Сага о двух хёвдингах

Песнь 1. Глава 1

Я с трудом сдерживал шаг, торопясь к гавани. Хотелось сорваться и побежать изо всех сил, как это сделал мальчишка Акессон. Но я же не ребенок! Я хёвдинг и должен вести себя с достоинством.

– Э-ге-гей! Бей солнечных!

Звонкий голос Вагна раздавался по всей западной стороне Хандельсби. Кое-где уже взметнулся дымок первых пожаров.

Тогда я все же побежал к берегу, кинул кусочек серебра первому попавшемуся лодочнику.

– Выходи! Потом заберешь на том берегу!

Вышвырнул его из лодки, сел на весла и поспешил на другую сторону фьорда. Там пока было тихо. Конунговы люди еще не успели туда добраться. Потому я и рванул на восточный берег, хотел сам поймать солнечных жрецов, а не глядеть на чужие подвиги. Город я всяко знаю хуже, чем здешние. Лучше ловить рыбу на дальнем озере, где мало рыбаков, чем в ближнем, где и сеть закинуть некуда.

Вот же Бездновы сарапы! Каковы хитрецы! Сначала засылают жрецов со сладкими речами и богатыми дарами, а потом и корабли с воинами. Хорошо, хоть наш конунг не переметнулся в иную веру, держался за наших богов.

Рагнвальд, услыхав слова Харальда Прекрасноволосого, с плеча не рубил, не ярился, не сыпал проклятьями, а тихо сказал:

– Всех сарапов, будь то жрецы или торговцы, в цепи и ко мне. Прислужников убить. И чтобы ни один корабль не ушел из Хандельсби.

На том тинг и закончился. Подумать и поговорить время всегда отыщется, а чужих лазутчиков хватать надо сразу, пока молва не разошлась. Харальд же не один пришел, с ним хирдманы, а у хирдманов языки. Вмиг слух разнесется.

А может, и уже разнесся…

На середине фьорда я приметил, как один кораблик отплывает от причала на той стороне, и конунговы стражи не спешили его останавливать. Неужто совпадение? Или кто-то прознал о недоброй вести?

Я прибавил ходу, то и дело оборачиваясь на то суденышко. Кто на нем сидит? Норды ли? Сарапы ли? Хотя есть ли разница? Рагнвальд же сказал, чтоб никто не покидал город. И я направил лодку прямо в борт корабля.

– Эй, на лодке! Глаза-то разуй!

Послышался плеск опускающихся в воду вёсел.

– Стой, дурень! Да стой же!

Я с силой рванул в последний раз, ломая толстое дерево, развернулся и прыгнул на корабль. Привычно опустил руку на пояс, а там… только рукоять небольшого ножа. На тинг ходят без оружия, вот я и не прихватил топор, оставил в таверне, где ночевал с хирдом.

За спиной затрещало. Наверное, лодочнику надо будет еще серебра дать. А спереди уже ощетинились оружием хирдманы. Их было немного, всего десятка полтора, да и силой они не особо вышли: сплошь карлы да пара хускарлов, едва переваливших на шестую руну.

– Ты чего, парень, с ночи не проспался? – закричал на меня один из хускарлов. Хёвдинг, наверное. – Твоя лодка два весла сломала. Как теперь грести?

Наверное, я бы сладил с ними, да только зачем же попусту кровь лить? К тому же нордскую кровь, не сарапскую.

– Вертай обратно к причалу! – весело сказал я. – Конунг запретил кораблям покидать город.

– Мы вольные хирдманы. И конунг нам не указ!

– Либо так, либо я потоплю твое корыто прямо здесь.

Хёвдинг мельком глянул на корму, подозвал меня и тихонько шепнул:

– Слушай, парень, а если я тебе серебра отсыплю? Целую марку дам! И на опохмел хватит, и на топорик. Или хочешь, топор дам в придачу? А? Я с конунгом вражды не имею, спешу по своим делам, так что от нашего отплытия вреда никакого не будет.

Я провел руками по голове. Мда, после ночных посиделок вид у меня был, наверное, несолидный. Волосы жирные, взъерошенные, рубахи хоть и чистые, зато от тела дух стоял крепкий, хмелем насквозь пропитанный.

– Вертай к причалу, – повторил я.

– Две марки серебра? Ты, поди, столько и не видывал прежде.

Он что, не видит мои руны? Или судит по роже да по одеже?

Я наотмашь ударил его по лицу и заорал:

– Назад! К причалу! И засунь серебро себе в…

Хрясть! Спину ожгло болью. Я обернулся и перехватил весло, которым меня хотели огреть еще раз. Перехватил и врезал в ответ, вот только от моего удара худенький карл вылетел за борт. Затем я швырнул весло в поднявшихся с места хирдманов, выхватил нож, ухватил хевдинга за длинные волосы и приставил нож к горлу.

– К причалу, – тихо приказал я, – или ужинать будешь сегодня у Нарла.

Какие-то хевдинги нынче пошли хилые! Стоило мне только стать во главе хирда, как оказалось, что любой так может: что Вагн Акессон, чей голос еще не ломался, что этот хускарл. Да только назваться хёвдингом любой может, а вот быть… Посмотрел бы я на того дурака, который замахнется на Альрика! И неважно, три руны у Беззащитного или все двенадцать.

Тем временем в гавани на западной стороне фьорда тоже зашевелились. Два корабля под конунговым знаком неспешно опустили лапы-весла в воду и направились ко входу в залив. Теперь уж точно ни одна лодчонка не сможет выскользнуть из Хандельсби. Здесь вам не Бриттланд с пустынными пологими берегами, по горам корабль на плечах не выволочешь!

Хевдинг глянул на это, вздохнул и махнул своим парням, те опустили оружие, и я тоже убрал нож.

– Сам видишь, мы старались, – обратился хускарл к кому-то на корме. – Знать, судьба у тебя такая, придется ответить за блуд. Да и ты не серчай, – сказал он мне, – мы всего лишь хотели разжиться серебром перед зимой. Меня кличут…

– Кто тебя нанял? Уж не сарап ли?

На драккарах и карви особо не спрячешься, но человек на корме замотался в плащ, накинул широкий худ и опустил голову, так что лица не разглядеть.

– Сарап, – рассмеялся хёвдинг. – Слюбился с чужой женой, да муж узнал, вот и решил сбежать из города. Не поверишь, пять марок серебра пообещал за то, что отвезу его в Мессенбю.

– Врёт он, – улыбнулся я. – Его сородичи Бриттланд захватили, потому конунг приказал всех сарапов к нему привести.

Хёвдинг, мужик с белесыми ресницами и белыми бровями, похлопал глазами, а потом спохватился:

– К причалу! Живо! А ты, жрец, сиди смирно.

Сидевший на корме человек неторопливо откинул худ, показав широкое темное лицо с короткой черной бородой. Хирдманы теперь наставили оружие на него.

– Не балуй! – хрипло сказал ближайший к нему карл на третьей руне.

От сарапа несло восьмой руной, и он мог вырезать всех на этом корабле. Кроме меня, конечно. Хотя если он такой же умелец, как Гачай, тогда вместе со мной. А я еще и без оружия, как распоследний дурень. И о чем я думал, когда бежал к фьорду? Что жрецы, завидев Кая Безумца, испугаются и сдадутся в плен?

– Деваться тебе всяко некуда. К морю уже не выйти ни на корабле, ни вплавь. В городе тебя тоже не пропустят. Лучше отдай оружие. Может, конунг захочет тебя выменять на бриттландцев? Или за выкуп отпустит, – сказал я, хотя был уверен, что ни один сарап не уйдет с Северных островов живым.

Он сидел неподвижно, лишь черные глаза навыкате метались из стороны в сторону, выискивая путь к спасению.

Я толкнул локтем хёвдинга и кивнул на причал. Только тогда хирдманы зашевелились и, пересев лицом к сарапу, в несколько гребков доставили корабль обратно. На берегу ждали конунговы дружинники, которые быстренько скрутили иноземного жреца и поволокли его к Рагнвальду. Значит, сюда уже дошла весть.

Бежать к храму, наверное, поздно, но я все же пошел к ближайшему дому с желтым кругом на крыше. Перед ним уже собрались люди и, к моему удивлению, кое-кто встал на сторону солнечных.

Возле двери сидел мужчина-сарап с окровавленной головой, левой рукой он держался за бронзовый круг, висящий на его шее, а правой водил перед собой, словно бы отгораживаясь от зла. Его защищал худой криволицый норд, вставший перед нападающими.

– Тьма заполонила ваши души! – кричал он. – Вы не различаете ни добра, ни зла! Угг, зачем ты швырнул камень в кахи́ма(1)? Разве он оскорблял тебя? Вредил? Проклинал?

Рослый мужчина, по-видимому, тот самый Угг, пожал широкими плечами:

– Нам чужие боги не надобны. Пусть у себя молятся кому хотят, а у нас свои боги.

– Убить его! – выкрикнула какая-то женщина. – Они же драугров пробудили!

– Да! Отрубите ему руки! Иначе он и тут мертвых оживит! – подхватила другая.

– Всё крутит и крутит!

– Убить сарапа!

– Все беды из-за них!

– Боги гневаются!

Если бы у крикунов силенок было побольше, уже б давно заломали или прибили. А так только лаяли, и то лишь когда услыхали, что иноземцы в немилость к конунгу попали.

Я усмехнулся, растолкал толпу и сказал:

– Ящерица, отдай сарапа. Его не убьют, а отведут к конунгу.

Бывший ульвер хмуро глянул на меня. Кривое лицо, будто стянутое на одну сторону, усохло и постарело с последней встречи. Тогда он отказался принести жертву Нарлу-корабелу, отвернулся от хирда и ушел. Принес ли Бог-Солнце радость в его жизнь? Или хотя бы смысл?

– Конунг позволил строить сольхусы в Хандельсби, – ответил Ящерица. – И кахим не нарушил ни одного закона. Он не убивал, не воровал, не приставал к женщинам. В чем его вина?

– В Бриттланд сарапы тоже сначала пришли с миром. Говорили о добре, о тьме, ставили дома для своего бога. А вслед за жрецами пришли воины и убили нордов.

– Это неправда! – выкрикнул Лейф.

– Спроси у своего кахима.

– Откуда ему знать? Он же не в Бриттланде, а здесь!

Что толку с ним говорить? Я подошел ближе и отшвырнул Ящерицу к стене. Рун-то у него не прибавилось: как было три, так и осталось. Девятирунный жрец сидел на том же месте и всё крутил рукой перед собой.

– Сарап, добром пойдешь к конунгу или силой?

Он медленно поднялся, стер кровь со лба и кивнул. Я же подошел к растянувшемуся Ящерице, наклонился и еле слышно шепнул:

– Уходи. И побыстрее. Таких, как ты, велено убивать.

Лейф с трудом встал на ноги, доковылял до жреца, но тот ему что-то сказал, и Ящерица, держась за ребра, побрел подальше отсюда. Горожане, перестав опасаться сильного сарапа, уже вломились в сольхус. Дураки! Им бы сарапских торговцев отыскать да их мошну потрясти, а с жрецов много не соберешь.

– Идем, – бросил я сарапу и направился к конунгову двору, только не через фьорд, а в обход, пешком.

Сарап спокойно следовал за мной, не пытаясь убежать. И это меня тревожило. Неужто Гачай был единственным, кто обладал и храбростью, и невероятным воинским мастерством? Неужто остальные иноземцы навроде овец? Но руны они явно получили не просто так. Если жрец сейчас оглушит меня и побежит в горы, разве он не сумеет удрать? В Хандельсби только дружинники и вольные хирдманы могут остановить хускарла, а обычные горожане вряд ли с ним сладят.

Я держался настороже, краем глаза присматривал за сарапом, ожидая какой-нибудь выходки, но тот просто шел, молчал и будто не видел ни утоптанной дороги, ни наглых кур, что чуть ли не бросались под ноги, выклевывая что-то невидимое. А когда мы отошли от его сольхуса, жрец вдруг пошатнулся, осел на землю.

– Эй ты, вставай, – я легонько пихнул его ногой. – Не дури.

Он не пошевелился. Может, его ранили сильнее, чем казалось? Я-то думал, что камнем лишь кожу царапнуло, а вдруг и кость разбили? Хотя кто? Возле сольхуса лишь карлы стояли. Меня вон веслом огрели, и ничего.

Я наклонился к сарапу осмотреть рану, а он схватил меня за руку, дернул поближе и, глядя в глаза, сказал:

– Я твой лучший друг. Ты хочешь помочь. Очень хочешь помочь.

Я моргнул.

Ну, конечно. Зачем это говорить? Он же и так знает, что я готов сделать для него что угодно. Он мне как брат. Даже ближе брата, ведь Фольмунд слишком мал и бестолков. Вот только я не мог вспомнить, как звать моего лучшего друга. Странно. Неужто из-за удара веслом по спине я всё забыл?

– Я надо уйти из города, – говорил друг, коверкая слова. – Помоги.

– Хорошо. Пойдем. Надо заглянуть в таверну, а то я топор там оставил. Да и тебе не мешало бы сменить одежду, а то ходишь, как вонючий жрец Солнца, в платье. А где твой меч? Тоже забыл прихватить. Фьорд, правда, перекрыли, но я поговорю с конунгом, он нас пропустит.

– Нет, – остановился друг. – Не конунг. Не надо конунг. Надо тихо.

Тихо… Я задумчиво почесал подбородок.

– Тогда можно поговорить с Магнусом. Или со Стигом Мокрые Штаны.

– Нет. Никто не знать обо мне. Нельзя.

Интересно, что натворил мой друг такого, что скрывался от Рагнвальда. Может, сарапа отпустил? Или Эмануэля побил?

– Все равно нужно в таверну. Негоже воину без оружия ходить. Знаешь, мой-то старый топор сломался, поганая тварь скрутила его, как лепешку, а новый будет лишь к весне. Так что хожу нынче с плохоньким. А ты как? Всему научился? Поди, теперь не только нити, а всё полотно разглядеть можешь?

Я посмотрел на друга и неприятно удивился. Он так изменился за эти месяцы: почернел, волосы потемнели, ростом пониже стал. И нос искривился. Сломал неудачно?

– Нельзя таверна. Уходить. В горы уходить, другой деревня уходить.

– С одним ножом? Ты, может, теперь и голыми руками с тварями сладишь, а вот я вряд ли. Давай хотя бы ребят кликнем. Что бы ты не натворил, Альрик не откажется помочь. Всем вместе всяко лучше будет. Знаешь, Энок ведь погиб. Стал хельтом, съел твариное сердце и в первом же бою погиб. Ульверы будут тебе рады. Вепрь, Эгиль, Дударь…

Я снова кинул на друга взгляд и скривился. Пока не смотрю на него, все хорошо, а стоит лишь взглянуть, как чудится что-то неладное. Что-то неправильное.

Пару раз подходили конунговы дружинники, спрашивали, куда я веду жреца, я кивал на тот конец города, и они отставали.

– Как они поняли, что ты жрец? Пальцы-то у тебя все целы.

Друг снова схватил меня за руку.

– Горы. Идти в горы. Сейчас.

– Дурак ты, – начал было говорить я и осекся.

У него оба глаза были целы.

Как такое может быть? Пусть я не помнил его имени. Пусть он изменился, почернел и постарел… Мало ли что там Мамировы жрецы вытворяют? Смотреть в Бездну явно нелегкое дело. Но как мог вырасти новый глаз? Нет, не так. Даже если бы сама Орса пришла к другу и дала живой воды, чтобы заживить все раны, он бы не стал этого делать, ведь тогда пропадет особое жреческое зрение. Тогда он не сможет видеть Бездну и разучится слышать богов.

Друг занервничал, снова сказал, что нужно в горы, но я никак не мог избавиться от сомнений. Может, я что-то перепутал? Точно ли он мой друг? Почему он спешит убежать из города? И почему он так плохо говорит, будто иноземец какой-то?

– Кай! Вот ты где!

Рысь! И Эгиль, и Трудюр, а с ними и Лундвар Отчаянный в придачу.

– Слыхал, в одном сольхусе отыскали целый мешок серебра. Марок сорок, говорят, будет. А ты чего с пустыми руками? Всего одного сарапа поймал?

– Не поймал. Зато смотри, кого я встретил, – улыбнулся я и указал на друга.

Но тот почему-то не обрадовался встрече с ульверами, медленно попятился, развернулся и побежал. Отчаянный радостно вскрикнул и бросился за ним, Трудюр и Эгиль следом. А Рысь подозрительно прищурился.

– И кого ты встретил? Это же и есть сарап. Ты как его уговорил за тобой пойти? Да еще и без оружия.

– Это не сарап. Это же… – имя все никак не вспоминалось, – ну, он же тоже ульвер. Мой друг. Я должен ему помочь. Только у него глаз новый появился, и лицом он изменился, но видно же, что это он.

– Глаз? Друг? Ты же не спутал его с Тулле? – недоуменно спросил Леофсун.

