Сад, что цветет вопреки всему

Глава 1

Звонок мобильного телефона ворвался в холодный зимний вечерний воздух резко и неожиданно. Он раздался в тот самый момент, когда я, сгорбившись от усталости, пыталась решить, как лучше обойти опасный участок тротуара. Дети нашли идеальное место, где вода замёрзла, и старательно раскатали его в предательски тонкую и узкую полосу льда. Она поблёскивала в тусклом свете фонарей, похожая на скользкую стеклянную реку, перегородившую мне путь.

Я помнила, как мы сами так делали в детстве. С каким восторгом разгонялись по скрипучему, надёжному снегу, а потом вдруг — скольз! — и метра два чистого, захватывающего полёта по наледи, прежде чем снова увязнуть в мягком снегу. Это был не просто полёт, это было ощущение свободы.

Но это было тогда. А сейчас… Сейчас, чувствуя тягучую, ноющую усталость в каждой мышце ног после двенадцатичасового рабочего дня, мысль о том, чтобы грациозно или хотя бы безопасно преодолеть эту сияющую ловушку, казалась совершенно нереальной. Я стояла, переминаясь с ноги на ногу, дыхание клубилось белым паром, и мозг отказывался принимать решение: идти ли в обход по сугробам, рискуя провалиться по щиколотку, или попытаться перешагнуть лёд, рискуя растянуться во весь рост.

Не приняв решение, я на ощупь залезла в сумку, погрузив руку в хаос ключей, кошелька, ненужных чеков, и выудила уже давно вибрирующий мобильник. Дисплей вспыхнул, высвечивая знакомое имя, сердце неприятно кольнуло, а усталость на мгновение отступила, сменяясь напряжением. Звонил муж. Точнее, бывший муж. Тот самый, что два месяца назад сообщил мне, что «устал» и «принял решение». Десять лет семейной жизни и планов на будущее он оборвал несколькими фразами. Тогда он собрал немного своих вещей и ушёл, а развели нас только вчера.

Он и раньше любил поиграть в «я ухожу». Это был его коронный номер: разобидеться, намекнуть на расставание, чтобы я начала метаться и вымаливать прощение. Я, дура, велась. Но два месяца назад он не просто надулся, он взял и правда ушёл. И вот теперь, спустя всего сутки после того, как суд поставил точку в нашей истории, он звонит.

Я провела пальцем по экрану, поднося телефон к уху.

— Ленка, ты где? — его голос в трубке звучал обыденно, слегка нетерпеливо, как будто он просто ждал меня к ужину. Именно эта обыденность резанула сильнее любой претензии.

Я прокашлялась, пытаясь придать своему голосу хоть какое-то подобие нормальности, хотя внутри всё неприятно скукожилось.

— С работы иду. — слова помимо воли прозвучали глухо.

— А, ну да. — выдал он и замолчал. Я слышала какой-то шорох на его конце линии, как будто он что-то перебирал. — Слушай, а где лежит мой зимний пуховик? Ну, тот зелёный, который мы в прошлом году купили. Что-то я его найти не могу.

Я стояла на озябшем тротуаре, прижимая телефон к уху. Холод просачивался сквозь подошвы ботинок, а ноги ныли от многочасового стояния. Ледяная полоса под ногами уже не казалась главной проблемой.

Мы договорились цивилизованно, что он приедет за своими пожитками в моё отсутствие. Я на это согласилась, стиснув зубы. Мечтала одним махом вернуться в очищенное от него пространство. Заранее смирилась с многочасовой уборкой, чтоб вымыть и вычистить саму память о нём. Но даже это было лучше, чем наблюдать, как он копошится среди обломков нашей жизни. Собрать всё самой и выбросить? Легко. Но я не собиралась ему помогать. Обойдётся. Облегчать предателю жизнь я не собиралась.

Нелегко ему, бедняге, самому собрать вещи, когда он ни разу в жизни не поинтересовался, где они лежат. Ни разу не задумался, куда положить свитер после стирки или где висят куртки. Всю жизнь за ним ухаживали. Вначале вырастившие его мама и бабушка создавали ему уютный, беспроблемный мирок. А потом и я подключилась, наивно полагая, что он всё поймёт и будет меня больше ценить.

Но теперь он бывший. И облегчать ему участь мне не хотелось от слова совсем. Даже ценой той самой многочасовой уборки, которая всё равно будет. Пусть хоть раз в жизни сам разбирается в своих вещах.

— Ленка, ты уснула, что ли? — голос мужа, прозвучал резко — Где пуховик-то?!

Автомат сработал быстрее сознания, и я даже не задумалась, просто выдала информацию.

— В шкафу, в коридоре, в левой части. Там же, где висит твоя ветровка.

— Ветровку я уже нашёл и упаковал, она с краю висела. Не беспокойся. А пуховика там не было. Я смотрел.

Я закатила глаза к потемневшему небу, призывая всю свою выдержку и остатки самообладания.

— Он там. Пойди и посмотри внимательно.

— Ну говорю же, его там нет! — его тон повысился и стал капризным. Но сквозь шум я услышала звук шагов, а затем звук открывающихся дверей шкафа. Видимо, он всё-таки решил посмотреть. — Повеси на телефоне — недовольно пробубнил он — Сейчас гляну.

И я почему-то, как обычно, послушалась. Как всегда.

Тишина в трубке затянулась. А я стояла и ждала, прислушиваясь к гулу города и своему собственному дыханию.

Глава 2

Вот почему так? Почему он сказал подожди, и я послушно жду? Даже сейчас, когда я тут, на улице, а он там, в моей квартире, неспешно собирает свою половину совместно нажитого. Почему я не могу просто выключить телефон? Заблокировать его номер? Предложить ему самому, наконец, разбираться со своими проблемами, как взрослому человек? Нет. Мне сказали ждать. И я жду.

Ему всегда это нравилось. Моя зависимость от него, как он её называл. То, что я слушаюсь. То, что переживаю за него больше, чем за себя. То, что ухаживаю, готовлю, стираю, раскладываю его вещи по местам. Это давало ему ощущение власти и значимости. Чувство, что он центр моей вселенной. А это так и было.

Те два месяца он находил особое удовольствие в своей позиции. В позиции того, кто принял решение. Его забавляло наблюдать за моими попытками его вернуть. Он видел, как я прошу его передумать, как предлагаю начать всё заново. Сегодня эта мысль кажется мне отвратительной. Он буквально купался в моём отчаянии и в моих слезах. Я видела это, но ничего не могла с собой поделать.

Я и сейчас стояла посреди позднего зимнего вечера, окутанная холодом, с мобильной трубкой у замерзающего уха, ждала и бездумно ковыряла носком сапога заледеневший сугроб у бордюра. Воздух пах снегом и выхлопными газами редких машин. Фонарь над головой мигал, вторя моим мыслям.

Рука с телефоном без перчатки начала неметь. Я уже чувствовала, как пальцы теряют чувствительность, как холод пробирается под кожу. Сколько прошло времени? Минута? Две? Пять?

Вдруг из трубки раздался бодрый, даже какой-то весёлый голос.

— Нашёл! Представляешь, Ленка, действительно там висит!

Я скривилась. И виной был не найденный пуховик, а его тон. Эта развязная, довольная собой интонация, которая начисто игнорировала моё вынужденное ожидание. Он ведь и на секунду не задумался, что я могу не ждать. Сказали «виси на проводе», и я повисла, как послушный баран. Меня передёрнуло от этого острого понимания. И самое противное было то, что его расчёты оказались стопроцентно верны. Я и правда осталась ждать.

Закрыла глаза, крепко стиснув веки, едва сдерживая непрошеные слёзы. С усилием потёрла лоб свободной рукой, чувствуя, как морщится кожа.

— Слушай, а может, ты... — его голос внезапно смягчился. Я почувствовала эту перемену и насторожилась. — ...забежишь по пути в магазин? Возьмёшь белого сухого? Посидим немного. Ну, хоть попрощаемся по-человечески, без ссор.

— Мы уже пробовали по-человечески, — тихо ответила я, с трудом выдавливая слова сквозь ком в горле. — У нас не получилось.

В трубке раздался короткий, ехидный хмык.

— Это не у нас не получилось, Ленка. Это у тебя не вышло, — с неприятным удовольствием рассмеялся он. — Ну, как знаешь. Не хочешь — твои проблемы.

Смех оборвался, когда я не сдержалась и всхлипнула. Один, короткий, резкий звук.

— Ленка, ты чего там? Реветь собралась, что ли? — в его голосе прозвучало удивление — Да ладно тебе! Не страдай. Найдёшь ты себе другого мужика, подумаешь! Ну, не такого хорошего, конечно, как я, — он снова хихикнул, — но всё же.

Я застыла. Ему нравилось меня унижать! Нравилось чувствовать себя настолько незаменимым, что моя боль казалась ему подтверждением его собственной значимости. Он забавлялся. Наблюдал за моей реакцией, наслаждаясь своей властью надо мной даже в этот момент. И так было всегда.

Но в этот раз что-то сломалось. Или, наоборот, что-то встало на место. Усталость, холод, унижение, абсурдность ситуации — всё это слилось в одну острую точку. Я вдруг почувствовала не слабость, а странную, холодную ясность.

— Витюша, — произнесла я, и сама удивилась, насколько твёрдым и ровным получился мой голос. — Я буду дома примерно через час. Надеюсь, к этому моменту ты уже уберёшься из моей жизни. Навсегда. Пока.

И, не дожидаясь, что он ответит, не давая ему шанса вставить ещё одно едкое слово, я нажала кнопку отбоя.

Телефон погас в руке, став просто куском пластика и стекла. Тишина обрушилась резко. В голове стало тяжело, словно она была набита сырой ватой. Сердце надсадно ухало в груди, отбивая какой-то свой, болезненный ритм. Глаза щипало, как будто туда насыпали мелкий, колючий песок, и я моргнула несколько раз, пытаясь прогнать непрошеные слёзы.

Я стояла одна на холоде, на краю ледяной ловушки. Прямо сейчас мой муж, мой бывший муж, находился в моей квартире, собирал свои вещи, которые я раскладывала годами. И я, к сожалению, ощущала не облегчение, а свою абсолютную ненужность. Ненужность ему и той жизни, которая только что официально закончилась. И это ощущение было холоднее любого зимнего воздуха.

Глава 3

Ноги сами собой перестали куда-то идти и я топталась на одном пятачке мёрзлого снега, не понимая, что же делать дальше. Мозг отказывался обрабатывать ситуацию, застряв где-то между шоком от его звонка и опустошением после нашего короткого, унизительного диалога.

Только резкий рык мотора и вспышка фар проезжающей мимо машины смогли вырвать меня из этого ступора. Растерянность не исчезла полностью, но она почему-то вдруг сменилась другой тяжестью. На меня навалилась дикая, всепоглощающая усталость. Усталость не только физическая от рабочего дня, но и какая-то глубинная, душевная. Разочарование буквально мешало дышать.

Дом был в той стороне, идти в которую нужно было через эту проклятую, накатанную детьми ледянку. Теперь она казалась не просто препятствием, а символом всего скользкого и непредсказуемого в моей жизни. Я посмотрела на неё, на тёмный провал улицы за ней, где ждала моя квартира, в которой хозяйничал мой бывший муж, и вдруг поняла, что не могу туда идти. Не сейчас.

Я просто развернулась и пошла в другую сторону. Просто прочь от дома и этой ситуации. Ботинки глухо хрустели по снегу.

Пока шла, мысли текли хаотично, перескакивая с одного на другое. Сначала про этот, будь он неладен, зелёный пуховик. Потом мысли переключились на всю мою жизнь.

Я осталась одна. С квартирой, которая ещё пахнет им, с работой, которую не любила, и мечтами об отпуске летом, в который, наверное, сейчас и не поеду. И пока не понимала, что с этим мне делать. Вдруг ни с того ни с сего, подумала про то, что у меня нет даже кота. Никогда не было. Витя не любил животных. А я… А я хотела. Хотя бы кого-то маленького, тёплого, кто ждал дома и любил меня просто так. Ни за что. Потом мысли опять скакали, и я много ещё о чём размышляла, пока шагала по незнакомым закоулкам. О несправедливости, об упущенных возможностях, о том, как же быстро рушатся казавшиеся незыблемыми вещи.

Небо над головой было бархатно-чёрным, усыпанным мириадами холодных звёзд. А высоко-высоко, раскинувшись на полнеба, за мной следил Орион. Три яркие звёзды его Пояса выстроились в почти идеальную линию — холодные, величественные и равнодушные к моим земным переживаниям. Смотреть на него было странно спокойно.

Внезапно в этой тишине и моём блуждающем сознании вновь раздался резкий, громкий звонок. Телефон в руке ожил. Я замерла. Ноги приросли к снегу, а сердце сделало какой-то болезненный кульбит. Помимо воли, появилась глупая, унизительная надежда может это опять он? Может быть, он не может найти что-то ещё? Может быть, это не конец?

Но экран высветил другое имя. На этот раз это была Танюха. Я не смогла сдержать вздох разочарования.

Отвечать не хотелось совсем. Было тошно и хотелось просто идти куда глаза глядят и провалиться под землю, чтобы никто меня не видел и ни о чём не спрашивал, но это была моя закадычная подружка, с которой мы дружим лет тридцать. Тридцать лет совместной истории, которую вот так просто не отбросишь. К тому же я знала Танину настырность. Если я не отвечу сейчас, она будет звонить снова и снова, пока не дозвонится и всё равно не успокоится, пока не сообщит то, что собирается, и не вытрясет из меня все новости. Так что лучше ответить сейчас и отстреляться. Собрать остатки сил и притвориться, что всё в порядке. В конце концов, Таня — единственный человек, которому, возможно, придётся рассказать обо всём этом. Но точно не сейчас. Я провела пальцем по экрану, принимая вызов, готовясь услышать её бодрый голос, который наверняка прогонит остатки моей хрупкой тишины.

