Сага о Кае Лютом

Глава 1

У нордов есть негласное правило: в походе слово хёвдинга – закон. Это на берегу за кружкой пива хирдман может сказать что-то против, посмеяться или даже поспорить, но в море и во время боевой вылазки прекословить нельзя.

Пока «Сокол» шел морем, псы Хундра молчали. Они не знали, куда плыть, если всюду бесконечные волны и бесконечное небо, не умели ставить парус и страшились глубины. Все хирдманы, невзирая на происхождение, выучили корабельные команды на нордском, запомнили свое место и дело во время гребли, шторма и ходьбы под парусом.

Помимо этого Дометий усердно учил нордские слова, донимая Хальфсена, Милия и Феликса. Уже через седмицу он старался говорить только по-нашему, хоть и короткими рублеными фразами.

Бойцы Арены или, как я начал их называть по прозвищу Дагейда – львята, хоть многого не умели, зато тянулись, спрашивали про наши былые подвиги, проникались духом хирда.

Псы же, подопечные Хундра, за исключение двух-трех воинов, замкнулись внутри себя. Я видел, что самого Хундра они ни во что не ставят, но и поменять его не мог. Не на кого.

Потому я ждал. Ждал и надеялся, что никто из моих ульверов не умрет во время следующей вспышки недовольства.

Мы поднимались по руслу реки Лушкарь. Она неспешно влекла свои воды по зеленой равнине, питая окрестные болота. Здесь редко встречались отмели, так что даже наш изрядно погрузневший «Сокол» без опаски шел вперед. Но нет-нет да попадались изредка деревья, упавшие в воду, а то и полусгнившие бревна. Один раз мимо проплыла соломенная крыша, то ли сорванная внезапным ураганом, то ли смытая во время весеннего паводка. Так что даже на полноводье мне нужно было внимательно вглядываться в реку, держать кормило и управлять гребцами.

Тогда-то и случилась первая стычка. Один из псов вроде как не услышал или не понял команды. Я осторожно обошел встречный плавник, затем, убедившись в чистоте русла, передал кормило близсидящему Херлифу, подошел к оплошнику. Тот поднялся, нагло глядя мне в глаза. Уж не знаю, думал он оправдываться незнанием нордского или плохим слухом, только я не дал ему сказать и слова – со всего маху влепил затрещину так, что он чуть не вывалился за борт. Хельт привычно схватился за пояс, да вот беда – я так и не вернул псам ни мечи, ни даже ножи. А ульверы уже вскочили на ноги, вытащив оружие.

Не сводя взгляда с побагровевшей рожи ослушника, я заорал:

– Хундр!

– Да, хёвдинг! – тут же откликнулся норд.

– Твой воин плохо знает команды. Обучи его как следует!

– Да, хёвдинг.

– В другой раз я отрублю тебе палец.

– Да, хёвдинг, – упавшим голосом отозвался Хундр.

– Вепрь, верни оружие, но только ему одному.

Нельзя сказать, чтобы я не понимал псов. Зачем подчиняться какому-то мальчишке, если можно его убить, забрать себе и корабль, и богатый груз? Тут не море, а река, не заблудишься. Уж до Холмграда как-нибудь доберутся, там распродадут товары, поделят золото и разойдутся. Среди псов были и живичи, так что как-нибудь договорятся. Да даже если бы и не было, холмградские купцы часто ходят в Гульборг и худо-бедно фагрский знают.

Да и я сглупил: пообещал отпустить в Альфарики всех, кто пожелает. Сейчас же думал, что лучше всех оставить в хирде! Войти в Хандельсби не жалкими двумя десятками воинов, а целой полусотней! Да еще половина которой – хельты. Не всякий ярл может похвастаться такой дружиной! Тогда мое слово на Северных островах будет наравне со словом какого-нибудь Скирре.

А еще лучше – сотня хирдманов. Тогда и на Раудборг можно замахнуться.

Только вот хирд уже не будет как прежний, Альриков, где все друг другу братья, где можно выпить с хёвдингом, дружески похлопать по плечу, позубоскалить над ним. Такое возможно лишь в небольшом отряде. Тут же придется вести себя иначе: ближе к Рагнвальду, чем к Альрику. Смогу ли я? И хочу ли?

Наутро выяснилось, что у Квигульва пропал поясной нож. Я с трудом удержался от гневного взгляда на псов, натянул корявую улыбку и сказал:

– Ну, теперь до Холмграда будешь без ножа. Там со своей доли новый купишь.

Тот лишь удрученно покивал и продолжил вздыхать, осматривать землю возле себя, ощупывать штаны с обмотками. А вдруг завалился?

Я же подозвал Милия, шепнул ему кое-что, и бывший раб, как и каждое утро, принялся кашеварить. Он сам вызвался заниматься этим, понимал, что ни по рунам, ни по умениям не тянет на хирдмана, но обузой быть не хотел. Так что Милий взял на себя стряпню, помощь в лагере, а также ведал нашими припасами.

Когда густая ячменная каша с мясом дикой утки приготовилась, хирдманы с мисками потянулись к костру. Милий споро раскладывал еду и с каждым перекидывался добрым словом. Он чуял, с кем можно пошутить, к кому лучше обратиться с уважением, а кого стоит подбодрить.

После мы сели на корабль, отплыли на середину реки, а она тут была широка, разлилась на несколько тысяч шагов. Наш Стейн и пара клетусовцев вытащили луки, натянули тетивы, взяли стрелы, будто для охоты на уток. Несколько ульверов взяли мечи и принялись их начищать.

– Хундр, подь сюда! – негромко сказал я. А как только он подошел, крикнул: – Псов в воду!

Я уже пробудил стаю, к тому же Милий тайком передал Дометию, что надобно сделать после моего окрика. Благодаря Скирирову дару и ульверы, и клетусовцы точно знали, кто за кого возьмется. Лишь Дагейд со своими львятами остался на месте, не зная, что к чему. Их я в стаю пока не принял.

Вмиг все псы, кроме Хундра, повылетали за борт. Лучники тут же нацелились на них, да и мечники тоже не зевали.

– Хундр, скажи своим, чтоб не цеплялись за корабль. Иначе отрубим руки.

Побледневший норд прокричал то же самое на фагрском и для верности на сарапском.

– Любого, кто попытается доплыть до берега, подстрелим. Не насмерть, а так, чтоб кровило. Заодно узнаем, какие твари водятся в этой реке.

Хундр прокричал и это.

Двое псов, видать, плавать не умели, бестолково барахтались, взбивая кучу брызг, но скоро приладились. Гребли, конечно, чудно и нелепо, зато не тонули.

– Кто взял нож? – спросил я, глядя на Хундра. – Кто взял и кто подговорил взять?

– Я… я не знаю.

– Так узнай, иначе все тут останетесь. Твои люди нарушили два запрета. Первый – им нельзя иметь оружие. Второй – нельзя красть у своих. Я же свое слово держу: сохранил им жизнь, увез из Гульборга, почти доставил до Холмграда. Так почему они раз за разом идут против меня?

Хундр повернулся к реке и заговорил с псами. Многие отнекивались, отвечали, что и знать не знают ни о каком ноже, и вообще, может, Квигульв сам его выронил. Эх, как бы мне пригодился сейчас хирдман с умением различать ложь! Хундр угрожал, уговаривал, улещивал, но псы молчали. Точнее, не молчали, только и признаваться не спешили.

– Дометий! Пусть твой лучник подрежет кого-нибудь, – негромко сказал я.

Милий тут же повторил мои слова на фагрском погромче, чтобы слышали и те, кто в реке. Хельт-клетусовец тут же нацелился на самого дальнего от корабля. Какой догадливый! Это и угроза, чтоб не отплывали к берегу, и «Соколу» будет легче уходить, если впрямь какая тварь приманится.

– Погодь маленько…

Хундр выпалил еще несколько слов. И наконец один пёс всё же сдался.

– Я! Это я взял нож! – закричал самый юный из псов. Всего два с половиной десятка зим прожил!

Я грустно вздохнул. Прежде мне казалось, что он из тех, кто хочет быть в моем хирде, кто трудится в охотку и прислушивается к нашим разговорам.

– Только у меня его нет! Его забрал Турво́н! Он же и сказал его взять.

– Пусть подымаются на корабль, – махнул я рукой. – Все.

Мокрые и злые, псы хватались за опущенное весло и вскарабкивались на «Сокол» один за другим. Хундр подсказал мне, который из них Турвон: плечистый фагр с лысиной во всю голову и густой черной бородой.

Когда все псы оказались на борту и посмотрели на меня, я лишь кивнул. Волки услышали мое желание через стаю, и виновных вновь зашвырнули в воду. Только их двоих. В каждого тут же вошла стрела. Несколько взмахов весел – «Сокол» отлетел в сторону на полсотню шагов.

– Хундр, я говорил, что будет, если кто-то из твоих людей ослушается.

– Да, хёвдинг, – понурился пёс.

– Давай!

Он протянул левую руку, и я одним взмахом отсек ему мизинец с безымянным пальцем. По пальцу за каждого ослушника. Обрубки я перехватил и зашвырнул в реку подальше.

– Перетяни рану! Нечего корабль пачкать, – сказал я.

На двоих хирдманов стало меньше. Если так пойдет и дальше, в Раудборг я приду всего с тремя десятками. И это безумно злило! Из-за такой глупости лишиться двоих хельтов! А ведь у них были боевые дары, хоть я и не знал, какие именно.

Два подстреленных ослушника спешили доплыть до берега, поди, думали выломать себе дубины, потом в ближайшей деревне обзавестись оружием покрепче, а там и в город можно податься. Хельты ведь всегда отыщут себе дело.

– Еще по стреле.

Стейн промахнулся, а клетусовец двумя выстрелами ухитрился ранить обоих, хотя не так уж просто попасть в плывущего человека, особенно хельта. Сразу видно толковый дар!

А они всё плыли и плыли. До камышовых зарослей оставалась всего сотня шагов, как вода вокруг псов почернела. Они завопили и задергались так, словно их жалили дикие пчелы. Турвон, чья лысина узнавалась издалека, сделал несколько отчаянных гребков, чтобы вырваться из черного круга. Из воды выметнулась длинная черная веревка или плеть, захлестнула его и утянула вниз. Куда делся второй, я не заметил, скорее всего, ушел под воду раньше.

В начале у меня мелькнула мысль поохотиться на тварь, что придет на запах крови, но теперь я передумал. Слишком уж быстро она убила двух опытных хельтов. Да, у них не было оружия, но даже так они должны были хотя бы уплыть от нее.

– Что это за тварь? – спросил я у живичей.

