Сага о Годрланде

Песнь 1. Глава 1

Я стоял на корме, привычно придерживая правило, смотрел вперед и ждал. Размеренно подымались и опускались вёсла, с каждым взмахом подталкивая мой драккар вперёд, всё ближе и ближе к устью реки. И пусть берега уже раздвинулись, напоминая о полузабытых водных просторах, и пусть взволнованно кричат чайки, и пусть воздух пахнет не затхлой сыростью, а свежей крепкой солью, но это всё ещё было не то.

У меня чесались руки взяться за весло и самому грести что есть силы, пока «Сокол» не долетит до моря.

Море!

Как я истосковался по нему! После нескольких месяцев скитаний по узеньким речушкам Альфарики, после их изгибов и петель; после бесчисленных отмелей, где «Сокол» не раз вставал намертво, завязнув в топком иле или песчаных намывах; после неожиданных столкновений с корягами, бревнами и тварями; после непроходимых порогов и переходов между реками, когда ульверы волокли корабль на своих плечах; после сражений со степняками и разбойничьими ватагами...

Нет, ни северные корабли, ни северные люди не годятся для плаваний по тесным рекам. Нам нужны моря, воздух, простор повсюду, куда достаёт глаз. И пусть шторма, пусть морские твари, пусть переменчивые ветра из ноздрей величественного Хьйолкега! Зато свобода!

Но как я ни ждал, как ни вглядывался в водную гладь и обрывистые берега, всё равно не сразу понял, что мы уже в море. Лишь когда «Сокол» прошел мимо выступающего мыса, и перед его хищно распахнутым клювом раскинулась бесконечная синева, я понял, что мы это сделали. Мы прошли весь путь из Северного моря в Южное!

Я бросил правило, опустил руку в воду и слизнул капли с пальцев. Яркая горечь соли обожгла язык.

– Море! – воскликнул я.

Мои парни на миг застыли, потом подняли вёсла и повскакивали с мест, оглядываясь на морские дали.

– Море! – счастливо закричал Лундвар.

– Нарл! – вторил ему Эгиль.

– Дранк! – внезапно выкрикнул Видарссон.

Робко улыбался Хальфсен, впервые увидевший море. Хоть я сказал, что беру его не хирдманом, а всего лишь толмачом, но позволил ему подрасти до пятой руны. Впрочем, усилился не только он. До девятой руны добрался Вепрь. Насильно впихнули руну Дударю, чтоб укрепить его дар исцеления. Видарссон и Трудюр стали восьмирунными. Простодушному до хельта остался всего один шаг. Отчаянный полностью оправдал свое прозвище, в одиночку отправившись в лагерь разбойников. И хоть его там едва не искромсали на мелкие кусочки, но девятая руна исцелила его и позволила дождаться остальных хирдманов.

Мой хирд изрядно осильнел. Целых пять ульверов крепко стояли на девятой руне. Наверное, некоторые из них уже могли бы стать хельтами, но без твариных сердец они придерживали руку и делились благодатью с другими.

Парни радовались, глядя на море, а я – глядя на них. Меня переполняла такая гордость, будто ульверы были моими собственными детьми, хоть зачастую они вели себя неразумно. К примеру, зачем Эгиль спрыгнул с драккара? Мы же ничего не знаем об этих водах! Вдруг тут водятся неведомые твари или ядовитые змеи? Но Кот с довольной мордой сделал круг возле корабля, потом вскарабкался обратно, встряхиваясь и разбрызгивая соленые капли на всех ульверов.

Сейчас, по моим подсчетам, шёл месяц Хунора, конец лета, но тут, на Южном море, было весьма жарко и солнечно. Никогда не думал, что морская вода может быть теплее парного молока. Наверное, тут и бань не строят. А зачем, если можно помыться и так?

Хотевит, уже бывавший в Годрланде, рассказывал, что баню там тоже уважают, только делают иначе, не как в Альфарики или на Северных островах. Будто это огромный каменный домина, куда приходят важные люди со всего города, там много чаш с водой, а вода всякая: и горячая, и теплая, и прохладная. А еще будто в той бане можно не только мыться, но и поесть, и выпить, и на пляски посмотреть. Хотя в чем забава смотреть, как другие пляшут? Веселее же выйти из-за стола, самому потопать ногами да похлопать руками! Правда, зачем это делать в бане, где и мокро, и скользко? Да и голышом при всех выплясывать как-то чудно. Дикие люди эти годрландцы!

Жирный много чего нарассказывал и о Годрланде, и о самом наибольшем городе – Гульборге, который на тамошний манер называется Альмуба́рака(1). Сказывал, что сарапы легко захватили город, хоть он с виду и неприступный, порядки особо не меняли, даже конунг там сидит не сарапский, а свой, годрландский. Богу-Солнцу тоже не заставляли молиться, только сольхусов настроили всюду, а так – молись кому хочешь, верь в кого хочешь, главное – плати вовремя. С тех, кто своим богам кланяется, берут подать повыше, а с солнечных – поменьше, потому многие купцы быстро переменили веру. Торговцы-норды тоже напоказ носят круги и вертят руками на сарапский манер, чтоб поменьше платить.

Я всему, что наговорил Хотевит, особо не верил, слишком уж много чудного он наплел и про обычаи, и про порядки в Годрланде. Поживем – увидим. Главное-то я уразумел: ни с кем без него не заговаривать, вести себя тихо, не задирать ни рабов, ни свободных, баб без спросу не щупать, серебро не показывать. Как будто у нас было серебро!

Это мы сейчас чуток отъелись, уже после Холмграда, где я потратил почти всё, вплоть до браслетов и шейной цепи, а до того с припасами было совсем туго. Конец весны, толком ничего не выросло, зимние запасы в деревнях съедены во время пахоты. Сельчане жуют корни лопуха да молодую лебеду, а выживший скот берегут для приплода. Мы, конечно, охотились, ловили рыбу, но на то и время нужно, и знание здешних охотничьих троп. Да и много ли мяса с оголодавшего тощего лося? Едва ли хватит, чтоб накормить два десятка крепких мужей.

Поначалу я еще прислушивался к Хотевиту, входил в прибрежные деревушки с добром, предлагал серебро за еду, но нам давали жалкие крохи: несколько горстей зерна, одну-две облезлые курицы, подгнившие оттаявшие яблоки. Да и по самим сельчанам, которые далеко не все разумели живичский, было видно, что нет у них лишних харчей.

Жирный всё твердил, мол, жалко людей. Их, может, и жалко, да своих мне как-то жальче, потому вскоре я перестал скромничать и начал выгребать из селений всё, что там было, вплоть до последнего зернышка. Поди, на лебеде и лопухах вытянут как-нибудь. И двоих сородичей Хотевита выкинул в одной из деревень: толку с них мало, а жрут они не меньше нашего.

Только в Холмграде я закупился припасами впрок, хоть и заплатил тройную цену. Если Хотевит обманет и не вернет серебро за украденные товары, я его своими руками задушу, а Дагну приволоку обратно в Раудборг и продам Жирным. Пусть хоть что с ней делают!

– И сколько еще до Гульборга? – спросил я у Хотевита.

– При попутном ветре за два дня дойдем, – ответил тот. – Если следовать на юг, мимо не проплывешь.

Что же, осталось совсем немного. Всего два дня, и мы начнем искать колдуна или лекаря для Альрика. И непременно вытащим из него ту дрянь.

За прошедшие месяцы Беззащитный ни разу не заговорил, ни разу не полез в бой, ни разу не сказал мне, что я дурень бестолковый. Он будто умер, хотя всё еще дышал и ел. Сунешь ему миску с кашей – жует, не дашь – так и просидит, не подымая головы.

Тулле сказал, что Альрик пока жив, что он борется с тварью внутри себя, но времени осталось мало. Капля пролитой им крови, первая вспышка гнева – и всё, он исчезнет, превратится в вылюдь. Он уже и так изрядно изменился – еще больше усох, крепкие мускулы увяли, некогда выбеленные волосы потемнели. Альрик будто постарел на десяток лет.

А я… А я привык к тому, что я хёвдинг. Теперь ульверы были только моими, и дело даже не в Скирировом даре. К нему я смог прикоснуться недавно, всего месяц-полтора назад, и всякий раз меня обжигало болью, ничуть не меньшей, чем прежде. Просто я привык. Тулле сказал, что мне будет легчать с каждой полученной руной, вот только руны с моим условием с каждым разом добывать всё сложнее. За весь долгий путь от Раудборга до моря я ни разу не встретил никого сильнее себя, с кем можно было бы подраться. Нет, в Холмграде, конечно, были хельты, но не набрасываться же мне на всякого, кто может одарить меня благодатью? Хватит мне врагов и в Раудборге. А вот попавшиеся нам твари и разбойники не сумели перебраться через десятую руну.

Я начал понимать, что мое условие тяжелее, чем у Сварта, Альрика и даже Свистуна, особенно теперь, когда я уже стал хельтом.

***

Два дня пролетели быстро.

Мы даже не пристали на ночь к берегу, а лишь убрали весла и парус.

Что меня поразило в здешних водах помимо жары, так это обилие кораблей. Почти все время либо впереди, либо позади мелькали чьи-то паруса. Сновали рыбацкие лодки, спешили живичские ладьи, а один раз мимо прошло огромное судно с двумя рядами весел, высокой палубой и двумя площадками на носу и корме, откуда на нас посматривали лучники. С такой высоты наш драккар и мои хирдманы были у них как на ладони.

Я попытался посчитать количество весел, чтобы понять, сколько же там воинов, но Хотевит сказал, что в Годрланде на веслах сидят рабы, причем не только безрунные, а всего на дромоне обычно две-три сотни человек.

– Как же они доверяют грести рабам? А если рабы набросятся на них?

На Северных островах трэлей не допускали до вёсел. Считалось, что если вдруг такое всё же произойдет, то трэля до́лжно освободить.

– Тут много чудного для нордов. Потому я и прошу не вмешиваться ни во что, даже если тебе покажется, что это несправедливо или неправильно, – еще раз напомнил Хотевит.

– Что к примеру?

– К примеру, если увидишь, как кто-то бьет женщину.

Я пожал плечами. Никогда и не подумал бы лезть в такое. Мало ли, вдруг это муж поучает жену или рабыня провинилась.

– Или если увидишь норда в цепях. Или если ребенку на твоих глазах отрубят руку. Так-то в Гульборге много иноземцев, никто не удивится при виде нордов. Кого только тут не встретишь! Но безъязыких часто обманом делают виновными и забирают у них всё вплоть до свободы. Здесь рабом может стать любой, даже хускарл.

– У меня для того Хальфсен есть, – кивнул я на нашего толмача.

– Может, речь он и разумеет, а вот обычаев здешних не знает. Были бы вы купцами, с вас бы просто содрали побольше серебра, а с воинов что взять, помимо мечей и свободы?

– Еще немного, и я пожалею, что послушал тебя и пошел в Годрланд. Может, ты тоже думаешь нас продать?

Жирный усмехнулся.

– Не равняй живича с фаграми или сарапами. Мы свое слово держим.

– Пока что-то не приметил.

А вскоре после того показалась земля. Мы поворотили на восток и шли до тех пор, пока не увидели узкий пролив. На западной части мыса и раскинулся тот самый Гульборг, о котором я столько слышал.

Издалека виднелись стены, крыши многочисленных домов, какие-то узкие шпили. И едва ли не ярче солнца что-то в городе блестело, да нет, не блестело, а полыхало заревом, заставляя щуриться и отворачивать лицо.

– Это главный сольхус, – пояснил Хотевит. – Огромный домина, у кого крыша сделана куполом и обита золотом.

– Подлинным золотом? – недоверчиво спросил Простодушный.

– Самым подлинным, хоть и раскатанным в тонкий лист. Многие пытались украсть его, да только всех их казнили лютой смертью.

– Дураки, поди, были. Умных бы не поймали, – хмыкнул Эгиль.

– Если кого-то из вас поймают на ограблении сольхуса, то виновного убьют, всех остальных продадут в рабство, а полученное золото переплавят и пустят на ту же крышу. Меня и Дагну тоже не пожалеют. Самое глупое, что вы можете сделать в Гульборге, так это ограбить сольхус. Или оскорбить солнечного жреца. Если вы и впрямь думаете туда полезть, лучше прямо сейчас убейте меня.

«Сокол» тем временем подходил к берегу все ближе и ближе, и вот уже я разинул рот, глядя на бесконечно высокие каменные стены, густо усеянные огромными квадратными башнями. Какой же они высоты? В десять моих ростов? А дома позади них были еще выше, словно там жили не люди, а великаны.

Мы медленно шли под стенами, огибая мыс. В самом узком месте пролива друг напротив друга стояли две башни, отличавшиеся от других.

– Тут понизу проходит железная цепь, – пояснил Хотевит. – Если вдруг враг захочет напасть с моря, ее поднимают и перекрывают путь.

– Тогда как сарапы захватили Гульборг? С моря ли, с суши – тут одни стены чего стоят! Через них не перепрыгнет ни хельт, ни сторхельт, да и разрушить их не выйдет. Неужто сарапы настолько сильные?