— Привет! — оглушительно громко воскликнула трубка — Домой идёшь?! — она замолчала, а спустя секунду спросила уже с другой интонацией — Ты как?!

Я прокашлялась. Вдохнула холодный воздух.

— Пациент скорее мёртв, чем жив, — выдохнула я, чувствуя, как слова оседают в воздухе тяжёлым, безнадёжным облачком.

На том конце провода повисла напряжённая пауза, а затем последовало:

— Ну и дура!

Глава 4

Фраза прозвучала без обиняков. В другое время я бы, наверное, огрызнулась в ответ. Или придумала что-нибудь ехидное, чтобы поставить её на место. Или начала бы защищаться, доказывать, что я не дура, просто мне больно. Но сегодня сил не было. Я просто молчала, слушая её дыхание в трубке.

— Лена, ну ты чего? — теперь в голосе Тани прозвучали нотки искренней жалости и недоумения. Она, видимо, почувствовала, что моя шутка не была шуткой. — Ну, правда! Ты умная, молодая, красивая! Зачем тебе это чудо нужно было?!

Я молчала. Эти слова про умную, молодую и красивую сейчас казались пустыми, не имеющими ко мне никакого отношения. Возвышенно-оптимистичные речи о том, какая я прекрасная и как мне «не нужно это чудо», сейчас были совершенно не нужны. Но подружка, как всегда, думала по-другому, пытаясь вытащить меня из ямы привычными, проверенными методами.

— Может, не надо тебе сегодня домой? — голос Тани стал осторожнее. — Может, у меня переночуешь? Поговорим?

Мысль поехать к ней, сидеть на её кухне, рассказывать всё с самого начала, видеть в её глазах жалость ко мне или злость на Витю, чувствовать себя объектом сочувствия была невыносимой.

— Спасибо, Танюх, но нет, — тихо ответила я, глядя на свои ботинки, которые уже покрылись тонкой коркой снега. Потом, не сегодня.

— Ты только там… — голос Тани вдруг сорвался, стал просительным и испуганным. — Ты только там не вздумай чего-нибудь с собой сотворить! Слышишь?!

Я горько хмыкнула. Мне, конечно, плохо, но не до такой степени. Состояние паршивое, но накладывать на себя руки из-за какого-то мужика, пусть даже бывшего мужа, пусть даже того, с которым прожита часть жизни … Нет. Это было ниже моего достоинства. И не соответствовало масштабу трагедии, как бы болезненно она ни ощущалась сейчас.

— Не переживай, — постаралась придать голосу хоть немного уверенности. — Я держу себя в руках. Всё нормально. Ну, насколько может быть нормально.

В трубке была тишина. Она, видимо, пыталась понять, насколько моё «нормально» соответствует её представлениям. А потом, с новой волной решимости продолжила:

— А может, мне приехать к тебе? Сейчас же? Я быстро!

Я закрыла глаза, вдыхая морозный воздух и пытаясь собраться. Я не хотела её сейчас видеть. Мне нужно было закончить этот разговор и просто идти. Идти куда-то, пока не кончится усталость, или пока не придумаю, что делать дальше.

— Не надо.

Я завершила разговор с Таней, почувствовав, как последняя капля сил утекает из меня. Хотелось просто исчезнуть и перестать что-либо чувствовать. Оставив Танин голос где-то там, в холодной ночи, я снова сосредоточилась на пути. Ноги сами привели меня к пешеходному переходу. Стандартный перекрёсток, каких сотни в городе. Накатанная колея от машин, снежная каша по бокам, тёмный асфальт в центре. Несмотря на позднее время и почти полное отсутствие транспорта на горизонте, я, подойдя к самой кромке дороги и остановилась. Привычка.

Стояла, вглядываясь в темноту улицы, в ожидании зелёного света. И тут телефон вновь зазвонил в тишине, да так резко, что я вздрогнула. Но светофор над головой переключился на зелёный. Воздух был пронизывающе-холодным. Я сделала шаг. Ещё шаг. Под ногами хрустнул подмёрзший снег на обочине, потом носок ботинка коснулся шершавого асфальта.

И тут… откуда она взялась?

Чёрное пятно, вынырнувшее из темноты с какой-то неестественной скоростью. Не было звука мотора. Только свист ветра, разрезаемого несущейся массой металла. Фары, как два слепящих, агрессивных глаза, уставившихся прямо на меня. Вот вроде только что на дороге никого не было, ни единой живой души, только я и мигающий светофор, и вот, пожалуйста. Прямо на меня, не сбавляя скорости, неслась машина.

Я увидела её, но что-либо сделать уже не успевала. Время словно застыло и растянулось. Мои ноги приклеились к асфальту. Я не могла двинуться. Слишком быстро всё происходило. Я просто не успею. Уже не успела. Эта мысль пронзила мозг холодной иглой.

Реальность вернулась с оглушительным и невыносимым звуком. Визг тормозов, пронзительный и раздирающий уши, и одновременно с ним мой собственный крик. Короткий и жалкий звук, вырвавшийся из сжатого горла.

Телефон. Я почувствовала, как он вылетел из онемевшей от холода и шока руки и упал на снег где-то рядом, и из него доносился голос Тани. Оказывается, я успела принять вызов.

Я слышала её крик.

— Лена?! ЛЕНА?!

Её голос звучал как будто из-под воды, далёкий, тонущий в оглушительном визге и грохоте.

Мир перевернулся. Я почувствовала чудовищный удар, а дальше боль. Вспышка белого света, но не от фар, а внутренняя. Звуки исказились, слились в один сплошной рёв. Тёплый пар вылетел из лёгких. Я падала. Неуклюже и тяжело, ощущая каждый сантиметр падения, хотя всё длилось, наверное, долю секунды. Удар о землю. Холод мокрого снега и льда под щекой и в глазах потемнело, но я всё ещё слышала, откуда-то совсем рядом отчаянный крик Тани из упавшей трубки:

— Лена! Ответь! ЛЕНА!!!

Но никто уже ничего не мог сделать. Ни для меня, ни для Тани. Ситуация была необратима. Мир сузился до холода под щекой, боли в теле и отдалённого, затухающего крика подруги. А чёрная машина, кажется, уже неслась дальше, растворяясь в ночной темноте.

Глава 5

Сознание вернулось, как тяжёлая глыба льда из чёрной воды. Медленно и неохотно. Боль пришла первой. Она не имела формы, ни острой, ни тупой, просто заполняла меня целиком, вытесняя мысли и саму меня.

Сквозь эту боль вдруг прорезался властный женский голос. От него веяло расчётливостью и презрением:

— Продашь её! И услугу мне окажешь, и денег заработаешь. Выгодно для всех.

Слова долетали как будто сквозь вату. Я не сразу поняла, что речь идёт обо мне. Мозг пытался уцепиться за смысл сказанного, но это не выходило.

— Ну не знаю… — откликнулся низкий мужской голос — Не нравится мне эта затея. Я пират, а не работорговец!

Пират? Где я?! Что происходит?!

Я попыталась пошевелить пальцами, рукой, хоть чем-нибудь, но тело было чужим и не слушалось совсем. Даже дыхание давалось с болезненным усилием.

Женщина снова заговорила, и каждый звук её голоса был пропитан ядом.

— Воот именно, милый, ты пират. Поэтому я к тебе и обратилась. А ещё ты мне должен. Напомнить?

Наступила тишина. Я лежала, неспособная даже повернуть голову. Где-то рядом что-то протяжно скрипнуло. Пол подо мной едва заметно качнулся, будто кто-то толкнул поверхность, на которой я лежала. Я не понимала, это моё тело дрогнуло или сам мир вокруг меня.

— А чего она в крови? — нарушил молчание мужчина.

Резкий и неприятный до дрожи смех женщины, был под стать её голосу

— Тебе-то какая разница? — бросила она презрительно, как будто речь шла не о живом человеке, а о мешке муки, который кто-то уронил — Уезжать не хотела.

Слова прошли по коже холодом. Меня передёрнуло.

Продать… пират… долги… кровь…

Кто они? И главное, где я?

Попыталась вдохнуть глубже, и мир вновь взорвался болью. В висках ударило, тело скрутило судорогой, перед глазами всё потемнело. И я снова провалилась в темноту, но теперь со страхом, который пробудился даже сквозь боль.

Второй раз сознание прорвалось наружу рывком, будто кто-то вытолкнул меня из темноты. Глаза не открывались, тело всё ещё было чужим и ватным, но слух работал слишком хорошо.

— Ну как она? — спросил тот самый мужской голос пирата, который вроде как не работорговец, но, который, судя по разговорам, собирался им стать.

Господи, я всё ещё здесь, на этом корабле!

— Спит, — ответил другой голос. Молодой, чуть дрожащий от усталости и мне почему-то показавшийся добрее.

Спит. Ха! Если бы. Я едва могла вдохнуть, но мозг лихорадочно цеплялся за каждую реплику.

— Скоро будет Китан. Напои её отваром, чтобы не испортила ничего.

Холодный страх прокатился по позвоночнику.

Напоить? Отваром? Что это за место, где людей поят отварами, чтобы они ни чего не испортили?

— Думаешь, надо? — молодой мужчина явно колебался. — Она и так какая-то бледная. Совсем никакая.

Ну спасибо. Хоть кто-то заметил.

В ответ раздался короткий, резкий смешок первого мужчины.

— То есть продать её в рабство можно, а лишний раз настойкой сонной напоить нельзя? Так получается? Противоречия не находишь?

Сарказм сочился из каждого слова.

— Ты хочешь, чтобы у меня проблемы были? Китан — крупный город. Там точно проверять будут.

Моё тело предательски дёрнулось, но вышло это скорее как слабый, непроизвольный вздох. Впрочем, мужчины, кажется, ничего не заметили.

— Да понял я, — проворчал молодой, очевидно уступая.

Я услышала, как он двинулся. Послышались шаги, скрип досок, звякнуло что-то металлическое.

— Сейчас.

Сейчас? Он сейчас что? Напоит? Я не хочу!

Паника подступила, обжигая горло. Я попыталась пошевелить рукой — бесполезно. Ноги? Никак. Лишь слабый отклик где-то глубоко внутри.

Голоса приглушились. Я почувствовала движение воздуха, а потом запах трав.

— Давай быстрее, — буркнул первый мужчина. — Не хочу, чтобы она очнулась перед самым Китаном.

Слишком поздно. Я уже очнулась, и от этого стало только страшнее. Но недолго. Спустя секунду я отчётливо поняла, что в рот мне что-то залили. Жидкость была прохладной, с горьковато-травянистым привкусом и странным запахом. Она потекла по горлу, обжигая изнутри. Видимо, это и была сонная настойка, о которой они только что говорили.

Мир, едва вернувшийся, снова начал расползаться вокруг меня. Усталость и боль навалились новой волной, только в этот раз тяжелее, чем первая. Голоса становились всё тише и дальше… От тела уже почти ничего не осталось, ни веса, ни тепла, ни воли. Только отчаянное, бешено бьющееся в груди чувство:

Я должна… выбраться… была последняя связная мысль, и тьма снова сомкнулась.

Глава 6

В этот раз сознание вернулось на удивление тихо — без всяких толчков и боли. Я сначала даже не поняла, что проснулась. Просто вдруг почувствовала своё тело. Моргнула. Потом ещё раз. Перед глазами была темнота, такая плотная, что, казалось, её можно потрогать руками.

Руки… Я медленно и осторожно пошевелила пальцами, и это сработало. Правда, мышцы довольно ощутимо щипались, вспоминая, как ими пользоваться. Было похоже, что я пролежала неподвижно много часов. Внутри поднималась слабость, да такая сильная, что даже простое движение отзывалось в плечах тянущей ломотой. Пошевелила кистью — запястье откликнулось лёгкой болью, но оно двигалось. Нога. Другая. Всё тело подчинялось. Тихо, слабо, но оно слушалось.

Сердце застучало чаще, пытаясь разогнать кровь, которая до сих пор текла нехотя. Я жива. Я в своём теле. Я могу двигаться. Только… где я?

Разобравшись с телом, я попыталась оглядеться, но это почти ничего не дало. Вокруг стояла почти абсолютная темнота — такая плотная, что взгляд в неё упирался, не находя ни одной зацепки. Пришлось прислушаться к остальным ощущениям. Воздух был густым, солоноватым, с запахом сырой древесины, плесени и морской воды.

Теснота давила. Доски над головой находились так близко, что стоило поднять руку и я ударилась костяшками. Пространство вокруг было узким. Меня будто уложили в деревянный ящик или зажали в нише между бочками.

Корабль.

Мысль вспыхнула неожиданно ясно, но сознание всё равно упиралось — слишком нереальной была сама идея, слишком чуждым казалось происходящее. Холод пробирался под кожу, влажная сырость липла к спине. И вокруг стояла такая тишина, что закладывало уши.

И в эту тишину вплелись приглушённые, знакомые голоса. Они доносились из-за стены… или двери? Голоса, от которых озноб прошёлся по позвоночнику.

Первый — грубый и хриплый, с нотками раздражения:

— Ну всё, — прозвучал голос пирата, и котором послышалось явное облегчение. — Проверку прошли, запасы пополнили, можно уходить в открытое море.

Другой мужчина, тот, что молодой ответил, но слова я не разобрала. Только глухой звук.

Первый продолжил, уже тише:

— Теперь её уже никто не найдёт.

Воздух в груди застрял. Я невольно прикрыла рот ладонью, будто он мог услышать моё дыхание.

«Её». Меня?

Я сжалась, пытаясь стать меньше и раствориться в темноте. Сердце билось так громко, что, казалось, его вот-вот услышат. Ноги подогнулись сами собой, хотя ещё минуту назад я радовалась, что могу ими двигать.

Никто не найдёт…

Что это значит?

