Сабуро́. Книга 3. Под маской героя

Глава 1. Токубэ́й и Оха́цу

14-й день 7-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности[1]. Город Осака.

…Он и Она. Он казался бесплотной серой тенью. Она... Даже сейчас она была прекрасна. Как в нескончаемом дурном сне я бежал за ними по вечерним переулкам незнакомого города и никак не мог догнать. Бежал босиком, потеряв счёт времени, задыхаясь от невыносимой духоты, что обволакивала с головы до ног липкой пеленой. Там, на Дотонбо́ри[2], было легче — тёплый вечерний ветер, доносившийся с реки, хоть как-то позволял дышать, но здесь, среди тесно стоящих домов, о глотке свежего воздуха оставалось только мечтать. Пот заливал глаза, сердце бешено колотилось где-то под ключицей — того и гляди выскочит из груди! Стыдно признаться, но сейчас я был рад, что впопыхах забыл об оружии — оба моих меча остались там, в зале, рядом с изумлённым неслыханной дерзостью князем…

Незаметно стемнело. Здесь, на окраине, и раньше было немноголюдно, теперь же вокруг не осталось ни души, только я и эта чёртова парочка.

Они двигались совершенно бесшумно, будто и не бежали, а скользили над землёй. Я поймал себя на мысли, что до сих пор не видел их ног! Даже звуки топота, что гулким эхом отражались от стен домов, принадлежали мне одному.

Тот, кого называли чужим именем Токубэй, вдруг исчез из виду. Ещё мгновение назад впереди маячили две спины, теперь осталась лишь одна, женская. Её обладательница звалась Охацу, и правды в этом было не больше, чем в моём собственном имени. Из многих тысяч обитателей огромного города насмешник-случай безошибочно выбрал тех, кто выдавал себя за других...

Бегущая остановилась. Загадочное выражение белого лица лишь подчёркивало его холодную, неземную красоту. Усмехнувшись краешком тонких губ, она бросила на меня пристальный взгляд, качнула непомерно большим для этих хрупких пальцев веером — и презрительно отвернулась. Пёстрой волной перекатились складки кимоно, сверкнул жёлтым шёлковый пояс, завязанный на спине широким — в ладонь — изящным узлом, и беглянка, неожиданно присев, ловко прыгнула в сторону!

На миг я потерял её из виду, но, к счастью, вовремя заметил узкий, только боком и протиснуться, проход между домами. Там, стелясь над землёй, стремительно удалялся узел золотого шитья…

Перескочив через канаву с нечистотами, тянувшуюся вдоль обочины, я кинулся вдогонку.

…Сразу за домами начинались огороды. Они широкими ступенями поднимались вверх по склону невысокого холма, на вершине которого раскинулась густая роща. Прямо перед ней высились ворота-тории с парой каменных изваяний по краям.

Вскоре я разглядел и знакомые очертания: прильнув к земле, беглецы диковинными прыжками двигались вдоль низкого плетня. Мимо огородов — ко входу в святилище!

***

…У ворот пришлось остановиться: куда бежать дальше, было непонятно. В который уже раз обшарив взглядом ближайшие кусты и широкую тропу, ведущую вглубь священной рощи, я прислушался в надежде уловить хоть какой-то шум. Тщетно. Каменные стражи ворот[3] были удовлетворены: один глумливо ухмылялся, другой злорадно скалился — будто потешались над незадачливым гостем. Беглецы как сквозь землю провалились.

Вдруг со стороны огородов донёсся слабый, едва различимый всхлип, затем ещё один. Весь обратившись в слух, я осторожно двинулся на эти звуки.

Она сидела на земле, прильнув лицом к низкой ограде. Там, за плетнём, недвижно лежал Он. Наверное, я ненароком выдал себя: очередной всхлип перерос в отчаянный стон. Ворох роскошных одежд взвился в воздух, вечернюю тишину нарушил треск рвущейся ткани, и пёстрое кимоно легло рядом с распластанным на грядке серым платьем. Беглянка неловко, по-собачьи, подползла к своему товарищу, обняла его и негромко завыла. Полный отчаяния, скулящий плач этот делался всё тише и тише, покуда совсем не затих…

Я стоял у ограды, с ужасом глядя на два неподвижных тела. В голове метались путаные мысли: рассудок искал хоть какого-то объяснения того, чему стал свидетелем. Искал и не находил.

Веер! Первым делом нужно вернуть веер! Вон он — тонкие белые пальцы по-прежнему сжимают чужую, совсем не женскую вещь. Двадцать восемь тончайших дощечек на серебряной заклёпке, прошитые поверху прочной шёлковой нитью.[4] Скромный — ничего лишнего — веер полураскрыт, видно, что он испачкан в земле, возможно сломан, но на нём выжжен тот же знак, что украшает мою одежду. Герб дома Янагисава. Это веер нашего князя, и вернуть похищенное владельцу для меня не просто дело чести. На кону моя дальнейшая судьба!

Левая рука легла на невысокую, чуть выше пояса, ограду. Упор, толчок, и руку пронзило острой болью!

Уже на той стороне я поднёс ноющую ладонь к лицу: на ней набухал глубокий порез! В тусклом свете луны кровь казалась чёрной… Сорвав пучок какой-то травы, я сжал её в кулаке и сунул раненую руку подмышку. Затем прислушался к своим ощущениям, стараясь уловить присутствие чужой силы, однако ничего не почувствовал. Похоже, колдовские чары уже развеялись: иного объяснения случившемуся не было…

Под ногой что-то чавкнуло. Иссушенная летним зноем земля, на которой скорчились два странных создания в людских одеждах, превратилась здесь в грязное месиво. Я уже сталкивался с подобным: так истекают кровью. Но ведь это просто деревянные куклы! Пусть тончайшей работы, но — куклы…

***

Наше путешествие[5] подходило к концу, когда Янагисава-доно принял решение возвращаться в Эдо морем, из Осаки. От мысли о том, что будет, если Его Милость решит посетить дедову родню, я не находил себе места. Как в воду глядел...

— Завтра, Сабуро, заглянем к тебе домой! Прямо с утра! — объявил князь во время прощального обеда на горе Коя. — Желаю родню преданного слуги повидать! Жаль, родители твои не дожили: вот бы кого отблагодарить! Ну да не судьба… Не волнуйся, мы ненадолго. Всё помню: и что братьев недолюбливаешь, и что отдали тебя дальним родственникам. Но теперь-то ты явишься не с протянутой рукой, а с двумя мечами за поясом! Будет им всем урок...

Хорошо, что присутствовавший за обедом отец Гоген помалкивал. Намедни он заверил меня, что родные погибших моряков извещены о судьбе своих близких, а заупокойная служба давно состоялась. Сейчас священник просто молчал и всё косился на Годзаэмона. А тот слушал господина и согласно кивал, будто и не было у нас никакого разговора по душам. Может, сэнсэю память отшибло? Главное помнит, а мелочи забыл… Наверное, так оно и есть. Он вообще какой-то квёлый и неразговорчивый стал. Слаб ещё, вот Янагисава-доно и решил обратно морем плыть. Жаль, не на “Нэко-мару”: у бакуфу, оказывается, свои корабли имеются.

Эх, сэнсэй-сэнсэй! Что же мне теперь делать? Его Милость считает меня урождённым японцем! Что-то будет, когда вскроется обман? Нет, с семьёй деда встречаться нельзя, надо как-то отговорить князя от этой затеи. Можно больным притвориться... Или просто прийти с повинной? Ладно, время ещё есть. Доберёмся до Осаки, попытаюсь расшевелить сэнсэя, вдруг получится? А там уже решу, каяться или хворать...

— Значит, с рассветом отправлю гонца к родным Сабуро, чтоб готовились, потом встреча с Отой, заодно выясню насчёт ближайшего судна, — продолжил князь, обращаясь к Годзаэмону. — В это время море спокойно, так что отлежишься и в Эдо прибудешь совсем здоровым!

— Благодарствую, господин, — склонил голову сэнсэй, — но, право, не стоит так обо мне беспокоиться.

— Не перечь! По-твоему, тряска пойдёт тебе на пользу? А ну как в дороге рана откроется? Нет уж, лучше морская качка! Себя не жалеешь, меня пожалей: я на норимоно уже смотреть не могу! — отрезал Янагисава-доно. — Ладно, ближе к делу: ночевать будем в Осакском замке. Завтра ты останешься отдыхать, а Сабуро я возьму с собой: нам после обеда ещё в Такэмото-дза[6] ехать…

— Скажите, Ваша милость, а что там нынче показывают? — едва ли не впервые за вечер осведомился отец Гоген. — В прошлом году народ сходил с ума от какой-то истории о влюблённых самоубийцах. Нашлись даже подражатели: уже несколько пар покончили с собой под влиянием этого лицедейства…

— Именно эту постановку я и намереваюсь лицезреть, Гоген-сама, — ответствовал князь. — «Сонэдза́ки Си́ндзю»[7]. Говорят, чрезвычайно талантливая вещь! Сора́и[8], мой советник, был в полном восторге, слова едва не наизусть выучил. Теперь в разговор целые куски вставляет, а я даже беседу толком поддержать не могу. Но это к слову, важно другое. Опасаясь пагубного влияния на неокрепшие молодые умы, кое-кто в правительстве предлагает постановку запретить. Вот я и хочу лично убедиться, действительно ли сие действо столь вредно для общества. Не хотелось бы понапрасну обижать сочинителей: Его Светлость сёгун благоволит писателям, тем более столь одарённым!

Так я оказался в числе зрителей знаменитой постановки, повествующей о печальной судьбе мелкого торговца Токубэя и его возлюбленной Охацу…

***

Пространство перед входом в Такэмото-дза было запружено ожидающими начала представления людьми. Господин Ота, ещё недавно подозревавший во мне неприятельского лазутчика, теперь был сама любезность. Правда, мне он лишь разок кивнул, сосредоточив своё внимание на высоком госте.

Заверив Его Милость в том, что половина зрителей пришла исключительно для того, чтобы собственными глазами взглянуть на ближайшего помощника самого сёгуна, градоначальник представил князю создателей нашумевшего творения, совсем пожилых уже писателя Тикама́цу Мондзаэмо́на и Такэмо́то Гидаю́, которого назвал “несравненным рассказчиком”, а также некоего Такэ́ду Идзумо́, управляющего.[9] Этому на вид было лет тридцать. Он прямо-таки соловьём разливался, пытаясь поведать гостям историю своего знаменитого заведения, но ни Янагисава-доно, ни господин Ота его особо не слушали. Идзумо, впрочем, не унывал. Сделав вид, что обращается к столпившимся вокруг, управляющий произнёс короткую шутливую речь. Льстивая угодливость тут же сменилась совершенной открытостью. Глуповатое широкое лицо управляющего и немного виноватый взгляд круглых навыкате глаз, обычные у людей незамысловатых, совершенно не сочетались с поразительным красноречием. Посыпавшиеся как из ведра прибаутки, от которых толпа пришла в полный восторг, лучше прочего свидетельствовали, что перед нами яркий представитель осакских горожан с их знаменитой хитрецой. Тех, кого воспевал в своих книгах небезызвестный Сайкаку, и каковых сам князь Янагисава на дух не переносил. Толпа, впрочем, была иного мнения: судя по одобрительным выкрикам, управляющего здесь любили, стало быть, хитрец Идзумо занимал свою должность по праву.

До начала представления ещё оставалось время, и нас отвели в отдельную, богато украшенную комнату, где усадили на новёхонькие шёлковые дзабутоны и предложили утолить жажду холодным чаем, а разгорячённые летней жарой тела охладить льдом. Нет, не в смысле приложить кусок к потному лбу, а “вкусить”, как выразился господин Ота, “редкого лакомства, доставленного прямиком из Сасары”.

Лакомство оказалось обычным какигори[10], каким Его Милость со свитой угощали в разных местах на протяжении всего нашего путешествия. Хотя “обычным” оно было не для всех. Подозреваю, что простой японец про какигори разве что слышал. По крайней мере, покойный дед о нём никогда не упоминал. А вот я за время поездки оценил это лакомство и, совестно сказать, незаметно к нему пристрастился. В такую жару ничего лучше и придумать невозможно, только усердствовать не стоит: потом горло болит.

Странное дело: на Камчатке льда полно, но никто его не ест, потому как даже летом прохладно. А тут… вроде и горы с вечными льдами имеются, но до них далеко, вот и приходится японцам строить химуро́, “ледяные комнаты” — суть глубокие погреба с толстенной деревянной крышей. Копают их в горных лесах, в самой чаще, дабы кроны деревьев, защищали химуро от палящего солнца. Зимой морозят куски льда, сносят в эти ледники и там хранят до лета. Когда наступают жаркие дни, припасённый лёд развозят по дворцам и усадьбам. Куски огромные, пока довезут, они вдвое меньше становятся. Ну а потом то, что не растаяло, строгают особыми рубанками, добавляя разные соки или сладкие бобы. Об этом мне самолично Его Милость рассказывал. Стоит какигори дорого, обычному человеку не по карману. Да простолюдинам его и не продают, лакомится сладким льдом только знать. Ну и слугам иногда перепадает.[11]

Вот и сейчас мне досталась большая чашка, в которой громоздилась изрядная горка мельчайшей ледяной стружки, похожая на пышный снежный сугроб. Заливки предлагали на выбор: зелёную, из чая маття, красную, из бобов адзуки, и ещё жёлтую, из плодов юдзу.[12] Я попросил её, уселся скромно в уголке и, неспешно черпая серебряной ложечкой кисло-сладкую смесь, принялся слушать, о чём говорят взрослые.

Выяснилось, что лёд прибыл из знаменитого государева ледника в местечке Сасара, что неподалёку от Осаки. Оттуда его поставляют в летние усадьбы принцев, но, как сказал господин Ота, он “сумел договориться”. Чем и заслужил благосклонный взгляд князя, которому поднесли сразу все три вида какигори в изящных чашечках на лаковом подносе. Отказываться Его Милость, разумеется, не стал.

Вскоре нас осталось четверо: “несравненный рассказчик” Такэмото вежливо откланялся, сославшись на скорое своё выступление, а градоначальник Ота просто шепнул что-то князю и ушёл, не попрощавшись. Сразу видно: занятой человек!

Янагисава-доно вполголоса обсуждал что-то с писателем Тикамацу, небрежно отмахиваясь от вьющегося вокруг ужом управляющего. На меня Его Милость вообще не обращал внимания, и на то имелась веская причина…

***

Зачем князь взял меня с собой на представление, было непонятно. Со вчерашнего вечера он не сказал мне ни единого слова, а если и смотрел, то как на пустое место. Отчего? Ясное дело: слуга обманул господина. Господин сердится...

Началось всё с того, что уже перед сном я мышкой поскрёбся в дверь княжеской опочивальни, напустив на себя самый виноватый вид, какой только смог придумать. Стража отсутствовала: дворец при Осакском замке охраняли лишь снаружи, прочую свиту поселили в другом крыле, и только нас четверых — рядом с покоями Его Милости. “Нас” — это меня, Годзаэмона, господина Абэ, личного врача князя, и Соана, моего нового учителя.

Время шло, наутро предстояла поездка к “моей”, то бишь дедовой родне, которую я и в глаза не видел. Переговорить с сэнсэем не удалось. Сухо поведав, что больной плохо перенёс дорогу и в настоящее время спит, господин Абэ даже на порог меня не пустил!

Советоваться с Соаном было себе дороже: отношения у нас, как назло, не складывались. Наверное, оттого, что он мне продыху не давал, заставляя зубрить толстенную книгу правил поведения при дворе, да вдобавок учить наизусть по дюжине новых кандзи ежедневно. К тому же Соан куда-то спешил и даже — неслыханное дело! — урок завершил раньше обычного. Правда, выговорить мне за леность не преминул. А как, спрашивается, можно что-то выучить, сидя в тёмном норимоно, где никаких светильников не предусмотрено? В общем, пожурил он меня, дал новое задание — и ушёл, не дожидаясь ужина.

Оставшись в одиночестве (Годзаэмона поселили вместе с врачом, а меня, разумеется, с учителем) и ещё раз всё тщательно взвесив, я решил идти на поклон к Его Милости. С почти чистосердечным раскаянием — завтрашний позор нужно было предупредить во что бы то ни стало...

***

Внимательно меня выслушав, Янагисава-доно ничего не ответил. Поначалу он, кажется, опешил, но мгновенно взял себя в руки и молча указал на дверь. Слова о том, что Годзаэмону давно обо всём известно, не произвёли на князя никакого впечатления. По его подчёркнуто равнодушному виду стало ясно, что я вдобавок ко всему ещё и сэнсэя подвёл. Конечно, рано или поздно Годзаэмон всё рассказал бы господину, вот только обстоятельства сложились так, что делать это пришлось мне. В спешке и наобум, потому что дальше откладывать признание было уже невозможно.