– Дед говорил, что сарапы и впрямь сильны. Их много, они не боятся ни смерти, ни боли. Воины высоки рунами и умелы с копьями и мечами. Но Гульборг они захватили хитростью. Какова бы ни была прочна скорлупа, орех может сгнить изнутри.

Гавань Гульборга выглядела, как площадь во время ярмарки. Огромные пузатые корабли медленно покачивались, осторожно загребая десятками весел, а вокруг них шмыгали лодчонки, как голопузые детишки возле мамки. Одна из таких лодок подобралась к нам, едва не попав под взмах носового весла, и чернявый кудрявый карл, сидящий в ней, заголосил так, будто мы и впрямь потопили кого-то.

– Чего это он? – недоуменно спросил я.

Хальфсен прислушался и сказал:

– Он говорит, что мы должны взять его на борт, он покажет, куда отвести корабль. Вроде бы он служит тут, на пристани.

Я кивнул, и Вепрь протянул тому карлу руку, чтоб помочь перейти к нам. Чернявый же не замолк, а продолжил трещать. Уж не знаю, как Хальфсен вообще что-то разобрал в его трескотне, но наш толмач справлялся:

– Его зовут Аретас, он спрашивает, по какой нужде мы прибыли в Гульборг.

– А какое ему дело? – нахмурился я.

Хальфсен пересказал мой вопрос.

– Говорит, если торговать, то это один причал, где есть грузчики, склады неподалеку и всякое такое. Если в найм, то другой причал, подалее. Если мы посланцы от каких-то земель, тогда он отведет в иное место.

– Скажи ему, что ни то, ни другое, ни третье. Пришли по своим делам.

Фагр кивнул, будто что-то понял, и начал говорить, куда плыть.

Мы шли согласно его указаниям, но я то и дело отвлекался, засматриваясь на берег. Ладно – каменные стены, ладно – золотая крыша сольхуса, но чтобы всё побережье обложить камнем? И не абы как, а ступенями, чтобы удобнее подниматься было. Я такое видел впервые. Недаром этот город называют золотым(2).

Чернявый довел нас до места, запросил плату. Стиснув зубы, я протянул ему последний обломок серебряного браслета, больше у меня ничего и не осталось, только топор да броня. В Холмграде я платил за всё из своей мошны, не стал брать ни единой марки у своих хирдманов, ведь по моей вине мы оказались нищими. Но я надеялся, что в Гульборге Хотевит быстро заберет долг у здешнего купца, иначе мне придется просить у ульверов их серебро. А ведь еще неизвестно, как много запросит лекарь…

Получив плату, чернявый спрыгнул обратно в свою лодку, которая всё это время следовала за нами, а мы подошли к причалу. Там полуголые загорелые дочерна рабы приняли от нас канат, споро замотали вокруг кнехта. И не успел я ступить на каменный берег, как ко мне подошел мужчина в бабском одеянии. Сам-то вроде обычный, тоже чернявый, как и многие тут, а нацепил на себя аж два платья: нижнее – светлое с длинным рукавом и верхнее – узорчатое с коротким рукавом, оба прям до пят спускаются, разве что пояском не перехватил в отличии от наших женщин. А из-под платьев голые пальцы торчат, но вроде не босой, подошва тоненькими ремешками к ступне прикручена. А за ним следовали двое воинов, и хоть они-то были в коротких рубахах, зато без штанов, так и сверкали волосатыми ляжками.

Да, тут и впрямь было жарковато, я и сам был в одной нижней рубахе, сняв шерстяную, но не настолько, чтоб без штанов ходить.

– Он спрашивает, надолго ли мы прибыли, по какой надобности, откуда, как нас звать, сколько людей и какой силы, а также требует плату за причал, – сказал Хальфсен.

– Так мы же только что заплатили! Ну, тому, который в лодке.

– Он говорит, что тому платить было не обязательно, мы могли и сами подойти к любому причалу, откуда бы нас направили в нужное место. А этот служит здешнему конунгу и без платы нас в город не пустят.

Я окинул взглядом бесштанных воинов. Хускарлы, точно не сарапы, на поясе у каждого короткий меч, в руках – небольшое копье, на голове – шлем, за спиной – небольшой щит. Уверен, что убью их обоих прежде, чем они успеют хоть что-то сделать, слишком уж спокойные и сытые рожи у них были.

– Ответь на его вопросы и заплати, – сказал Хотевит. – Если нападешь на него – в город не попадешь, всё равно отыщут и казнят.

Да я и не собирался ни на кого нападать. Просто мне не по нраву, что с нас содрали уже двойную плату, а мы еще и в город не вошли. Неужто тут всё будет вот так?

– Сам ему ответь и сам плати, – сказал я.

Хотевит через Хальфсена рассказал всё, что требовалось. Мужик в бабском платье слушал и царапал что-то на дощечке, скорее всего, записывал слова Жирного. Теперь, даже если он что-то забудет, всегда сумеет вспомнить, заглянув туда.

Когда Хотевит передал фагру требуемое серебро, тот напоследок сказал, что мы можем оставаться в Гульборге не более трех месяцев, если только не найдем себе покровителя, который возьмет нас под свою защиту, или не пойдем в войско Годрланда. Сказал, что нам нельзя спать на своем корабле или на улицах города, нужно обязательно поселиться на постоялом дворе или в чьем-нибудь доме, если нас кто-то пустит.

Вот же странно! Если в Сторбаш приедет гость, пусть и иноземный, отец примет его радушно, не возьмет никакой платы, поселит в лучшем доме, накормит, напоит. А когда я приплываю куда-нибудь, с меня всякий хочет содрать серебро: и за постой, и за причал, и за стол.

Фагр ушел, отдав нам небольшую дощечку с узорами.

– Что за покровитель? – спросил я у Хотевита, засунув дощечку к себе в мошну.

– Тут есть благородные люди, что-то вроде ваших ярлов. Если ульверы вдруг пойдут к одному из них на службу, тогда он будет считаться вашим покровителем. И если вы кого-то убьете или что-то натворите, спрос будет не с вас, а с него.

– Я и сам могу за себя ответить.

– Тут считают иначе. Без покровителя в Гульборге сложно. Даже мой род смог открыть здесь свои лавки, лишь когда договорился с одним благородным. За его покровительство дед заплатил немало и каждый год продолжает платить.

– А кроме своего имени, что он вам дает?

– Ничего, – усмехнулся Хотевит. – Многие благородные рода до сих пор живут в достатке лишь потому, что продают свое покровительство.

Ну, мне-то не нужен никакой покровитель и защитник. Трех месяцев вполне достаточно, чтоб отыскать лекаря, исцелить Альрика, забрать долг у Жирного и убраться отсюда.

______________________________________________

1 Альмубарака – с арабского – благословенный

2 Гульборг — с нордского переводится как золотой город.

Глава 2

Посмотреть на каменный город хотелось всем, но я не знал, где Альрик будет в большей опасности. Судя по толчее возле ворот, на улицах Гульборга тоже людно. Мало ли, кто-то толкнет Беззащитного или перепугается, увидав столь могучих воинов, пробудит тварь, спящую в Альрике… А мне не хотелось убивать его, будучи так близко к чудодейственному лекарю.

Оставить его в гавани? Помнится, что в Раудборге это не помогло.

Поразмыслив еще немного, я всё же приказал Альрику и Тулле ждать нас на корабле. Сперва отыщем место, где будем жить, желательно подальше от людей, а уж потом проведем Беззащитного через город, удерживая моим даром. Вепрь также вызвался остаться.

– Дагна, ты с нами не идешь, – напоследок сказал я.

– Это почему? – спросил Хотевит.

– Только она сможет сладить с Альриком, коли что.

А еще без Дагны Жирный не сможет меня обмануть или заманить в какую-то ловушку, сначала пусть вернет золото.

Дагна усмехнулась, но спорить не стала, уселась на носу «Сокола» и принялась переплетать волосы, укладывая их вкруг головы, в точности как у тех женщин, что стояли возле соседнего причала.

Я окинул взглядом ульверов. Да, в изрядно обтрепавшейся одежде, да, с загорелыми дочерна лицами и просоленными волосами, да, без браслетов и цепей, но какие же молодцы! Крепкие, жилистые, со сдержанной рунной силой, что так и пыхала от них, с блеском в глазах. Они устали от долгого пути и жаждали посмотреть на иные земли, где золота столько, что им обивают крыши.

Рыжий Леофсун Рысь пытался заговорить с полуголым рабом, что вытаскивал поклажу из соседнего корабля и складывал к ногам женщин, но так и не сумел найти слова, знакомые им обоим. Простодушный хлопал своими коровьими глазами, прикидываясь наивным простачком, впервые увидевшим такую роскошь. А вот Видарссон не притворялся, он крутил головой туда-сюда, толкал Аднтрудюра и спрашивал, как такое может быть. Как может быть, чтоб мужи ходили в платьях? Почему у некоторых мужей гладкие лица, хотя они явно не дети? Почему вон там ходит черный человек? Шурин небрежно отмахивался и разглядывал фигуры женщин, которые смутно угадывались под многослойными одеждами.

Эгиль Кот морщился от вони, которой была пропитана вся гавань, словно в ее воды гадили не одну сотню лет. Бьярне Дударь нетерпеливо переступал с ноги на ногу, ему явно хотелось посмотреть на тот самый сольхус с золотой крышей. Сварт почесывал шею под бородой, его лицо раскраснелось, рубаха прилипла к телу. Он хуже всех переносил жару. И ведь ни одного деревца поблизости, чтоб укрыться в тени. Стейн смотрел на городские стены, щурил глаз, подымал руки так, словно примеривался, сумеет ли отправить стрелу до самого верха.

Когда Рысь отстал от несчастного раба, к тому прицепился Живодер. Он углядел шрамы от кнута и заинтересовался ими. И хотя Живодер не был столь умел в языках, как Леофсун, он смог заговорить с рабом, хоть и одними жестами. Рядом стоящий карл в длинных платьях тут же вмешался и накричал на своего раба. Хальфсен сказал, что фагр гневается из-за промедления, мол, и так затянули с выгрузкой. Тогда Нотхелм Бритт шагнул к соседнему причалу, ухватил тяжеленный сундук и легко перетащил его на причал, потом быстренько перекинул еще несколько коробов. Бродир Слепой стоял возле Свистуна и что-то тихо с ним обсуждал, внезапно они оба громко расхохотались.

– Офейг, а не чуешь ли дождя вскорости? – спросил Лундвар Отчаянный, вытирая пот с лица.

Наш Бессмертный, глотнув воды, покачал головой:

– Так чисто, будто здесь дождей вовсе не бывает.

Самым свежим среди нас выглядел Коршун, скорее всего, из-за своей сарапской крови.

Я хлопнул по плечу Квигульва Синезуба, который всё никак не мог уразуметь, почему ему нельзя взять с собой любимое копье.

– Пойдем!

Мы поднялись по каменным ступеням, на воротах я показал выданную мне дощечку, и мы прошли внутрь.

Между первой и второй стенами было несколько десятков шагов. И я подумал, что те хускарлы и хельты, которые при помощи веревок, лестниц или собственной силы переберутся через первую ограду, будут мгновенно расстреляны со второй, ведь ее высота была в два с лишним раза больше. Три десятка шагов… Это не так уж и много. Их можно пробежать за несколько мгновений, вот только стрела, что летит сверху вниз, промчится еще быстрее. Тут даже не нужно ничего уметь, знай себе натягивай тетиву и накладывай стрелы. Или кидай копья. Или швыряй камни.

И что делать тем, кто выжил и добежал до второй стены? Снова кидать веревки? Тащить за собой огромные лестницы, высотой с корабельные мачты?

Нет, сарапам повезло захватить этот город изнутри, потому что я не знал, каково должно быть войско, что сможет пробиться через эту защиту.

Проход через вторую стену шел прямиком через одну из башен. Там у нас снова попросили показать дощечку, и мы вместе с десятками других людей вошли в сам город. Хотевит замахал руками, показывая следовать за ним.

Тут всё было каменным:дорога под ногами, дома, статуи. Здания возвышались над нами на пять-семь или даже десять ростов, причем понизу их стены были глухие, без единого проема, а вот поверху уже появлялись окна и даже двери, обрамленные выступающей решеткой. Я сначала не понял, зачем нужны двери так высоко. Конечно, любой карл сможет спрыгнуть оттуда, но забраться-то уже не выйдет. К тому же и мужчины, и женщины тут ходили в одинаковых длинных платьях, да еще и с тяжелыми накидками на плечах. Неудобно прыгать! А потом я увидел, как на одном таком выступе сидит женщина и переговаривается с кем-то внизу. Значит, это сделано для ленивых людей, которым не хочется спускаться.

А еще тут было людно и шумно. Мой хирд не очень-то был и приметен в этой яркой толчее. Ульверы только и успевали вертеть головами, громко обсуждая прохожих. Вон идет женщина в свободном платье, а за ней раб несет навес на палке так, чтобы тень падала на хозяйку. Хотя... Я пригляделся к госпоже и засомневался, а баба ли это? Может, просто уродина? Или всё же мужик, только с гладким лицом? Ни волосочка на подбородке. Даже у меня отросла куцая бороденка. А потом посмотрел на других прохожих и понял, что тут многие мужи ходят с бритыми лицами. Аж передернуло от эдакой мерзости. Платья бабские, морды гладкие, может, у них и между ног тоже… гладко?