Те не знали. В этих краях жили другие племена, они не строили деревень и городов, а ходили вслед за своими стадами. На севере же о таких тварях и не слышали.

– Вёсла! – приказал я.

И «Сокол» помчался дальше вверх по реке.

***

Когда прибрежные деревушки начали попадаться чуть ли не по десятку за день, я понял, что Холмград уже близко. Псы после гибели тех двоих присмирели, не подымали на меня голос, не пытались сбежать, хотя тут с этим было бы проще: и река не столь широка, и до города рукой подать. Значит, пришла пора кинуть кость.

Сказал Милию созвать всех и объявил:

– Скоро мы придем в Холмград. Дальше со мной пойдут только мои хирдманы. Кто хочет остаться, пусть скажет сейчас.

А в ответ только треск костра и звон мошкары.

– Дагейд! У тебя двое живичей. Они не хотят вернуться к родичам?

Тот, не спрашивая своих, помотал головой.

– У Пичая никого нет. А Бурислав хотел вернуться хельтом, с золотом и на своем корабле. С девятью рунами он станет обузой для них. Твариные сердца здесь трудно достать, а те, что есть, сначала уходят в дружину ярла, следом их выкупают торговцы для охраны. До остальных и не доходит. Да и серебра за сердца тут просят столько, что и за всю жизнь не собрать. Так что мы все пойдем за тобой.

Я кивнул и посмотрел на Хундра:

– Ну? За честный ответ наказывать не стану. Хуже, если кто-то тайком захочет уйти.

После пересказа моих слов один из псов всё же подал голос:

– Я хочу уйти. Родился я в этих краях. Золота не прошу, только верни мое оружие и доспехи.

– Верну, – легко согласился я. – Но верну в последний день перед отплытием. И серебра отсыплю, как распродадимся.

Псы, видать, не ожидали от меня такой ласки и щедрости, сразу подняли головы, заворчали меж собой.

– Повторю еще раз: уйти можно только сейчас. Дальше со мной пойдут только хирдманы!

Больше никто не откликнулся, и на следующий день мы прибыли в Холмград.

Я сразу сказал, что держать на привязи никого не стану. В свой черед каждый хирдман сходит в город, а там пусть гуляет как хочет, лишь бы вернулся к оговоренному сроку. Псам я вернул их поясные ножи, чтоб их не принимали за рабов, Простодушный из казны раздал по два фенгари каждому, Вепрь сказал, кто когда сторожит корабль. И хирд мгновенно разлетелся кто куда. Хотя, скорее всего, все побежали по девкам. И клетусовцы просидели у нас впроголодь немало времени, и львята, поди, соскучились по женской ласке.

Дагейд рассказывал, что совсем уж без женщин бойцов не оставляли. После больших игр для них выкупали на ночь всех песчанок из ближайшего дома, и кто показал себя лучше, выбирал себе женщину первым. И во время малых игр, когда бойцов нанимали для выступления на пирах, кое-что им перепадало. Но всё равно нечасто. Так что пусть отдохнут, как свободные люди, а не как трэли.

Феликс, Милий, Рысь и Эгиль отправились на городской рынок. Там они будут расспрашивать купцов, кому можно продать годрландские товары, а заодно присмотрятся к ценам на них. Конечно, толком с ними говорить никто не будет, ведь закупом занимаются не те люди, что стоят за прилавком, а повыше, зато слух о неопытном фагрском купце разойдется. Глядишь, кто и заинтересуется.

Весь товар я распродавать не хотел. Здесь, в Холмграде, немало торговцев из самого Годрланда, и живичским купцам до Гульборга плыть всего ничего, а значит, хорошей цены никто не даст. Надо идти севернее. Чем дальше от Годрланда, тем больше серебра мы получим. Вот только севернее начнутся пороги. Севернее будет два трудных волока из одной реки в другую, да и те реки не чета нынешней – узкие, с частыми отмелями, петлявые. Наш драккар строился под морские походы. Когда мы шли сюда от Раудборга с пустым трюмом, почти без припасов, и то было нелегко. Сколько раз «Сокол» задевал брюхом дно реки! Сколько раз садился на мель, и мы молились Нарлу, чтобы киль остался невредим! Другие-то доски мы поменять можем, а с треснувшим килем мы враз окажемся без корабля.

Теперь и людей вдвое больше, и груз у нас немаленький, а значит, идти будет куда труднее. Потому я и решил продать самое тяжелое: лишнее оружие, броню, ткани и весь скарб, что Рысь забрал у Жирных. Пряности, благовония, драгоценности и монеты я приберег напоследок.

Хотя можно ведь поступить иначе! Не лучше ли купить еще один корабль? Драккара тут, конечно, не найти, зато живичскую ладью – запросто. Она немного поменьше, пошире и идет не так ходко, зато легко берет немалый груз и садится в воду не так глубоко. Самое подходящее судно для живичских рек!

В глубине души я понимал, что проще распродаться и идти одним кораблем, а не тратить добытое с таким трудом золото на ладью, к тому же в Сторбаше меня ждут два драккара: «Змей» и «Жеребец». Но как отказаться? Хирд с одним судном и хирд на двух судах – это совсем не одно и то же, даже если число хирдманов не поменялось. А я хотел войти в Северное море сильнейшим хёвдингом!

Потому Хальфсен отправился разузнавать, где можно купить ладью.

А меня неожиданно позвали выпить Болли и Трехрукий Стейн. В пути они в наши дрязги не лезли, скажут грести – гребли, скажут отдыхать – отдыхали. На ночевках весело трепали языками, вспоминали всякие случаи с игр, обсуждали знаменитых бойцов Арены, но и только.

Я прихватил Тулле, кошель с годрландскими монетами и пошел вслед за ними.

Спустя две кружки пива Стейн наконец приступил к разговору:

– Знаешь, Кай, мы тут с Толстяком посмотрели на тебя, на хирд, потолковали меж собой и решили попроситься под твою руку.

Я закашлялся, поперхнувшись.

– С чего бы вдруг? – просипел я.

– Беззащитный был добрым воином, но дурным хёвдингом. Любой, кто хоть раз слышал, как он говорит со своими хирдманами, понимал, что Альрик собирал не боевой отряд, а новых родичей. Уж больно мягок он был, слишком много вам позволял. Взять хотя бы тебя! Другой хёвдинг тебя либо поучил бы жизни, либо выгнал бы взашей. А он – нет! Возился с тобой, защищал, учил… Мы думали, что ты будешь таким же. В такой хирд нам идти резона нет. Рано или поздно началась бы грызня, потом во время боя кто-нибудь бросился бы наутек, а за ним другие, а хёвдинг бы остался на поле. Но ты, видать, слеплен из иного теста, вон как своих строжишь.

Я поневоле расплылся в улыбке. Значит, я и впрямь хорош как хёвдинг? Лучше Альрика?

– Только почему ты тех двоих твари скормил, а не отдал кому-то из хирдманов? Глядишь, еще кто-то хельтом бы стал.

Только что наполненная кружка замерла на полпути ко рту. В самом деле, почему? Наверное, потому, что я поначалу пугал их тварью, грозил пустить кровь, а потом не догадался переиначить. Не ждал я, что виновных будет двое.

Но тут вмешался Тулле:

– Кай верно поступил. Не дело это – своих же соратников убивать, к тому же безоружных. Другие псы могли от злости и страха с голыми руками на нас кинуться. Да и негде на «Соколе» биться, мы бок о бок сидим, друг об дружку плечами трёмся. Лучше о себе правду скажи!

Трехрукий пожал плечами:

– Так я и не лгал вроде.

– Не лгал, но и правды не сказал. Мало ли в Северных морях хирдов? Мало ли грозных хёвдингов?

А ведь верно! Стейн же сам сказал, что любой другой хёвдинг меня бы выгнал. Значит, таких хёвдингов, как им надо, хоть котелком зачерпывай.

Тулле повернулся ко мне живым глазом и пояснил:

– Дар они твой увидели, не иначе.

И снова Стейн завел речь издалека, не отвечая напрямую:

– Мы с Болли много где побывали, много чем занимались. Поначалу в северных хирдах руны набирали, повидали всяких хёвдингов, потом перебрались в Хандельсби, там встретили и конунга, и многих ярлов. Всяк хорош по-своему, только нам нигде не захотелось остаться. Потому и подались в дальние края, в Гульборг! Кто откажется повидать Золотой город? Но мы шли не сколько за золотом, сколько за Набианором. Мы знали, что есть у него чудной дар, только не знали, какой именно. Думали, его одарил Скирир, ан нет. Свальди это!

– Свальди? – вскричал я, едва не опрокинув стол.

Свальди! Этот бездельник, который только и может, что поигрывать на лире и тархальпе? Висоплет, что покровительствует скальдам? И с таким даром Набианор захватил чуть ли не полмира?

– Сам посуди! Дар его не усиливает, значит, не Фомрир, в бою командовать другими он тоже не может, значит, не Скирир. Охота, рыбалка, мореходство, пахота – ничего не подходит. Зато мы знаем, что он любит поговорить. За одну встречу Набианор может наворожить что-то одно, и обычно он внушает верность себе. Но как это поможет в бою? Даже верный пророку воин может испугаться и убежать, пусть с болью в груди и клятвой отомстить за позор. Завороженный не становится сильнее или быстрее.

– Первым что-то неладное заподозрил я, – качнул тремя подбородками Толстяк. – Я же хорошо запомнил и тебя, и Беззащитного. В хирде были люди лучше тебя: старше, опытнее, сильнее и уж явно умнее. Так почему всего спустя две зимы во главе снежных волков встал ты? К тому же ты сам поведал, что Альрик еще жив, а до недавнего времени еще и говорил. Значит, он почему-то выбрал тебя.

– А когда мы пришли к вам в гости, я припомнил некоторые лица, – перехватил беседу Трёхрукий. – Хирд не сменил всех воинов подчистую, еще живы прежние волки. Так почему ты?

– И тут мы видим, как старые ульверы и часть новых, все как один, дружно и споро вышвыривают за борт не самых слабых воинов. Хельтов! И глаза у всех горят одинаково.

– В точности как у волков на охоте.

– Так скажи, Кай, кто из богов тебя одарил?

Глава 2

Проснулся я в темной сырой комнатушке, рядом, раскинувшись, похрапывала девка. Хотя какая она девка – баба, зим уже за два десятка перевалило. Я потянулся за портками, проверил кошель, не взяла ли чего лишнего. Хотя ту дуру, что осмелилась бы залезть в мошну хельта, давно бы убили.

Одевшись, я вытащил один фенгари. Нет, жирно ей будет. Переломил еще пополам, потом еще пополам, бросил на стол четверть серебряной монеты.

