы и понимает, что чуда не будет

Если бы кто-нибудь догадался спросить у воронов, что они думают о сегодняшнем дне, те, скорее всего, ответили бы что-то вроде: «Наконец-то! Давно пора! А то летаем тут, понимаешь, кругами, а они всё никак не начнут. Жрать охота, между прочим!» И были бы совершенно правы, потому что с точки зрения воронов любое затягивание боевых действий есть не что иное, как неуважение к их гастрономическим потребностям.

А посмотреть с высоты было на что.

Восемь штурмовых колонн, словно щупальца огромного, ощетинившегося сталью спрута, одновременно двинулись к крепости. С двух башен, всё так же грозно темневших по бокам, с грохотом упали на стены широкие, обитые сырыми шкурами мостки. Крючья впились в брёвна, как когти хищного зверя, и тотчас по этим мосткам, ревя и размахивая топорами, ринулись первые воины. А с шести насыпей, выстроившихся полукольцом, в тот же самый миг перекинули свои мостки главные силы Рагнара — и теперь уже не три-четыре лестницы, как в прошлый раз, а десятки широких, в три-четыре щита шириной, настилов соединили землю и стену. Викинги хлынули по ним, как вода в прохудившуюся лодку, и их боевой клич, подхваченный сотнями глоток, взметнулся над Ладогой, заглушая даже барабаны.

И в этот самый торжественный, страшный и громкий миг откуда-то из-за спин штурмующих, с тыла, раздался характерный, ни с чем не сравнимый звук: туго натянутый канат, со свистом рассекая воздух, послал в полёт первый зажигательный снаряд. Гесиод, стоя у своей катапульты, вложил в этот выстрел всю свою греческую душу, все свои познания в физике и всю свою тоску по родине. Камень, обмазанный смолой и обмотанный просмоленной же паклей, прочертил в небе дымную дугу и с гулким, смачным стуком врезался в крышу одной из внутренних построек крепости. Крыша, сухая после нескольких дней без дождя, занялась весело и охотно, как будто только этого и ждала.

— Попал! — заорал Гесиод, подпрыгивая на месте и размахивая руками, как ветряная мельница. — Я же говорил! Говорил, что попаду! Вы видели?!

— Видели, видели, — пробурчал один из его помощников, уже натягивая рычаг для следующего выстрела. — Давай ещё один, пока они не поняли, откуда прилетело.

И Гесиод дал ещё. И ещё. И каждый раз, когда его снаряд взмывал в небо, он на мгновение замирал, провожая его взглядом, как гордый отец провожает сына в первый бой. И каждый раз, когда снаряд падал в крепость, разнося вдребезги какую-нибудь бочку или поджигая очередную кровлю, грек испускал торжествующий вопль, который, впрочем, тут же тонул в общем рёве битвы.

А вороны, кружившие над всем этим безобразием, одобрительно каркали. Меню обещало быть богатым.

Теперь же перенесёмся со спокойных, философских небес на грешную, пропитанную кровью и потом землю, а точнее — на боевой ход Ладоги. И увидим всё, что происходило дальше, глазами тех, кто сегодня держал оборону.

Добрыня стоял на своём командном месте — у башни, с которой открывался вид сразу на три направления, — и его лицо, обычно румяное и благодушное, сейчас напоминало застывшую маску. Не маску страха, нет. Маску предельной, звериной сосредоточенности, какая бывает у медведя, загнанного в угол сворами псов. Медведь не боится. Медведь ждёт. И выбирает, кому из псов достанутся первый удар лапой.

Ратмир стоял рядом, и в его руке, сжимавшей рукоять меча, не было ни дрожи, ни напряжения. Только спокойная, уверенная хватка профессионала, который знает: если суждено умереть сегодня, то он умрёт не один.

— Пошли, — коротко сказал Добрыня, не оборачиваясь. Это был не вопрос и не приказ — просто констатация факта. Потому что пошли они действительно одновременно и отовсюду.

По восьми мосткам, перекинутым со всех сторон, хлынули викинги. Не десятки — сотни. Они бежали, ревя и потрясая оружием, их щиты гремели, их топоры сверкали на утреннем солнце, и вся эта лавина, казалось, должна была просто смести со стен немногочисленных защитников, смыть их, как волна смывает песчаный замок.

Но когда первые из нападавших добежали до парапета и, перемахнув через заграждения, уже изготовились спрыгнуть во двор, чтобы там, на свободном пространстве, развернуться и ударить в тыл защитникам, — они вдруг замерли. Потому что внизу, под стенами, их ждали не ровные ряды утоптанной земли, а частокол из остро заточенных кольев, перекрещенных, переплетённых, кое-где обмотанных колючими ветками шиповника. Рогатки. Много рогаток. А за ними, чуть поодаль, темнели баррикады из камней, мешков, бочек и разобранных телег. И с этих баррикад на викингов смотрели десятки глаз — спокойных, прищуренных, целящихся.

— Не прыгают, — констатировал Добрыня, и в его голосе послышалось что-то похожее на мрачное удовлетворение. — Боятся ноги переломать.

— Сейчас начнут думать, — отозвался Ратмир.

И викинги действительно начали думать. Но думали они недолго — ровно столько, сколько потребовалось их командирам, чтобы оценить обстановку и принять единственно верное решение. Атаковать защитников на стене. Сбить их с парапета, расчистить путь, а потом уже, под прикрытием щитов, разбирать завалы внизу. И они бросились вперёд — не вниз, а вдоль стены, навстречу дружинникам Добрыни.

Но там их уже ждали.

С обеих сторон, с флангов, на викингов обрушились отряды щитников — те самые шестнадцать десятков, которые Добрыня расставил по бокам от каждого направления. Две шеренги, плечом к плечу, щит к щиту. Это были не ополченцы, не вчерашние пахари с дубинами — это были лучшие дружинники Вадима, прошедшие огонь и воду, умевшие держать строй и знавшие, с какой стороны у меча остриё. Они ударили одновременно и слаженно, как били на учениях, и первые ряды викингов, не ожидавшие такого отпора, дрогнули, попятились, кто-то упал, сбитый с ног точным ударом копья.

А снизу, с баррикад, по ним ударили лучники. Чудь и карелы, те самые, что ещё вчера тренировались во дворе, сегодня показывали всё, на что были способны. Стрелы свистели, впивались в щиты, в незащищённые бока, в ноги, в лица. Один викинг, слишком высоко поднявший щит, чтобы прикрыться от удара сверху, тут же получил стрелу в бедро и с рёвом рухнул на колени. Другой, попытавшийся перепрыгнуть через рогатку, напоролся на кол и повис на нём, как тряпичная кукла.

Но викинги были не теми людьми, которые сдаются после первой неудачи. Они были профессионалами. Лучшими воинами Севера. И они быстро перестроились.

— Щиты к лучникам! — прорычал кто-то из их командиров, и тотчас часть воинов развернула свои большие круглые щиты в сторону баррикад, создавая почти непробиваемую стену, о которую застучали, зазвенели стрелы, не находя цели.

Остальные же, разбившись на два отряда, встали по обе стороны мостка и, выставив топоры и мечи, двинулись навстречу дружинникам Добрыни. Они приняли бой на два фронта. И это было страшное зрелище. Парапет, широкий, в две сажени, позволял биться сразу нескольким воинам в ряд, и теперь на нём, на разных участках, закипели десятки отдельных, маленьких сражений. Трещали щиты, лязгала сталь, крики ярости и боли сливались в один непрерывный, оглушительный гул.

То тут, то там падал дружинник, зарубленный топором или пронзённый мечом. Викинги несли ещё большие потери. Один из них, здоровенный рыжий детина в волчьей шкуре, слишком увлёкся, прорвался вперёд, и тотчас двое дружинников, слева и справа, синхронно, как на учениях, всадили ему копья под рёбра. Он хрипнул, выронил топор и рухнул на колени, заливая парапет кровью.

Но на его место тут же встал другой.

И ещё один.

И ещё.

Их было больше. Намного больше.

Добрыня, мрачно наблюдавший за боем со своей позиции, видел, как медленно, шаг за шагом, его люди отступают. На правых флангах, где противник открывал стрелкам свой правый бок, не защищённый щитом, строй ещё держался, но левый, постоянно теряя людей, потихоньку отходил под напором. Викинги, почуяв слабину, усилили натиск, и вот уже первый из них, прорвавшись сквозь редкую цепь защитников, спрыгнул-таки во двор, прямо на рогатки, сломав себе ногу.

— Ратмир! — рявкнул Добрыня, указывая рукой. — Десяток резерва — туда! Быстро!

Ратмир кивнул и, взмахнув рукой, повёл за собой десять дружинников — свежих, ещё не вступавших в бой, злых и готовых драться. Они врубились в гущу схватки с такой яростью, что викинги на мгновение отпрянули, и строй защитников снова сомкнулся.

Но Добрыня знал: это ненадолго. У него в резерве оставалось ещё четыре десятка. А прорывов, которые нужно было затыкать, становилось всё больше.

Прошёл час. Второй. Третий.

Солнце, равнодушное к человеческим страданиям, поднялось выше и теперь палило нещадно. Воздух над стеной дрожал от жары и от смрада — пахло кровью, потом, горелым деревом и раскалённым железом. Катапульта Гесиода, не умолкая, посылала в крепость всё новые снаряды, и теперь уже несколько внутренних построек пылало, выбрасывая в небо столбы чёрного дыма. Но защитникам было не до пожаров. Они бились.

Добрыня, уже сам вставший в строй, орудовал своим огромным топором с той страшной, усталой методичностью, которая бывает у человека, давно переставшего считать убитых. Его лицо было залито кровью — своей и чужой, — борода слиплась, на плече зияла неглубокая, но болезненная рана от вражеского копья. Но он не замечал этого. Он видел только одно: его людей становится всё меньше.

Резерв он израсходовал полностью. Последний десяток ушёл на левый фланг, где бойцы, изнемогая, всё же держались. Ратмир, прикрывая воеводу слева, бился с тем холодным, расчётливым остервенением, которое выдавало в нём не просто опытного воина, а мастера. Его меч порхал, казалось, сам по себе, находя бреши во вражеской защите, и уже трое викингов поплатились жизнями за попытку подойти к нему ближе чем на расстояние вытянутой руки.

Но даже Ратмир начал уставать. Его движения стали чуть медленнее, дыхание — тяжелее. И когда очередной викинг, огромный, в блестящем шлеме с полумаской, ринулся на него, размахивая бродексом, старый дружинник принял удар на щит — и щит треснул, разлетевшись в щепки. Ратмир пошатнулся, но устоял. И, прежде чем викинг успел замахнуться снова, Добрыня одним могучим ударом своего топора снёс тому голову вместе со шлемом.

— Спасибо, воевода, — выдохнул Ратмир, отбрасывая обломки щита.

— Сочтёмся, — коротко бросил Добрыня. — Держись за мной.