Потом наступила бессонная ночь, и когда, наконец, на смену ей пришло утро, я совсем извёлся. Надо ли говорить, что ни к какой родне мы не поехали? Более того, впервые за всё путешествие я завтракал в одиночестве: еду мне прямо в комнату принесла служанка. Учитель Соан всё не возвращался, а я не находил себе места. И не только от неизвестности — хоть и говорят, что нет ничего хуже, врут: есть. Вынужденное безделье! До нового задания руки так и не дошли, хотя порывались не раз. Однако сосредоточиться на учёбе я никак не мог и в тяжких раздумьях провалялся на татами — постель служанка давно убрала — до самого обеда. Который снова подали в комнату.

Чувствуя себя узником — не столько князя, сколько собственной совести — я угрюмо поедал безвкусную кашу с такими же пресными овощами: впервые за всю поездку ни на завтрак, ни на обед мне не приготовили даже плохонькой рыбёшки, хотя до сих пор единственного из всей свиты ежедневно баловали скоромным. В голову лезли совсем уж нехорошие мысли про карпа на последний в жизни ужин…

Когда после обеда явились двое самураев из наших и предложили собираться, я приготовился к самому худшему. Вещи было сказано оставить, но пока меня вели к выходу, я всё ожидал увидеть у ворот “цыпочкину корзину”, в какой государственных преступников на казнь относят.

Вместо этого меня ждал лаковый норимоно с гербом на боку, и спустя примерно четверть часа дюжие носильщики остановились у входа в Такэмото-дза. Ещё только прочитав вывеску на дверях заведения, я возликовал: прощён! Чуть позже выяснилось, что радость была преждевременной.

Встречавший слуга шепнул, кивнув в сторону обступивших Его Милость важных персон, что мне надлежит держаться с князем рядом, но всё же в стороне, с разговорами не лезть, вопросами не докучать. После чего с поклоном отвернулся, давая понять, что теперь я предоставлен самому себе…

***

Управляющий Идзумо, видя, что важному гостю не до него, подсел ко мне. Тёмные очки его совершенно не смутили, впрочем, как я уже убедился, летом в крупных городах таковые не были редкостью. Бедняки их, конечно, не носили, но щеголявших в тёмных очках людей побогаче я видел не раз.

— Скажите, вы уже знакомы с нингё-дзёрури[13], Такэути-сама? — обратился ко мне управляющий. — Я ведь правильно запомнил ваше имя?

— Совершенно верно, — ответил я. — Как верно и то, что на подобном представлении я впервые.

— О, тогда считайте, что вам вдвойне повезло! — обрадовался Идзумо.

— Почему вдвойне? — удивился я.

— Ну как же? Моему заведению выпала особая честь! — громко и восторженно воскликнул управляющий, глянул на князя, беседующего с писателем, придвинулся поближе и неожиданно перешёл на шёпот. — Чтобы угодить столь важному гостю — а ваш господин известный ценитель изящных искусств, — мы решили дать сразу два представления! Так сказать, подать двух зайцев на стол!

— Понимаю. Разные истории, разные куклы… — кивнул я, не сумев сдержать улыбку.

— Не просто разные, Такэути-сама, а совершенно разные! — зашептал мне на ухо управляющий. — Уникальные куклы! Истории, разумеется, тоже. Ах, какие истории! Но главное — это куклы!

— Что вы имеете в виду?

— Открывать представление будут куклы-каракури, — шёпот сделался жарче, — а продолжать — куклы-нингё.[14] Чувствуете разницу?

Каракури? Самодвижные куклы? Я вспомнил рассказ Сакона. Неужели мне доведётся увидеть их собственными глазами? Вот это да! Будет, что рассказать Василисе! Если, конечно, нам суждено когда-нибудь встретиться: после беседы с Его Милостью я был не слишком в этом уверен…

— Хотите сказать, нам выпала редкая удача?

— Именно! Только умоляю, ни слова вашему господину! Обещаете?

— Хорошо. Позвольте спросить, что означает слово “дзёрури” в названии ваших выступлений?

— “Рури” несравненной чистоты. Возможно, вы не слишком разбираетесь в драгоценных камнях, тогда позвольте, я объясню…

Слово “рури” я знал. Так иногда называл мои глаза покойный дед. Говорил, что на самоцветы похожи. Отец уточнял, что такой самоцвет на целом свете всего один — лазоревый яхонт [15]. Видимо, его и имел в виду мой собеседник.

— Я знаю, что это. Синий камень чистой воды, без примесей. Но при чём здесь куклы?

— Считается, что он попал в наш мир из Чистой Земли будды Якуси. Именем этого камня называют особую музыку, исполняемую на сямисэне — она столь же прозрачна и чиста. Именно под неё выступают наши куклы... Однако есть и другая история. Кое-кто уверен, что название нингё-дзёрури пошло от неё. Знаете, в кого был влюблён юный Усивака, будущий Минамото Ёсицунэ? В девушку по имени Дзёрури…[16]

Я невольно вздрогнул. Усивакой звал меня дедушка Содзё. Будда Якуси оберегал во время недавних странствий. Теперь вот “музыка лазоревых яхонтов”. Музыка моих глаз? “Синевой своей подобны они…” Взгляд скользнул по спине Его Милости, увлечённого беседой. Что это — просто совпадения? Или знаки судьбы? Пальцы против воли стиснули пару костяных божков — с некоторых пор я носил их на поясе, как полагается.

— Замечательные нэцке! Старинная работа, я их сразу заприметил! Не желаете уступить? — вкрадчиво произнёс управляющий. — Предложу хорошую цену, ведь Эбису — наш небесный покровитель!

— Извините, не продаётся! — возразил я. — Да и зачем вам, вы ведь вроде по другой части?

— Ваше право, Такэути-сама, ваше право! Я всего лишь имел в виду, что, помимо своих широко известных достоинств, Эбису защищает ещё и лицедеев. Включая таких, как мы: мастеров-кукольников, сочинителей, рассказчиков, кукловодов, музыкантов. И, конечно же, кукол! Всяких: и прекрасных, и ужасных, ведь красота и уродство идут рука об руку. Кстати, возлюбленная Усиваки, несмотря на своё имя, была не без изъяна. Можете себе представить — у неё на левой ноге имелось всего два пальца! Хе-хе, верно говорят: любовь слепа, так что Усивака ничего не замечал, а когда он в первый раз умер — задолго до своих подвигов, от болезни, — Дзёрури так рыдала, что парень ожил! Вроде как сам Якуси над ними сжалился, превратил слёзы в чудодейственное снадобье. А по мне, так Усивака просто не вынес женских визгов, ха-ха-ха!

“Говорят, этим зельем и убитого можно к жизни вернуть, — подсказала память голосом дедушки Содзё. — Сам не пробовал, но слыхал, что прежнему Усиваке помогло.”

— А потом… что было? — в горле разом пересохло, слова с трудом сложились в коротенькое предложение.

— Известно что: бросил девицу наш герой, она с горя руки на себя наложила, — ухмыльнулся Идзумо. — И даже Якуси ей не помог. Красотка мало того, что с изъяном, так ещё и дурёхой оказалась, даром что княжеская дочь. А к глупцам и боги, и будды равнодушны. Обычное, в общем, дело, уж не знаю, почему народ такие истории обожает! Вот и наша сегодняшняя постановка тоже о несчастной любви, кого угодно рыдать заставит. Та, которая главной заявлена. А открывать представление решено другой историей, героической. Над ней зритель, разумеется, тоже слёзы льёт. Так уж этот мир устроен...

***

О, это было поистине волшебное зрелище! Представление открывала история о том, как Ёсицунэ с Бэнкеем плыли по морю на лодке, спасаясь от преследователей, посланных вероломным братом Ёсицунэ, будущим сёгуном Ёритомо. Саму легенду я знал, но, как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать!

На пути у героев вздымались волны, по небу гуляли тучи, гремел гром, сверкали молнии. Духи воинов Тайра призраками восстали из вод и что было сил раскачивали лодку, норовя утопить утлое судёнышко, на котором Ёсицунэ бился с Томомори[17] — бился изо всех сил и никак не мог одолеть заклятого врага, воскресшего из мёртвых!

Куклы-каракури двигались сами! Ей-Богу, сами. Как у них так получалось, было непонятно, да я и не желал этого знать — настолько захватило действо!

Музыкантов было всего трое, но игра их пробирала до печёнок. А рассказчик и вовсе сидел сбоку в гордом одиночестве, и помощники ему явно не требовались. Господин Такэмото действительно оказался несравненным таю[18]: одним голосом рассказывал, что происходит, другими озвучивал слова героев, да как — привидением выл, лодочником хрипел, будучи Ёсицунэ, грозно кричал на врагов, Бэнкеем — молился![19] А ещё кукарекал петухом.

Вот про петуха я не понял: вначале птица спокойно восседала на огромном барабане, а когда действо началось, вдруг забила крыльями, соскочила на пол и потом до самого конца бегала кругами, крутила головой и хлопала себя по бокам!

Сидевший рядом Идзумо пояснил, что петух на барабане означает мирные времена: барабан-то боевой, а с тех пор, как кончилась война, в него никто не бил. Петух, не будь дураком, проклевал в барабане дыру и стал там жить. А потом, хоть жильё его никто и не трогал, почувствовал, что грядут неспокойные времена, выскочил наружу и давай людей предупреждать: дескать, пришла беда, отворяй ворота! Да только никто его не понимал, разве что жрецы с колдунами, кто птичий язык знал, но те помалкивали, боялись сёгуна прогневить.

— Вон как Гидаю наш надрывается! — негромко хмыкнул управляющий. — Кукарекает-кукарекает, да всё без толку. Ибо судьба Ёсицунэ уже предопределена. Это петуха, коли сломается, можно починить — кстати, моего отца работа, — а с человеком не то. Раз спасётся, другой, на третий уже не выйдет. Перерождения это, конечно, хорошо, но я считаю, нужно жить здесь и сейчас. И пока твой час не пробил, все радости жизни вкусить, всё перепробовать…

***

Радости жизни… Герои следующей, главной, постановки, наверное, тоже о том мечтали: о чём ещё подлому сословию думать? Он лампадным маслом вразнос торгует, на чужого дядю работает, она в чайном доме богатых гостей развлекает. И вроде бы всё у них хорошо складывалось, но по отдельности, А вместе — никак.

Красавицу Охацу кто только замуж не звал — выбирай не хочу! Женихи всё завидные и богатые, вот только никто из них своего не добился. Потому как любила Охацу одного Токубэя. Любила без памяти.

А у того вроде бы и дела в гору пошли, да всё не то. Хозяин настолько ценил Токубэя, что решил на своей единственной дочке женить. Казалось бы, вот она, удача; рано или поздно всё дело к парню перейдёт. Владелец масляной лавки — звучит! Кто же откажется в люди выбиться? Хозяин загодя уже и свадебную одежду будущему зятю купил. Сильно потратился: столичные шелка недёшевы.

Сердцу, однако, не прикажешь. Стоило Токубэю заикнуться, что хозяйская дочь ему не по душе, как у него тут же появился выбор. Или свадьба, или вольная воля. И выбрал бы он волю, да только хозяин условие поставил: прежде чем работника отпустит, тот должен вернуть деньги, что на свадебное платье потрачены. Сроку на всё — семь дней!

Кое-какие деньги у Токубэя были: жил он скромно и половину жалованья исправно откладывал. Да вот незадача: всё, что скопил, намедни занял лучшему другу. Под расписку — порядок есть порядок — и ненадолго, всего на три дня.

Едва дождавшись срока, кинулся Токубэй к своему другу. А того словно подменили: мало того, что отказался долг возвращать, так ещё и расписку порвал, Токубэя же побил. Вот оно как в жизни бывает…

Чем всё закончилось, зрители так и не узнали, хотя по названию и так было понятно. Поначалу казалось, что представлению не будет конца: прошло уже почти полдня, солнце клонилось к закату, а действо всё продолжалось. Здесь за каждой куклой прятались по двое кукловодов в чёрном. Благодаря им герои двигались, крутили головами, размахивали руками и вообще выглядели совсем живыми. Музыканты старались вовсю, но по лицам было видно, что они уже порядком утомились. У кукловодов тоже не всё шло гладко: чем дальше, тем хуже слушались их куклы. Один только рассказчик Такэмото не ведал усталости. Как и в первой постановке, он один озвучивал всех героев, и получалось это просто блестяще. Однако ближе к концу даже у несравненного рассказчика пару раз сорвался голос.

Поглощённый зрелищем, я почти забыл о своих печалях. Главное происходило в зале, здесь и сейчас. Вместе со всеми я сочувствовал бедолаге Токубэю, а в прекрасную Охацу невозможно было не влюбиться.

К счастью, зрителям давали передышку, иначе все бы просто сошли с ума от переживаний. Пять частей, из которых состояло действо, перемежались длинными перерывами, чтобы зрители смогли прийти в себя, отдохнуть от впечатлений, обсудить увиденное и подкрепить силы — прямо на месте можно было купить разнообразные напитки и немудрёную еду.

В один из таких перерывов управляющий Идзумо, не отходивший от меня ни на шаг, рассказал, что изначально предлагал устроить представление только для князя и, если тот соблаговолит, пригласить лучших людей города. На что Янагисава-доно ответил, что желает быть с народом, посему стоит пригласить всех желающих. Зал оказался переполнен, и даже “лучших людей” пришло неожиданно много. Я сразу обратил на них внимание: судя по одежде, всё это были богатые купцы. Держались степенно, сидели особняком в первых рядах, сразу за нами, однако князю их никто не представил, сам же Его Милость ни на кого, кроме господина Тикамацу, внимания не обращал, сидел бок о бок со знаменитым сочинителем, а если с кем-то и беседовал, то только с ним.

Видимо, чтобы как-то извиниться перед “лучшими людьми города”, управляющий раздарил им шитые золотом платочки, целую стопку. Один остался, и Идзумо, явно не зная, куда его пристроить, теребил платок в руках, словно те зябли.

Конец наступил куда раньше, чем ожидалось, причём такое завершение своего детища сочинитель Тикамацу не смог бы представить в самом страшном сне!

В середине последней, пятой части, Токубэй громко объявил Охацу, что у него остался единственный способ отстоять своё честное имя. Голосом рассказчика, разумеется. А потом… потом он взмахнул рукой — я собственными глазами видел, что кукла сделала это самостоятельно, кукловод слева и дёрнуться не успел, — и из-за боковой занавески выскочили остальные куклы, все до единой, и бросились к выходу! Сами, безо всякого участия людей!

Гул изумления, прокатившийся по залу, скрыл последние слова героя. Токубэй выхватил игрушечный ножик, что был у него на поясе, ткнул своих кукловодов — одного в живот, другого едва не в глаз — и соскочил с помоста. В двух шагах от князя Янагисавы и сочинителя Тикамацу! Пара в чёрном, что управляла Охацу, бросила свою героиню и с криками кинулась прочь. По всем законам кукла должна была упасть, но Охацу только отряхнулась, словно освобождаясь от невидимых пут, и, подобрав края кимоно, спрыгнула на руки Токубэю — в этот миг она была особенно красива!

Он бережно опустил Её на пол, и пара устремилась вслед за прочими куклами. Пробегая мимо Его Милости, Она неожиданно выхватила у князя веер, а Он метнул свой ножик в самую гущу повскакавших с мест “лучших людей города” и, кажется, попал. Недоумённый зычный вопль дородного купца, шлёпнувшегося задом об пол, на мгновение перекрыл царивший в зале шум, а куклы вихрем промелькнули в проходе и были таковы!

От подобной концовки кто другой бы растерялся, но меня спас веер. Когда любимой вещицей Его Милости — в эти жаркие дни он не выпускал веер из рук — завладела наглая кукла, все мысли о её красоте разом улетучились. На смену им пришла одна-единственная: во что бы то ни стало догнать беглецов и вернуть князю украденное. В этом было моё спасение, единственный способ доказать верность дому Янагисава и спасти собственное потерянное лицо!

***

И вот, после сумасшедшей погони, отнявшей почти все силы, я наконец-то держал его в руках. К счастью, веер, на который возлагалось столько надежд, не пострадал. Развернув вещицу, я тщательно, насколько позволяли сумерки, осмотрел каждую дощечку, проверил крепление и нить, и только убедившись, что ничего не сломано, бережно спрятал сложенный веер в рукав.

Дело было сделано, но то, чему я стал свидетелем, требовало хоть какого-то объяснения. Куски дерева, которым придали облик людей и одели в настоящую одежду, начали вдруг не просто двигаться без посторонней помощи, а действовать — совершенно осознанно, совсем по-человечески! Самодвижные куклы это одно, а вот ожившие... Во всём этом следовало разобраться — и не просто из любопытства. Если я сумею разгадать эту тайну и объяснить князю, что же всё-таки произошло, обманщик Сабуро будет полностью прощён!

Мысли о веере, который по уму нужно было бы незамедлительно вернуть владельцу, отошли в сторонку, уступив место иным размышлениям.

