Садовник

Глава 1

Глава 1. Тишина

Оно пришло в среду, в 14:17 по местному времени.

Я сидел на скамейке в парке, пил кофе из бумажного стаканчика, смотрел на детей на площадке. Обычный день. Обычный город. Обычная жизнь человека, который уже смирился, что дар обойдет его стороной.

А потом небо над парком *раскрылось*.

Не облака, не тучи. Само небо - голубое, чистое, бесконечное - стало *экраном*. Огромным, на всю видимость, от горизонта до горизонта. Я видел, как люди вокруг поднимают головы. Кто- то вскрикнул. Кто- то уронил сумку. Ребенок заплакал.

Голограмма была не резкой, не яркой. Она была *мягкой* - как свет сквозь матовое стекло. Текст плыл в воздухе, складываясь в слова, которые я мог прочитать на любом языке, хотя знал только один.

«Уважаемые жители планеты Земля».

Я замер. Кофе обжигал пальцы, но я не чувствовал.

«С радостью объявляем, что третий цикл вашей планеты завершён, и она готова к следующему прорыву».

Кто- то рядом засмеялся. Нервно. Спросил: «Это розыгрыш?» Ему никто не ответил.

«Через 72 земных часа каждый житель планеты будет перемещён в специальную зону для переподготовки».

Я смотрел на слова, и они вплавлялись в память. Я знал, что запомню их навсегда.

«Данный процесс необходим и необратим. Каждый житель должен быть готов к возвращению. Благодарим за внимание».

Свет погас. Небо снова стало небом. Люди молчали. А потом мир взорвался криками, вопросами, паникой.

Я сидел на скамейке, сжимая пустой стаканчик, и смотрел на то место, где только что были слова.

*Каждый житель*.

Я тогда не знал, что эти слова не про меня.

***

Следующие три дня я не спал. Не мог. Каждый раз, когда закрывал глаза, я видел эти слова, плывущие в небе. Я ходил по городу, смотрел, как люди готовятся. Кто-то молился. Кто-то грабил магазины. Кто-то звонил родным, плакал, кричал, прощался. Кто-то сидел на крыльце, смотрел в одну точку и ждал.

Я вернулся в свою квартиру. Сел на пол. Ждал.

Я верил, что меня тоже заберут. Должны забрать. Я же «каждый житель». У меня есть имя, есть документы, есть квартира, есть жизнь. Я существую. Значит, и меня.

В 14:17 третьего дня я стоял посреди улицы. Держался за фонарный столб. Смотрел на часы. Считал секунды.

В 14:18 я все еще был здесь.

В 14:19 - тоже.

В 15:00 я кричал. В 16:00 - кричал. В 20:00 - уже не кричал. Сидел на асфальте, смотрел на пустые машины, на открытые двери, на брошенные сумки.

Я остался.

***

Первые дни я ждал. Сидел на ступенях своего дома, смотрел на горизонт, думал, что это ошибка, что сейчас - щелчок - и я окажусь там, где все. Дни тянулись. Город замирал. Сначала отключилось электричество - кому его вырабатывать? Потом вода. Потом запахи - сначала сладкая гниль из супермаркетов, потом тяжелый, густой дух разлагающегося города.

Я научился не дышать носом.

На седьмой день я перестал ждать. Я ходил по пустым улицам, заглядывал в окна, в машины, в подъезды. Никого. Только я. Только ветер. Только тишина, которая давила на уши так, что я начал разговаривать сам с собой.

- Они вернутся, - говорил я. - Конечно, вернутся. Это просто... ошибка. Техническая неполадка.

Мой голос звучал чужим. Я не разговаривал вслух уже несколько дней. Или недель? Я перестал считать.

Я спал в разных домах каждую ночь. Не потому, что боялся - бояться было некого. Потому что не мог оставаться на одном месте. Пустота преследовала меня. Я заходил в комнату, смотрел на чужие вещи, чужие фотографии, чужие жизни, застывшие на полке, и меня тошнило.

Я начал пить на десятый день. Нашел бар, взял бутылку, сел у окна. Пил, смотрел на пустую улицу, чувствовал, как алкоголь согревает горло, желудок, мысли.