Он оглядел стену. Картина была безрадостной. Из двухсот десяти защитников парапета в строю оставалось едва ли больше сотни. Они были оттеснены к башням, сбиты в несколько очагов сопротивления, и каждый такой очаг медленно, но верно угасал под напором превосходящих сил. Викинги, потерявшие за эти часы не меньше — а может, и больше, — не останавливались. Они лезли и лезли, как волны прибоя, и каждая новая волна была сильнее предыдущей.

С самого начала боя Добрыня лелеял одну-единственную надежду: продержаться до ночи. Вадим обещал, что ночью, под покровом темноты, его ладьи попробуют прорваться через реку, чтобы забрать гарнизон. Уйти. Сохранить людей. Сохранить себя. Это была хорошая, правильная надежда. Воевода не собирался класть своих воинов зазря. Он хотел, чтобы они жили. Чтобы те, кто выживет сегодня, завтра снова встали в строй и ударили врагу в спину.

Но, глядя на то, как медленно, но неумолимо сжимается кольцо вокруг его последних отрядов, Добрыня вдруг понял простую, страшную, как удар обухом по голове, истину: до ночи не продержаться. Никак. Даже если они совершат чудо. Даже если каждый из оставшихся будет биться, как десять. Варягов было слишком много. А времени осталось слишком мало.

— Ратмир, — сказал он, и в его голосе впервые за весь день послышалось что-то похожее на усталую, горькую обречённость, — кажется, не успеваем.

Ратмир, перехватив у кого-то из убитых новый щит, встал рядом.

— Значит, не судьба, — просто ответил он. — Но мы ещё повоюем.

— Повоюем, — согласился Добрыня. И вдруг, неожиданно даже для самого себя, усмехнулся в окровавленные усы. — Слышь, Ратмир. А помнишь, как мы в прошлый раз с тобой на охоте кабана загоняли? Того, секача, что порвал мне рукав?

— Помню, — кивнул Ратмир, не отрывая взгляда от приближающихся викингов.

— Ты тогда сказал: «Воевода, если он нас догонит, я его отвлеку, а ты беги».

— Было дело.

— А я тебе ответил: «Дурак ты, Ратмир. Я в этих лесах вырос. Это пусть он от нас бегает». И мы его вдвоём завалили, помнишь?

— Помню. Хороший был кабан. Вкусный.

— Вот и сейчас, — Добрыня перехватил топор поудобнее, — я никуда не побегу. И ты не побежишь. Потому что...

Он не договорил. Потому что в этот самый миг викинги, собравшись с силами, снова ударили. И удар этот был страшен. Строй на левом фланге, одном из мест штурма, где держались последние дружинники, рухнул, смятый, как яичная скорлупа под сапогом. С диким, торжествующим рёвом варяги хлынули в прорыв, заходя в тыл защитникам башни.

Добрыня, не раздумывая ни мгновения, рванулся во двор, где рубилась чудь и прикрывающие её дружинники. За ним — Ратмир. За ними — все, кто ещё мог стоять на ногах и держать оружие. Последний резерв, который уже не был резервом. Просто горстка людей, решивших умереть вместе.

Они ударили в самую гущу. Добрыня, расчищая путь своим топором, прорубался вперёд, и каждый его удар достигал цели. Ратмир, прикрывая его сбоку, работал мечом — быстро, точно, не давая врагам окружить воеводу. Десяток оставшихся дружинников бился рядом с ними, и на какое-то, короткое, как вздох, мгновение показалось, что прорыв удастся закрыть.

Но викинги, почуявшие близкую победу, не отступали. На место каждого упавшего вставали двое новых. Они давили — уже не умением, не тактикой, а просто числом, массой, яростью, — и строй защитников, и без того тонкий, как осенний лёд, начал трещать по швам. Один за другим падали дружинники. Упал десятник слева от Добрыни, пронзённый тремя копьями сразу. Упал молодой карел, тот самый, что на спор сбивал стрелы в одну мишень, — стрела варяжского лучника нашла его, когда он пытался помочь раненому товарищу. Упали ещё и ещё.

А Добрыня всё бился. Один против троих, против пятерых. Его топор, уже затупившийся и покрытый зазубринами, всё ещё был страшен. Левое плечо онемело от полученной раны. Правая нога скользила по залитому кровью парапету. Но он стоял. Потому что должен был. Потому что пока он стоял — Ладога ещё не пала.

Ратмир, отбив чей-то удар и ответив коротким, смертельным выпадом, на мгновение прижался спиной к спине Добрыни.

— Воевода! Уходим к башне! Там ещё можно продержаться!

— Не уйдём, — прохрипел Добрыня, не оборачиваясь. — Стена — наша. За нами — крепость. Если мы уйдём со стены, они хлынут вниз не только тут, баррикады не удержат, и всё. Конец. Так что стой здесь. И бей. Понял?

Ратмир ничего не ответил. Да и не нужно было. Он просто ещё крепче сжал меч и встал рядом со своим воеводой. Плечом к плечу. Как тогда, на охоте. Как всегда.

А викинги, видя, что перед ними лишь горстка израненных, измученных, но не сломленных дружинников и под сотню чудинов, на мгновение замешкались. Их командир, высокий воин в дорогом шлеме с золотой насечкой, что-то крикнул своим, указывая на Добрыню. И варяги, перестроившись, двинулись вперёд — уже не бегом, а медленно, выставив щиты, как на учебном плацу, чтобы раздавить, смять, уничтожить этот последний очаг сопротивления.

Добрыня посмотрел на них. На своих, что ещё дышали. На Ратмира, чьё лицо, покрытое кровью и копотью, было спокойным, как всегда. На груду тел у своих ног. И вдруг усмехнулся. Широко, открыто, почти весело — так, как усмехаются люди, которым больше нечего терять. Кроме жизни, которую они уже отдали.

— Ну что, Ратмир, — сказал он, и его голос вдруг перекрыл шум боя, — ты как? Не надумал бежать?

— Я ж тебе говорил, воевода, — ответил Ратмир, и в его глазах, впервые за весь день, мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Я с тобой. До конца.

— Ну и славно. Тогда...

Он не договорил. Рёв варягов заглушил его слова. Но те, кто стоял рядом, и так всё поняли.

И они сделали шаг вперёд. Все вместе. Последние защитники Ладоги, чьи имена никогда не попадут в саги, но чья смерть войдёт в легенды.

Навстречу врагу. Навстречу вечности. Навстречу Вальгалле, или Ирию, или просто в небытие — какая, в конце концов, разница, если ты прожил эти последние минуты, как мужчина?

И вороны, кружившие над крепостью, одобрительно каркнули. Они знали: сегодня у них будет пир.