Тулле! Точно. Вот его имя! Но человек, которого я только что считал другом, точно не был Тулле. Тулле же высокий, голубоглазый, светловолосый, с тремя тонкими полосками шрамов на щеке. Теперь я вспомнил, как он выглядит.

– Да я был готов поклясться бородой Фомрира, что он и есть Тулле. Неужто он меня заворожил? Вот же погань сарапская.

И мы рванули за колдуном.

Далеко он не убежал. Отчаянный перехватил его, и когда мы подоспели, парни уже вовсю избивали сарапа ногами. У меня на мгновение захолонуло в сердце. Показалось, будто они пинали Тулле, но я ухватился за его имя и сумел разглядеть, что это не он.

Будто я тоже отдал один глаз Бездне. Или половину внутренностей. Иначе почему я видел мерзкого сарапа, слышал его сарапский говор, но всё равно хотел его защитить?

– Хватит, – выдавил я. – Вяжите его и к конунгу.

Трудюр в первом же дворе спросил веревку, заломил сарапу руки за спину, и мы вместе пошли во двор Рагнвальда.

– Все еще чудится, что это Тулле? – спросил Рысь.

Я похлопал себя по щекам, протер глаза и уставился на жреца. Не Тулле. Но вроде бы немного и Тулле. Или, может, кто-то другой. Словно я когда-то дружил с этим человеком, потом позабыл его, а сейчас встретил, и воспоминания о былых временах вновь всплыли. И хотя я не мог вспомнить ни как мы играли вместе, ни как смеялись, осталось что-то теплое внутри, какая-то радость, чувство долга перед ним.

– Нет. Но это точно ворожба! Он мне что-то сказал, когда мы ушли из сольхуса. Наверное, какое-то сарапское заклятье.

Оставив солнечного жреца на ульверов, мы с Рысью поспешили к Альрику. Я пересказал Беззащитному всё, как было, и он тут же потащил меня к Рагнвальду.

Тинг хоть и закончился, конунг все еще оставался в тингхусе, а с ним его ближайшие соратники. Нас долго не пускали, и лишь когда Стиг Мокрые Штаны вышел разузнать, кто там ломится, разрешили войти.

Конунг выглядел изрядно уставшим, как и остальные. Харальда Прекрасноволосого там уже не было.

– Что еще? – спросил Рагнвальд.

– Только что солнечный жрец попытался заворожить Кая. И у него почти получилось, – сказал Альрик.

Магнус встрепенулся.

– Я же говорил, что это была ворожба.

– Как это было?

Я пересказал, как сумел, всё, что помнил и думал во время ворожбы.

– Значит, он заставил видеть его, как друга. И ты перепутал его с Тулле, своим хирдманом, – повторил конунг. – Стиг, скажи, чтоб сарапам заткнули рты, и никто не подходил к ним в одиночку. Этого колдуна пусть первым допросят. Посмотрим, хватит ли у него сил заворожить кого-то еще. И сначала поспрашивайте о ворожбе. Вряд ли сарапы сейчас пойдут войной к нам, а вот их жрецы могут такого натворить…

Мокрые Штаны тут же вышел из тингхуса.

– Если они так сильны, почему не заворожили меня? – продолжил рассуждать Рагнвальд.

– Ты слишком силен. И Скирир защищает тебя, как правителя этих земель, – сказал Однорукий.

– А Харальда из Бриттланда, значит, не защищает? Нет, тут загвоздка не в этом. Может, помог мой дар? Потому они и накинулись на Магнуса.

– Да и меня заворожили не сразу. Почему? – конунгов сын старался рассуждать, как и его отец. – Кая вон за мгновение одурманили.

– Но с него и слетело быстро, – возразил Альрик. – Может, сарап испугался, поторопился и сделал кое-как?

Тут вмешался в разговор и я:

– С меня ворожба сошла быстро, потому что я поначалу спутал сарапа с Тулле, хоть и забыл его имя. Но как только вспомнил, так понял, что сарап не он. Но я вот думаю, а что если бы я этого жреца знал хотя бы месяц или два? Может, тогда я бы не принял его за другого, а подумал, что сарап и есть лучший друг. Тогда бы я еще долго не понимал, что случилось.

– Потому Магнуса не сразу околдовали, – кивнул Рагнвальд. – Сначала наговорили всякого о чужом боге, а уже потом заворожили.

Конунгов сын расплылся в улыбке, но тут же нахмурился:

– Это что же? Значит, любой сарап может кого-угодно одурманить? А почему ты, Однорукий, не смог снять с меня ворожбу? Или Мамир слабее их бога? Если так, может, мне тогда и дальше Солнцу кланяться? Вдруг я тоже ворожить научусь?

Мамиров жрец, взрослый мужик, не побоявшийся отрубить себе руку ради мудрости и божественных знаний, потупился, не зная, что ответить наглому юнцу.

– Тулле говорил, что за сарапами нет бога. Только их конунг может говорить с Богом-Солнцем, а жрецы нет. Потому кланяйся ему или не кланяйся, толку не будет, – сказал я.

Рагнвальд снял с запястья серебряный браслет и протянул мне.

– В благодарность за весть, – сказал он.

Я спокойно принял дар. Конунг мне не друг и не хозяин, потому должен благодарить не только словами, но и серебром. Но Магнус заерзал на месте и спросил:

– А теперь вы куда? Не останетесь в Хандельсби на зиму?

Мы с Альриком переглянулись.

– Нет. Надо навестить семью Энока, отдать добро, оставшееся после его смерти.

– Через три седмицы я собираю большой тинг, – вдруг вмешался Рагнвальд. – Все ярлы, лендерманы, бонды и вольные хёвдинги должны быть. Так что вернитесь к сроку.

– Мы будем, – кивнул я.

И мы покинули конунгов дом.

_____________________________________________

1 Кахим – жрец на сарапском языке.

Глава 2

Когда слухи о беде в землях ярла Гейра и Бриттланде разошлись по городу, Хандельсби превратился в бурлящий котел.

Люди не могли выместить злость на сарапах, так как их выловили в первый же день, и принялись за тех, кто так или иначе был связан с ними: за помощников в сольхусах, за торговцев, что не брезговали вести дела с иноземцами, за обычных горожан, которых примечали в сарапских лавках. До нас дошла весть о смерти Ящерицы, его запихали в бочку и столкнули с горы. Солнечным жрецам повезло, что их спрятали у конунга. Ну, или не повезло. Вряд ли Рагнвальд с ними хороводничал, поди, отдал мастерам пыточных дел.

Люди побогаче, у кого были свои корабли, жаждали убраться от земель Лопаты за тридевять островов, и Хандельсби казался им слишком уж близким. Вмиг вылезли наружу старые предания о Бездне, что захватила северный остров. Вспомнили даже его название: Кокенде, или Кипящий. Скальды, знавшие хотя бы одну песнь про тот остров, ходили сытыми и пьяными с утра до вечера, а те, что не знали, постарались придумать и сложить вису о нем. И чем страшнее была песнь, тем щедрее люди одаривали певца.

Чего мы только не наслушались в тавернах?

Скальды сказывали и о кровавых реках с костяными берегами, и о зубастых деревьях, и о невиданных тварях величиной с гору, с десятком клыкастых пастей и сотнями когтей-мечей. Некоторые даже описывали саму Бездну, как великаншу с девятью головами. Каждая ее голова была голодна и хватала зубами всё, что увидит. Первая голова ела только людей, вторая – скот, третья – диких животных, четвертая ела ветер, пятая пила реки и озера, шестая хватала рыбу, седьмая грызла землю, восьмая – деревья, а девятая пыталась сожрать небо вместе с солнцем, луной и звездами.

Эгиль пытался рассказать, как оно было на самом деле, но правда показалась слишком скучной.

Мы бы ушли из Хандельсби, но конунг не выпускал никого три дня. Его дружинники обыскивали дома, прочесывали близлежащие горы и рыбацкие деревни, чтобы не упустить ни одного сарапа. На третий день он отправил корабли-вестники ко всем ярлам на Северных островах. Для этого Рагнвальд забрал суда у самых ретивых горожан, которые больше всего донимали конунга с разрешением покинуть стольный град, посадил на них своих людей-посланцев со строгим наказом не шуметь и не распускать слухи.

К вечеру второго дня к нам заглянул Харальд Прекрасноволосый с сыном. За это время они оба отмылись и немного отъелись.

– Узнали-таки мой корабль, – весело заявил он. – Вот только вышел от Рагнвальда.

– И чего?

Я покосился на хирдманов, которых мы взяли в Мессенбю. Они не знали ничего о Скирре, но некоторые уже видели, как мы тогда говорили с Харальдом, в ту пору бывшим Косматым.

– Сказал, что нашел корабль разбитым на безлюдном острове. Мне как раз в ту пору нужна была какая-нибудь скорлупка, так что я поискал хозяев, не нашел и забрал судно себе.

Мда, некстати я запретил ульверам шляться по городу. Ждал разрешения на выход из города, потому сказал, чтоб все сидели в таверне трезвыми. Парни успели соскучиться и радовались каждому гостю. Даже Росомаха внимательно слушал и первым спросил:

– Как же ты на безлюдный остров добрался?

Харальд беззаботно рассмеялся:

– Вот и Рагнвальд о том же спросил. Но в том секрета нет. Меня ваш же хирд закинул на остров, а потом должен был забрать и вернуть в Мессенбю. Ты сам видел, как мы уплывали! Я тебя запомнил, еще подивился, как Беззащитный не побоялся взять в хирд хельта.

– И как? Поверил тебе конунг? – поинтересовался Рысь как бы между прочим.

– Поверил. Да сказал, что хозяева корабля могут не поверить, а свары сейчас ой как не нужны. Потому позвал к себе в дружину со всем хирдом.

– Пойдешь?

– А пойду. Чего ж не пойти? Плату он обещает справную, Магнус взял Хакона в свою дружину, люди мои подо мной ходить будут. Дом построю в Хандельсби, хозяйство заведу.

– Добро, – согласился Альрик. – Садись за наш стол, ешь-пей.

– Расскажи еще раз, что там в Бриттланде, – попросил я. – Кого видел? С кем торговал? К кому нанимался?

Все ульверы, что знали наш с Харальдом секрет, понимали, что Рагнвальд сделал это не просто так. Конунг не дурак и сообразил, что Прекрасноволосый связан с гибелью ярла Скирре и может выдать остальных виновников, но не стал его наказывать. Что такое смерть одного ярла по сравнению с вестью о захвате Бриттланда? Харальд мог уйти в Валланд или скрыться на дальних островах, но рискнул жизнью и пришел прямиком к конунгу, и это заслуживало большой награды. Потому Рагнвальд взял Харальда под свою защиту, но на всякий случай забрал сына, вроде как в дружки Магнуса, а вроде как и в заложники.

А ведь мог бы и отдать Прекрасноволосого сыновьям Скирре! Те бы непременно дознались, как погиб их отец. И тогда бы началась не просто свара, а межродовая резня, которая зацепила бы и Сторбаш. Сейчас только смуты и не хватает!

Лишь на четвертый день нам дали конунгов знак для выхода из фьорда. Вот насколько Рагнвальд доверял моему хирду и мне. Или Магнус замолвил словечко? К тому же нам не всучили ни Стига Мокрые Штаны, ни кого-то вроде него. И это награда поважнее серебряной побрякушки.

Море за пределами скалистого фьорда встретило нас бурно: щедро плеснуло соленой водицей в лицо и закачало корабль на высоких волнах. Хьйолкег сопел изо всех сил, и ветер гулял преизрядный.

Мы подняли широкий полосатый парус, и «Сокол» полетел по темным разгулявшимся водам. Вверх-вниз, вверх-вниз, словно оседлали брыкливого козла. И каждый раз, когда нос корабля врезался в волну, нас обдавало не брызгами, а потоками ледяной воды. Плащи, шкуры, одеяла не помогали – в такую погоду любая одежка вымокла бы враз.

Я ухватился одной рукой за борт, второй убрал прилипшие ко лбу пряди и задумался: а как бы люди ходили по морю, если б не было рун? Рабы ведь мрут почаще, чем норды, хоть не сражаются ни с тварями, ни с людьми. И мрут без всякой причины: то на ветру застудятся, то под осенний ливень попадут, то лошадь ненароком лягнет, то в родах что-то не так пойдет. А ведь в Сторбаше рабы едят не сильно хуже хозяев, иначе быстро иссохнут за тяжким трудом!

Значит, если бы Мамир не заварил свой котел на горе Куодль, мы тоже были бы такими. И один лишь поход по бурному морю мог бы свести в могилу не одного хирдмана. Наверное, тогда бы мы сидели все на своих островах и занимались бы только ремеслом Корлеха или Фольси. И не было бы ни великих подвигов, ни далеких плаваний, ни знаменитых героев. И скальды не складывали бы висы, ведь о чем тогда еще петь? Не о бабах же! Наши боги заскучали бы, глядя на людские дела, ушли в свои земли, и пришли бы боги чужие. Тот же Бог-Солнце! И вскоре все в Северных морях ходили бы с кругами на шее, кланялись шарам в сольхусах и просили бы милости, жалости и прощения за неведомые грехи.

Я отвернулся от носа и посмотрел на наш драккар. По доскам бежала морская вода, Росомаха стоял возле мачты и время от времени кричал что-то Крюку и Гвоздю, а те подтягивали или ослабляли веревки. Сейчас парус немного спустили, чтоб плыть помедленнее. Борта «Сокола» и так ходили ходуном, я чувствовал их дрожь. В такую погоду тяжеловато: грести не надо, но поспать не поспишь, разговоры не поразговариваешь, да и занять себя толком нечем. Остается только сидеть, держась за борт или веревки, смотреть на волны и ждать. Порой ждешь недолго, но бывает и несколько дней кряду.

И непонятно, как далеко ушел корабль, в какую сторону, где земля. Солнце и звезды скрыты за густыми тучами, а ветер может перемениться так, что и не заметишь. По уму надо было вернуться в Хандельсби или хотя бы укрыться во фьорде, переждать, но никто из ульверов не запросился назад.

Отчаянный разделся до нижней рубахи и стоял возле меня, принимая хлещущие потоки с восторгом. Поди, на этот раз вздумал состязаться с морем. Дурень! Но дурень полезный и понятный. Свистун, как и Вепрь, завернулся поплотнее в тяжелый плащ, уперся спиной в борт, ногами в бочку и задремал. Беспалый злобно смотрел на небо и что-то бормотал себе под нос, скорее всего, проклинал дурную погоду и дурных хирдманов, решивших выйти в море именно сейчас. Несколько ульверов перепроверяли веревки, которым были закреплены припасы, Синезуб вон старательно натягивал ткань, чтоб прикрыть выступающий короб. Рысь с Простодушным о чем-то разговаривали. Чтобы расслышать, они орали во всё горло друг другу в уши.

Альрик же, как и всегда, стоял возле кормового весла. Его светлые волосы намокли, облепили голову, с моего места казалось, будто их и нет вовсе, и что на другом конце корабля стоит облысевший старик с глубокими морщинами, чудом сохранивший стать. Почему-то это неприятно резануло, и я отвернулся.

Хорошо, что у меня нет дара прорицания. Хотя было бы здорово, если б кто-нибудь из хирдманов мог заглядывать вперед. Не Тулле, нет. Моему другу и так изрядно досталось.

Как он там? Много ли узнал от Эмануэля? Многому ли научился? Без него столько всего произошло… Еще немного, и я привыкну к его отсутствию. Новенькие ульверы толком его и не запомнили. Смешно, но мысли о Тулле всплывали чаще, чем о жене и сыне. Наверное, потому что семья у хирдмана всегда где-то далеко, он возвращается пару раз за год, привозит подарки и серебро, треплет детей по макушке, заделывает жене нового ребенка и уходит в море. А заплечный… Он всегда рядом. И порой казалось, что я вот-вот почувствую тяжелую руку Тулле на своем плече, особенно когда злился.

Очередная волна обдала меня с ног до головы и заставила прийти в себя.

Море угомонилось на второй день. По нескольким встреченным островам Альрик понял, где мы находимся, и направил «Сокола» в нужную сторону.

В отличие от меня, многие ульверы уже давно не были дома. Пока мы были в Хандельсби, Сварт заглядывал к своим, похвалился богатством и довольный ушел. Родственники его не слишком жаловали в прошлом, мы и познакомились с ним во время взбучки, которую устроили Сварту его сводные братья. Эгиль Кот тоже оттуда, но ему даже не перед кем было хвастаться: мать-рабыня давно померла, отец хоть и признал его сыном, но лишь перед первой руной, и Эгиль не испытывал к нему теплых чувств. Видарссону удалось навестить отца в Кривом Роге. И всё.

Хотя если так подумать, пятеро ульверов родом с Бриттланда, двое – с Туманного острова, восьмерых мы взяли в Мессенбю, и им пока хвастать особо нечем. Вепрь – бывший раб, и кто знает, выжил ли кто из его родных? Откуда родом Стейн я и не знал никогда. Вот и остались лишь Дударь да Альрик.