После Гульборга и его песчанок, особенно тех, что подороже, живичская баба мне не понравилась. Толком ничего не умеет, кроме как подол задирать, чуть что кричит и плачет. Так ее не сдави, тут не порви. Хилая, тупая и однорунная. Песчанки тоже рунами не блистали, зато как умелы, с ними я силу не сдерживал, да там и не надо было: знай себе лежи, а она вокруг ужом вьется.

Это всё Болли и Трёхрукий. Обрадовались, что я взял их в хирд, выставили на стол бочонок крепкой медовухи с травами, потом повели к девкам… Хотя я сразу сказал, что дар свой почем зря показывать не стану. Вот как понадобится, тогда они и увидят Скириров дар.

Может, и стоило принять их в стаю, только мне оно как-то не по душе – раздавать место в стае налево и направо. Прежде, когда дар сам выбирал, кого взять, было лучше, честнее. Пусть сначала заслужат право стать сноульверами, а не просто запросятся в хирд. Они, конечно, воины добрые, славные, но мои волки тоже не уголь жевали.

С такими думами я дошел до гавани. А там, возле «Сокола», меня дожидался человек. Ну как меня… хёвдинга снежных волков. Об этом мне доложил Милий, едва я ступил на борт:

– Это купец здешний. Услыхал о нашем товаре и пришел с утра пораньше.

– Всего один? – поморщился я.

– Зато первый! Другие тоже придут, но к вечеру или через день-два, а этот сразу примчался. Скорее всего, есть у него какая-то нужда. А если есть нужда, он и заплатит побольше.

– Ладно. Зови его тогда. И… – я обшарил взглядом корабль.

– Феликс и Рысь здесь, ждут тебя, – понятливо сообщил Милий.

Бу-бу-бу купец, бу-бу-бу три лавки, бу-бу-бу годрландский товар сами возим, но, уж так и быть, пришел глянуть, вдруг что любопытное найдется. А почему груз на нордском драккаре? На торговцев мы не похожи. И у корабля уж слишком знакомая фигура на носу, что-то он слышал о драккаре с птичьей головой. Впрочем, давайте побеседуем о товаре...

Ну не лежала у меня душа к торговле. Хорошо, что есть хирдманы, которым это в охотку.

Так что я почти не слушал их разговоры, к тому же Милий, заметив скуку на моем лице, перестал пересказывать все живичские слова подряд, отвечал сам и говорил мне лишь самое важное. Потом купец захотел посмотреть на товар. Оружие и доспехи его заинтересовали больше всего, на ткани он глянул лишь раз, и снова воротился к железу.

Феликс догадался взять меч, махнул им так и сяк, показывая ровность и заточку лезвия, заодно рассказал, как этот меч называется и до какой руны сгодится.

Я понял, что парни справятся и без меня. Цены в Холмграде они знают лучше моего, так что разберутся сами. К тому же на причале показался Хальфсен, он должен был разузнать про ладьи, и вот это было куда интереснее.

– Нету ладей, – развел он руками.

– Как «нету»? Совсем? – удивился я.

Холмград славился кораблестроением. Каждый год годрландские, сарапские и прочие купцы с юга, что хотели поторговать на севере, приходили сюда на тяжелых громоздких судах, пересаживались на легкие ладьи и дальше шли на них. Сейчас весна, лед на реках едва сошел, и торговцы только-только начинают прибывать в Холмград. Так почему же сейчас нет свободных ладей? К тому же я ведь хочу выкупить ладью полностью, а не взять на одно лето.

– Говорят, здешний конунг Здебор выкупил все готовые и еще недостроенные ладьи. А еще ходят слухи, будто он хочет закрыть путь купцам на север, да и оттуда тоже никого не пускать.

Я вздохнул. Стоило бежать из Гульборга, чтобы со всего маху влететь в какие-то живичские склоки. Мне всего-то и нужна одна ладья!

– А если не новую брать? Если что, мы и подлатать сможем, лишь бы мачта да киль были целы.

– Тут уж надо к купцам идти. Но они ведь тоже знают, что ладей нет, так что либо откажутся продавать, либо цену заломят непомерную. Может, и не надо нам ладьи?

Может, и не надо… Дошли же мы сюда на «Соколе», так и воротиться как-нибудь сумеем. Но мы с Хальфсеном всё же прошлись по всей пристани, поговорили и с рыбаками, и с княжескими дружинниками, и с купеческими стражниками. Никто ладью не продавал. И слухи тоже ходили всякие, но больше всего обсуждали некоего Красимира, единокровного брата здешнего конунга, будто он занял Велигородский стол. А ведь Велигород славился тем, что князей гнал взашей и все вопросы решал при помощи народного собрания – вече. И холмградскому конунгу эта весть пришлась не по нраву. Только в одном люди не могли сойтись: поведет ли Здебор войско на Велигород или сам ждет нападения брата.

Воротившись на «Сокол», я понял, что торги с живичским купцом почти закончились. Он брал всё железо, что у нас было, а также все твариные кости и панцири.

Милий, раскрасневшийся от долгих споров, с довольной улыбкой сказал:

– Хорошо сговорились. Цена в половину от той, что на рынке.

– Подымай на треть, – коротко бросил я.

– Что? Да, госпо… хёвдинг, – растерялся вольноотпущенник. – Но он вряд ли согласится.

– Не он, так другой купит. Здешний конунг воевать думает, так что оружие подорожает. А наше еще и под высокие руны годно. Подымай. И скажи, что мы слышали о Красимире Велигородском.

– Да, хёвдинг.

Купец, конечно, рассердился, раскричался, притворился, будто намеревается уйти, но стоило Милию упомянуть нужное имя, как он сразу же притих. И торг начался заново.

Лишь в полдень мы ударили по рукам. Купец пообещал сегодня же прислать подводы и привезти плату, которую я согласился взять не только в золоте и серебре, но и кое-какими товарами. Ткани я пока решил придержать. Если купцам и впрямь закроют путь вверх по Лушкарю, тогда нам дадут за них хорошую цену в других городах.

Так как с покупкой ладьи не задалось, в Холмграде ульверов больше ничто не держало. Но я всё же не спешил уходить, ждал, пока все хирдманы не погуляют день-другой. Дальше, насколько я помнил, с бабами будет потяжелее, словно все ладные девки перебрались сюда, а в тех городках остались только старые, беззубые и обрюзгшие. Сам же больше гулять не ходил, разговаривал с Дометием, с Дагейдом и их людьми, расспрашивал об Арене, об их думах насчет хирда.

Потому я так удивился, когда меня разыскал в корчме Милий и сказал, что некие живичские купцы хотят поговорить с хёвдингом.

– Сказал, что мы больше ничем не торгуем?

– Сказал. Говорят, что не по этому делу. Зовут в дом набольшего из них!

Вины за собой я никакой не знал, к тому же купцы звали, а не князь. Купцов-то чего бояться? Может, разозлились, что я оружие не им продал, а кому другому? Ну так шевелиться надо быстрее.

Я приоделся, надел серебряные и золотые браслеты, кликнул Херлифа, Рысь, Милия и Пистоса. В последний момент решил позвать и Дагейда, оказать ему доверие. Взял бы и Дометия, но тот пока плох в нордском языке и вообще не знает живичского. Не будет же Милий еще и на фагрском всё пересказывать?

Присланный купцами человек явно не был рабом, что меня порадовало. Если гонцом отправили не последнего трэля, а кого-то из сыновей, значит, имеют ко мне уважение и оказывают честь.

Во дворе купеческого дома я убедился в этом еще раз, так как хозяин встречал меня на крыльце, возле резных столбиков с Кудавой. И он, видимо, знал, кого ждет, так как сразу заговорил со мной, а не с Пистосом или Дагейдом, которые зимами и видом больше походили на хёвдинга. Впрочем, золота на мне было больше.

Нас проводили в светлую просторную комнату с щедро накрытым столом, за которым уже сидели восемь зрелых степенных мужей – тоже в богатых одеждах, с перстнями и цепями.

Может, они хотели нанять мой хирд? Например, чтобы провести их ладьи на север. Но для этого не нужно звать нас в гости и заботиться об угощении.

Купцы не спешили с разговором. Они поспрашивали о Гульборге, о Набианоре, сами поделились здешними новостями. К примеру, зимой на восточные княжества напали дикие племена всадников. Они и раньше нет-нет да покусывали окраинные деревеньки, но в этот раз их пришло намного больше. Пожгли несколько городов, увели людей в полон, подчистую выгребли закрома. Князья подняли свои дружины, но сотней-двумя все деревни не оборонишь, а подлые всадники не хотят биться в поле сам-на-сам, как это полагается. Мечутся туда-сюда – не догнать.

Я слушал, кивал и думал, зачем же нас позвали. Кому надобен целый хирд в полсотню людей? Я с дикими всадниками биться не стану, по крайней мере, сейчас, пока не отвезу домой полученное золото. К тому же у нас самих на Северных островах хватает забот.

Наконец купцы решились заговорить о главном:

– До нас дошел слух, что ты спрашивал о ладье…

Я встрепенулся. Неужто они готовы продать мне корабль?

– Хотя людей у тебя не настолько много, да и твой драккар вместит еще с десяток. Может ли такое быть, что ты хочешь увеличить хирд?

– Верно, – ответил я и, не удержавшись, добавил: – На Северных островах у меня еще два драккара, так что могу набрать хоть целую сотню.

– О-о-о! – восхитились купцы. – Хирд на трех драккарах – это огромная сила! Видимо, твои боги любят тебя и твоих людей. Мы ведь знаем, что прошлой весной ты приплыл в Холмград с пустым трюмом и голодными хирдманами, выменял последние браслеты на съестное.

– И что? – набычился я. Мне не хотелось вспоминать то позорное бегство через всю Альфарики.

– А сейчас твой корабль едва ли не царапает дно реки: так тяжело он нагружен. Твои руки и шея увешаны серебром и золотом. Твой хирд вырос вдвое, а твои люди не скупятся на женщин. Ты весьма удачливый хёвдинг!

Я побледнел от злости. Уж не думают ли они обвинить меня в чем-то? Может, вслед за нами пришел корабль из Гульборга и рассказал о том, что было у Брутуса?

– Да! – выпалил я. – Фомрир присматривает за доблестными воинами, а Скирир – за достойными хирдами и хёвдингами.

– Это славно! Это верно! Мы тоже думаем, что боги помогают только тем, кто достоин их помощи, – воскликнул самый толстый из купцов. – Неважно, каким ремеслом ты занимаешься, плуг в твоих руках, весы или меч, но если ты усерден в своем деле, то боги не оставят тебя вниманием.