Что со мной собираются сделать?

Но главное — куда они собираются «уходить»?

Пират и его помощник ушли. Их шаги растворились, и мир провалился в звенящую пустоту. Я осталась в темноте одна, но уже полностью в сознании и осторожно выдохнула. Тело дрожало от страха и от попыток понять, как я сюда попала.

Попала…

Слово ударило в голову, и тут же, будто кто-то выдернул стопор, память рванула и я всё вспомнила.

Дорога.

Снег.

Темнота.

Светофор.

Телефон.

Ослепляющий свет.

Крик.

Удар.

Боль.

Тишина.

Я вспомнила всё. Даже собственный крик — тонкий, испуганный, совсем не похожий на взрослого человека. И Танин голос из телефона. И тот удар, от которого тело выгнулось, лёгкие сжались, а мир исчез. Я умерла.

Не «кажется», не «могло быть», не «должно было быть».

Умерла.

Зажмурилась, вцепившись пальцами в деревянную поверхность под собой, будто это могло вернуть смысл происходящему.

Там была улица. Зимняя. Морозная.

Машина вылетела из ниоткуда, как чёрная дыра, пожирающая всё на пути.

А здесь…

Запах соли, жаркий, густой воздух. Гулкие шаги по деревянным настилам. Голоса, говорящие о рабстве так буднично, будто обсуждают мешок картошки. И темнота.

Лето. Вот что было не так. Только сейчас я поняла, что здесь не холодно. Влажно — да. Душно, немного затхло. Но не тот зимний воздух, который должен был быть вокруг, если бы я просто потеряла сознание.

Я медленно выдохнула, ощущая, как внутри всё переворачивается. Если здесь лето, корабль, солёный воздух и двое, собирающихся продать меня кому-то, значит, это не больница, не сон и не кома. Я где-то ещё.

— Господи… — прошептала и испугалась, потому что услышанный голос был не мой.

Страх и бессилие накрыли волной. Я вжалась в тёмный угол, прижимая колени к груди всё яростнее, пытаясь хоть как-то защититься, заглушить панику логикой. Но логики не было. Всё вокруг рушилось, как тонкий лёд под ногами.

— Где я?.. — выдохнула я одними губами неслышно.

Но ответить было некому.

И в этот момент я отчётливо поняла: моя жизнь действительно изменилась. И гораздо сильнее, чем я думала.

Глава 7

Тишина, наступившая после ухода пиратов, постепенно заполнила всё пространство, став почти осязаемой. Я осторожно расслабила напряжённое тело, стараясь дышать как можно тише, и в этот момент позволила себе полностью осознать и в какой-то мере даже принять то, что я действительно не там, где должна была оказаться после аварии. Здесь не было ничего знакомого. Я попыталась осознать это без паники, собрать воедино события, разорвавшие мою жизнь до и после, но логика оказалась бессильна. Всё вокруг было неправдоподобным. И от этого становилось не просто страшно, а накатывало острое, непривычное одиночество, какого я, возможно, никогда раньше не испытывала.

Мне хотелось поверить, что это недоразумение, странный сон, что сейчас дверь откроется и всё объяснят, но никто не приходил и не искал меня. Никто не звал по имени. Там, в прежней жизни, я уже исчезла. Здесь меня ещё не существовало.

Я тихо выдохнула. Медленно провела ладонью по шероховатой доске рядом и почувствовала, как в горле поднимается ком от глухого понимания, что уже не вернутся ни улица, ни холодный воздух, ни Танин голос в трубке.

Я была здесь. В другом мире, на пиратском корабле. И те люди, что говорили о товаре и проверке и собирались скрыть меня так, чтобы никто не нашёл, тоже были здесь. Мир, в который меня занесло, оказался недружелюбным. Скорее враждебным. И что с этим делать, я пока не знала.

Слёзы, медленные и тяжёлые сами покатились по щекам. Я не пыталась их остановить: не было ни сил, ни смысла. Пальцы дрожали, дыхание сбивалось, но всё это происходило почти беззвучно.

Я плакала так тихо, как только позволяла грудь, стараясь не всхлипнуть, чтобы никто по ту сторону стены не услышал. Капли впитывались в рукав, в доски под щекой и не собирались останавливаться.

И всё же, несмотря на слёзы, голова работала. Странным образом чётко и почти трезво. Я понимала, что впадать в истерику нельзя. Это означало выдать себя, дать этим людям повод заглянуть сюда, а значит, приблизить конец, каким бы он ни был. Поэтому удерживала дыхание ровным, подавляя звук и почти прокусила губу, чтобы по помещению не разнеслось даже эхо моего отчаяния.

Гул крови стоял в голове плотной волной, так что я едва различала собственное дыхание. И всё же сквозь этот внутренний шум постепенно прорезался другой, едва уловимый звук. Что-то скрипнуло.

Я напряглась, замирая в той позе, в которой лежала. Скрип повторился, на этот раз чуть громче, и к нему добавились шаги. Медленные, тяжёлые, постепенно приближающиеся. Доски под ними отзывались глухим, уверенным стуком. Я замерла и даже не моргала, вглядываясь в темноту пристально. Сердце билось так громко, что казалось его слышно всем.

Шаги остановились рядом. Несколько секунд тишины и спустя мгновение крышка над моей головой медленно начала подниматься. Тусклый свет ворвался внутрь. Он резал глаза после полной темноты, и я зажмурилась, но тут же снова открыла глаза, так как страх оказался сильнее.

В проёме, склонившись надо мной, показалась мужская голова. Лицо оказалось слишком близко: резкая линия скул, светлые волосы, упавшие на лоб, и внимательные, незнакомые глаза.

И этого оказалось слишком много для моего накрученного состояния, и я не выдержала. Визг сорвался сам собой. Звук разорвал тишину. Мужчина дёрнулся, как от удара, и в тусклом свете я увидела, как его глаза широко распахнулись. Но крик уже вырвался, и остановить его было невозможно.

В ту секунду, когда я судорожно втягивала воздух, собираясь продолжить, мужчина, склонённый надо мной, слегка отпрянул и тихо, почти ошеломлённо произнёс:

— Элен?

В его голосе звучало неподдельное недоумение. Я замолчала, захлопнув рот. Сделала ещё один осторожный вдох, пытаясь унять дрожь, но голос всё равно сорвался:

— Кто вы?

Мужчина посмотрел на меня так пристально, что стало не по себе.

— Эрик, — ответил он так, будто это имя должно было всё объяснить. — Элен, милая, ты не узнала меня?

Он не дал мне времени осмыслить сказанное. В его взгляде мелькнула тревога, он резко наклонился, как будто опасаясь, что я исчезну прямо у него на глазах, и, прежде чем я поняла, что происходит, его руки легко, без усилия подхватили меня, будто я весила не больше мешка с мукой.

Мир качнулся так резко, что голова закружилась, и непроизвольный стон вырвался из груди.

— Прости! — мужчина скривился и ещё внимательнее всмотрелся в мои глаза. — Потерпи… сейчас…

Он поднялся, держа меня крепко, и быстрым, уверенным шагом понёс прочь из темноты. Паника взвилась мгновенно. Я забилась в его руках, пытаясь выскользнуть, но пальцы сомкнулись крепче, как стальные обручи.

— Отпустите! Я не хочу! — попыталась закричать я, но голос прозвучал слабее и тише, чем хотелось.

— Элен, успокойся! — прикрикнул он, и я инстинктивно замерла.

И тут же возненавидела себя за это. Опять. Стоит кому-то приказать, и я подчиняюсь. Теперь, уже покорно лёжа в его руках, я кусала губу, но момент сопротивления был упущен.

Мы вышли на палубу. Солнце ударило в глаза, ослепляя после трюмного мрака. Я застонала и быстро зажмурилась, чувствуя, как выступили слёзы.

— Боги… — пробормотал мужчина сквозь зубы и ускорил шаг.

На его руках я ощущала только мерное, уверенное покачивание и собственное дыхание, которое никак не удавалось выровнять. Через минуту осторожно приоткрыла глаза. Свет уже не резал так сильно, но мир всё ещё плыл, и тошнота подступала к горлу. Но всё же лучше было видеть, чем с закрытыми глазами чувствовать, как всё вращается.

Матросы, мелькавшие на палубе, замирали при нашем появлении, слегка кланялись и тут же спешили прочь. Никто не смотрел в мою сторону.

Незнакомец тем временем пересёк палубу, распахнул дверь и занёс меня внутрь небольшой, но светлой каюты. Поставил на пол так же легко, как поднял.

— Подожди здесь.

Сказав это, он сразу вышел, хлопнув дверью. Я даже не успела как следует его рассмотреть.

Глава 8

Я даже не успела оглядеться, как дверь снова распахнулась и в проёме появилась пожилая женщина. Её седые волосы были туго стянуты в аккуратную култышку на затылке, и пряди поблёскивали в полоске света, падавшей из круглого иллюминатора. На ней было длинное синее платье — подчеркнуто простое, но чистое и опрятное, а белоснежный передник выглядел так, будто его только что надели.

Служанка. Это было видно сразу.

— Добрый день, госпожа, — поздоровалась она, подтверждая мои предположения и присела в вежливом книксене. — Меня зовут Берта. Сейчас принесут кадку с водой, и я помогу вам помыться, — произнесла она мягким, ровным голосом, без тени суеты или страха.

Слова застряли где-то глубоко, и потому я лишь коротко склонила голову, принимая её присутствие и эту неожиданную заботу.

Она поставила на стол плетёную корзинку и ловкими, привычными движениями начала раскладывать её содержимое. Под сложенным полотенцем я заметила брусок светлого мыла и несколько стеклянных флаконов с резными деревянными пробками.

Мне действительно хотелось помыться. Казалось, грязь и пот впитались в меня до костей.

— Сейчас помоемся, и вам сразу полегче станет, — продолжила женщина, не поднимая взгляда от корзины и подготавливая всё необходимое.

Я едва успела открыть рот, чтобы спросить, как дверь снова отворилась. На этот раз в каюту вошли двое коренастых матросов с суровыми лицами, широкими плечами и грубыми, обветренными руками.

— Госпожа, — коротко кивнул один из них, не глядя.

Они внесли широкую, гладкую, стянутую железными обручами деревяную кадку. Вода внутри плеснула и качнулась, переливаясь мягкими золотистыми бликами. Над поверхностью поднимался тёплый пар, расползаясь в воздухе тонкими, живыми завитками. Тепло ударило в лицо неожиданно и приятно, так что перехватило дыхание.

Матросы поставили кадку на пол и тут же вышли, не сказав больше ни слова.

Берта закрыла за ними дверь и обернулась ко мне. Её взгляд был спокойным, ясным и доброжелательным, но в нём чувствовалась твёрдость человека, повидавшего многое.

— Давайте, госпожа, — мягко сказала она. — Нужно смыть всё это. Вам станет легче.

Я не знала, что ответить. Да и могла ли? Но в её голосе было столько простой, человеческой заботы, что я позволила ей подойти.

Она не задала ни одного вопроса. Только помогла расстегнуть платье, аккуратно сняла его, придерживая, чтобы я не оступилась. Её пальцы были тёплыми и уверенными. Она двигалась так, будто привыкла обращаться с больными, слабыми, испуганными. Наверное, именно такой я сейчас ей и казалась.

— Осторожно, — тихо проговорила Берта, поддерживая меня под локоть.

Я шагнула в воду, и тело расслабилось почти болезненно — так хорошо и тепло было в этой кадке. От удовольствия я закрыла глаза, позволяя теплу обнять меня.

Мне было так приятно, что я пробыла в воде дольше, чем стоило. Хотелось удержать это ощущение, но ничто не длится вечно. Вода постепенно остывала, и вскоре по коже пробежала лёгкая дрожь. Я неохотно распрямила ноги, вынырнула из затуманенных мыслей и сделала глубокий вдох.

— Пора, — мягко сказала Берта, будто почувствовала моё возвращение в реальность.

Она подала большое, мягкое, пахнущее солнцем и сушёными травами полотенце. Я выбралась из кадки, стараясь не оступиться, и позволила ей обернуть меня в ткань. Берта уверенно промокнула кожу и затем занялась волосами.

А после, не говоря ни слова, направилась к стоящему в углу деревянному сундуку и достала платье. Оно было того же покроя, что и её собственное — длинное, до пола, с высоким поясом и свободными рукавами, но на этом сходство заканчивалось. Плотная ткань моего платья мягко переливалась в свете, и по подолу и манжетам тонко тянулся узор, вытканный серебристой нитью. Воротник был украшен изящной вышивкой, а пояс скрепляла аккуратная пряжка с незнакомым гербом.

— Поднимите руки, миледи, — тихо попросила она. — Позвольте помочь вам одеться как следует.

Я подчинилась. Слишком уставшая и растерянная, чтобы сопротивляться.

— Как именно? — всё же спросила я.

Берта едва заметно улыбнулась уголками губ.

— Как подобает госпоже Элен, — мягко ответила она, — вашей милости.

Сердце ёкнуло. Снова это имя.

Берта застегнула последнюю пуговицу у ворота, поправила складки на поясе и чуть отступила, оценивая результат. Затем подошла к стенному шкафчику и что-то нажала. За дверцей глухо стукнуло, послышался лёгкий скрежет, и через несколько секунд она вернулась, волоча из-за шкафа большое, тяжёлое зеркало в массивной раме из тёмного лакированного дерева с ручками по бокам и осторожно поставила его передо мной.

Я замерла. Из зеркала на меня смотрела я… но не та, к которой привыкла.

Лицо было молодым. Гладкая кожа, ровная, почти светящаяся. Ни морщинок у глаз, ни привычной усталости в уголках губ, ни следов бесконечных смен. Щёки слегка розовели после тёплой воды, губы имели естественный, здоровый цвет.