Глава 30

Глава, в которой Самбор воюет сначала щитом, потом саблей, а потом просто смотрит и понимает, что всё кончено Если бы кто-нибудь сказал Самбору год назад, что он будет бежать по шаткому мостку, перекинутому с насыпи на стену вражеской крепости, прикрываясь щитом и сжимая булатную саблю, он бы покрутил пальцем у виска. Год назад он был просто парнем из харчевни, который умел стрелять по бочкам с пивом и попадать в неприятности. А теперь он бежал в первом ряду, плечом к плечу с Харальдом Сивобородым. — Не оглядывайся! — рявкнул Харальд, не поворачивая головы. — На мостках оглядываются только покойники и дураки, а разницы между ними, по чести, немного! — А если сзади толкнут? — выдохнул Самбор. — Значит, полетишь быстрее! Держи щит выше, парень, у тебя лоб дорогой, за него ещё платить придётся! Их колонна была самой многочисленной — почти две с половиной сотни человек, — и вестфольдингам выпала честь идти впереди. Точнее, как ворчал Харальд, «не честь, а доверие, а доверие надо оправдывать, пока тебя не убили». Мосток ходил ходуном, скрипел, прогибался под сапогами, как живая спина, но держал. Справа и слева, краем глаза, Самбор видел, как по таким же мосткам катятся другие колонны — восемь отрядов, восемь железных таранов, нацеленных в сердце Ладоги. Рёв сотен глоток сливался в один сплошной, оглушительный гул, и в этом гуле тонули команды, крики боли и, кажется, собственные мысли. Первые шаги по парапету они прошли беспрепятственно. Викинги, бежавшие впереди, уже сшибли защитников с места высадки, и теперь широкий, в две сажени, боевой ход был забит людьми, как бочка сельдью. Трещали щиты, лязгало железо, кто-то орал, кто-то падал, и было совершенно непонятно, где свои, а где чужие. Самбор, повинуясь скорее чутью, чем приказу, повернул вправо, прикрывая фланг. Рядом, пыхтя и ругаясь сквозь зубы, встал Бьярни — его борода, ещё утром аккуратно расчёсанная, уже слиплась от пота. — Держись левее, щенок! — прохрипел он. — Дыши мне в плечо, а не в спину. Хочу знать, что ты жив, а не гадать! — А если помру? — Тогда молчи погромче! За ними подтянулись ещё несколько вестфольдингов, выставив щиты и ощетинившись копьями. И не напрасно. Из-за поворота парапета, словно стая разъярённых шершней, вылетели дружинники — десяток отборных воинов Добрыни. Без крика, без боевого клича, деловито и страшно, они врубились в строй, наваливаясь щитами, стараясь опрокинуть, столкнуть вниз, на рогатки. Самбор упёрся ногами в скользкие доски и принял первый удар. Щит гулко крякнул, будто в него въехало бревно; руку прострелило до самого плеча, локоть онемел — но он устоял. — Стоять! — заревел Бьярни, толкая своим щитом. — Стой, как жена у пивной бочки! Это был не тот бой, к которому Харальд готовил его долгими месяцами. Здесь не было ни изящного фехтования, ни хитрых финтов Ивара Бескостного. Здесь была грубая, как оглобля, толкотня. Две стены щитов, сцепившись вплотную, давили друг на друга с той тупой, несокрушимой силой, с какой два быка сходятся лбами на весеннем лугу. Пахло потом, кислым железом и горячей кровью. Первый ряд, вжавшись в щиты, пёр вперёд, стараясь сдвинуть врага хоть на полшага. Второй — тыкал копьями и рубил бродексами поверх шлемов товарищей, ловя чужие лица. Достать было почти невозможно: и дружинники, и вестфольдинги прикрывали своих сверху щитами и клинками, и над строем стоял сплошной железный шорох, будто град сыпал по крышам. Но время от времени кто-то зевал, ронял щит на палец ниже, чем нужно, — и в эту щель, как змея, влетал наконечник. Раздавался короткий, захлебнувшийся вскрик, тело оседало, и место тут же занимал следующий. Саблю в такой тесноте Самбор почти не использовал — размахнуться было негде. Он только выставлял остриё между щитами и тыкал вслепую, наугад, в тёплую темноту чужих бород. Один раз попал — дружинник напротив, получив в скулу, мотнул головой, и строй на миг дрогнул. Но тут же подоспел другой, и всё началось заново. Сколько это длилось — минуту, час, вечность? Пот заливал глаза и жёг их, рука ныла, а перед глазами плыли чужие шлемы, чужие оскалы, чужие глаза, полные того же самого — усталости и ярости. А потом Бьярни справа издал короткий, сдавленный хрип. Самбор дёрнулся, повернул голову — и увидел, как старый вестфольдинг медленно оседает на доски. Из-под шлема, из страшной рваной раны, текла кровь, до нелепости яркая на солнце. — Бьярни! Тот шевельнул губами. Слова застряли в горле, вышли одним багровым пузырём. И весёлый, нелепый, храбрый Бьярни, обещавший устроить пир в Вальгалле, замер. — Стой в строю! — рявкнули сзади. — Стой, кому сказано! Горевать было некогда. На место упавшего встал молодой парень по имени Эйвинд — бледный, с прыгающей челюстью. — Держи щит! — крикнул ему Самбор, сам удивившись, до чего похоже вышло на голос Харальда. — Ниже подбородка не опускай, слышишь? Ниже — и ты покойник! — Слышу! — просипел Эйвинд. Через несколько минут слева, сбитый стрелой с баррикады, осел ещё один — древко торчало из бедра, чуть выше поножа. Он, скрипя зубами, отполз назад. Его место занял третий. Его тут же подстрелили. Пришёл четвёртый. А Самбор всё толкался, всё тыкал, всё старался удержаться на ногах, скользящих в чавкающей кровавой каше. И наконец улучил свой миг: дружинник напротив на вдохе опустил щит, и сабля вошла точно в этот тёплый просвет. Короткий крик, копьё звякнуло о доски, строй перед ним дрогнул и попятился. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Но из-за спин отступающих вылетел свежий десяток — резерв Добрыни. И всё началось заново. Так прошёл час. Или два. Или три. Время застыло в одной бесконечной кровавой минуте. Вестфольдинги, выдохшись, уступили место русам Трувора, и те, свежие и злые, налегли с новой силой. Потом устали и они, и их сменили люди Харальда. Потом снова русы. Три часа они сражались, сменяя друг друга, как гребцы на вёслах. А дружине Добрыни смениться было некем. Они дрались без отдыха, без подкреплений, без надежды, и их строй, ещё утром грозный и несокрушимый, таял, как лёд в ладони. И вот наконец в нём образовалась брешь. Сперва маленькая, на стыке двух человек, куда никто не успел подойти. Потом шире. Викинги почуяли слабину, как волки чуют хромую ногу у оленя, надавили — и с рёвом, заглушившим всё, хлынули вперёд, заходя в тыл, прижимая защитников к башням, сталкивая вниз, на рогатки. Самбор сделал ещё несколько шагов, остановился и огляделся. Парапет, насколько хватало взгляда, был завален телами — дружинники, викинги, русы, вестфольдинги лежали вповалку, друг на друге, обнявшись в смерти теснее, чем братья. Кровь, смешавшись с пылью, стала скользкой чавкающей жижей. А внизу, во дворе, ещё кипел бой: там, среди баррикад и рогаток, рубились около четырёх сотен человек, и по тому, как медленно, но верно викинги оттесняли защитников к дальней стене, было ясно — и там конец близок. Самбор перевёл дух и начал спускаться. Перелез через сломанную рогатку, обогнул груду тел, перешагнул через чей-то выпавший из мёртвых пальцев меч. Он хотел помочь. Но когда выбрался на открытое место, было уже поздно. В центре двора, окружённые плотным кольцом викингов, стояли последние защитники. Не больше двух десятков — израненных, измученных, качающихся, как трава на ветру. Но они стояли. И впереди, на голову выше остальных, стоял человек, которого Самбор узнал бы и без доспехов. Добрыня. Кольчуга его, длинная, до колен, была изрублена и залита кровью. Топор, огромный, как весло, покоился в руках. И лицо воеводы, чёрное от копоти, выражало не страх и не отчаяние, а спокойную, мрачную решимость человека, который свой выбор уже сделал. Самбор хотел пробиться ближе, но толпа была слишком плотной. Он только и успел, что встать в задних рядах на носки и смотреть. И тут вперёд вышел Ивар Бескостный. Он двигался своей обычной, гибкой, почти танцующей походкой, и его появление заставило замолчать даже самых ярых крикунов. Тишина легла на двор густо и тяжело, как свинец. Ивар остановился напротив Добрыни и долго, внимательно, без всякого выражения его разглядывал — так смотрят на хорошего коня перед покупкой. Потом поднёс к губам рог и коротко, властно протрубил. Бой и без того почти остановившийся замер. — Я — Ивар, сын Рагнара, — произнёс он, и его тихий, вкрадчивый голос разнёсся по двору яснее любого крика. — Ты — Добрыня, воевода этой крепости. Я смотрел на тебя весь день, как смотрят на пожар: не отрываясь. Ты бился храбро. Твои люди бились храбро. Я уважаю храбрость, даже когда она стоит у меня на дороге. Поэтому я даю тебе выбор. Не как пленнику. Как равному. Он обвёл взглядом защитников, замерших за спиной воеводы. — Поединок. Здесь и сейчас. Ты и я. Победишь — вы уйдёте с миром. С оружием и доспехами. Я лично сверну шею тому, кто вас тронет. Проиграешь... — Ивар помолчал, и губы его тронула та самая ледяная улыбка, от которой у бывалых воинов холодело под сердцем. — Проиграешь — пойдёшь ко мне на службу. Ты и те, кто рядом с тобой. Прочие, что ещё держатся в башнях, пусть решают сами. Но твоя дружина станет моей. Или, — он снова помолчал, — вы все умрёте. Прямо сейчас. Здесь. Выбирай. В тишине слышно было, как потрескивают догорающие балки и как далеко за стенами ухает катапульта Гесиода. Добрыня медленно обвёл глазами своих людей. Ратмира с перевязанной головой. Молодого карела, сжимавшего обломок копья. Всех, кто ещё дышал и мог жить, если он примет это пари. — Ратмир, — глухо сказал воевода, не оборачиваясь. — Молчи. — Я и не говорю ничего, — отозвался тот сквозь зубы. — Ты уже сказал. Глазами. Он повернулся к Ивару. — Согласен. Но драться буду своим топором. Ивар кивнул, будто ждал именно этих слов. — Разумно. Топор против меча и щита. Я не возражаю. Оружие должно быть привычным, иначе поединок превращается в убийство, а я нынче не в настроении убивать некрасиво. Круг расширили. Воины расступились. И теперь среди горящих обломков и пятен крови стояли двое: огромный, как медведь, Добрыня с тяжёлым топором в руках — и Ивар, гибкий, худой, с тонкой, почти ласковой усмешкой. Добрыня ринулся вперед и без разведки, без финтов, без колебаний — он обрушил на врага всю свою чудовищную силу, вложенную в один-единственный удар. Топор описал сверкающую дугу, свистнув так, что сам воздух ахнул, и пошёл вниз, в щит, с мощью, от которой треснула бы гранитная скала. Но Ивар не стал принимать удар. Он сделал короткий, неуловимый подшаг — вперёд и одновременно вбок, — и в последнее мгновение провернул щит под немыслимым углом. Топор соскользнул по окованному краю, взвизгнув железом о железо, и вся страшная сила ушла в пустоту. Лезвие с глухим стуком врубилось в утоптанную землю, и великан на миг потерял власть над своим оружием. Этого мига Ивар не упустил. Меч коротко блеснул на солнце и лёг точной, как взмах ресниц, дугой на запястье Добрыни — туда, где кончалась боевая рукавица и где край кольчуги не прикрывал кожи. Раздался тошнотворный хруст, и воевода со сдавленным стоном выпустил топорище из ставшей бесполезной руки. Он качнулся, попытался устоять — но Ивар шагнул вплотную и коротким ударом эфеса в лицо опрокинул великана в пыль. Двор замер. Ни викинги, ни дружинники не успели ни вдохнуть, ни крикнуть. Поединок, которого ждали как долгой славной битвы, кончился в два удара. В два удара, оставивших воеводу лежать на земле, а его топор — сиротливо торчать рукоятью вверх. Добрыня, шатаясь, поднялся. Кровь из рассечённого лба заливала глаза, правая рука висела плетью. Он посмотрел на топор. Потом — на Ивара, бесстрастного, как каменный столб. Потом — на своих, глядевших на него с надеждой, страхом