Вон те – точно женщины, с выпуклостями, а на их головах огромные тюки и корзины. Одна несла тяжелый кувшин с водой, и ни одна капля не выплеснулась оттуда. Мерзкими голосами верещали ослы, нагруженные так, что из-за поклажи виднелись только уши и хвост.

Сзади послышались крики, и люди на улицах расступились, отошли поближе к стенам домов. Хотевит сказал нам сделать то же. Мы послушались и вскоре увидели троих карлов с перьями на круглых шапках, которые шли и кричали «Дорогу! Дорогу», как нам пояснил Хальфсен. А вслед за ними восемь черных рабов несли на своих плечах повозку без колес, зато с крышей. Я подумал, что внутри, скорее всего, важный груз, но когда они прошли мимо меня, занавесь на повозке всколыхнулась, и я увидел, что там сидит человек. Судя по бороде, муж. Хотя как знать, вдруг у них тут и бородатые женщины водятся. Может, калека? Или хворый, что спешит к знаменитым годрландским лекарям?

Уступать дорогу пришлось еще три раза, но там за крикунами ехали всадники, судя по смуглой коже и угольно-черным бородам, сарапы. Они выглядели не так, как солнечные жрецы в Бриттланде или на Северных островах. Во-первых, они были хельтами, во-вторых, одежда на них блестела и переливалась золотом, да и головы их не сверкали проплешинами, а были покрыты развевающейся тканью, перехваченной на лбу жгутом, а в-третьих, они были вооружены мечами и короткими копьями.

Попетляв еще немного, Хотевит остановился перед небольшим домом, всего лишь в четыре моих роста вышиной, постучал в дверь, назвал свое имя, подождал еще немного, и вскоре ему открыл рослый светлобородый мужчина живичской крови. Они обнялись, Хотевит показал на нас рукой, сказал что-то, и лишь после этого мы вошли.

После палящей уличной жары, где даже камень под ногами обжигал пятки, в доме показалось прохладно и темно, но Хотевит не остановился в просторной богато обставленной комнате, а прошел дальше и вскоре открыл еще одну дверь, ведущую наружу.

Мы что? Шли сюда только ради того, чтобы пройти через дом и снова выйти на улицу?

Но когда я прошел за Жирным, то увидел дворик с деревьями и цветами, где сладко пахло и веяло влагой от небольшого озерца, чьи берега были обложены цветными мелкими камушками.

– Подождите здесь, – сказал Хотевит, – скоро вам принесут напитки, а потом и угощение.

А сам вернулся в дом.

Я подошел к озерцу и опустил в воду голову по самую шею, потом высунулся и отряхнулся. Как же хорошо! Ульверы тоже поспешили освежиться, а взмокший побагровевший Сварт и вовсе плюхнулся целиком. Только Хальфсен остался в стороне.

– Эй, Хальфсен! А ты чего стоишь? – крикнул Эгиль.

– Бывший хозяин рассказывал, что у богачей во дворах есть пруды, и там нельзя купаться. Они для прохлады и для питья.

Я взглянул на воду. Ну, после Сварта я бы пить, пожалуй, не стал, слишком уж мало было озерцо, и мутная взвесь заполонила всю чашу. Но что сделано, то сделано!

Вскоре рабы притащили из дома стол и поставили его в тени разлапистых деревьев, затем принесли множество глиняных кружек и несколько кувшинов. У меня уже язык прилип к горлу, так что я махом выхлебал всю кружку. Напиток был прохладным и кислым. То, что нужно в такую жару. Кувшины вмиг опустели.

Лундвар отошел к соседним кустам, развязал тесемку на штанах и принялся поливать землю.

Во двор тут же выскочил карл на четвертой руне и заголосил, замахал на Лундвара руками, тыкая пальцами то на его пах, то куда-то внутрь дома. Отчаянный закончил ссать, обтер пальцы правой руки о рубаху, а потом сжал горло крикуна так, что тот захрипел.

– Хальфсен, – лениво сказал я, прислонившись к ребристому стволу, – чего он раскричался?

– Говорит, что нельзя гадить во дворе, для этого есть уборная.

– Так пусть покажет. Отчаянный, пусти его! И глянь, где у них тут отхожее место.

Лундвар разжал хватку, и несчастный карл закашлялся, потирая горло, а потом, после слов Хальфсена, махнул следовать за ним.

Отчаянный вскоре вернулся с весьма озадаченным видом.

– Они срут в особой комнате, которая вся выложена малюсенькими камушками, дыра в полу, а куда всё уходит – непонятно.

– По трубам в море, – сказал Хотевит, вышедший из дома вслед за хирдманом. – Скоро будет готово угощение. Кай, я хочу отправить снедь и тем, кто остался на «Соколе».

– Хорошо, – кивнул я. – А потом пойдем за серебром.

Живич замялся:

– Нет, не пойдем.

Тут уже и у меня руки зачесались взять его за горло и хорошенько встряхнуть. Я с трудом подавил гнев и процедил сквозь зубы:

– Что значит «не пойдем»? Отказываешься от своих слов? Думаешь увильнуть?

– Нет! Я тебе сейчас всё растолкую. Давай поговорим в другом месте, угощу тебя хорошим вином.

Тем временем рабы начали приносить угощение: пышные белые лепешки, горшок с рыбной похлебкой, жареное мясо с медом, запеченную рыбу, несколько чашек с соусами, гороховую кашу, кашу из белого зерна, в которой чернело что-то вроде тараканов или овечьего дерьма. Уже потом я узнал, что это называется изюмом, и делается оно из сушеных ягод.

Я сглотнул слюну.

– Для нас накрыли отдельный стол, – продолжал увещевать Хотевит, – там блюда не хуже.

Парни жадно набросились на еду: хватали мясо голыми руками, макали лепешки в соусы, осторожно трогали изюм, чтоб проверить, не зашевелится ли. Видарссон закашлялся, покраснел и закричал:

– Еда жжется! Жжется! Язык горит!

Схватил кувшин и выхлебал едва ли не половину за раз.

Мда, пожалуй, лучше и впрямь поговорить с Жирным отдельно, пусть мои хирдманы пожрут спокойно. Я махнул Простодушному, чтоб следовал за нами, и зашел с Хотевитом в дом.

Там, в прохладной комнате, на мягких коврах стоял богато накрытый стол безо всяких гороховых каш. Вместо глиняных чашек и кувшинов – цветная стеклянная утварь, переливающаяся на свету, тонколепные узорчатые миски и даже ложки были серебряными! И вино в прозрачном сосуде не бледно-розовое, как на столе у ульверов, а темное, красное, густое.

Мы с Херлифом уселись на вышитые подушки стульев, рабы тут же поднесли нам чаши для омовения рук, потом чистую тряпицу для обтирания. Хотевит сам налил нам вина и сразу перешел к делу. Оно и верно. Если б он вздумал заговорить меня, потянуть время тостами и пустой болтовней, я б точно разбил один из этих дорогих кувшинов об его голову.

– Я не отказываюсь от своих слов и хочу вернуть тебе обещанное. Несмотря на то, что случилось в Велигороде, твой хирд помог Дагне, вы спасли меня и ее, привезли в Гульборг, защищали, кормили. И я хочу отплатить вам за всё.

К нам за стол сел родич Жирного, тот самый муж, что открыл дверь. Он явно был не в духе: хмурился, толком не пил и не ел. А судя по его лицу, речи нашей он не понимал. Это Хотевит волей-неволей выучился за время пути нордскому языку, а этот живич, скорее всего, разумел только свой да здешний языки. Ну и, может быть, сарапский.

– Только в Годрланде жизнь идет иначе. Здесь нельзя спешить.

Я хлебнул вина. Крепкое, сладкое, оно приятно прокатилось по горлу и разгорячило кровь.

– Если я сегодня пойду к тому ярлу, его слуги меня не впустят, скажут, что ярл захворал или уехал в поместье за городом. Сначала нужно передать ему письмо, где будет сказано, что Хотевит Жирный хочет увидеться. Получив письмо, ярл расспросит людей и узнает, когда я прибыл в Гульборг, с кем, зачем, и лишь потом согласится на встречу. Скорее всего, та встреча будет не в его доме и не в моем, а в термах.

– Термы?

– Ну, что-то вроде бани, я рассказывал, помнишь? Так вот, если ярл узнает, что я попросил с ним встречи прямо в день приезда, то решит, что серебро мне нужно срочно. А если так, значит, либо у меня, либо у моего рода какие-то неприятности. И тогда ярл подумает, а зачем ему отдавать серебро тем, кто, возможно, скоро покинет Гульборг? Или скажет, что сейчас у него нет столько серебра, и он даст наполовину меньше, зато сейчас, и мы тогда забудем про его долг.

Хотевит разом выхлебал чашу вина.

– Потому мне нужно выждать несколько дней, походить по разным местам в Гульборге, что-то продать, что-то купить, сходить в термы, напомнить о себе и лишь потом написать ярлу. И с возвратом не торопить, а лишь напомнить о долге, сказать, мол, что мой род хочет еще несколько лавок открыть или отправить пару кораблей куда-нибудь за новым товаром, например, в Черные земли. Договориться, что часть долга он вернет серебром и золотом, а часть – товарами:пряностями, тканями или маслом. Потом распродать его товар, и лучше бы не здесь, а у нас, в Альфарики…

Я перебил Жирного:

– Верно ли я понимаю, что если тебе нужно серебро прямо сейчас, то ярл не вернет долг, а если как бы и не очень нужно, тогда вернет?

– Верно. Иначе тут и не делается.

– Что за глупости! – рассердился я. – А тот ярл… уж не сарап ли он?

– Нет, не сарап. Фагр.

– А почему же всех здешних ярлов не повырезали сарапы? Почему не забрали у них всё добро? В Бриттланд, я слышал, сарапы пришли с огнем и мечом.

– А зачем? Сарапы сюда не грабить пришли, а жить. Зачем убивать овцу, если можно каждый год состригать с нее шерсть? К тому же вся знать тут же поменяла богов и начала кланяться солнцу.

Я невольно посмотрел на второго живича. У того на шее висел золотой круг с высеченными лучами.

– В Бездну сарапов и фагров. Когда я получу свое серебро?

– Думаю, седмицы через три. Самое большее – через месяц.

Мы с Простодушным переглянулись. Альрик столько не продержится в переполненном городе.

– А где мы будем жить в это время? В этом дворике? И что есть? А еще нам нужно заменить некоторые доски на «Соколе», найти лекаря для Альрика…

– Я найду и оплачу вам жилье на месяц, дам серебра на еду и через родича разузнаю про лучших лекарей. Всё равно они сразу вас не примут, так что как раз сможете поспрашивать, кто лучше лечит хвори, связанные с Бездной. С починкой корабля придется подождать.

Пока мы разговаривали, Простодушный будто бы и не слушал, перепробовал все блюда, выпил несколько чашек вина, полюбовался игрой света на стекле, пощупал ковер под ногами, даже прошелся по комнате, чтобы рассмотреть всё получше. И подал голос только сейчас:

– А как скоро прибудут твои родичи из Раудборга?

Почти рассеявшиеся подозрения всколыхнулись снова.

А ведь и впрямь… Мы здешних обычаев не знаем. Вдруг Хотевит врет мне прямо в глаза? Вдруг Дагна уже сбежала с «Сокола»? А что до тех письмен, где сказано о долгах… Как там сказал дед Хотевита? К кому мы пойдем с этими письменами? Кто вступится за безъязыких чужаков?

– Не знаю. Может, уже завтра, а может, и следующей весной. Но в Гульборге они меня уже не запрут и назад ворочать не станут, а коли я обженюсь на Дагне, так и вовсе ничего сделать не смогут.

– Разве что отобрать письмена с долгом, – заметил Простодушный. – Или объявить нас разбойниками, что похитили и тебя, и письмена. Нет у нас веры твоему роду, уж извини, Хотевит Гореславссон.

– Гореслав – это мой дед, а не отец, – буркнул Жирный. – Так чего же ты хочешь?

– Дагну и впрямь удержать долго не выйдет, да и не стоит она столько марок. Потому я хочу залог, равный твоему долгу. И закрепить передачу того долга новыми письменами, где будет сказано, что ты по доброй воле передаешь нам тот залог до выплаты долга. И чтобы те письмена были не только промеж нас, но и какой-то важный ярл из здешних, а лучше два или три согласились, что видели те письмена. Чтоб твой род потом не оспорил передачу залога и не ославил нас татями.

Вот это Простодушный! Ай да голова! Не зря я его с собой позвал! Значит, и я не такой уж дурак.

Херлиф едва заметно улыбнулся мне:

– Хальфсен не только в языках силен, – пояснил он, – многому научился у хозяина-фагра.

Жирный же побледнел, несмотря на обилие выпитого вина:

– Но у меня же нет ничего! Я же отдал вам всё, что было.

– Зато у твоего рода много чего в Гульборге. Да хотя бы этот дом. Или лавки. Или корабли. Ты же все равно отдашь нам долг! Значит, и залог к тебе в полной мере вернется.

Не успел Хотевит ничего ответить, как со двора послышался шум. Женские визги, ругань, треск, словно что-то разбилось.