- За тех, кто ушел, - сказал я, поднимая бутылку.

Никто не чокнулся.

***

Она появилась на четырнадцатый день.

Я сидел в книжном магазине - единственном месте, где воздух еще пах не смертью, а бумагой и пылью. Я читал. Не помню что. Просто водил глазами по строчкам, чтобы не смотреть в пустоту. Услышал шаги за секунду до того, как открылась дверь.

Я вскочил. Сердце заколотилось. Люди? Люди вернулись? Я побежал между стеллажами, споткнулся, упал, поднялся - и увидел ее.

Она стояла у входа, и свет падал на нее так, что я не мог разобрать лица. Только силуэт. Только длинное светлое одеяние. Только тишину, которая стала «другой» - не давящей, а «полной».

- Ты должен был перенестись, - сказала она.

Голос - ровный, мягкий, без эха, хотя в пустом зале должно было.

Я смотрел на нее. Пытался сказать что-то, но горло сжалось. Я ждал этого четырнадцать дней. Четырнадцать дней одиночества, тишины, страха. И теперь, когда она стояла передо мной, я не мог вымолвить ни слова.

- Ты не перенесся, - сказала она. Не вопрос. Утверждение.

- Нет, - выдавил я. Голос сел. - Не перенесся.

Она сделала шаг ко мне. Я шагнул назад. Она остановилась.

- Я не причиню тебе вреда.

- Люди, которые так говорят, обычно причиняют, - сказал я. Мои руки дрожали. Я не знал, от чего - от страха, от злости, от облегчения.

Она склонила голову. Жест, который потом, через годы, я научусь распознавать как ее форму удивления.

- Люди, - повторила она. - Я не человек.

***

Мы сидели в книжном. Она на стуле у окна. Я на полу, спиной к стеллажу, сжимая в руке статуэтку, которую так и не выпустил.

- Кто ты? - спросил я.

- Наблюдатель.

- Наблюдатель чего?

- Этого мира. Этого цикла. Я здесь, чтобы смотреть.

- И смотреть на то, как я тут подыхаю в одиночестве?

Она не ответила. Просто смотрела на меня. Я встал, подошел к ней, заглянул в лицо. Оно было... странным. Не потому, что некрасивым. Потому что ускользало. Я смотрел на нее и не мог запомнить черты. Только глаза. Светлые. Глубокие. Бездонные.

- Почему я остался? - спросил я. - Почему меня не перенесли?

- Я не знаю.

- Ты не знаешь или не можешь сказать?

- Не знаю. Твой узел не синхронизирован. Технически ты должен был перенестись. Но не перенесся.

- И что теперь?

- Я должна проверить планету и доложить. После этого уйти.

- Уйти? - я почувствовал, как внутри что-то оборвалось. - Ты уйдешь? Оставишь меня одного?

- Это протокол.

- К черту твой протокол! - закричал я. Голос сорвался. Я почувствовал, как к глазам подступают слезы, и это разозлило меня еще больше. - Все ушли. Все. Мать, отец, друзья, соседи, даже этот дурак из кофейни, который вечно путал мой заказ. Все. А я остался. Один. На пустой планете. И ты тоже уйдешь?

Она смотрела на меня. Долго. Секунд двадцать, не меньше. Я чувствовал ее взгляд как давление, как рентген, как будто она видела не меня, а через меня - кости, кровь, мысли.

- Я останусь, - сказала она.

Я замер.

- Что?

- Я останусь. На время. До возвращения.

- До возвращения? - я усмехнулся. Горько, зло. - А когда они вернутся? Через день? Через месяц? Через год?

- Я не знаю.

- Ты хоть что-нибудь знаешь!?

Я швырнул статуэтку в стену. Она разбилась. Я сел на пол, обхватил голову руками, сжал волосы так, что заболело.

- Прости, - сказал я. - Прости. Я не должен был... Я просто... Я не знаю, что делать. Я не знаю, кто я теперь. Я думал, что меня заберут. Я думал, что я тоже... что у меня есть шанс. А меня даже не посчитали.