Если есть следствие, значит, должна быть и причина. Кому и зачем понадобилось срывать выступление, на котором присутствовал второй человек в стране, да ещё и таким изощрённым способом? Завистникам нашего князя? Придворным из Мияко, которых самураи, пришедшие к власти, давным-давно отстранили от государственных дел? Или… самим куклам? Последнее предположение было самым нелепым: здесь явно имело место колдовство. Чья-то злая волшба, следов которой я не ощущал, но в том, что именно она водила куклами, был уверен. Чародеи, способные на такое, наверняка имеются. Нанять колдуна по карману не каждому. Принудить — тем более. Нет, в деле явно замешан или какой-нибудь даймё, или кто-то из влиятельных сановников. Говорят, отношения между Мияко и Эдо совсем плохи, самураи ни во что не ставят государевых придворных, значит, те исподтишка могут пойти на что угодно, лишь бы показать всем слабость правительства. А кто его возглавляет? Верно, князь Янагисава Ёсиясу. Всё сходится! Кроме одного: откуда на куклах кровь? Жаль, нет рядом Тамаси: я-то по наитию размышляю, а он целой науке обучен. Как её в европах называют — “логика”?

Взгляд скользнул по распростёртой на земле парочке. Куклы как куклы, даже лежат соответствующе: руки-ноги нелепо согнуты, локти торчат не в ту сторону, будто изломаны. В лунном свете видно нарисованное лицо, ещё недавно казавшееся совсем живым…

— Отвернись, человек… Не смотри!

От испуга я едва не подпрыгнул. Волосы на голове встали дыбом, да так, что на миг показалось, будто они снова прежние, длинные и густые, а у той заставы Сакон стриг кого-то другого. Впрочем, радости от этого мимолётного ощущения я не испытал: снизу на меня в упор глядели настоящие, не кукольные глаза…

***

Примечания:

1. То есть 13 августа 1705 года. «Процветающая Вечность» — девиз правления японских императоров с марта 1704 по апрель 1711 года (Эра Хоэ́й).

2. Дотонбо́ри — квартал в центре Осаки, расположенный вдоль одноимённого канала. Здесь располагались главные городские театры и другие увеселительные заведения.

3. У ворот синтоистских святилищ часто ставят каменные статуи «кома-и́ну», священных зверей, похожих на львов. Они призваны защищать от злых духов.

4. Количество планок на веерах имело глубокий смысл. Одно из значений числа 28 — полное равновесие. Кроме того, оно призвано оберегать владельца, ведь у бодхисатвы Канно́н ровно 28 небесных защитников.

5. В июле 1705 года князь Янагисава испросил разрешение на отпуск и отправился на запад. Имеющиеся сведения о цели и маршруте поездки крайне скудны, известно лишь, что он побывал в монастыре Манпу́кудзи близ Киото. Автор предполагает, что целью князя были и иные места, информацию о посещении которых тот предпочёл не афишировать.

6. Такэмо́то-дза — знаменитый кукольный театр в Осаке, основанный в 1684 году. Просуществовал до 1767 года.

7. «Сонэдза́ки Си́ндзю» («Самоубийство влюблённых в роще Сонэдза́ки») (1703) — одна из первых пьес в бытовом стиле «сэвамо́но» (в отличие от господствовавшего ранее военно-исторического стиля «дзидаймо́но»). Написанная специально для кукольного театра Такэмото-дза, эта постановка до сих пор пользуется успехом.

8. Огю́ Сора́и (1666—1728) — философ и литератор, работавший под псевдонимом Бу́цу Сора́и. В 1696—1709 годах служил личным советником князя Янагисавы.

9. Тикама́цу Мондзаэмо́н (1653—1725) — знаменитый драматург, один из родоначальников жанра «сэвамо́но». Написал более ста пьес для кукольного театра. Такэмо́то Гидаю́ (1651–1714) — основатель и владелец театра Такэмото-дза, легендарный актёр-рассказчик, чьё имя стало нарицательным: рассказчиков в японском кукольном театре и сегодня называют словом «гидаю́». Такэ́да Идзумо́ (?—1747) — театральный деятель, режиссёр и драматург. Ученик Тикамацу Мондзаэмона. В 1705 стал директором Такэмото-дза, положив начало династии, на протяжении трёх поколений управлявшей знаменитым театром.

10. Какиго́ри — (яп. «скоблёный лёд») — японский десерт в виде тёртого льда с добавлением сиропа.

11. Общедоступным лакомством какигори станет много позднее, в конце XIX века.

12. Адзу́ки (яп. «малые бобы») — фасоль угловатая, второй по популярности вид бобовых в Японии после сои. Из вываренных с мёдом или сахаром бобов делают сладкую пасту «анко́», которую используют в начинках и десертах. Юдзу — цитрусовое растение, естественный гибрид мандарина и лимона.

13. Нингё́-дзёру́ри — первоначальное название японского театра кукол. Используемое сегодня слово «бунраку» появится лишь столетие спустя.

14. Караку́ри — механические куклы. Нингё — куклы-марионетки.

15. Яхонтами на Руси называли сапфиры. Лазоревый яхонт — синий сапфир.

16. Легенда о любви Усиваки и Дзёрури стала одним из первых сюжетов японского кукольного театра, и с конца XVI века именем героини в народе называли уже все кукольные представления подряд.

17. Та́йра Томомо́ри (1152 — 1185) — сын Тайры Киёмори, прославленный полководец, выигравший у клана Минамото три сражения из четырёх. Потерпев поражение в последнем, кинулся в морскую пучину, привязав к ногам якорь.

17. Та́ю — певец-декламатор в традиционном японском театре.

18. Речь идёт о классической пьесе «Бэнкей-лодочник» (яп. «Фуна́ Бэнке́й») драматурга Ка́ндзэ Нобуми́цу (1435 (50) —1516). Изначально написанная для театра Но, пьеса вошла и в репертуар кукольных театров.

Глава 2. Свидетель

14-й день 7-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Город Осака.

Она была ещё жива, но потеряла много крови. Для её роста — смертельно много. Поборов страх, я склонился над умирающим созданием — называть его куклой больше не поворачивался язык — и замер, глядя на белеющее в сумерках лицо. В нарисованных глазах Охацу стояли ...слёзы.

— Отвернись, не смотри... То, что нужно, ты уже видел… — еле слышный голос сменился кашлем. Тонкие губы некрасиво задрожали, и по точёному подбородку побежала струйка крови. — Ступай… Ступай прочь, человек!

До сих пор тёмные, глаза сверкнули гневной лазурью, и красавица устало смежила веки.

Только сейчас я заметил глубокий порез на роскошном кимоно. Начинаясь внизу живота, рваный след терялся в золотистых складках широкого пояса…

— Зачем? — невольно вырвалось у меня. — Кто вы вообще такие?!

Окровавленные губы скривились в горькой усмешке:

— Влюблённые самоубийцы… Ты же смотрел представление. Роща Сонэдзаки — там, за оградой…

— Да ради чего? — простонал я, лихорадочно соображая, что делать и не находя ответа. — Ради чего всё это?

— Они убили.. наших детей. Всех…

— Кто вы? И кто — они?!

Она собиралась сказать что-то ещё, но слова утонули в предсмертном хрипе. Очи той, что звалась Охацу, широко распахнулись, взор плачущих (в этом уже не оставалось сомнений), совершенно человеческих глаз устремился куда-то в небесные выси, да так и застыл...

Не помню, сколько я просидел рядом. Произошедшее не укладывалось в голове, все мысли крутились вокруг одного: зачем они так просто расстаются с божьим даром? Ещё на Дотонбори я узнал, что сочинитель Тикамацу ничего не выдумал. Всё, что показывали зрителям, произошло на самом деле. Токубэй и Охацу действительно дали клятву не разлучаться и покончили с собой в роще Сонэдзаки на северной окраине города. В той самой роще, которая, если верить красавице с плачущими глазами, сейчас шелестела у меня над головой. Где-то совсем рядом двое влюблённых добровольно ушли из жизни. А на моих глазах то же самое совершили другие Токубэй и Охацу. Зачем? И кто на самом деле скрывался под личиной неведомо как оживших кукол?

Я ещё раз взглянул на неё. Лучше было этого не делать... Прекрасное белоснежное лицо исчезло, вместо него невидящим взором уставилась в ночное небо мохнатая морда! Остекленевшие глаза почернели и теперь были определённо звериными. Как я мог принять их за человеческие? Значит, всё же морок?

От изящной куклы осталась только одежда, но роскошный пояс стягивал теперь не стройный девичий стан, а толстые бока и такой же пухлый живот! Жуткую картину довершал выбившийся из-под разноцветных шелков пышный хвост. Я перевёл взгляд на лежавшего ничком “Токубэя”. Под серой тканью, туго обтягивавшей жилистую спину, угадывался мягкий комок, а чуть ниже торчали врастопырку две собачьи лапы!

Затаив дыхание, я перевернул совсем не тяжёлое, фунтов двадцать, тело. Эти двое были похожи друг на друга как две капли воды: одинаковые усатые морды, круглые чёрные глаза, тот же бурый мех… Чем дольше я вглядывался в мстительно оскаленную пасть “Токубэя”, тем отчётливее понимал, что вижу её не впервые!

На Камчатке таких зверей нет, но похожая морда украшала шапку нашего атамана. Тот хвалил редкий мех, собственноручно добытый где-то "за Байкалом", а покойный дед из-за этой шапки шутя прозвал предводителя казаков "Тануки-сама"[1]. В памяти всплыло чудное слово “мангуты”[2]...

***

Кое-что начало проясняться. Никаким колдовством здесь не пахло: истории о хитрых на выдумку бакэ-дануки я слышал сызмальства. Так японцы называют оборотней из числа тануки. Мой дед и вовсе считал "перевёртышами" всё мангутово племя.

Эти существа способны превращаться во что угодно, да так, что не отличить. В одной сказке тануки обернулся чайником и сидел на огне, пока не закипела вода! Может, даже не мучился: кто знает, как ёкаи устроены? Тора вон тоже оборотень, кем угодно может стать. Хочешь — красной девицей, хочешь — монахом. Или чайкой, а то и вовсе неведомой паралич-рыбой! Отчего бы и тануки куклой не обернуться? Вопрос — для чего? Чтобы красиво умереть? На миру и смерть красна? Вряд ли, ведь японские мангуты больше шутники, любят вкусно поесть и о вине не забывают. К геройству такие не склонны.

Тем не менее, пара тануки покончила с собой у меня на глазах. С виду обычные самец и самка, но разве можно так их теперь назвать? В свой последний час они уподобились людям. Я рос рядом с животными, домашними и дикими, и никогда не слышал, чтобы те себя убивали! А тут...

"Что Бог сочетал, того человек да не разлучает," — так сказано в Священном Писании о добрых супругах. Мангуты тоже живут парами.[3] Не люди, конечно, но всё равно божьи твари. А раз так, значит, сам Бог своею волей сочетает их в пары. Отец говорил, что животные безгрешны, грешен только человек. И вот этот самый человек мало того, что разрушил божий замысел, так ещё и вынудил несчастных грех самоубийства совершить!

Но это если размышлять по-русски, тануки же — звери японские. То, что для нас грех, для японцев доблесть. Эти двое убили себя осознанно, и не ножом по горлу, как простолюдины, а подобно воинам вспороли себе животы! На такое и человеку решиться непросто, а уж зверю... Кстати, а как им это удалось? “Токубэй” ведь от своего ножика ещё в зале избавился, а другого оружия у них не было, я бы заметил…

Взгляд скользнул по почти одинаковым порезам на одежде мангутов, и левая ладонь отозвалась ноющей болью. Кровь, пропитавшая пучок травы в сжатом кулаке, уже успела высохнуть. Неужели...

Я подошёл к плетню, опоясывающему огород, и ощупал здоровой рукой верх ограды. Так и есть: острые концы бамбуковых кольев оказались заточены не хуже ножей! На одном отчётливо виднелось тёмное кровавое пятно: здесь прыгал кто-то из самоубийц. Ни с чем подобным я ещё не сталкивался…

Кто бы ни придумал эту хитрость, ясно одно: тануки заранее о ней знали, оттого и стремились именно сюда. Но ведь огородов вокруг много, от самых домов тянутся! Или там колья не заточены? Непохоже, ограды одинаковые... Значит, была и другая причина?

Точно: им нужна была именно роща, знаменитая роща Сонэдзаки! Вот она, совсем рядом. Там расстались с жизнью настоящие Токубэй и Охацу. И под их же личинами с собой покончили мангуты. Мне ведь так и было сказано… И ещё: “Они убили наших детей”! Кто такие эти “они”?

Я вытер со лба пот и сел, привалившись спиной к ограде: у земли было немного прохладнее. Прежде, чем возвращаться на Дотонбори, следовало всё хорошенько обдумать.

Итак, пара мангутов, муж и жена, целиком повторили историю “Влюбленных самоубийц из рощи Сонэдзаки”, начали на подмостках Такэмото-дза, а закончили здесь, на моих глазах. Отличался только способ, намёк на самурайский обычай. Но японские воины, делающие сэппуку, тем самым показывают своё презрение к смерти. Кому показывают? Своим богам и ...другим воинам: простолюдину такое не понять. Это что же получается, веер у Его Милости украли не из озорства? Верно им был нужен свидетель, причём из самураев. Теперь понятно, почему до самых огородов они вполсилы бежали — потом-то вон как припустили… И “Охацу” в конце остановилась не просто так, а чтобы меня поближе подпустить и проход меж домами показать. Ещё и веером этак игриво обмахнулась!

Что ж, тануки своего добились. Привели свидетеля, теперь есть, кому об их кончине рассказать. Кстати, а ведь прочих-то кукол другие мангуты изображали! Существа разумные, коли помогли, значит, и задумку со страшным исходом одобрили! Получается, причина и их как-то касалась?

Так... Готовились заранее, время было: представление намечалось загодя, но именно к приезду Его Милости. Более того, сначала все думали, что присутствовать будет только князь с кем-то из свиты и ещё эти, как их, “лучшие люди города”. Это потом уже Янагисава-доно распорядился всех желающих пускать, едва не в последний миг. Мангуты думали, что зрителей будет немного. Им требовалась не столько огласка, сколько те, кто придёт на представление! Изначально это всего несколько человек, из которых главный — наш князь, первый помощник самого сёгуна. Это что же, для него всё и затевалось?

Постой-ка, может, они и меня не случайно в свидетели выбрали? Дед, когда сказки про оборотней-тануки рассказывал, не раз упоминал, что те мысли читать умеют! А ведь “Охацу” едва веер схватила, тут же меня им по макушке стукнула. Легонько, будто невзначай. Выходит, за собой позвала? Его Милость бы точно в погоню не пустился, а вот молодой слуга — однозначно. Других княжеских людей в зале не было, и мангуты об этом знали!

Теперь их цель стала примерно ясна: привлечь внимание высокого гостя, то есть князя Янагисавы. Не столько к себе, сколько к тому, что кто-то убил их детёнышей. Зная об отношении сёгуна к убийствам животных, несчастные надеялись отомстить преступникам ценой собственной гибели. Гибели со смыслом, достойным внимания самураев!

“Они убили наших детей. Всех…” — последние слова Охацу намертво врезались в память. Детей убили, взрослых оставили… Всё, что я могу сделать — попытаться выяснить, кто за всем этим стоит . Вот только удастся ли?

***

Время близилось к полуночи. Поначалу я собрался бежать в Осакский замок, благо его громаду было видно издалека, но потом вспомнил, как недавно с боем пробивался в замок Кофу, и передумал. Как оказалось, это было верным решением.

Скинуть с себя верхнюю одежду хотелось с самого начала, но остановиться даже ненадолго значило упустить беглецов. По крайней мере, так мне казалось. Теперь же можно было не спеша разоблачиться. Пропотевшие насквозь накидка-хаори и штаны-хакама превратились в лёгкий узел, и я впервые за вечер смог вздохнуть посвободнее. Влажное от пота нижнее кимоно приятно холодило кожу, движения больше ничто не стесняло. Скоро придется вновь надевать всё обратно, но это будет потом, а пока… пока я радовался тому, как всё складывается. Первоначальный испуг исчез, печаль на сердце ещё оставалась, но где-то глубоко в душе начало зарождаться новое чувство: задор, задор следопыта. Чутьё подсказывало, что разгадка тайны там, в заведении под названием Такэмото-дза...

На улицах всё ещё встречались припозднившиеся прохожие. Кто-то с любопытством косился на бегущего со всех ног мальчишку в исподнем, кто-то равнодушно отводил взгляд. Мне было всё равно — до тех пор, пока на одном из перекрестков я едва не попал в беду.

Внезапно появившийся из-за угла высокий широкоплечий мужчина отпрянул назад, прижимая к груди плетёную корзину. За поясом пара мечей, поверх одежды лёгкая накидка тёмного шёлка. Лицо незнакомца скрывала надвинутая на глаза чёрная шляпа. Самурай или ронин? Едва удержавшись на ногах, я остановился прямо перед ним и всей кожей ощутил брошенный на меня недовольный взгляд. Осознание того, что беспечность может стоить мне жизни, пришло не сразу. Я склонился в запоздалом поклоне и уже открыл рот, чтобы извиниться, но не успел...