Деревушка Энока пряталась в глубине острова, и пройти к ней можно было по небольшой речушке до первых каменных порогов. Там мы оставили корабль под присмотром нескольких ульверов и дальше пошли пешком.

Жители встретили нас настороженно. Мы не походили на мелких купцов, что изредка наведывались сюда. Да и брать с деревни нечего, потому столь высокорунным воинам тут попросту не место.

Альрик обвел взглядом людей и спросил:

– Есть здесь родичи Энока Косого?

Ему ответили сразу двое мужиков:

– А тебе к чему?

– Тама оне живут.

Беззащитный не успел ничего сказать, как кто-то из деревенских выкрикнул:

– Так он же Энока забрал!

– И где Энок? Неужто так поменялся?

– Разве кривые глаза выправишь?

– Да помер он! Куда ему было в хирдманы?

Один мальчишка метнулся в дальние дома, и вскоре к нам подбежала женщина с наспех завязанным платом на голове.

– Энок? Где он? Где мой сын?

Она увидела Альрика и уперла руки в бока:

– Это ведь ты, белобрысый выродок, забрал моего сына! Ты заманил его щедрыми посулами! Заговорил ему уши сказками!

Мужик, скорее всего, ее муж, разглядел наши руны и попытался урезонить жену, но та и слушать не хотела, лишь расходилась все сильнее:

– Куда нашему Эноку в хирдманы? Отец живет на земле, дед евонный, прадед… Где мой мальчик? Мой первенец!

Альрик махнул рукой, и мы вынесли короб со скарбом Ослепителя.

– Твой сын погиб, сражаясь с ужасной тварью, – начал было Беззащитный, но его речь прервалась истошным воплем матери.

Она кинулась на Альрика и заехала ему по щеке так, что я поморщился. Да и деревенские попятились, не то боясь попасть ей под горячую руку, не то опасаясь нашего гнева.

– Угомони жену, – рявкнул я на мужа.

Тот подхватил ее под грудь и оттащил в сторону.

– Энок Ослепитель был нашим братом! – закричал я, перекрывая женские вопли и брань. – Он лучше всех стрелял из лука, перебил немало тварей и драугров! Энок дорос до десятой руны и стал хельтом!

И вдруг все затихли. Даже несчастная мать замолчала. А нет, это муж закрыл ей рот.

– Да, Энок немало прошел бок о бок с хирдом, – подхватил Альрик. – Вместе с нами он сражался с троллями и вышиб одному глаз, охотился на морских тварей, убивал драугров в Бриттланде. А потом конунг Рагнвальд отправил нас в земли ярла Гейра, где мы столкнулись с десятками сильнейших тварей. И Энок погиб от лап одной из них. Сейчас он идет рядом с Фомриром, потому что был не просто воином. Он умер, сражаясь с тварями! Очищая наши земли от порождений Бездны! Есть ли более достойная смерть, чем эта? И неважно, кем был твой отец или дед. Каждый может ступить на путь Фомрира! Каждый может получать руны и становиться сильнее. И кто скажет, что такая жизнь плоха? Пусть она зачастую короче, чем у пахаря или рыбака, но есть ли участь лучше? В благодарность за такого хирдмана я привез всё, что накопил Энок.

Альрик открыл короб и начал вытаскивать вещи одну за другой.

– Вот его кольчуга тройного плетения. Мало кто сумеет разрубить такую!

Это была не та самая, что Энок обычно носил, ведь мы так и не забрали его тело. Но каждый ульвер, кто участвовал в убийстве Скирре, имел запасную кольчугу.

– А это его меч, лук и стрелы.

И уже они стоили больше, чем вся эта деревня. Мать Энока уже не вырывалась из рук мужа, а тихонько плакала, глядя на наследие сына. Отец же, как и прочие жители деревни, выглядел ошарашенно, а кое у кого загорелись глаза от такого богатства.

– Если кто-то из братьев или племянников Энока захочет ступить на путь Фомрира, с таким оружием любой хирд с радостью возьмет их.

В коробе лежали и яркие ткани, хоть и истрепавшиеся за время плавания, и самоцветы, и серебро, но Альрик не стал это показывать всем собравшимся. Пусть семья Энока сама решает, говорить о нежданно свалившемся богатстве или нет. Только бы слухи не пошли за пределы деревни, а то мало ли кто позарится?

– Так что ж вы стоите? Надо же стол накрыть, гостей приветить, Энока помянуть, – спохватился тощий мужичонка, явно не из родичей Ослепителя.

Поначалу мы так и думали, но мне уже не хотелось тут оставаться. Ну ладно, баба – дура, но муж-то куда смотрит? Неужто если я вдруг помру, моя мать накинется на Альрика с кулаками? Конечно, нет. Она – жена бывшего хирдмана и понимает, что всякое может приключиться, и винить тут некого. Хотя если я погибну от рук человека, а не твари, Дагней потребует у Эрлинга мести.

К тому же Энок не единственный сын. Когда мы подошли к дому, чтобы донести скарб и снедь на стол, там крутились несколько подростков и не меньше десятка детей.

Пока парни заносили дары и угощения, соседка подошла к Альрику и заговорила:

– Вы не серчайте на Халлу. Дитёв она нарожала вона сколько, но жалела всегда только первенца. Уж больно косеньким он уродился, да и отца евонного она любила поболе. Энтот муж-то второй у нее. Первый ушел в море и не вернулся, а она в ту пору Энока-то и носила. Все глаза проглядела, все слезы выплакала она, потому сын таким и родился. Уж мы тогда говорили ей, пужали, мол, нельзя так убиваться, иначе дитё больным будет. Вот оно так и вышло. Опосля детишки невзлюбили Энока, всё смеялись да обзывались всяко. А бабы ж –они как? Кому тяжче приходится, того и жалеют крепче. Да и нынешнему мужу пасынок не ко двору пришелся. Да и как иначе? Не отдавать же хозяйство свое чужому дитю? Уж я толковала Халле, мол, радоваться надо, что сын в хирдманы пошел. Не было б ему тутова житья. А она всё в слезы. Ну нынче-то мужу ейному спокойнее будет. Теперича Энок не оберет его детей.

– Дура ты, – спокойно сказал Альрик. – Зачем хельту возвращаться сюда? Коли б Энок захотел, так мог бы в конунгову дружину пойти, а там и почет, и хорошей земли кус, и серебро горстями. Ты хоть представляешь, что такое хельт? Чихнет, и нет вашей деревни.

– Мертвые уж не чихают, – пожала плечами баба. – А всё ж повезло дуре. Вона сколько всего привезли, теперича мужнина семья в силу войдет, с таким богатством-то.

Я аж разозлился от такого. Может, зря мы отдаем Эноково добро, раз его тут и не любил никто? Но Альрик злую бабу спровадил и пояснил мне:

– Ты ее россказни не слушай. Она ведь то из зависти говорила, хотела, чтоб мы обратно всё забрали.

– Зачем это ей? Ведь она от того богаче не станет.

– Она богаче не станет, зато и Халла тоже. Есть такие люди, которым чужое добро глаз колет.

Эноков отчим позвал нас за стол, где лежала лишь та снедь, что мы в дар привезли, да стоял наш бочонок с пивом из самого Хандельсби. Малышня забилась в углы и смотрела на еду жадными голодными глазами, те сыны, что уже с руной, сели с нами, как равные.

– Выпьем за Энока! – сказал отчим. – Он всегда был славным мальчишкой, веселым, языкастым, а уж как он бросал камни! С одного броска мог куропатку подбить.

Я опустошил кружку одним глотком.

– Про меткость Энока ведь даже виса сложена, – сказал вдруг Эгиль и припомнил самые первые строки, сложенные Хвитом про победу над троллем:

Энок — ослепитель,

Сыплет он стрелами.

Сельди битвымчатся,

Глаз они пронзили

Зверя, что зевает…

Халла снова расплакалась. Я понадеялся, что не из-за неуклюжести висы.

– Потому мы и прозвали Энока Ослепителем.

– А что это за зверь, который зевает? – спросил мальчонка из угла.

– Это, брат, страшный зверь! Троллем зовется. Слышал о таком?

И ульверы до ночи рассказывали о подвигах Энока. Халла то и дело заливалась слезами, но с ними уходила горечь от потери сына, а оставалась светлая память и гордость.

Глава 3

Не успели мы отойти от деревни Энока, как Бьярне Дударь попросил заглянуть и к его родичам. Они жили неподалеку. Видать, Альрик торговцем ходил в этих краях.

Я отказывать не стал, но предупредил, что зайдем всего на пару дней.

– Да там больше и не высидеть, – отмахнулся Дударь.

К его дому пришлось подниматься по крутым склонам, обходить расселины и спотыкаться об острые крупные валуны. Местность выглядела безлюдной, и непонятно, как тут вообще могли поселиться люди. Не то чтобы дом поставить, тут и сесть было негде, чтоб не скатиться вниз. Но Бьярне выглядел довольным.

– О, а вон там я однажды руку сломал. Кусок кости аж из мяса торчал. Еле до дому добрел. А там мы зимой катались с горы. Только камней из-под снега не видно было, и один мальчишка так голову разбил. Прямо до смерти. А ведь всего год до первой руны оставалось. А если пойти вон туда и подняться на ту гору, озеро будет видно. Вода там и летом леденющая. Рыбы нет, зато купаться можно. У меня там младший брат утонул. О-о! А вон в тот лес мы за медом ходили. Меня один раз так искусали – чуть не помер. А приятель мой помер, хотя его совсем немного ужалили – пчел десять, не больше.

Все истории Дударя почему-то заканчивались чьей-то смертью. И мне казалось, что в здешних краях дожить до первой благодати уже считалось подвигом. Может, потому Бьярне и напросился в хирд Альрика: мол, опаснее, чем здесь, быть уже не может.

Наконец мы поднялись на небольшое плато, где увидели несколько домишек, крошечные огородики и несколько десятков коз, выщипывающих травинки.

– Мужики все нынче на пастбище. Не растет тут почти ничего, – пояснил Дударь, – только скотом и держимся. Гоняем коров до снегу в дальних выпасах.

– А если тварь? – спросил Рысь.

– Любая тварь, пока сюда вскарабкается, устанет. Тогда ее и ребенок палкой забьет.

Врал, конечно. Бьярне тоже видывал всяких тварей, понимал, что говорит чушь, но он не мог поменять уклад своей деревни. Да и незачем. Сильную тварь карлы не остановят.

– Мужиков нет, а остальные-то где? – удивился Эгиль.

– Так попрятались. Сюда нечасто заглядывают. Торговцев всех в лицо да по кораблю узнают. А тут столько оружных да на драккаре!

– Недалече же они ушли, – сказал Коршун, вглядываясь в лес.

– Эгей! Это я, Бьярне, сын Ликмунда! – заорал Дударь.

Из-за кустов вышла старуха. Подслеповато щурясь, она долго вглядывалась в нас, потом подошла к Бьярне, ощупала его.

– Неужто ты и впрямь дитё Ликмунда? Неужто не помер в краях дальних?

– Бабушка! – укоризненно засопел Дударь. – Вот он я, живой стою. Погостевать приехал, угощение привез, подарки щедрые! Позови людей-то! Чего им по лесам прятаться? Я ведь враз всех найду! Все пещеры да укрытия еще мальцом облазил.

– Да, шустёр ты был! Как и не убился только.

Старуха еще и позвать никого не успела, как отовсюду начали выходить женщины и дети всех возрастов. И детей было не меньше двух десятков. Может, это место такое особое, что плодиться легко? А если вспомнить рассказы Дударя, дети тут мрут чуть ли не каждый день, значит, рожают-то их еще больше. Хотя я и так видел, что бабы помоложе все с животами.

Бьярне крепко обнял одну из женщин, потрепал по головам детишек, обступивших ее со всех сторон.

– Мама, вот, приехал вас навестить. Да не один, а с друзьями-хирдманами. Помнишь Альрика? Это он меня тогда в хирд взял.

Как дети услыхали, что мы друзья Дударя, так перестали бояться и набежали на нас сплошной волной. Я боялся шагнуть, чтоб ненароком не придавить кого. Все востроглазые, шустрые, наглые, так и норовят ручонками что-нибудь ухватить, один умудрился о топор порезаться, не заревел, а засунул пораненную руку в рот и потянулся второй обратно к оружию. Но жизнь тут была бедная и голодная. Дети в многажды зашитой-перешитой одежде, сами тощие, щеки впалые, ручки тонкие. И мы, сытые, откормленные, в ярких рубахах… Тут не серебро дарить нужно, а снеди всякой да побольше.

Альрик подумал-подумал да отправил половину ульверов обратно к кораблю, чтоб принесли наши припасы. Мы-то себе еще купим! Дударь выхватил какого-то мальчонку и сказал проводить ульверов по самой безопасной дороге до моря и обратно.

– За то тебе медовую лепешку дадут, – предложил Бьярне.

И мальчишка ростом едва ли по пояс согласился, резво побежал впереди наших парней.

В дом мы заходить не стали, Дударь отсоветовал, мол, темно там, душно и живности всякой много. Так что Вепрь выпросил котел, развел костер и затеял густую овсяную кашу с крупными кусками вяленой колбасы. Бьярне доставал из мешка дорогие ткани, которые тут выглядели совсем неуместно. Девки помоложе восторженно ахали, а женщины придирчиво смотрели, раздумывая, что из этого можно нашить и как быстро оно изорвется. Здешние-то сами ходили в одежке из грубых шерстяных тканей, и редко какие были выкрашены хотя бы в коричневый или желтоватый цвет.

– А еще привез ножи, топоры хорошие. И ты, помнится, иголки хотела железные, говорила, что костяные ломаются часто. Вот, посмотри, из Бриттланда привез. Видишь, какие тоненькие! И если кто еще захочет в хирдманы пойти, вот два меча.

Женщина с тусклым, измученным многочисленными родами лицом и погасшими глазами смотрела на дорогие подарки и словно не понимала, что это и зачем. Она не радовалась приходу сына да и вообще ничего не чувствовала.

– Как отец? Как братья? Кто-нибудь уже женился? Или, может, какая из сестер замуж пошла?

– Да, отец живой, на Лихом пастбище должен быть. Старшие с ним. Двое женаты, и уж дети их тоже вон бегают. Замуж? Вышла, да, Фьётра вышла, одного родила, а на втором померла. И старший ее после того простыл да помер. Эйный муж после того на другой женился, на нашей не захотел, говорит, чахлые мы. А чего чахлые? Вон у Барна две дочери родами померли, и ничего, еще две потом рожали, и ничего.

Вскоре вернулись ульверы, принесли всякого, и каша как раз поспела. Бабы вытащили ложки-плошки, раздали детям. Вепрь едва успевал раскладывать. Малышне досталось по одной плошке на троих, потому они вмиг очищали посудину и вновь бежали к доброму дяде за угощением. Сыры или сушеную рыбу тут доставать было ни к чему, лучше было наварить побольше похлебки, чтоб на всех хватило. Так что когда котел опустел, Вепрь тут же затеял в нем другое варево.

Я знал, что Дударь прихватил и нарядные украшения, и серебряную посуду, и еще всякого, но дарить это он не спешил. Когда я спросил, чего он ждет, Бьярне ответил:

– Забыл я, оказывается, каково у нас тут. Помнил только игры с друзьями, как уходил ранней весной с коровами и возвращался со снегом. Если б тогда руку не сломал – не повстречал бы Альрика и не попал бы в хирд. Нет, ни к чему здесь побрякушки. В голодный год их за бесценок отдадут и даже торговаться не будут. Серебро им дам, может, зерна закупят побольше. А так лучше себе на женитьбу оставлю, и жену сюда не повезу. Ни одна баба, кроме здешних, в этих горах не выживет.

– А на ком тут жениться вообще? Это же все твои родичи, верно?

– Ага. Сам видишь, на этой горе больше и не проживет. Но здесь еще четыре семьи есть, тоже на таких огрызках сидят. Живут не богаче и не беднее нашего, пастбища так и вовсе общие. Эх, отца бы увидеть, – вздохнул Дударь, – да только не скоро он вернется. Давай с утра уйдем, два дня многовато будет.

Лишь после обильного угощения да крепкого пива мать Бьярне ожила. Вдруг расплакалась, кинулась обнимать сына, перетрогала все подарки, расхвалила их. Даже Альрику досталось часть ее ласки: она долго и со слезами благодарила его за сына и за заботу о нем. И почему-то стало еще хуже, чем было до того.

А я смотрел на ребятню и думал, что из них выйдут отличные хирдманы, не чета сытым ярловым отпрыскам. Эти за сытную еду будут рвать глотки всем, на кого покажет хёвдинг, а живучести и выносливости у них преизрядно, раз в детстве не померли. Когда моему сыну понадобятся крепкие ребята в хирд, отправлю его сюда, пусть возьмет всех, кто захочет пойти по Фомрирову пути.