- Тебя посчитали, - тихо сказала она. - Ты был в списке. Но система не смогла тебя захватить.

- Значит, я ошибка?

- Ты аномалия.

- Какая разница?

- Аномалию изучают. Ошибку - стирают.

Я поднял голову. Посмотрел на нее. Она не улыбалась. Но в ее глазах было что-то, что я не в состоянии назвать. Не жалость. Не презрение. Что-то другое.

- И ты будешь меня изучать? - спросил я.

- Я буду смотреть, - сказала она. - Это все, что я могу.

***

Она не ушла.

Первые недели я ждал, что она исчезнет так же внезапно, как появилась. Каждое утро просыпался, смотрел на пустое место у окна, где она сидела вечером, и выдыхал с облегчением, когда видел ее силуэт.

Она говорила мало. Я - много. Задавал вопросы, кричал, требовал объяснений. Она отвечала - не всегда, не на всё, не так, как я хотел. Но она отвечала.

- Где они? - спрашивал я.

- Там, где должны быть.

- Когда вернутся?

- Когда будут готовы.

- А я? Я не готов?

- Ты аномалия. Я не знаю, что с тобой делать.

- Сделай, так чтобы я тоже перенесся.

- Не могу. Протокол не позволяет.

- К черту твой протокол!

Она молчала. Долго. Я смотрел на нее, ждал, что она вспылит, ударит, уйдет. Она не уходила.

- Протокол - это не каприз, - сказала она наконец. - Это структура. Если я нарушу структуру - рухнет больше, чем ты можешь представить.

- Мне плевать.

- Знаю. Это твое право.

Я сел рядом с ней на ступени. Смотрел на пустую улицу. На закат, который никто не видел. На город, который медленно умирал.

- Меня зовут..., - начал я.

- Я знаю.

- А тебя?

- У меня нет имени, которое ты сможешь произнести.

- Тогда я буду называть тебя... не знаю. Как хочешь?

- Зови как хочешь.

- Тогда - «ты». Просто «ты». Потому что ты - единственная, кто остался.

Она посмотрела на меня. В ее глазах мелькнуло что-то. Тепло? Удивление? Я не понял.

- Хорошо, - сказала она. - Зови как хочешь.

***

На третьем месяце она начала меня учить.

Не потому, что я просил. Потому что я чуть не умер.

Я пытался охотиться на диких собак, которые сбились в стаи и рыскали по городу. Я думал, что справлюсь. У меня был нож, была арматура, была злость. Я ошибся.

Они порвали мне руку. Я отбивался, кричал, бежал. Упал в каком-то подвале, зажал рану, чувствовал, как кровь вытекает между пальцами. Я думал, что умру. И был почти рад.

Она нашла меня. Я не знаю, как. Просто открыла дверь, села рядом, посмотрела на мою руку.

- Глупо, - сказала она.

- Знаю, - прошептал я. - Я знаю. Я не умею. Я ничего не умею. Я всю жизнь работал в офисе. Я не умею охотиться, не умею драться, не умею выживать. Я - никто.

Она молчала. Потом протянула руку. Я думал, она будет меня лечить. Но она просто положила ладонь на мою рану и сказала:

- Смотри.

Я смотрел. Она показала, как правильно зажимать рану. Как накладывать жгут. Как обрабатывать края, чтобы не началась гангрена. Она не делала это за меня - она показывала, а я повторял.

- Ты должен научиться, - сказала она. - Я не всегда буду рядом.

- А если не научусь?

- Умрешь.

- Тебе не все равно?

Она посмотрела на меня. В ее глазах не было жалости. Но и равнодушия тоже не было.

- Нет, - сказала она. - Не все равно.

С того дня мы начали заниматься. Каждый день. Она учила меня всему, что знала.

- Твое тело слабо, - говорила она. - Но оно может стать сильнее. Твои мышцы, твои кости, твои нервы - все это можно развить. Не так, как у одаренных. Но достаточно, чтобы выжить.

- Зачем мне выживать? - спрашивал я. - Если они никогда не вернутся?

- Вернутся.

- Откуда ты знаешь?