и болью. И тогда он медленно, тяжело опустился на одно колено. Левой рукой поднял топор из земли. И положил его к ногам Ивара. Слов не требовалось. Ивар принял сдачу без тени торжества — так принимают должное. Кивнул и повернулся к своим хирдманам: — Этому воину — лекаря. Немедленно. И всем его людям, до последнего. Кто захочет уйти — уйдёт завтра, без оружия и брони, но живым, и я лично провожу их до ворот. Кто захочет служить — приму сам. Я уважаю храбрость и трезвую голову. Мёртвая храбрость никому не греет руки. Он двинулся прочь, и в наступившей тишине кто-то из дружинников, опустив меч, глухо выговорил: — Воевода... И в этом одном слове было всё — и верность, и скорбь, и робкая надежда, что, может быть, ещё обойдётся. Ратмир постоял мгновение, отбросил свой сломанный меч, подошёл и положил руку на плечо коленопреклонённого друга. — Не смей, — сказал Добрыня, не поднимая головы. — А я ничего и не говорю, — ответил Ратмир. Больше слов не понадобилось. А через некоторое время, узнав о случившемся, сложили оружие и те, что ещё держались в двух последних башнях. Они тоже, в большинстве, приняли присягу Ивару. Кто-то — из уважения к воеводе, кто-то — из холодного расчёта (Ивар, при всей жутковатой славе, умел ценить хороших воинов), а кто-то — просто потому, что устал. Устал воевать, умирать и надеяться. Так закончилась эта осада. Ладога пала. Вадим не успел. Его гонец Беляк, метавшийся лесами от крепости к лагерю, ещё только пробирался к князю с обещанием Добрыни продержаться до вечера — а стены крепости, которую Вадим клялся удержать любой ценой, уже были заняты викингами. Самбор стоял посреди двора, среди дыма, пепла и крови, и смотрел на всё это с тем пустым, опустошённым чувством, какое бывает после большой победы. Вроде бы победили. Вроде бы враг сдался. Вроде бы он выжил. Но радости не было. Только усталость. И тихая горькая мысль: «Где же ты был, Вадим? Почему не пришёл?» А за рекой князь Вадим, ещё не зная о падении своей твердыни, сидел в лесу и ждал ночи, чтобы послать ладьи на помощь гарнизону. Но ночь эта уже ничего не могла изменить. Вороны, кружившие над крепостью, были сыты и довольны. Они своё получили. А людям ещё предстояло разобраться, кто кому теперь служит и кто за кем идёт. Но это уже совсем другая история. ________________________________________ Глава, в которой Рагнар узнаёт о смерти сына, Бьярни становится Красавчиком, а Самбор снова отправляется в путь — теперь на юг, к Ильменю Шатёр Рагнара Лодброка, вопреки ожиданиям тех, кто в нём никогда не бывал, меньше всего походил на жилище легендарного конунга. Никаких золотых кубков, шёлковых занавесей, резных тронов с драконьими головами. Старый вояка, проведший в походах больше времени, чем иной священник в церкви, обходился тем, что помещалось в один сундук да пару кожаных тюков. Ложе — топчан с медвежьей шкурой. Стол — три доски на козлах. Стулья — два чурбака: один конунгу, другой гостю. Свет — масляный светильник на центральном шесте. Из оружия — старый, видавший виды меч у изголовья. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы отвлечь от войны. Именно здесь Рагнар Лодброк, конунг данов, победитель Парижа и хозяин половины Северного моря, узнал о смерти своего сына. Напротив, на гостевом чурбаке, сидел Добрыня. Правая рука его была туго перебинтована и покоилась на перевязи — лекари Ивара сказали, что кость, по счастью, цела, но о топоре месяца два и думать нечего. Лицо бывшего воеводы украшал свежий рубец от эфеса, а взгляд был тяжёлым, как у человека, ещё не решившего — радоваться ли, что жив, или печалиться, что не умер вместе со всеми. Чуть позади стоял Ратмир — прямой, как копьё, и такой же молчаливый. За спиной конунга, у входа, замер Ивар. Лицо его, как всегда, ничего не выражало, но присутствие ощущалось — как присутствие прирученного волка, который никогда не спит. — Мне доложили, — начал Рагнар, и его голос, обычно громогласный и насмешливый, звучал теперь тихо и ровно, — что мой сын мёртв. Это правда? Добрыня поднял на него маленькие, всё ещё острые глаза. — Правда, конунг. Я сам видел. Хвитсерк пал. Не в бою — на костре. Рагнар не дрогнул. Лицо, изрезанное шрамами и морщинами, осталось неподвижным; только пальцы, сжимавшие колено, чуть побелели. Ивар за спиной тоже не шевельнулся, но в шатре вдруг стало холоднее, будто кто-то распахнул дверь в зиму. — Рассказывай, — коротко приказал конунг. — Всё. С самого начала. И не жалей меня, воевода. Жалость — это то, чего я не заказывал. И Добрыня рассказал. Без прикрас, без попытки выгородить себя или князя, которому только что перестал служить. Как Вадим взял Любшанскую крепость и пленил Хвитсерка. Как держал его в почётном плену, надеясь договориться. Как предлагал породниться — стать зятем и наследником, взять в жёны дочь Ефанду и править вместе всеми землями от Ильменя до моря. Как сулил богатство, власть и мир. И как Хвитсерк, гордый сын своего отца, отказался. — Он плюнул Вадиму в лицо, — глухо сказал Добрыня. — Сам я того не видел, но так говорили те, кто был. И сказал: «Лучше сгорю на костре, чем разделю ложе с твоей дочерью». А потом их вывели на Раковицу. И сожгли. Всех. Его и остатки хирда. Перед смертью он кричал... — тут Добрыня запнулся, подбирая слова, — он кричал, что отец отомстит. Что твоя месть, конунг, будет подобна Кровавому Орлу. И что Вадиму не уйти от неё, даже если он зароется в землю. В шатре повисла тишина — такая полная, что слышно было, как потрескивает фитиль и как далеко, за стенами, перекликаются дозорные. Рагнар долго смотрел на огонёк. Никто не смел нарушить молчания. — Мой сын умер как мужчина, — наконец произнёс он, и голос его был всё так же тих, но в нём зазвенел металл. — Он не предал свой род. Он не торговал собой за чужую дочь и чужую землю. Он уже в Вальгалле, и сегодня вечером Один поднимет за него рог. — Конунг помолчал, и рука его сама легла на рукоять меча. — Но Вадим... Вадим заплатит. За каждый вздох моего сына в том огне. За каждый волос в его бороде. За каждую искру того костра. Он повернул голову. — Ивар. Что у нас есть самого быстрого на воде? — Шнеки, — мгновенно отозвался Бескостный. — Легче дракаров, осадка позволяет идти мелководьем и волоками. При попутном ветре, под парусом и на вёслах, до Ильменя — двое суток. — Вот и славно. Возьми все, что есть. Шесть шнек. Лучших гребцов. Командирами — Ольгоста и Трувора: они здешние реки знают лучше, чем я свои шрамы. И пусть идут к усадьбе Вадима. — Задача? — уточнил Ивар ровно, как писарь под диктовку. — Взять усадьбу. И всех, кто в ней. Жену, дочь, челядь, приживалок, кошек, собак и любимого попугая, если таковой найдётся. Всё, что ему дорого, должно быть у меня в руках. Чтобы, когда весть о падении Ладоги дойдёт до его лесов, он понял: возвращаться некуда. Не к кому. И незачем. Это будет мой первый удар. Не последний. Но первый. Иди. Времени нет. Ивар кивнул и уже повернулся, когда от входа раздался голос: — Конунг! Вперёд шагнул Самбор — всё ещё в изрубленной кольчуге, с саблей на поясе, с усталым и упрямым лицом. — Я хочу идти с ними. К Ильменю. Рагнар не обернулся. — Зачем? — Там может быть моя мать. Весняна. Её держат в усадьбе. Горислав говорил. Я должен её найти. Я больше не могу ждать, конунг. Рагнар помолчал, потом повернул голову и окинул парня долгим, оценивающим взглядом — так смотрят на снасть перед бурей. — Понимаешь ли ты, парень, что эти шнеки идут быстрее слуха? Что пехоты у вас — полторы сотни на шесть кораблей? Что драться придётся с неизвестным числом врагов, на их земле, без подмоги и без пути назад? Понимаешь, что можешь не вернуться? — Понимаю, конунг. Но должен. — «Должен», — усмехнулся Рагнар. — Это слово я сегодня уже слышал. От собственного сына, правда, через чужие уста. И тут из тени, где стояла рядом с Харальдом и Гориславом, вышла Лепава. — Я тоже иду, — сказала она, и в голосе её не было ни просьбы, ни сомнения. Только спокойная констатация. — Причины те же? — Рагнар поднял бровь. — Не те же. — Глаза её блеснули. — Но не менее веские. — И ты, конечно, мне их не назовёшь. — Назову, конунг. Когда вернусь. Рагнар посмотрел на неё, потом на Самбора, потом снова на неё. И вдруг губы его тронула та самая знаменитая усмешка, от которой враги превращались в беглецов, а друзья — в героев. — Ладно. Я не запрещаю храбрым искать свою судьбу — она всё равно найдёт их первой. Идите. Но смотрите у меня, — он погрозил пальцем, и в этом жесте не было ни капли шутки, — вернитесь. Оба. Ты, Самбор, — с матерью. А ты, рыжая, — со своими тайнами. Я любопытен, а любопытство конунга — вещь, которую не стоит недооценивать. Всё, ступайте. Они вышли, и Самбор с удивлением понял, что сердце колотится сильнее, чем в бою. Мать. Совсем скоро. Он покосился на спутницу: та шагала рядом, и лицо её было задумчивым, почти печальным. «Что у неё за причины?» — мелькнула мысль, но он не стал спрашивать. Захочет — скажет сама. Следующие полчаса прошли как в тумане — быстро, тепло и горьковато. Потому что на войне даже самые радостные прощания отдают горечью. Первым их перехватил Бьярни. Он сидел на перевёрнутой бочке у лазарета, и его лицо, только что старательно перевязанное, сияло всеми оттенками багрового и синего. Огромный рваный шрам — след копья — пересекал правую щёку от скулы до подбородка и был стянут грубыми нитками так, что смотреть без содрогания не получалось. — Ну как я? — бодро осведомился он, едва завидев их. — Жутко, — честно ответила Лепава, присаживаясь рядом. — Будто ты целовался с медведем, а медведю не понравилось. — То-то и оно! — Бьярни радостно осклабился и тут же зашипел от боли. — А парни из моего экипажа уже прозвали меня Бьярни Красавчик! Слышите? Меня ни одна девка за всю жизнь красавчиком не назвала, а тут целый десяток мужиков это прозвище драит, как серебряный браслет! Говорят, с таким шрамом любая баба при виде меня в обморок упадёт от страсти. — Или просто в обморок, — уточнил Самбор. — Ты, парень, в этих делах ничего не смыслишь. Обморок — он и есть обморок, а дальше уже дело техники. — Бьярни. — Что? — Я рад, что ты жив, старый дурак. Бьярни на миг посерьёзнел, и глаза его — маленькие, весёлые, вечно хмельные — вдруг стали ясными. — Я тоже рад. Но особенно — что я жив. И ты, рыжая. Вы, говорят, на юг собрались? — Собрались. — Ну, счастливо. Мать найди обязательно. И возвращайся. А то кому я буду рассказывать, как меня так красиво разукрасили? Эйвинду? Он же врать не умеет, испортит всю историю правдой. — Расскажешь, — пообещал Самбор, и они обнялись — осторожно, чтобы не задеть рану. — Жди. Потом был Харальд. Старый ярл стоял у борта своего корабля и смотрел, как вестфольдинги грузят припасы на шнеки русов. Увидев Самбора и Лепаву, он повернулся и долго молчал, покусывая кончик уса. — Значит, уходите, — сказал он наконец. Ни вопроса, ни упрёка. — Без меня. — Ненадолго, — сказал Самбор. — Мы вернёмся. — «Вернёмся», — передразнил Харальд, но беззлобно. — Все так говорят. Мой отец так сказал. И два моих брата. И половина тех, кого я хоронил без тела, потому что тела не нашлось. — Мы не пропадём, — вставила Лепава. Харальд посмотрел на неё, потом на Самбора, и суровое, обветренное лицо его чуть смягчилось — почти незаметно, но те, кто знал его, поняли бы. — Ладно. Ступайте. Но обещайте мне вернуться в Альдейгью. Слыхали? Крепость-то теперь чаще так и зовут — Альдейгья. Викингам сподручнее, а местные пусть привыкают: язык у людей упрямее, чем спина, но и он гнётся. Вот сюда и возвращайтесь. Я за вами присмотрю, как за своими. И тренировки не забрасывайте, а то растеряете всё, чему