На другой день мы вернулись к кораблю и вновь вышли в море. Дударь настоял заплатить за взятые припасы из своей мошны, а потом засел возле борта с задумчивым видом. Лучше всего Бьярне общался с Облаудом, помершим в Бриттланде, а после него с Эгилем. И Кот, посомневавшись, все же сел рядом и заговорил с ним.

Времени до всеобщего тинга оставалось еще преизрядно. Может, прийти в Хандельсби пораньше? Ведь когда там соберутся ярлы Северных островов, а они явно придут не одни, все таверны и гостевые дома будут переполнены. Работу искать нынче тоже глупо, ведь кто обычно зовет хирдманов на подмогу, кто им платит? Ярлы да лендерманы, а тем сейчас не до того. В Сторбаш? Так ведь отец тоже в столицу пойдет.

В гости к семьям ульверов мне расхотелось идти. В хирде-то у нас все молодцы-красавцы, а до того жизнь у многих была далеко не медом. Немудрено, что столько карлов рвется в вольные дружины. Да, многие погибнут прежде новой руны, прежде славы и прежде богатства, но если есть удача, можно сделаться чем-то бо́льшим. А сея овес и выпасая коз, богатым не станешь.

– А не навестить ли и мне своего старика? – предложил Альрик. – Нрав у него скверный, но на угощение он не поскупится. Да и сколько зим уже я там не был? Как ушел в торговцы, так больше и не возвращался. Надо уважить отца, показаться ему хоть раз.

Заметив мой настороженный взгляд, Беззащитный усмехнулся.

– Не бойся. Ты с ним точно поладишь!

Альрик говорил о своей семье не много. Я знал, что его дед распродал чуть ли не всё добро, купил цельный железный доспех, а потом в нем утоп. Слыхал, что Альрик пошел против воли отца, не остался дома, а будучи на первой руне, ушел с торговцем. И хотя он не упоминал о богатстве или знатности своего рода, мне всегда казалось, что отец хёвдинга должен быть не меньше, чем ярл. Ведь хёвдинг – это кто? Самый главный в хирде, и у него есть свой корабль, а в первую нашу встречу у Альрика уже были меч и кольчуга, тогда как у меня лишь старый отцов топор. И если я сын лендермана, то мой хёвдинг должен быть не меньше чем, сыном ярла.

Потому на первый взгляд родной хутор Беззащитного меня разочаровал. По сравнению с деревнями Дударя или Энока он, конечно, выигрывал, но был явно хуже Сторбаша.

Неровные ржавые пятна сжатых полей, вездесущие наглые козы,брехливые собаки, корзины с рыбой, только что выгруженные рыбаками. Мальчишки, сворачивая головы на наш корабль, развешивали сети сушиться. Несколько женщин отбивали белье о камни возле тоненькой прыгучей речки. И всё это в конце хитро изломанного фьорда, идя по которому, никогда не подумаешь, что после череды серых обрывистых скал отыщешь столь уютное местечко. И людей жило не так уж и мало, с сотню точно наберется. Еще виднелись крепко утоптанные дорожки, ведущие в горы, скорее всего, там стояли еще дома.

Нас вышли встречать с оружием в руках, хотя толком не опасались. Если бы они всерьез думали, что мы нападем, так постарались бы детей и женщин укрыть. А так все остались на своих местах: и рыбаки, и мальчишки с сетями, и женщины, и даже козы.

Впереди стоял крепкий седоголовый старик с коротким копьем. Альрик аккуратно подвел «Сокола» к небольшому причалу и первым спрыгнул с корабля, сдерживая рвущуюся улыбку.

– Здравствуй, отец!

– Явился не запылился. Столько зим носу не казал, а нынче гляньте-ка на него, приплыл! – проворчал старик, а сам глаз не сводит с сына. – Фомрир знает, где тебя носило! Хоть бы весточку с кем послал, сестры уж и не чаяли дождаться. Что? Вляпался в неприятности? Серебро кому должен? Или от кровной мести спасаешься? Говорил я, нечего с тем торговцем идти. Был бы толковый, так не взял бы калеку однорунного!

И пока он бранился, на Альрика налетели девки и бабы и давай его обнимать-целовать. Подошли и мужчины, лицом как один, только возраста разного, и все карлы до единого, выждали, пока девки угомонятся, и тоже попеременно обняли Беззащитного, похлопали по плечу.

– А и нечего с ним нежничать! – закричал старик. – Нечего! Я же сказал, чтоб не возвращался боле! Коли не хочешь отца слушать, так нечего к нему потом бежать! У самого еще молоко на губах не обсохло, а уже того, своим умом хочет жить.

Я попытался прикинуть, когда Альрик ушел из дому. Я его знал уже три зимы, скоро четвертая будет, два года он с торговцем ходил, два года после его смерти серебро копил. Значит, он ушел, когда ему девятнадцать-двадцать зим уже стукнуло. К тому времени не то что молоко обсохло, уже и борода, поди, выросла.

– Нет никакой беды, – улыбался Беззащитный. – Никому ничего не должен, еще и свое серебро накопил, кровную вражду не заводил, а если и завел, так уже давно рассчитался. Так что я к тебе не прятаться пришел, а навестить да гостинцы поднести.

Мы вынесли с «Сокола» короб, куда Альрик отложил подарки из немногих вещей, что у него с собой были. Большая-то часть в Сторбаше запрятана.

– Что ты за хирдман такой, коли у тебя кровников нет? – еще больше насупился старик. – Или сразиться боишься, за спинами друзей прячешься? Не такого сына я растил.

Бабоньки, вдоволь нацеловавшись с Альриком, разбежались по сараям и кладовкам, из дома потянуло дымком. А братья и дядья встали рядом с нами, чтоб следить за перепалкой отца и сына. Значит, не так грозен старик, как выглядит, не боялись его домочадцы.

– Весточки-то обо мне доходили, раз знаешь, что я хирдман нынче, а не торговец.

– Доходили не доходили… О собственном сыне от чужих людей вызнавать – разве так полагается? А слухами земля полнится! Слыхал я, убили того торговца. Слыхал, что свой хирд собрал, волками назвал, корабль с волчьей мордой нашел. Слыхал, что тебя Беззащитным кличут, точно ягненка однодневного. Слыхал, что с Торкелем Мачтой вражда была. А потом ни слова, ни весточки! Только намедни заглянул к нам такой же нищий торговый человечишка, наболтал невесть чего. И что ульверы в Бриттланде с мертвецами рубились, и что корабль у тебя новый птичий, и что ты конунгову сыну теперь служишь.

Альрик кивал, соглашаясь со словами отца.

– А знаешь, чего он про тебя, оболтуса, не сказывал? Что оженился ты. Так и будешь до конца дней бобылем ходить? Девки стороной обходят? Или серебра на свадебный дар не хватает? Как только тебя, бесталанного, хёвдингом держат!

– Уже и не держат, – беззаботно ответил Альрик. – Другой теперь у нас хёвдинг. Кай Безумец, сын Эрлинга, может, слыхал когда?

Старик смерил меня злобным взглядом:

– Это что же, такой сопляк, а всё равно получше тебя будет? Хорошо, хоть дед твой помер и не увидал такого бесчестья!

Я решил вступиться за Альрика:

– Беззащитный не совсем верно сказал.

– Чего-чего говоришь? Что пищишь, как цыпленок? Раз уж в хёвдинги подался да сына моего переплюнул, как и говори, как хёвдинг.

– Говорю, не так всё. У нас в хирде два хёвдинга: я и Альрик. Я больше в бою, а…

– Дурость это! – вновь вспылил старик. – На все Северные острова хватает одного конунга, а с небольшим хирдом вдвоем сладить не можете? Зачем ты вообще взял этого мальчишку? Слыхивал я о его подвигах, да и об отце тоже знаю. Набрал бездарей и неумех, а и с теми не сладил.

Пока он брызгал слюной, один из братьев Альрика подошел ко мне и негромко сказал:

– Мы тут и впрямь о тебе наслышаны. Старик полкоровы отдал, чтобы о Кае Безумце побольше разузнать, даже в Мессенбю ходил. И он тебя крепко невзлюбил, думал, что из-за тебя у Альрика много бед. И это он еще не знал, что ты в хёвдинги поднялся.

– И что? Ножом пырнет или отраву какую подсыпет?

– Да Скирир с тобой! Какой нож? Так, по мелочи гадить будет: на низкое место усадит, еду плохую подсунет, собаку натравит. Ты уж не серчай на него. Перетерпишь, и он отстанет.

Терпеть козни вредного старика? Еще чего!

Впрочем, на угощение он и впрямь не поскупился. При нас зарезали нескольких коз и свиней, недавно выловленную рыбу потащили не сушить и коптить, а сразу в котел. К соседям отправили мальчишек с вестями, и сюда начали стягиваться еще люди, тоже связанные родством с Альриком и его семьей.

Как только старик ушел вместе с Альриком смотреть «чего тот приволок отцу», остальные перестали сдерживаться и набросились на нас с вопросами. Самые храбрые мальчишки просились посмотреть корабль, девчонки щупали рубахи из тонкого полотна и спрашивали, чем же это красили ткань, что так ярко выходит, а взрослые интересовались нашими делами. И судя по их вопросам, местные немало знали об ульверах.

Пока жарилось мясо, мы по очереди сходили в баню и хорошенько отмылись от грязи и соли, а оттуда сразу за стол.

Длинный дом был переполнен, хотя безрунных на пир не пустили. Наскоро сколотили еще пару столов и несколько лавок и поставили отдельно, туда усадили женщин и перворунных подростков. Почетное место занял, конечно же, старик, глава семейства. По левую руку от него расположился Альрик, а по правую – один из дядьев, выглядевший едва ли моложе моего отца. Ульверов посадили за длинный стол напротив вперемешку с родичами Беззащитного.

Если бы не предупреждение, я бы и не подумал ничего, сел бы рядом с хирдманами. К тому же Простодушный уже потеснил кого-то и освободил для меня кусок лавки. Но сейчас я задумался, а где должно быть при таком раскладе мое место? Каким бы ни был замечательным сын, если он пришел в гости со своим хёвдингом, хозяин дома должен уважить именно хёвдинга, ведь он выше и главнее своих хирдманов. Я сам сказал, что мы с Альриком наравне, значит, мое место либо справа от старика, либо возле Альрика. И если я сейчас сяду ниже, выйдет так, словно я не считаю себя хёвдингом или боюсь своенравного деда.

– Уважаемый Альмунд, – перекрывая гомон, сказал я. – Ты забыл оставить мне место за своим столом!

Беззащитный дернул краешком рта, сложил руки на груди и посмотрел на отца так, словно ожидал увидеть что-то занимательное.

– Забыл не забыл, – пробурчал старик, а потом вдруг закричал: – Много чести, чтоб я помнил всякого сорванца! Вон, за теми столами места полно. И сидят там мальчишки с той же зимы, что и ты!

Я треснул по столу кулаком.

– Старик, ты из ума выжил? Когда это в наших краях людей по прожитым зимам судить начали? Глаза-то слепые раскрой! Я тебе не жеватель угля и не перворунный малец, что кровь только в колбасе видывал. Коли сам не чуешь, так у людей спроси, сколько у меня рун.

Старик вскочил и тоже ударил по столу:

– Да сколько бы ни было, всё не больше, чем у моего сына! Так с чего бы честь оказывать?

– Зато поболее, чем у тебя! Может, мне на твое место сесть?

– Нос не дорос меня с места сгонять! Надо же, какие наглые мальчишки пошли. Каков отец, таков и сын!

– Скажи что-нибудь дурное о моем отце, и я не посмотрю, что ты малорунный, – прошипел я.

Но тут спохватились родичи Альрика. Мужчина, что сидел справа от старика, встал и уступил свое место мне. Старик же, поняв, что хватил через край, замолчал и лишь злобно фыркал в мою сторону. Когда понесли хмельную чашу, я отпил из нее вторым, и лучший кусок мяса из зажаренного целиком поросенка мне дали сразу после Альмунда.

Через некоторое время в мою миску с гороховой похлебкой прилетела полуобглоданная кость. Конечно же, от старика. Я стиснул кулаки. Избить или вызвать его на бой я не мог, Альмунд был всего лишь на пятой руне, да и не дело, если я ненароком пришибу Альрикова отца. Но и спускать столь глупые выходки безумного деда не хотелось.

Я пил водянистый эль и ждал. Старик не стал тянуть и швырнул в меня рыбий хвост. Тогда я встал и выплеснул миску Альмунду на грудь.

– Что ты творишь, щенок смердячий? – взревел он.

– Учу тебя уму-разуму! Совсем ополоумел? Не различаешь человека и собаку? Тогда сиди в отхожем месте! И жри помои!

– Оскорблять хозяина дома?!

– А как же гостеприимство? Гостя надо принимать так, словно это Скирир пришел в твой дом.

– Это ты-то гость? Я тебя не звал, за стол не сажал.

Глаза Альмунда покраснели, борода растрепалась, а по рубахе стекала вязкая гороховая гуща.

– Так и я к тебе не напрашивался! Не рад нам? Так и ладно. Ульверы! – рявкнул я. – Готовь корабль! Уходим!

– Вот и иди! Иди-иди! И пусть Нарл проложит гладкий путь подальше отсюда! Чтоб мои глаза тебя больше не видели.

– Альрик, прощайся с братьями. Больше в эти края мы не придем.

И только тут старик замолчал, беззвучно разевая рот. Его сухие пальцы дрожали.

– Как же? – еле выдавил он. – Как не придете? Он мой сын!

Я тоже враз успокоился, хотя перед тем еле сдерживался, хотел выхватить нож и хотя бы бороду отсечь старому пердуну.

– Когда я навещал отца, он меня не бранил почем зря, товарищей не позорил, встретил ласково, накрыл богатый стол. К такому отцу я приду в гости всякий раз, как смогу. А такого, как ты, обходил бы стороной.

– Мал ты еще об отцах судить, – устало огрызнулся Альмунд. – Вот сын появится…

– У меня уже есть сын.

Потухший было огонь в глазах старика вспыхнул вновь. И он снова затряс бородой и закричал, но не на меня, а на Альрика.

– У всяких сопляков, значит, сыновья растут, а ты до сей поры неженатый! «Не время! Дома своего нет!» А у этого время нашлось! И жена нашлась, хотя сам еще сморчок зеленый. Стручок, поди, еще не вырос, а глянь, уже сына родил. А ты чего? Так и помрешь, как пес под забором?

– Так мы уходим или что? – лениво спросил Росомаха.

– Сиди и пей! – тут же набросился на него старик. – Не трону я твоего хёвдинга. Пусть гостит, сколько вздумается.

И пир продолжился.

Старик, конечно, поцапался со всеми, выбранил каждого сына и каждую дочь, но теперь я видел, что он незлобив, всего лишь мелочен, обидчив и ворчлив. Хотя на месте Альрика я бы тоже сбежал из дому.

Глава 4

У отца Альрика мы пробыли целую седмицу, перезнакомились со старшими братьями, с сестрами, их мужьями и детьми, в том числе и с отцом Халле Рыбака. Беззащитный рассказал о гибели хирдмана, о его подвигах, сражениях и похоронах. Я ждал криков, слез, обвинений, как было в деревне Энока, но родичи восприняли это известие спокойно. Когда старик ходил в Мессенбю, уже тогда узнал, что Рыбак не вернулся из Бриттланда. С другой стороны, больше никто из родни Альрика в хирд не попросился, хотя у них было в достатке и молодых парней, и крепких мужчин. Всех устраивала мирная жизнь с рыбной ловлей, выпасом скота, выращиванием ячменя и бранью ворчливого старика.

Наши перебранки с Альмундом продолжались с утра до вечера, но мне даже нравилось. Я говорил ему всё, что вздумается, да и он не сдерживался. Альрик оказался прав, я поладил с его отцом.

Напоследок Альмунд забил наш корабль всяческой снедью, подарил несколько плащей из шкур снежных волков. Где и нашел такие? Ведь на этом острове таких зверей не водилось. Попрощавшись с сыном, старик подошел и ко мне. Я тут же нахмурился, расправил плечи, показывая готовность к еще одной битве.

– Да не пыжься, не пыжься! – мирно сказал Альмунд. – С твоим росточком толку с того нет. Ишь, мелкий, борода еще не выросла, а уже в хёвдингах! Того и гляди, скоро каждого сопливого слушать придется.

Он кашлянул.

– Раз уж в хёвдинги вылез, так и веди себя как до́лжно! За хирдманами приглядывай, спуску им не давай, но и не губи почем зря. Имя отца не позорь, обид не терпи, не трэль ведь безрунный! И сюда заглядывай почаще, не чужие люди теперь. Жёнку с сыном привози, откормим его так, что перерастет отца своего мелкого.

Даже Эрлинг не поучал так много, как этот трухлявый пень.