- Я не знаю. Я верю.

- Ты? Веришь?

- Да. Я верю, что цикл завершится. Что они вернутся. Что ты не останешься один.

Я смотрел на нее. Она сидела на крыше, свет заходящего солнца падал на ее лицо, и впервые за долгое время я почувствовал не пустоту.

- Научи меня, - сказал я. - Научи меня всему.

***

Мы тренировались каждый день.

Она показывала, как правильно падать, чтобы не сломать кости. Как бить, чтобы сломать кости другому. Как убегать. Как прятаться. Как дышать, когда больно. Как не кричать, когда хочется кричать.

- Зачем это? - спрашивал я, когда мы отдыхали на крыше. - Зачем мне уметь не кричать?

- Потому что крик привлекает внимание. А внимание - это опасность.

- Какую опасность? Здесь никого нет.

- Пока нет, - говорила она, и в ее голосе было что-то, чего я не понимал.

Я учился быстро. Быстрее, чем ожидал. Мое тело, которое я считал слабым и бесполезным, начало меняться. Мышцы росли. Движения становились точнее. Я мог бежать дольше, дышать глубже, видеть дальше.

- У тебя есть потенциал, - сказала она однажды.

- Какой?

- Физический. Без дара. Ты можешь стать сильнее, чем большинство людей.

- Но не сильнее одаренных.

- Нет. Не сильнее.

- Тогда зачем все это?

- Потому что сила дара - не единственная сила. Есть сила воли. Сила знания. Сила терпения. Одаренные привыкли полагаться на свои дары. Они забывают, как быть людьми. А ты - нет.

Я усмехнулся.

- Ты говоришь как учитель.

- Я и есть учитель. Сейчас.

- А кем ты была раньше?

- Наблюдателем.

- А кем будешь потом?

Она не ответила. Смотрела на звезды. Я смотрел на нее.

- Ты когда-нибудь уйдешь? - спросил я.

- Да.

- Когда?

- Не знаю.

- Не уходи, - сказал я. Сказал и испугался. Слишком много сказал. Слишком много открыл.

Она повернулась ко мне. В ее глазах - не боль. Скорее, сожаление, которое старше любых слов.

- Я не могу обещать, что останусь, - сказала она. - Но я могу обещать, что пока я здесь - я буду с тобой.

- Этого достаточно, - сказал я.

Я соврал. Но она не знала.

***

Это случилось на второй год.

Я не знал, что это - прорыв. Я думал, что умираю.

Сначала была дрожь. Я сидел у костра, смотрел на огонь, и вдруг мое тело начало трястись. Я не мог это контролировать. Зубы стучали, руки дергались, сердце колотилось так, что я слышал его в ушах.

- Что со мной? - спросил я.

Она встала. Подошла ко мне. Ее лицо было спокойным, но в глазах я увидел то, что не видел раньше. Тревогу.

- Прорыв, - сказала она. - Твое тело наконец начинает впитывать энергию.

- Какую энергию?

- Ту, что пропитала планету. Ты впитывал ее все это время, но она не могла найти выход. Теперь - может.

- Это опасно? - спросил я, но она не успела ответить.

Боль пришла волной. Я упал, скорчился, закричал. Кости ломались. Мышцы рвались. Кожа горела. Я чувствовал, как что-то течет по венам, жжет, перестраивает, ломает, собирает заново.

- Держись, - услышал я ее голос сквозь боль.

Я пытался. Схватил ее за руку. Она не отстранилась.

- Что со мной происходит? - кричал я.

- Твое тело меняется, - сказала она. - Энергия, которую ты впитал, перестраивает тебя. Это больно. Но это пройдет.

- Я умру?

- Нет. Я не дам.

Я не знал, что она может сделать. Но она была рядом. Держала меня, когда я бился в судорогах. Говорила что-то, чего я не слышал, но что - я знал - было важно.

Когда боль утихла, я лежал на земле, смотрел на звезды, чувствовал, как тело пульсирует новой силой.

- Что это было? - спросил я.

- Первый прорыв. Их будет несколько.

- Зачем?