Это была я, но лет двадцати, не больше. Я шагнула ближе, не сразу узнавая собственные черты. Я выглядела иначе — как будто чья-то мягкая рука убрала лишнее, оставив только чистую, раннюю версию меня. Такой я была когда-то очень давно.

Я не была красавицей. И это отражение не стало идеальным; черты оставались узнаваемыми, но здесь они складывались иначе. Мягче что ли, гармоничнее и легче.

Платье дополняло образ, делая его цельным, благородным и чужим.

Я медленно провела ладонью по длинным, тяжёлым, светло-русым прядям, мягкими волнами падавшим на плечи и всхлипнула, потому что в этот момент всё наконец сошлось. Только сейчас я окончательно поверила, осознала и приняла то, что раньше казалось невозможным.

Я действительно больше не там. И больше не та.

Глава 9

Берта стояла рядом, чуть поодаль, и с едва заметной улыбкой наблюдала за тем, как я изучаю себя. Она дала мне ещё несколько секунд, чтобы я насмотрелась на собственное отражение. Когда я, наконец, отвела взгляд от зеркала, она мягко кивнула и жестом предложила подойти к сундуку.

— Позвольте показать, что ещё находится в вашем распоряжении, госпожа, — спокойно произнесла женщина.

Мне стало любопытно. Служанка опустилась на колени и открыла сундук шире. Деревянные петли тихо скрипнули. Внутри оказалась небольшая, но дорогая вселенная.

Первое, что привлекло внимание — это флаконы духов. Узкие, вытянутые, из прозрачного стекла, они ловили солнечный свет и рассыпали по комнате живые блики, словно сами были наполнены им до краёв. Каждый был закрыт резной деревянной пробкой: на одной вырезаны листья, на другой цветы, на третьей — птица с расправленными крыльями.

Рядом лежали гребни. Два из матового перламутра, ещё один из кости. Лёгкие, тонкие, почти кружевные.

И книга. Тяжёлая, в кожаном переплёте цвета старого вина, с золотым тиснением по корешку. Я осторожно положила ладонь на обложку, и она оказалась приятно тёплой, будто её недавно держали в руках.

Берта говорила ровно, всё время следя, успеваю ли я всё рассмотреть:

— Всё это было куплено милордом Эриком специально для вас.

Эта новость оказалась настолько неожиданной, что я невольно напряглась. Даже я человек, для которого покупка нового пальто была событием, понимала, что каждая из этих вещей стоит слишком дорого.

И от этого мысли только путались. Я ясно помнила голоса в трюме.

Продать её.

Проверку прошли.

Никто не найдёт.

Если меня собирались продать, как это объяснить эти духи, гребни, книгу, платье? И Берту?

Я сглотнула.

— Берта… — тихо произнесла я, не сводя глаз с сундука. — Можно… спросить?

Женщина повернулась ко мне:

— Конечно, госпожа.

— Вы давно на службе у… — я запнулась, не зная, как сформулировать.

— У милорда Эрика?

Я кивнула.

— Нет, госпожа. Меня наняли всего день назад, когда корабль заходил в порт Кирана.

Я моргнула.

— День назад? — переспросила автоматически.

— Да, — подтвердила она. — Милорд распорядился, чтобы при госпоже была опытная служанка. Он сказал, что вам потребуется помощь.

Вопросы множились. Эрик нанял Берту, чтобы ухаживать за Элен?

— Милорд беспокоился о вас, госпожа. Он сказал, что вы перенесли потрясение и нужно позаботиться, чтобы всё было готово, когда вы придёте в себя.

Я перестала что-либо понимать. На мгновение показалось, что пол качнулся или это я пошатнулась.

— Если позволите… милорд Эрик очень переживал.

Я закрыла глаза, пытаясь собрать мысли, но чем больше узнавала, тем больше вопросов появлялось.

В дверь коротко, но настойчиво постучали. Я вздрогнула и перевела растерянный взгляд с сундука на дверь, но не двинулась. Тело будто отказывалось подчиняться. Слишком много всего происходило и слишком быстро. Даже повернуть голову казалось усилием.

Берта же, напротив, подхватилась сразу. Она поспешила к двери и едва повернула ручку, как створка распахнулась.

На пороге стоял незнакомый мужчина. Он был примерно моего роста, что для мужчины редкость. Невысокий, сухой, жилистый. Седая растрёпанная шевелюра торчала во все стороны, будто он только что уснул в библиотеке лицом в книге, а потом резко проснулся. На строгом лице, которое внушало уважение, выделялись светлые, живые, почти озорные глаза. Он выглядел так, будто только что сошёл со страницы старой сказки — типичный рассеянный учёный.

— Миледи, приветствую вас, — произнёс он и слегка поклонился. Поклон вышел таким же неловким, как и вся его фигура, но удивительно искренним. — Я корабельный лекарь, — представился он, ставя на стол кожаную сумку.

Затем приблизился ко мне и мягко протянул руку, чтобы помочь подняться.

— Позвольте осмотреть вас. События, приключившиеся с вами, здоровья никому не добавляют, а уж такой хрупкой девушке, как вы тем более.

Он осторожно проводил меня до кровати, не выпуская руки. Я открыла рот, но слова не вышли.

Какие события?

Что вообще происходит?

Сюр какой-то.

Мозг попытался сформулировать хоть один внятный вопрос, но вместо этого выдал лишь беззвучный, ошеломлённый выдох.

Лекарь тем временем склонил голову, разглядывая меня так пристально, как будто пытался поставить диагноз по выражению лица.

— У вас очень бледный вид, миледи, — сказал он уже деловым, уверенным голосом. — И глаза слегка затуманены. Так-так… возможно, последствия удара?

Он вытянул руку, собираясь проверить мой лоб. Я инстинктивно отодвинулась.

— Я… я… — выдавила я, но мыслей за словами не было.

Лекарь остановился, приподняв бровь:

— Не волнуйтесь, миледи. Это обычный осмотр. Ничего страшного. Берта, будь добра, подай мою сумку.

— Ну-с, миледи, расскажите, как вы себя чувствуете? — деловито спросил он, раскладывая инструменты.

И что ему ответить? Сказать правду значит выглядеть безумной. Кто поверит? Солгать вряд ли получится. Как бы банально это ни звучало, но лучшее, что можно было сделать это притвориться, будто я ничего не помню, и спокойно разобраться в ситуации.

Я вдохнула, заставляя голос дрогнуть:

— Я… только что поняла, что ничего не помню, — произнесла растерянно и испуганно, так правдоподобно, что сама почти поверила. — Настолько ничего, что… даже не знаю, кто я.

Последние слова сорвались с почти настоящим всхлипом.

Лекарь вскинул брови, но не удивился, скорее, сочувственно покачал головой:

— Ну, миледи, не волнуйтесь. Этим вы только навредите себе — произнёс он мягко, всё тем же профессиональным тоном. — Сейчас посмотрим.

Он приблизился снова и аккуратно, бережно начал ощупывать мою голову. Его пальцы были прохладными, сухими, двигались уверенно и внимательно. Каждый раз, когда он находил болезненное место, я шипела, а он выразительно вздыхал и цокал языком.

— Шишка у вас, конечно, приличная… — протянул он, ощупывая затылок. — Да-да, вот она. Полагаю, именно с этим связано ваше состояние. Удары такого рода часто могут вызывать временную амнезию.

Он отпустил мою голову и сделал шаг назад, окидывая меня внимательным взглядом.

— Но речь у вас сохранена, — продолжил он. — И моторика, насколько вижу, не нарушена. Будем наблюдать. Когда сойдёт отёк, амнезия, скорее всего, тоже пройдёт и всё встанет на свои места.

Я тихо хмыкнула:

— Это вряд ли.

Он посмотрел на меня с интересом:

— Зря вы себя накручиваете. Поменьше пессимизма. В жизни и не такие чудеса случаются. А теперь отдыхайте, миледи. Во сне здоровье восстанавливается быстрее всего.

Он застегнул сумку, ещё раз посмотрел на меня и добавил:

— О вашем состоянии я доложу милорду Эрику.

Лекарь слегка склонил голову и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

А я осталась лежать на кровати.

Глава 10

— Отдыхайте, госпожа, — тихо повторила за лекарем Берта, аккуратно поправляя складку на покрывале. — Вам сейчас важно набраться сил, поспать. Если что-то понадобится, то позовите.

Она присела в книксене и вышла, тихо прикрыв дверь. Замок щёлкнул мягко, почти незаметно, и тишина снова наполнила каюту.

Я осталась одна.

Отдыхать. Да как? Мысли кружились в голове тяжёлой, усталой стаей, не давая ни покоя, ни возможности осмыслить происходящее. Мне казалось, что заснуть я не смогу, но стоило опустить голову на мягкую подушку, как тепло и слабость, накопившиеся за этот невозможный день, накрыли меня плотным, тёплым пледом. Я даже не успела удивиться, как уже спала.

Проснувшись, некоторое время лежала неподвижно, вслушиваясь в тишину, разглядывая потолок, на котором играли золотистые полосы света из иллюминатора, и размышляла: решать, что делать дальше, пока невозможно. Слишком мало информации о мире, в который меня занесло, о людях вокруг, о самой Элен, чьё тело я теперь занимала. Я не понимала, чего опасаться, кому доверять, какой была прежняя обладательница этого лица, что связывало её с Эриком и какие здесь действуют правила.

Единственное, что я могла себе позволить это наблюдать, думать, сопоставлять и делать выводы.

Поняв и приняв это, я почувствовала, что мысли стали хотя бы немного яснее. Не спокойнее, но яснее. Они перестали метаться и выстроились в более-менее связный рисунок, в котором уже можно было различить причины, следствия и хотя бы направление. Мир по-прежнему казался пугающе чужим, но уже не таким хаотичным, как несколько часов назад.

Я медленно поднялась, подошла к иллюминатору и посмотрела наружу. Там была почти нереальная красота. Солнце клонилось к горизонту, растекаясь по воде широкой, ослепительно-золотой дорожкой на фоне глубокого сине-зелёного моря. Волны перекатывались одна за другой, и в каждом их движении было что-то завораживающее, почти медитативное. Контраст закатного света и холодных оттенков воды казался нереальным, как картина. Поймала себя на том, что стою, смотрю и невольно улыбаюсь.

Не знаю, сколько времени прошло, пока я так стояла. Меня отвлёк мягкий стук в дверь. Настолько тихий, что, если бы я спала, не услышала его.

Сердце ухнуло вниз, но я заставила себя подойти. Рука легла на ручку, я выдохнула и открыла.

На пороге стоял Эрик.

Мы молча смотрели друг на друга. Теперь у меня была возможность рассмотреть его как следует. Только сейчас я поняла, насколько ошибалась, пытаясь представить его заранее.

Эрик был красив. Не смазливый юноша из светского салона, а взрослый мужчина, словно вылепленный из чего-то грубого и притягательного. Резкие, будто высеченные, линии скул и волевой подбородок говорили о твёрдом характере. Солнце выбелило его русые волосы почти до платинового оттенка. Голубые глаза под густыми тёмными ресницами выделялись особенно ярко.

Его одежда говорила о достатке и положении, но при этом оставалась практичной. Никаких лишних украшений, ничего показного. Качественная ткань, строгий, удобный крой.

Но были детали, которые выбивались из образа благородного милорда. Загар, въевшийся в кожу так глубоко, как бывает только у тех, кто постоянно под открытым небом. И руки. Они были сильные, жилистые, с утолщёнными костяшками, ссадинами и едва заметными шрамами. Такие бывают у тех, кто не боится ни труда, ни драки.

Он стоял, слегка наклонив голову, и его внимательный, обеспокоенный взгляд скользил по мне. Мне показалось, что он также внимательно вглядывается в моё лицо, как и я в его.

Я не знала, что сказать, не знала, как себя держать. Похоже, он тоже. Мы молча смотрели друг на друга ещё несколько ударов сердца. Его дыхание оставалось ровным, моё слишком быстрым. Комната казалась теснее, воздух — гуще.

Он первым нарушил молчание.

— Разрешишь войти? — тихо спросил он.

Я посторонилась, пропуская его.

Эрик вошёл в каюту, ступая мягко, но по напряжению в плечах было видно, что он волнуется. Не настолько, чтобы это бросалось в глаза, но достаточно, чтобы я это почувствовала.

Он обернулся ко мне и произнёс:

— Элен, поужинаешь со мной?

Вопрос был простым, но внутри что-то тепло и неожиданно откликнулось на его тон, хотя одновременно где-то глубоко поднялась осторожность. Но стоило прислушаться к себе и стало ясно, что я хочу есть. Прямо очень. Настолько, что голод на мгновение заглушил страх.

— С удовольствием, — ответила я тихо, но искренне.

Улыбка, появившаяся на его лице, застала меня врасплох. Она была широкой, почти мальчишеской, совсем не сочетающейся с его строгими чертами. И в этот момент он показался моложе. На щеках проступили неожиданные ямочки.

— Подожди меня, — попросил он. — Я дам распоряжение и вернусь.

Он действительно исчез ненадолго. Я даже не успела продумать, как вести себя за ужином, как дверь снова распахнулась, и он вновь вошёл, будто всё это время стоял за порогом.

Теперь в его движениях появилась уверенность. Было видно, что вместе с моим согласием ушла и часть его напряжения.

— Пока ждём… — он сделал несколько шагов ко мне, оставляя, между нами, вежливую, но ощутимую дистанцию. — Давай поговорим.

Он смотрел прямо в глаза, не скрывая беспокойства.

Глава 11

Эрик не торопился, словно давал мне время привыкнуть к его присутствию. Он дождался, пока я устроюсь в кресле у стола, и только после этого сел напротив, положив руки на колени.

— Что последнее ты помнишь? — спросил он спокойно, но я заметила, как дрогнула жилка на его шее. Ему было важно услышать ответ.

— Ничего? — произнесла я, и это прозвучало скорее как вопрос. Я и сама не знала, чего он ждёт.