Я глянул на Простодушного. Может, он понял, к чему эти разговоры?

– У тебя немало воинов из разных земель, не только твои соплеменники. Есть и фагры, и черные люди, и сарапы, и живичи тоже. Все они молятся разным богам. Твои боги не разозлятся, если хирдманы будут воздавать честь чужим?

– Чем больше богов присматривает за моими кораблями, тем лучше. Северные боги не ревнивы. К тому же среди хирдманов есть и жрец Мамира, он скажет, если я сделаю что-то не то.

– Еще среди твоих людей немало стоят перед слиянием второго потока. Есть ли…

– Хватит! – хлопнул я ладонью по столу. – К чему эта беседа? Я хёвдинг вольного хирда! Я даже конунгу не обязан отвечать на такие вопросы. Если есть за мной вина, так говорите сразу. Если нет, то благодарствую за хлеб и вино.

Купцы выслушали пересказ Милия, переглянулись и рассмеялись. Я вскочил, сжимая кулаки до белизны. Это что, они меня ради смеха позвали? Не посмотрю на холмградского конунга с его дружиной, повыдираю торгашам бороды до последнего волоса и заставлю сожрать!

Старший купец тяжело встал и заговорил на хорошем нордском:

– Просим прощения, хёвдинг Кай! Не хотели обидеть, наоборот – хотим просить твоей милости.

– О чем речь? – резко спросил я, не желая больше играть вслепую.

– О наших сынах.

– Что?

Злость разом исчезла. При чем тут купеческие сыны? Я понял, если бы они заговорили о дочках, тут явно Трудюр виноват, но сыны?

– Знаешь ли, как у нас принято ступать в первый поток? По-вашему, становиться хускарлом.

– Слышал.

– Не все сыновья хотят следовать за отцами. Многие ищут свой путь, перечат, идут против отцовской воли. Непорядок это. Кто-то думает, что всему виной мрежники. Это они ходят среди нас и мутят юные головы рассказами о чужих землях и далеких чудесах. А может, близится конец мира, и скоро Ватыркаево племя заполонит леса и реки. Прежде такого не было! Прежде сыны и дщери не смели и головы поднять, а нынче уж и покрикивать на отца им незазорно. Вот ты бы как поступил с таким сыном?

– Выпорол, – коротко ответил я.

– Порол. Ох, как порол, да только без толку. И дары у них для купца бесполезные, больше для воина годные. Отдать бы в княжью дружину, так не берут: и так много воинов на кормлении. А в ополчение я сам не пускаю: погибнет почем зря. Вот я и подумал, а не отдать ли непутевого сына в хирд? Если хёвдинг толковый, так сын и силой прирастет, и умением, да и золотом, глядишь, разживется.

Я плюхнулся на скамью обратно, налил себе медовухи и разом выпил.

– Так вы чего? Просите взять кого-то в хирд?

– Не кого-то, а наших сыновей. Все не ниже первого потока, с дарами, к мечу и копью привычны, да и к веслам тоже. Все в справной броне и с оружием. Всего восемь воинов!

Купец расхваливал неизвестных мне мужей так, словно это был товар.

Восемь живичей. Хоть торговец и говорит, что они хускарлы, да только рунами они вряд ли поднялись выше шестой. А у меня только Пистос столь же мал. Я, конечно, хотел увеличить хирд, да только после Гульборга думал, что буду брать лишь хельтов. С другой стороны, где я столько хельтов найду? Уж не в Альфарики точно, тут все хельты по дружинам сидят. И на Северных островах примерно так же.

– А что же они сами не пришли и не попросили за себя? – подал голос Рысь.

– Потому что во всем нужен порядок, – степенно ответил купец, поглаживая свою бороду. – Хёвдинг – это ж почти как отец родной. И мы позвали Кая Эрлингссона, чтобы уважить и показать, что наши сыны хоть и непутевые, но все же не безродные. И что мы, их старшие родичи, отпускаем их по доброй воле и безо всякой обиды.

– Не боитесь отдавать сынов мрежникам? – снова спросил Леофсун.

– Так мы ж не дикие ведуни! Много где побывали, видели разных людей и знаем, что и среди живичей есть гады, и среди мрежников – достойные мужи.

Тут заговорил Простодушный:

– Взять-то можно, но у нас и груз тяжелый, и людей хватает. Увязнет «Сокол» по дороге. К тому же они с броней. И снеди надобно будет больше…

– С ладьей мы пособим.

Так что на следующее утро я в полнейшем изумлении рассматривал присланных мне живичей. Подзабыл я, что здесь не спешат набирать руны, и хускарлами становятся ближе к трем десяткам зим.

Возле корабля стояли мужи тех самых зим: высокие, широкоплечие, светлобородые. У нас в таком возрасте зачастую детей женят, а они решили в хирд податься. Но броня на них и впрямь была справная, носить можно вплоть до десятой руны: и кольчуги, и шлема, и круглые щиты. Оружие тоже не хуже, все железо ковано с твариным прахом.

– Кто-то разумеет нордскую речь? – спросил я.

– Я разумею, – отозвался один. – Зови старшого, скажи, воины от купцов пришли.

Что ж, по-нашему он говорил вполне бойко. Жаль только, руны различал плохо. Или не привык, что малые зимами могут указывать старшим. В Альфарики, видать, так не принято.

Как был, я перескочил с корабля на пристань: в одной рубахе, портках и босой, лишь пояс с топориком прихватил.

– Я старшой.

Подошел к живичу поближе, глянул снизу вверх. Чем же их тут откармливают, что они вырастают такими здоровяками?

– Не дури…

Он поперхнулся своими словами, так как я выпустил рунную силу и чуток надавил.

– Я старшой! – еще раз повторил я. – Звать Кай Эрлингссон. А это мой хирд, мой корабль и мои порядки. Если кому зазорно слушать младшего, пусть идет обратно к отцу и говорит, что такой хирд ему не годится. Может, батюшка поищет другой? Такой, чтобы дитятку понравилось. Чтобы хёвдинг был постарше, корабль побольше, постель помягче, а враги послабее.

Живичи побелели, кого-то качнуло, но они держались стойко. Потому я надавил сильнее.

– Обычно я не беру таких, как вы. Слишком стары. Слишком неумелы! Привыкли спать мягко и есть сытно. В бою такие со страху роняют мечи и мочат портки. Но мне пообещали ладью, если я вас возьму. Впервые мне платят за то, чтобы я взял кого-то. Видать, вы еще хуже, чем я думал.

Один оперся на древко копья, другой схватил соседа за плечо, чтобы устоять на ногах. Терпят. Это хорошо, значит, есть в них гордость.

Я убрал рунную силу. И живичи смогли задышать свободно.

– Как звать? – спросил я у того, что знал нордский.

– Агний из рода…

– Агний. Ты будешь старшим среди живичей, обучишь их нашей речи. И за проступок любого из них отвечаешь ты! Хундр! – рявкнул я.

Тот сразу же подбежал ко мне.

– Да, хёвдинг!

– Покажи левую руку.

Он протянул трехпалую кисть. Живодер умело заштопал рану, а его травки помогли снять красноту и отеки, так что сейчас обрубки пальцев выглядели не так страшно. Но живичам хватило и того, что было.

– Расскажи Агнию, за что я отрубил тебе пальцы. Вепрь! Заберешь броню и избыток оружия! Мечи и топоры пусть носят.

Больше я живичами не занимался. В хирде есть кому о них позаботиться и есть кому рассказать, что тут и как. И, видать, понарассказывали им немало, так как к вечеру я приметил уважительные и боязливые взгляды живичей. А еще услышал, что меня за глаза величают лютым. Так в Альфарики кличут волков за жестокость и злобу. Мне понравилось это прозвище. Не так уж плохо быть Каем Лютым! Куда лучше, чем Безумцем.

Холмградские купцы не обманули и отыскали для нас добрую ладью, за которую я расплатился честь по чести. Только обменялись мы не в самом городе, а выше по реке, на небольшом островке – так попросили сами купцы. Видать, все ладьи были наперечет, и отдавать их иноземцам запретили.

Мы провозились на том острове еще день. Перетаскивали часть груза и припасов с одного корабля на другой, меняли весла и думали, кого оставить на «Соколе», а кого отправить на «Лебедь», так мы назвали ладью за ее плавные изгибы. Конечно, думали не все, а только те, кого я позвал на совет.

Старшим я сразу назвал Простодушного. Он уже хельт, так что по силе подходит, а в его сообразительности и верности я ничуть не сомневался. Из старых ульверов он сам захотел взять Вепря и Квигульва, а также Хальфсена как толмача. У меня-то был Милий, а он наверняка откажется уходить от Пистоса.

Можно было бы, конечно, перекинуть туда, к примеру, всех клетусовцев, или всех львят, или всех псов. Так было бы удобнее и спрашивать легче. Но Херлиф сказал, что лучше смешать людей, иначе хирд никогда не станет единым, а будет как склеенная из осколков чашка: едва стукнешь – рассыпется. Потому мы перевели на «Лебедь» всех помаленьку: двух клетусовцев, трех львят, четырех живичей и половину псов. В помощь Простодушному я отдал Дометия, а Хундра, Дагейда и Агнея оставил при себе.

Старым ульверам мы дали право выбирать, на каком корабле идти. И на «Лебедь» ушли по своей воле Отчаянный, Сварт, Эгиль, Слепой и Офейг. Живодер сказал, что пока не решил и хочет попробовать оба корабля. Я разрешил ему скакать меж судами сколько угодно. Поди, думает уболтать кого-нибудь на шрамы.

Дальше по реке Лушкарь мы шли уже на двух судах. «Лебедь» была меньше и легче, потому она проверяла путь. У одного из холмградских живичей обнаружился необычный дар – он умел слушать воду, угадывать пороги, мели и заторы, а также всегда чуял, где лучше ловить рыбу. Потому его поставили на нос «Лебеди» – прокладывать путь.

Зато на ночных стоянках мы сидели все вместе, не разделяясь на лебедей и соколиков, ели вместе, слушали истории разных племен и народов и учились понимать друг друга.

Глава 3

Легко идти через пороги, через степи с дикими всадниками, через леса с разбойниками, когда у тебя два корабля, битком набитые воинами. Особенно когда половина тех воинов – хельты. Люди побоятся лезть, твари обойдут стороной, а пороги мы обходили по берегу, переносили наших птичек так, что ни одна досочка не скрипнула.

Да и на веслах шли мы всем на заглядение. Корабли не плыли, а летели по воде. Если б мы были на море, так могли бы и быстрее, но из-за отмелей, изгибов рек, других судов и сетей приходилось осторожничать. И, казалось, мы плывем не с юга на север, а от лета к весне, потому как чем дальше мы уходили от жаркого Годрланда, тем меньше зеленели деревья, ниже росли травы и реже мелькали цветы.