— Куда прёшь, Cорома[4]? — прошипела выглянувшая из-за спины незнакомца перекошенная рожа самого что ни на есть разбойничьего вида. Голова её обладателя была непокрыта, но двигался он отчего-то спиной вперёд, так что снизу я видел только половину рожи. Впрочем, и этого с лихвой хватило, чтобы замешкаться с ответом.

— Простите, буси-сама[5], едва вас не задели! — тонкий гнусавый голос принадлежал второй роже, чуть менее противной.

“Буси-сама”? Значит, всё же самурай. Скверно… Кривя щербатый рот, рожа изучающе оглядела меня с головы до ног и добавила ещё более заискивающе:

— И вправду Cорома! Буси-сама, да рубаните вы дурачка, и дело с концом. Из последних сил ведь тащим, неровён час выроним!

Обе рожи выжидающе уставились на старшего. Только сейчас я заметил, что руки у страхолюдин заняты большим и очевидно тяжёлым продолговатым ящиком. Судя по обильной испарине на выбритых лбах, нести его рожам было явно невмоготу…

— Простите, но вы ошиблись: я вовсе не Cорома! — ответил я, собравшись с духом. — Приношу свои извинения за необдуманный поступок, однако я очень спешу…

— Не Cорома! Необдуманный! — передразнила меня первая рожа. — У тебя мозгов нет, Cорома, стало быть и думать тебе нечем!

— Гы, Cорома спешит! — хохотнула вторая. — Любопытно, куда кукле спешить среди ночи? Подальше от кукольника?

— А ну, тихо! Разгалделись... — последовал строгий окрик. — Не больно-то вы устали, как я погляжу!

Рожи смиренно умолкли, разом приняв одинаково страдальческий вид, в лунном свете ещё более пугающий. Кто такой Cорома? Почему "кукла"? Им что-то известно о сегодняшнем происшествии? Ничего не понимая, я молчал. Опущенные долу руки растерянно тискали узел с одеждой — что внутри драгоценный веер, в тот миг просто вылетело из головы. Все мысли были об одном: без оружия и в исподнем я похож на загулявшего простолюдина. Если незнакомый воин оскорблён, всё может кончиться очень плохо…

Самурай, однако, был занят другим. Он присел передо мной на корточки, поставил корзину на землю и ...перебирал лежащие внутри яйца! Крупные, белые, очевидно свежие: несмотря на полумрак, на скорлупе отчётливо виднелись прилипшие зелёные травинки…

— Всё цело, — глухо донеслось из-под шляпы. — Ступайте, юноша. Впредь советую быть осторожнее: в большом городе никогда не знаешь, с кем тебя столкнёт судьба… Вперёд, лентяи, недолго осталось!

Самурай встал, подхватил корзину да и пошёл себе прочь. Рожи, ещё раз недобро зыркнув на меня, вдруг осклабились в подобие дружеской улыбки и потащились со своей ношей следом за "господином воином".

Оставшись один, я решил последовать совету незнакомца, но прежде оделся. Бежать стало неудобно, зато спокойнее. На груди и спине вновь красовались известные всей стране гербы, и я благополучно миновал ночных стражников, что неусыпно бдели на главных перекрёстках — ума не приложу, как нам удалось проскользнуть мимо них часом ранее! Новых недоразумений с прохожими также не случилось, хотя по мере приближения к Дотонбори улицы становились всё многолюднее...

Здесь вовсю кипела ночная жизнь. Питейные заведения были полны посетителей, из распахнутых окон доносились громкие голоса, играла музыка, вдоль берегов широкого канала, что носит имя своего создателя[6], гуляли нарядные, хорошо одетые люди. Впрочем, выглядели все достойно. Даже молодые и, судя по поведению, незамужние женщины носили кимоно строгих цветов, не в пример ярким одеждам куклы Охацу. То же самое я наблюдал и в Эдо, и в других городах: Его Милость как-то сказал, что пышные дорогие одежды запрещены, так правительство борется с любителями выставлять напоказ своё богатство…[7]

Казалось, эта часть города недавно проснулась, принарядилась и только-только начала жить своей обычной жизнью. Пожалуй, даже днём здесь не было так многолюдно!

А вот у Такэмото-дза, напротив, гуляк не наблюдалось. Вместо прежней шумной толпы здание оцепили вооруженные самураи в синем, пугающие своим грозным видом редких прохожих. Зеваки, которым не повезло здесь очутиться, шарахались от стражников как от прокажённых и по стеночке, едва не на цыпочках, старались побыстрее покинуть опасное место. Меня пропустили беспрекословно: знаки дома Янагисава говорили сами за себя. Ноги в одних грязных носках стражники предпочли не заметить...

Оказавшись внутри заведения, я спросил у первого попавшегося слуги, где здесь можно привести себя в порядок, и не успел моргнуть глазом, как уже держал в руках свежее полотенце, обильно смоченное горячей водой! Стараясь не выказать удивления, я скинул носки и как мог тщательнее протёр ступни, решив идти в зал пусть босиком, но с чистыми ногами. Слуга тем временем куда-то отлучился — вместе с моими носками. Мысленно махнув на них рукой, я направился в зал, но был остановлен негромким вежливым окликом:

— Господин, постойте! Вы забыли обуться!

Давешний слуга, согнувшись в низком поклоне, протягивал на до предела вытянутых вперёд руках ...новенькие носки и немного потёртые, но с виду совершенно приличные гэта!

— Откуда всё это?! — вырвалось у меня.

— У нас запас, господин! — поклон сделался ещё ниже. — На всякий случай.

Носки пришлись впору: глаз у слуги был, что называется, намётан. Гэта тоже, хотя их почти сразу же пришлось снять. Что ж, порядок есть порядок. Моя собственная обувка стояла здесь же, в отдельном ящичке, но ящичков тех — две стены, все заперты и под номерами, а ключ я оставил там же, где и свои мечи. Не знаю, догадывался ли о том расторопный слуга, но виду он не подал, с лёгкостью помог гостю "сохранить лицо", так что в зал я входил победителем!

Удивительно, но здесь было по-прежнему полно народу! Зрители оставались на своих местах, только лица у них теперь были не радостные и восторженные, а понурые, у кого-то даже откровенно злые. Между рядов прохаживались всё те же синие самураи, только без копий. На боках у них висели в ножнах железные палки-дзиттэ, а кое-кто держал в руках бумагу с кистью — эти что-то спрашивали у сидевших в зале и записывали их ответы…

— А, Сабуро! Долгонько ты, мы уже заждались! — раздался знакомый голос. — Иди сюда, расскажи, что видел!

Его Милость восседал на том же месте у самых подмостков в окружении совсем поникших — это было видно даже от входа — сочинителя Тикамацу и рассказчика Такэмото. Рядом расположился господин Ота, а вокруг беспокойными кругами бродил управляющий Идзумо.

— Поспеши, вот-вот еда закончится! — голос князя был неожиданно весел и добродушен, былое отчуждение словно испарилось. — Ну, что встал? Подойди, не заставляй старших ждать!

Разумеется, я подошёл. Вернее, подбежал, по ходу отметив, что число “лучших людей города”, расположившихся в сторонке, сильно поубавилось: об этом свидетельствовали свободные подушки-дзабутоны. Не видно было и того дородного детину, что возмущённо орал на куклу Токубэя. Оставшиеся сидели тесным кружком вокруг стоявших на полу широких подносов, ломившихся от яств, однако никто и не думал угощаться: купцы тихо, но оживлённо что-то обсуждали.

Низкие столики перед князем сотоварищи обилием еды и питья могли запросто поспорить с купеческим пиршеством, но и здесь всем было не до еды. Его Милость просто изволили шутить...

Опустившись напротив господина, как полагается, на одно колено и склонив голову, я протянул вперёд веер, драгоценнее которого сейчас не было во всей Осаке.

— Двумя, двумя руками надо подавать! — прошипел, едва не столкнувшись со мной, управляющий: я невольно пересёк ему дорогу.

— Повежливее, Идзумо! В свою свиту я тебя не приглашал, — со слухом у Его Милости, несмотря на годы, всё обстояло просто замечательно. — Не видишь: парень ранен. Что с рукой, Сабуро?

Зрение князя остротой не уступало слуху. Хотя скорее это было чутьё: заметить зажатый в моём кулаке комок парчи от кукольного платья, который сменил набухшую кровью траву, он никак не мог. В отличие от шитого золотом платочка в руках управляющего. Пристыженный Идзумо беспокойно перебирал его так, словно это были монашеские чётки…

— Охацу тяпнула, Ваша милость, — нашёлся я. — Когда веер отбирал!

Янагисава-доно шутку оценил. От его громкого хохота все, кто был в зале, притихли. А потом помещение заполнилось смехом. У кого-то, как у господина Оты, искренним, у большинства же подобострастным. Хихикали даже те, которые сидели далеко и ничего не слышали: не так уж громко я говорил. Сочинитель Тикамацу и рассказчик Такэмото, к их чести, скромно улыбнулись, заметно повеселев. А дольше всех прыскал будто бы от смеха Идзумо. Губы его свернулись льстивым колечком, однако выражение глаз оставалось прежним, испуганным и тревожным. Что ж, управляющего можно было понять: чьё заведение, с того и спрос!

— За то, что вернул веер, хвалю, — изрёк, отсмеявшись, князь. Взгляд его неожиданно посуровел: — Однако приказа преследовать кукол не было. Более того, забыв об оружии, ты стал уязвим. Непростительная оплошность! Жизнь моего слуги стоит дороже любого веера, и я бы наказал тебя за своеволие, но, судя по твоему торжествующему виду, ты добыл что-то более ценное. Это действительно так?

Я опустил голову и молча кивнул. Тикамацу с Такэмото обменялись удивлёнными взглядами. Идзумо тихо хрюкнул в пухлую ладошку. Один только Ота остался невозмутим.

— Некий старик потерял целого коня, — голос Его Милости помягчал, — никто и предположить не мог, чем обернётся эта потеря.[8] Желаешь поговорить наедине?

Не знаю, о каком старике шла речь, но в остальном князь оказался прав. Мне было что сказать в своё оправдание...

***

Примечания:

1. Та́нуки (яп.) — енотовидная собака, популярный персонаж японского фольклора, наделяемый сверхъестественными свойствами. В зарубежной (в т.ч. и в русской) литературе это животное из-за определённого внешнего сходства и ради большей выразительности часто именуют енотом (иногда барсуком), поэтому прозвище, данное атаману, можно перевести как "Господин Енот".

2. Мангу́т — так называют енотовидную собаку в Сибири.

3. В отличие от большинства других собак, енотовидные моногамны и живут парами.

4. В конце XVII века комедийный жанр "кёгэн" пополнился сценками с участием кукол, изображавших персонажей-тугодумов, которые в силу собственной глупости оказывались в смешном положении. Подобными сюжетами заполняли перерывы в "серьёзных" спектаклях театров Но и Кабуки. В Осаке такие куклы назывались "Сорома́", в Эдо "Норома́". Последнее слово стало нарицательным и до сих пор используется как ругательное в значении "тупица", "кретин" и т.п.

5. Бу́си-сама́ — "господин воин" (яп.)

6. Дото́н Нария́су (1533—1615), самурай, военный инженер, руководивший строительством защитных рвов вокруг Осакского замка. В награду за свой труд получил обширный участок земли, где в 1612 году для улучшения транспортной доступности начал за свой счёт рыть судоходный канал, позднее, как и прилегающий район, получивший название Дотонбо́ри (яп. "Канал Дотона")

7. В XVII веке появляются т.н. указы "о роскоши". В 1649 году был опубликован первый обширный перечень, запрещавший украшение золотом или серебром всего, что выставлялось на всеобщее обозрение, от домов до одежды и даже застёжек на кисетах. В дальнейшем запреты распространились и на одежду ярких расцветок.

8. Князь имеет в виду известную китайскую притчу о жившем у границы старике, который однажды лишился коня, однако потеря неожиданно обернулась приобретением.

Глава 3. Золото и мех

Ночь 15-го дня 7-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Театр Такэмото-дза, город Осака.

Не проронив более ни слова, Янагисава-доно указал глазами в сторону дальней комнаты, где перед представлением нас потчевали сладким льдом. Привычки господина я давно изучил, поэтому направился туда первым, однако следом вдруг увязался Идзумо. Семеня рядом, управляющий делал кому-то отчаянные знаки.

Мы ещё не дошли до нужной двери, когда там как из-под земли возник, тут же замерев в глубоком поклоне, слуга с лаковым подносом в руках. Идзумо кинулся к нему и встал рядом, склонившись едва не ниже своего подчинённого. Я посторонился, пропуская князя вперёд: поклоны эти очевидно предназначались ему.

Поднос, на котором красовались чаша, полная какигори, и серебряная ложечка на отдельной подставке, Его Милость соизволил принять, однако вместо того, чтобы удивиться чудом сохранившемуся угощению и похвалить находчивого управляющего, не удостоил того даже взглядом и велел выставить за дверью стражу.

— Я эту породу хорошо знаю, — поделился князь, когда мы остались вдвоём. — Лишние уши нам ни к чему.

Опустившись на ближайшую подушку, он поставил поднос рядом с собой, но к угощению не притронулся:

— Рассказывай, Сабуро! Я весь внимание.

***

...Так и не тронутый, лёд таял, пышная шапка с зелёными чайными разводами медленно оседала, а Его Милость, будто ничего не замечая, слушал и слушал.

— Ну и ну! — вымолвил он, когда я, наконец, закончил. В один глоток выпив мутную жижу, ещё недавно бывшую драгоценным даром из государева ледника, князь шумно перевёл дух и пристально посмотрел мне в лицо:

— Услышь я такое от кого-то ещё, ни за что бы не поверил! Тебе, Сабуро, верю. А сейчас сними очки и скажи, что сам обо всём этом думаешь. Желаю видеть ход твоих мыслей…

Очки (взамен утерянных Янагисава-доно ещё весной подарил мне новые) я нацепил перед самым входом в Такэмото-дза. На тёмных улицах они без надобности, да и бегать, когда у тебя на носу такая штука, неудобно. Днём в людных местах и при посторонних я носил их, не снимая: такова была княжеская воля. И вот теперь нате-пожалуйте: “Желаю видеть ход твоих мыслей”! Что ж...

В том, что происшествие бросает тень на доброе имя господина, можно не сомневаться. Не зря же стража оцепила заведение, зрителей не выпускают, что-то у них выспрашивают да ещё и записывают. Отчего вдруг ожили куклы, никто не знает, стало быть, власть в лице градоначальника опасается слухов… Об этом я перво-наперво и спросил. Без обиняков и, как было уговорено, честно глядя князю в глаза.

— Не устаю удивляться твоей наблюдательности! — Янагисава-доно не смутился неудобного вопроса. — Действительно, в зале сейчас со всех берут расписку о неразглашении. Слух, конечно, просочится, но это будет лишь очередная городская байка, сплетня, не подтверждённая никем из очевидцев. Народ всё спишет на излишнюю впечатлительность зрителей, тем более что сама постановка нескоро вернётся на подмостки…

Перед самым моим возвращением князю доложили, что неподалёку в святилище пылает большой костёр, сложенный из кукол, которых "играли" мангуты:

— Это они так мстят, Сабуро! Тебе известно, что лицедеи числят в своих покровителях самого Инари ? Там, в Коудзу, стоит его кумирня — костёр горел прямо перед ней![1] Похоже, в деле замешан кто-то из Такэмото-дза, иначе зачем уничтожать их кукол, да ещё в таком месте? Тануки... Кто бы мог подумать?! Ота, узнав о костре, поспешил обвинить во всём лис, ведь молва издревле связывает их с Инари. Дескать, это кицунэ сорвали представление и принесли жертву божеству. Стоит признать: чутьё его не подвело, единственно в оборотнях ошибся... Впрочем, и насчёт "жертвы" не угадал. Горожане попросту решат, что власти запретили "вредную" постановку, а кукол сожгли, так сказать, в назидание. Я посоветовал Ёсихиро поощрять подобные слухи, а о кицунэ забыть. Ладно, скажи лучше, чего хотели добиться наши самоубийцы, похищая веер? Гибель детёнышей — это, конечно, прискорбно, но при чём здесь я?

— Думаю, что родители таким отчаянным способом хотели привлечь ваше внимание, — отвечал я. — Возможно, надеялись, что вы пожелаете найти преступников и покарать их.

— Преступников… Если следовать букве Законов о Милосердии, не всё так просто. К примеру, та ограда, о которую куклы вспороли себе животы, а ты порезал руку, далеко не редкость. Уж не знаю, кто изобрёл, но такие испокон веку стоят по всей стране, вокруг каждого огорода. Выходит, все крестьяне — убийцы? И монахи? Ведь и при храмах выращивают овощи! Нет, Сабуро: тануки сами лезут куда не следует, крестьяне же потом только тушки сжигают. С точки зрения закона это всё несчастные случаи.

— Да, но ведь сейчас речь о другом: кто-то разом извёл всё потомство этой пары. Самих родителей не тронули: согласитесь, на крестьян непохоже. На охотников тем более, они бы в первую очередь взрослыми зверьми занялись: от тех и вреда больше, и шкурки куда соблазнительнее.