Эрик медленно кивнул, будто лишь подтвердил уже известное.

— Да. Доктор… — он на секунду задумался, — доктор Ардан сказал, что это ожидаемо. Он считает, что потеря памяти связана с тем, что, когда тебя похитили, тебе нанесли сильный удар по голове.

Я едва не подавилась воздухом.

— Похитили?! — выдохнула я. — Час от часу не легче…

— Да, — тихо ответил он, будто заранее был готов к моей реакции. — Это моя мачеха, леди Северина, решила, что ты ей мешаешь. Она планировала продать тебя в рабство на южных островах, чтобы не допустить нашей свадьбы. Я узнал об этом в самый последний момент. В ту ночь, когда ты исчезла.

— Свадьбы?! — повторила я потрясённо.

В этот момент дверь отворилась, и Берта ловко вкатила столик с ужином. Она бросила на меня быстрый, обеспокоенный взгляд, но тут же ободряюще улыбнулась и занялась сервировкой, ловко выставляя на стол тарелки, блестящие приборы, блюда под крышками, из-под которых уже пробивались тёплые ароматы тушёных овощей, свежего хлеба и мяса.

И только когда она закончила и вышла, тихо прикрыв дверь, комната снова осталась только нашей.

— Да, — продолжил Эрик, словно паузы не было. — Ты моя невеста. Принцесса соседнего государства Ринара. Младшая дочь короля Эмета.

Я медленно выдохнула.

— Принцесса?.. — спросила я тихо, и это прозвучало почти нелепо.

Эрик хмыкнул, и выражение его лица неожиданно смягчилось. Уголки губ дрогнули, напряжение в комнате на мгновение ослабло. Я тоже невольно улыбнулась и не потому, что было смешно, а потому что сама ситуация казалась абсурдной, и он, похоже, это понимал.

Но улыбка быстро исчезла.

— Но… зачем? — спросила я, возвращаясь к главному. — Зачем она это сделала?

Он стал серьёзным.

— Из-за свадьбы, — тихо сказал он. — По нашим законам, если я женюсь раньше своего сводного брата, то получаю право претендовать на трон.

Я моргнула.

— Так ты… наследный принц?

— Нет, — он покачал головой. — Формально нет. Но она хотела исключить даже малейшую возможность. Слишком дорога ей мысль видеть своего сына королём. Хотя… — он прищурился, — глупо. Она же знает, что я мог бы занять трон хоть завтра, если бы захотел. Но я не хочу. И никогда не хотел.

— Когда я узнал о её замысле, — продолжил он, — времени на раздумья не было. План был простой и рискованный: перехватить тебя и не дать людям Северины вывезти за пределы королевства. А потом спрятать там, где никто не станет искать. Оставить тебя в трюме среди груза было единственным способом защитить. Никто бы не поверил, что я спрячу собственную невесту под самым их носом. Но понимая, что тебе потребуется хотя бы минимум удобств, мы зашли в Киран и купили всё необходимое. Да и матросы — плохие слуги. Поэтому я нанял Берту.

Он на мгновение замолчал, переводя дыхание, затем указал на стол:

— Давай всё же поужинаем.

Только теперь я почувствовала, как сильно пахнет еда. Желудок болезненно намекнул сжалиться над ним.

Мы ели молча. И эта тишина не была неловкой, скорее неизбежной. Во-первых, я была настолько голодна, что каждый кусок казался почти блаженством. Пустота под рёбрами, наконец, перестала ныть, и тело, ещё недавно слабое и дрожащее, благодарно принимало тёплую пищу.

А во-вторых… было о чём думать.

Каждая фраза Эрика всё ещё звучала в голове. Похищение. Рабство. Свадьба. Принцесса. Трон. Его мачеха. Его брат. Я… Не я.

Слишком многое сейчас было в голове, чтобы позволить себе разговор.

Эрик ел медленнее меня и время от времени бросал короткие, обеспокоенные взгляды. Они были тёплыми, внимательными, но я всё равно отводила глаза. Не из смущения, просто не знала, как на них реагировать. Мои чувства были настолько спутаны, что любое слово могло оказаться либо слишком резким, либо слишком слабым.

И мне казалось, что он это чувствовал. Поэтому не торопил.

Мы молча доели основное блюдо, и я уже собиралась поблагодарить за ужин, но Эрик поднялся, и сам переставил на стол небольшую тарелку. На ней был десерт — что-то вроде пирожного, украшенного тонкими ломтиками фруктов. Лёгкое, нежное, совсем не похожее на корабельную еду.

Он сел обратно, но уже не отводил взгляда. И именно тогда тишина дала трещину.

— Элен… — начал он тихо, и в голосе прозвучало что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. — У меня есть для тебя подарок.

Я замерла с ложкой в руках.

Эрик задумчиво провёл пальцами по столешнице.

— Я хотел подарить его тебе на свадьбе, — продолжил он, и слова прозвучали мягко, почти с грустью. — Но только что решил, что сейчас будет правильнее.

Я ничего не ответила. Просто смотрела на него, пытаясь понять, почему он волнуется больше меня.

Он быстро поднялся так, что стул едва качнулся. Я невольно напугалась, но он лишь коротко кивнул и вышел, закрыв за собой дверь. Вернулся неожиданно быстро со шкатулкой в руках. Она была большая, но изящная. Ажурная резьба по светлому дереву переплеталась в сложный узор и выглядела почти живой, хрупкой и дорогой одновременно.

Эрик подошёл ближе и поставил шкатулку передо мной.

— Может, она поднимет тебе настроение, — сказал он негромко.

Голос его звучал осторожно.

Глава 12

Шкатулка оказалась теплее, чем я ожидала. Я на секунду задержала руки над крышкой. Не из страха, а от странного, почти благоговейного трепета, поднимавшегося где-то в груди. Затем медленно подняла её и дыхание перехватило.

Внутри лежала роза.

Но… не просто цветок. Это было нечто, чему трудно подобрать одно слово. Белоснежная, как свежевыпавший снег. Чистая, светящаяся, словно капля лунного света застыла на её лепестках. Края каждого лепестка оттеняла тончайшая, едва заметная розовая кайма, будто к ним лишь слегка коснулась кисть.

Она казалась живой. Настолько, что мне на миг почудилось, что стоит наклониться и можно услышать её дыхание.

На бархатной поверхности лепестков переливались крошечные капли. Не имитация, не блёстки, а капли настоящей росы. Тёплой, как утренняя, и такая лёгкая, что, казалось, стоит выдохнуть сильнее и она дрогнет.

И запах…

Я вдохнула, и мир на мгновение перестал быть чужим.

В этом аромате было всё сразу и медовый жар липы в июльский полдень; тёплая, пыльная тишина старой библиотеки, где воздух густеет между полок; горьковато-смолистый холод зимнего рассвета; лёгкая тропическая нота, почти невесомая.

Запах был невозможным и при этом настоящим. Чужим и странно родным.

Внутри что-то откликнулось и задрожало от тихого восторга.

— Это синарийская роза, — произнёс Эрик очень тихо. А громко в эту секунду и не надо было бы. Это разрушило бы хрупкость происходящего — Таких осталось всего три куста во всём мире.

Я повернулась к нему.

— Она… волшебная, — прошептала я, не находя другого слова.

Эрик улыбнулся шире. На его скулах снова проступили самые ямочки, а во взгляде вспыхнула тёплая радость.

Рука сама медленно, осторожно потянулась к розе.

Я коснулась стебля. Он был прохладным, гладким, идеально ровным, без единого шипа. И в тот же миг мне показалось, что роза едва заметно дрогнула, словно откликнулась на прикосновение. Как живое существо, узнавшее меня.

Пальцы сомкнулись вокруг стебля, и я подняла из шкатулки лёгкий, почти невесомый цветок. Внутри всё кипело, грозя перелиться через край. Я медленно прижала розу к груди.

— Спасибо… — это был не просто вежливый шёпот, а искреннее чувство, вырвавшееся наружу.

Эрик не ответил сразу, но его взгляд сказал больше любых слов.

Моё первое, почти детское восхищение угасло так же быстро, как вспыхнуло. Пока я держала розу, ощущая прохладный стебель и едва уловимую пульсацию лепестков, на языке горечью появилась неприятная мысль, что этот цветок предназначался не мне. Не Лене. Он был для Элен. Для девушки, которой я не являлась. Для той, кто должна была быть здесь, но исчезла. Возможно, погибла.

Меня словно окатили холодной водой. Подарок, забота, внимание — всё это было адресовано другому человеку, с этим лицом, этим телом, этой жизнью. А я всего лишь… случайная гостья, занявшая чужое место.

И я дура.

Успела растаять от внимательного взгляда красивого мужчины, которому, по сути, доверять пока не стоило.

Какие эмоции? Какие дрожи в груди? Какие «он волнуется»? Он волнуется о ней. О той, кем он меня считает.

Я глубоко вдохнула, но неприятное чувство всё равно резануло. Хотелось вернуть контроль, не позволять эмоциям увести меня, но стоило поднять глаза на Эрика и сомнение вдруг отступило. Потому что он смотрел на меня искренне и тепло. И это было слишком приятно.

Сомнения пришли. И также быстро ушли.

Я позволила себе просто быть. Просто наслаждаться вечерним светом, теплом комнаты, его близостью. Хотя бы на эту короткую минуту, пока мир снова не треснул.

Эрик улыбнулся.

— Ты успокоилась? — мягко спросил он.

Я кивнула.

— Тогда… — он чуть наклонился вперёд, — может, всё-таки попробуешь десерт?

Ах да. Десерт.

Я взяла ложку, зачерпнула небольшой кусочек и отправила в рот. Крем оказался нежным, почти воздушным, таял на языке, а лёгкий фруктовый аромат мягко смешивался со сладостью. Сладкоежка внутри меня тихо ликовала. Глаза сами собой закрылись. Как же это было великолепно! Я не сдержалась, и из груди вырвался тихий, почти неслышный стон удовольствия. И сразу же послышался резкий вдох напротив.

Я открыла глаза и замерла. Эрик смотрел на меня, и взгляд его был… голодным. Но не из-за еды.

Это было опасное, тёплое, взрослое желание, такое, от которого сердце начинает биться быстрее, а воздух вдруг становится горячим. Я покраснела мгновенно, чувствуя, как вспыхнули даже уши. Отвела взгляд, уставившись в тарелку так, будто десерт требовал срочного изучения. Сделала вид, что ничего не заметила. Что ничего не произошло.

Он тоже сделал вид.

Но его руки… пальцы едва заметно сжимались. Несколько секунд он сидел напряжённо, затем глубоко вздохнул, расслабился и откинулся на спинку стула, а потом, после короткой паузы, спросил ровным, но всё ещё чуть хриплым голосом:

— Спрашивай.

Глава 13

Я непонимающе уставилась на него.

— Если бы я потерял память, — спокойно сказал Эрик, глядя прямо мне в глаза, — мне бы хотелось узнать хоть что-то, чтобы начать понимать происходящее. Поэтому и говорю: спрашивай. Что тебя интересует в первую очередь?

Я слегка сжала стебель розы, ощущая прохладу и гладкость под пальцами.

Информация… Да, логично. Вот только спрашивать я собиралась не у него.

Я хотела выспросить всё у Берты. Так было бы безопаснее. Я уже открыла рот, чтобы ответить, но он заговорил снова.

— Элен… — имя, произнесённое с такой теплотой, что на мгновение мне действительно захотелось быть ей. Хоть немного, хоть на секунду. — Мне бы очень хотелось, чтобы со всеми своими вопросами и сомнениями ты приходила ко мне. Обещаю: я всегда помогу. И всегда выслушаю.

Он и говорил искренне и выглядел искренне. Но я… Я не была уверена. Да, он мне симпатичен. Очень. Но доверие — это не рубильник. Его нельзя включить или выключить по команде. И я слишком хорошо знала, как больно ошибаться в людях.

Я опустила взгляд на розу и медленно провела большим пальцем по гладкому стеблю. Игнорировать его предложение было бы глупо. Если уж мне действительно выпал шанс узнать хоть что-то о мире, в который я попала, и о женщине, чью жизнь теперь я жила, цепляться за него стоило сразу. Доверять — нет. Но спрашивать, слушать и запоминать — да. Хотя бы это я могла себе позволить.

— Расскажи про меня, — наконец выдохнула я. — Про мою семью. Про то, что происходило в последнее время. Самое важное. Чтобы… ну… было за что зацепиться.

Эрик слегка кивнул, и лицо его стало серьёзным. Он поудобнее устроился на стуле, сцепил пальцы и на мгновение задумался.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Но предупреждаю: кое-что может показаться жёстким. Или невероятным.

Он сделал паузу, давая мне возможность передумать. Я не отвела взгляд. Эрик вздохнул и начал:

— Мы познакомились год назад, на балу в честь дня рождения моего отца. Помнишь тот вечер?

Я покачала головой. Он кивнул и продолжил:

— Ты была… невероятной. — Его глаза чуть смягчились. — Как синарийская роза. Такая же редкая, утончённая, сильная. Я тогда подумал, что у меня помутилось в голове. Ни одна девушка раньше не вызывала у меня такой бури. Увидеть тебя было как вдохнуть холодный воздух после долгого удушья. Он тихо усмехнулся. А ты не поддавалась, — в голосе прозвучала тёплая улыбка. — Полгода я обивал пороги, искал поводы для встреч, терпел отказы, путал советников и придумывал нелепые причины оказаться в Ринаре. И только потом ты… наконец ответила на мои чувства.

Он сделал короткую паузу, а затем добавил с лёгкой иронией:

— Мне даже пришлось заручиться поддержкой твоего отца. И доказать, что я достоин его сокровища. Задача была не из простых.

Он посмотрел на меня внимательнее, проверяя, как я воспринимаю его слова.