По пути мы заходили в приречные города, понемногу расторговывались, пополняли припасы. И вот чудеса: пусть не в каждом граде, а через один-другой, повторялись те же разговоры, что и в Холмграде. Мол, есть у нас непутевые сыны, кои тянутся к воинской славе… Где они все были, когда мы проходили тут зиму назад? Неужто тогда ульверы выглядели настолько жалко?

И ведь я говорил, что иду на Северные острова, говорил, что их сыны могут помереть в первой же схватке. Меня спрашивали, сколько людей я потерял в Годрланде, и я отвечал честно: одного.

Так что вскоре живичей в наших рядах изрядно прибавилось. И на ночных привалах живичская речь звучала едва ли не чаще нордской. И то сказать – аж одиннадцать человек в придачу к восьмерым холмоградским. Не все могли похвастать подходящими дарами, были такие, что вовсе без дара остались, но мужи вроде неплохие, боевитые. Правда, поначалу они чурались наших чернокожих, считали их вылюдями, да понемногу привыкли, особенно когда те и другие выучились говорить по-нордски.

Больше никто на мое главенство не посягал. Милий иногда пересказывал, что обо мне говорили новые хирдманы, но вскоре я перестал это слушать: слишком уж глупо оно выходило, будто не обо мне сказ, а о ком-то другом из старых баек. Там смешались и невиданные твари, и сотни драугров, и вылюдей тьма. Говорили даже, что я сын измененного и до недавнего времени возил батюшку с собой, а потом, как получил десятую руну, вырезал из его груди сердце и сожрал. Говорили, что я прожил уж не одну сотню зим, но умею сбрасывать старую кожу и становиться молодым. Кто-то подглядел и высмотрел мои шрамы на спине, когда я купался, и теперь все живичи были убеждены, что на моей коже высечены Масторава и Варда, добрая и злая богини. А уж сколько всякой чуши про волков ходило...

Больше всего диковинных слухов гуляло по «Лебеди», не иначе Эгиль-болтун расстарался, а уж оттуда они перекидывались на «Сокол». Но пока это не вредило делу, я болтовню не пресекал. Пусть их…

В стаю я пока никого нового не брал, хотел дождаться первого боя. А вот сражений у нас, как назло, и не было.

Не раз на границе нового княжества нас встречала княжья дружина. И то сказать – хирд в семь десятков воинов зачастую оказывался поболее той дружины. Но до стычек не доходило. Я, а точнее Милий от моего лица рассказывал, что норды возвращаются к себе на родину, готовы поторговать годрландскими товарами и прикупить снеди, враждовать ни с кем не хотят, и в подтверждение тому – вот печати других княжеств, что даны в знак дружбы и мира. Обычно все так радовались нашему скорому уходу, что легко дарили деревянные кругляши с искусно вырезанным узором.

И чем выше мы поднимались по реке Лушкарь, тем больше ходило тревожных слухов. Дикие всадники и прежде заглядывали в восточные княжества, но нечасто, небольшим числом и краткими набегами. Так, налетят, пожгут деревню-другую и отступят, а нынче словно вся степь сошла с места и двинулась в западные леса. Потому и встречающие дружины понемногу становились всё малолюднее. Большую часть княжьих воинов отправляли к восточным рубежам.

А в Смоленецком княжестве нас никто не встретил вовсе. И чем выше по реке, тем пугливее казались люди. Кое-где даже убегали в леса при виде кораблей, утаскивая за собой упрямую скотину и не менее упрямых стариков. Но то беды не наши, то беды здешнего конунга.

Мы подходили к первому долгому волоку меж Лушкарью и другой рекой. Потому я решил остановиться на несколько дней, дать людям роздых, а заодно отыскать несколько телег для перевозки скарба. Хирдманы бы перетащили корабли и с грузом, да только выдюжат ли доски с килем? Я не хотел проверять это на деле.

Для стоянки выбрали небольшую излучину с ровным лугом вдоль берега. Там и лес был недалече, и чистый ручеек бежал к реке.

К этому времени все хирдманы так или иначе притерлись друг к другу, каждый знал свое место и свое дело. Я внимательно смотрел, как несколько человек отправились на реку за рыбой, застучали топоры, заготавливая дрова, копейщики и лучники ушли на охоту, не забыв прихватить клетусовца, что умел видеть живность через кусты. Мгновенно меж подпорками протянулись полотнища, прикрывая снедь и поленья от возможного дождя. Офейг непогоду чуял издалека, но порядок есть порядок. В котлах потихоньку закипала вода, с «Сокола» доносилась брань Вепря, наверное, к нему снова пришли выпрашивать бочки с пивом.

Прежде я и сам бы занимался лагерем вместе с остальными, а сейчас нет, нельзя. И не потому, что зазорно, а потому, что не мое это дело. Мое дело – за порядком следить. Вон и Простодушный тоже не бегает почем зря, а присматривает за раздачей припасов, да оставшиеся мешки с коробами перекладывает, чтобы «Лебедь» не кренилась ни на один борт, носом не зарывалась и кормой не приседала. Ладья оказалась ходкой и крепкой, но очень уж податливой: чуть что не так, и она начинала выплясывать кренделя. Сразу видать, что дух в ней бабский, не то что в нашем «Соколе». Впрочем, за время пути Херлиф привык к ее норову. Он часто шутил, что «Лебеди» попросту нужна ласка и забота, вот она и крутит кормой.

В сторонке от лагеря зазвенели мечи. Я усмехнулся: снова Дометий возится с нашими живичами. Вот не сиделось клетусовцу без дела, потому он взялся учить боевому мастерству всех, кто пожелает. Мечами махать умели все, иначе бы не добрались до шестых рун, но вот как в строю стоять да стену щитов держать знали немногие.

– В бою один на один побеждает сильнейший. А в бою пятьдесят на пятьдесят – самые стойкие, – не раз говаривал Дометий. – Тут не след кичиться своим даром или выскакивать вперед, дабы выказать свою доблесть. В строю надо чувствовать соседа, надо стоять прочно и бить крепко. Строй шестирунных может сдержать хельтову тварь. Когда сумеете устоять перед Болли, тогда и станете добрыми воинами.

Только пока им ни разу не удалось выдержать мощного удара Толстяка. Он разгонялся, делал свое тело в разы тяжелей и жестко врезался в строй, раскидывая людей. Нередко живичи потом баюкали левые руки, отбитые во время таких учений.

А если кто хотел проверить свои силы в бою сам-на-сам, то шел в особое место – костяную площадь, что с недавнего времени появлялась при каждой стоянке. Выдумал ее Живодер. Как-то раз он воткнул четыре палки в землю, на каждую насадил по черепу и крикнул:

– Эй, кто меня побьет, получит один фенгари!

От желающих отбоя не было. Живодер обзавелся парой новых шрамов, но и тем, кто вышел против него, немало досталось. Простодушному пришлось выдать бритту серебряные монеты из его доли, чтобы он выполнил свое обещание. Потом, конечно, бились уже не за фенгари, а за астероны или вовсе за мелкую услугу, но костяная площадь теперь стала привычной частью нашего лагеря.

По обыкновению, Хальфсен и Милий, как трехъязычные, были у хирдманов нарасхват. Да, морские и боевые команды знали все, а вот для обстоятельной беседы слов зачастую не хватало. Потому и зазывали наших толмачей заранее, чуть ли не за две-три ночи. И никто не смел обидеть Милия хоть взглядом, хотя он и был всего лишь перворунным. Был случай, когда кто-то из новых живичей назвал его рабом, взятым в хирд заместо бабы, так того болтуна его же сородичи и вразумили. Кулаками и пинками вразумляли вплоть до полного вразумления.

Я обычно устраивался посередине лагеря, возле своего костра, с одними и теми же хирдманами: Херлиф, Тулле, Пистос, Милий. К нам часто подсаживались и другие ульверы, Живодер приходил через раз, заглядывали Рысь, Коршун, Вепрь. А еще на каждой стоянке я звал к себе тех, кто хоть как-то отличился за время перехода, неважно, дурно или хорошо, говорил с ними, награждал или наказывал.

Но в этот раз я послал за Дагейдом, – и не из-за провинности, а чтобы послушать его висы. Он неплохо складывал строки, хоть его образы зачастую выглядели странно, непривычно для нордского уха – слишком долго Дагейд пробыл в чужих краях, подзабыл родные узоры.

Дагейд хотел сложить песнь о случае в поместье Брутссонов, о том, как чуть не стал измененным ради чужой потехи. Дело продвигалось медленно, порой за дневной переход он придумывал всего несколько строк или вовсе ни одной. А на стоянках Дагейд нередко выспрашивал у нордов, какие висы и песни те помнят.

– Белый волк лютует,

Рвет когтями раны.

Не вкусивший твари

К братьям прежним рвётся.

Почему-то переложенные в висы истории звучали иначе: больше, страшнее и весомее. Даже правдивее. И всякий раз, когда слушал неоконченную песнь Дагейда, я заново переживал тот день, слышал рыки тварей, смотрел в желтые глаза измененного и видел в нем Альрика. Это как ковырять пальцем подсохшую корку на ране – и больно, и сладко одновременно.

***

Мы простояли четыре ночи. Телеги нам давать отказались, хотя в прошлый раз деревенские жители пихали их силой и уговорами, никак не могли поверить, что норды идут с пустым трюмом. Милий сказал, что всё дело в диких всадниках, мол, если вдруг нагрянут, так будет на чем зерно с тряпками увозить. Но мне казалось, что всадники далеко. Им досюда через целое княжество пройти придется. Неужто их так запросто пропустят?

Да, пару раз мы приметили на том берегу реки одиноких наездников, но то были живичи, кто-то из здешних. Поди, приезжали глянуть, что тут за хирд на их землях остановился. К нам не лезли – да и ладно.

Хирдманы на скорую руку рубили волокуши, Простодушный еще предложил корабли тащить на новый манер – не катить по бревнам, как делают низкорунные купцы, не поднимать на плечи, а обхватить по низу ремнями, концы ремней дать нашим хельтам. Так и кораблю будет мягче, и менять носильщиков проще. С утра до вечера можно будет идти без остановки. Коровьи кожи здешние пахари продать согласились, и ульверы спешно резали ремни, проверяли на прочность, на всякий случай сплетали вдвое-втрое.

На пятый день показалась на Лушкари ладья. Всего одна и поменьше нашей, но дозорный всё же позвал Хундра, а тот – меня. Потому что на той ладье уж больно ярко поблескивали на солнце островерхие шлемы.