— Может быть, может быть. Я, правда, слышал, что уже полугодовалые, щенки тануки размером со взрослых, но если совсем детёныши, тогда да, маловаты. О, Будда, что я такое говорю? — Его Милость выудил откуда-то чётки и зашептал молитву. Пальцы князя ловко перебирали яшмовые бусины, совсем как... Додумать эту мысль я не успел: в голову пришло другое, важное:

— Господин, а вы заметили, что кукла Токубэя перед самым побегом кинула ножик в купцов? Ну, в тех, что сбоку от вас сидели. “Лучшие люди города”? По-моему, в кого-то даже попало…

— В кого-то! Сам Тацугоро пострадал, как же такое не заметить? — ухмыльнулся князь. И тут же построжал, сдвинув брови. — Считаешь, тануки в него и целил?

— Всё может быть, когда такие чудеса творятся. А кто это — Тацугоро? Я только заметил, что он немалого роста и упитан донельзя. Голосина ещё такой зычный…

— Верно подмечено: парню всего-то лет двадцать, а бока наел, ровно бык у хорошего хозяина! Живот тоже… выдающийся. Ёдоя Тацугоро, самый богатый купец в Осаке, если не во всей стране.[2]

— Умён, наверное, не по годам?

— Сомневаюсь. Говорят, сорит деньгами направо и налево, наследство проедает... Торговому дому Ёдоя более ста лет, поднялись ещё при Хидэёси.[3] Семейство крайне влиятельное, многие даймё у них в должниках, а вот о самом Тацугоро я мало что знаю. Давай-ка спросим у Ёсихиро: всё-таки его подопечный…

***

Градоначальник поначалу был краток:

— Двадцать два года, раньше звался Хиромаса. Потомственный торговец. Зерно, шёлк, грузоперевозки, крупнейшие городские рынки. Три года назад стал главой дома, пятым по счёту. По такому случаю взял новое имя Тацугоро.[4]

— Что-нибудь подозрительное? — Янагисава-доно сразу взял быка за рога.

— Чудит, конечно... — несколько смешался господин Ота, — но повинности исполняет, задолженностей нет, поддерживает благие начинания…

— Любопытно. В чём же проявляются его …чудачества?

— Из известного: сосна, рыбки, одежда белого шёлка. А слухи, конечно, разные ходят…

— Давай-ка поподробнее! — потребовал князь.

— Про сосну это, можно сказать, местные сказки. Дескать, когда-то один деревенский дурачок нанялся в работники к местному лекарю. Жалованья не просил: взамен тот обещал сделать дурачка святым... Когда же срок истёк, лекарь приказал работнику влезть на сосну, что росла во дворе и повиснуть на самой верхней ветке. Дурачок и полез…

— Ветка, разумеется, обломилась, дурачок сорвался и убился. Где-то я уже об этом читал. Кажется, у Сайкаку. Образец вашей осакской предприимчивости?

— Ну что вы! Дурачку действительно было сказано отпустить сначала одну, потом другую руку. Сорваться-то он сорвался, но не до конца: над самой землёй завис, а после воспарил. Прямо в небеса![5]

О как! Любопытно, не было ли под той сосной какого-нибудь чёрного камушка? Повар на горе Коя вот так же вознёсся, ещё и поварёнка прихватил. И тоже под сосной…

— Получается, подлец-лекарь своё слово сдержал...

— Именно так, Ваша милость.

— Хорошая притча, люблю такие, но при чём здесь Тацугоро?

— Так ведь та сосна до сих пор жива! Ёдоя Тацугоро недавно её купил и в свой сад пересадил. Весь город о том судачил…

— Вот как? Не иначе, тоже в святые собрался?

— По правде сказать, до святых ему ещё далеко. Слишком молод и гульнуть не дурак. Да ведь с такими деньжищами можно и в грешном мире себе настоящий рай устроить!

— Не узнаю тебя, Ёсихиро… Достойны ли воина мысли о презренном серебре?

— Простите, Ваша милость! Стыдно, конечно, но это Осака так влияет. Всюду торгашеский дух, уж поскорее бы меня куда-нибудь перевели: я ведь намедни уже второе прошение подал...

— Значит, ценят твою работу, раз не переводят. Ты, главное, не забывай, что и я тебя ценю…

— Как можно! Вы для меня истинный благодетель! Всегда таковым были, не извольте сомневаться!

Странно. Чего это градоначальник вдруг начал лебезить? Он ведь давно знаком с нашим князем и должен знать, что тот такое на дух не переносит! Это неспроста...

— Отставить лесть, Ёсихиро! Она тебе не к лицу, — Янагисава-доно снова взялся за чётки. — Давай лучше про рыбок в белых одеждах.

— Простите, господин! — Ота быстро взял себя в руки, хотя его явно что-то беспокоило. — Рыбки и одежды суть два разных проступка! Рыбки золотые, стоят дорого, но среди толстосумов это сейчас повальное увлечение. Необычно то, где Тацугоро их держит…

— В каком-нибудь хитром пруду? — князь прикрыл невольный зевок ладонью. Похоже, он начал уставать. Немудрено: за окном ночь… — Пожалуйста, покороче! Что там о белых одеждах?

— Разумеется, Ваша милость, но про рыбок ещё не всё. Одну из комнат в своей усадьбе Тацугоро превратил в особую ёмкость. Убрал перегородки, вместо дверей и окон поставил стены, хорошенько всё просмолил, включая углы, а пол сделал прозрачным, из лучшего европейского стекла, на что получил разрешение. Не у нас, напрямую в Эдо обращался. С его связями это неудивительно…

— Постой, почему пол? — насторожился князь.

— Видите ли, пол одновременно является потолком просторной гостиной, над которой и расположена комната с рыбками!

— Изобретательно... Такого и в сёгунском дворце не увидишь!

— По словам очевидцев, зрелище невероятной красоты! Прочие купцы теперь в гости к Тацугоро едва не за год просятся. Надо сказать, тот всех привечает — кому сие мероприятие по средствам...

— Что? Он с собственных гостей ещё и деньги берёт?

Градоначальник промолчал, но лицо его яснее ясного говорило, что он не видит в том ничего необычного.

— И они ещё смеют жаловаться на высокие налоги, — проворчал Янагисава-доно, не дождавшись ответа. — Тщеславие опустошает кошельки быстрее любого мытаря... Вот если бы торговец общественную лечебницу построил...

— Так это и есть лечебница, — прыснул в ладонь господин Ота. — Тацугоро утверждает, что созерцание рыбок помогает легче переносить летнюю немочь. В жару цена возрастает троекратно, но от гостей всё равно отбоя нет, самое что ни на есть первостатейное общество собирается. Получается именно как вы сказали: и лечебница, и общественная!

— И ведь не поспоришь... — хмыкнул князь. — Действительно первостатейное. Ладно, давай уже про белые одежды!

— Шелка, Ваша милость. Белоснежные шелка из тех, что прислал ему в подарок сам государь. Купец заказал себе особые одежды…

— Что же в этом плохого? Шёлк для того и существует!

— Понимаете, они… Как бы получше сказать... Чересчур пышные и с излишествами. Со множеством излишеств! Выглядит всё как насмешка над… — на этих словах Ота осёкся.

— Не томи, Ёсихиро, ближе к сути!

— Над свадебным платьем... К тому же Тацугоро везде, на рукавах, спине, груди, приказал вышить своё имя и носит этот наряд только когда ходит в… — господин Ота снова замешкался, потом встал, склонился над князем и что-то прошептал тому на ухо.

— Ах он развратник! Купчишка, а туда же! — гневно воскликнул Его Милость. — У вас в Осаке что, женщины кончились?

Я так и не понял, в чём дело, но возмущению князя не было предела. Он уже не перебирал чётки, а буквально сучил ими, скороговоркой бормоча какую-то молитву. С чего господин так разозлился? Пальцы его дрожали, то и дело промахиваясь между бусинами. Эти судорожные движения опять мне что-то напомнили, но я никак не мог понять, что именно….

В комнате повисло тягостное молчание, и я решился наконец задать давно мучивший меня вопрос:

— Простите, а где сейчас сам Тацугоро?

— Наверное, домой поехал… — неуверенно начал градоначальник, бросив на меня косой взгляд. — Куда же ещё по такому времени?

— Ты что, его отпустил? — Янагисава-доно швырнул чётки на подушку и зябко потёр ладони. — С какой стати, Ёсихиро?

— Так ведь ранен же человек! — воскликнул тот. — В него кукла ножиком кинула… Ножик игрушечный, но конец острый. До крови… Вот я и разрешил…

— Вошёл, значит, в положение? — грозно осведомился Его Милость. — Я, понимаешь, торчу тут заполночь, а какой-то торговец у себя дома почивать изволит? Ты хоть расписку с него взял? Или только деньги? Кого-то ещё отпустил?

— Двоих, — подсказал я. — Там на полу три пустые подушки, а во время представления лишних не было…

— Значит, троих? — лицо князя побагровело. — Как ты мог, Ота?

— Что вы, В-ваша м-милость, что вы! — заикаясь, пролепетал тот. — Ис-исключительно из сос-сострадания!

— Говоришь, устал от Осаки? Тебе что больше нравится: Кюсю или Эдзо? А может, остров Хатидзё[6]?!

— Помилуйте! — всхлипнул грозный начальник осакской стражи. В его глазах блеснули слёзы. — Ом-мрачение нашло! Б-бес попутал…

— Ладно, успокойся! На, утрись, а то смотреть противно! — Его Милость вынул из рукава чистый платок, а сам снова взялся за чётки. — Напишешь объяснительную. Завтра же, то есть сегодня! На моё имя: будем решать, что с тобой делать.

Глядя, как Ота судорожно промакивает глаза, а князь перебирает бусины, я, наконец, понял, что напоминают эти движения...

Перед представлением управляющий раздал “лучшим людям города” шитые золотом платочки. Один оказался лишним, но Идзумо не спрятал его, как купцы, а весь вечер не выпускал из рук и постоянно мял пальцами — вот как сейчас Его Милость теребит свои чётки... Почему? От волнения? Но когда управляющий рассказывал мне историю Усиваки и Дзёрури, он был весел, даже развязен — то и дело шутил и всё равно без устали тёр свой платок!

Его Милости хватило буквально нескольких слов. Последовало короткое распоряжение, и господин Ота кинулся его исполнять. Спустя несколько мгновений перед княжескими очами предстали двое.

В градоначальника словно вдохнули новую жизнь: напустив на себя прежний суровый вид, он стоял, приосанившись, за спиной растерянного управляющего, да ещё и придерживал того за рукав. Ни дать ни взять, охотник с добычей! Хозяин Такэмото-дза выглядел полной противоположностью: плечи опущены, колени полусогнуты, голова поникла, а вот руки на удивление спокойны, только пальцы как заведённые теребят шитый золотом платок!

— Какая красивая вещица, Идзумо! — в голосе князя скользнуло неподдельное восхищение. — Уже и ночь на дворе, а ты так и не похвастался!

Управляющий низко поклонился и с виноватым видом положил платочек перед Его Милостью. Затем шагнул назад, решительно сжав кулаки.

— Издалека видно, тонкая работа! — одобрительно кивнул Янагисава-доно, не обращая внимания на руки Идзумо. — Сам вышивал?

Хозяин Такэмото-дза медленно покачал головой и снова поклонился. В глазах управляющего застыло недоумение. Руки, вытянутые по швам, теперь заметно дрожали, и только кулаки вопреки всем правилам были зло сжаты.

— Будь добр, отнеси посуду, — мягко попросил Янагисава-доно, указывая на чашку из-под какигори, — а я пока платочком полюбуюсь…

Идзумо взял поднос с чашкой и уже повернулся к двери, когда князь снова его окликнул:

— Захвати, пожалуйста, и это!

Несколько мгновений управляющий тупо глядел на серебряную ложечку в руке Его Милости, а затем попытался ухватить её, выставив вперёд два пальца. Не тут-то было: Янагисава-доно взял да и хлестнул по ним ложкой — прямо по ухоженным ногтям!

Идзумо зашипел от боли, изо всех сил стараясь не выронить поднос с чашкой. Удержать удержал, но тут на татами с глухим стуком шлёпнулось что-то маленькое и блестящее. Что именно, я не разглядел: он быстро наступил на эту штуку ногой и вопросительно воззрился на князя.

Янагисава-доно брезгливо поджал губы и швырнул ложечку в угол:

— Окажи милость, подними!

Управляющий нехотя повиновался. Там, где он стоял, сияла жёлтым новенькая монета-итибубан! Я перевёл взгляд на шитый золотом платок — Его Милость к нему так и не прикоснулся — и вздрогнул. То, что поначалу казалось мне плотной шерстяной тканью, было больше похоже на коротко подстриженный нежный мех. Только почему-то тёмно-синего цвета…

***

— Да, господин, мех тануки... Так точно: подстрижен! — опустив голову, отвечал хозяин Такэмото-дза. — Но что тут такого? Это же не одежда!

Управляющий стоял сейчас на коленях, но говорил так, словно не чувствовал за собой никакой вины, явно недоумевая, чем разгневал важного гостя. На колени Идзумо силой опустил господин Ота, за что князь милостиво разрешил градоначальнику сесть рядом с собой. Допрос продолжался:

— О мехе поговорим позднее. Откуда у тебя это золото? Получил от кого-то из купцов взятку? Скольких ты вывел прежде, чем мы перекрыли выход?

— Никого, господин! Клянусь родителями, никого!

— Не приплетай сюда родителей, негодяй: твой отец был достойным человеком и великим мастером![7]

— Я тоже достойный человек! И законопослушный! Да, представление было сорвано, но не мной. Я в него всё сердце вложил! Проклятые куклы… Это просто колдовство какое-то! Происки завистников из Тоётакэ́![8]

— Не увиливай и отвечай на вопрос: откуда у тебя эта монета?

— Она моя! Чем хотите клянусь: моя!

— Но ты держал её в кулаке! Зачем доставать такие деньги в собственном заведении? Признавайся, кто и за что тебе заплатил?

— О, боги, говорю же: никто! Всё из-за... из-за платочка! — Идзумо вдруг вытаращил глаза. — Постойте... Это что же получается — мне мстят ...тануки?

— Удивительная прозорливость, — усмехнулся Янагисава-доно. — Кукол ты уже лишился, теперь очередь за Такэмото-дза. Если в городе случится пожар, виноват будешь ты, Идзумо. Рассказывай, чего натворил!

Ещё недавно вальяжный и самодовольный, управляющий побледнел. Бросив злой взгляд на платочек с монетой, Идзумо как-то сразу сник и начал говорить. Безудержно, запинаясь и повторяясь, но откровенно, как на духу.

Пару недель назад Ёдоя Тацугоро подарил ему шкурки детёнышей мангутов, взамен попросил, чтобы Идзумо в течение полугода придерживал для купца и двух его друзей лучшие места в своём заведении. Изначально Тацугоро собирался сшить себе к зиме тёплую накидку мехом внутрь, но потом передумал: выяснилось, что от шерсти тануки у него на теле появляется сыпь. Зачем купцу накидка мехом внутрь, было понятно: чтобы никто не видел, ведь меховая одежда в городах запрещена. А вот зачем Тацугоро собирался носить её на голое тело, осталось неизвестным.

Кто охотился на детёнышей тануки, управляющий, разумеется, не знал. Почему именно на них — тоже, хотя и предположил, что Тацугоро просто был нужен наимягчайший мех.

Так или иначе, оказавшись обладателем восемнадцати шкурок, Идзумо долго не знал, что с ними делать. Мысль изготовить подарочные платочки для важных гостей ему невольно подсказал сочинитель Тикамацу: в одном из разговоров он упомянул о странном поверье, что якобы бытует среди торгового сословия. Дескать, если завернуть в мех тануки кусочек золота и долго его тереть, кусочек непременно увеличится в размерах! Чем дольше трёшь, тем больше золота получишь.

Управляющий никогда прежде об этом не слышал, но смекнул, что любой купец будет рад заполучить бесплатно мех тануки. Дарить просто шкурки Идзумо претило: его творческая натура требовала чего-то утончённого. Вскоре решение было найдено: через знающих людей он связался с местной общиной кавата и спустя несколько дней получил от шкурников дополнительно выделанные и прочно сшитые заготовки одинакового размера. Мех был подстрижен, чтобы не вызывать у посторонних подозрений — с двух шагов он теперь и вправду напоминал шерстяную ткань. Ездил к “осквернённым”, разумеется, не сам: отправлял старого слугу, после чего заставил его пройти в ближайшем святилище обряд очищения. Это управляющий подчеркнул особо.