я вас учил. — Не растеряем, — пообещал Самбор. — Я теперь даже во сне стойку «Медведя» держу. — Во сне ты её держишь так, что храпишь в три горла, — уточнила Лепава. — Но мечом машешь неплохо. Для парня из харчевни. — Для парня из харчевни он машет отвратительно, — сказал Харальд. — А для воина — сносно. Вот и решай, кем себя считать. Он хлопнул Самбора по плечу — всё ещё крепко, хоть и не так, как раньше, — и, больше не прощаясь, зашагал прочь. Настоящие мужчины не любят долгих прощаний. Им проще уйти, чем сказать то, что на душе. Последними были Горислав и Добролюб. Старый охотник сидел на бревне и точил нож; рядом, прислонившись спиной к сосне, стоял Добролюб — огромный и молчаливый, как гора. — Значит, на юг, — сказал Горислав, не отрываясь от заточки. — Мать искать. — Да. — Добро. Долг перед родителями — дело святое. Я бы и сам пошёл, да у меня тут другая охота намечается. — Какая? — На Вадима, — Горислав поднял глаза, и в них блеснул холодный стальной огонёк. — Рагнар дал нам людей. Мы с Добролюбом их поведём. Будем гонять этого князя по лесам, как зайца по первому снегу. В каждой балке — засада, за каждой ёлкой — стрелок. Он у нас так попляшет, что забудет, как ходить шагом. — Жаль, что я не с вами. — Успеешь, — Горислав отложил нож и поднялся. — Сначала мать. Потом — милости просим. Ты нам пригодишься: у тебя рука лёгкая, а голова тяжёлая. Хорошее сочетание для охотника. Он обнял Самбора — сухо и неожиданно, как умеют только старые суровые люди, не привыкшие к нежностям, но иногда позволяющие себе маленькую слабость. Добролюб просто положил свою огромную ладонь на плечо юноши и молча кивнул. В этом кивке было больше, чем в иной долгой речи. — Береги себя, парень, — прогудел великан. — И мать найди. А мы ещё свидимся, я чую. — Он помолчал и вдруг улыбнулся: — И скажи ей, что пироги у неё — лучшие на всём Волхове. Я помню. До сих пор слюнки текут. — Обязательно скажу, — улыбнулся Самбор. А через час, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая воды Волхова в багровое, шесть шнек отошли от причалов Альдейгьи. На передней, где у руля стоял Ольгост, а на носу сидел Трувор и смотрел вперёд горящими глазами, разместились Самбор и Лепава. Позади, на остальных, теснились полторы сотни русов — обветренных, знающих толк и в мирной торговле, и в кровавом деле. Они шли на юг. Позади оставалась Альдейгья — бывшая Ладога, которую викинги уже начали приводить в порядок: чинили стены, разбирали баррикады, хоронили убитых. Рагнар, верный слову, приказал почтить павших дружинников Добрыни и похоронить их с оружием, как воинов. А потом — готовить большую лесную охоту на князя Вадима. А на носу шнеки стояли двое. Парень с булатной саблей на поясе. И рыжая девушка с луком в руках. Самбор думал о матери. Лепава — о чём-то своём, о чём молчала и лишь изредка, украдкой, сжимала в кармане маленький предмет, на ощупь похожий на деревянную фигурку. Впрочем, кто знает, что прячет в карманах женщина, которая умеет метать ножи с закрытыми глазами и улыбаться, как лиса, нашедшая мышиную нору? Над рекой пролетела чайка и крикнула что-то — то ли напутственное, то ли насмешливое. Вёсла мерно ударили по воде, оставляя за кормой пенный след. ________________________________________ Ночь над Ракомо Ночь над Ракомо стояла такая тихая и глубокая, что, казалось, даже комары — и те угомонились, устав звенеть над ухом у спящих дружинников. Луна, круглая и важная, как блин на Масленицу, висела над теремом князя Вадима, заливая двор серебром. Где-то на конюшне всхрапнула лошадь. Где-то за частоколом ухнул филин — и тут же осёкся, будто испугался собственной смелости. Всё спало. Даже старые дружинники, которым по должности полагалось бодрствовать, давно храпели в гриднице, уткнувшись носами в пустые кубки. Охрана в эту ночь была чисто символической — как совесть у ростовщика: вроде есть, а толку никакого. А на кухне, в жарком полумраке, не спали двое. Весняна, засучив рукава по локоть и перепачкавшись мукой до самых бровей, раскатывала тесто на широком столе. Руки её, сильные и умелые, двигались с той почти музыкальной ритмичностью, какая бывает только у женщин, проведших у печи половину жизни. Рядом, высунув от усердия язык, ощипывала дикого гуся Дарёнка — та самая молоденькая челядинка, которую Весняна взяла под своё крыло. — Тётка Весняна, — вдруг сказала Дарёнка, отрываясь от гуся и сдувая пух с носа, — а чего это ты сегодня такая... весёлая? — Весёлая? — Руки Весняны на миг замерли. — А что, заметно? — Ещё как! Ты сегодня третью песню мурлычешь. И когда Млава приходила орать, что мы, дескать, муку изводим, ты ей улыбнулась и говоришь: «Конечно, матушка, как скажешь». Она аж отшатнулась! Решила, небось, что ты либо захворала, либо задумала чего. Весняна усмехнулась, бросила быстрый взгляд на дверь — не подслушивает ли кто? — и наклонилась поближе. — Я тебе сейчас такое расскажу, что ты вместе со своим гусём перьями обрастёшь, — прошептала она, и в глазах её заплясали бесовские огоньки. — Помнишь, я тебе про ведунью болотную сказывала? Про ту, что у Старой Ели? Дарёнка судорожно кивнула, чуть не выронив гуся. — Так вот. Прошлой ночью я к ней опять наведалась. — Да ну! Прямо через болото? Одна? Ночью?! — Одна. Взяла пяток лучших пирогов, что загодя припрятала, и пошла. Луна, слава Макоши, светила — хоть иголки собирай. Я по кочкам, по жёрдочкам — добралась. Прихожу, а она уже на пороге сидит и говорит: «Чую, мать, пирогами пахнет. Заходи. Давно тебя жду». — И ты зашла? — прошептала Дарёнка, окончательно забыв про гуся. — Зашла. — Весняна снова взялась за тесто, но голос её стал тише и как-то особенно ровным. — А там дым коромыслом. Котёл булькает, травы по стенам сушатся, ворон на жёрдочке сидит и смотрит, как судья на суде. Она пироги взяла, разломила, понюхала и говорит: «Спрашивай, мать, что хотела. Только быстро. Время нынче такое — норны нити режут без выходных, сверхурочно работают, бедняги». — И что? — А дальше, — Весняна выдержала паузу, как заправская сказительница, — раскинула она кости. Не простые — резные, с закорючками. Потом сыпанула чего-то в огонь, и тот как вспыхнет! До самого потолка, с искрами, с треском, да дымом синим, что у меня дух перехватило. Потом сама отпила из глиняной кружки, поморщилась и говорит: «Ну и гадость. Зато действует». Весняна замолчала, и лицо её стало серьёзным. — А потом она взяла плошку с болотной жижей, что у порога зачерпнула, и долго в неё смотрела. Так долго, что я решила — уснула. А она вдруг ко мне повернётся! Резко, будто её за плечо дёрнули. И глаза у неё стали не её. Чёрные, глубокие, как та самая трясина. И голосом не своим — низким, скрипучим, будто старая ель на ветру, — говорит: «Слушай, мать. Норны нынче обрезают много судеб. Много нитей рвётся. Но нить твоего сына — цела. И нить князя Вадима пока цела, да судьба его незавидна. Очень незавидна. А крепость... та, что стояла на севере... теперь имеет два имени. Ибо пала она. Пала сегодня. И зовут её и по-старому, и по-новому. Но это не важно. Важно другое: скоро, очень скоро нити твоего сына и твоя собственная пересекутся. И не одни вы будете. Рядом с вами будет ещё кто-то. Кого ты пока не знаешь. Но кто уже знает тебя». Весняна посмотрела на Дарёнку. Та сидела с открытым ртом, забыв и про гуся, и про перья, и про всё на свете. — И всё? Прям так и сказала? — Слово в слово. Я чуть сама в ту плошку чуть не свалилась. А она вдруг заморгала, глаза у неё прежними стали, и говорит уже своим голосом: «Ох, мать. Ну и тяжёлый напиток. Всё болит. Иди домой. Скоро всё сбудется». Я ей ещё пирогов оставила, поклонилась и ушла. И всю дорогу назад как на крыльях летела. Чуть в трясину не угодила от радости, но выкарабкалась. Вот с тех пор и веселюсь. Дарёнка долго молчала, переваривая, а потом тихо спросила: — А кто же он — этот «кто-то»? — Вот и я гадаю! — Весняна хлопнула ладонью по столу, подняв облачко муки. — Всю голову сломала. Может, Добролюб? Или Горислав? Они ж за Самбором и в огонь, и в воду. А может, — она хитро прищурилась, — какая-нибудь девушка, которую он себе там нашёл? А? Как думаешь? — Ой, да ну тебя! — Дарёнка замахала руками, заливаясь краской. — Вечно ты такое скажешь — хоть стой, хоть падай! — А ты не падай. Ты мне лучше вот что скажи. Мы с тобой сколько уж вместе у печи стоим, а я о тебе ничего не знаю. Кто ты? Откуда? Как сюда попала? Дарёнка вдруг посерьёзнела. Отложила гуся, вытерла руки о передник и долго смотрела в догорающий огонь. Когда заговорила, голос её звучал совсем не по-девичьи — тихо, ровно, без обычной бойкости. — Расскажу. Только ты, тётка Весняна, никому. Ладно? — Могила, — коротко пообещала Весняна. — Я дочь скомороха. Настоящего. Из тех, что по ярмаркам ходят, на гуслях играют, ножи метают, песни поют и такое выделывают, что народ со смеху за бока хватается. Отец у меня был... — она запнулась, и голос дрогнул, — самый лучший. Весёлый, добрый, талантливый. Мы с ним и с сестрой всю округу объездили. Где пир, где свадьба, где просто праздник — везде звали. Он на гуслях играл, сестра ножи метала — так ловко, что мужики в обморок падали, а девки завидовали. А я больше так... на подтанцовках. — Так ты тоже из скоморохов? — удивилась Весняна. — Из них, — кивнула Дарёнка, и в глазах её мелькнула гордость. — Только недолго. Однажды нас позвали в корчму, тут, у Ильменя. А там — дружинники Вадима. Пьяные, злые. Отец, как обычно, начал шутить. А он умел так шутить, что иной раз не поймёшь — смеяться или плакать. И вышла у него шутка про князя. Не злая, нет. Просто смешная. Про то, как князь усы свои в мёд окунул и не заметил, а к нему пчела прилипла, и он решил, что это брошь новая... — Дарёнка невольно улыбнулась, но улыбка вышла горькой. — Дружинникам не понравилось. Они тогда ничего не сказали. Только переглянулись. А через три дня пришли к нам ночью. Всех схватили. Отца удавили. Той же ночью. А меня... — она сглотнула, — меня в челядь. Сказали: «Будешь отрабатывать за дерзость отцовскую». И привезли сюда. Весняна, забыв про тесто, молча слушала, и лицо её темнело. — А сестра? Ты говорила — старшая была. — Была. — Дарёнка опустила голову. — В ту ночь убежала. Она всегда была быстрая — быстрее меня, быстрее отца. Выскользнула в окно, и только её и видели. Искали, да не нашли. Ни тогда, ни потом. Я не знаю, жива ли. Может, ушла далеко. Может, сгинула в лесах. А может... — она подняла глаза, и во взгляде было столько надежды и боли, что у Весняны защемило в груди, — может, она тоже сейчас где-то идёт. И тоже обо мне думает. На кухне повисла тишина. Только дрова потрескивали, догорая, да далеко за стенами снова ухнул филин — наверное, тот самый. Весняна, не говоря ни слова, подошла и обняла девушку — крепко, по-матерински. Она была вся в муке, Дарёнка — в гусином пуху, но в этот миг ни той, ни другой до этого не было дела. — Знаешь что, девочка, — тихо сказала Весняна, гладя её по голове. — Когда мой Самбор придёт — а он придёт, я теперь точно знаю, — ты пойдёшь с нами. Куда бы мы ни двинулись. Хватит тебе тут спину гнуть на этого усатого. Поняла? — Правда? — прошептала Дарёнка, поднимая мокрые глаза. — Правда. Скоморохи должны быть свободными. Так твой отец говорил? — Он говорил: «Скоморох — он как ветер. Запри его — задохнётся». — Вот и правильно говорил. Значит, будет нам ветер. Попутный. А теперь давай-ка, дочка, помоги мне с кулебякой. Скоро рассвет, а у нас дел невпроворот. И они снова взялись за работу. Две женщины на княжеской кухне. Одна — мать, ждущая сына. Другая — сестра, ждущая сестру. И ни одна ещё не знала, что завтрашний день изменит всё.