Мы тут же повскакивали и побежали к ульверам. А там карл, которого чуть не придушил Лундвар, набрасывается с кулаками на Аднтрудюра, рядом стоит перепуганная девчонка-рабыня и еще несколько рабов.

– Стоять! – рявкнул я. – Трудюр, убери нож. Что стряслось?

– Да не знаю, – хмыкнул шурин. – Этот дурень ни с того ни с сего кинулся на меня.

Карл и рабы вперемешку заголосили, от чего родич Жирного вдруг разозлился и давай кричать на Хотевита.

– Ты девку лапал? – спросил я у Трудюра, уже догадываясь, что тут было.

– Так рабыня же. А чего? Поели, выпили, так теперь еще и бабу бы… А этот накинулся, будто это не рабыня, а дочь хозяйская.

Хотевит, немного разобравшись, ответил:

– Это его рабыня, – кивнул на родича. – Любимая. А ты, будучи у него в гостях, хотел его девку взять.

– Так не жена же, – нахмурился Трудюр.

– Тут нельзя брать любую девку, что понравится. Надо было спросить. И вообще здесь есть особые дома с гулящими девками, их песчанками зовут. Там бабы на любой вкус: и черные, и белые, и всякие.

За три месяца пути изголодался не только Аднтрудюр, но и все мы. Да, в некоторых деревнях нам удавалось уговориться насчет женщин, а иногда приходилось и без уговора, но то всё наспех, да и бабы там были чахлые, едва-едва выдерживали одного хирдмана, а до смерти доводить их не хотелось. От того жадные взгляды ульверов всё чаще останавливались на Дагне. И чем дольше мы плыли, тем чаще наутро парни сверкали разбитыми рожами да синяками. Я особо не вмешивался, знал, что Дагна сумеет постоять за себя, да и ульверы лезли к ней не всерьез, а так, побаловаться: ущипнуть или помять за задницу. Хотевит, конечно, злился, но куда ему, шестирунному, против моих ребят!

Вздохнув, Хотевит сказал:

– Я дам денег на песчанок.

Глава 3

Спали мы в том же дворике на толстых одеялах из какой-то верблюды, уж не знаю, как та верблюда выглядит, но воняет, видать, преизрядно. Впрочем, вонь не мешала нам спать, мешали вопли ослов, разоравшихся за стенами.

А потом пришел Хотевит, весь взъерошенный, осунувшийся, будто ночь не спал.

– Нужно вначале пересчитать мой долг на деньги Годрланда, чтобы понять, какой залог давать. А перед тем я расскажу, как здесь счет ведется.

И высыпал горсть монет на стол.

Так-то я монеты не в первый раз в руках держал, мы их всегда по весу считали. К примеру, пятьдесят серебряных монет, если не потертые и не обрезанные, могут составить полновесную марку. А могут и меньше. Все торговцы с собой весы возят и грузики, чтоб монеты те проверять.

– Вот эта – самая ценная. И́лиос называется, это по-годрландски солнце, – Хотевит указал на золотую монету с вычеканенным изображением солнца.

– Если брать по весу, то выходит чуть больше половины вашего эрторга(1).

– А золото чистое?

– Да. Еще есть золотые монеты в половину и в треть илиоса, их так и кличут: семилиос и треилиос. Дальше идут лунные монеты – фенга́ри. Они сделаны из серебра и бронзы. В одном илиосе – двенадцать фенгари. А вот эти, бронзовые – астеро́ны, на фагрском – звезды. В одном фенгари – двадцать четыре астерона. Но одна бронзовая монета не равна одному астерону. Вот тут, видите, разные знаки? Этот означать пять астеронов, этот – восемь, дальше десять, двадцать и сорок.

– И что можно взять на бронзу? Зачем она вообще нужна, если есть серебро? – удивился я.

– Я же сказал, что двадцать четыре астерона можно поменять на один фенгари, хотя менялы берут свою плату и обычно дают фенгари на двадцать пять астеронов или двадцать восемь. Пока одни монеты меняют на другие, всё работает. Здесь просто за куски серебра ничего не купить, запрещено!

– Но тому, на пристани, ты заплатил не монетами.

– Потому что меняльные лавки внутри города. Так что сначала ты должен сходить туда и поменять свое серебро на здешние монеты.

– Так что можно купить на бронзу?

– Ну смотри, простые горожане получают в день от двенадцати до пятидесяти астеронов. В Гульборге овцу можно купить за два фенгари, лошадь, не верховая, конечно, а для пашни стоит двенадцать илиосов, необученный безрунный раб – двадцать-тридцать илиосов, а такой, как ваш Хальфсен, может уйти и за пятьдесят.

Я почесал в затылке, поднял глаза к небу, снова почесал.

– Это выходит, что Хальфсена можно продать за две марки золота?

– Ну, примерно. Карл в конунговом войске за год получает около десяти илиосов, помимо платы на одежду и питание. Хускарл без дара – примерно двадцать, а с даром, бывает, что и до тридцати платят. Кстати, здесь ярлы любят нанимать северных хирдманов. Цены на зерно, вино и масло меняются каждый год, в урожайные годы пшеница дешевле, в засушливые – дороже.

С каждым словом Хотевита я запутывался сильнее и сильнее. У меня в голове уже всё перемешалось в густую кашу: солнца, звезды, овцы и рабы… Сбивали с толку незнакомые слова: астероны, фенгари, илиосы. Потом Жирный стал называть цену зерна, и стало только хуже, потому как клятые фагры мерили ее иначе, не как порядочные люди, и новые слова так и сыпались изо рта живича.

Голова трещала, будто меня огрели по затылку обухом топора. Хотя лучше бы и впрямь огрели, чем выслушивать вот такое. Альрик, сволочь, пообещал, что на месте хёвдинга мне не придется вникать во всякие сложности, сказал, что возьмет это на себя, а сам нынче сидит на «Соколе» и в ус не дует.

Тут я понял, что пропустил кучу разглагольствований Хотевита и совсем запутался. А Жирный тем временем попросил записи со своим долгом и начал пересчитывать его на годрландские монеты. Он говорил быстро, как-то хитро, в уме, пересчитывал ткани и специи на цены Раудборга, потом на наши марки, а потом на илиосы. И вроде всё выходило складно, но я-то помнил, как пытался нас надуть рыжий торговец из Хандельсби, да отыщет он свое место в дружине Фомрира. Складно – еще не значит верно!

Глянул на Простодушного. Лицо у того было серьезное-пресерьезное, брови насуплены, взгляд пока не поплыл, не как у остальных ульверов. Еще как-то держался Хальфсен. И Свистун тоже не зевал.

– Всего я вам должен тысячу илиосов или двадцать две марки золота.

Двадцать две марки золота! Это по марке на человека! Немалое богатство! Но я сдержался и сначала посмотрел на троих ульверов.

– Странно ты считаешь, – заговорил первым Простодушный. – За наш товар даешь едва ли половину цены, при пересчете на марки куда-то серебро пропадает, а как про илиосы заговорил, так и вовсе не складывается.

– Так я же говорил: если менять серебро на монеты, дают меньше, чем было бы по весу.

– Нет, ты с самого начала отвечай. Я помню, как вы с Альриком смотрели товар, и цена выходила совсем другой! Уговор какой был? Свой товар ты выкупаешь по цене закупа, а чужой продаешь торговцам. Да, не так дорого, как он продавался бы в лавках, но и не так дешево, как берут в тех землях, где его делают. Ведь им уже не нужно никуда ехать, платить за корабли, за охрану, за перевоз.

Хотевит помрачнел, но пересчитал по иным ценам.

– Дальше. Зачем ты свое раудборгское серебро пересчитываешь в наше? Что там, что там счет идет по весу! И как серебро не меряй, как меры те не обзывай, а количество останется то же. Сразу веди счет на годрландские монеты! Цену серебра в илиосах и фенгари мы всяко проверим, так что если тут вздумаешь обмануть нас, скоро пожалеешь.

– Я цену верную называл! Только вычел оттуда плату за жилье и еду в Годрланде. Ну и за песчанок. Здесь же я за вас платить буду!

Херлиф посмотрел на меня в упор, и я понял, что нужно вмешаться. Осталось сообразить, как именно. Выручил Свистун, пробурчал недовольно:

– Так из-за живичей же в Годрланд поперлись.

– Ты одно с другим не путай, – обрадовавшись, сказал я. И сразу же насупился, мол, в гневе страшном. – Коли б твой род сразу вернул товар или заплатил оговоренное, так мы бы и не поехали сюда. Дай нам плату, и никакого жилья и еды не надо. На песчанок сами наскребем как-нибудь. Благодари, что я с тебя плату не требую за то, что привез тебя и Дагну в Гульборг, что мои люди вас кормили и защищали.

– За месяц два десятка всяко сожрут больше, чем двое за три месяца, – пробормотал Хотевит.

– Нам тот месяц не нужен. И Гульборг тоже не надобен. Ты сам захотел сюда пойти, сам взял письмена с долгом здешнего ярла, так что тебе и платить за наш корм и жилье.

Лишь к полудню мы согласились с расчетами, и вышло, что Жирный нам должен не тысячу, а две тысячи триста семьдесят два илиоса и восемь фенгари. Пятьдесят две марки золота! Хотя спроси меня, как оно так вышло, не отвечу.

Потом Жирный долго говорил со своим родичем, и они решили отдать в залог дом в Гульборге с пятью рабами, а еще двух лошадей, приученных к верховой езде. Два раба будут обихаживать коней, двое – готовить и убирать, а один умеет говорить по-сарапски, по-живичски и по-фагрски, он закупает харчи, хорошо знает город и сможет подсказать, где что найти. При этом нам нельзя калечить или продавать рабов, а если вдруг лошадь или трэль всё же помрет, их стоимость вычтут из нашего долга.

Херлиф сказал, что Жирные отдали дом, чтобы не тратиться хотя бы на жилье, пусть поначалу и не думали так делать, надеялись уменьшить долг.

Потом мы долго-долго сидели у гульборгского законника, который постоянно всё переспрашивал, выспрашивал, уточнял, перепроверял. Никак этот женоподобный боров с гладким пухлым белым лицом не мог взять в толк, с чего бы купеческий род задолжал каким-то хирдманам-голодранцам. Хальфсен мне даже шепнул, что законник несколько раз спросил у Хотевита, а не позвать ли стражу? А то вдруг мы ему угрожаем…

Наконец всё оговоренное было записано, Хальфсен перечитал письмена вслух дважды, чтобы Херлиф проверил, нет ли чего неясного или перевранного. Хотевит начертал своё имя, затем его родич, потом законник поводил пером, а в конце они захотели, чтобы я тоже чего-то оставил там, хотя я-то слово своё всегда держу! Письмена же нужны не из-за меня, а из-за этих Жирных!

Я ухватил перо в кулак, едва не залил черной жижей уже написанные закорючки, но всё же нацарапал две кривулины: руны «сила» и «смерть». Ведь именно их я некогда вытащил из сумы Эмануэля, чтобы разгадать условие богов. Пусть я не умею писать свое имя, но уж эти руны завсегда узнаю.

Одного раза законнику не хватило, и он сказал, что нужно еще дважды подписаться, чтобы наш уговор был на руках и у ульверов, и у Жирных, а еще один будет храниться прямо тут. Хальфсен подтвердил, что так оно и делается в Годрланде.

– Спроси-ка этого пухлого, что делать, если вдруг Жирные пойдут на попятный. Можно ли тогда их вызвать на поединок?

Законник, услышав вопрос, затряс всеми своими белыми подбородками. Меня аж замутило от такого зрелища! Лучше б бороду отрастил да прикрыл позор.

– Говорит, нельзя. Суд тут не боги, а люди ведут. Только… – Хальфсен поскреб кончик носа, – без покровителя мы проиграем. У Жирных есть покровитель, а у нас нету. Мой хозяин сказывал, что судья всегда смотрит одним глазом в записи, а вторым – на покровителей.

– А на правду он глядеть не хочет?

– Фагры жадны, им кошель дороже правды.

Закончив с законником и письменами, мы вернулись в дом Жирных, а потом сразу перебрались в другой дом, тот самый, что был нам дан как залог. Эгиль взял дощечку, Хальфсена как толмача, а еще одного из рабов, что нам передали вместе с домом, сбегал на пристань и привел Альрика, Тулле и Вепря. Дагна пошла к Хотевиту, и то к лучшему, иначе бы парням пришлось каждый день бегать к песчанкам.

Наше новое жилье располагалось далеко и от пристани, и от прежнего места, зато рядом раскинулась торговая площадь, а через улицу стояла высокая стена, тень которой закрывала наш двор сразу после полудня. Я сначала подумал, что это другой конец города, но раб через Хальфсена растолковал, что это такое огромное здание без крыши, где проводятся всяческие увеселения и игры.

Мы перекусили тем, что на скорую руку сготовили рабы, а потом ульверы занялись, чем им вздумалось. Почти всем вздумалось сходить к хваленым песчанкам и проверить, каковы гулящие женщины в Гульборге. А мне хотелось походить по городу, убедиться, что та стена и впрямь здание, глянуть, чем торгуют на торжище, поспрашивать про лекарей. Да вот беда – здешний язык знал лишь Хальфсен, и ему никак было не разорваться. Договорились на том, что раб отведет парней к бабам, а там иногда встречаются женщины с Северных островов, помогут парням растолковать, что к чему. А Аднтрудюр и без языка с любой бабой договорится. Не впервой.