Чтобы окончательно себя застраховать, Идзумо придумал выкрасить мех травой-а́и[9]. С этим справились знакомые красильщики. Дальше было ещё проще: мастера, что делают для кукол одежды, обшили “платочки” лучшей золотой нитью. Красильщики и портные поначалу отказывались работать с мехом, но коренной житель Осаки договорится с кем угодно: за дополнительную плату все работы были выполнены быстро и качественно. Расходы же Идзумо решил возместить с тех, кому собирался дарить свои “платочки”, благо цены на представления он устанавливал лично, а на хорошие места ещё и произвольно. В том, что “лучшие люди города” заплатят и не поморщатся, управляющий был уверен: большинство мест на представления Такэмото-дза раскупались за месяцы вперёд, а прослыть неудачником, что не смог попасть на постановку, которую обсуждает весь город, для настоящего осакского купца смерти подобно!

— То есть ты весь день и целый вечер тёр монету, чтобы к ночи получить две? — спросил в конце Янагисава-доно. На его лицо давно уже вернулось прежнее снисходительное выражение, и управляющий понял, что прощён.

— Всего лишь полдня, Ваша милость! Этого времени хватило, чтобы понять, что поверье, о котором рассказывал господин Тикамацу, не более чем байка. А то, что я тёр золото потом, так это от волнения! — робко улыбнулся Идзумо и, видя, что князь более не выказывает недовольства, осмелел: — Позвольте, я заберу свои деньги? И платочек: всё-таки память о пережитом... Или, хотите, подарю его вам? Он почти новый...

Янагисава-доно не удостоил управляющего ответом. Вместо этого он обратился к градоначальнику:

— Проводи его, Ёсихиро, и распорядись подать нам норимоно! Да, возьми с Идзумо расписку о неразглашении и про свою не забудь. Об остальном поговорим в замке…

***

Мы остались вдвоём.

— Господин, неужели преступление сойдёт этому богачу с рук? — прошептал я. — А управляющий? Он ведь прекрасно знал, что попало к нему в руки! Разве такое можно прощать?

— Иногда ты не по годам мудр, Сабуро, а иногда — сущее дитя, — молвил князь. — К сожалению, у бакуфу нет оснований ссориться с домом Ёдоя. Что же касается личностей этих людей... Сам Тацугоро животных не убивал, Идзумо — тем более. Охотников найти можно, но что это даст? У них есть разрешение, а тануки разоряют посевы. Такова правда жизни, мой мальчик!

— Но как же тогда Великое Равновесие? Разве это не тот случай?

— Устранять нужно причину, а не следствие, — ответил Янагисава-доно. — У Равновесия две чаши, две половины, и если людей мы уже перевоспитываем, то с той стороной придётся договариваться. С помощью таких, как ты, мой мальчик. Да-да, тебе предстоит выучиться самому и подготовить других. Впрочем, это дело будущего. Недалёкого, но будущего. А Тацугоро... Рано или поздно он ответит за свои поступки — хотя бы и перед высшим судом. Всему своё время, нам же пора возвращаться и хоть немного, но поспать: завтра трудный день.

— Уже сегодня, — грустно улыбнулся я, постаравшись скрыть своё разочарование. — Скажите, вы больше не сердитесь на меня за обман?

— Нет, Сабуро. Гнев — самое простое из омрачений, справляться с ним нетрудно. Я просто размышлял, как нам теперь быть, и кое-что придумал. Но об этом в другой раз, а сейчас поехали! Завтра столько дел…

— Сегодня, Янагисава-сама! — вновь поправил я, немного повеселев, но князь уже направлялся к двери. Ни он, ни я ещё не знали, что приготовил нам новый день…

***

Примечания:

1. Имеется в виду кумирня Така́кура, посвященная божеству Ина́ри (Ина́ри О-Ка́ми) в святилище Ко́удзу. От театра Такэмото-дза до неё около километра.

2. Ё́доя Тацугоро́ (1684-1717) - знаменитый своим экстравагантным поведением магнат. В пересчёте на современные доллары США его состояние в описываемый период приближалось к триллиону.

3. При строительстве замка Фуси́ми (1592-1594) в числе прочих отличился подрядчик Окамо́то, за что Тоётoми Хидэёси пожаловал ему небольшой остров Наканоси́ма в устье реки Ё́до по соседству с растущим городом Осака. Так возник торговый дом Ё́доя, а семейство Окамото получило новую фамилию. За последующее столетие Ёдоя обустроили остров, проложили к нему мосты и оборудовали на территории склады и причалы для хранения и транспортировки зерна, постепенно сумев взять под свой контроль львиную долю рисовой торговли.

4. Имя Тацугоро можно перевести как "Пятый отпрыск Дракона".

5. Эта легенда вдохновляла многих авторов. Свою версию изложил в рассказе "Святой" писатель Акутага́ва Рюно́скэ.

6. Острова Хатидзё́, расположенные в Филиппинском море в трёх сотнях километров от японских берегов, издавна служили местом ссылки политических преступников, а с 1704 года туда стали отправлять и уголовников.

7. Такэ́да О́ми (??-1704) - мастер-часовщик, создатель уникальных механизмов для кукол-каракури.

8. В 1703 году Тоётакэ́ Вакадаю́, бывший ученик Такэмото Гидаю, открыл собственный театр кукол "Тоётакэ́-дза", ставший главным конкурентом "Такэмото-дза". Соперничество между двумя театрами дало мощный толчок к развитию японского кукольного искусства.

9. А́и - Персикария (Persicaria tinctoria), растение из семейства Гречишных, листья которого традиционно используют для получения красителя "аидзомэ́", японского индиго.

Глава 4. От печали до радости

15-й день 7-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Осакский замок

Учитель Соан отсутствовал. Не вернулся он и к завтраку. Еду снова принесли в комнату, а на вопрос, почему, служанка ответила, что так заведено. В её голосе скользнуло удивление, и я вдруг вспомнил, что в замке Кофу было то же самое. Дворцовые порядки за месяц путешествия изрядно подзабылись: все дни до приезда в Осаку Его Милость неизменно звал разделить с ним трапезу, вот я грешным делом и подумал, что снова впал в немилость…

Судя по количеству лаковых коробок, завтрак был приготовлен на двоих. Стало быть, во дворце считают, что Соан уже должен вернуться?

Служанка подтвердила мои мысли. По её словам, “господин учитель” ещё накануне предупредил, что идёт в гости, отсутствовать будет ровно сутки. Поэтому вчера ни завтрак, ни обед на него не готовили, ужин же приносили трижды, но в комнате никого не было.

Любопытно, а Янагисава-доно знает, что его человек куда-то пропал? После недолгих колебаний я передумал завтракать и решил идти к князю, но прежде — посоветоваться с сэнсэем, либо, на худой конец, с врачом Абэ...

— Заходи, Сабуро... Рад тебя видеть… — слабым голосом произнёс с постели Годзаэмон. — Абэ отправился в город: во дворце не нашлось нужных лекарств, а свои у него кончились. Прости, не могу громко говорить…

— Как вы себя чувствуете, сэнсэй? Скорей бы уже выздоравливали!

— Успел соскучиться? — через силу улыбнулся наставник. — Намедни же виделись.

— Плохо мне без вас, — вздохнул я. — А вчера так вообще…

— Что, опять Соан лютует? Терпи и слушайся: он, конечно, строг, но человек честный и учитель хороший!

С трудом подавив желание рассказать о происшествии в Такэмото-дза, я перешёл к делу:

— О нём и речь, сэнсэй: господина Соана до сих пор нет!

— Странно… Его отпустили в гости к старому другу. Всего на сутки, по крайней мере, так сказал Абэ. Второй день пошёл... Что-то здесь не так.

— Вот и я о том же. Служанка говорит, ещё вчера к ужину должен был вернуться…

— Сообщи об этом господину, срочно! Думаю, он ещё ничего не знает.

***

В покоях Его Милости сильно пахло благовониями, а окна почему-то были закрыты. Не обращая внимания на духоту, князь беседовал с гостями, господином Отой и незнакомым самураем средних лет. Судя по одежде, это был кто-то из подчинённых градоначальника.

Едва я возник на пороге, как говоривший о каких-то ружьях Ота нехотя прервался, и все трое вопросительно уставились на меня, не скрывая удивления.

— Я тебя не приглашал, Сабуро, — нахмурился князь. — Почему ты врываешься без спроса?

— Ваша милость… Янагисава-сама! — выпалил я. — Простите за своеволие, но дело не терпит отлагательств: учитель Соан пропал!

— Хм… Причина уважительная, но воспитанные люди, прежде, чем войти, дают о себе знать — что бы ни случилось! — Его Милость обвёл взглядом своих посетителей. — Ладно, раз пришёл, оставайся, только молча. Продолжай, Ёсихиро!

Взрослые вернулись к беседе, я же смущённо поклонился и занял место поодаль, правда, не совсем удачно: шёлковая подушка оказалась неожиданно тёплой, до меня на ней уже кто-то сидел. Отличное дополнение к духоте! Пока я прикидывал, стоит ли пересаживаться, пальцы сами собой вцепились в мягкие края дзабутона — в волнении, а не для того, чтобы оценить даже с виду дорогую ткань. Там Соан исчез, а они про какие-то ружья! Странно… Может, и правда не стоит беспокоиться? Всякое бывает, загулял человек…

Судя по лицам присутствовавших, у них имелись дела поважнее. Знал бы, что так выйдет, первым делом бы позавтракал!

Я постарался утихомирить некстати напомнившее о себе пустое брюхо, а заодно унять беспокойные руки, для чего нашёл им новое занятие: сложил на животе и прислушался к разговору…

***

Вскоре стало ясно, что речь идёт вовсе не об оружии. Словом "тэппо", то бишь "ружьём", в Осаке называют одну рыбу. Другое её имя — “морская свинья”, или фуку, потому что умеет шаром надуваться и хрюкает.[1] При этом она колючая и ядовитая, но японцы всё равно её едят. Так мне дед говорил, а на вопрос, зачем есть отраву, когда в море разного другого полно, отвечал, что если тэппо правильно разделать, то яда остаётся самая малость (он в основном в печени и потрохах), и в этом суть: как бы ни устал человек, а поест той рыбы, и словно гора с плеч, так ему хорошо становится!

Если же тэппо готовить второпях или вовсе неумеючи, то отравиться ею проще простого. Травятся обычно насмерть, отчего острые на язык осакцы и прозвали фуку “рыба-ружьё”: повезёт, мимо промахнётся, ну а коли уж зацепит, значит, такова у едока судьба!

Странный всё же народ японцы: столько всякой всячины в морях и реках, а они…

От мысли о рыбном изобилии в желудке защекотало. Забыв о вчерашнем порезе, я погладил живот левой ладонью, успокаивая. Рана тут же дала о себе знать, щекотание в брюхе померкло, а затем и вовсе исчезло. Осталась только ноющая боль. Чтобы как-то от неё отвлечься, я весь обратился в слух…

— Как ему вообще это в голову пришло? — возмущался Его Милость.

— Видно, велико было искушение, — отвечал господин Ота. — Может, приятель уговорил?

— Да не ел Соан рыбу! Вообще на скоромное не глядел! У меня по этой части один Сабуро…

Князь скользнул по мне рассеянным взглядом и продолжил:

— Не верю! Да даже если и так, кто летом ест фуку? Или в ваших краях она по-другому устроена и в жару жир нагуливает?

— Это-то и странно, господин! — подал голос незнакомый самурай. — Вы правы, не летнее это блюдо. Но я собственными глазами видел тело: рот перекошен, члены сведены судорогой. Точно так от тэппо и кончаются. И крошки, крошки от рыбьей печени во рту и на груди!

— Маэда знает, о чём говорит, — подтвердил градоначальник. — Двадцать лет в страже, из них восемь на должности ёрики [2], …

— Хорошо, допустим, — вздохнул князь. — Но ведь он же в первую очередь самурай, и только потом учитель! Не мог не знать, что за рыбу-фуку имени лишают… [3]

— Точно так! — поддакнул градоначальник. — Я о том и своим не устаю напоминать: жизнь воина принадлежит господину, жертвовать ею ради собственной прихоти недостойно самурая! К сожалению, любителей тэппо меньше не становится, что в страже, что среди чиновников. На простолюдинов кивают: дескать, если тем дозволено, отчего самураям нельзя? Никакого понятия у людей…

— Всё равно не сходится. Крошки на одежде? Соан чистюлей был, каких поискать… — задумчиво произнёс Янагисава-доно. — Разве что только спьяну? Недаром ведь говорят, что и обезьяна с ветки падает…[4] Кстати, кто его нашёл?

— Стражники, господин, — ответил ёрики Маэда. — Обычный обход…

Я вздрогнул, только сейчас поняв, о ком идёт речь. По спине пробежал холодок, показалось, что шевельнулись не только волосы на голове, но даже подушка подо мной! Соан мёртв? Отравился рыбой? Не может быть…

— А что хозяин харчевни? И этот, друг детства — как его? — обратился Его Милость к градоначальнику. — Уже допросили?

— Скрылся, объявлен в розыск. Касай Наохиро, держит книжную лавку прямо у Синсайбаси.

Прозвучавшее название показалось смутно знакомым. Где же я его слышал? От терпкого запаха благовоний думалось плохо: Его Милость и раньше любил это дело, но сегодня курил слишком уж ядрёные...

— Синсайбаси? Тот самый мост, под которым нашли Соана? — уточнил князь.

— Он, красавец! Мы вчера проезжали его по дороге в Такэмото-дза… — охотно подтвердил господин Ота, но вдруг осёкся, словно сболтнул лишнего. Уже наметившаяся улыбка сползла с лица градоначальника, и оно вновь приняло подчёркнуто озабоченный вид. — Приказчик говорит, хозяина второй день нет. Лавка находится прямо в доме книжника, рано или поздно он туда вернётся. А пока я распорядился установить круглосуточное наблюдение…

“Лавка Отомацу Второго, это у моста Синсайбаси, — в памяти всплыло лицо юного монашка из Окуноина. — Передай отцу, что у меня всё хорошо, тем и отблагодаришь.”

Как тесен мир… Где-то рядом с родным домом маленького травника погиб вчера мой учитель. А мы в это время были совсем неподалёку! Может, я даже шёл по соседней улице, когда его убивали! В голове не укладывается: там же и ночью полно народу…

"А ведь я просьбу Конэна так и не выполнил!" — пронеслось в голове. Вспомнить бы раньше, но вчерашние события напрочь вытеснили из головы всё остальное, теперь же и вовсе не до того… Я снова прислушался к разговору взрослых…

— Хорошо, Ёсихиро, — донеслось до меня. — А что с харчевней?

— С харчевней разбираемся, — Ота вопросительно взглянул на своего подчинённого. — Там свои странности…

— Вот как? — поднял брови князь. — Что ты имеешь в виду?

— Позвольте пояснить, господин, — ответил вместо начальника ёрики Маэда. — Это я допрашивал хозяина харчевни. Он утверждает, что Касай и ваш человек заходили к нему вчера ранним вечером, но… не ужинали!

— Э... что же они там делали? — в голосе Его Милости скользнуло недоумение. — Откуда тогда крошки на одежде?

— Мы обыскали заведение, перерыли всё, включая яму с отходами: рыбьей требухи там полно, но от других пород. Хозяин божится, что отродясь тэппо не готовил, потому как не умеет. Свидетели подтверждают его слова…

— Свидетели? Среди ночи? Поздравляю, Ёсихиро, у тебя прекрасные ищейки! Это окаппи́ки[5] так работают?

— Здесь их называют тэса́ки, Ваша милость, — вежливо склонил голову польщённый градоначальник, — но в этот раз обошлись без них: просто подняли с постели соседей…

— И что, кто-то видел Соана?

— Да, господин! И не один человек, — кивнул ёрики. — по меньшей мере половина соседей завсегдатаи этого заведения и знакомы с Касаем…

По словам Маэды, учитель Соан со своим другом появились в харчевне примерно к часу Обезьяны[6] Книжника Касая здесь знали многие: его лавка стоит на той же улице, только с другой стороны моста. Еду гости не заказывали, пили чай, причём принесли его с собой!

— Закажи они обычный, никто бы и внимания не обратил! — веско произнёс ёрики. — А так… удивились. Сразу несколько свидетелей утверждают, что Касай попросил хозяина приготовить чай, который ему друг, господин Соан стало быть, привёз. Синтя[7], нового урожая!

— Всё верно, из Удзи. Мы провели там несколько дней, — кивнул Янагисава-доно. — Но неужели хозяин согласился? Еду они не заказывали, чай принесли с собой… Что ему с таких посетителей?

— Ваша милость, Осака, конечно, город торговый, да только не всё здесь вокруг выгоды вертится, — вмешался градоначальник. — Вы дальше послушайте…

— Хозяин гостей уважил, господин, — продолжил Маэда. — Свой чай в рёритяя[8] приносить, разумеется, не принято, но, во-первых, книжника там уважают, всё же сосед, причём не из последних. Во-вторых, гости и хозяина угостили: говорит, чай был превосходным. А в-третьих, они ему за хлопоты ни много ни мало тысячу монов отвалили, причём платил господин учитель.

— Вот как? Соан, конечно, на редкость честный человек. Был... Однако деньгами никогда не разбрасывался! — изумился князь. — С чего вдруг такая щедрость?