Я сказал, чтоб хирдманам раздали оружие и броню. Может, ладья и не к нам идет, но береженого боги берегут. И не зря сказал. Вскоре корабль подгрёб к нашей «Лебеди», замедлился, поворотился, в воду спрыгнули два хельта и скоренько подтащили свою ладью к берегу.

Ко мне подошел Хальфсен и сказал, что пришлые говорят по-живичски и что спор у них вышел. Женщина хочет сойти на землю, а какой-то мужик ее не пускает. Неужто кто-то с женой совладать не может? Вряд ли тут вторая Дагна объявилась, а с любой другой сладить, поди, нетрудно.

Видать, муж управился со вздорной бабой, так как на берег сошли одни лишь воины.

– Скажите вашему хёвдингу, чтоб шёл сюда! – крикнул набольший из них, кряжистый хельт в такой броне, о которой я пока только мог мечтать.

Пробьет ли мой топор через нее? Только если шипом бить, а лезвием я сам поостерегусь, чтоб топора ненароком не лишиться.

Откликаться я не стал. Много чести! Он не назвался, пришел в мой лагерь, почитай что в гости, а требует так, будто я его трэль или распоследний хирдман.

– А кто зовет нашего хёвдинга и по какой надобности? – отозвался Хальфсен.

– Не твоего ума дело!

Я и сам услыхал бабий голос с ладьи. Звучал он недовольно, будто его хозяйка выговаривала кому-то.

Хельт вздохнул и сказал чуть поласковее:

– Путята я, воин из дружины Смоленецкого князя, на чьей земле вы сейчас стоите. Услыхали мы, что здесь встал немалый хирд, и хоть люд там всякий, но один корабль нордский. Значит, и хёвдинг может быть нордом. Верно ли?

– Верно. Хёвдинг наш родом с Северных островов, а значит, и хирд его тоже северным считается. Зачем пожаловали? Мы идем по торговому пути, никого не обижаем, если что в деревнях берем, так всегда за плату. Неужто порядок какой нарушили? – продолжал отвечать Хальфсен.

Он прожил в Альфарики всю жизнь, потому мы уговорились, что тут толмачить будет он. Милий отлично понимал живичский, но никогда в Альфарики не был и мог по незнанию сказать что-то не то. На нордском вольноотпущенник иногда такое ляпал, что хоть стой хоть падай. Сейчас же Милий стоял возле меня, пересказывал речи Хальфсена и Путяты.

А хельта, видать, покоробило, что беседу с ним ведет какой-то шестирунный, хотя вокруг полно более сильных воинов, в том числе и живичей.

– О том вашему хёвдингу в глаза будет сказано. Пусть подымется на ладью да поживее! И чтоб один, без оружия.

Тут я уж не удержался и расхохотался. Вот же глупец! Привык гонять деревенщину низкорунную, так возомнил, что сможет и нордами помыкать.

Хальфсен же бесстрашно пожал плечами:

– Что ж, гости дорогие, пора вам и честь знать. Сегодня-завтра мы уйдем из этих гостеприимных земель и перестанем тревожить вашего князя.

К толмачу подошел внушительный Дометий и несколько живичей, причем из тех, что присоединились к нам к Годрланде. Холмградские и прочие тревожно смотрели то на Путяту, то на старых ульверов, не привыкли купеческие сыны перечить дружиннику, пусть и из другого княжества.

– Путята! Я же тебе говорила! – с ладьи послышался женский голос. – Помогите мне спуститься!

– Не нужно тебе, кня… Мирава Чеславна, сходить сюда, – вскинулся было хельт, но было уже поздно.

При помощи других воинов на берег сошла невысокая круглолицая женщина – бабой ее называть язык не поворачивался – в парчовом платье. Волосы убраны под плотную шапочку, украшенную золотым шитьем, только длинные нити с жемчугом свисают по бокам. Вот вроде и ростом невеличка, и щеки как наливные яблочки, и руны всего две, а видно, что непростая это гостья. То ли держит себя так, то ли взгляд, как у бывалого воина, то ли и вовсе что-то невидимое, вроде нашей рунной силы, а смотришь на нее – и ни единой непотребной мысли. Ну, разве что у Трудюра. У того такие мысли из головы вовсе не выходят.

– Доброго дня и просторной дороги, дорогие гости! – на хорошем нордском сказала она. – Меня звать Мирава, дочь Чеслава, я жена смоленецкого князя и хозяйка этих земель. Потому приветствую вас в Смоленецком княжестве! Хочу преподнести подарок вашему хёвдингу в знак уважения и благодарности, что не безобразили у нас в гостях.

Вот же хитрая ба… княгиня. Значит, не ты к нам в гости пришла, а мы к тебе заглянули, да еще и подарок, будто мы дети малые, которым суют гостинец за то, что не натворили бед, пока мать с отцом уходили.

Но ее слова, в отличие от надменного Путяты, меня не разозлили. Наоборот – я расплылся в улыбке и кивнул глянувшему на меня Хальфсену.

– Добро пожаловать в наш лагерь, – тут же наклонил голову толмач.

Княгиня шла за Хальфсеном неспешно, внимательно рассматривала и хирдманов, и костяную площадь с черепами, и брошенные недоплетенными ремни. За ней по пятам следовал Путята с двумя дружинниками, не снимал руки с меча, на всех зыркал подозрительно, точно ждал, что мы вот-вот набросимся на княгиню.

В Годрланде я перенял обычай сидеть не только на лавках, но и на коврах с подушками, для походной жизни самое то! Не таскать же за собой лавки со столами. Вот и сейчас я сидел, скрестив ноги, на подушках, а рядом, кто тоже на подушках, кто на чурбаках, сидели Тулле, Херлиф, Феликс и Агний, что из холмградских живичей. Милий стоял позади меня, да еще крутился неподалеку Лавр.

Княгиня обвела взглядом наше сборище и приподняла бровь, мол, кто же из вас хёвдинг? И снова мне пришлось по душе, что она не пытается угадывать, а ждет прямого ответа. Потому я безо всяких хитростей встал.:

– Я Кай Эрлингссон по прозвищу Лютый, хёвдинг снежных волков.

– Лютый волк? – удивилась Мирава Чеславдоттир. – Как из сказа про Вирьаву?

Путята яростно зашептал ей что-то на ухо, махнул рукой на другую часть лагеря. Милий тут же подсказал:

– Говорит, что норды обманывают княгиню. Не может пацан стоять во главе такого хирда. К тому же, говорит, ты тут не самый сильный, а у нордов хёвдинг всегда сильнее всех. Говорит, что там есть норд и повыше рунами.

Поди, на Трёхрукого указал, тот уже на четырнадцатой руне.

– У нордов, – сказал я громко, – хёвдинг не тот, кто выше рунами, а тот, за кем идут воины. Да и твой воин, как погляжу, не главный меж вас двоих, раз позволяет слабой женщине командовать.

Кивнул Лавру, тот споро расстелил небольшой коврик, разложил мягкие подушки. И княгиня, не чинясь, уселась напротив меня, ловко подогнув ноги. Путяте же места не нашлось, и он так и остался топтаться за ее спиной. Добро хоть нашу речь понимал.

– По какой надобности сама смоленецкая княгиня пожаловала к нам?

– Хочу нанять твой хирд! – прямо ответила она.

Я даже растерялся, переглянулся со своими. Херлиф сидел с непроницаемым лицом, только ресницы чуть подрагивали. Тулле, как всегда, улыбался краешком рта, от чего казалось, будто он заранее всё знал и теперь лишь наблюдал за нами. У Агнея отвисла челюсть. Он и представить себе не мог, что наш хирд может позвать сам князь. Ну, пусть не князь, а его жена, но всё равно невероятно. Пистос же не видел ничего особенного: хирд для того и нужен, чтобы его нанимать для каких-либо нужд.

– Сейчас найм не ищу, – отказался я.

Теперь пришел черёд княгини удивляться. Видать, она и не предполагала отказа.

– Разве северные хирды не для того ходят по свету? Отдают свои мечи и топоры в обмен на золото. Ты не спросил ни про плату, ни про работу…

– Тому есть две причины. Первая – мы возвращаемся с найма на Северные острова. Вторая – в Альфарики в найм не иду. Нет у меня веры живичам.

– Может, выслушаешь, что прошу и что предлагаю? Вдруг да и передумаешь?

Путята проворчал что-то невнятное, но явно бранное.

А ведь княгиня не так молода, как показалось вначале. Румяные пухлые щечки придавали ей вид совсем молоденькой девицы, но сейчас я видел и еле заметные морщинки вокруг глаз и меж бровей, и горькие заломы возле рта. Словно она немало ночей провела без сна в беспокойстве.

– Хочу нанять твой хирд на все лето, вплоть до первого снега. Снедь, лечение и починка с меня. Жить будете в хороших домах. Плата – за весь срок каждому хускарлу по…

– До первого снега? – переспросил я. – А что потом? В Северное море не успеем уйти до льда, и придется зиму тут пережидать? Да еще и кормить хирдманов я буду из своей мошны. Какова бы ни была плата, я не хочу сидеть тут целую зиму.

Сказал и тут же мысленно выбранил себя. Мои слова прозвучали так, будто я согласен на работу и сейчас выторговываю лучшие условия. А ведь мне найм и впрямь не нужен. Зачем? Золото есть, люди есть.

– Тогда иное предложение сроком на седмицу-две, – твердо сказала Мирава. – Плачу разом четыре гривны золотом.

Гривна равна нашей марке. Если пересчитать на годрландские илиосы, выйдет под две сотни. И это всего за седмицу-две. Очень щедро. Так щедро, что даже подозрительно. Если мы задержимся тут на этот срок, ничего дурного не выйдет. Но почему такие разговоры ведет княгиня, а не сам князь? Это ведь он ведает казной и решает, нужны ли семь десятков воинов. Или это снова какая-то хитрость? Поманить глупых нордов золотом, а потом обвинить их в чем-то и погнать вон из княжества. Княгиня что-то обещала? Что с бабы взять… Напутала по глупости своей бабьей.

– Скажу прямо, княгиня. Найма не ищу, но твои посулы весьма щедры. Слишком щедры. Потому хочу знать, что за работа такая, за которую дают четыре марки золота. И даже так не обещаю, что возьмусь. Нет у меня веры живичам, особенно тем, что посылают на переговоры жен.

Глава 4

Княгиня приподнялась и пересела поудобнее, сложив пухлые ладошки лодочкой. Даже сейчас, в окружении незнакомых хирдманов, посреди луга, на цветастых подушках, она выглядела хозяйкой, той, кто носит на поясе ключи целого княжества.