Рысь, Тулле и Хальфсен пошли со мной. Простодушный на этот раз остался приглядеть за Альриком и домом.

Для начала мы решили обойти то самое огромное здание-стену. Оно тянулось на несколько сотен шагов! Через каждые полсотни шагов в стене были широкие ворота, в которые легко проедут две повозки бок о бок, но они казались такими крошечными! А вокруг них весь камень был исчерчен углем.

– «Великий бой Черного мечника против треххвостого скорпиона!», «Воины благородного Игнатиоса Ласкариса против воинов благородного Леонтиса Кидонеса!», «Последний бой Человека-Волка: смерть или свобода!» – зачитывал вслух Хальфсен.

– А тот пухлый говорил, что поединков тут нет, – усмехнулся я.

– Это не такие поединки, как на Севере, – возразил наш толмач. – Они дерутся не ради истины или суда, а ради славы и золота.

Драться ради славы – это понятно. Ради золота – тоже понятно, например, мы так дрались за ярла Сигарра против ярла Хрейна.

– Нет. Чаще всего тут дерутся рабы. Рунные, конечно, но рабы. Ласкарис и Кидонес – это благородные рода, и у них так много денег, что они купили сильных рабов, дали им руны, выучили сражаться, чтобы выпустить на арену. Чьи воины победят, тот благородный получит больше славы. А заодно и золота.

– Значит, слава идет не воинам, а их владельцам?

Хальфсен пожал плечами. Он сам знал о здешних порядках лишь по рассказам прежнего хозяина-фагра.

– А что за Человек-Волк? Почему «смерть или свобода»?

Толмач снова пожал плечами, но подошел к первому попавшемуся карлу, что сидел на камнях, выставив вперед культю. Они поговорили, и Хальфсен бросил ему самую мелкую из бронзовых монет. Как бишь их там? Звезды?

– Мне рассказали, что если раб-воин на арене получает десятую руну, то он становится свободным! А еще ему дают сердце твари и помогают стать хельтом. Дальше он сам выбирает, кому служить, но уже не как раб, а как воин, за достойную плату. Для благородных заполучить такого раба считается делом чести, поэтому они заранее договариваются с воинами о будущей службе, помогают им с оружием и доспехами. Но настоящий хозяин таких рабов – арена – не любит отпускать их просто так, потому зачастую для последнего боя им подсовывают либо очень сильных воинов, либо очень сильных тварей. Человек-Волк – это норд! И он вот-вот должен стать хельтом. Никто не знает, с кем он будет сражаться, погибнет или получит свободу. На такие бои люди любят ходить и смотреть!

Я остановился:

– Норд? Норд, что вот-вот станет хельтом или умрет? Как его имя, как зовут его отца? Есть ли у него прозвище?

– Фагры плохо запоминают наши имена, потому его здесь знают как Ликантропоса, Человека-Волка.

– Когда будет этот бой? Как на него попасть?

Хальфсен еще поспрашивал калеку и сказал:

– Бой будет завтра на этой самой арене. Но нужно заплатить за вход. Самые дальние места стоят десять астеронов. За места поближе спрашивают и двадцать астеронов, и даже два-три фенгари. А за лучшие места платят золотом, но туда пускают либо благородных, либо тех, кто под их покровительством.

– Завтра мы придем!

Я заглянул в кошель, там сиротливо болтались две серебряные монеты и несколько бронзовых. Всё, что выдал мне Хотевит.

Тулле посмотрел на меня ласково, улыбнулся и сказал:

– Кто-то растет с рунами, кто-то – с рождением детей. Кай растет с каждым увиденным городом.

– Это с чего же?

– Меньше смотришь на себя и больше на жизнь вокруг.

Зря мы отдали Тулле Эмануэлю в обучение. Своим единственным глазом он будто видел совсем не то, что мы, а говорить стал и вовсе непонятно. Висы скальдов распутывать интересно, а вот речи жрецов ещё поди разгадай.

Хотя жизнь вокруг и впрямь изрядно отличалась от нашей. Если бы в Сторбаше или в Мессенбю, да даже в Хандельсби появился хоть кто-то отсюда, неважно, чернокожий раб, пухлощекий муж в цветастом платье или голоногий воин, на него бы глазели, тыкали бы пальцем, а потом обсуждали бы еще зиму-две. Тут же никто и не замечал нас, нордов, хоть мы и были чудно одеты, иначе стрижены да с бородами все. Впрочем, в эдакой мешанине оно и не удивительно.

Казалось, что в Гульборг съехались люди со всех концов света. На одной улице народу было больше, чем во всем Сторбаше. Мелькали мальчишки-воришки, проходили господа с рабами, держащими над ними навесы, спешили торговцы с грузами; бряцая оружием, прошел хирд воинов, все хускарлы во главе с хельтом. А в том хирде и сарапы, и фагры, и живичи…

И чем ближе мы подбирались к торговой площади, тем громче и суетливее становилась толпа. Вскоре я увидел ту самую верблюду. Странно, что это не тварь с эдакими горбами на спине, но рун я и впрямь от нее не чуял. Кони, ослы, мулы, быки… и хотя скотина вся была знакомая, но выглядела она иначе, чем у нас: крупнее, жирнее и лысее. Наши коньки низенькие и мохнатые, чтоб зимой не замерзнуть, а тут кони высокие, ноги тонкие-тонкие, словно хворостины, шерсть гладкая, блестящая, глаз горячий. Сразу видно, не поскачет, а полетит стрелой. За такого и впрямь можно марку золота отдать.

Чуть подале торговали людьми. Дешевле всего были дети, особенно девочки, их отдавали даже за серебро, потому даже у небогатых годрландцев был хотя бы один раб.

Оружейные, доспешные, кузнечные ряды. Мы ходили по торжищу до самого вечера, а как проголодались, прямо там зашли под навес, поели горячей каши с мясом и выпили горячего настоя, от чего я вспотел еще сильнее.

Вернулись домой к темноте, а там ульверы наперебой кинулись рассказывать про тех самых песчанок. Кто-то взял черную, кто-то белую, у одного баба умела плясать, у другого – еще чего-то. Но стоило мне заикнуться про завтрашний бой норда по прозвищу Волк, как парни и думать забыли о бабах.

– Все пойдем! – сказал Эгиль. – Глянем, что тут за бои.

– А монеты-то у вас остались?

Парни растерялись. Аднтрудюр спустил на песчанок все монеты, что у него были, и он был такой не один. С голоду-то мы не помрем, за снедь Хотевит платит, а вот на баловство серебра нет.

– Ладно, я заплачу, – сказал я.

На самые дешевые места хватит. А вот потом нам стоит поискать какую-нибудь работенку. Поди, и здесь нужны хирдманы! Подраться с кем, тварь выловить или еще чего-нибудь. Людей-то тут вон сколько!

______________________________________

1 Эрторг – 8,67 г, илиос – 4,5 г

Глава 4

Когда раб-управитель узнал, куда мы собираемся, то собрал несколько тюков еды, наполнил кожаные сосуды вином и навьючил нас, словно мы не на поединки посмотреть идем, а в поход на седмицу. Через Хальфсена предупредил, что там будет много воров, и что монеты лучше спрятать подальше. Заботился о нас словно курица о цыплятах. Чудно!

Раб этот был из рунных, хоть и недалеко поднялся, всего лишь до третьей, к тому ж покалеченный, прихрамывал на левую ногу. Ульверы не привыкли в рунных видеть трэлей, потому говорили с ним, как с равным, сажали есть с собой, подарили красивый нож. При помощи Хальфсена мы узнали его историю. Лавр, так звали раба, родился свободным, в семье обычных пахарей, только сыновей там хватало, а земли – не особо, потому он подался в конунгово войско. Там Лавр дорос до третьей руны. Он понемногу откладывал монеты, получаемые за службу, чтоб через два десятка зим, когда его отпустят и дадут землю, построить небольшой домик, жениться и обзавестись хозяйством. Обычай тут такой: после службы давать землю. И многие воины женились именно под старость.

А потом пришли сарапы. В одной из немногих стычек Лавра ранили. Если бы победили годрландцы, тогда Лавра бы излечили за счет конунга или дали монет за ранение, чтобы тот мог прожить, пока рана заживает. Но верх взяли сарапы, которые не собирались следовать годрландским законам. Лавр какое-то время мыкался, менял доспехи и оружие на хлеб, а как серебро подошло к концу, взял да и продал себя в рабство.

– А что делать? – сказал он. – Хромым бы до родителей я не добрался, да и зачем им лишний рот? Уж и забыли думать обо мне. А рунного раба почем зря убивать не будут, одежду дадут, пусть не досыта, но накормят.

Жаль, что по-нашему не разумел, но для фагра Лавр был не столь уж и плох. Объяснил, что и как делать, чтоб попасть на поединки. Именно он сказал, что если мы хотим на самые дешевые места, то выходить нужно пораньше, едва ли не с раннего утра, хотя бои начнутся лишь после полудня.

– Голытьба раскупит и займет их заранее, а те, что побогаче, пошлют слуг или рабов. К полудню туда и пускать перестанут.

– А что, часто ли случаются такие бои?

– Нечасто. Обычно по праздникам или особым случаям.

Здешние богачи в честь дня, когда они родились, устраивали пиры, где, помимо танцев и песен, проводились и вот такие бои, но обычно для того не нужна арена, довольно и двора в усадьбе. Господа побогаче брали небольшие арены на сто-двести человек, такие в Гульборге тоже есть. И лишь очень богатые господа приглашали весь город на главную арену.

– А сейчас что за праздник?

– День, когда родился конунг Годрланда.

Хотя Лавр тут же пояснил, что конунг он лишь по названию. Всё решают сарапы, в том числе и кто будет конунгом. После захвата Гульборга они оставили на троне прежнего конунга, отца нынешнего, но тот спустя пару лет решил взбрыкнуть и вернуть своим землям свободу. Вот тогда конунгом и стал нынешний правитель по имени Алексиос. Намек Алексиос понял, против сарапов заговоров не строил, в жены взял сарапку и во всем советовался с солнечным жрецом, который не отходил от конунга ни на шаг.

Пока я слушал пересказ Хальфсена, заметил, что это не наводит на меня зевоту, как раньше. Напротив, мне было любопытно, как сарапы исхитрились не только захватить, но и удержать столь богатую землю. И ведь Годрланд – не единственный удавшийся захват. Эмануэль рассказывал и о других странах. А еще Бриттланд. И Северные острова… сарапы заинтересовались и ими. Потому, помимо долга Жирных и лечения Альрика, я решил, что нужно поболее вызнать про сарапов, их силу, конунга и как они воюют.

А пока мы с хирдманами поспешили к арене. Людей на улицах было видимо-невидимо, и многие тоже тащили с собой тюки с едой и меха с питьем. Главные ворота арены пока держали затворенными, видать, их открывали лишь для богатых гостей, так что мы пробрались к вратам поменьше, расталкивая людей рунной силой. Я отдал все монеты, что у меня были. Мы продрались по узкой тесной лестнице наверх и увидели каменные скамьи, будто бы вытесанные из пола. Они уже нагрелись на солнце и припекали задницу.

Тут я и сообразил, почему эти места стоят недорого. Они были на самом верху, а арена, где проходят бои, лежала далеко внизу. Словно с высокой горы поединок смотреть: ни тебе запаха крови, ни вспышек рунной силы, ни криков…

– А давайте спустимся! – предложил Видарссон. – Там вон сколько скамей, полгорода влезет.

Люди же все втекали и втекали на арену тоненькими ручейками и понемногу заполняли огромную чашу, редкие голоса, что отдавались эхом, сливались в сплошное гудение.

Я кивнул, и мы быстро спустились ниже, примерно на середку. Отсюда уже можно будет разглядеть и лица, и движения бойцов. Видарссон хотел было уйти еще ниже, чтоб подобраться вплотную к арене, но там вместо скамей стояли чуть ли не троны под занавесями, а возле них – оружные и доспешные воины. Мы же пришли едва ли не нагишом, даже поясные ножи пришлось оставить в доме, потому что на арену нельзя проносить ничего железного. Лавр пояснил, что когда-то давно был конунг, который жуть как любил такие бои, устраивал игры едва ли не каждую седмицу. Только вот серебра на это уходило многовато, казна пустела, по велению конунга с простого люда начали сдирать всё до последней шкуры. Вот народ и взбунтовался: на очередные игры люди пришли с ножами, дубинами и серпами, набросились на стражу, конунга сбросили на арену, и того растерзали твари.

Словом, не пустят нас на нижние места, а проливать кровь из-за такой малости не стоит.

А потом мы долго-долго сидели под палящим солнцем на раскаленном камне. Более опытные гульборгцы укрывались под тряпичными навесами на палках, заматывали голову, некоторые вовсе легли под скамьи и задремали.