— Вот здесь и начинается самое любопытное! — воскликнул господин Ота. — Похоже, ваш слуга предвкушал выгодную сделку! Чрезвычайно выгодную…

***

Оказывается, учитель с книжником ждали в харчевне третьего. Со слов хозяина, гости обсуждали некую редкую рукопись, которую этот третий собирался продать, а Соан — купить. Вскоре появился и продавец — его владелец заведения прежде не встречал, потом все трое долго разговаривали, вроде как торговались. После чего встали и ушли.

— Что твои соглядатаи, Ёсихиро? — медленно, явно думая о чём-то другом, спросил князь. — Как думаешь, найдут этого продавца?

— Ищем, Янагисава-сама, — потупил глаза градоначальник. — Он не из самураев, мелкий торговец, из тех, что не чураются краденого. Это по словам хозяина харчевни — тот и внешность подробно описал, правда, под эти приметы в Осаке каждый третий подходит… Но как только книжник объявится, считайте, что продавец у нас в руках: очевидно, что именно Касай свёл его с вашим человеком!

— Нет, Ота, думаю, книжник давно мёртв. Соана отравили, теперь я в этом уверен. Неужели из-за рукописи?

— Но как же признаки? Судороги, крошки? К тому же погибший был навеселе: Маэда говорит, от тела прямо-таки разило вином…

— Разве непонятно? Подобрали похожий яд, а крошки насыпали на умирающего, чтобы запутать следствие. Убийцы не знали, что Соан не ест рыбу…

— Если это так, господин, — воскликнул ёрики Маэда, — возникает вопрос: зачем? Кому выгодна смерть вашего человека?

— Я всё же склоняюсь к случайному отравлению, — возразил господин Ота. —Думаю, ужинали они с приятелем где-то в другом месте, хорошенько выпили, благо повод имелся: удачная сделка. Ну а дальше как обычно: потянуло на подвиги. Что у Соана было в голове, никому не ведомо. Полагаю, он втайне давно мечтал вкусить запретного блюда, только случай не представлялся. Касай по пьяному делу помог другу эту мечту осуществить — он местный, наверняка знал, где рыбу-тэппо готовят. Когда же понял, какую услугу оказал, пустился в бега. Рукопись прихватил с собой, даром что редкая. Ничего, отыщем! И не таких ловили…

— А крошки на груди, господин, у пьяного обычное дело! — добавил Маэда. — Как и слюни и ещё чего похуже… Говорите, учитель чистюлей был? Так это на службе, а тут расслабился человек, с кем не бывает? Но если вы правы, и это убийство, то осуществил его явно сумасшедший! Хотя среди книгочеев каждый второй, мягко говоря, со странностями…

— Истинно так! — поддержал подчинённого господин Ота. — Сами посудите: ну кто в здравом уме осмелится поднять руку на слугу дома Янагисава?

— Вот это твоим людям и предстоит выяснить, — со вздохом прервал градоначальника князь и обратился к его подчинённому: — Работайте, Маэда! Задействуйте всех своих… тэсаки и постарайтесь до завтра хоть что-то вынюхать…

Ёрики Маэда с поклоном удалился, господин Ота, вполголоса перекинувшись с князем парой слов, поспешил следом.

— Уезжаете, Янагисава-сама? — спросил я, наблюдая, как господин достаёт из дорожного сундука свои одежды.

— Мы уезжаем, Сабуро! — поправил князь. — Иди, собирайся. Захвати сменную одежду и обувь, если не успел поесть — подкрепись, только быстро. Встречаемся во дворе!

***

Любопытно, куда это мы собрались? Видимо, далеко, коли речь зашла о сменной одежде. Ладно, дело привычное, а вот позавтракать, пусть и наскоро, действительно не помешает...

С такими мыслями я вернулся к себе и первым делом принялся за еду. Вот только от вида вещей погибшего учителя кусок в горло не лез, а на душе сделалось совсем тоскливо. Как глупо умер человек! Неужели виной всему злосчастная рыба-фуку? Нет, исключено! Его Милость прав: Соан скоромное на дух не переносил. Бывало, выговаривал наедине, что его тошнит от одного запаха — ведь по негласному распоряжению князя повара чуть не ежедневно баловали меня рыбкой...

Выходит, убили? Но как? Ведь учитель отлично владел мечом!

В Кофу остался Ямамото, тот самый начальник охраны замка, что лично сопровождал караван с вещами наследника. С недавних пор в его обязанности входило учить меня владению оружием и конной езде. Поглядев на то, как я управляюсь с клинком, господин Ямамото признал, что вряд ли сможет дать больше. Зато под его руководством я начал постигать азы “кюдзюцу”, искусства стрельбы из японского лука.

Надо сказать, луки у японцев совсем не такие, как наши: больше и мощнее, у меня несколько дней ушло только на то, чтобы научиться правильно натягивать тетиву. А самое непривычное — это хват: он расположен не посередине, а у нижней трети. Это оттого, что стреляют японские воины сидя, или в седле, или прямо на земле!

Однажды мимо места, где мы занимались, проходил учитель Соан. Было это на одном из первых уроков. Пока я пыхтел и краснел, пытаясь хоть раз попасть в цель, наставники разговорились. Слово за слово, и Соан предложил помериться силами на деревянных мечах-бокенах. Ямамото согласился, и схватка тут же состоялась. О, там было, на что посмотреть — я даже лук отложил! Соан всегда производил впечатление книжного червя, однако в тот день его будто подменили: книгочей бился с опытным воином почти на равных! Будь Соан повыносливее, неизвестно, чем бы всё закончилось…

Сейчас, глядя на оставленные им на столике принадлежности для письма и наполовину развёрнутый свиток — в свободное время Соан переписывал труд какого-то давно умершего китайского мудреца — я не мог отделаться от мысли, что с этим убийством всё очень непросто. Ёрики Маэда ни слова не сказал о мечах учителя, похоже, их не нашли. А между тем катане, которой владел убитый, больше ста лет, и выковал её знаменитый Канэса́да из Айдзу[9]! Соан сам показывал мне имя на черенке, когда рукоять новым шнуром перематывал. Так что ещё неизвестно, что ценнее — мало кому нужная рукопись или благородное старинное оружие. Вон сколько ронинов по стране шляется, да и шайки наподобие той, что верховодил разбойник Князь, наверняка не перевелись!

При входе в здешний дворец мечи, как и в Кофу, положено сдавать, но в город Соан наверняка отправился не с пустыми руками. Надо будет спросить об этом у Его Милости — что если учителя убили из-за катаны мастера Канэсады? Вот только как он, умудрённый опытом человек, подпустил к себе убийцу? Отчего не сопротивлялся?

«И на старуху бывает проруха! — возразил внутренний голос. — Дед твой годами на охоту ходил, пока однажды в ручей не свалился! Все мы под Богом ходим!»

Верно. Как там сказал Его Милость? И обезьяна, бывает, с ветки падает…

Стоило вспомнить о покойном деде, как в груди с новой силой зашевелилась проклятая грусть-тоска. Через силу дожевав давно остывшую кашу, я мрачно взглянул на нетронутый кусок жареной рыбы с икрой и потянулся к мешку с одеждой. Свежайшая камбала так и осталась лежать в лаковой коробке: вкусный запах лакомого блюда вдруг сделался сродни ядовитым миазмам…

***

— Выше голову, Сабуро! — такими словами встретил меня князь, меряя шагами площадку перед входом во дворец. В сторонке тихо переговаривалась немногочисленная свита — всего шестеро, все в походном и с дорожными мешками.

— Если человек выглядит печальным, значит, разум его отягощён посторонними мыслями, — продолжил Янагисава-доно, остановившись рядом со мной. — Это удел простолюдинов, а самурай должен улыбаться, как бы ни было тяжело у него на сердце. Не стоит думать о смерти, ни о чужой, ни о своей: став воином, ты уже мёртв. Уразумей это, и твои мысли будут направлены только на то, что действительно важно: верность господину, почтение родителям, смелость в бою. А ещё думай, как сослужить добрую службу нашему миру! Знаешь, чьи это слова?

— Нет, — честно признался я.

— Родного дяди твоего наставника Ямамото. Бывший самурай, после смерти господина ушёл в монахи. Теперь его знают как Дзётё, Асахияма Дзётё.[10] Сейчас он пишет книгу и в письмах к племяннику приводит целые куски из неё. Ямамото делится умными мыслями дяди со мной. Думаю, сочинение Дзёте ждёт большой успех: это настоящий кладезь мудрости и опыта![11]

— Наверное, чтобы жить так, как предлагает этот мудрец, нужно родиться воином. Я же…

— Неважно, кем ты был! — перебил князь. — Важно, кем стал: самураем! И доказал, что достоин этого звания. Герб на одежде и два меча за поясом — лишнее тому подтверждение. Что же до прочего… Твоя неожиданная исповедь немного спутала мои планы, но я уже знаю, как всё исправить. Потерпи, совсем скоро бакуфу признает в тебе самурая, тогда будет и жалованье… Вижу, ты уже улыбаешься? Только не говори, что из-за последнего слова!

Рот у меня действительно разъехался до ушей, но вовсе не от известия о деньгах: то, что самураи получают жалованье, не новость. Из неприметных ворот в дальнем конце двора вывели коней, и среди них знакомым огненно-чёрным пятном маячил …Уголёк!

Дело в том, что моего любимца в суматохе забыли на горе Коя. Туда мы прибыли всей свитой, полсотни человек, четыре норимоно, десяток коней. Неподалеку от ворот Даймон, тех самых, на достройку которых пошли в числе прочих и разбойничьи деньги (отец Гоген особо отметил вклад “братьев Сакана и Укана”, сожалея, что “столь достойных людей увлекла мирская суета”), люди князя встали на отдых, а мы отправились дальше, в храм Окуноин. Уже пешком и всего вчетвером: Янагисава-доно, врач Абэ, учитель Соан и я. На обратном пути отец Гоген выделил монахов с носилками для ещё слабого сэнсэя. Потом Годзаэмона пересадили в один из норимоно, а про Уголька вспомнили, когда уже подходили к Сакаи. Причём вспомнил о нём я!

Его Милость попенял Годзаэмону за нерадивость (под горячую руку досталось и мне), а поостыв, отправил обратно верхового с приказом забрать коня и прибыть вместе с ним в Осакский замок.

Похоже, Уголёк меня узнал: все кони шли смирно, опустив головы, и только он вдруг тихо заржал, тряхнул чёрной гривой и закивал, косясь тёмным маслянистым глазом в мою сторону.

Скакунов оказалось ровно восемь, и каждый был под седлом. За всю эту поездку сам Янагисава-доно садился на коня раза два, меня же не выпускал из норимоно. Как бы не опозориться, ведь я уже успел подзабыть, каково это — ездить верхом…

— Смотри, как Каума радуется! — князь тоже заметил необычное поведение Уголька. — Что ж, считай, что отныне он твой!

Я замер, не веря своим ушам: неужто не ослышался?

— Ну, что застыл? Дарю! — засмеялся Янагисава-доно. — Радуйся, Сабуро!

И что мне было ответить? Бурно выражать свои чувства недостойно благородного мужа, поэтому я ограничился лёгким поклоном и скупым “благодарствую вам за щедрость” — как учили. Да видно справиться с переполнявшим меня восторгом не удалось: поклон вышел низковат, а слова прозвучали так громко, что князь разом посуровел:

— Перед отъездом Ямамото уверял, что ты вполне освоился в седле. Покажи-ка, чему научился!

“А ну как не примет? — пронеслось в голове. — Что тогда?”

Мысль запоздала: я уже сидел верхом на Угольке, сжимая поводья, и всем телом ощущал, что теперь мы с ним одно целое: он не просто принял седока, но признал нового хозяина. Радостно и безропотно!

Круг по двору, шагом, затем рысью и в конце во всю прыть. Замирая от собственной смелости, я поднял Уголька на дыбы прямо перед князем! Показалось, что конь решил сделать то же самое ещё до того, как уловил движение поводьев — настолько ловко всё вышло! Осознание того, что это дерзость, способная оскорбить господина, пришло позже, когда кто-то из свиты возмущённо вскрикнул. Его Милость, однако, лишь лукаво прищурился, а потом шагнул навстречу и восхищённо хлопнул ладонью по моему седлу :

— Да ты лихой наездник, Сабуро! Когда только успел?

— Благодарствую, Янагисава-сама, но это всё наставник Ямамото… — смущённо пробормотал я, спешившись, и низко склонил голову, дабы не выдать ликования. — Он кого угодно научит…

— Ну вот и поглядим, надолго ли тебя хватит. Да брось ты кланяться! Эй, там — по коням!

***

Примечания:

1. Название рыбы-фу́гу из семейства Иглобрюхих буквально переводится как "речная свинья", так как в древности этих морских рыб, способных издавать звуки, похожие на хрюканье, обычно ловили в устьях рек, куда они заходят на нерест. Слово пришло в японский язык из Китая, но вплоть до 20 века его произносили как "фу́ку" ("фугу" звучит как "несчастье" или "увечье", в то время как "фуку" означает "удача", "везение")

2. Ё́рики (яп. "помощник") — исполнительные чины в управленческих структурах сёгуната, примерный аналог российских приставов. В Осаке на каждого из двух ма́ти-бугё́ (градоначальников), посменно с интервалами в месяц возглавлявших город, работало по 30 ёрики, большая часть из которых занималась судебным делопроизводством, и лишь шестеро — следственным делом.

3. Самураям строго запрещалось есть рыбу-фугу. За это наказывали вплоть до "лишения фамилии", то есть увольнения со службы с одновременным исключением из воинского сословия: человек становился даже не ронином, а обычным простолюдином.

4. "Даже обезьяна падает с дерева" (Са́ру мо ки кара́ оти́ру) — японская пословица, говорящая о том, что и самый опытный человек может ошибиться.

5. Окаппи́ки (яп. "притянутые со стороны") — грубое прозвище внештатных сотрудников из простолюдинов, подручных городовых-доси́нов, которые нанимали их в частном порядке. Окаппики занимались патрулированием улиц, слежкой, задержанием правонарушителей. Несмотря на частое использование в современных книгах и сериалах, название никогда не использовалось самими сотрудниками.

6. Час Обезьяны — промежуток времени между 15 и 17 часами.

7. Синтя́ («новый чай») — первый чай, собираемый из молодых листьев весной, до начала основного сезона. Стоит дороже обычного и особо ценится любителями за мягкий вкус и более яркий аромат, чем у чая основного сбора.

8. Рёритя́я (букв. "чайная с едой") — с середины XVII века начали появляться заведения, с одной стороны, обладавшие функционалом традиционных чайных домов, но одновременно предлагавшие комплексные обеды, а позднее и более изысканные блюда. Именно на этой основе возникнут привычные сегодня рестораны японской кухни с татами на полах и отдельными кабинетами с видом на сад. Рёритя́я обычно открывали рядом с известными местами для привлечения отдыхающих и паломников, здесь также проводились собрания любителей каллиграфии и рисования, устраивались поэтические состязания, и в какой-то момент подобные заведения стали излюбленными местами общения творческих личностей.

9. Под известным псевдонимом А́йдзу Канэса́да работало, начиная со второй половины XVI века, одиннадцать поколений мастеров-оружейников, последний из которых умер в 1903 году.

10. Асахия́ма Дзётё́ — "Дзёте с горы Аса́хи", позднейшее прозвище самурайского философа Ямамо́то Цунэто́мо (1659-1717). После смерти своего господина он стал буддийским монахом Дзётё и ушёл в отшельники.

11. Размышления Ямамото Цунэтомо были записаны самураем Цурамо́то Тасиро́ и опубликованы в 1716 под названием «Хагакурэ́» («Сокрытое в листве»). Книга оставалась малоизвестной вплоть до 1930-х годов, когда пришедшие к власти милитаристы начали пропагандировать и активно тиражировать её как выдающееся произведение, посвящённое воинским идеалам. Собственные же дневники Ямамото Цунэтомо по иронии судьбы увидели свет лишь в 1986 году, да и то в специализированном журнале.

Глава 5. Чёрно-белое утро

15-й день 7-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Осака и окрестности.

Место, куда мы вскоре прибыли, оказалось каким-то храмом. Три огромных знака в резной раме над высокими воротами гласили: “Исси́н-дзи”[1]. Храм Единого Сердца?

От замка досюда было рукой подать: мимо Дотонбори и чуть дальше на юг, я хорошо запомнил улицы, по которым ехал вчера на представление. Для чего тогда сменная одежда? Или это лишь остановка? Хотел спросить у князя, но его быстро куда-то увели встречавшие у ворот священники в белых одеждах.

Самураи из свиты хоть и не подавали виду, однако нет-нет да и косились на свои дорожные мешки, притороченные к сёдлам. Видать, тоже недоумевали. Обращаться к ним я не стал: на бесстрастных лицах читалось одно — от пустопорожних домыслов толку нет, вернётся господин и всё объяснит.

Его Милость не заставил себя долго ждать. Вскоре он появился на подворье в сопровождении монаха в белом. Молодой служитель держался сзади, неся в руках ворох какого-то тёмного тряпья. Завидев господина, свита выстроилась в ряд и замерла в ожидании. Не остался в стороне и я.