- Ты становишься сильнее. Быстрее. Выносливее. Твое тело адаптируется к энергии.

- Я становлюсь одаренным?

- Нет. Ты становишься чем-то другим. Ты не получишь дара. Не сейчас. Но твое тело будет расти. Становиться лучше.

Я повернул голову. Посмотрел на нее.

- Ты знала, что это произойдет?

- Да.

- Почему не сказала?

- Ты бы испугался.

- Я и так испугался.

- Но ты не убежал.

Я усмехнулся. Боль еще не прошла, но внутри разливалось странное тепло. Не от костра.

- Ты будешь рядом, когда это случится снова?

- Да.

- Обещаешь?

Она посмотрела на меня. Долго. Я ждал.

- Обещаю, - сказала она.

Я закрыл глаза. Впервые за долгое время я не чувствовал пустоты.

***

Мы жили вместе. В одном доме. Я - в спальне. Она - в комнате у окна, где всегда сидела, смотрела вдаль и молчала.

Я привык к ней. К ее молчанию. К ее редким словам, которые всегда были точными. К ее взгляду, который я научился читать. К ее присутствию, которое заполняло пустоту.

Я уже не был тем парнем, который сидел на асфальте и кричал в пустое небо. Я стал другим. Сильнее. Быстрее. Жестче. Но не внутри. Внутри я все еще был тем, кто боялся остаться один.

- Ты когда-нибудь думала, что будет после? - спросил я однажды. Мы сидели на крыше, смотрели на звезды. Я уже не считал дни, но знал - прошел год. Или два. Или три.

- После чего?

- После того, как они вернутся.

- Они вернутся. Я уйду.

- Знаю. Я спрашиваю - что будет с тобой?

- Я вернусь к своим обязанностям.

- А если ты не захочешь?

Она посмотрела на меня. В ее глазах - не удивление. Скорее, вопрос.

- Почему я не должна хотеть?

- Потому что здесь есть я.

Слова повисли в воздухе. Я не отводил взгляд. Она - тоже.

- Ты стал сильнее, - сказала она.

- Это не ответ.

- Я знаю.

- Тогда ответь.

Она молчала. Долго. Я чувствовал, как бьется сердце. Слишком громко. Слишком быстро.

- Я не знаю, что будет после, - сказала она. - Я не знаю, смогу ли я... остаться. У меня есть долг. Есть иерархия. Есть протокол.

- К черту протокол.

- Ты всегда это говоришь.

- Потому что это правда.

Она улыбнулась. Впервые за три года. Улыбка была светлой, грустной, нечеловеческой.

- Ты стал другим, - сказала она.

- Другим - это хорошо?

- Не хорошо и не плохо. Это просто... необычно.

- Ты часто это говоришь.

- Потому что ты - единственное, что вызывает у меня это слово.

Я взял ее за руку. Она не отстранилась.

- Не уходи, - сказал я. - Когда они вернутся. Не уходи.

Она не ответила. Но ее пальцы сжали мои.

Этого было достаточно. На тот момент.

***

Они вернулись через сорок лет.

Сорок лет, прожитых вдвоем на пустой планете. Сорок лет, за которые я стал другим. Сильным. Быстрым. Жестким. Я научился охотиться, строить, ковать. Я пережил двенадцать прорывов, каждый из которых перекраивал мое тело заново. Я стал быстрее, чем любой человек. Сильнее, чем любой человек. Я стал тем, кого боялись бы, если бы был кто-то, кто мог бояться.

Но внутри я все еще был тем, кто боялся остаться один.

Она ушла в тот день, когда первые люди начали возвращаться.

Я стоял на крыше самого высокого здания - откуда мы когда-то смотрели на закат - и видел, как из воздуха появляются фигуры. Сначала одна, потом пять, потом десятки. Они почти не изменились. Постарели на пару лет, не больше. Они не знали, что здесь прошло сорок.

- Они вернулись, - сказал я. Не оборачиваясь. Я знал, что она стоит за спиной.

- Да.

- Ты уходишь.

- Да.

Я повернулся. Она стояла в двух шагах. Такая же, как в первый день. Светлые волосы, светлое одеяние, лицо, которое невозможно запомнить. Но глаза... глаза были другими.