Наверху сидела полная голытьба, ниже разместились более состоятельные горожане, и среди них мы, конечно, смотрелись странновато, но гнать нас никто не гнал. Иногда я замечал, как несколько мужчин направлялись к нам со зверскими рожами, но, почуяв нашу силу, разворачивались обратно. Самые нижние ряды оставались пустыми, только после полудня там засуетились рабы: расстилали покрывала, накрывали на столы, поправляли тонкие сетчатые занавеси.

Когда же солнце спустилось пониже, и тень начала наползать на западную сторону, пришли богатые гости. Множество сарапов в белых, зеленых и золотых одеждах, с мечами на поясах. Им почему-то разрешалось проносить оружие. Гололицые фагры в бабских платьях и накидках. Почтенные живичи с серебряными обручами на шеях. Женщин сюда, видимо, не пускали вовсе. В конце пришел белокожий фагр, весь в шелках и золоте, с большой свитой. Хальфсен, подслушав разговоры вокруг, сказал, что это и есть годрландский конунг. Алексиос! Как по мне, наш Рагнвальд даже без шелков выглядит лучше: увереннее и величественнее, что ли. А этот… за отца не сумел отомстить, слабак.

На арену вышел фагр с курчавой короткой бородой и заговорил так громко, что его голос слышали, наверное, даже за пределами арены. Хальфсен начал было пересказывать, да скоро махнул рукой:

– Он про конунга ихнего говорит. Какой он умный, справедливый и всякое такое. И про сарапского конунга тоже.

Лишь под конец Хальфсен встрепенулся:

– О! Он сказал, будто Набианор, ну, сарапский конунг, скоро приедет в Гульборг. И тогда будут устроены такие игры, каких еще не видывал город.

Едва толмач договорил, как вокруг поднялся шум. Почему-то эта весть сильно растревожила людей. Надо будет поспрашивать, в чем тут подвох. Они боятся или радуются? Будет резня? Или горожане опасаются чего-то иного?

Из-за поднятого гвалта мы едва не пропустили начало боев. Крикун проорал что-то невнятное, ушел с арены, и на песок вышли несколько бойцов. Среди них не было ни одного норда, так что вряд ли кто-то из них Волк. А когда они начали драться, я понял, что это не особо опытные воины. Мечами, топорами и молотами ребята размахивали с азартом, но заученно, скучно и будто под команды учителя. Один нападает, второй защищается, потом наоборот. Так бились перворунные под присмотром Хакона Безносого в Сторбаше, что еще не видали ни настоящих боев, ни крови, ни смерти своих братьев, ни трупов врагов.

– Это что? – раздосадовано спросил я. – Здесь все бои будут такими?

Хальфсен тут же ответил:

– Нет. Это так, для начала только. Сейчас дерутся новички, пробуют свои силы. Их выводят, чтобы они привыкли к арене. Тут даже смертей не должно быть.

Вот за что мне нравился Хальфсен, так это за смекалку. Он сразу понял, что в нашем хирде будет обузой из-за малых сил, потому старался быть полезным хотя бы как толмач. Потому он прислушивался к разговорам вокруг, не робел задавать вопросы и пересказывал ответы, причем еще до того, как ему велят это сделать. При этом он всё время тренировался и с мечом, и с топором; на корабле освоился быстро, ставил мачту, помогал убирать парус, не гнушался и похлебку сварить, и рыбу выпотрошить. И его ничуть не смущало, что хёвдинг у него тех же зим, что и он. Словом, Хальфсен напоминал мне Рысь, когда тот только присоединился к хирду, разве что у Леофсуна характер потверже и хитрости побольше.

На слабых бойцов смотреть было скучно, потому мы достали мешки со снедью, перекусили, выпили вина…

Судя по силе и быстроте, на арене были карлы. Какие лучше владели мечом, какие хуже, но никто из них бы не выстоял против ульвера. Некоторые сами бросали оружие, сдаваясь, другие сражались до первой раны. Как только в какой-то из пар находился победитель, он отходил в сторону, ждал следующего победителя и сходился уже с ним. В конце на арене остался всего один воин. Как по мне, не самый умелый, зато самый выносливый и умный. Несколько боев он нарочно затягивал, чтоб сберечь силы. Со скамей ему накидали немного монет, больше бронза, но сверкнуло и серебро. Он поклонился, собрал деньги и ушел.

Затем на арену снова вышел фагр-крикун.

– Сейчас выйдет Черный мечник, – сказал Хальфсен. – Он на седьмой руне, и дар у него какой-то есть. В Гульборге его любят.

Ну, это я и сам смекнул по радостным воплям вокруг.

На песок ступил высокий, черный с ног до головы хускарл. Из одежи – только шлем, на навершие которого прикрепили длинную красную прядь волос, короткие до колен штаны, какие-то обмотки на ногах да толстые железные наручи. В правой руке меч, в левой –крошечный щит величиной с миску. Как таким защищаться? Смех да и только.

Я прежде не видел, как дерутся чернокожие воины. По правде, я и воинов таких не видал, только безрунных трэлей, потому этот бой я ждал с нетерпением.

Мечник поднял руки, и толпа взревела от восторга. Хотя противник еще даже не появился, на арену уже посыпались монеты. Глядя на их количество, я аж задумался, а не пойти ли сюда, чтоб подзаработать? Если каждый ульвер разок подерется на потеху, так и без Жирного наберем сундук серебра.

А потом прямо в земле открылась дверь, и оттуда выползла здоровенная тварь. Из-за обилия людей и мощных воинов возле арены я не мог разобрать, какой та силы, но, судя по виду, никак не меньше хельта. Вся в скорлупе и с клешнями, будто краб, но с длинными хвостами, будто слепленными из отдельных кусочков, а на концах хвостов – толстые наросты с жалом. Сама размером с теленка, глазенки если и есть, то совсем не видны. Даже я немного растерялся. Как такую бить?

Не, ну своим топором да с силой хельта я бы проломил панцирь, но сперва отчекрыжил бы хвосты: уж больно нехорошо они покачивались. Мечник, видать, думал так же. Он подбежал к твари, резко прыгнул вбок, рубанул по левому хвосту, едва успел отбить удар другого жала своим несуразным щитом. Отскочил и несколько раз встряхнул левую руку. Знать, удар был тяжелым. Раздобревшие от вина и жары ульверы подобрались и тоже посерьезнели. Мало ли как повернется жизнь? Вдруг и мы когда-нибудь встретим вот такую тварь?

Впрочем, у Бездновой отрыжки была явная слабость: уж больно она неповоротлива. Хвостами хлыщет знатно, а вот двигается едва-едва. Мечник тоже это приметил, потому ускорился. Держался он сбоку от твари, наскакивал, отпрыгивал и с очередным наскоком отрубил кончик одного из хвостов, за что едва не поплатился жизнью. Клешня щелкнула перед его лицом, но мечник резко отклонился назад, да так, что затылок оказался вровень с поясом.

Толпа взревела еще громче.

Мы переглянулись с хирдманами. Интересный у черного дар, если это, конечно, дар. Уж насколько Альрик был ловок и быстр, он все же двигался, как и остальные: прыжки, повороты, уклонения. А Черный мечник больше походил на хлыст или ветку ивы: не столько бегал вокруг твари, сколько гнулся и вертелся, уворачиваясь от ее уколов. И красная прядь волос летала вслед за его движениями, словно живая. Как долго он продержится?

После нескольких наскоков мечник отрубил все хвосты и клешни, вспорол брюхо твари. Чистый песок тут же потемнел от черной крови и кишок. Но не успели мы обрадоваться, как воин повалился наземь, содрогаясь всем телом. Тварь все же успела зацепить его отравленным жалом. К мечнику поспешили на помощь, но было уже поздно. Он несколько раз дернулся и замер.

Люди на скамьях словно лишились разума. Они визжали, кричали, топали. А ульверы молчали.

– Хороший боец, – наконец сказал Рысь.

– Только глупый. Против ядовитой твари без кольчуги выходить… Хоть бы вываренную кожу надел, – добавил Эгиль.

– Он же трэль. Вряд ли его спросили, в чем ему идти на арену, – покачал головой Простодушный. – Хальфсен, как тут у них заведено?

После недолгих расспросов наш толмач пояснил:

– Оружие, доспех, соперник – всё это решают не бойцы, а хозяева арены. Ну или те, кто устраивает праздник. За этот бой немало заплатили, потому как Черного мечника в Гульборге знают и любят, на его бои ходят с радостью. Вроде за малую плату бой будет ненастоящим, вроде тех, что в начале были, до первой крови. Если заплатить больше, можно заказать бой до смерти, но взять противника полегче. А если непонятно, выживет боец или нет, то плату возьмут преизрядную.

Мы не раз бились за деньги, и всякий раз смерть ходила рядом и порой забирала хирдманов, но даже так было честнее, чем на арене. И я, не увидав пока ни Человека-Волка, ни его соперника, уже злился из-за грядущей несправедливости.

Если растолкать мужей в длинных платьях, проскочить возле занавешенной ложи, выдернуть меч у стражника, перепрыгнуть через ограду и попасть на арену, тогда…

Рабы оттащили труп твари и тело чернокожего мечника, засыпали потемневшие от крови и вонючей жижи места. На песок выскочили пестрые люди и принялись скакать, кувыркаться, плясать. Вдруг несколько из них взобрались на плечи соседей, а потом на их плечи запрыгнули другие, на них сверху еще, и получилась башня из людей в четыре яруса. Потом возглас «Хоп!», и башня тут же рассыпалась на части. Вот это здорово! Конечно, под стрелами так не постоишь, но если вдруг придется перелезать через стену, на которой нет лучников, то можно попробовать и так. Я выдержу вес и побольше.

Когда эти чудаки напрыгались и ушли, на арену выехали на конях два мужа в золотых доспехах. Я впервые увидел такие, чтоб не кольчуга и не железные пластины, а прям целиком из золота, гладкие и единым куском, словно литые, а не кованные. И кони тоже в доспехах: на морде железо, спины и бока закрывают толстые кольчуги, ноги тоже чем-то обмотаны. За каждым всадником – два десятка воинов, тоже в железе, с копьями, мечами и щитами.

– Это благородные со своими отрядами, – перекрикивая толпу, пояснил Хальфсен. – Они поспорили то ли на землю, то ли на поместье: чей отряд победит, тот и выиграл. В отрядах у них только рабы, которых они купили в один день. Проверяют, кто лучший командир.

– Чего ж они, когда сарапы шли, не проверяли? – буркнул я себе под нос.

Сейчас на скамьях среди тысяч фагров сидела едва ли тысяча сарапов, при том не босяки какие-то, а важные люди, ярлы или хёвдинги. Почему б не взять да и не поубивать их всех? Да, оружия ни у кого нет, но ведь на арену его можно выносить! Вывести всех рабов и приказать им забросить мечи наверх. Уж как бы ни были могучи сарапы, против сотен им не устоять! Да и воинов среди них не так уж много, в таких тяжелых одеждах особо не подерешься и не побегаешь. И в самом Гульборге сарапов не так уж много, наверное. Скорее всего, лучшие дружины нынче в Бриттланде.

Да, у сарапов есть их хитрая ворожба, но вряд ли она так уж сильна. Я же смог ее перебороть! И Магнус. Значит, с ней можно сладить.

Я здесь всего несколько дней, но почему-то сарапы, захватившие Годрланд, злили меня гораздо сильнее, чем фагров. Я видел сквозь тонкие занавеси, как толстые гололицые фагры наклонялись к бородатым сарапам, говорили с ними, смеялись. Неужто в Бриттланде сейчас то же самое? И те могучие воины, хельты и сторхельты, что бились с драуграми не на жизнь, а на смерть, сейчас сидят за пиршественным столом с захватчиками, смеются, поднимают рога с медом и кричат: «Дранк!» Неужто Ньял Кулак, победивший хёвдинга драугров, снял с шеи топорик и надел блестящий круг? Не верю! Всё же там не размякшие от жары южане, а норды, пусть и подпорченные мягкими бриттландскими зимами.

А на арене вовсю сражались рабы, что само по себе дико. Как можно сделать из трэля воина? Как можно воина называть рабом? К тому же эти драться умели: встали строем, прикрылись щитами, вперед выставили копья, закрыли бока. Пока они давили друг на друга, никто еще не помер, но кровь уже оросила песок. Всадники же держались позади, покрикивая на рабов.

– Что они говорят? – спросил я у Хальфсена.

– Да просто «сильнее», «дави их», «руби».

Хоть рабов и обучили, нацепили на них железо, вот только они так и остались рабами. Я не видел у них ни ража, ни желания победить. Ничего.

Один из всадников взревел.

– Говорит, что запорет насмерть, если проиграют, – сквозь зубы прошипел толмач.

В левом строю копейщик вдруг пошатнулся и упал на одно колено, по его ногам давно уже струилась кровь, и в появившуюся щель сразу же вошли копья врагов. Стена щитов была прорвана, и при равных силах это означает смерть. Но порушенный строй вдруг забурлил, как вода в котелке, и вперед выступил воин с тяжеленным молотом. Он размахнулся и ка-а-ак вдарил по вражеской стене. Щиты разлетелись в стороны, словно щепки. Тот копейщик, что принял на себя удар, повалился наземь с переломанными руками, да и доспехи на груди тоже вмялись внутрь.