Я вытащил заранее приготовленный подарок – красивый нож с позолоченной рукоятью. За такой две коровы сторговать можно.

– Держи, старик. Раз уж ты в этих краях главный, так и утварь должна быть подходящей. Может, вспомнишь меня, пока будешь мясо нарезать под свои три зуба.

– Зубов у меня поболе твоих, – привычно огрызнулся он и взял нож. – Уж чересчур наряден. Не для простого бонда.

– Ты, отец, не прибедняйся, – к нам подошел Альрик. – Бери нож. А нам пора уходить. Ветер подходящий, быстро до Хандельсби долетим.

На том мы и покинули отчий дом Беззащитного.

В Северных морях нынче было оживленно. Обычно мы редко встречали корабли, особенно если отплыть подальше от берегов, а в этот раз по пути в Хандельсби заметили не меньше десятка. Там были и узкие хищные драккары, и пузатые медленные кнорры, и шустрые карви.

Перед фьордом собралось еще больше судов. Два конунговых драккара со знаком черного ворона перекрывали вход, с них к прибывшим отправляли людей для проверки или чтобы провести корабли через затопленные остовы.

Брань разносилась аж до Бриттланда. Ярлы мерились знатностью, рунами и богатством, чтобы пройти вперед других. Вольные хёвдинги посмеивались, глядя на них, но уступать не собирались. Среди прочих я заметил знакомые корабли: два драккара и кнорр под одним флагом, на котором вышит дельфин. Неужто Флиппи?

Когда пришел наш черед, я показал конунгов знак – толстый кожаный обрезок с выжженным на нем вороном, и нас пропустили без провожатых.

Впрочем, в самом городе творилось то же самое. На правом берегу, что поближе к двору Рагнвальда, негде было даже самую утлую лодчонку приткнуть, да и на левом все причалы перекрыты разноцветными боками кораблей. К нам подгреб шустрый мужичонка и предложил помощь:

– Сами видите, люди добрые, пристать некуда. Но я подскажу, где лучше оставить вашего красавца, и помогу добраться до берега, не замочив портков.

Выбора особого не было, так что я согласился. Мужичонка привязал лодку к нашему кораблю и показал, куда идти. От крайних домов Хандельсби и впрямь было далековато, но «Сокол» отлично вошел в небольшую излучину, где его привязали к дереву. Часть ульверов пошла в город пешком, а я с Альриком и еще несколькими хирдманами направился прямиком к конунгову двору на лодке услужливого карла.

Мы словно прибыли на ярмарку. Кругом толпы людей, все разряженные, блестят серебром и золотом, на поясах дорогие мечи и топоры с твариными костями. Жителей Хандельсби потеснили в их же собственных домах, а некоторых так и вовсе выселили, хоть и за плату. Конунговы дружинники за порядком приглядывали и совсем уж наглеть не давали.

Хускарлы, хельты, сторхельты… Ярлы, лендерманы, хёвдинги. Рослые воины с даром в силу несли на плече тяжелые булавы или мечи длиной с меня, худощавые – с топорами или луками. Мелькнул кто-то похожий на Скорни Тарана со здоровенным железным щитом.

Казалось, что если вот прямо сейчас соберемся и пойдем на Бриттланд, враз сметем всех сарапов. Или поубиваем друг друга.

Кое-где начались свары, и воины расталкивали людей, освобождая место для боя.

– Общий тинг, – пробормотал я. – Когда такой был в прошлый раз?

– После победы над Карлом Черным, – ответил Альрик. – Отец тебе не сказывал? Рагнвальд собрал всех на острове Храфнсей(1) и заново поделил земли. Лучшие отошли тем, кто его поддерживал. Недругам, что поддерживали Карла, предложил пойти в вольные хирдманы или уйти в Бриттланд, забрав с собой лишь то, что поместится на одном корабле. А тех, кто не пришел на общий тинг и спрятался в своих домах, он казнил вместе с семьями. Рагнвальд тогда сказал, что каждый может ошибиться и выбрать не ту сторону, но глупцов, что продолжают упорствовать, нужно убивать со всем семенем.

Я не раз говорил с конунгом Северных островов и привык к его рассудительности. А он, выходит, способен и на резню. Интересный нас ждет тинг.

Только к вечеру мы отыскали, где поселиться. И это оказался старый дровяной сарай недалеко от воды. Нам пришлось вытащить оттуда заготовленные на зиму дрова и пообещать, что после тинга мы сложим их обратно. С едой в городе было туго, и Альмундовы припасы пригодились как нельзя лучше. Карл, что впустил нас в свой сарай, переживал, что к весне в Хандельсби будет голод.

– А тут еще эти понаехали. И добро бы снедь с собой прихватили! Так нет, серебром обвешались и думают, что купят мясо и зерно прямо тут.

Обычно к концу лета ячмень и горох можно брать за бесценок, ведь как раз сняли урожай, и закрома полны-полнешеньки. В этом же году всё было иначе. Конунг и ярлы привыкли закупать зерно и овощи у торговцев из Бриттланда, чтобы прокормить свои дружины. Но сначала драугры вырезали половину рабов, что работали в полях, и помешали весенней пахоте, а потом сарапы захватили остров и перекрыли дорогу к Северным морям.

Можно было закупить съестные припасы в Валланде, да только оттуда к нам путь все равно идет через Бриттланд. Ни один торговый кнорр не рискнет идти столько дней по морю без ночевок на суше и береговых примет.

Альрик сказал, что Рагнвальд кто угодно, но только не дурак. Как только пришла весть о драуграх в Бриттланде, конунг должен был задуматься о том, где брать еду. Выбор был не так уж велик. Юг и запад перекрыты сарапами, на севере – только льды и Бездна. Остается лишь восток. Альфарики – страна рек. Там, как и в Бриттланде, много доброй земли, много равнин и лесов, много деревень и городов.

Северные острова давно уже торгуют с Альфарики, хирдманы ходят туда в походы, и некоторые остаются навсегда. Но там не как в Бриттланде. Норды не пытались захватить те земли и города, не обращали тамошних жителей в рабов, а относились к ним, как к равным. Из Альфарики везли чаще пушнину, мед, воск, реже рабов. Зерно же оттуда было дороже, чем из Бриттланда, ведь путь проходил не по морю, а по речкам с их порогами, и были места, где корабль приходилось волочь посуху, чтоб перебраться из одной реки в другую. И в таких местах часто сидели разбойники. Купцу приходилось либо рисковать товаром и своей жизнью, либо нанимать побольше охранников, а это сказывалось на цене. И в обычное время зерно из Альфарики проигрывало бриттландскому. Но не сейчас.

Тот же хозяин сарая поведал нам, что, помимо драккаров, в Хандельсби приходили и торговые корабли, как раз из Альфарики. Везли они не привычные черные и серебристые меха, а мешки с просом, горохом, рожью, репой и капустой. И конунг весь груз забрал в свои закрома без торга.

Мне вспомнилась деревня Дударя, голодные взгляды детей и безразличные лица женщин. Неужто так будет по всем Северным островам?

И снова я пожалел, что раньше не слушал отца. А как дела в Сторбаше? Закупали ли мы прежде еду? Пахотных земель там немного, и урожай всегда снимали небольшой. Порой доходило до того, что свиней кормили морской рыбой. К зиме лишний скот забивали, чтоб сохранить корм для оставшихся, и складывали мясо в ледник. Я не помнил большого голода за всю жизнь, но, может, потому, что мой отец был лендерманом?

Прождав три дня, мы-таки отправились на тинг.

В Сторбаше, как и в других городах, на тинг может прийти любой рунный мужчина или женщина, если она осталась в семье за главного. Но на этот раз конунг решил сделать иначе, ведь никакой длинный дом не вместит десятки хирдов и ярловых дружин. Потому на тинг пускали лишь хёвдингов, ярлов и лендерманов, которым разрешили взять с собой одного человека, то же касалось и сторхельтов.

И всё равно тингхус был переполнен. Хорошо, хоть тут ярлы не стали делить места на лучшие и худшие, садились там, где придется. А хёвдинги вовсе остались на ногах, в том числе и мы с Альриком.

Я разглядывал людей, сидевших полукругом перед креслом конунга, и выискивал знакомцев. Перво-наперво я нашел отца, а рядом с ним стоял похудевший Кнут, в его бороде и волосах появились седые пряди. Гейр Лопата, который нынче был ярлом без земель, расположился на скамье близ конунга. Сторхельт Флиппи Дельфин, несмотря на худобу, занимал место двух человек из-за своих широких плеч.

– Двинься! Да дайте же пройти! Ниже глянь, верзила.

Сквозь толпу в мою сторону проталкивался четырехрунный мальчишка и бранил тех, кто не уступал ему дорогу. Вагн Акессон. Снова этот нахальный пацан. Он бесил меня одним своим видом. Надо же! Еще молоко на губах не обсохло, а уже в хёвдинги полез.

И тут до меня дошло, что я с прожитыми шестнадцатью зимами недалеко ушел от Вагна и, скорее всего, раздражал своим видом не только старика Альмунда, но и прочих людей. Только ульверы знают, сколько всего я сделал и с кем сражался, а для остальных я – всего лишь мелкий выскочка.

– Вот тут хорошо, – прозвенел тоненький голосок Вагна вплотную ко мне.

Он и впрямь встал возле меня. А отсюда на самом деле хорошо видно и кресло конунга, и ярлов.

Когда тингхус переполнился людьми, и уже становилось тяжеловато дышать, из глубины дома вышел Рагнвальд с сыном и Одноруким, за ними следовали хельты и сторхельты из конунговой дружины.

Беспечный сел на кресло, покрытое толстой шкурой. И тинг начался.

– Бриттланд захвачен сарапами, – коротко сказал Рагнвальд.

И сразу же стало тихо. До сих пор про это знали лишь те, кто был на прошлом тинге и слышал слова Харальда Прекрасноволосого, остальные же довольствовались обрывочными слухами. А по слухам непонятно, кто именно напал: то ли драугры, то ли солнечные с ума посходили, то ли сарапы пришли, но пока еще воюют.

– Все города под сарапами, мимо проходящие корабли либо топят, либо заворачивают к ближайшей гавани, и они оттуда уже не выходят.

– А конунг?

– Харальд Средний Палец пока жив и вроде как сидит в Сторборге. Но он давно оставил наших богов и повесил себе на шею круг.

– Как это случилось?

– Поэтому убили всех солнечных? Поэтому сожгли сольхусы?

Рагнвальд откинулся на спинку кресла и махнул рукой. Вперед выступил Стиг Мокрые Штаны:

– Мы знаем, что сарапы щедро одарили вас, ярлов и лендерманов, за право строить сольхусы на ваших землях. В Бриттланде было то же самое. Жрецы не только говорили о боге и расшибали лбы об пол, они вызнавали о наших силах. У кого какая дружина, сколько хельтов и сторхельтов, где можно укрыть корабли и как дойти до городов по рекам. Они узнали всё. Потому больше ни один сарап на наши земли не ступит.

– А рабы? У меня есть раб-сарап, – крикнул кто-то.

– А у меня три сарапки! – подхватил другой ярл.

Я скривился. Дураки. Стоит ли такой чепухой забивать голову конунгу? Убить их, и всё. А потом вспомнил Коршуна. Он ведь наполовину сарап, и его мать – рабыня в чьем-то хозяйстве. Что он сделает, узнав о вырезании рабов?

– С безрунными сами думайте, как поступить. Но не отпускайте их на волю, если ненароком получат руну! Лучше убить.

Я нахмурился еще больше. Закона насчет рунных рабов у нас нет, но обычно, если раб каким-то образом получает благодать, его отпускают на волю. Да, им особо идти некуда, и чаще всего они остаются у тех же хозяев и выполняют ту же работу, зато их не могут продать, и их дети рождаются уже свободными. Но даже так рабы не стремятся к рунам. Были случаи, когда рабы нарочно резали хозяйский скот, чтобы стать вольными, и тогда хозяева прилюдно освобождали их, а потом требовали виру за порчу скота, забирали весь небогатый скарб вплоть до последней тряпки и вышвыривали бывшего раба из поселения. А как выживет однорунный в лесу без припасов, ножа и одежды? Лучше уж дождаться, пока хозяин сам не решит освободить раба. И такое тоже иногда случается.

Нашему Вепрю повезло убить не домашний скот, а дикого кабана, к тому же защищая хозяина, потому с него и не спросили ничего, а затем Альрик взял его к себе под крыло.

А вот своими руками убивать раба лишь из-за того, что он получил благодать… Слишком похоже на то, что делали с бриттами. И мне это было не по нраву.

– Если узнается, что на ваших землях прячется рунный сарап, неважно, торговец, жрец или бывший раб, вы лишитесь своих земель, – спокойно сказал Стиг.

Ярлы затихли и призадумались. Они-то помнили, как Рагнвальд стал конунгом, и знали, что решимости у него точно хватит.

– Солнечные жрецы не только иноземные лазутчики, но еще и колдуны. Они могут заворожить почти любого и заставить поверить во что угодно. Они насылали злую ворожбу и на Рагнвальда Беспечного, но его уберег Скирир, потому жрецы заворожили Магнуса и заставили того забыть о наших богах. Мы думаем, что конунг Харальд тоже попал под ворожбу.

На тинге присутствовали и бриттландские ярлы с лендерманами. Те, что удрали от драугров или сразу после сражения с ними. Их легко можно было угадать по коротким волосам и остриженным бородам. И после слов о Харальде они вдруг повскакивали со скамей и зашумели:

– Ворожба?

– Заворожен?

– Надо идти в Бриттланд!

– Когда на сарапов?

– Освободить Бриттланд!

Вагн, стоявший возле меня, звонко расхохотался. И крики про Бриттланд быстро сменились на брань в сторону Акессона.

– Кто пустил мальчишек на тинг?

– Заткните ему рот!

– Где твой отец, щенок?

Мальчишек? Это они про меня? Я б отодвинулся от Акессона, если б было куда.

– Освободить Бриттланд? – воскликнул Вагн, ничуть не смущаясь. – Кто бы говорил! Вы сбежали, поджав хвосты, из-за каких-то мертвецов. А теперь кричите о походе на Бриттланд! Какое нам дело до Бриттланда? Идите и сразитесь сами за своего конунга!

И хотя бриттландцы разозлились пуще прежнего, многие ярлы и хёвдинги закивали, соглашаясь со словами наглого пацана. Действительно, почему нас должны заботить беды Бриттланда? Они сами навлекли на себя погибель, привечая сарапов и убивая бриттов.

Какой-то стриженый, стоявший позади нас, протянул руку, чтоб схватить Вагна, но хускарл возле Акессона отбил ее в сторону и расправил плечи, закрывая мальца. Наверное, это один из хирдманов Вагна.

– Сын ярла Аке не так уж неправ, – промолвил Рагнвальд. – Вы призываете выступить на Бриттланд, а сами удрали при первой же опасности. С чего бы нам класть свои головы ради ваших земель?

Вскочил молодой хускарл в красной атласной рубахе с золотой цепью на шее. Его кудрявые волосы даже шею не закрывали.

– Меня звать Тидрек. Тидрек Кудель, сын Вербранда. Я родился и вырос в Бриттланде, но с сопливых времен слышал от отца, какие храбрецы живут на Северных островах. Не чета нам, южным. Отец всегда считал северных нордов братьями! Мы ходили друг к другу в гости, привечали, давали земли и рабов в помощь. Когда вдруг поднялись драугры, мы не просили помощи у северных братьев, сражались с ними сами, потому что это были наши мертвецы и наша беда. Но сейчас… Это уже не война Бриттланда, это война всех нордов. Сарапы хотят захватить весь мир, и Бриттланд пал первым лишь потому, что защищал пути к Северным островам. Если мы будем делить на ваше и наше, то проиграют все норды, неважно, где они родились и выросли. Мы говорим на одном языке, молимся одним богам, ходим на одних и тех же кораблях! Значит, и враг у нас с вами общий. Я не верю, что мой отец ошибался! И я прошу вас, как братьев. Помогите Бриттланду! Убьем Бездновых сарапов! Вернем свои земли!

Хёвдинги и некоторые лендерманы подхватили его речь и закричали:

– Убьем сарапов! На Бриттланд!

А вот ярлы молчали. Молчал и я. Ульверы хорошо знали, как на деле бриттландские норды относились к нам, северным. Братья? Может быть, да только не самые любимые. И с драуграми они не позвали на помощь лишь потому, что не успели. Больно уж быстро мертвецы перешли в наступление на Сторборг.

– Я, Вагн Акессон, готов пойти на сарапов! – снова выкрикнул мальчишка-хёвдинг. – Но только если ты, Кудель, встанешь рядом. Негоже пихать в пожарище кого-то вперед себя!

– Так и я не отказываюсь. Вместе мы точно выкинем сарапов из Бриттланда!