- Останься, - сказал я.

Она смотрела на меня. Долго. Секунд тридцать, может, больше. Я чувствовал, как внизу поднимается шум - голоса, крики, плач. Жизнь возвращалась в мертвый город. А для меня мир сужался до двух шагов, между нами.

- Я не могу остаться, - сказала она.

- Можешь. Ты можешь всё.

- Нет. Не всё. Я не могу остаться не потому, что не хочу. А потому, что, если я останусь - рухнет больше, чем ты можешь представить.

- Мне плевать.

- Знаю. И это... это то, что я запомню.

Она сделала шаг ко мне. Касание - легкое, почти невесомое - на моем плече. Там, где она коснулась, кожа горела.

- Ты был тем, кого не должно было быть. Но ты стал тем, кто запомнился. Это не много. Но в моем мире - это всё, что можно дать.

- Не уходи.

- Я буду помнить. Даже когда ты перестанешь помнить себя.

Она улыбнулась. Второй раз за сорок лет. Улыбка была светлой, грустной, нечеловеческой.

А потом ее не стало.

Я стоял на крыше, смотрел на место, где она стояла, и чувствовал, как что-то во мне - то, что держалось сорок лет - начинает трескаться.

Внизу кричали люди. Плакали. Смеялись. Звали друг друга.

А я стоял один на самой высокой точке мертвого города, который оживал без меня.

И впервые за сорок лет я почувствовал, как мир становится серым.

***

Он пришёл не сразу.

Сначала была пустота. Она висела в груди, тяжелая, как камень. Я спустился с крыши, прошёл через толпу — они смотрели на меня, но не видели. Для них я был чужим, лишним, тем, кто не уходил и не вернулся. Я шёл по городу, который оживал без меня, и чувствовал, как пустота растёт. Заполняет лёгкие, желудок, голову. Я не мог дышать. Не мог думать. Я мог только идти.

Я не знал, куда иду. Ноги несли меня сами. Мимо домов, мимо машин, мимо людей, которые смотрели на меня с любопытством и тревогой. Они видели парня, который шёл, не разбирая дороги, и что-то бормотал под нос. Они не знали, что я старше их всех. Что я прожил здесь сорок лет. Что я потерял всё.

Я оказался в библиотеке.

Та же дверь. Те же стеллажи. Тот же запах бумаги и пыли. Я сел на пол, прислонился спиной к стеллажу, закрыл глаза.

- Я здесь, - прошептал я. - Я здесь, где мы встретились. Помнишь?

Тишина.

- Ты обещала, что будешь помнить. А я? Я помню каждую секунду. Каждый твой взгляд. Каждое слово. Каждое молчание. Сорок лет. Сорок лет, а я помню всё.

Тишина.

- А теперь тебя нет. А я здесь. Один. Как в первый день. Как тогда, когда ты вошла в эту дверь и сказала, что я должен был перенестись.

Я открыл глаза. Посмотрел на дверь. Она была пуста.

- Вернись, - сказал я. - Пожалуйста. Вернись.

Ничего.

Я сидел на полу, смотрел на пустую дверь, и чувствовал, как пустота внутри начинает шевелиться. Не расти — шевелиться. Как будто там, в груди, что-то просыпалось. Что-то, что спало сорок лет. Что-то, что она сдерживала своим присутствием.

Я не знал, что это.

Я испугался.

Боль пришла не сразу.

Сначала было давление. Как будто кто-то наливал воду в воздушный шарик, который вот-вот лопнет. Грудная клетка сжималась, рёбра скрипели, позвоночник выгибался. Я попытался встать — не смог. Ноги не слушались. Руки дрожали. Зубы стучали так, что я боялся их сломать.

- Что... - прошептал я. - Что со мной?

Никто не ответил.

Давление росло. Я чувствовал, как внутри меня что-то рвётся. Не мышцы, не кости. Что-то глубже. Что-то, что было там всегда, но я не знал. Что-то, что она, возможно, знала. Что-то, что она скрывала.

Я закричал.