Молот не остановился и взялся перемалывать остальных, а копейщики и мечники добивали за ним раненых. Всадник правых сорвал с себя шлем и заорал на соперника, но его слова утонули в реве толпы. Вскоре сражение закончилось. На песке вразброс лежали тела рабов… нет, не рабов, воинов, погибших из-за чужой прихоти.

Благородные всё еще бранились друг с другом, и Хальфсен пересказал их разговор:

– Тот, что проиграл, говорит, что это нечестный бой. Рабам, что стали хельтами, принято давать свободу, а тот, с молотом – явно хельт. Второй говорит, что это не так, просто у Молота открылся дар в силу, и он на десятой руне, но второй порог пока не перешагнул.

Мертвых утаскивали в темные проходы, засыпа́ли кровь чистым песком. Уже вышли пестрые чудаки и снова принялись плясать и кувыркаться, а всадники продолжали ругаться, и никто не посмел их одернуть. Лишь когда запищали дудки, благородные опомнились и убрались с арены.

В воздух взлетали яркие ленты, тощий паренек подкидывал ножи, ловил их и снова подкидывал наверх. Двумя руками он умудрялся управляться аж с шестью или семью ножами, ни разу не промахнувшись и не схватившись на лезвие. Люди в шкурах зверей и тварей прыгали, рычали, размахивали руками-лапами, притворялись, будто хотят растерзать других плясунов с деревянными громоздкими мечами. Плясуны неумело отбивались, порой попадая нелепым оружием по головам своих же приятелей. Твари будто тоже ослепли, постоянно запутывались в лапах, спотыкались и падали. Чем-то они напоминали Фарлея, рыжего раба из Бриттланда, который тоже не мог спокойно стоять на месте и вечно всячески вертелся. Я хохотал до слез, как и братья-ульверы. Особенно когда мечники собрались в кучу, посовещались и выстроили стену щитов, только щитов-то у них не было, потому они взяли всё, что под руку попалось. Один схватил желтый таз, другой – колесо от телеги, я даже не заметил, как оно там вообще появилось, третий – круглый навес, такие я не раз примечал в городе. И с такой защитой они пошли на тварей.

Эгиль уже не мог смеяться и сполз под скамью, икая. Рысь ржал, как умирающая лошадь. Сварт колотил себя по колену. Не смеялся только Квигульв, скорее всего, он даже не понял, что это не взаправдашний бой. И Живодер лишь кривенько ухмылялся.

– Вот кого нужно взять на Северные острова, – с трудом проговорил Лундвар, утирая слезы. – На любом пиру станет веселее.

В конце мечники всё же одолели тварей, забрались к ним на спины и гордо ускакали с арены.

Пришло время последнего боя.

Глава 5

– Ликос! Ликос! Ликос!

Крики толпы оглушали.

Я посмотрел по сторонам и сглотнул подступившую к горлу горечь. Меня замутило, словно безрунного мальца, что впервые вышел в море. Только сейчас я осознал, сколько же людей собралось на арене. Счет шел даже не на сотни, а на тысячи… Лица, руки, глаза сливались в единое месиво, что бурлило, волновалось и кипело в огромной каменной чаше арены. И я тоже в том месиве, незаметный и ничтожный, как песчинка.

Прежде я ощущал такое лишь в море или в горах. Среди людей впервые. Ведь я уже давно не карл, и моей силы хватает, чтоб выделиться среди прочих, внушить уважение и страх. Даже в Раудборге живичи боялись меня, наслали на мой хирд немало воинов. А тут меня даже не замечают. Сила, дар, умения – всё это ничто в Гульборге. Хускарлы на девятой руне тут были трэлями и дрались на потеху карлам.

– Ликос! Ликос! Ликос!

Встряхнувшись, я потянулся за мехом с вином, ополоснул горло и спросил у Хальфсена:

– Что они кричат?

Парень повернулся ко мне:

– Они кричат: «Волк! Волк! Волк!»

На арену вышел один человек. Его лицо закрывал шлем в виде волчьей головы, на спину была накинута волчья шкура, но грудь и живот были открыты, как и ноги ниже колен. Эти уроды заставили его идти на бой без брони! Только короткие штаны, огромные мохнатые башмаки и шкура. А шлем… Многое ли он видит через щель между железными клыками? В руках Волк держал два коротких меча с лезвиями едва ли в локоть длиной.

Горлопан подошел к воину и снова заголосил. Хальфсен едва успевал пересказывать его слова:

– Ликос, то бишь Волк, уже не один год сражается на арене. Впервые он вышел, будучи всего лишь на пятой руне, и все следующие руны получил именно здесь. Теперь этот говорит, с кем Волк дрался, как часто его ранили, и что после этого боя он должен перейти на десятую руну. Божественный дар уже приготовлен, и если Волк победит, то перешагнет за второй порог и станет свободным. За этот бой его наградят двадцатью илиосами. Осталось лишь узнать, кого поставят против него!

Волк поднял свои несуразно короткие мечи и помахал. Толпа радостно заревела.

– Для этого боя тварь привезли издалека, под стать бойцу. Тоже с севера и тоже похожа на волка.

Горлопан еще немного покричал и ушел. В разных местах арены разверзлись дыры в полу и оттуда вылезли столбы в три роста высотой. Сколько же тут всяких укрытий и уловок спрятано? Я заметил, что каждый раз бойцы, твари и прыгуны появлялись через разные проходы.

Норд на арене неспешно шел меж столбов и оглядывался по сторонам, высматривая тварь. Мы тоже оглядывали арену, чтобы предупредить Волка, сверху-то всяко видно лучше. Но даже так мы проморгали появление твари. Просто тень одного из столбов зашевелилась, отрастила кривые шевелящиеся ветки и взлетела на верхушку. Я знал это отродье Бездны. Все ульверы, побывавшие в Бриттланде, знали. Родойна! Она и впрямь походила на крупного волка, только волка со множеством щупалец на спине, который умеет лазать по деревьям,. Именно эту тварь мы изловили на землях бонда Барди, а ее потом его чахлый сынок прирезал, отхватив две руны и отцовское проклятье. Только в Бриттланде она была мельче.

– Сверху! – закричал Эгиль.

Его голос потонул в общем оре.

Волк не оплошал. Хоть он высматривал тварь на земле, но все же не пропустил момент, когда тень одного столба вдруг стала выше и ветвистее. Норд отошел от столбов подальше, чтоб перед нападением родойне пришлось спуститься.

– Он не сражался с ней раньше! – крикнул мне в ухо Дударь.

Я кивнул. Волк делал всё правильно, только он не знал, что тварь быстра и ловка. Родойна могла спрыгнуть к нему в любой момент, а еще ее щупальца длиннее, чем кажутся. Хитрая бестия нарочно подтягивает их к себе, чтоб потом выметнуть, когда того совсем не ждешь. И с короткими мечами Волк не подберется к ней, пока не отрубит все щупальца. Хорошо, что тварь не ядовита, иначе без доспеха он бы не выжил.

Волк и родойна кружили друг возле друга. Тварь то и дело перескакивала со столба на столб, цепляясь когтями на концах щупальцев, норд отходил так, чтоб держать ее поодаль и не выпускать из виду. Люди на скамьях не успокаивались, некоторые улюлюкали и свистели, другие явно подбадривали воина. Интересно, как бы они повели себя, очутившись на месте Волка? Поди, обоссались бы и померли со страху.

Бой всё никак не начинался. Тварь осторожничала, нюхала воздух, нервно хлестала щупальцами себя по бокам, ее раздражали крики, жара, многолюдье. Она же привыкла жить в лесу, в прохладном Бриттланде, где народу поменьше. Волк тоже приглядывался, прикидывал, на что родойна способна. Как по мне, он поступал верно, но годрландцам быстро наскучило пустое кружение. Недовольные возгласы раздавались чаще и чаще. На арену летели не монеты, а объедки и огрызки. Какой-то удалец едва не попал в тварь яблоком.

Тут уж Волк не оплошал. Рванул к родойне, подпрыгнул и замахнулся. Та взлетела в воздух, прижав щупальца, и перескочила на другой столб. И снова они замерли, глядя друг на друга.

Обычно твари не столь осторожны: видят мясо и кидаются на него. Но бывают и поумнее. Помнится, бонд Барди говорил, что к нему не раз приходили дружинники ярла, но родойна всякий раз затаивалась в лесу, почуяв высокие руны охотников. Гармы тоже избегали воинов сильнее себя и нападали лишь на одиночек. Озерная вылюдь возле Раудборга не показывалась, если рядом были хельты. А вот треххвостый скорпион, с которым бился чернокожий мечник, был глуп и бесстрашен, с ним бы Волк в два счета справился.

Снова прыжок. Взмах мечей. И снова родойна ускользнула от норда. Зато уже никто не мог обвинить воина в бездействии, а освистывать тварь смысла нет. Тогда хитрые устроители боев решили изменить условия, чтобы поскорее столкнуть противников. Они взяли и опустили столбы так, чтоб те торчали всего на полтора роста. Теперь родойна не сможет спрятаться от мечей.

Тварь хлестнула щупальцами, скользнула на песок и тут же запрыгнула обратно. Видать, раскаленный песок ей пришелся не по вкусу. Но Волк успел отсечь ей кончик щупальца. Наконец пролилась первая кровь и, хвала Фомриру, она была черной, а не красной. Родойна негромко рявкнула и набросилась на норда. Молниеносный прыжок. Десятки щупалец взметнулись в воздух, сделав тварь в три раза больше, некоторые вытягивались аж на три шага. Волк отсек несколько щупалец, отшатнулся, и я увидел, что его руки и ноги иссечены длинными царапинами.

– Ау-у-у-у! – норд вдруг задрал голову к небу и завыл.

– Ау-у-у-у! – подхватили его вой ульверы.

Я невольно потянулся к своему дару, привычно сжимаясь перед ударом боли.

– Пш-ш-ш, – выдохнул я сквозь зубы.

Главное – держаться живых, за горящие огоньки, за биение сердец и не цепляться за погасшие. За каждым остывшим кострищем – чья-то жизнь. В те месяцы, когда пробивался к дару и думал, что уже никогда не смогу его коснуться, я не раз пожалел, что спас Альрика от его собственной Бездны. Особенно когда смотрел на него, столь безучастного и молчаливого, не сказавшего ни слова с того самого дня, когда он искромсал живичей и часть собственного хирда.

Нет, не так. Не жалел. Но прикидывал, а стоит такой Альрик потери моего дара. За прежнего я бы отдал всё, но за нынешнего размен казался неравным. Если бы не надежда исцелить его…

Люди шарахнулись от нас в разные стороны, словно это не они визжали и кричали несколько мгновений назад. А на арене Волк как будто почувствовал мой дар. Он прыгнул к твари, что отскочила от него на десяток шагов, и начал рубить с такой быстротой и силой, что куски щупалец долетали до каменных скамей. Доспешные воины, стоявшие возле богатых господ, тут же прикрыли их щитами.

Вот же дурень! Он же и сам изранен. Если твариная кровь попадет на его тело, он потеряет руны и, возможно, саму жизнь.

С диким воем родойна вырвалась из бешеной рубки и побежала подальше от обезумевшего норда. Она сделала круг по арене, заляпывая песок черной жижей. Остановилась. Скакнула на стену чаши, что отделяла ее от зрителей, соскользнула вниз, повернулась всем телом, разбежалась и попыталась заскочить снова, но уже в другом месте. Почти сорвалась, но несколько уцелевших щупалец зацепились за край. Люди, что сидели там, завопили и рванули в разные стороны, спотыкаясь о скамьи. Они падали, затаптывали лежащих, кричали и бежали, обезумев от страха. Несколько человек даже соскочили на арену. Волк огромными прыжками помчался к твари, но ему что-то закричали. Из скрытых дверей выступили лучники и нацелились на него. Тогда норд остановился. Он стоял и странно подергивал кожей, словно сгоняя невидимых мух.

Мы тоже повскакивали. Жаль, что тварь решила запрыгнуть не к нам, а на другую сторону. Пока мы туда доберемся через перепуганную толпу… Проще всего было бы через арену, но лучники могут также легко нацелиться и на нас.

– Назад! – заорал я, подкрепляя приказ через дар. – Стоять!

Отчаянный, уже перескочивший через несколько рядов, оглянулся, увидел мою перекошенную от ярости рожу и вернулся.

Тварь пока никого не растерзала. Она просто хотела скрыться, как любой дикий зверь, который понял, что добыча ему не по зубам. Прямо по людям, расталкивая их щитами и рунной силой, к ней приблизились доспешные воины. Они окружили родойну и, угрожая мечами, заставили ее спрыгнуть на песок.

Те дурни, что были на арене, попытались вскарабкаться обратно, но им не хватало либо рун, либо ума воспользоваться ими. Так что они протягивали руки, чтоб им помогли, кричали. И это было еще смешнее тех пестрых прыгунов. А ведь они из богатых господ, раз сидели так близко к арене.

Волку снова что-то крикнули. Он взвыл и побежал к твари, но уже не так сноровисто, как прежде.

Родойна больше не убегала. Она вздыбила шерсть, подняла оставшиеся щупальца и набросилась на норда.

После короткой схватки Волк поднял мечи над головой. У его ног лежало изрубленное тело твари.

– Десятая руна, – сказал Коршун. – Один шаг до хельта.