И тут поднялся гвалт. Южные норды призывали пойти на сарапов вот прямо сейчас, забыв о припасах, подступающей зиме и Бездне, что захватила остров Гейра. Северные обвиняли бриттландцев в трусости. Вагн Акессон умудрялся переругиваться с десятком людей и взбесил половину собравшихся. Я поначалу молчал, но потом какой-то бриттландец, устав отбиваться от обвинений в трусости, заявил, что мы бы тоже удрали сломя голову, если бы видели тех драугров. Вот тогда я не выдержал и сказал, что хирд ульверов сражался с мертвецами и в лесах, и в отдельных деревеньках, и даже возле Сторборга. Ни один не сбежал с битвы. И что если бы не храбрость некоторых парней, например, Гисмунда, сына Вемунда, который пятирунным пошел сражаться с драуграми, я бы нынче презирал всех нордов, родившихся в Бриттланде. Вагн схватил меня за руку и потребовал рассказать, каково сражаться с драуграми. Я попытался было от него отмахнуться, но он вцепился как клещ.

А тинг тем временем продолжал бушевать. Кое-кто начал вспоминать общих предков и говорить, что все сбежавшие в Бриттланд были трусами, и даже называл примеры.

Потом один южный норд сказал, что идти на сарапов нужно именно сейчас, ведь скоро зима!

– Зачем? Скоро замерзнет море, и корабли встанут намертво.

– Возле Бриттланда льда нет, – заметил было Кудель, но замолчал, поймав на себе взгляд Стига.

– Если мы пойдем в Бриттланд сейчас, то вынуждены будем остаться там до весны. А сарапов там видимо-невидимо, сплошь хельты и хускарлы. Все и сгинем.

– Как так? – спросил местный ярл. – Их же бог не велит иметь руны! Мол, и людей нельзя убивать, и тварей тоже. Даже мясо есть не дает. Откуда ж такие высокие руны?

– Кому-то не велит, а кого-то и заставляет. Видимо, у их бога несколько языков: один для сарапов, а другой для всех прочих. Потому и нельзя верить в чужих богов, они только свои земли оберегают, – пояснил Мамиров жрец.

– А ведь сарапы с южной стороны. Сказывают, у них снега вовсе не бывает, зимой и летом жара стоит, как в бане, – сказал другой ярл.

Или он лендерман? На вид и не отличишь.

– Верно! Сейчас надо идти. Они зимой все померзнут, и мы их легко побьем! – выкрикнул кто-то из хёвдингов.

– В Бриттланде зимы толком нет, – возразил я. – Там снег лишь на севере идет, а в Сторборге ни одного сугроба не сыщешь.

– Да и толку-то? Сильно ли мерзнут хельты? Или сторхельты?

Конунг слушал наши споры, слушал, а потом махнул рукой Стигу. Мокрые Штаны как рявкнет:

– Молчать! Тихо!

– Вы все говорите лишь о Бриттланде, – негромко сказал Рагнвальд, но его слова слышал каждый. – И забываете еще об одной беде, постигшей нас. Бриттланд уже захвачен сарапами, та битва уже проиграна. Придем ли мы туда сейчас или в следующем году, разницы нет. Более того, скоро станет лед, а с едой там нынче беда. Мы не сможем вернуться. А значит, будем забирать и без того скудные запасы у тамошних жителей. И если мы не сможем убить всех сарапов разом, то и они будут делать то же самое. К весне Бриттланд опустеет.

– Так как же быть?

– Скоро станет лед, – повторил конунг. – И бесчисленные твари с земель ярла Гейра, коих нынче останавливает лишь море, рванут к соседним островам. Если мы не дадим им отпор, то норды лишатся не только Бриттланда, но и дома. Потому нужно поставить заслон и не выпускать тварей с острова. Для того я и собрал вас на тинг. Эта беда гораздо ближе и гораздо опаснее, чем сарапы. Вспомните, для чего Мамир создал людей! Вспомните, для чего боги одарили нас благодатью! Не ради битв с людьми, пусть и молящимися иным богам, а ради битв с тварями, порождениями Бездны.

Рагнвальд провел тяжелым взглядом по собравшимся.

– Не знаю, сколько тварей призвала Бездна для уничтожения нордов, но я не удивлен, что именно мы встанем у нее на пути. Ведь мы издавна боремся с ее порождениями! Мы, норды, рвемся к новым рунам не ради славы, не ради серебра, а ради силы. Чтобы убить еще больше тварей! Эта зима будет тяжелой для Северных островов. А потому каждый ярл и каждый лендерман, если у него есть дружина, должен отдать треть своих воинов на сражение с тварями. С меня корм и обогрев, руны и сердца пойдут вашим хирдманам.

– Гейр? Твари? А как же Бриттланд?

– Что с сарапами?

– Так и оставим всё иноземцам?! – взорвались бриттландцы после небольшого замешательства.

Рагнвальд встал. На его обычно безмятежном лице проступил гнев:

– Молчать!

По тингхусу разлилась тяжелая сторхельтова сила, вдавливая всех в пол. Это уже не Стиг и не Однорукий, конунг позвал на тинг самых сильных своих воинов.

– Этой зимой сарапы никуда не двинутся. Им придется выживать в обезлюдевшем Бриттланде, который остался не только без рабов, но и без урожая. И вряд ли сарапский конунг будет держать столь сильных воинов вдали несколько зим! – Рагнвальд более не упрашивал, а приказывал. – А вот твари совсем рядом, и им зима не помеха. Если мы сейчас пойдем в Бриттланд, то не сможем отбить его, а заодно потеряем и Северные острова. Коли уж мы такие братья, так помогите, отбейте наш дом от извечного врага – Бездны!

Я заметил, как бриттландцы пихнули Куделя в плечо, мол, давай, скажи ему. И Кудель снова поднялся, но уже с явной неохотой:

– Мы не прочь сразиться с тварями, но хотим приберечь силы для битвы с сарапами…

– Довольно! – рявкнул Рагнвальд. – Вы сейчас на моих землях! Едите мой хлеб! Ловите мою рыбу! Вы сами выбрали бежать под мою защиту! Потому будете слушать меня, конунга Северных островов. Я не стану кормить воинов, что не готовы сразиться за меня. Или убирайтесь обратно в свой Бриттланд!

Бриттландцы замолчали в растерянности. Впрочем, и северные норды тоже. Никто не ожидал вспышки гнева от конунга по прозвищу Беспечный.

– Все рунные воины, прибывшие к нам из Бриттланда, встанут на защиту Северных островов! Все! – повторил Рагнвальд. – Каждый ярл передает мне треть своей дружины! Вольные хирды сами решают, что делать. Они могут присоединиться к моему херлиду, а могут уйти на зиму в свои семьи. Платы никакой не будет! Я даю лишь еду, крышу и дрова. В Хандельсби останутся лишь те, кто будет сражаться с тварями. Для остальныхприпасов нет! Я также готов принять отдельных вольных хирдманов, но они будут распределены среди прочих. Каждый, кто ослушается, будет убит. Мы сейчас меж двух огней, меж сарапами и тварями. И трусы нынче не стоят даже плошки вареного проса!

___________________________________________________

1 Храфнсей – (с древнесканд.) остров воронов

Глава 5

С тинга мы вышли уже за полночь. Голова гудела так, словно мне полдня дудели в ухо из лура. Хоть Рагнвальд четко сказал про треть дружины и про вольных хирдманов, вопросов осталось много. Треть всей дружины или лишь той, которую ярлы прихватили в Хандельсби? Если всей, разве успеют ярлы вернуться к себе и прислать оставшихся людей? В дружине есть и карлы, и хускарлы, а у некоторых и хельты. Кого лучше оставлять? Ведь треть — это лишь количество людей, но не их сила. Прокорм – это хорошо, а вот если меч сломается или тетива у лука порвется, кто будет платить за починку? А если кого-то твари порвут, будет ли конунг кормить раненого?

Бриттландцы сидели бледные, ведь на Северные острова пришли не самые храбрые воины. А тут их прямиком к тварям бросают. И непонятно, что страшнее: сарапы, которые хоть и иноземцы, но все ж люди, или бессловесные твари?

Рагнвальд спокойно отвечал на вопросы, продавливал несогласных, улещивал сомневающихся. А еще дал понять, что из Хандельсби никто без его позволения не уйдет. И если кто-то будет слишком долго думать, лед встанет, а все припасы – в конунговых закромах. Одной охотой сыт не будешь.

– Опасно так делать, – сказал Альрик, пока мы шли по темным улочкам, освещая путь лишь масляной лампой. – В другой раз ведь на тинг люди могут и вовсе не прийти.

– Думаешь, и сейчас кто-то не пришел? – спросил я. – Выходит, их дружины останутся целыми и невредимыми.

– Уверен, что люди Рагнвальда всех посчитали, запомнили, кто не пришел, и весной конунг спросит с них втрое больше.

– Я вот только не пойму, неужто мы и впрямь оставим Бриттланд сарапам? Не, я согласен, что твари сейчас важнее, но ведь если мы ничего не сделаем, сарапы рано или поздно нападут и на Северные острова.

– Вряд ли скоро. Бриттланд велик! Сам видел, бритты несколько десятков лет прятались в лесах, и никто их не отыскал. Сарапы захватили большие города да присматривают за парой рек. Им нет нужды убивать всех нордов и потрошить каждый поселок, ведь конунг Харальд под их влиянием. Уверен, что уцелевшие воины скроются и будут нападать на сарапов по отдельности.

Я рассмеялся:

– Значит, теперь норды при сарапах будут жить, как бритты при нордах.

– Видимо, так. Но Рагнвальд всё равно постарается отбить Бриттланд. Не для Харальда Среднего Пальца и не для тех крикунов, что были на тинге, а для нас самих.

– Зачем это? – не понял я.

– Бездна. Вспомни рассказ про остров Кокенде. Раньше там жили норды, растили ячмень, пасли скот, а потом пришла Бездна, появились орды тварей, и люди сбежали оттуда. Потом то же самое приключилось и с землями ярла Гейра. Да, сейчас Рагнвальд сдержит поход Бездны, но рано или поздно она захватит все Северные острова. Куда нам тогда бежать? У Гейра было немного людей, и почти все они погибли. Помнишь, как было в Сторбаше с огненным червем? Если бы хирдманы не убили его, Эрлингу пришлось бы вывезти людей. И куда бы он пошел? К соседям? Но там крохи плодородной земли, и несколько сотен ртов они прокормить не смогут. А рано или поздно так будет на всех Северных островах.

– Поэтому нам и нужен Бриттланд, – до меня наконец дошла мысль Альрика.

– Да. И Рагнвальд это прекрасно понимает. Возможно, беда случится не так скоро. Может, Бездне понадобится всего зим десять, а может, и целая сотня, чтобы захватить Северные острова. Но если мы промедлим, то нашим детям и внукам некуда будет идти.

С трудом мы отыскали наш дровяной сарай. Ульверы уже дрыхли без задних ног, только Вепрь все еще сидел возле наспех сделанного очага и поддерживал огонь. Ни я, ни Альрик не стали ничего говорить на ночь глядя и, закинув в живот по миске остывшей каши, завалились спать.

Утром нас растормошили любопытные ульверы. Город уже бурлил всяческими слухами, говорили о том, что конунг забирает всех воинов. Кто-то говорил, что их отправят в Бриттланд, кто-то – к тварям, а некоторые вдруг решили, что Рагнвальд решил преподнести богам кровавую жертву. Наслушавшись дурных речей, хирдманы захотели узнать, в чем же правда.

Альрик коротко пересказал, что было на тинге, и наши парни призадумались.

– Так и что делать будем? – хмуро спросил Росомаха. – За харч убиваться не больно хочется. А тех тварей мы видели, к ним и серебром-то особо не заманишь и руну так просто из них не выковыряешь.

Я осмотрел лица хирдманов. Никто из парней не жаждал встретиться с тварями Гейра, разве что Отчаянный по-прежнему рвался в бой да Живодер задумался о чем-то своем.

Первым заговорил Альрик:

– Конунг собирает ярловы дружины, земельные. Вольные хирды он ни к чему не принуждает, так что нам самим решать, как быть и что делать.

Запинаясь, в беседу влез Бритт, о котором я почти и не вспоминал. Слишком уж тихо он себя вел да и нашу речь разумел плохо.

– Фоморы как мертвецы. Жрать, убивать, смерть. Смерть вся земля. Мы встать! Защитить!

Простодушный не согласился с ним:

– Драугры изо всех дыр полезли, а тут всего лишь дальний остров. Да и не сражаться мы с ними будем, а следить, чтоб не сбежали. Как по мне, на то и ярловых воинов хватит. Мы и так потрудились изрядно, привезли не только весточку, но и самого Гейра.

Коршун, наш сарап-полукровка, который нынче по улицам старался попусту не расхаживать, заметил:

– Лед встанет через месяц-полтора. Даже если решим пойти к тварям, сейчас-то что делать?

– Сидеть в Хандельсби без дела столько времени толку нет, – кивнул Беззащитный.

Странно выходит: вроде бы Бездна захватила остров, сарапы – Бриттланд, а забот у вольников стало еще меньше, чем прежде. Словно бы и не случилось ничего.

– Так чего? Может, походим по городам, дело поищем? – предложил Рысь.

– Да какие нынче дела? – выпалил Росомаха. – За репу да за сыр работать? Серебром только ярлы платят, а ярлы все здесь сидят.

– И то правда, – пригорюнился Леофсун.

– Так что скажете, хёвдинги? – Росомаха всё никак не отставал от нас.

А мне впервые в жизни не хотелось идти на тварей. Руны, конечно, здорово, да только терять никого из хирдманов мне не хотелось. Слишком уж больно, когда внутри стаи погибает один из волков. Смерть Гисмунда все еще отзывалась внутри горечью, я до сих пор ощущал дыру на его месте, а ведь он едва-едва попал в стаю. А что говорить про Энока, которого мой дар захватил в числе первых? Я слышал, что одноруким калекам то и дело чудится, будто их отрубленная рука все еще с ними, и она может болеть или чесаться. Вот и у меня было что-то схожее. Мне тоже порой чудилось, что я слышал его голос или видел косую морду.

А еще я боялся пробуждать свой дар. Какова будет стая без Энока? Смогу ли я удержать стаю, ощутив еще одну дыру?

Все же дурной дар мне подкинул Скирир. Не должен хирдман бояться доброй драки! Не должен увиливать от сражения с тварями! Как тогда он попадет в дружину к Фомриру? Сидючи у очага разве что от гнилой лихоманки сгинешь, а не от железного меча и не от клыков твариных. И за себя я не боялся. Я ведь всегда живым выходил из каждого боя! Несмотря на условие, сумел набрать аж девять рун, переплюнул отца. И я, несомненно, стану хельтом, потом сторхельтом, потом получу двадцать рун, а там уж и до богов рукой подать. И обо мне будут складывать висы, петь песни, матери станут называть сыновей моим именем! Но это я! Кай Эрлингссон! Кай Безумец! Тот самый, что родился в грозовую ночь. Тот самый, на кого обратил внимание конунг богов!

А вот ульверы – дело другое. Какими бы лихими и отважными они ни были, их судьба соткана из других нитей, тонких и хрупких. Чуть рванешь, и оборвется. И я не хотел их терять. Не хотел чувствовать дыры. Может, потому я больше не пускал никого в стаю?

Бритт, Офейг, Слепой, Коршун, Синезуб, Отчаянный, Свистун, Беспалый… Да даже Росомаха с приятелями! Они уже давно не чужие. Хоть мы с ними еще ни одной зимы не пережили, зато лето у нас выдалось знатное. Чего только не случилось!

Молчание затянулось. И снова Простодушный выручил меня:

– Тинг тингом, но прежде надо поглядеть, как дальше пойдет. Может, и впрямь нам тут делать нечего будет. Толку-то задницы на льду морозить, если мы за всю зиму ни с одной тварью не перемигнемся!

На том и порешили.

Парни разошлись. Трудюр, конечно, к бабам, Ледмар – к «Соколу», Вепрь остался присмотреть за нашим добром в дровяном сарае, а остальные – кто куда. Росомаха растянулся на лавке и задремал. Альрик поглядел на них, потом на меня и кивнул на дверь.

– А не хочешь ли прогуляться до конунгова двора? – спросил он.

– Это зачем же?

– Херлиф верно сказал. Надо понять, что конунг задумал. Но его думу так запросто и не поймешь. Может, Магнус что подскажет?

Я недовольно скривился. Это раньше Магнус мне в рот смотрел да другом стать хотел, а нынешний, хоть мы и прошли немало под одним парусом, был непонятен. То ли после твариной крови поменялся, то ли после сараповой ворожбы, то ли повзрослел. Ему ведь тоже несладко пришлось.

– Пустят ли на порог? – сказал я, махнул рукой и побрел к двору конунга.

Что толку языком болтать? Схожу да и узнаю. Не пустят, так несложно и обратно пройтись.