— Моё полное имя — Эрикандр Тоу Мэдирс, — произнёс он — Но для тебя я всегда был просто Эрик.

Он на секунду отвёл взгляд и добавил:

— И да… я не наследный принц. Сейчас первым в очереди после моего отца стоит мой брат Солим. Хотя я старше.

— Почему? — вырвалось у меня раньше, чем я успела себя остановить.

Эрик сразу понял, о чём я.

— Потому что я этого не хотел и не хочу, — спокойно ответил он. — Я всегда знал, что управление страной не моё. У меня были другие цели, другие мечты. Мне нужна свобода, возможность выбирать свой путь. И… ты.

Он говорил просто, буднично, но чувствовалось, что тема для него не новая.

— Но моя мачеха, леди Северина, думает иначе, — он слегка нахмурился, скорее устало, чем зло. — Она уверена, что если я женюсь раньше Солима, то только затем, чтобы обойти его и забрать трон.

Он сделал лёгкий жест в сторону розы, всё ещё мягко светящейся.

— Когда я отправился за подарком для тебя, — тихо продолжил он, — Северина воспользовалась моим отсутствием. Тогда она и организовала твоё похищение. — Эрик выдохнул. — Тебя оглушили, чтобы ты не могла сопротивляться. Всё было сделано скрытно и почти без следов. Но нам удалось узнать об этом вовремя. И в момент передачи, буквально в последние минуты, мы перехватили тебя.

Его взгляд стал жёстче.

— Вступать в открытый бой было нельзя: любое промедление могло стоить тебе жизни. Да и сил у нас было меньше, чем хотелось бы. Поэтому я отбросил все протоколы, отложил церемонии, взял самый быстрый корабль и ушёл без сопровождения. — он на мгновение замолчал. — Чтобы защитить тебя, мы подняли пиратский флаг и смогли уйти от преследователей. Несколько дней ты находилась в трюме под действием снотворного отвара. Только так мы могли сохранить тебе жизнь. Я был рядом, но ты спала.

Эрик отвёл взгляд.

Затем он резко поднялся, подошёл ко мне и опустился на одно колено, взяв мои руки в свои. Его ладони были тёплыми и держали так бережно.

— Прости меня, милая, — голос стал ниже. — Прости, что тебе пришлось пройти через это. Я бы с радостью забрал твою боль себе. Я не стану обещать того, чего не смогу выполнить, но одно скажу точно: я сделаю всё, чтобы защитить тебя. Всегда.

Он наклонился и осторожно коснулся губами моих ладоней. Прикосновение было тёплым и искренним, и у меня сбилось дыхание.

Оставаться равнодушной к этому было невозможно. Я отняла одну руку и медленно провела пальцами по его мягким, пахнущим солью и ветром волосам. Если он и был хорошим актёром, то играл слишком тонко. А если нет, то всё становилось ещё сложнее.

— Элен, я так рад, что ты со мной, — тихо сказал он, подняв взгляд. В его голосе звучала тёплая, почти болезненная нежность. И вдруг он внимательно и пристально посмотрел мне прямо в глаза и медленно добавил — Мне кажется… ты изменилась. Не внешне. Просто взгляд стал другим. Мягче и глубже.

И тут я испуганно замерла и мои плечи сами собой напряглись. Он не знал, насколько прав.

Эрик всё ещё был рядом, не отпуская мою руку. Его пальцы казались надёжной опорой, но чем мягче звучал его голос, чем внимательнее он всматривался в моё лицо, тем нереальнее становилось происходящее. Он говорил с Элен. А я лишь тень внутри чужого тела.

Он продолжал что-то говорить, но слова начали стекать мимо, как вода по стеклу. В какой-то момент он чуть наклонился, словно хотел лучше рассмотреть моё лицо, и это простое движение отозвалось во мне холодом. Сердце сбилось. Даже воздух стал тяжелее.

Он понял. Он всё понял. Сейчас скажет это вслух.

Эрик протянул руку, и я увидела в этом жесте не заботу, а угрозу. Тело среагировало раньше мысли. Я вжалась в спинку стула так резко, будто за ней была стена. Пальцы хватали воздух, ноги подогнулись. Словно всё, что было в трюме — голоса, тени, шаги, чужие руки — вернулось разом.

Эрик нахмурился, заметив мою реакцию, но не остановился. Он лишь поднял руку и осторожно коснулся моего лба.

Его ладонь не несла никакой угрозы, он хотел лишь убрать выбившуюся прядь волос, но это уже не имело значения. Панику, однажды поднявшуюся, нельзя просто вернуть обратно.

— Не… прикасайся ко мне! — сорвалось с губ резко, хрипло.

Эрик замер, будто я ударила его. Лицо стало непроницаемым, а глаза растерянными.

— Вот как?.. — недоуменно переспросил он.

На меня никто никогда не поднимал руку, но воспоминания о трюме, о чужих руках и голосах накрыли волной, заставляя отшатнуться. Это было сильнее меня. Это было в голове.

От напряжения к горлу подступила тошнота. И вместе с ней стыд за собственную реакцию. Но исправить уже ничего было нельзя. Вечер, ещё недавно спокойный и тёплый, треснул.

— Милая, что с тобой? — в его голосе звучало беспокойство.

— Ничего серьёзного, — пробормотала я, отводя взгляд. И сама себе не поверила.

— Как ты себя чувствуешь?

— Мне… нехорошо, — прошептала я, поднимаясь. Колени подогнулись. Адреналин схлынул, оставив пустоту. Стул ускользнул, мир поплыл.

Скатерть стала единственной опорой. Я вцепилась в неё, пытаясь удержаться. Всё расплывалось. В голове вспыхнула резкая боль, в ушах зазвенело. Последнее, что я услышала — это глухой звон посуды, испуганный голос Эрика и нарастающий гул в голове, как прибой.

А потом пустота. Тёплая, мягкая, спасительная темнота.

Глава 14

Очнулась я не сразу, а сперва услышала голоса. Они доносились будто сквозь плотную ткань сна: глухо, с провалами, но всё же отчётливо, настолько, что отдельные фразы цеплялись за сознание и не позволяли снова провалиться в темноту. Я лежала неподвижно, не открывая глаз, и старалась дышать ровно, чтобы никто не понял, что я прихожу в себя.

— …вот так, ваша Светлость, — звучал голос доктора Ардана: чуть сиплый, рассеянный, словно он одновременно думал о десятке вещей. — Осторожнее. Она ещё слишком слаба.

— Именно поэтому я не хочу, чтобы мы торопились, — ответил Эрик. Его уже привычно тёплый голос теперь звучал жёстко, почти холодно, и от этого по спине пробежал неприятный озноб. Он говорил обо мне? Или о чём-то, связанном со мной?

Доктор тихо вздохнул, и я почти увидела, как он отбрасывает со лба растрёпанные пряди.

— Я понимаю ваше беспокойство, милорд, — произнёс он уже более собранно. — Но время у нас ограничено. Чем дольше вы откладываете, тем выше риск осложнений.

Ограничено? Какие осложнения? Моё сердце, и без того сбившееся, болезненно толкнулось в груди. Что они собирались делать? Что вообще происходит?

— Она нас точно не услышит? — негромко спросил Эрик.

— Нет. Пришлось снова дать ей сонный отвар, — уверенно ответил Ардан. — В таком состоянии она ничего не почувствует.

Я едва заметно шевельнула пальцами, проверяя, насколько могу себя контролировать. Отвар или нет, но я слышала всё. Каждое слово.

— Я не могу позволить, чтобы она сломалась окончательно, — произнёс Эрик. — Сейчас критический момент. Малейшая ошибка и мы потеряем всё.

Потеряем? Что «всё»? И кто такие «мы»?

Я осторожно приоткрыла глаза, оставив ресницы почти сомкнутыми. В полумраке каюты было видно, как на стене колышутся тени двух мужчин — Эрика и доктора.

— Нет, — продолжил Эрик отчётливо, — я хочу, чтобы всё прошло максимально мягко. Она не должна ничего заподозрить. Ни сейчас, ни потом.

«Не должна заподозрить»… чего?

— Вы уверены, что действуете по совести? — голос Ардана звучал осторожно, как будто он пытался не перейти опасную границу.

Эрик не дал ему договорить:

— Я делаю то, что должен, — резко и без колебаний.

Я прикусила губу, чтобы не выдать себя, и тут же почувствовала металлический привкус крови.

Доктор кашлянул и сказал мягче, но от этого не легче:

— Тогда всё будет зависеть от того, как она отреагирует, когда начнёт вспоминать правду. Главное, чтобы к этому моменту она была готова. И физически, и эмоционально.

Меня словно окатили ледяной водой. «Когда начнёт вспоминать правду»… Какую правду?

— Я прослежу за её состоянием, — добавил Ардан.

— Хорошо, — коротко ответил Эрик.

Послышались шаги. Тени на стене дрогнули и исчезли. Дверь мягко закрылась, оставив после себя хрупкую, звенящую тишину.

Я лежала неподвижно, притворяясь спящей, а внутри снова поднималась паника. Всё услышанное звучало тревожно и пугающе. То, что ещё минуту назад казалось заботой, теперь выглядело как тщательно продуманная ловушка.

Руки дрожали, дыхание сбивалось и рвалось. Я не знала, сколько пролежала, сжавшись и давясь слезами, которые всё равно просачивались наружу. Они текли горячими дорожками по вискам, впитывались в ткань подушки, и я устало позволяла им это. Беззвучно. Тело будто само освобождалось от напряжения, накопленного за этот день.

В какой-то момент сознание ослабло и это был не сон, а скорее вязкая полудрёма, в которой мысли путаются и гаснут.

Очнулась от тихого, почти неразличимого скрипа двери. Я не пошевелилась. Только открыла глаза и увидела в проёме силуэт Эрика. Он шагнул внутрь, и в мягком свете лампы его взгляд сразу нашёл мой. Лицо было непривычно серьёзным, и в этой серьёзности читалось беспокойство.

— Проснулась? — негромко спросил он, подходя ближе. — Как ты, Элен? Тебе уже лучше, милая?

Его голос был ровный и искренний, но я ему уже не верила. Он сел рядом, придвинув стул почти вплотную к кровати, и осторожно взял меня за руку. Он наклонился и едва коснулся губами моего запястья, не сводя с меня глаз.

Я почувствовала, как губы сами тянутся в кривую, нервную горькую усмешку. Если бы я не слышала их разговор, возможно, снова растаяла бы, как несколько часов назад. Но теперь…

Теперь я знала слишком много. Или слишком мало, но достаточно, чтобы не обманываться.

Хотелось сказать ему всё. Вырвать руку, закричать, оттолкнуть, ударить, убежать. Эти импульсы накатывали волнами, но каждая разбивалась о холодное понимание, что, если он действительно замешан в чём-то тёмном, показывать мою осведомлённость нельзя. Поэтому я сжала зубы и заставила себя сохранять спокойствие. Хотя бы его видимость.

Лицо пришлось буквально удерживать в неподвижности. Казалось, любое движение выдаст меня. Но я натянула слабую, почти безмятежную улыбку и старалась не смотреть ему в глаза.

— Спасибо за беспокойство… — прошептала я, делая голос слабее. — Голова ещё кружится, но уже лучше. Сколько я здесь лежу?

Он наклонился ближе, и тепло его дыхания скользнуло по моей щеке.

— Пару часов, не больше, — ответил он мягко. — Тебе стало плохо, и я едва успел тебя поймать. Я хотел… — он на мгновение отвёл взгляд, — хотел показать тебе палубу после ужина, прогуляться, вдохнуть свежий воздух. Но вышло иначе.

Его пальцы всё ещё держали мою ладонь и если бы я не знала, то это можно было бы принять за нежность. Но теперь любое прикосновение казалось чужим.

Я слегка дёрнула рукой. Он не удержал, но отпускал медленно, будто не хотел отпускать вовсе. Его пальцы скользнули по коже, оставив ощущение, от которого хотелось вытереть ладонь об одеяло.

Я отвернулась, будто от слабости, хотя на самом деле чтобы скрыть мелькнувшие в глазах страх и отвращение.

На столике, в высокой узкой вазе, стояла синарийская роза. Живая, сияющая. Капли росы мерцали на лепестках, словно светились изнутри.

Она выглядела слишком чистой и совершенной. Почти нереальной в этом месте. И от этого становилось только хуже. Цветок был как насмешка, дорогая, бережно подобранная декорация к чему-то, что на самом деле было совсем не таким красивым.

Глава 15

Эрик ещё какое-то время оставался. Пару раз он пытался что-то сказать, но, встретившись с моим пустым, усталым взглядом, останавливался. Наконец он тихо вздохнул, пожелал мне отдохнуть и ушёл.

Мне и правда было плохо. За бортом началась качка, и тело отозвалось на неё сразу. Меня всегда сильно укачивало. Тошнота накатывала тяжёлыми, рваными волнами. Каждое покачивание корабля проходило сквозь меня, будто внутренности раскачивали из стороны в сторону. Я лежала, стараясь не двигаться, потому что любое, даже самое осторожное движение лишь усиливало это состояние. Казалось, желудок вот-вот поднимется к горлу, а голову разорвёт от глухого, вязкого давления, стягивающего виски.

Мысль о свежем воздухе стала навязчивой. Я осторожно приподнялась и мир тут же сорвался в сторону. Пришлось вцепиться пальцами в край койки, дождаться, пока комната перестанет бешено вращаться, и только потом, держась за стену, подняться на ноги.

Каждый шаг давался с трудом. Дверь, к моему удивлению, оказалась не заперта. Я уже привыкла к ощущению, что нахожусь в клетке, и свободно повернувшаяся ручка заставила меня на мгновение замереть.

Коридор дрожал от грохота волн. Лампы на стенах качались, бросая рваные тени. Шторм разыгрался в полную силу и бил корабль со всей яростью стихии.