Ракомская ночь Ночь над Ракомо — слободой, что притулилась к княжеской усадьбе, как банный лист к известному месту, — стояла тихая, безлунная и до того густая, что её, казалось, можно было резать ножом и закусывать краюхой хлеба. Звёзды, будто сговорившись, попрятались за тучи, и только редкие отблески догорающих костров на берегу Ильменя подмигивали припозднившимся полуночникам. Полуночников, впрочем, не наблюдалось: спала вся округа. Спали дружинники в гриднице, уткнувшись бородами в пустые миски. Спали челядинки в людской, сбившись в кучу, как котята в корзине. Спали даже собаки — все, кроме одной. Но о ней чуть позже. Шесть шнек скользнули к берегу так тихо, что и вода, кажется, постеснялась плеснуть лишний раз. Вёсла, обмотанные тряпьём, входили в неё беззвучно, как лапы цапли на мелководье. Корабли встали у старого рыбацкого причала, в полуверсте от княжеского терема. На носу переднего судна стоял Ольгост и, прищурившись, вглядывался в темноту так пристально, будто собирался пересчитать в ней брёвна частокола. Рядом переминался с ноги на ногу Трувор, чей юный задор не вытравили ещё ни месяцы походов, ни две зимы на вёслах. — Слушай, — шёпотом начал Самбор, поправляя саблю на поясе, — а собаки у них тут есть? — Собаки — это не проблема, — так же шёпотом отозвался Ольгост, не оборачиваясь. — Собака лает — значит, у неё работа. Уговоримся. Проблема — если у них гуси. Гуси — худшая сигнализация на свете: орут, как бабы на торгу, когда цену на соль подняли. Но, кажется, боги нынче на нашей стороне: гусей не слыхать. — Гусей они, видать, съели, — резонно предположил Трувор. — Война, осада, припасы кончились. Я бы на их месте и лебедей съел. И, честно говоря, сокола. — Значит, боги и вправду с нами, — заключил Ольгост. — Или гуси. Высаживаемся. Высадка прошла быстро и почти бесшумно. Полторы сотни русов, привычных к ночным налётам не хуже, чем к дневной торговле, рассыпались по берегу и двинулись к слободе. Первым делом требовался проводник. Вернее, два — на случай, если один окажется дурак или врун. А ещё вернее — любые две живые души, способные показать, где именно в этих лабиринтах из частоколов, сараев и курятников прячется княжеская усадьба. Ибо штурмовать ночью незнакомую местность без проводника — всё равно что искать иголку в стоге сена, предварительно задув свечу и связав себе руки. Хата, на которой остановился выбор разведчиков, стояла на отшибе. Выглядела она достаточно бедно, чтобы в ней не оказалось дружинников, но достаточно добротно, чтобы в ней жили люди, знающие дорогу к господскому крыльцу. Низкая дверь, крытая дранкой крыша, покосившийся забор. У забора, на цепи, дремала лохматая псина неопределённой породы и определённо скверного нрава. Дремала — и, глядишь, продремала бы до утра, если бы к ней с подветренной стороны не скользнули две тени. Псина подняла голову, принюхалась, раскрыла пасть, чтобы поднять законную тревогу, — и не издала ни звука. Один из русов, невысокий коренастый мужик с ладонями размером с лопату, ласково, почти нежно свернул ей шею. Раздался короткий, едва слышный хруст — и всё стихло. — Прости, собачка, — прошептал рус, бережно опуская обмякшее тело на землю. — Ты служила верно. Мы это отметили. Но нам, понимаешь, очень надо. — Спи спокойно, четвероногий друг, — добавил второй, осеняя пса каким-то жестом — то ли благословляющим, то ли просто отгоняющим комаров. — Свидимся в Вальгалле. — Не свидимся, — вздохнул первый. — Туда с собаками не пускают. — Значит, ей же лучше. Там кормят мёдом, а она мёда не любила. Проводников взяли так же тихо. Ими оказались двое заспанных мужиков — местных рыбаков, которые, едва разлепив глаза и обнаружив у горла по ножу, проявили удивительную сговорчивость и полное, законченное отсутствие героизма. Что, впрочем, пошло им только на пользу. «Мёртвый проводник — плохой проводник, — любил повторять Ольгост, — а нам сегодня плохих не надо, нам и хороших-то едва хватает». Направление выяснилось, и отряд разделился. Первая группа, под рукой Ольгоста, двинулась к главному терему — тому самому, где обычно пировал князь Вадим и где, по словам рыбаков, ночевали остатки его дружины. Вторая, под началом Трувора, пошла к малому терему, на женскую половину, где жили жена князя Людмила и дочь его Ефанда. С Труворам шли Самбор, Лепава и два десятка русов. Самбору не терпелось обшарить каждый угол, каждую клеть, каждый чулан: где-то там, среди челяди, могла быть его мать. К частоколу подобрались с севера, против ветра, чтобы уцелевшие собаки не учуяли чужаков раньше срока. Частокол был высок, но не настолько, чтобы остановить людей, бравших стены Ладоги. Несколько верёвок с крючьями взлетели вверх, впились в брёвна, и уже через минуту первые русы сидели на гребне, разглядывая двор. Во дворе царили тишина, покой и глубокое равнодушие к судьбам родины. Двери гридницы стояли распахнутыми настежь, и оттуда доносился могучий, раскатистый храп — такой, что подрагивали слюдяные оконца. — Кажется, господа дружинники нынче изволили перебрать, — шепнул Трувор, спрыгивая во двор. — Тем лучше. Не будем тревожить их сон. Просто аккуратно свяжем. По-дружески. Так и сделали — с быстротой изумительной и почти без сопротивления. Двое мужиков, спросонья потянувшихся к топорам, были обезоружены раньше, чем сообразили, за что хватаются, и утихомирены парой крепких тычков под рёбра. Остальные, уже опутанные верёвками, продолжали храпеть: кто на лавке, кто под лавкой, кто в обнимку с пустым бочонком из-под мёда, как с любимой женой. Один, правда, приоткрыл глаз, обвёл мутным взором происходящее и изрёк: — А, это опять вы... Наливай. — Спи, — посоветовал ему Трувор. — Вот это по-нашему, — одобрил дружинник, перевернулся на другой бок и захрапел снова. Его деликатно оставили в покое: такой боец никуда не денется, а если и денется, то недалеко и ненадолго. С женским теремом вышло чуть шумнее, но ненамного. Людмила, жена Вадима, женщина дородная и властная, встретила незваных гостей с таким выражением лица, будто это не её сейчас пленили, а она сама намеревалась пленить всех присутствующих, включая частокол. На ней был сбившийся набок ночной чепец и парчовый халат поверх исподнего, и в этом наряде она напоминала разгневанную наседку, у которой только что попробовали утащить яйца. — Кто такие?! — взвизгнула она, вскакивая с пуховой перины. — Откуда?! Да я вас! Да князь вам!.. — Князь ваш, матушка, сейчас далеко, — вежливо, но твёрдо ответил Трувор. — А мы — близко. Разница, согласитесь, существенная. — Он вернётся! — Непременно. Мы даже подскажем ему дорогу. А пока будьте любезны не кричать: вы нам нужны живой и здоровой, а голос — вещь хрупкая. Поберегите. Пригодится, когда будете объяснять супругу, куда делось серебро. Ефанда, дочь Вадима, была полной противоположностью матери. Худенькая, бледная, но очень красивая, с огромными испуганными глазами, она сидела на краю постели, прижимая к груди одеяло, и молчала, переводя взгляд с матери на захватчиков и обратно. Если она когда-то и была заносчивой княжеской дочерью, то месяцы войны вытравили из неё всё, кроме страха и усталости. — Не бойся, девочка, — неожиданно мягко сказала Лепава, входя в горницу. — Тебя никто не тронет. Мы с бабами не воюем. Невыгодно: добычи никакой, а крику на три волости. Ефанда подняла на неё глаза — и впервые за долгое время в них мелькнуло что-то, кроме страха. Слабое, едва заметное любопытство. Лепава усмехнулась, поправила лук за спиной и вышла: её ждали дела поинтереснее. В соседнем тереме, служившем князю разом казнохранилищем и рабочей палатой, русы уже потрошили сундуки. Добыча превзошла ожидания. Серебряные гривны, арабские дирхемы в кожаных мешочках, византийские милиарисии, пара золотых браслетов, несколько добрых франкских мечей, штуки шёлка и — к общему изумлению — небольшой, но безумно дорогой стеклянный кубок римской работы, видимо, гордость Вадима. — Это чего? — спросил кто-то, поднимая кубок к светильнику. — Это дороже тебя, — объяснил Трувор. — Вместе с твоей роднёй и твоей лодкой. Поставь и не дыши на него. Всё это укладывали в мешки аккуратно, без лишней жадности: Трувор лично следил, чтобы никто не рассовывал серебро по пазухам, и дважды спрашивал у самых честных на вид, не жмут ли им сапоги. А потом настал миг, ради которого Самбор, собственно, и проделал весь этот долгий путь. Он метался по двору, заглядывая в каждую дверь, в каждую клеть, в каждую пристройку. Сердце колотилось где-то у самого горла. Где она? Где? Неужели Горислав ошибся? Неужели её здесь нет? — Мама! — закричал он, плюнув на всякую конспирацию. — Мама! Весняна! И тут дверь кухни, низкая и закопчённая, распахнулась. На пороге, в облаке мучной пыли, с руками по локоть в тесте и с чепцом, сбившимся на самый затылок, стояла женщина. Невысокая, ладная, и в её глазах, ещё мгновение назад усталых и прищуренных от печного жара, вспыхнуло то, чего не описать словами. Только сердцем. Только душой. — Самбор?! — выдохнула она. — Мама! Он бросился к ней, споткнулся о порог, чуть не снёс плечом дверной косяк, выронил саблю из ножен (хорошо, не в ногу) и наконец обхватил её — всю, целиком, вместе с мукой, тестом и чепцом. Она была тёплой, родной и пахла знакомо: дрожжами, дымом и ещё чем-то неуловимым, что бывает только у матерей. — Сынок... — прошептала она, и слёзы, которые она держала в себе все эти месяцы, хлынули по щекам, прокладывая дорожки в мучной пудре. — Я знала. Я знала, что ты придёшь. Знала. — Я же обещал, — прошептал он, уткнувшись лицом ей в плечо и сам чуть не плача. А какой же воин плачет? Только самый сильный. — Я же говорил. Я