– До нас доходили слухи о хирде, что прогневал водную владычицу, убил дочь Ведявы, обманом заманив в свои сети, – заговорила она нараспев. – И о пришлом хёвдинге, что несколько месяцев назад встал во главе прежде вольного Велигорода, потеснив старинные и уважаемые рода.

– Это был обычный найм на поимку твари. Причем наняла нас женщина-нордка. И не просто женщина, а воин, соратница, с которой нам уже доводилось сражаться бок о бок. Да, ее обманули тоже, но ее потери не сравнить с нашими. Она всего лишь перебралась в другие земли вместе с женихом, а нам пришлось бежать, бросив товар. Бежать без припасов, почти без серебра, без груза. И всё потому, что я поверил женщине.

Мирава Чеславдоттир выслушала меня с улыбкой:

– Правду говорят: если мальчика покусала собака, то он и мужчиной будет шарахаться от лая.

Я вспыхнул гневом, но заставил себя сдержаться. Мы на ее землях. Пусть скажет всё и уже уйдет из нашего лагеря, а мы завтра же начнем переход.

– Раньше Смоленец тоже был вольным городом, вокруг по болотам и лесам сидели лутичи, буйчи, варяне да вороничи. С запада каждые пять зим приходили игулы да друлинги. С севера давил богатый Велигород, полотский князь жадно поглядывал сюда, желая оторвать кусок. А смоленецкие рода никак не могли прийти к согласию, кому сколько воинов выставлять, какой силы да в какой броне. Купцы не могли свободно пройти ни по рекам, ни по зимним дорогам, всюду их поджидали лихие люди. Не было порядка на смоленецкой земле. Потому люд решил посадить на княжий стол достойного мужа, и хорошо, если у того мужа не будет интересов в других княжествах, зато будут обученные воины. Думали-думали и позвали на стол хёвдинга Святобоя. Но это прозвание ему дали уже здесь, а отец с матерью нарекли его Свеном.

Нордское имя заставило меня очнуться от дум, наведенных плавной речью княгини. Неужто в Смоленце князем был кто-то с Северных островов?

– Святобой навел порядок, пристрожил соседей, болотные племена привел под свою руку и стал собирать с них дань. Здесь же женился, родил сыновей и прожил всю жизнь. Мой муж, Данияр Свенссон, старший из сыновей Святобоя, помнит, откуда родом был его отец, привечает торговцев, воинов и скальдов с Северных островов, знает множество вис и песен. Потому и я, его жена, понимаю нордскую речь.

– И где же Данияр Свенссон нынче?

– Ушел со всей дружиной к реке Вязьма, дабы оборонить княжество от коняков.

– «Коняков»? – не понял я.

– Диких всадников, что идут с востока. Они себя называют «даланы́н кошлары́» – степные птицы. Вчера прискакал гонец с вестью, что коняки идут и с юга. Как они прорвались через леса Чернобора? Князь воротиться не успеет, да и не спокойно у него, потому я решила нанять хирд, что по воле богов остановился на наших землях в нелегкий час. По глупости обрадовалась, услыхав, что они пришли на драккаре, всё же сородичи князя! Видать, ошиблась.

Слыхать не слыхивал ни о каких Свенах-Святобоях. Может, если бы княгиня поведала, чьих был тот Свен, с какого острова да из какого города, я бы вспомнил. Но даже если бы и знал, что мне с того? Ну сидел норд на княжении в Альфарики, теперь его сын правит, но не бежать же на помощь каждому встречному норду? Единственное, что поменялось после слов княгини, – появилась уверенность, что здесь меня не обманут.

В чем-то Мирава Чеславдоттир права. В прошлый раз хирд был слишком мал и слаб, потому нас и смогли прогнать из Раудборга. А кто сейчас посмеет так сделать? Теперь не мы должны бояться, а нас! Вдруг я скажу, что оговоренная плата мала и нужно больше? Кто захочет воевать с хирдом в семь десятков воинов?

И золота она сулит немало. А еще мне хотелось испытать воинов в деле. Пока это одно название, а не хирд, нужна битва, и не надуманная, а настоящая.

– И куда ты думала послать мой хирд? Уж не в Смоленец ли?

Хвала богам, княгине хватило ума не улыбнуться. Она задрала подбородок, глянула на Путяту и сказала:

– В Смоленце высокие стены и храбрые жители, он устоит перед коняками. А вот деревни и города на юге княжества остались без защиты, но о том пусть Путята расскажет.

Я кивнул, и Лавр принес ковер с подушками для княжеского дружинника. Тот неловко опустился на корточки и кое-как примостился, то и дело ерзая задницей.

– Мы больше реками ходим, – медленно проговорил он, с трудом подбирая нужные слова на нордском. – Посуху дорог немного. Коли коняки идут с юга, им никак не миновать Звениславль. Вот там вы и встанете.

– Перед стенами или внутри?

– Перед стенами вы не выстоите. У этих коняков два сильных бога: один с конской головой, другой – с двумя парами рук, каждая держит лук со стрелами. Потому и дары они отвешивают такие: либо единение с конем, что тот понимает и слушается даже мысли всадника, либо меткая стрельба – хоть на скаку, хоть на бегу, хоть вверх ногами. Вне стен вас враз засыпят стрелами и растопчут.

– Значит, мы будем стоять в городе и ждать. Если придут, так отбиваться. Но почему две седмицы? Неужто князь успеет вернуться с дружиной?

– Перед уходом князь Данияр отправил весть к островным воинам, – вновь заговорила княгиня, – вингсвейтарам. Слышал о таких? Думаю, через пару седмиц к нам придет подмога. Но если решишь задержаться, без дела не останешься. Сейчас любое восточное княжество с радостью примет твой хирд.

– И далече тот Вени...борг? – я не запомнил трудное название города и переиначил его на свой манер.

– Вверх по реке, потом либо верхом, либо волоком до другой реки, но там тоже на коней пересаживаться.

Заметив мою задумчивость, княгиня вдруг вспомнила, что так и не преподнесла обещанный подарок, поднялась при помощи своего Путяты и сама отправилась к ладье, хотя могла послать любого дружинника. Какая же она… любезная! Дала мне переговорить со своими людьми.

Я сказал позвать Дометия, Хундра, Дагейда, Болли со Стейном и тех ульверов, что сами хотели быть. Остальные хирдманы любопытных взглядов даже не прятали. А живичи, что немного приуныли из-за каждодневной гребли, враз ожили. Надо же, мужам три десятка зим, а всё не терпится с кем-нибудь сразиться!

Всем прибывшим я рассказал об условиях княгини, и, к моему удивлению, ни один не высказался против. Наоборот, все горели желанием пойти на коняков. Ну, с живичами понятно. А псам и львятам чего не терпится?

– Золота хотят, – пояснил Хундр. – Мои думают, что с Брутусова добра им ничего не достанется, ведь тогда мы еще не были в хирде, и нашей доли там нет.

Дометий кивнул, соглашаясь с Хундром, и добавил:

– Твой дар. Хочу поглядеть, каков он в бою.

Ну да, клетусовцы-то внутри стаи еще не обжились и не знали всей ее силы.

Трёхрукий Стейн лишь хитро улыбнулся. Они с Болли давно ждали права оказаться в стае.

– Перед Раудборгом не лишне будет, – коротко сказал Простодушный. – Нам нужны знакомцы в Альфарики.

Да, если бы я тогда знал о норде на престоле княжества, может, и не ушел бы в Годрланд. Или ушел бы. Судя по всему, Раудборг гораздо сильнее и богаче Смоленца, здешний князь мог бы и не пойти против того хёвдинга. Одно дело – слушать висы, и совсем другое – ссориться с могущественным соседом ради незнакомого норда.

Вскоре вернулась Мирава Чеславна и преподнесла мне поистине княжий дар: кольчугу с нашитыми пластинами на груди. И если сама кольчуга была сплетена из обычного железа, то пластины знакомо поблескивали, намекая на твариный прах. Самое то для боя с лучниками. Я в ответ подарил широкий серебряный браслет тонкой работы, который выглядел так, будто его не ковали, а плели или вязали иглой. Да, мой дар попроще, ну так я и не князь.

Мы наскоро собрались и пошли в Смоленец вслед за княжьей ладьей.

Конечно, весь хирд в сам город не пустили, я бы тоже поостерегся пускать нас за стену, но я вместе с двумя десятками воинов вошел туда на драккаре. По словам Путяты, дальше реки мельчают, и лучше идти на ладьях, так что я оставил все богатства и часть припасов на «Соколе». Княгиня дала слово беречь драккар пуще глаза, разрешила поставить его в особом месте, где прежде стояли лишь княжьи ладьи. На страже я оставил Вепря и Рысь. Они оба хельты, им незачем прямо сейчас тянуться за рунами. К тому же Леофсун до сих пор прикидывается хускарлом и в случае чего сумеет удивить. Лавр и Милий тоже не пойдут с хирдом, они не воины, толмач и в Смоленце пригодится.

Конечно, я боялся потерять и выторгованное золото, и драккар. А ну как придет князь со своей дружиной и не воротит моё? Но я не хотел быть мужчиной, что боится собачьего лая. Если не воротит сам, значит, я вырву своё вместе с загребущей ручонкой.

А еще княгиня отправила с нами племянника, сына своего брата, если что – послужит залогом. Лучше бы, конечно, взять княжьего сына, но старшего забрал сам князь, а младшие пока не доросли до первой руны.

Из Смоленца мы вышли на трех ладьях, потом племянник с десятком дружинников пересел на лошадей, а мы пошли своим ходом. Не набралось у них столько добрых боевых коней, почти всех увёл князь, а я не захотел ехать верхом, пока остальные хирдманы идут пешком. Но даже навьюченные броней и утяжеленные оружием, мы шли ходко, едва ли медленнее всадников, которым приходилось беречь коней, а под вечер мы и вовсе обгоняли их.

Сам Вениборг меня не порадовал. На холме возле реки стояла крепость с хорошей деревянной стеной, похожей на Раудборгскую, только пониже и пожиже. А на соседнем холме расползались во все стороны дома с огородами и сараями, и там изгородь была такая, чтоб соседская корова случайно в гости не заглянула.

Одно хорошо – коли коняки прорвутся сквозь здешние леса и захотят пойти на Смоленец, им и впрямь надо будет пройти через Вениборг. Дорога тут натоптанная и наезженная одна, а леса кустистые, овражистые и дремучие, никакая лошадь не пройдет. Другое дело – если б коняки по воде умели ходить, но без своих кобыл они, видать, никуда.