Я вышла наружу, прошла короткий переход и шагнула на палубу.

Резкий порыв ударил в лицо так, что я едва удержалась на ногах. Ветер был ледяным, пропитанным солью, йодом и чем-то металлическим. Волны обрушивались на корпус, и корабль отвечал тяжёлым, протяжным стоном.

Сделав ещё пару шагов, я добрела до борта и вцепилась в перила так, что побелели костяшки. Чёрная, вздыбленная вода ревела внизу. Валы взлетали и рушились один на другой, шипя пеной, как тёмные хищники.

Очередной удар качнул корабль так резко, что меня подбросило, а затем швырнуло вниз. Солёные, ледяные брызги били в лицо до боли. Но странным образом именно они помогали. Холод прояснял мысли, и тошнота немного отступила.

Я сделала глубокий вдох, собираясь вернуться обратно, но едва оттолкнулась от борта, как сквозь вой ветра прорвался чей-то крик:

— Эле-е-н!

Я обернулась слишком резко для своего состояния. Мир и без того качался, а тело едва слушалось. Мокрые доски под ногами были скользкими, и палуба в этот момент качнулась особенно сильно, словно дожидаясь именно этого мгновения.

Пальцы, ослабевшие от холода и усталости, не удержали хватку. Рука соскользнула с мокрого дерева, и перила ушли из-под неё, как живые. Шторм рванул корабль в сторону, и это движение окончательно лишило меня равновесия.

Всё сложилось в одну чёрную секунду: качка, мокрые доски, скользящие пальцы, пронзительный оклик и слишком резкий поворот головы. Будто сама стихия ждала момента, чтобы столкнуть меня вниз.

И мир сорвался. Мгновенно, без предупреждения.

Крик застрял в горле, оборвавшись на вдохе, а в следующее мгновение море сомкнулось надо мной ледяной, тяжёлой хваткой. Холод прошил тело от груди до пят, дыхание перехватило, мысли рассыпались.

Волна перевернула меня. Соленая, горькая вода хлестала в лицо, в рот, в нос. Я пыталась выбраться, но руки налились свинцом. Лёгкие горели и верно захлёбывалась.

Не хочу умирать!

Мысленный крик вспыхнул ярко, но силы уходили слишком быстро. И вдруг рядом раздался удар, словно кто-то нырнул следом.

— Держись, Лисса! — прорезал ревущую стихию знакомый голос.

Эрик.

Мужской силуэт мелькнул в бурлящей тьме, и через секунду его рука сомкнулась на моей с такой силой, что вспышка боли пронзила ладонь. Но это было спасением. Знаком того, что я ещё жива.

Я из последних сил вцепилась в его рубашку, и он рывком притянул меня к себе. Его грудь казалась горячей по сравнению с ледяной водой, и я смогла вдохнуть, сквозь кашель и брызги.

Волны били одна за другой, сбивая дыхание. Корабль казался далёким.

— Смотри на меня! — Эрик тряхнул меня за плечи, и даже сквозь бурю его взгляд был острым — Не смей закрывать глаза, слышишь?!

Говорить не могла, поэтому кивнула, но новая волна накрыла нас с головой и мир исчез. Остался только холод, пена и тьма. Я уже почти захлебнулась, когда Эрик снова рванул нас вверх.

Воздух врезался в грудь как удар. Я закашлялась и это означало, что я снова могу дышать.

— Держись! — рычал Эрик, удерживая меня одной рукой и пробиваясь сквозь волны другой.

Шторм бросал нас, как игрушки, но вдруг сквозь мутную пелену я увидела спасение — наш корабль и мокрый канат, свисающий с борта.

Эрик подтолкнул меня ближе, почти вдавливая мою ладонь в скользкие волокна.

— Лезь! — рявкнул он. — Быстро!

Пальцы едва слушались, руки горели, плечи сводило. Канат скользил, но я вцепилась изо всех сил.

— Держись, боги тебя возьми! — Эрик подталкивал снизу.

И тут пришла помощь. Чьи-то руки ухватили меня сверху и резко потянули. Перевалившись через борт, я рухнула на палубу, захлёбываясь воздухом и дрожа всем телом.

Через секунду рядом повалился Эрик. Его дыхание было рваным, волосы липли к лицу, но взгляд дико сверкал.

Его ладонь сомкнулась вокруг моей руки болезненно, будто он боялся, что если отпустит, я снова исчезну. Кто-то из матросов бросился помочь, но Эрик даже не посмотрел в их сторону:

— Я сам, — его голос звучал низко, с хриплой, сдержанной яростью.

Моряки сразу отступили. Никто не хотел спорить с человеком, который только что прыгнул в шторм.

Он поднялся, тяжело дыша, вода стекала с его одежды на доски, но он этого не замечал. Я почувствовала, как он бережно, но крепко подхватил меня на руки и понёс по коридору к каюте. Всё вокруг качалось, будто мир ещё не обрёл твёрдость.

Дверь распахнулась от толчка плечом, и Эрик опустил меня на кровать. Почти сразу в дверях появился запыхавшийся доктор Ардан. Его седые волосы торчали во все стороны, мокрые пряди липли к вискам. Он явно бежал.

— Отойди, — бросил он Эрику, пытаясь звучать строго, но в голосе слышалась тревога.

Эрик не двинулся. Он стоял рядом, тяжело дышал и не отводил от меня взгляда.

Доктор, поняв, что сдвинуть его не получится, опустился на край кровати и начал осмотр уверенными движениями. Он что-то спрашивал, что-то уточнял, но слова доходили до меня глухо, будто сквозь стекло.

— Элен? Вы меня слышите? — Ардан наклонился ближе.

Я отвернулась к стене, пряча лицо от обоих.

— Элен! — позвал он снова, осторожнее.

Я молчала. В груди поселилась тяжёлая пустота. Она вытеснила всё. И страх и злость и даже мысли. Осталась только глубока усталость.

— Зачем, Элен? — тихо произнёс Эрик.

Я медленно, с усилием обернулась. Он стоял чуть поодаль, мокрый, рубашка прилипла к телу, и смотрел на меня, ожидая ответа. В его взгляде смешались беспокойство, усталость и… обида.

Он действительно думает, что я сделала это сама?

Он не понимал. Я долго всматривалась в его лицо, надеясь найти там хотя бы тень понимания, но не нашла. И отвернулась снова. Не потому, что не могла говорить, а потому что не хотела. И объяснять не было ни сил, ни смысла.

Неприятная тишина накрыла комнату.

— Пошли, — наконец сказал доктор Ардан, мягче, но твёрдо. — Дайте миледи отдохнуть, ваша Светлость.

Он ещё раз взглянул на меня, затем резко поднялся и вышел. Эрик задержался на мгновение, но всё же последовал за ним. Дверь тихо закрылась.

И снова тишина.

Кто такая Лисса? И почему он кричал её имя?

Глава 16

Долго побыть в одиночестве мне не дали. Дверь за Эриком ещё не успела толком закрыться, как створка снова подалась вперёд, тихо скрипнув, и на пороге появилась Берта. Завидев меня, она всплеснула руками и тут же заговорила с возмущённой тревогой:

— Ох, миледи… да что же это творится…

Она не плакала и не заламывала рук, а скорее возмущалась от чистого сердца, как человек переживающий и не скрывающий этого. В её руках был таз с тёплой водой и ворох чистых полотенец.

— Ну вот скажите, ну как же так… В такую бурю… в море… — бормотала она, ставя таз рядом. — Сердце у меня чуть не остановилось, как услышала!

Она работала быстро и умело: помогла мне снять мокрое, тяжёлое платье, аккуратно отнесла его в сторону, затем принялась обтирать меня. Движения были деловыми, без суеты и лишней жалости, но бережными.

Тёплое полотенце скользнуло по плечам, и стало немного легче. Тепло возвращало ощущение реальности, вытесняло холод, въевшийся в кожу. Морская соль уходила с каждым её движением, и тело переставало дрожать. Я просто молчала и позволяла ей делать своё дело.

— Надо бы вас в горячую воду, да где ж её взять в такую погоду… — ворчала Берта, одновременно проверяя мои руки. — Ну ничего, сейчас оботру, согрею, платье сухое дам, постель поменяю. А то в такой сырости любой околеет.

В её голосе звучало недовольство обстоятельствами, а не мной. И это странным образом успокаивало.

Она сняла с кровати мокрые простыни, привычно встряхнула одеяло, достала из шкафа сухое бельё. Работала ловко, без лишних движений. Было видно, что делала это не раз. Комната постепенно наполнялась теплом от её присутствия.

Когда всё было закончено, Берта на мгновение замерла, тяжело вздохнула, и по тому, как она сжала полотенце, стало ясно, что её встряхнуло не меньше моего.

— Миледи, — сказала она тише, — я, признаться, напугалась.

И в словах ни осуждения, ни подозрения. Только простая, искренняя забота.

Берта вдруг вздохнула так глубоко, что плечи у неё дрогнули. Полотенце в руках скрутилось тугим жгутом.

— А уж милорд… ох, миледи… — голос её сорвался, в нём смешались страх, облегчение и что-то вроде восхищения. — Никто бы не решился. Ни один моряк!

Она заговорила быстрее, будто слова сами рвались наружу:

— А он — в воду! В самую бездну, в самую тьму! Ни секунды не раздумывая! Да ведь шторм такой, что и опытный рыбак трижды подумает и лодку от причала не оттолкнёт… Немыслимо… — глаза её блеснули, и в них мелькнуло что-то суеверное. — Так нельзя… нельзя…

Она осеклась, словно только сейчас поняла, что сказала лишнее. Быстро покосилась на дверь.

Я нахмурилась, но не успела спросить — Берта торопливо продолжила, словно спешила заглушить собственные слова:

— Не разгневается ли богиня Нерила… — пробормотала она почти шёпотом. — Не любит она, когда люди сами бросаются в её воды. У неё свой порядок…

Имя прозвучало для меня пусто. Я ничего не поняла. Кто такая Нерила? Почему её бояться? И почему Эрик… нарушил этот порядок?

Берта уловила мой взгляд и тут же замолчала, как будто пожалела о сказанном. Закончив, она аккуратно уложила меня в постель, поправила подушку, подтянула одеяло.

— Тс-с… — прошептала она почти на ухо. — Всё худшее позади. Отдыхайте, миледи. Боги милостивы к тем, кого берегут.

Её голос стал мягким, убаюкивающим и напряжение в груди понемногу отпустило.

Я почувствовала, как тяжелеют веки. Несмотря на качку, ветер и слабость, сон накрыл неожиданно быстро, словно мягко утянул в темноту.

Но сна не было. Лишь беспокойная, рваная дремота.

Мне снились близкие и слишком холодные волны. Тёмные переходы, где скользили бесформенные тени. Голоса, которые срывались и превращались в гул ветра. Иногда кто-то звал меня по имени, но звук тут же ломался и растворялся в шуме моря.

Я то всплывала к поверхности, то снова проваливалась в вязкую темноту, не находя покоя ни там, ни там.

Купание в ледяной воде, конечно, не прошло даром. Уже к утру горло саднило, суставы ныли при каждом движении, в теле поселилась ломота, а лоб будто стянули горячей повязкой. Появился кашель, насморк и весь остальной набор простуды, усиленной штормом и пережитым.

Дни тянулись вязко. Я почти всё время спала. Проваливалась в сон без сопротивления и так же резко выныривала в мутный полусон, где корабль качало, голоса путались, а мысли цеплялись друг за друга, как мокрые водоросли.

И каждый раз, приходя в себя, первым, кого я видела, был Эрик. Он был рядом. Всегда.

Иногда у кровати, иногда у окна, иногда просто стоял, прислонившись к стене с книгой или без. Но в каждом его взгляде была та внимательная сосредоточенность, от которой хотелось отвернуться.

Я не знала, искренне ли он переживал или лишь умело это показывал. Различить я больше не могла. И от этого становилось только хуже.

Его присутствие вызывало странную смесь раздражения, неловкости и той самой тошноты, что не проходила ни днём, ни ночью. Я не хотела никого видеть. Не хотела говорить. Не хотела есть.

Я хотела домой. В свою маленькую квартиру. К своей кружке с отколотой ручкой. К хаосу из документов и дедлайнов. К шуму за окном, к городу, к привычной жизни. Я хотела проснуться по-настоящему, а не среди этих качающихся стен, чужих голосов и чужой судьбы.

Но корабль продолжал качаться на волнах, и прежний мир перестал существовать.

Когда в очередной раз я оттолкнула тарелку и отвернулась, он поставил стул у окна, сел и, глядя на меня серьёзно и устало, сказал без злости:

— Давай поговорим. Выскажи всё, что у тебя накопилось. Я люблю тебя и верю, что мы сможем всё решить.

И меня прорвало.

Глава 17

Это был рубеж. Как будто внутри что-то треснуло. Страх, осторожность, попытки быть разумной — всё рухнуло. Я резко села, так быстро, что в глазах потемнело. Казалось, если сейчас не заговорю, просто задохнусь.

Сначала меня охватила мелкая, злая дрожь, потом горло сжалось, и слова нервно сорвались сами.

— Ты спрашиваешь, что со мной, Эрик?! — голос дрожал так сильно, что это уже было почти криком. — Ты правда хочешь это услышать?! Я слышала, понимаешь? Я слышала, как они говорили про меня в трюме! Что меня хотят продать. Продать! Как… как вещь! Ты вообще понимаешь?! Это не фантазия, не бред, не выдумка! Я слышала женский смех. Надо мной смеялись! И мужской голос сказал, что я пират, а не работорговец! А потом… «Уезжать не хотела». Всё это было! Это… это не сон! И в том трюме я слышала тебя! Ты был там! — я сбилась на судорожный вдох. Лёгкие сжались, стали маленькими, как скомканная бумага. Я вскочила на ноги, даже не чувствуя, как они дрожат

— А потом, — слова начали рваться сквозь слёзы, которые текли так сильно, что попадали в рот, — потом я услышала тебя и здесь. После того как упала в обморок. Ты думал, что я сплю. Что ничего не пойму. А я слышала каждое слово! Каждое! «Она не должна подозревать». «Всё должно пройти мягко, иначе мы потеряем всё». Это ты сказал! Ты! И что значит — потеряем?! Что? Кого?! Я… я вообще человек, Эрик? Или нет?! После всего этого ты правда думаешь, что я могу тебе верить?!