вернусь. Дарёнка, стоявшая за спиной Весняны, смотрела на всё это с открытым ртом и мокрыми глазами. Она ещё не знала, кто этот молодой воин с булатной саблей и выцветшим шрамом на виске. Но уже чувствовала: тётка Весняна дождалась. И оттого хотелось разом плакать и смеяться. А потом из темноты за спиной Самбора вышла Лепава. Она замерла на мгновение, окинула взглядом кухню, Весняну — и остановилась на Дарёнке. Взгляд её, обычно насмешливый и острый, вдруг сделался растерянным. Она склонила голову набок, прищурилась — совсем как тогда, когда целилась в особо вредную мишень. — Дарёнка? — тихо, почти шёпотом, произнесла она. Дарёнка вздрогнула, будто её ударило молнией. — Ли... Липа?! — выдохнула она, и в этом выдохе было всё: надежда, страх и безумная, невозможная радость. — Липа! Это ты?! — Я! — Лепава бросилась к ней, и они столкнулись, как две волны, обнялись так, что затрещали кости. — Дарёнка! Сестрёнка! Живая! Живая! Я тебя столько искала! — А я тебя! — рыдала Дарёнка, вцепившись в старшую сестру, как утопающий в соломину. — Я думала, тебя тоже... как отца... Я думала, ты мёртвая! А ты вон какая вымахала! И лук! И ножи! Ты прям как папка! — Ножи — это точно как папка, — сквозь слёзы рассмеялась Лепава. — Помнишь, он учил: «Дочка, в нашем ремесле либо ты удивляешь, либо тебя бьют»? Вот я и удивляю. Иногда до смерти. — А я тут, у Вадима... в челяди... всё это время, — всхлипывала Дарёнка. — А ты где была? — Долго рассказывать, — Лепава утёрла нос рукавом (жест, подсмотренный у Самбора и присвоенный без спросу). — Если коротко: искала вас. Все эти годы. И когда услышала, что в Ракомо держат девку по имени Дарёнка, дочь скомороха, — тут уж я не могла не пойти. Хоть бы тут стояли три дружины и один гусь. Самбор, всё это время стоявший рядом с матерью, вдруг медленно, как человек, до которого доходит нечто важное, перевёл взгляд с Лепавы на Дарёнку и обратно. — Погоди, — сказал он слегка ошарашенно. — Так ты... вы... Ты — дочь скомороха? Того самого, которого Вадим... — Да, — спокойно, без вызова, ответила Лепава. — Я дочь того самого скомороха, что однажды высмеял Вадима. Шутка вышла удачная, только смеялись недолго. Моего отца убили его люди. Сестру забрали в холопки. А я убежала. И с тех пор, — она усмехнулась своей лисьей усмешкой, — у меня с князем Вадимом свои счёты. Вот почему я пошла с тобой, сольвейг. Вот почему искала тебя, Дарёнка. И вот почему молчала: думала — не время. А оно, выходит, пришло само. Оно так умеет. Весняна, слушавшая всё это с открытым ртом, всхлипнула и прижала руки к груди. — Вот оно что... — прошептала она. — Вот, значит, кто должен был быть рядом. Ох ты ж, Макошь-матушка! Вот так узелок завязался! — Что? — не понял Самбор. — Да так, — отмахнулась Весняна. — Потом расскажу. Ты мне сейчас другое скажи... — Она перевела взгляд на Лепаву и окинула её тем самым оценивающим материнским взглядом, от которого не спрячется ни один шрам, ни одна стрела в колчане, ни одна мысль в голове. — А ты, стало быть, с моим сыном? Это ты, что ли, тот самый его сольвейг? Лепава, впервые за долгое время, немного смутилась. — Ну... — начала она, но Самбор шагнул вперёд и взял её за руку: — Мама, это Лепава. Моя... в общем, — он запнулся, подбирая слово, которое годилось бы и воину, и сыну, и немного дураку, — это моя наречённая. Если ты, конечно, не против. Весняна посмотрела на них. На сына — возмужавшего, обветренного, со шрамом на виске, в изрубленной кольчуге и с булатной саблей на поясе. На рыжую девушку с луком за спиной, с лисьими глазами и острым носом, только что нашедшую свою пропавшую сестру. На Дарёнку, которая всё ещё плакала, но уже улыбалась. И вдруг расхохоталась — звонко, радостно, от всего сердца. — Против?! — воскликнула она, всплеснув руками так, что мучное облако взметнулось до потолка. — Да я обеими руками «за»! Я ж тебя, рыжая, сразу признала! — Как это — сразу? — удивилась Лепава. — Мы полминуты знакомы. — А по глазам! — Весняна улыбнулась. — По глазам — лисьим, хитрющим. Такие ни с какими другими не спутаешь. Сразу видать — скоморошья порода. А за скомороха я всегда «за». Скоморох — он как ветер: запри его — задохнётся. А нам ветер нужен. Желательно попутный. Дарёнка прыснула, утирая слёзы: — Тётка Весняна, ты прям как мой папка говоришь! — А что, твой папка дело говорил! — отрезала Весняна. — Значит, так. Свадьбу — как доберёмся до места. Пирогов напеку столько, что вся дружина Рагнара не съест, а кто съест, тот больше не воин. А тебя, — она ткнула пальцем в Самбора, — я потом за уши оттаскаю. За то, что мать не предупредил, что женишься. — Мама, я тут вообще-то усадьбу штурмовал. — Штурмовал он. Одно другому не мешает. Всё, молчи. Дайте я на вас хоть насмотрюсь. И, обняв одной рукой сына, а другой — будущую невестку, она заплакала снова. Но теперь это были слёзы чистого, незамутнённого счастья. А за стенами терема, в ночной темноте, догорали костры рыбацкой слободы. Люди Ольгоста и Трувора грузили на шнеки связанных дружинников, сундуки с серебром и немногочисленных пленниц. Людмила всё ещё бурчала что-то про «этот позор» и «князь вам покажет», но ей уже никто не отвечал — отвечать было некогда, да и незачем. Ефанда сидела на тюке, закутавшись в плащ, и молча смотрела на звёзды, наконец-то выглянувшие из-за туч. Страха в её глазах больше не было. Была только усталая, бесконечная пустота. А в старой княжеской кухне, в облаке мучной пыли, четверо — мать, сын, дочь скомороха и её сестра — сидели на лавке и говорили, перебивая друг друга, смеясь, плача и снова смеясь. Это была самая странная, самая невероятная и самая счастливая ночь за долгие, очень долгие месяцы. А норны, прядущие свои вечные нити где-то там, за гранью видимого мира, на мгновение остановились. — Ну хоть иногда у этих смертных всё идёт как надо, — сказала та, что помоложе. Старшая ничего не ответила, но, кажется, тоже осталась довольна. А самая младшая хихикнула и завязала на нити узелок — на память. Так, для истории. Или для новой саги. Кому как больше нравится.Эпилог, в котором корчма пахнет пирогами, Гесиод дописывает хронику, а будущее, как всегда, не знает, куда повернуть Корчма «У Харальда и Гутторма» — именно так, без лишних затей, гласила вывеска, недавно сколоченная и ещё пахнущая свежей смолой, — стояла в портовом квартале Трусо и сразу выделялась среди соседних заведений. Не размерами, не богатством убранства и даже не элем (хотя эль Гутторм варил отменный, с секретной можжевеловой веточкой, о чём знали только свои). Нет. Выделялась она запахом. Запах этот, густой и сытный, начинался ещё у причала и, набирая силу, вёл моряков, купцов и просто праздных зевак прямо к дубовой двери, как поводырь ведёт слепого. Пироги Весняны. С зайчатиной, с капустой и грибами, с красной рыбой, с мясом и луком, с творогом и зеленью — каких только не было. Рассказывали, что один фризский купец, откусив от пирога с зайчатиной, заплакал и тут же заказал ещё дюжину, потому что «таких не пекла даже моя покойная бабушка, а она была святая женщина». Святая или нет — теперь уж не разберёшь, но что пироги шли нарасхват, было чистой правдой. Весняна в новом, наконец-то белом, а не закопчённом переднике царила на кухне, как капитан на мостике, и даже Гутторм, ворча и кряхтя, признавал, что «эта баба стоит трёх экипажей, а кормит как шесть». Дарёнка, оправившаяся от невзгод и заметно повеселевшая, помогала ей — и заодно училась у сестры метать ножи. На заднем дворе уже красовалась мишень, которую Лепава смастерила из старой двери, и юная дочь скомороха делала успехи столь впечатляющие, что завсегдатаи испытывали смешанное чувство восхищения и осторожности. Однажды она промахнулась и попала в бочку с огурцами; Бьярни Красавчик (тоже, кстати, заходивший каждый вечер, чтобы показать шрам и послушать, как его называют «красавчиком») потом неделю хрустел огурцами и уверял, что это лучший рассол в его жизни и что бочку надо протыкать регулярно, для вкуса. Вот и сегодня, в тихий осенний вечер, корчма жила своей уютной жизнью. За дальним столом, где пламя масляного светильника бросало на стену пляшущие тени, сидели трое. Один — седой, кряжистый, с бородой, похожей на спутавшийся корень дуба, — был сам Харальд Сивобородый. Второй — молодой, но уже тронутый шрамами, с булатной саблей на поясе — Самбор, недавно вернувшийся из непростого похода и ещё не привыкший к мирной жизни. Третий — тощий, остролицый, с неизменным свитком и стилосом за ухом — Гесиод, хронист, философ и по совместительству лучший клиент заведения. Платил он, правда, не серебром, а историями, но Гутторм, большой любитель послушать про древних греков, считал это равноценным обменом. — Итак, — произнёс Гесиод, разворачивая свиток на весь стол (для чего пришлось сдвинуть три кружки и тарелку с пирогами), — я дописал последнюю главу. Послушайте и скажите, не переврал ли я чего. Для истории важна точность. — Для истории важна правда, — поправил Харальд, прихлёбывая эль. — А ты, грек, иногда так завернёшь, что правда становится похожа на байку. — Правда и байка — сёстры, — философски заметил Гесиод. — Живут в одном доме, но спят в разных постелях. И, между нами, байка спит крепче. Итак, слушайте. Он откашлялся: — «После взятия войсками конунга Рагнара крепости Альдейгья и пленения семьи дукса Вадима в его собственной усадьбе война почти не продолжалась. Было несколько лесных стычек словен и варягов с остатками княжеской дружины, но, лишившись золотого запаса и узнав о пленении жены и дочери, Вадим решил сдаться на милость победителя. Ту же часть дружины, что не пожелала сложить оружие, принял