Боль накрыла меня волной. Первой — горячей, красной, как огонь. Она жгла вены, плавила кости, выжигала лёгкие. Я катался по полу, хватался за стеллажи, опрокидывал книги. Слова, которые я читал когда-то, осыпались на меня дождём. Я не чувствовал их. Я чувствовал только огонь.

- Мама! - закричал я. - Мама!

Я не звал её. Просто слово вырвалось. Из того времени, когда я был маленьким, когда боль можно было унять, если кто-то обнимет. Но никого не было.

Вторая волна была холодной. Ледяной. Она пришла изнутри, из самой глубины, и я понял — это не моя боль. Это её боль. Та, что она носила в себе миллионы лет. Та, что она никогда не показывала. Та, что она отдала мне, когда уходила.

- Зачем? - прошептал я. - Зачем ты отдала мне это?

Она не ответила. Холод разрывал меня на части. Я чувствовал каждую клетку, каждый нерв, каждую частицу, из которой я состоял. Они кричали. Они умирали. Они рождались заново.

Третья волна была другой.

Она не была горячей или холодной. Она была пустой. Как сама пустота, которая висела в моей груди все эти дни. Но теперь она двигалась. Она текла по венам, наполняла мышцы, впитывалась в кости. Она искала выход.

Я открыл рот, чтобы закричать, но не смог. Воздух не шёл. Лёгкие схватило спазмом. Я упал на спину, смотрел в потолок, чувствовал, как глаза закатываются, как тело выгибается дугой, как пальцы царапают пол.

Я умирал. Я знал это. Я чувствовал, как жизнь уходит, как сознание тускнеет, как мир становится серым.

И вдруг - щелчок.

Я увидел.

Не глазами. Чем-то другим. Чем-то, что было внутри меня всегда, но я не знал, как его открыть. Я увидел себя. Своё тело, распластанное на полу библиотеки. Своё лицо, искажённое болью. Своё свечение.

Оно было огромным.

Оно вырывалось из меня, как солнце из ночи. Белое, чистое, неогранённое — алмаз, который никто не обрабатывал. Оно росло. Заполняло библиотеку, улицу, город. Оно рвалось в небо, в космос, к звёздам.

Я видел, как оно идёт. Волна моего света, моего крика, моей боли. Она проходила через дома, через города, через океаны. Люди падали на колени, закрывали глаза, кричали. Они не понимали, что происходит. Они чувствовали мою боль. Мою потерю. Мою ярость.

Я видел, как волна уходит за пределы атмосферы. Как она несётся сквозь космос, сквозь миллионы километров, сквозь световые годы. Она была быстрее света. Быстрее мысли. Быстрее самой пустоты.

Я видел, как она достигает других миров. Как существа, которых я не мог бы представить, поднимают головы и смотрят в мою сторону. Как они шепчут: «Что это?», «Откуда?», «Кто?»

Я видел, как она достигает его.

Он сидел на троне из чёрного камня, в центре пустоты, и смотрел на карту вселенной. Тысячи миров, тысячи войн, тысячи судеб. И вдруг одна точка на карте загорелась. Ярче, чем всё, что он видел за миллионы лет.

Он поднял голову. Посмотрел в мою сторону. Я почувствовал его взгляд. Тяжёлый, холодный, древний. Он видел меня. Не лицо, не имя, не суть. Он видел вспышку. И он запомнил её.

Я захлопнул дверь.

Не знаю, как. Просто схлопнул своё свечение. Спрятал. Сжал. Погасил. Как человек, который случайно включил прожектор и тут же накрыл его одеялом.

Свет погас.

Я лежал на полу библиотеки, смотрел в потолок, чувствовал, как тело пульсирует новой силой. И понял.

Я видел.

Я видел их всех. Каждого человека в этом городе. Каждое свечение. Тусклое или яркое, чистое или гнилое. Я видел их дары, их потенциал, их суть. Я видел сорняков. Я видел цветов.

Я видел пустоту там, где должна была быть она.

И я видел его. Того, кто посмотрел на меня с другого конца вселенной. Того, кто запомнил мою вспышку. Того, кто теперь знает, что я существую.