Лучники скрылись за потайными дверями, взамен них вышли рабы и вывели упавших на арену мужей.

Затем снова показался горлопан.

– Волк победил, встал на втором пороге, – заговорил Хальфсен, пересказывая его речи. – Теперь ему осталось получить благословение Солнца и шагнуть к еще большей силе. Он может выбрать любой путь, пойти служить в конунгову дружину или к ярлу. Он даже может присоединиться к святым воинам Набианора. Крикун спрашивает, что Волк выберет.

Тогда я встал и заорал во все горло:

– К нам! Иди к нам! Я, хёвдинг сноульверов, хочу взять тебя в хирд!

Наконец-то стало тихо. Люди замолкли, не понимая моих слов.

Волк вогнал мечи в песок, снял огромный шлем и показал свое лицо. Увы, я его прежде никогда не видел. Он прожил не меньше трех десятков зим, его лицо было покрыто вязью тонких белых шрамов, светлые волосы туго стянуты в узел на затылке, борода обрезана так коротко, что сперва мне показалось, что ее и вовсе нет.

– Приветствую братьев с Северного моря! – сказал Волк. – Если б ты, брат, сидел поближе, я б, может, и задумался. Но я вышел на арену ради золота, потому не обессудь.

Затем он перешел на язык фагров, и Хальфсен поспешил пересказать его речь.

– Моя слава достигла даже ледяного Северного моря. И сородичи позвали меня обратно. Только моя холодная кровь уже давно вскипела под лучами южного солнца и больше не хочет остывать.

Гульборгцы радостно взревели от таких слов.

А Волк не дурак, сумел и пояснить, о чем был наш разговор, и польстить горожанам, и себя похвалить.

– Я, Климент Актиноволо, предлагаю тебе место аколуфа(1). И плату в пятьдесят илиосов за год.

Марка золота за год! Это огромное богатство. Без награбленного в Бриттланде и у ярла Скирре ульверы бы ни за что не отхватили пятьдесят с лишним марок золота и вряд ли когда-то еще получат. Если, конечно, мы не начнем захватывать торговые корабли и вырезать зажиточных ярлов налево и направо.

Марка золота! В Северных морях столько не получишь и за десять зим.

– Я, Огустус из славного рода Таласио, дам тебе хирд, дромон и землю. И обещаю плату в сорок илиосов.

Дромон – это тот самый огромный корабль с двумя рядами вёсел и тремя мачтами. Вряд ли этот гульборгский ярл подарит дромон Волку, но даже так звучало неплохо. На такой корабль нужно много воинов, так что хирд будет не в два десятка, как у меня, а по меньшей мере в пять или шесть десятков. Земля… Вот тут непонятно. Если ярл даст землю в аренду, Волк останется обычным безземельным пахарем, которого всегда можно выгнать. А если в дар, тогда норд сразу поднимется до бонда. Или даже лендермана, если на той земле есть деревенька. Да, этот благородный дает золота меньше, зато статус выше.

Один из сарапов в расшитом золоте халате что-то негромко сказал. Хвала Скириру, наш Хальфсен сумел понять и его речь.

– Предлагает Волку не спешить и подождать приезда Набианора. Говорит, что пророку света нужны столь умелые и удачливые воины.

После слов сарапа и первый, и второй ярлы сели в свои кресла, показывая, что больше не хотят торговаться за Волка.

Норд помрачнел, молча поклонился на все четыре стороны и ушел с арены.

Горлопан объявил, что после перерыва будут скачки на колесницах. На песок выбежали рабы. Они бросились убирать твариные останки, зачищать поле, расставлять оградки. Некоторые зрители пошли к выходу, другие кинулись к знакомцам, чтобы обсудить увиденное, третьи вытащили захваченную из дому еду, чтобы утолить голод.

Ульверы же начали спорить, какое предложение от здешних ярлов лучше.

– Кто знает, какой там корабль и хирд? Вдруг это гнилая посудина и полтора десятка юнцов, едва получивших первую руну? Да и с землей не всё гладко. Дадут ему болото или камень, да еще и часть урожая будут требовать! – разглагольствовал Дударь. – Нет, золото – оно надежнее.

– Там к золоту еще и место аколуфа прилагалось, – возразил Эгиль. – Что это за зверь такой – аколуф? Вдруг это тот, кто отхожие места чистит? А земля – это надежно. Золото можно украсть, потерять или растратить. А если вдруг ранят? Будут ли ярлы платить калеке? Нет. А земля останется.

– Если ярлу нужен пахарь, так мог бы выбрать кого попроще. Ему же нужен хельт!

– А что у него за дар? – задумчиво спросил Простодушный. – Что от Фомрира – это понятно.

Я в споры не полез, задумался, стоит ли оставаться ради скачек. Для меня в том нет никакого интереса, а вот бои я бы посмотрел еще. Даже эти три схватки были полезны. Я увидел новую тварь и понял, как с ней биться. Битва между рунными трэлями показала, как сражаются здешние воины. Они выстраиваются не в два-три ряда со стеной щитов, а в плотный короб, прикрытый как спереди, так и с боков. И его можно прорвать превосходящей силой. В таком строю полезнее копья и щиты, а не мечи и топоры. Поединок Волка же хоть и был самым жарким, но пользы особой не принес. Разве что теперь я знал, сколько золота может получать хельт в Гульборге.

– Безумец! Ты ли? – услышал я смутно знакомый голос.

Распихивая людей, ко мне прорывался толстенный хельт с лицом норда и телом раскормленного вола. Болли Толстяк! Вот уж кого я не ожидал увидеть в столь далеких землях.

– Да разойдись уже, – рычал он, бранясь сразу и на нордском, и на фагрском языках.

Когда Болли надоело расталкивать зевак, он неожиданно легко подпрыгнул и враз оказался возле меня.

– Хорош! А вырос как! Во имя всех северных богов, как ты тут очутился? – восклицал Болли. – Я еще думаю, ты или не ты. Сколько уж не виделись? Зимы две-три? А ведь был тощим карлом! За две зимы – и сразу до хельта! Да еще и хёвдинг! Ну даешь!

– Он и не узнал. Это я вспомнил, кто такие снежные волки, – сказал еще один хельт, которого я не сразу заметил из-за необъятности Толстяка.

Невысокий, примерно с меня, худой, с длинной бородой, заплетенной в косицу. Он тоже участвовал в турнире хельтов по кнаттлейку, но имя его я запамятовал.

– Стейн Трехрукий, – назвался он, догадавшись, о чем я думаю.

– В Бездну эти скачки! Надо выпить за встречу! Давненько я уже не видал волосатые нордские рожи! – радовался Болли.

Я не стал возражать, и мы всей гурьбой пошли к нашему дому. По пути Болли и Стейн купили приличный бочонок вина, чтоб не с пустыми руками идти в гости, прихватили белого хлеба, пирогов, а заодно продавца жирной розовой свиньи с его товаром. Договорились, чтоб он дотащил свинью до нас.

Хотя Болли со Стейном никого из нашего хирда, кроме меня, не знали, даже Альрика не вспомнили, это не помешало им тут же со всеми перезнакомиться и наполнить дом разудалым весельем, смехом и беззаботностью. Мы еще не ополовинили бочонок и не сожрали даже треть жареной свинины, как Толстяк затеял шуточные игры. Сам он и Трехрукий поучаствовать в них не могли, никто из ульверов бы не сумел одолеть их тринадцать и четырнадцать рун, потому Болли вызвался быть и распорядителем, и вручателем призов.

Те хирдманы, что победили в какой-либо игре, получили по серебряной монете. И это сразу подняло настроение всем, даже проигравшим, так как гулять-то будут вместе. Я понимал, что эти даровые монеты снова уйдут песчанкам, но не собирался никого останавливать. Пусть гуляют!

Лишь когда бочонок опустел, жареное мясо уже не лезло никому в горло, и многие ульверы захрапели прямо за столом, я смог побеседовать со старыми знакомцами о том, что меня волновало. Ни меня, ни Болли со Стейном вино толком не пьянило, всё же мы хельты, а вот хускарлов оно забирало изрядно. На ногах остался и Простодушный, он умел не пить так, чтобы никто того не заметил и не обиделся. Рысь хоть и кивал отяжелевшей головой, но еще держался. Тулле выглядел трезвее всех, потому что он большую часть пира просидел в комнате с Альриком. И Коршун окатил себя водой, чтоб немного прийти в чувство. Он сегодня выиграл две или три монеты, и ему пришлось выпить больше прочих, чтоб отметить свои победы.

– И давно вы тут? – спросил я у хельтов.

– Да вот после той зимы в Хандельсби и уплыли. Сначала в Альфарики, и тем же летом сюда, – ответил Болли. – У нас же хельтам разгуляться негде. Участвовать в ярловых склоках неохота, самые жирные твари – под пятой ярла Гейра, а служить конунгу скучно. Войн-то нет. Вот мы со Стейном и махнули на юг: руны поднять да золота отхватить.

Трехрукий спокойно пояснил:

– Этот дурень думал, что в Гульборге золото прямо под ногами валяется. Мол, не зря же город назвали золотым.

– Безумец, ты же видал тот сольхус? Там же сотни, если не тысячи марок в одной только крыше! Говорят, что внутри еще богаче: подсвечники из золота, всякие украшательства из серебра!

– Ага. И лютая смерть каждому, кто хоть пальцем их тронет. Болли повезло. В тот день, когда мы прибыли, как раз казнили одного такого умного: прокололи иглой пальцы на руках и ногах, макнули в твариную кровь и оставили прикованного на солнцепеке. Как же его корежило! А труп скормили тварям.

Оказалось, что парни тоже приехали в Гульборг с пустыми мошнами. Ни корабля, ни хирда, ни знания языка, только руны, мечи да отчаянное желание разбогатеть. Помыкались они, помыкались, а потом им предложили поучаствовать в боях на арене. Не как жалким трэлям, конечно, всё же Болли со Стейном хельты, а как вольным бойцам. После нескольких боев, где норды раскрыли свои дары, им предложили место у одного из здешних ярлов. Плата, конечно, не так высока, как у Волка, всего-то тридцать илиосов в год на нос, зато кормежка от пуза и возможность поднять руны.

– Сейчас нам, понятно, платят больше. Это тогда нас никто толком не знал. К тому же мы нынче умеем по-ихнему говорить. Стейн вон и читать научился!

– А Вигго жалко. Не повезло парню, – вздохнул Трёхрукий.

– Вигго — это тот хускарл с арены. Ликос. Волк то бишь, – подсказал Болли.

– Почему не повезло?

– Год назад мы хотели выкупить его свободу, но он отказался. Думал дойти до хельта на арене и получить лучшее место. Аколуф – это весьма неплохая должность. Да и стать хёвдингом на дромоне – тоже неплохо. Он бы сразу поднялся выше нас.

– Но Безднов пророк всё испортил.

– Это как?

– Если этого Хренианора устроит Волк, тогда он сделает его своим Солнцезарным. Это вроде как лучшие воины во всем мире. Они до мозга костей преданы пророку и готовы за него жизнь отдать. Вот только много ли им платят? Сможет ли Вигго уйти оттуда? Пока никто не слышал про бывших Солнцезарных. А если же Вигго не возьмут к сарапам, никто уже не предложит ему таких условий, как на арене. Для этих благородных ведь важен не сам человек, важно покрасоваться перед другими, мол, вон какой я богатый и щедрый, оторвал самого знаменитого воина. А через месяц-другой слава Вигго поугаснет.

– И что ему делать?

– Сейчас уже ничего, – пожал плечами Стейн. – Пока не будет известно решение пророка, никто Вигго к себе не возьмет. Разве что и дальше выступать на арене, но как вольный.

– А ведь поговаривали, что сам Алексиос, конунг Годрланда, пригласит Волка к себе на службу. В личные стражи. Там плата до ста илиосов доходит. Всё-таки игры-то были в честь конунга! Вигго так радовался, что станет хельтом в этот день, – покачал головой Болли.

– Да тут всем насрать на этого Алексиоса. Что он есть, что его нет, – Трёхрукий ударил кулаком по столу, но почти сразу успокоился. – Скорее всего, задумка была такая, чтоб двое благородных предложили Волку свою цену, последним бы поднялся Алексиос и предложил еще больше. Вигго счастлив, народ восхваляет щедрость конунга, все довольны. А говноед Абдуссамад взял и всё испортил. И Бездна бы с конунгом, на него уже давно все наплевали, а вот так испоганить жизнь Вигго…

Мы замолчали. Лавр зажег масляные светильники, притащил горькую кахву тем, кто еще не спал. Кахва – это такой мерзотный горячий напиток, который с сарапского переводится как «отгоняющий сон». После него и впрямь не хочется спать. Другой раб принес липкие медовые сладости. Уже почти задремавший Рысь схватился за кружку с кахвой и залпом выпил, чтоб взбодриться.

– Ну а ты, Безумец, зачем сюда подался? Как умудрился так быстро стать хельтом? Откуда хирд? Вроде ж не ты был тогда хёвдингом?

Скривившись от горечи кахвы и закинув в рот сладкое печево, я начал рассказ.

______________________________________________________

1 Аколуф – начальник стражи, состоящей из иноземцев.