под свою руку верный соратник князя, известный под именем Длинный, и на малых скоростных шнеках ушёл на север, в просторы озера Нево. Говорят, он и поныне где-то там, и горе тому, кто встретится с ним в тёмных водах и шхерах...» — Всё верно, — хмыкнул Харальд. — Длинный — он такой. Я бы с ним ещё раз встретился. Славный вышел бы поединок. — Я бы посмотрел, — вставил Самбор. — Из-за надёжного частокола. Желательно каменного. Гесиод, не удостоив их вниманием, продолжил: — «Вскоре случилось то, что одни назвали бы чудом, а другие — капризом судьбы. Конунг Рагнар Лодброк, прославленный воин и покоритель Парижа, влюбился. И не просто влюбился, а как мальчишка. Предметом его страсти стала Ефанда, дочь поверженного врага, — та самая, брака с которой его покойный сын Хвитсерк когда-то предпочёл избежать ценою жизни. Она понесла и вскоре осчастливила конунга сыном, коего нарекли Ингваром». — Это помню, — кивнул Самбор. — Рагнар тогда ходил и улыбался, как кот, объевшийся сметаны. Даже Ивар глядел на него с изумлением. — А видел, как Ивару дали подержать младенца? — оживился Харальд. — Он держал его так, будто это не дитя, а горшок с греческим огнём. И улыбался. Вот это было самое страшное. Мне потом три ночи кошмары снились. — Тебе? — не поверил Гесиод. — Мне, — с достоинством подтвердил Харальд. — Я старый человек, у меня богатое воображение. Гесиод усмехнулся и продолжил: — «Ефанда же, пользуясь новым своим положением, испросила у конунга милости для отца. И Рагнар, вопреки ожиданиям, не только простил поверженного врага, но и даровал ему право править землями от своего имени — покуда юный Ингвар не подрастёт и не примет бразды сам. Вадим, некогда грозный дукс кривичей, стал наместником собственного победителя. Ирония, достойная пера Софокла». — Ну, мы-то знаем, чем это кончилось, — тихо сказал Самбор, опуская взгляд в кружку. — Знаем, — кивнул Гесиод. — Но история должна быть полной, иначе это не история, а сплетня. — Он повёл пальцем по строчкам. — Вот что я записал о дальнейшем. Поправляйте, если мой стилос приврёт: он молод и склонен к преувеличениям. «Когда конунг Рагнар, оставив жену с младенцем Ингваром (каковой младенец, едва родившись, глядел на мир так, будто прикидывал, сколько кораблей понадобится ему для первого набега), решил, что в Британии его ждут великие дела, он препоручил все восточные хлопоты верному Ольгосту. Тот с сильной дружиной русов остался присматривать и за дуксом Вадимом, и за крепостью Альдейгья, и за всем беспокойным Ильменем. Тут надобно заметить, что местные славены, люди простые и бесхитростные, долго ломали голову, как величать грозного предводителя варягов. Настоящего имени его они слыхом не слыхивали, а потому звали просто "хорик" — что на их наречии означает то ли "вожак", то ли "тот, кто орёт громче всех". Язык же человеческий — что дрожжи: попадёт в него слово, и тут же начинает бродить и пухнуть. Один сказал "Рюрик", другой — "Рарок" (мол, пролетел, будто огненная птица, всё пожёг и пропал), и пошла с той поры такая путаница, что сам Рагнар, окажись он рядом, ни за что не признал бы собственного имени. Как бы то ни было, законный свой процент с торговых путей он получал исправно, ибо деньги, в отличие от имён, любят точность и путаницы не терпят. Ольгост тоже не остался внакладе: ему, как и было уговорено ещё в славном городе Юмне, отходила солидная доля со всех сборов. А поскольку русы — народ деловой и скучать не любящий, вскоре они покорили Белоозеро. Туда посадили младшего сына Гостомысла, Синеуса, — того самого, чьи синие усы в туманную погоду служили верным ориентиром всем заблудившимся. Что до доброго княжича Трувора, его отправили присматривать за кривичами, откочевавшими к востоку от Ильменя. Он осел в Изборске и первым делом затеял строить новую баню: ибо что ещё нужно молодому правителю, кроме доброго пара и возможности честно пропотеть после дальней дороги? Сам же Ольгост, глядя на славен, осевших вокруг Ильменя, решил заложить для них Новый город. А чтобы и самому жить в достойном месте, начал строить замок, который в народе окрестили незамысловато — Хориково городище. Так среди лесов и болот начал расти тот самый Новгород, которому ещё предстоит удивлять купцов и наводить страх на нерадивых соседей. И всё это — пока конунг Рагнар, переваливаясь через волны Северного моря, мечтал о монастырском серебре и новых подвигах. Что ж, каждому своё: кто-то строит, кто-то воюет, а кто-то записывает всё это на пергаменте и молится, чтобы его труды не сожгли в первом же пожаре». Гесиод оторвался от свитка и обвёл слушателей взглядом: — Ну? Каково? — «Хорик» — это хорошо, — хмыкнул Харальд. — А «Рарок» ещё лучше. Так и вижу: Рагнар в образе жар-птицы клювом серебро подбирает. — Главное, чтобы он этого не прочёл, — заметил Самбор. — А то вернётся из Британии и спросит, кто тут назвал его петухом. Обидится. А когда Рагнар обижается, это очень плохо для историков. И для пергамента. — Пергамент я спрячу, — заверил Гесиод и вернулся к свитку: — «После отъезда Рагнара в Британию Вадим правил недолго. Однажды ночью его нашли в сарае с ножом в сердце. Нож был из тех, что метают скоморохи. Кто нанёс удар — не знает никто. Подозрения пали на...» — На мою жену, — закончил Самбор, поднимая глаза. — Лепава говорит, что не убивала. Хотя очень хотела. А нож тот, говорит, потеряла годом раньше. Но князь Олег, — он поморщился, выговаривая непривычное имя (Ольгоста местные славены давно переделали на свой лад), — настойчиво посоветовал нам ненадолго покинуть Новый город. — Насколько настойчиво? — уточнил Гесиод. — Он назвал это дружеским советом. И дал два дня. Обычно он даёт один. — Сели на мой дракар и прибыли сюда, — подхватил Харальд. — Я парня целый год звал с собой на запад. А он всё твердил: «Дом построю, дом построю». А тут вышло, что дом сам себя построил. Вернее, корчма. Мы с Гуттормом на паях, — пояснил он Гесиоду, хотя тот всё прекрасно знал. — Вложили все сбережения. И вот, гляди: не просто стоим, а прибыль идёт. Главным образом из-за его матери. Пироги, скажу я тебе, — оружие пострашнее секиры. — Главное блюдо, — с гордостью уточнил Самбор. — Мама снова у печи, как в старые времена. Только теперь не у Горазда в харчевне, а в своей собственной: меня взяли в долю за будущую добычу. Гутторм говорит, если так пойдёт, к лету пристроим ещё одну залу. И террасу к реке. Бьярни уже вызвался таскать доски. — Бьярни вызвался, чтобы девки смотрели, как он таскает доски, — уточнил Харальд. — Одно другому не мешает, — рассудительно сказал Самбор. Гесиод отложил стилос и, окинув друзей долгим взглядом, неожиданно спросил: — Ну а вы сами? Приплыли в Трусо, открыли корчму, переждали бурю... Что дальше? Какие планы? Харальд и Самбор переглянулись. — Планы, — медленно произнёс старый ярл, — как всегда, безумные. Ты слыхал, что Аскольд и Дир собирают флот? Хотят идти на Миклагард. Гесиод чуть не выронил стилос. — На мой Миклагард?! — воскликнул он, и в голосе его смешались ужас и восторг хрониста, почуявшего великую тему. — На Константинополь?! — На него, родимого, — подтвердил Харальд. — Им нужен человек, знающий местность. Служивший в гвардии варангов. Знающий, где у греков слабые места, а где сокровищница. — То есть ты предлагаешь им свои услуги в качестве предателя? — прищурился Гесиод. — В качестве эксперта, — с достоинством поправил Харальд. — Каждый зарабатывает как умеет. Я умею воевать и помню, где там что лежит. Аскольд и Дир — ребята неглупые, они мне посулили тройную долю. Тройную, Гесиод! Я, старый дурак, столько не зарабатывал даже когда мне платил сам император. Я согласился, не дослушав. — Он и первое слово-то не дослушал, — вставил Самбор. — А меня уговаривает третий месяц. — И ты?.. — Гесиод перевёл взгляд на молодого воина. — Я согласился, — просто ответил Самбор. — Лепава сказала: если ты едешь, то и я еду. Она-то думала, что после всех передряг мы осядем, пустим корни, заведём хозяйство, козу. Но, — он усмехнулся, — как только услышала слово «Миклагард», у неё глаза загорелись, как у кошки на птичник. Так что мы все вместе. Козу, правда, уже купили. Придётся оставить матери. — Это хорошо, — одобрительно кивнул Харальд. — Такой поход — он не только ради добычи. Он ради славы. А слава, парень, — это то, что остаётся, когда всё прочее уже продано или пропито. Воин без славы — как корчма без вывески: вроде стоит, а никто не заходит. Гесиод невольно рассмеялся и поднял кружку: — Ну, за славу. И за то, чтобы мой родной город устоял. Как-никак, он мне всё ещё дорог. Хоть я и предпочёл бы, чтобы вы там не слишком всё крушили. — Не обещаем, — сказал Харальд. — А я и не прошу, — усмехнулся грек. — Я просто запишу. Всё, что будет. И пусть через сотню лет какой-нибудь учёный муж разбирает, что тут правда, а что вымысел. А пока... — он поднял кружку выше, — пока помолчу. За вас. За стенами корчмы, в порту, завывал ветер, принося с моря запах соли и дальних стран. Вёсла ещё не были спущены на воду, паруса ещё не подняты, и великий поход на Миклагард пока существовал лишь в разговорах, планах и дерзких мечтах. Но он уже витал в воздухе — как запах пирогов из печи Весняны. И все, кто сидел в этот вечер за дальним столом, знали: скоро всё переменится. Скоро начнётся новая глава. Ещё не написанная. Ещё не прожитая. Но уже обещанная. А пока над Трусо сгущались сумерки, в корчме «У Харальда и Гутторма» горел свет, пахло зайчатиной и элем, и друзья поднимали кружки за то, что было, и за то, что ещё будет. История же... Что ж, история умеет ждать. Только долго ждать она не станет — не тот у неё характер.