А Хандельсби изменился. Десятки оружных повсюду, хускарлы на каждом шагу, будто набрать шесть рун так просто. Девки попрятались по домам, даже рабыни выходили только старые и морщинистые. Детвора попритихла. Еще я не видел ни свиней, ни кур, что обычно свободно ходили во дворах и меж домами. А потом понял почему. Один карл внезапно швырнул нож в случайно мелькнувшую квочку, подобрал труп и привязал к поясу со словами: «Будет вечером похлебка».

Беды со снедью в столице пока не было. Раз конунг сказал, что накормит всех, значит, накормит, и затягивать пояса будут разве что весной, перед таянием льдов. Да вот только ярлы бывают всякие, в том числе и прижимистые: дадут на десяток мешок проса да несколько луковиц, и крутись как хочешь. Вот хирдманы и выкручиваются как могут.

Как лед встанет, конунговы люди уведут воинов к землям Гейра, но до той поры тяжко будет всем: и горожанам, и ярлам, и дружинам. И я не хотел оставаться в Хандельсби на это время.

По дороге я прошел мимо пепелища и лишь потом сообразил, что прежде тут стоял сольхус. Неподалеку лежал расколотый и изгаженный шар, на котором кое-где еще промелькивала позолота. И никто в жуткой робе и с выбритой макушкой не кричал о Боге-Солнце, не корил за поедание мяса, не пугал тьмой.

Возле конунгова двора было людно. Кто-то рвался внутрь, потрясая золотыми цепями, кто-то, наоборот, выходил, хмуро потирая лоб. Почти все, кто желал зайти, требовали беседы с самим Рагнвальдом, утверждая, что более никто не сумеет рассудить их дело. Но постояв в толпе какое-то время, я приметил, что всех крикунов постепенно вылавливали, отводили к нужному человеку, и вскоре те затихали.

Я даже подобрался поближе и подслушал один такой разговор.

– Кто таков? Зачем к Рагнвальду хочешь? – спросил худенький карл с пером в руках.

Выглядел он непривычно. Полусарап, что ли? Глаза черные навыкате, волосы тоже темные и курчавые, нос, может, и не самый большой из тех, что я видел, но на узком, почти безбородом лице смотрелся как орлиный клюв.

– Я ярл Йарнвика. Хочу поговорить о своей дружине! Так что веди меня к конунгу, карл! – зарычал крупный хускарл с объемистым животом и густой ухоженной бородой.

– Йарнвик, Йарнвик, – чернявый постучал пальцем по кончику огромного носа. – Железный залив. Семь деревень, один город с большой ярмаркой, несколько десятков хуторов. Нет, говори со мной.

– Это что же? Йарнвик не достоин встречи с Рагнвальдом? – вспылил было ярл, но тут же притих.

Неподалеку стоял мой знакомец Кеттил Кольчуга и, заслышав ссору, выпустил хельтову силушку.

– Я не дам треть дружины, – сдавленно сказал ярл. – От Гейра до меня всего три дня плыть. Мне свои земли беречь надо.

Чернявый устало посмотрел на ярла печальными коровьими глазами:

– Коли так, твои дружинники будут стеречь южную сторону, чтоб не пустить тварей к Йарнвику. С тебя все хельты, кроме двух, и два десятка хускарлов.

– Два десятка? Откуда? У меня всего в дружине тридцать воинов.

– И еще те, кого ты не держишь за прокорм, а отпустил на землю. Ты же всем хускарлам землю даешь!

– Так это не дружина! Они с земли кормятся. Как бонды! – снова вскипел ярл.

– А уговор каков? Коли беда какая, они должны взять оружие и прийти на помощь по первому зову. Или тебе эта беда и не беда вовсе? Тогда отдавай всю дружину как есть. Меньше кормить зимой придется!

Кеттил заметил меня и приветственно махнул. Я подошел к нему. Не видел его с того турнира по кнаттлейку, где он с другими хельтами чуть не расколол весь лед во фьорде Хандельсби. А потом мы с ним сидели за одним столом на пиру у конунга. И хоть я был сопливым карлом, а он уже тогда шагнул за десятую руну, Кольчуга не чванился, не задирал нос и сейчас не делал вид, будто мы незнакомы.

– Как тебя там? Безумец, кажись? Помню-помню, как ты в ледяную воду тогда прыгнул. Смотри-ка, аж до девятой руны добрался! Впрочем, ты и тогда зубастый был. По делу сюда или случайно забрел?

– Да с Магнусом хотел увидеться. Мы с ним целое лето вместе плавали, тварей рубили.

Кеттил нахмурился, снова выпустил рунную силу, тут же убрал и улыбнулся.

– Верно! Это ж с тобой он ворожбу поборол. Мда… Сам видишь, к конунгу нынче не пробьешься.

– Раз сам Кольчуга на страже, – поддакнул я.

– Вот-вот. Дай подумать.

Хельт помолчал, а потом как гаркнет:

– Синица-пустобрех!

Я аж отпрянул. Что за ерунда? Бранится он так или чихает? А оказалось, что зовет приятеля. Из-за частокола высунулась светлая голова паренька моих зим.

– Чего?

– Сбегай до Магнуса, скажи, что Безумец в гости пришел.

– Это какой-такой безумец?

– Не твоего ума дело! Сказано передать, так ноги в руки и побежал!

– Ага.

Синица тут же исчез, а Кеттил рассмеялся:

– Вот, взял сосунков под свою руку, натаскиваю теперь.

Мы с Кеттилом неспешно обсудили кнаттлейк, посмеялись над тем, что грядущей зимой в турнире поучаствуют и твари, я поспрашивал о знакомых и узнал, что все они вошли в дружину Рагнвальда. И лишь когда я слегка проголодался, пришел Синица и отвел меня в дом вне конунгова двора.

– А, Кай, проходи!

Хотя не прошло и месяца, как Магнус вместе с нами охотился на тварей, сейчас мне чудилось, будто передо мной незнакомый человек. Будущий конунг! А не дитя, хнычущее о тьме, грехах и любви к врагам своим.

– По делу или так, посудачить пришел? Ты ж вроде не ярл пока. И отец у тебя без дружины считается. Значит, за кого-то другого просить будешь?

Рагнвальдссона, видать, также заели люди, не желающие отдавать своих воинов.

– У меня хирд, – ответил я. – И его надобно кормить. Хочу понять, стоит нам оставаться в Хандельсби или распустить людей на зиму.

– По делу, значит, – вздохнул Магнус.

В дом вошли две женщины, поставили перед ним плошку с густой похлебкой, блюдо с еще дымящимися лепешками, а сверху плюхнули изрядный кусок масла, рядом приткнули еще одну миску с запеченной рыбой и напоследок – горшок с кислым молоком. Вот же, сын конунга, а пьет кислятину вместо доброго пива! Это только в бедных семьях на стол подают рыбу с молоком, в крепких же хозяйствах угощают мясом и пивом.

– Говорю тебе лишь потому, что доверяю. Можешь сказать Альрику, но больше никому, даже ульверам. Особенно Росомахе.

– Почему особенно Росомахе? – удивился я. – Знаешь что про него?

– Нет. Но я не пойму, зачем он пришел к вам. Он силен, умен, хитер и осторожен, к тому же хельт. Росомаха легко бы мог встать во главе ярловой дружины или собрать свой хирд. И похоже, я его где-то видел, но не могу вспомнить, где и когда. Но речь не о том. Как думаешь, зачем отец собирает дружинников у ярлов?

– Ну это, тварей бить. Чтоб они, значит, не разбежались с Гейровых земель.

– Ты же видел остров Гейра. Видел скалы. Много ли мест, откуда твари могут вылезти?

Я почесал затылок и сглотнул слюну. Запах лепешек с маслом так и манил.

– Через фьорд никто не выберется, – сказал я. – Еще бухта. Но что там севернее по берегам, я не знаю.

– Зато Гейр знает. Северная часть острова пологая, но усыпана крупными острыми камнями. Вода днем и ночью хлещет. Зимой там лед ломается, крошится, торосы наползают друг на друга и на скалы. И выходит что-то вроде поля, усыпанного кольями. Даже рунному пройти сложно. Так что там всего с десяток мест, где твари могут выйти. И отцова дружина легко бы и сама сладила.

– Тогда зачем тинг? Зачем ссоры с ярлами? – я вспомнил слова Альрика и выдохнул: – Бриттланд?

– Да. С тварями сталкивались все ярлы, и силу Гейровой дружины если не видели, то хотя бы слышали о ней. И под это отец еще может получить воинов. А Бриттланд мало кого заботит. Да, у многих нордов там родичи, и они готовы дать им кров и еду, но сражаться за чужую землю? Проще выждать, пока сосед уйдет биться с сарапами и втихую отобрать у него деревеньку или остров. Вот это всем понятно.

– Значит, Рагнвальд собирает херлид сразу на Бриттланд.

– За зиму наши хельты поймут, кто чего стоит, подберут толковых людей, дадут к себе привыкнуть, а заодно растолкуют на деле, что Бездна рано или поздно сожрет все острова. И если мы не отберем Бриттланд, жить нам будет негде.

– Выходит, вольные хирды вам без надобности.

– Сейчас да. Летом мы кликнем всех. Но ты и сам смекаешь, что вольных так просто не привяжешь, а рисковать отец не хочет. Если бы у вас был кто-то с даром, связанным с морем, я бы предложил вам работу: морских тварей мы тоже будем отлавливать. А так лучше распустить хирд на зиму.

Магнус не предложил мне угоститься, потому я встал, поблагодарил его за совет и доверие, а потом ушел.

Ох, и опасное дело затеял Рагнвальд! А когда ярлы поймут, что он не собирается возвращать им людей? Уж не затеют ли они бучу? Не захотят ли убрать слишком зазнавшегося конунга? Одно дело платить дань и ходить на суд, и совсем другое – позволять подобное. Всё же норды – не его трэли и вольны делать, что им вздумается. Эдак скоро Рагнвальд захочет всё решать за ярлов: сколько зерна сажать, сколько скота по осени резать, за кого дочь замуж отдавать, кого воевать… Кто такое стерпит?

Альрик, когда я пересказал ему слова Магнуса, ответил так:

– Рагнвальду главное – до льда продержаться, а потом уже поздно будет. Магнус не должен был тебе такого говорить. А вдруг ты проболтаешься? Ярлы и так чуют неладное, а если услышат подтверждение, так и вовсе беда будет.

– А мы, значит, всё? Уходим из Хандельсби и сразу на зиму? Ты к отцу пойдешь или в Сторбаше останешься?

Я снова вспомнил о богатстве, спрятанном в сараях Эрлинга. Мы так и не придумали, как поменять его на серебро. И в следующее лето у нас не выйдет ничего, ведь будет военный поход на Бриттланд. Каменья и золото еще полежит, а вот пряности и ткани могут испортиться. Менять их сейчас и здесь не только опасно, но и не прибыльно. Много ли дадут здешние ярлы за красочные шелка? Нужно оружие. Нужно железо. Нужно зерно.

Может, через зиму получится? Если мы все не поляжем на берегах Ум.

Глава 6

– Кааааай!

Тоненькая фигурка прыгнула с причала в море. Ее светлая макушка мелькала среди волн, подбираясь к «Соколу», и Альрик сказал поднять весла. Не дай Фомрир, зашибет кто-нибудь! Я же свое весло оставил в воде, и она, как белка, вскарабкалась по нему на борт, встряхнулась и, не стесняясь никого, бросилась мне на шею. Рубаха тут же пропиталась холодной соленой водой.

А она забралась к соколиной голове и помахала людям на берегу.

– Говорила же, что первой его встречу, – донеслось до меня.

– Ингрид!

Я сдернул ее за мокрый подол вниз.

– Ты что вытворяешь! Еще немного, и замуж отдавать, а ведешь себя будто не девка.

– Я с мальчишками поспорила, что встречу тебя вперед жены. А они взяли и всем разболтали, что твой корабль идет. Нарочно! Хотя я первой заметила!

– И много они проспорили?

– Игг обещал отцов нож отдать, Рыжий – красный пояс, Щелчок – наконечник от копья, хоть и ржавый.

Она с интересом поглядела на спины ульверов, вновь взявшихся за весла, но от меня не отцепилась, так и простояла рядом, пока «Сокол» не подошел к причалу.

– Ингрид! Три дня на воде! – воскликнула Дагней вместо приветствия. – И брысь домой, нечего в мокром бегать.

– Я первая! – сказала бессовестная девчонка и гордо потопала в дом.

– Никакого сладу! Особенно, как отец уехал, – развела руками мать, а потом крепко обняла меня.

Рядом с ней стояла Аднфридюр. С каждым приездом она становилась всё краше и краше. И я рад был ее видеть.

К соседнему причалу подошел отцов корабль. Мы с Эрлингом встретились в Хандельсби после конунгова тинга, так что я знал, что дома всё хорошо и ладно, но одно дело слышать, а другое – самому поглядеть.

– А я знала, что ты со свёкром придешь, – сказала Фридюр. – И Тулле то же говорил.

Ульверов привычно поселили в тингхусе, Эгиль даже спрашивать не стал, сразу туда направился. А я, прихватив Трудюра, пошел домой. Взглянуть на сына.

Ингрид успела поменять платье и отжать волосы. Фольмунд во дворе бегал с палкой за собакой и пытался ее ударить, но умная псина не подпускала его близко, легко уворачиваясь от малыша двух зим. Я потрепал брата по макушке. Молодец, уже охотится!

А Ульварн лежал в люльке, которую мерно покачивала рабыня. Я взял мальца на руки, он уставился на меня широко распахнутыми глазами, потом цапнул за тоненькую косицу, что свисала у меня с макушки, и как дернет. Чуть искры из глаз не посыпались. До чего же ухватистый малый растет! А вырос как! Был же совсем крохой, а тут отъелся, оброс щеками, да и вихры на головенке появились.

Я дома!

Обычно мама сразу принималась хлопотать, чтобы накрыть на стол, говорила рабыням, что делать, сама бралась за стряпню, а сейчас села рядом с нами и даже бровью не повела. Неужто доверила заботы по дому моей Фридюр? Ключи, конечно, пока висели на поясе Дагней, но не рано ли передавать дела невестке? И ведь мать еще не одряхлела, совсем недавно дите родила, значит, не старая пока. Эдак в другой раз вернусь, а тут уже Фридюр всем заправлять будет. Куда только отец смотрит? Хотя мужчины в женские дела не лезут, иначе потом хлопот не оберешься.

А Фридюр справлялась отменно, не стеснялась с рабынями и даже своенравную Ингрид сумела втянуть в домашние хлопоты. Жаль только, что жена почти не смотрела на меня. Бросит взгляд украдкой и снова убежит, чтобы принести очередной горшок.

Вскоре вернулся и отец, устроив гостей в тингхусе и проследив, чтоб им всё понравилось. На этот раз он не стал затевать шумный пир, звать всех жителей Сторбаша и вновь слушать истории о наших подвигах.

Я снова дома, снова сидел возле родителей, рядом жена, сестра. Вон там на столе виднелась трещина – это Эрлинг разозлился из-за того, что я не получил первую руну. Возле двери чернело пятно – это я чуть не подпалил дом по дурости. Женский уголок расширился, и вместо одного ткацкого станка там теперь стояло два, побольше и поменьше. На стене висели пучки засушенных трав, остро пахло яблоками, дымом и немного коровьим навозом. Рабыни натащили полный стол снеди, мать сама разлила духовитый эль, и я с наслаждением отхлебнул из своей старой кружки.

И никто ни о чем не спрашивал. Мать говорила об успехах Фольмунда, Ингрид хвалилась своими подвигами, отец сказывал, сколько собрали ячменя и проса, сколько засолили рыбы, и впервые я слушал его с таким вниманием. Теперь я понимал, что Фольсовы дела не менее важны, чем Фомрировы или Скирировы. А Фридюр всё молчала, часто отходила взглянуть на сына.

Лишь когда на улице стемнело, и Ингрид сама запалила фитили в масляных лампах, мама все же решилась спросить.

– Ты надолго здесь? На зиму или еще куда пойдешь? Скоро ведь лед встанет.

– На днях уйдем. Если всем хирдом в Сторбаше осядем, вы нас не прокормите.

Фридюр отвернулась, но я все же заметил кое-что в ее глазах. Радость? Облегчение?

– И куда вы?

– В Альфарики. Столковались с тамошним купцом. Он тут удачно расторговался, набрал новых товаров, а теперь боится, что его ограбят по пути, вот и захотел взять охрану посильнее. Если Нарл будет к нам добр, так успеем вернуться до морозов. А заодно распродадим Скиррево добро и возьмем припасов, чтоб на зиму хватило. Ну, или там останемся, а по весне пойдем обратно.

– Так ты лишь за этим вернулся?

Я пожал плечами. Мы, хирдманы, хоть и вольные, но сидючи на одном месте серебром не обзаведешься и рун не получишь.