Я уже кричала, не контролируя себя. Голос срывался на плач. Горло жгло, нос заложило так, что я хватала воздух ртом, как выброшенная на берег рыба.

— Ты говоришь… что я для тебя самое важное… — слова стали резкими, рваными, — но почему всё решается за моей спиной?! Почему тайны? Почему полуслова?! Почему я ничего не должна знать?! Мне не нужна такая защита, если за ней стоит контроль. Мне не нужны твои подарки, если за ними — власть! — я взмахнула руками так отчаянно, что едва не потеряла равновесие. — Я не кукла! Я не вещь! Я че-ло-век! Понимаешь?!

Эрик молчал. Лицо его то бледнело, то наливалось краской. Он пытался открыть рот, но я не оставляла ему ни малейшего шанса. С каждым словом что-то во мне одновременно очищалось и рвалось. Я вытаскивала наружу всё, что давило, копилось, кололо изнутри.

— Мне было так страшно, — я почти не узнала свой голос, он стал высоким, тонким, — но кому до этого вообще есть дело? Я здесь взаперти! Сколько времени я уже на этом корабле, но дальше трюма и этой каюты так и не выходила!

Это было несправедливо. Я знала. Но в тот момент мне было всё равно.

Последние слова я выталкивала сквозь рыдания. Горло сдавило так, будто на него накинули петлю. Я открыла рот, попыталась вдохнуть и вдох сорвался на всхлип. Слёзы лились без остановки, горячими, солёными, обжигающими ручьями. Меня трясло, и я уже ничего не могла с этим поделать.

В какой-то момент Эрик просто сорвался с места. И я… испугалась. Настолько, что тело само отшатнулось, но он оказался быстрее.

Он шагнул ко мне и обнял так, будто боялся, что я рассыплюсь, исчезну, растворюсь, если он хоть на секунду уберёт руки. Обнял, словно укрыл меня собой целиком. Даже макушка не осталась снаружи. Лицо уткнулось ему в грудь, и я слышала, как под рубашкой быстро и тяжело бьётся сердце, будто он только что пробежал полпалубы.

Я пыталась вдохнуть и не могла оттого, что меня буквально выключило этим объятием.

Некоторое время он ничего не говорил. Просто держал и не давал даже пошевелиться. И только когда дыхание у меня стало ровнее, когда рыдания превратились в рваные вздохи, его низкий, глухой голос раздался у самого уха, проходя сквозь грудную клетку и отзываясь во мне:

— Всё, что ты слышала… — пауза была короткой, но ощутимой, как шаг по тонкому льду. — Это вырвано из контекста. Да, я говорил с доктором. Да, звучало плохо. Так, будто ты часть какого-то плана. Теперь я это понимаю. Но, Элен… — он вдохнул, явно собираясь с силами, — это совсем не то, что ты подумала.

Он медленно, как будто боялся причинить боль одним неловким движением отстранился. Наклонился и заглянул мне прямо в глаза. От этого взгляда невозможно было уйти. Там было всё: вина, отчаяние, страх сделать ещё хуже. И что-то беззащитное.

— Ты действительно самое драгоценное, что у меня есть, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Единственное, что я боюсь потерять.

Он сглотнул.

— И если я виноват в том, что напугал тебя, что заставил поверить в обратное… прости. Я не хотел. Никогда.

Его пальцы отчаянно сжали мои руки.

— Я не умею быть мягким, — выдавил он. — Не умею объяснять словами. Но я не враг тебе. Ты это знаешь. Ты знала это. И, может быть, вспомнишь.

Он замолчал, но взгляд не отвёл. И потом, уже гораздо тише, спросил:

— Скажи, что я могу сделать, чтобы искупить свою вину? Что угодно. Только скажи, как вернуть твоё доверие.

В этот момент всё напряжение, всё бешеное кипение внутри вдруг обмякло. Что-то оборвалось и меня просто сдуло. Как пустой парус, когда ветер внезапно стихает. Голова чуть закружилась. Колени дрогнули.

Я стояла молча, глядя на него, и не могла понять, чего во мне больше: усталости, обиды или того самого чувства, которое я так отчаянно пыталась в себе задушить.

Несколько долгих минут я просто смотрела на него, не мигая. На усталые линии лица, тени под глазами, лёгкую дрожь в уголках губ, которую он тщетно пытался скрыть. И всё это время в голове звучал один вопрос: можно ли рискнуть? Сказать? Открыться? Или снова спрятаться за молчанием и улыбками, которые ничего не значат?

Эрик не торопил. Он стоял напротив, всё так же держа мои руки, и молчал. Но это молчание не было пустым. Оно было внимательным. Мне кажется, что он понимал, что сейчас я стою на краю и решаю, сделать шаг вперёд или отступить.

И всё же я решилась. Глубоко вдохнула, как перед прыжком в очень холодную воду. Выдох вышел рваным.

— Эрик… — голос дрогнул, — мне нужно, чтобы ты сделал только одно.

Он задержал дыхание.

— Выслушал. И поверил.

Эрик напрягся, кивнул, но не сказал ни слова. Его пальцы чуть крепче сжали мои руки.

Я снова прерывисто вдохнула и начала говорить.

— Я… не та, за кого ты меня принимаешь, — начало давалось трудно. — Я не Элен. Не та Элен, которую ты знал. Я вообще не из этого мира.

И, не дожидаясь его реакции, отошла в сторону. Начала ходить по комнате короткими, нервными шагами и движения корабля подталкивали меня. Так было легче.

— Я не знаю, как это произошло… — я машинально провела ладонью по вискам, пытаясь собраться. — Там, дома… меня сбила машина. Я упала. И очнулась здесь. В чужом теле. В чужой жизни. Со своей памятью, но с телом и именем, которые мне не принадлежат.

Я рассказала всё. А закончив, остановилась прямо перед Эриком и только тогда решилась поднять глаза.

— Что скажешь? — голос прозвучал хрипло, сорвано.

Он не спешил отвечать. Молча смотрел на меня, и взгляд его был уже не таким, как раньше. Там не осталось ни тепла, ни привычной силы. Только тяжёлая, выжженная усталость. Его измученный вид царапал мне сердце. Хотелось одновременно и коснуться его, и отстраниться, чтобы не дать себе снова поверить.

— Что случилось у тебя дома, перед тем как ты попала сюда? — тихо спросил он.

Я прикусила губу, собираясь с духом и вдохнула.

— Скорее всего, я там умерла, — слова прозвучали чуждо даже для меня самой.

Эрик поморщился. Тишина в каюте стала почти звенящей. Только гул моря за стеной и лёгкий скрип мачт нарушали её. Шторм уже прошёл, но море ещё не успокоилось.

Он посмотрел на меня сверху вниз. В его взгляде метались сомнения, боль и что-то, чего я так и не смогла прочесть.

— Мне надо подумать, — глухо сказал он.

И ушёл.

Дверь закрылась за ним негромко, но пустота, оставшаяся после, медленно разлилась холодом.

Глава 18

Сначала я ловила каждый звук в коридоре. Каждый раз сердце подскакивало к горлу, и я вскакивала, думая, что это он. Но каждый раз ошибалась.

Потом перестала вслушиваться.

Слишком больно было снова и снова нырять в эту короткую надежду, а потом падать обратно в тишину.

Внутри будто разрастался тонкий лёд. Сначала хрупкий и незаметный, а потом он становился всё толще и холоднее. Я сидела на постели, обняв колени, и думала: зачем я всё это сказала? Зачем сорвала с себя последнюю защиту, открыла самое страшное, самое сокровенное? Ради чего? Ради кого? Кому это было нужно?

Через минуту приходила другая мысль, что он должен был знать. Всё равно должен. Я не могла вечно жить чужой жизнью, притворяясь собой в чужом теле.

Мысли метались, сталкивались, разбивались, как ледяные обломки о корпус корабля. Я то оправдывала себя, то ругала, то клялась, что больше не хочу его видеть, то снова ловила себя на том, что слушаю шаги в коридоре. Да и что теперь будет? Как поступит Эрик, зная правду?

А он всё не приходил.

Я ушла в мысли и только когда ногти болезненно впились в ладонь, поняла, как сильно сжала кулаки. Это вернуло меня в реальность. Хватит. Никаких слёз больше, ни сейчас, ни потом. За несколько дней в этом мире я, наверное, выплакала годовой запас.

И вдруг, словно раскололись небеса, каюту разорвал страшный грохот. Судно содрогнулось. Я дёрнулась, выронив подушку.

В ту же секунду дверь распахнулась, ударившись о стену. На пороге стояла белая как парус, с почти чёрными от ужаса глазами, Берта. Её всю трясло.

— Пираты! — сорвалось у неё хриплым, ломающимся звуком. — На нас напали пираты!

Корабль снова сильно качнуло. Доски под ногами задрожали, стены скрипнули, где-то наверху протяжно застонали тросы. В нос ударил едкий запах гари, пороха и жжёного дерева. Воздух стал плотным, как дым.

Я, пошатнувшись, вцепилась пальцами в край стола и растопырила ладонь, чтобы удержаться на ногах. Сердце стучало так громко, что заглушало даже грохот орудий.

Берта, не успев ухватиться, упала на пол, с глухим стоном ударившись о доски. Она попыталась подняться, но новый толчок швырнул её обратно.

Корабль снова тряхнуло. На этот раз сильнее. Где-то наверху раздался пронзительный скрип мачты. Я с трудом удерживалась на ногах, чувствуя, как паника в груди поднимается всё выше, готовая вырваться наружу.

Берта, дрожа, перевернулась на колени и, не поднимая головы, полезла под стол. Я не сразу поняла зачем, пока не увидела блеск металла в её трясущейся руке. Это был нож. Настоящий, тяжёлый, с широким лезвием, рукоять которого была стёрта многими годами использования.

Лезвие дрогнуло и холодным отблеском скользнув по стене.

— Госпожа… — прошептала она. В её голосе не было привычной уверенности. Только паника, смешанная с решимостью, от которой стало ещё страшнее. — Может… я помогу вам?

У меня перехватило дыхание.

— Что?

Берта смотрела на меня снизу вверх.

— Женщинам нельзя в плен… — она сглотнула, губы дрогнули, — лучше самой… быстро… чем в лапы пиратам. Они… они хуже смерти. Я не хочу, чтобы вам… чтобы вам пришлось…

Нож дрогнул в её руке, и капля пота скатилась по рукояти.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только далёким лязгом металла и скрипом досок под новыми ударами. Корабль опять резко качнуло. Берта была перепугана до предела и это читалось в каждом её движении.

А я… просто застыла. Страх ударил не вспышкой, а холодной волной: пальцы одеревенели, дышать стало трудно. И всё же я понимала, что её слова рождались не из жестокости. Это была паника, дошедшая до той самой черты, за которой людям начинает казаться, что смерть — это выход.

От этого хотелось коротко и горько рассмеяться. Не от веселья, а от абсурдности и ужаса этого мира, где спасением считают то, что отнимает жизнь.

Я понимала, что Берта не шутит и не истерит. Что она предлагает выход. Но не для меня.

Я бы в любом случае не выбрала этот вариант. Никогда. Даже если бы нож уже тянулся ко мне, даже если бы сама судьба шептала, что это единственный путь. Но выбора мне просто не оставили.

Корабль содрогнулся так, что воздух в груди на миг сбился, а пол ушёл из-под ног. С громким, хрустящим звуком доски прямо на глазах начали расходиться, и в стене появилась пробоина. А следом яростный рёв и шипение воды. Поток рванул внутрь, ледяной, безжалостный. За секунды всё вокруг стало брызгами, пеной и рвущимся водоворотом.

Я не успела ни закричать, ни ухватиться. Меня просто сорвало с места, выдрало из каюты вместе с обломками дерева и солёной пеной. Водоворот, как живое существо, вцепился в меня и вытащил наружу, прямо в открытое море.

В груди взорвалась паника. Соль ударила в глаза, в горло, в лёгкие. Я захлебнулась, болтаясь в беспорядочном вихре тёмной воды.

Волны били в лицо, тошнотворно переворачивали тело, и вскоре стало всё равно, где верх, а где низ. Вода втолкнула меня в чёрную бездну, крутила, ломала, тащила за волосы, за платье. Казалось, сама стихия играла мной, как тряпичной куклой.

Я открыла глаза и сразу пожалела. Солёная, жгучая масса разъела их, и всё вокруг превратилось в мутный хаос. Но даже сквозь эту пелену я успела увидеть, что сверху, где-то далеко над толщей воды, мелькают огненные вспышки. Корабль ещё держался. На палубе шло сражение. Я видела тени, резкие движения, блики стали, но звуки почти не доходили. Ни криков, ни ударов металла. Только глухой, отстранённый гул, словно я смотрела на мир через толстое стекло.

Мимо проплывали обломки: щепа, клочья ткани, обгоревший кусок доски. Один конец троса задел мою руку, и я судорожно вцепилась в него, но пальцы тут же разжались. Они были слишком слабые, чтобы удержать.

Я рвалась вверх, вниз, вбок, но тело не слушалось. Каждое движение превращалось в судорогу. Вода заливала рот, уши, глаза, заполняла меня изнутри. Грудь жгло от нехватки воздуха, и весь мир стянулся в одну-единственную мысль: дышать. Еще хоть раз.

И всё.

Тьма сомкнулась. А дальше пустота.