А вот вокруг детинца и посада лесов не было, всё вырубили под огороды, пашни и выпас. Я-то думал подстеречь всадников в лесу, перекрыть им путь и вырезать единым махом, а тут скачи – не хочу. Проще отдать им Вениборг, отступить хотя бы на половину дневного перехода и там уж напасть, но уговор с княгиней был иной. Город надо отстоять.

Благодаря княжьему племяннику нас пустили в детинец, и ульверы тут же рассыпались по стенам да постройкам, чтоб осмотреть место. Я же не знал, с чего начать. Единственный раз, когда я защищал какое-то место, был во время спора ярла Сигарра и ярла Хрейна на крошечном островке. Но тогда конунгов хельт, что присматривал за битвой, казался мне чуть ли не подручным Фомрира, а сейчас я сам таков.

Вечером я собрал свой малый совет, куда пришли и Одинец, тот самый племянник, и Полюд, старший в Вениборге, и их приближенные.

– Значится так, – первым начал говорить Полюд, чей дар явно был в силу, – моих воинов тут полтора десятка, все с первым потоком, один я с двумя. Из посада вызывались, брал только тех, что первый поток соединили, всего набралась дюжина. Даров там нет, либо к военному делу негодные, но мужи крепкие, многие с луком дружны.

– Маловато. Всего дюжина? – переспросил Одинец. – Там же тысячи три народу.

– Ну, три не три, а всё ж больше бабы, дети, старики да молодь с двумя-тремя истоками. Князь почти всех забрал, пахать некому!

– Пахать… – пренебрежительно бросил племянник. – Коняки не пашут. Дождались, как дороги обсохнут, вот и примчались. Сейчас бы отбиться, а вспахать успеют как-нибудь.

Полюд покачал головой, но перечить не стал.

Я, конечно, меж них выглядел совсем мальцом. Полюд видел не меньше сорока зим, сам могутный, рослый, плечистый, точно медведь из лесу. Одинец еще не добрался до трех десятков зим и до десятка рун, зато выглядел ну вылитый Роальд Скиррессон, только постарше: личико гладкое, борода с усами светла и блестяща, кольчуга не чета той, что подарила княгиня, вся переливается, меч с каменьями, да и конь у него тоже на заглядение.

– Для начала нужно решить, кто старшим будет, – продолжил Одинец. – Не дело это, когда у войска три головы.

Хальфсен пересказывал мне речи едва ли не вровень с говорившими. Спешить с ответом я не стал, захотел выслушать, что о том думают сами живичи. По пути мы с Одинцом бесед не заводили, потому он не знал, каков я, а я не знал, каков он. Зато я ведал, кто будет тут старшим. У кого больше воинов – тот и старший!

– Я не раз ходил с князем в походы, водил в бой людей и немало слышал о том, как сражаются коняки. К тому же я племянник князя Данияра, и моя тетка Мирава отправила меня как раз для того.

Полюд снова покачал головой:

– Старший по детинцу я, потому буду оберегать стены и людей всеми силами. Но лезть во главу войска не стану, это не мои воины, и командовать ими должен не я.

Одинец радостно повернулся ко мне:

– Моя тетка наняла твой хирд, потому ты должен слушать меня!

А он ведь мне сперва даже понравился, с советами не лез, хирдманов не задирал, трюхал и трюхал на своей лошаденке.

– Твоя тетка наняла мой хирд, чтоб не пустить коняков дальше Вениборга, про тебя она ни слова не сказала. У меня шесть с половиной десятков воинов против ваших неполных четырех, и хельтов у меня поболее. Так что я готов выслушать Полюда, который знает здешние места, но решать, что делать, буду сам.

– У тебя треть хирда – живичи! Ну как я скажу им перейти под мою руку?

– А скажи! – усмехнулся я.

Если он хотя бы заикнется о том, я дождусь, пока он договорит, а потом скручу цепями и кину в реку. А, Бездна, нельзя! Он же мой залог! Значит, в клетку какую-нибудь, чтоб под ногами не вертелся.

Но совсем дурнем Одинец не был. Посмотрел на меня злобно и завел новую речь как ни в чем не бывало:

– И как же думаешь оборонять город, норд? В детинце хоть ограда есть, а посад весь пожгут и пограбят.

– У меня есть имя, живич! У моего отца есть имя. А для непонятливых есть еще и боевое прозвание.

Я никогда прежде не сражался с конными воинами и не понимал, как вообще биться верхом. Неудобно же! Стену щитов не выстроить, мечом особо не размахнуться, да и конь под тобой пляшет. А ну испугается, вздыбится? Как тогда биться? И конь ведь не тварь, он по рунам не растет, его убить проще некуда. Потому на Северных островах хоть верхом и ездят порой, но в битву всегда идут на своих двоих.

Мне думалось, что мой хирд попросту сделает стену щитов перед подъемом на холм и разобьет этих коняков, но Путята ведь не зря сказал, что надо встать на стену, а не перед ней.

– Как сражаются коняки? – спросил я после коротких раздумий. – Нельзя ли пугнуть их лошадей рунной силой? Несколько хельтов, и кони шагу не смогут ступить.

– Пугнуть! Ха! – рассмеялся Одинец. – А ты видел хоть одного коняка?

– Нет.

– Что ж! Мой конь куплен у них. Пойди пугни-ка его!

Я глянул на Трёхрукого Стейна и мотнул головой, мол, пойди проверь. Заодно посмотрю, послушается ли. Из-за того, что я познакомился с Болли и Стейном, пока был еще карлом, а они уже хельтами, я никак не мог поверить, что они сами по доброй воле пошли под мою руку. Казалось, будто они все время проверяют меня, взвешивают и оценивают.

Трёхрукий без малейшей заминки поспешил во двор к стойлам. До нас донеслось испуганное ржание, треск и брань живичей.

– Все кони взбесились, взбрыкнули, а вороной едва ухом повел, – доложил Стейн, вернувшись. – Я не во всю силу надавил, иначе б те померли, но вороной конь на удивление крепок.

– Коняцкие лошади стоят дорого, – заметил Полюд. – Их покупают князья да дружинники с двумя потоками как раз из-за их стойкости. Они и тварей не боятся. А уж если на такой лошади коняк с даром, так чудится, будто у них одна душа на двоих. Лошадь сама знает, куда бежать, когда останавливаться, а когда и к земле припасть. Видел, как одного такого стрелами осыпали, а он верхом вертелся, как уж, окованным боком принимал.

– В бой сам-на-сам они не спешат, – подхватил Одинец. – Нахлынут гурьбой, точно волна, выпустят по две-три стрелы каждый, коня поворотят и назад, а там уже и вторая волна накатывает. И так, пока все колчаны не опустеют. Лишь потом достают мечи, чтобы добить оставшихся.

– Значит, у них стрелы и мечи. Щиты? Броня? Шлемы? На коне железо есть?

– Щиты редко, с ними ж неудобно стрелять. Коняки попроще в толстых халатах или шубах, на голове шапка с мехом, а те, что побогаче, могут быть и в шлемах, и в доспехе из пластин.

Я силился вспомнить что-то подходящее из тех книг, что мне читал Хальфсен, но там враги были получше: либо сидели за стенами, как мы сейчас, либо вставали в чистом поле, чтобы сразиться честно, лоб в лоб.

Стена щитов не закроет нас от стрел полностью, да и стоять намертво, чтобы опустошить колчаны коняков, как-то не хочется. Поймать их возле самого города тоже не выйдет, слишком уж широко тут все вырублено. Да, на холм, где стоит детинец, не всякий конь с нахрапу заскочит, но зачем им вообще ехать сюда, если рядом, на соседнем холме, раскинулись постройки, где и скотина, и бабы, и утварь всякая. Конечно, серебром там особо не разживешься, ну так другой добычи хватает.

А если отдать им посад на разграбление и напасть, когда они поведут полон и скотину обратно? Тут скачи не скачи, добычу-то не бросишь!

– Бросят, – сказал Полюд. – Отъедут подальше и наскочат заново, постреляют вместе с полоном. Да и не дело это – своих нелюдям отдавать.

Выкопать ров? Несколько рвов? Раскидать колючки против лошадей? Сделать ограду? Пусть хлипкую, на один раз, которую любой карл повалит, главное, чтобы кони не перескочили зараз. Полить траву маслом и поджечь, как коняки пройдут это место, чтоб не смогли развернуться?

Всю долину возле города мы, может, и не успеем раскопать, но хоть что-то. И надо перекрыть дорогу из Вениборга в Смоленец, устроить завал из бревен, чтобы даже хускарлы зараз не растащили.

Но я хотел не просто не пустить коняков мимо города, я хотел битвы. Хотел стаей напрыгнуть и перегрызть им горло, получить еще несколько хельтов.

– Брод, – негромко подсказал Херлиф.

Брод? А, вот же Бездна! Тут же еще река под боком, конякам всяко придется ее переходить.

– Полюд, а где поблизости брод? Где они будут переходить?

– Брода тут нет, ладьи свободно ходят, да и река-то неширока, любой переплывет. И обрывов тут почти нет, полого по обеим сторонам.

– Значит, они могут перейти где угодно, – вздохнул я.

Может, скрытники сделать? Спрятать там пару десятков хирдманов, а как коняки пройдут, так пусть выскочат и закроют им дорогу? Только вот руны-то не скроешь. Эх, не надо было Рысь в Смоленце оставлять! Он бы спрятал воинов.

Вот есть же дары, которые всегда с человеком: сила, ловкость, исцеление, чуткий слух. А есть такие, где нужно еще и самому постараться. К примеру, меткость! Если к луку непривычен, то нацелишься ты, может, и верно, но сумеешь ли натянуть тетиву? Вовремя отпустить ее? А учесть ветер? Дождь? Без опыта и твердой руки толку от твоей меткости не будет. Или вот дар Рыси. Даже в стае не каждый сможет скрыть свою силу, для того умение нужно и привычка. Или Квигульв! Я даже с его даром не так хорош с копьем, как другой умелый копейщик, потому как привык к своему топору.

Словом, ни одной дельной мысли у меня не появилось. Лошади, стрелы, коняки…

И так было, пока не заговорил Дометий. Причем заговорил на своем, на фагрском, чтобы не спотыкаться на каждом слове, Хальфсен-то всяко перескажет лучше.

– Порой много думать – тоже плохо. К тому же ты, Кай, думаешь неверно. Ты всё смотришь на врага, видишь его силу, ищешь слабости, но для чего? Они лучше тебя знают, в чем хороши и в чем плохи. Надо думать о себе, о своих воинах. В чем наша сила? Где наша слабость? Вот об этом надо думать. Враги-то нас еще не видели! Они ничего не знают о нас.