Сказать по правде, мне и самому этот замысел был не по нраву. Нет, сходить в Альфарики, посмотреть на их воинов, поохотиться на их тварей интересно. Может, найдем новых товарищей в хирд. Но покидать Северные острова в такое время? А вдруг Рагнвальд с Магнусом неверно оценивают тварей с земель Гейра? Мы ведь видели лишь кусочек Бездны, а что там дальше, так и не узнали. Сам Лопата сказывал, что его сторхельта убили одним махом. Да и после смерти Энока мне хотелось побыть дома с родными. Недолго, всего лишь до весны, а потом с новыми силами идти в бой хоть с сарапами, хоть с проклятой Бездной.

Но Альрик прав. Когда еще подвернется случай сбыть с рук опасные сокровища? И новым хирдманам тоже хотелось заработать немного серебра, а то всё лето промотались по конунговым делам. Плата, конечно, была, но не такая уж и высокая, если разделить ее на всех хирдманов. Потому, как я ни выкруживал, как ни старался найти причины, чтоб не идти нынче в Альфарики, так ничего и не придумал.

Посидев еще немного, мать пошла спать, за ней и все остальные потянулись. Фридюр, сколько ни топталась возле давно уснувшего сына, а и ей пришлось лечь. У меня давно не было женщины, и я не стал сдерживаться. Но несмотря на мои старания, жена лежала точно снулая рыба: не охала, не ласкалась, не обнимала. Терпела. Да и Бездна с ней! Кто поймет этих баб? В прошлый приезд отпускать не хотела, а сейчас я ей будто не мил. Гулять на стороне она не будет, я уверен. Тут все же мой родной город, все друг друга знают. Как она посмеет взглянуть на кого-то, будучи под присмотром моих родителей? А ведь еще есть Ингрид! Эта егоза явно вынюхает раньше других и первая же мне всё расскажет. Но всё же такого я от Фридюр не ожидал. Я же к ней по-доброму, отец с матерью, судя по всему, не обижают, хозяйство доверяют.

На другой день мы занялись погрузкой нашего добра на корабль. Отец нарочно взял всё на себя, и только Альрик с Вепрем, Простодушным и Видарссоном помогали укладывать мешки и короба на «Соколе». Новым хирдманам мы сказали, что возьмем кое-какой груз из Сторбаша, чтоб расторговаться в Альфарики. Мол, раз далеко отправляемся, так чего порожняком идти? Понятно, что некоторые что-то заподозрили, но открыто спросил лишь Отчаянный. Альрик ответил ему, что это добыча из Бриттланда, потому обычной дележки тут не будет, но малую долю отдадут и тем, кто не бился с драуграми. Лундвара такой ответ вполне устроил.

А как всё разместили, положив кое-какие припасы поверху, в Сторбаше появился Мамиров жрец с помощником, то бишь Эмануэль с Тулле. Мой друг почти не изменился, разве что отощал малость. Он подошел ко мне и негромко сказал:

– Жаль Энока.

– Жаль, – кивнул я.

Он ведь тоже слышал смерть Ослепителя через мой дар и горевал не меньше.

Всё-таки чудной у меня дар. Отец, мать, жена, сын, брат и названная сестра – вот кто родные люди, но для меня ближе моя стая. С ними я разделяю и радости, и горести. Даже с теми, кто нынче не ходит с нами по морям.

Рысь радостно выпалил:

– Тулле! Идем с нами в Альфарики! К зиме уже вернемся. Поди, отпустит тебя жрец?

– А и верно! – обрадовался я. – Эмануэль, пустишь его ненадолго?

– Нет, – каркнул жрец. – Не пущу.

– Это почему? Неужто совсем нельзя отлучиться? На месяцок хотя бы.

– Я и так нарушил запрет, приведя Тулле сюда. Да еще ты то и дело тянешь его за нити, не даешь забыть о мире. Чтобы стать жрецом, нужно все нити с людьми оборвать.

Тулле вздохнул:

– Так ведь я в жрецы не просился. Но Эмануэль прав, сейчас мне никак нельзя уходить.

– Да что станется-то? – разозлился я. – Ну, потом чуть дольше в горах просидишь.

Друг усмехнулся, протянул руку и ухватил меня за предплечье.

– Смотри! – сказал он и сжал пальцы сильнее.

Сначала я услышал неровный перестук бодрана, ему начал вторить другой, попервости они будто спорили друг с другом, а потом замирились, и их звучание слилось воедино. И мир вокруг переменился в мгновение ока. Небо потемнело, и всё затянуло густой паутиной. Липкие дрожащие нити были повсюду, проходили сквозь людей, выползали из глаз и ушей. Я оглянулся и замер. Неподалеку стоял кто-то, густо пропитанный пустотой. Он был настолько чуждым, что ощущался как дыра, а не как то, что можно потрогать. Краем глаза я приметил черную молнию, глянул туда и понял, что это отголоски Бездны далеко на северо-востоке. Земли Гейра.

– Хватит! – раздался голос Эмануэля.

Тулле убрал руку, и вокруг снова возник привычный мир с голубым небом, без паутины и черных молний. А на месте пустого человека стоял Живодер, обычный и совсем не пугающий.

– Он…

– Да. Он уже не совсем человек.

– Ты всё время видишь вот такое? Или когда захочешь?

– Кто ж захочет такое видеть? Я хочу вернуть обычное зрение, но пока не выходит. Если не смогу, то…

– Хватит! – повторил Эмануэль. – Ни к чему почитателям Фомрира знать об этом. Повидался с другом, и будет. Пора возвращаться.

Тулле кивнул, попрощался с ульверами и ушел вслед за Эмануэлем. И хотя их было двое, они выглядели очень одинокими, будто шли по разным дорогам. Хорошо, хоть у Тулле был я, а у меня – дар, что позволяет связывать ульверов воедино.

На третье утро мы должны были отплыть. Торговец будет ждать нас неподалеку от Хандельсби, в оговоренном месте, и затягивать не стоит, если мы и впрямь хотим вернуться до зимы. Так что я не стал пытать Фридюр, что у нее за блажь, ночью взял ее еще несколько раз, невзирая на холодность. Вернусь, вот тогда и выспрошу.

И едва рассвело, мы отплыли из Сторбаша. Лето заканчивалось, по утрам уже изрядно тянуло холодком, так что мы закутались в плащи, но быстро их посбрасывали, разогревшись на веслах. А как вышли из бухты, Росомаха умело повернул парус под ветер, и «Сокол» помчался по морю на восток.

Помчался-то он помчался, да мы изрядно нагрузили драккар. До Хандельсби путь неблизкий, и под вечер Альрик решил остановиться на небольшом островке. Вепрь, как обычно, занялся стряпней, Бритт с Офейгом пошли нарубить дров. Рысь отыскал ручеек, но вода там была нехороша, пахла тиной и лягушками, потому Альрик решил открыть небольшой бочонок со сторбашевским пивом. Обрадовавшись, Большой Крюк быстренько сбегал к «Соколу», принес бочонок и взялся за розлив, чтобы всем досталось, даже отправил по кружке Простодушному и Булочке, которые остались на корабле на страже.

Выпив пива, мы расселись неподалеку от костра. Похлебка все еще булькала в котле, запах мяса и чеснока разносился по всему островку, и пока мы ждали, Альрик спросил, кто что слыхал об Альфарики.

– Видать, там много рек, – первым высказался Коршун.

Немудрено, раз те земли называют Страной рек.

– Слыхал, там немало нордов живет, – задумчиво произнес Росомаха.

Свистун добавил:

– А еще у них там много городов, в каждом городе свой ярл, а конунга нету.

– Как «нету»? Совсем нет? А как же тогда ярлы меж собой не передрались? – удивился Эгиль, чуть кружку из рук не выронил.

– Так ведь и дерутся, – пояснил Свистун. – Они меж собой и торгуют, и женятся, и воюют. А еще в некоторых городах и ярлов нет.

– А кто ж там главный? Лендерман? Или вовсе бонд какой-нибудь?

– Да не, – замахал руками Стейн. – Если бонд встанет во главе города, разве он не превратится в ярла? Ярл потому так и зовется, что главный.

Ни с того ни с сего вылез Офейг:

– Ярл так зовется… ярл так зовется, – забормотал он и рассмеялся.

Лундвар отвесил ему затрещину.

– Замолчи. Это как же так, Свистун? Как же они без ярла живут? Кто тебе такое наплел?

Свистун пожал плечами:

– Был я одно время в хирде, а там были хускарлы, которые были в Альфарики. Вот они и сказывали.

– Были-были-были, – снова захихикал Офейг.

Да что это с ним сегодня? Обычно Бессмертный молчит, порой мне казалось, что он жалеет об уходе с Туманного острова. А ведь с нами он поднялся на две руны и стал хускарлом. Впрочем, у него до сих пор меньше всех рун. Всего-то шесть.

Бац. Отчаянный снова дал Офейгу подзатыльник.

– Да набрехали они! Как это без ярла? А если вдруг соседний ярл нападет? Без хёвдинга даже хирд не соберешь! А тут целый город! Ты еще скажи, у них и дружины нет.

Свистун помотал головой. Потом замер и снова помотал:

– Дружины есть. Дружины везде есть. Всюду дружины. А ярла нет. Нет ярла!

Офейг расхохотался так, что едва не упал. Крюк спросил, кто будет еще пива, и снова наполнил всем кружки. То ли потому, что мы с утра не емши, то ли еще почему, но после нескольких глотков мне вдруг похорошело. Будто я впервые попробовал хмельное.

Вепрь осторожно размешал варево, попробовал на зуб и сказал, что готово. Беспалый предложил помочь, чтоб Вепрь тоже спокойно посидел, снял котелок и взялся раскладывать еду по мискам. Крюк доразлил бочонок. Я допил свое пиво и начал хлебать Вепреву похлебку.

– А я слыхал, что в Альфарики много пушных тварей, – вдруг сказал Эгиль. – Самые лучшие меха оттуда.

Трудюр вдруг задрал рубаху и принялся распутывать веревку на штанах. Вепрь толкнул его в плечо:

– Хочешь отлить, отойди в сторону.

Шурин поднял на него удивленные глаза, помотал головой и снова взялся за веревку. Тогда Сварт схватил его за шиворот и поволок к ближайшему дереву. Офейг снова захихикал. Видарссон вдруг вскочил, едва не пнув котел. Он затрясся и вспотел, будто ему было и жарко и холодно в одно и то же время.

– Нет! Я всё сделал! – взревел наш здоровяк. – Дверь починил, сарай вычистил… Коровы? А где же коровы? Где коровы?!

Дударь тоже встал, чтобы помочь с поиском. Я засомневался, а не пойти ли мне с ними? Потеря коровы – дело немаленькое. Но передумал. Это ж не мои коровы, а Видарссона. Сам потерял, пусть сам и ищет.

Альрик отшвырнул пустую миску, и она с треском ударилась о сосну, за которой спрятались Сварт с Трудюром.

– Что это за пиво такое? Чем нас напоили?

Я заглянул в свою кружку. Пусто. Нет пива. Совсем нет. О каком пиве говорит Беззащитный?

Альрик схватился за рукоять меча и потянул из его ножен. Неровное дребезжание тетивы. Беззащитный вскинул руки и отшатнулся назад. В его груди торчала стрела.

Офейг рассмеялся пуще прежнего. Вепрь вытащил бродекс и бросился к Альрику. Как раз вовремя, и следующая стрела воткнулась уже в щит, а не в хёвдинга.

Что-то не так. Перед моими глазами всё плыло и туманилось. Где я? Почему кричат? А, мы снова приплыли к острову Гейра. Поэтому всюду туман. Сейчас полезут твари. Они уже здесь. И стрелы. Это же Энок? Но он мертв. Нет. Как он может быть мертв, если вот его стрелы? Надо сказать, чтоб не лез к той твари, иначе его сломают, как сухую палку.

Я встал, но Безднов туман задурманил голову сильнее, чем я думал. Земля качалась и крутилась под ногами. Мы в море? Я вытащил топор и пошел сквозь туман на шум. Ногу обожгло болью. Я глянул вниз. Огонь. Огонь? Почему тут огонь? Там не было огня, и потому я распинал горящие дрова во все стороны, несколько раз притопнул, чтоб сбить угли с обувки. Туман испугался и разбежался. И я увидел Росомаху. Он бежал к Альрику с мечом наголо.

– Кай, бей его! Убей!

Это Вепрь? Зачем бить Росомаху? А, я понял. Это не Росомаха, это тварь. Она перекинулась в моего хирдмана. Или натянула его шкуру.

Я напрягся и ударил хитрую тварь в чужой личине. А она тоже не промах! Ишь, как вывернулась! И мечом умеет махать. Сильная какая! Едва-едва меня не разрубила. Сколько же у нее рун? И где Тулле? Он же должен прикрывать меня щитом. Острый холод полоснул меня по боку и тут же разлился теплом. Я ранен? Это потому, что нет Тулле. Куда он сбежал? Надо его найти. Но эта тварь мешает! Я отбивался изо всех сил, но без щита никак. А, у меня же есть дар! Тогда я найду Тулле.

– Аууууу! – взвыл я, созывая свою стаю.

И во вновь набежавшем тумане я нащупывал своих волков. Ранен. Ранен. Ранен. Ранен. Мертв. Давно мертв. Бежит. Куда-то далеко. Этот волк поделится резвостью. Этот позволит видеть даже сквозь туман. Этот умеет таиться. И с каждым волком во мне вспыхивали новые силы, и с тварью стало легче биться. Следующий замах меча я отшиб в сторону так легко, что тварь испугалась.

– Да застрели его уже!

Кого? Кому? Эноку? Но Энок мертв.

А Тулле всё не находился. И я продолжал искать. Хохотун. Он не дал мне ничего нового, но я всё равно захватил его в стаю. Новый волк. И благодаря нему я ощутил руны всех, кто находится на острове. Тварь оказалась десятирунной. Еще один волк… Топорик показался мне слишком коротким и неудобным. И я не успел отбить стрелу. Кишки скрутило болью. Я отломал длинное древко и невольно потянулся к еще одному волку, чей дар в излечивании ран. Кровь продолжала стекать из разрубленного бока, хотелось упасть и выгрызть стрелу из живота. Но я не нашел Тулле! Еще один волк. От него пришли отголоски нового дара, и я смог распрямиться.

Тварь! Где ты?

С каждым шагом боль всё сильнее терзала мое тело, но она будто бы и придавала мне сил. Я снова взвыл, скликая волков. И мы вместе навалились на тварь, прикрывшуюся личиной Росомахи. В ее лапу воткнулся чей-то нож, в голову полетел котелок с остатками похлебки, в спину вонзился меч. Я ощущал не только свою боль, но и раны братьев. Где-то глубоко внутри я слышал смерть, смерть еще одного волка, и выл от горя. И далекий вой откликнулся на зов. Тулле!

Стоило только его нащупать, как в голове немного прояснилось.

Передо мной лежал изрубленный труп Росомахи. Но он был не один. Еще кто-то стрелял. Крюк и Гвоздь! Его приятели. Их надо найти.

Очертания рунных воинов виднелись повсюду, я легко отличал своих и чужих, а вслед за мной и моя стая. И мы взяли след. Одного настигли в лесу, и Живодер с Рысью и Отчаянным растерзал его на куски. А второй решил уйти морем, и я бросился за ним. Вода остудила раны, и дурман отступил еще дальше. Он плыл изо всех сил, но мы с ним равны по рунам, и хоть я ранен, но со мной сила всей стаи. Рядом послышался плеск, и я ощутил возле себя Херлифа.

– Булочка мертв, – сказал он на выдохе.

Я знал. И он знал, что я знал. И всё равно его слова резанули хуже меча.

Мы плыли и плыли. Ярость давно отхлынула, оставив за собой пепел и горечь. И предатель с каждым взмахом становился ближе и ближе.

– Не убивай его, – снова открыл рот Херлиф. – Он не должен умереть так просто.

Еще один мощный гребок. Я схватил ногу беглеца, дернул на себя. Второй ногой он заехал мне по носу, но дальше на него навалился Простодушный. Брызги, сдавленное дыхание, сплевывания, бессмысленные рывки. Я еще не отпустил ногу, и когда всё успокоилось, беглец уже не дергался. Простодушный ухватил его за длинные волосы и медленно поплыл к берегу. А за ним тянулась едва заметная розовая дымка. Как и за мной.

Кровь! Хоть я и не Рыбак, но кровь всегда приманивает тварей.

Я держался позади Херлифа и все время оглядывался. Но не это помогло мне заметить опасность, а Коршун и его дар. Я вдруг почувствовал враждебную рунную силу. Где-то сзади.

– Быстрее! Давай быстрее! – сипло крикнул я.

Развернулся, вытащив нож, и замер. Она всё ближе и ближе. Еще чуть-чуть. Сейчас! Я нырнул и вогнал лезвие во что-то упругое. Резкая боль в ноге. Такая сильная, будто мне ее оторвали целиком. Еще удар. Еще.

Хорошо бы Херлиф успел доплыть до берега…