Князь обвёл наш строй хмурым взглядом и произнёс короткую речь, которая всё объяснила:

— Вижу по лицам, что удивлены, но у меня для вас плохие вести. Погиб наш соратник Кагава Соан! Убийцу ищут и непременно найдут. А здесь мы для того, чтобы проводить его в последний путь. Этот храм выбран мною неслучайно. Отсюда руководил сражением за Осакский замок Токугава Иэясу, наш первый сёгун. После войны он взял Иссин-дзи под своё покровительство. Наследники Иэясу по сей день следуют завету своего великого предка, и лучшего места для упокоения воина и верного слуги дома Токугава, каким был Соан, не найти. Несмотря на то, что похоронные шествия в городах ныне запрещены, для нас готовы были сделать исключение. Однако я отказался: негоже самураям уподобляться выскочкам из простолюдинов, для коих прощание с покойными лишь повод похвастаться своим богатством! Согласно древнему уставу Тайхо́[2], воину, павшему в походе, полагается огненное погребение. Соан чтил закон Будды, почтим этот закон и мы. Городские уложения предписывают проводить такие обряды исключительно ночью, дабы дым от погребальных костров не беспокоил жителей, но, учитывая чрезвычайные обстоятельства, нам пошли навстречу. После окончания выдвигаемся в Мияко: наша задача — доставить часть праха Соана в семейный храм его рода. Другая часть будет захоронена здесь. А сейчас — разбирайте камисимо́[3]!

Самураи один за другим начали подходить к монаху — тряпьё в его руках оказалось особой одеждой для похорон. Одинакового размера и без каких-либо знаков. Верхняя часть представляла собой накидку с широкими плечами без рукавов, нижняя была похожа на короткий, до колен, передник с завязками. Я уже видел, как что-то подобное надевают по торжественным случаям высокопоставленные особы, но там цвет верха отличался от низа, который к тому же стелился по земле. Здесь же все облачались с головы до ног в чёрное, и это показалось мне странным, ведь, как известно, похоронные одеяния у японцев белые. Встречавшие нас монахи, к примеру, все были в белом — поначалу я этому удивился, теперь же всё встало на свои места. Непонятно только, почему нам принесли чёрное...

Его Милость получил своё камисимо первым и ловко нацепил его прямо поверх одежды. Свита последовала примеру господина, я решил не отставать, но запутался в лентах-завязках. На помощь пришёл Янагисава-доно собственной персоной! Закрепляя на мне передник, князь шептал:

— Привыкай, Сабуро! Это не последние да́би-ни-фу́су[4] в твоей жизни. Обычных похорон будет ещё больше. Смерть — часть жизни, не стоит её страшиться. Бояться нужно ответа за свои земные поступки, и здесь Соану можно только позавидовать: честнее человека я не встречал...

Я не придумал ничего лучше, чем спросить про чёрные одеяния, на что получил немного пугающий ответ:

— Это цвет земли, принимающей гроб[5]. А ещё — цвет углей погребального костра. По окончании ритуала камисимо нужно будет сдать: оно примет на себя всю скверну и подлежит сожжению...

***

“Привыкай, Сабуро…” Легко сказать! На Камчатке хоронят по-разному. Где-то покойников закапывают, обязательно вниз головой, чтоб с пути не сбились — тот свет у нас, как известно, расположен под землёй. Где-то относят на особую скалу и там оставляют на волю ветрам и дождям. Мёртвую плоть клюют птицы, и считается, что это хорошо: чем быстрее останется один костяк, тем легче будет душе в её странствии к предкам. А где-то тело отдают на съедение псам: собачий век недолог, и в посмертии эти животные станут верно служить тому, кто не пожалел для них частицу себя…

В нашем племени умерших сжигают. Немудрено, что дед-японец к такому обычаю относился с пониманием. Себя, правда, завещал похоронить в земле. Отец собственноручно сколотил родителю своей жены гроб. А потом выбил на могильном камне имя покойного. По-японски, прежде попросив меня правильно всё написать…

Огненного погребения отец не понимал, называл его “поганым”, хотя как-то поведал, что в древности русские тоже хоронили покойников на кострах.

Что же до камчатских племён, то при столь разительных отличиях все они одинаково строго блюли общее правило: детям запрещалось глядеть на покойников. Мне тоже не дали проститься с дедом: на этом настояла бабушка. Причину не объяснила, ограничившись коротким: “Насмотришься ещё”…

И вот теперь я не знал, куда деваться. Глядеть на огромный костёр, в считанные мгновения поглотивший обтянутый белым шёлком домик, не хотелось. Не из-за древнего нашего запрета: делалось тошно от одной мысли, что там сейчас сгорает знакомый человек. Суровый, строгий, не слишком приятный в общении, он много дней делил со мной стол и кров, родным не стал, но и чужим давно не был...

Высокие голоса монахов, равнодушно читающих молитву, отвратительная мешанина из запахов благовоний и жареного мяса — всё это угнетало. Казалось, что молитве не будет конца, дым от огромного костра становился всё удушливее, вдобавок начала давать о себе здешняя жара, к которой я никак не мог привыкнуть. Лето-летом, но если с раннего утра так припекает, что-то будет днём?

Князь со свитой застыли как изваяния, глядя на бушующее пламя. За всё время ни один из самураев не сдвинулся с места, и только всполохи огня гуляли взад-вперёд по окаменевшим лицам, покрытым мелким бисером пота. Монахи не унимались, от пения и запахов начала кружиться голова. Страшно хотелось пить, но утолить жажду было нечем, да и, по всей видимости, нельзя.

Решив во что бы то ни стало сдюжить, я копил во рту слюну, представляя, что перекатываю языком сливу-умэбоси, и смотрел на кусты. Место для погребального костра окружал лёгкий забор из жердей, сплошь укрытый белой тканью. Сбоку, однако, оставалось открытое пространство, своего рода вход. Через этот просвет я и глядел на пышный кустарник, что рос шагах в двадцати, у самой стены. Вид зелёных листьев в сочетании с воображаемой кислятиной помогли, жажда понемногу отступила, но тут с меня совсем некстати ручьём полил пот: следящий за огнём не монашеского вида мужичок в застиранном сером косодэ только что подкинул в костёр свежие поленья, и пламя забушевало с новой силой.

Начало ломить виски, в горле опять встал сухой комок. Рассудок заметался в поисках новой кислой сливы, взгляд устремился к спасительным кустам. Вот только вместо облегчения мне привиделось чёрт знает что!

Мангут. Маленький, почти щенок. Высунувшись из ветвей, он стоял на задних лапах и щерился. Прямо на меня. Затем наискосок провёл растопыренными когтями по тощему животику, высунул длинный бледный язык, закатил глаза и …исчез. Там, где только что стоял зверёк, остался висеть большой тёмно-синий платок! Тяжёлые края, обшитые золотой нитью, зловеще колыхались на ветру…

“Гибли тануки

В ужасных муках:

Мех их детей

Соблазнил злых людей!”

— сам собой сложился в голове стишок. Короткий и страшный в своей простоте. Грудь сдавило, стало трудно дышать. Платок на ветвях расплылся в тёмное пятно. Провожая его мутнеющим взором, я почувствовал, как земля уходит из-под ног.

***

— Очнись, Сабуро! Господин недоволен!

Голос показался знакомым. Верно, это же силач Кидо, самый молодой в свите, если не считать меня, но при этом и самый могучий. Надо же, столько слов зараз, да ещё и складно! Обычно Кидо предпочитает молчать и слушать. Рот открывает изредка и, как правило, невпопад, из-за чего над ним подшучивает вся свита. Смеяться над силачом можно без опаски: парень на редкость миролюбив…

Широкая жёсткая ладонь ласково похлопала меня по щекам, и в рот полилась живительная холодная влага.

Я открыл глаза, пытаясь понять, где нахожусь. Какая-то комната: белёные стены, дощатый потолок... А, неважно! Главное — это деревянный пол подо мной, он такой прохладный... И ветерок: окна и дверь распахнуты настежь — как и мои одежды. До чего же хорошо дышать полной грудью!

Заметив, что я пришел в себя, Кидо с улыбкой кивнул, сунул мне флягу и тихо удалился.

Вскоре в комнату вошёл князь:

— Не вовремя, Сабуро, не вовремя!

— Простите, я опять вас подвёл... Это от духоты, не со страха.

— Ты жив, остальное сейчас не имеет значения. Что до обморока, такое и со взрослыми случается. Не ты первый, не ты последний…

— Янагисава-сама, а вы тануки видели? — не вытерпел я. — Или платок? Там, в кустах у стены…

— Боюсь, тебе придется остаться, — покачал головой князь. — Жаль: в Мияко нас ждёт празднество, какого больше нигде не увидишь, а ты до сих пор бредишь.

— Празднество? — ахнул я. — Разве можно веселиться, когда Соана убили?

— Это не обычный праздник. Сегодня главный день Обона[6]. Разве твой дед его не отмечал?

— Отмечал… — смутился я. — Просто из головы вылетело, в этакой-то круговерти!

— Признаться, у меня тоже… Соан напомнил, как ни ужасно это звучит. Теперь появился ещё один повод, печальный и безотлагательный. К сожалению, времени у нас в обрез, я своим даже на могилу Тадатомо не дал сходить.[7] Мы едем в столицу, а ты оставайся. Скажу, чтобы принесли постель. Отдыхай, Сабуро, и поскорее набирайся сил!

— Постойте, — вскочить на ноги вышло на удивление легко. — Я с вами!

— Ты уверен? — поднял брови князь. — Дорога неблизкая, двенадцать ри в седле. День сегодня жаркий…

— Уверен! — воскликнул я. Оставаться одному в храме, где по ночам жгут покойников, не было ни малейшего желания. — Главное, воды побольше взять и шляпу не забыть!

***

Солнце давно перевалило за полдень: судя по всему, погребальный костёр жгли часов шесть. Как наши выдержали — ума не приложу, но на лицах самураев не было ни малейшего признака усталости. Грешно говорить, но в душе я был рад, что опозорился. Зато дальнейших мучений избежал. Подумать только: шесть часов в такой духоте!

Чем дальше мы удалялись от храма, тем сильнее крепла во мне уверенность, что маленький мангут с платком были просто видением. Нельзя всё принимать близко к сердцу! Вон, даже стихи начал сочинять! “Мех их детей соблазнил злых людей” — раньше за мной такого не водилось...

Совесть пыталась возражать, разуму пришлось повысить голос:

“Это всего лишь животные! Ты вырос среди звериных шкур, зимой тебя согревал мех лисиц и собак!”

“Лисиц, а не лисят! — спорила совесть. — Собаки гибли сами, на них ни у кого бы рука не поднялась, тем более на щенков!”

“Когда охотник убивает самку, её детёныши гибнут от голода. Сколько таких собольков обрёк на смерть твой любимый дед? А ты, ты сам — скольких нерп освежевал, ни мало не беспокоясь об их потомстве?”

“С нерпами я маме помогал! Охотник, если он настоящий, добывает взрослого зверя. Самец или самка — издали не разобрать. А вот умышленно убивают мальков только негодяи!”

“Между взрослым зверем и растущим разница одна: размер шкуры. Японскому купцу понадобились маленькие. Для чего — не имеет значения, ведь никаких законов он не нарушал, князь Янагисава всё тебе объяснил. Детенышей, конечно, жаль, их родители поступили как герои, но что было, то прошло. Побереги рассудок, а то так и будут мангуты с платочками мерещиться! Лучше думай о том, кто твоего учителя убил: вот где настоящее преступление!”

Совесть ещё немного побурчала и согласилась: главное сейчас действительно дело Соана. Кто его убил, неизвестно, но убили неслучайно. Перво-наперво нужно выяснить причину, а там уже и до самих злодеев недалеко!

Ота с Маэдой уверены, что дело в купленной Соаном рукописи. А что, если они ошибаются, и учителя просто хотели ограбить? Завладеть старинным мечом? Деньги он потратил, если какие оставались, то явно немного, а вот меч — был. Был и исчез. Я ещё в замке хотел спросить о нём у князя! Вот с этого и надо начинать…

Поделиться с Его Милостью подозрениями удалось не сразу. По узким, запруженным людьми улицам Осаки мы были вынуждены ехать гуськом, пробираясь сквозь толпу (Янагисава-доно очевидно не желал злоупотреблять своими возможностями), а когда город остался позади, сразу понеслись во весь опор. В голове теперь сидело единственное желание: не опозориться! Одно дело — ездить по кругу под наблюдением господина Ямамото, к тому же с перерывами, когда наставник объяснял те или иные ошибки, и совсем другое — оказаться среди умелых наездников, которые хотят как можно скорее добраться до места! Не отстать, не выпустить случайно поводья (больная ладонь постоянно давала о себе знать), не потерять равновесия, словом, не опростоволоситься — больше я ни о чём не думал…

К счастью, Уголёк не подвёл: ни разу не сбился с шага, бежал ровно, можно сказать, летел над землёй, легко и как-то задорно. Настроение скакуна передалось и мне: если поначалу в его фырканьях чудилась насмешка, то теперь я понимал, что таким образом Уголёк пытается меня подбодрить.

Когда-то давно отец рассказывал, что особо ценятся кони, которые от природы двигаются, переставляя сначала ноги с одного бока, затем с другого. Лошадей я тогда видел только на картинках, но хорошо запомнил, что всадник при этом слышит не дробь копыт, а звук двух ударов о землю, будто конь не на четырёх ногах скачет, а бежит, как человек, на двух. Называется это иноходью, потому что необычно: большинство коней так не могут…

Уголёк был настоящим иноходцем, просто раньше я не обращал на это внимания. Ехать на нём оказалось гораздо легче, чем на скакунах из конюшни замка Кофу, и вскоре я приноровился. Теперь можно было и поговорить.

Как раз и случай представился: позади осталось десятка два вёрст, когда Его Милость приказал сбавить скорость. Придержав своего коня, он дождался, пока мы поравняемся:

— Что, Сабуро, уже мечтаешь о привале?

Прозвучало соблазнительно, но я мотнул головой.

— Терпение — великое достоинство! — усмехнулся князь. — Половина пути позади, посмотрим, как ты справишься со второй!

— Можете быть уверены! — улыбнулся я. — Меня другое беспокоит: где оружие учителя Соана? Его катана больших денег стоит…

Несколько мгновений Его Милость молчал, затем пристально уставился на меня:

— Считаешь, дело в мече? Действительно, как я сразу не подумал?! Ведь если на теле Соана было оружие, его обязаны передать мне! Значит, люди Маэды ничего не нашли... Молодец, Сабуро! Такое вполне возможно. Отобрать силой не осмелились, решили прибегнуть к яду…

— Вот и я так думаю. Сами посудите: что легче продать, старинный клинок знаменитого мастера или какую-то там рукопись?

— Не скажи: рукописи бывают поистине бесценными! Но ты прав, за катану, которой владел покойный, можно быстро выручить крупную сумму. Странно, что Ота с Маэдой до этого не додумались! Наверное, решили, что Соан пошёл в гости без оружия. Знать бы, что там на самом деле произошло…

— Янагисава-сама, мне в Осаке как раз нужно заглянуть в одно место, — начал я. — По делу…

— Я же тебе сказал: о том, чтобы навестить дедову родню, даже не думай! Сие не обсуждается!

— Нет, это совсем другие люди…

И я рассказал князю о семье маленького травника, что выхаживал сэнсэя. Услышав, что ещё до покушения Конан снабдил нас травой, которая затворяет кровь, Его Милость воскликнул:

— Вне всякого сомнения, она и спасла Годзаэмона! Как вернёмся, вместе поедем к отцу этого Конэна. Хочу лично его поблагодарить: хорошего сына воспитал!

— А заодно осмотрим книжную лавку, она ведь тоже у Синсайбаси! — добавил я.

— Не господское это дело — лавки обыскивать! — возмутился князь. — Хотя постой: ты имеешь в виду… следы, которые оставляют в воздухе клинки?

— Именно так! Покойный учитель показывал мне свою катану совсем недавно и даже дал подержать! Сам в это время вспоминал мастера, что выковал клинок, говорил об особой красоте узора на лезвии… Впрочем, сейчас это неважно, главное, я держал её в руках! Что, если попытаться проследить дальнейший путь меча? Нужно только откуда-то начать, и книжная лавка — самое подходящее место, ведь она находится в доме, где учитель провёл целую ночь. Там должно быть полно этих самых следов!

— Сабуро, ты поистине дар богов! Если удастся найти убийц… Завтра к полудню вернёмся в Осаку, в запасе будет меньше двух дней — нужно уложиться в этот срок. Задержать правительственный корабль я не смогу: на нём повезут ценный груз для сёгунского дворца.

— Если сумею напасть на след, хватит и суток…

— Уж постарайся! Гнать коней больше не будем: тебя теперь беречь нужно. Свита, конечно, начнёт ворчать: какой самурай не любит быстрой езды, ну да ладно...

— Тише едешь, дальше будешь, Янагисава-сама!

— Очередная заморская поговорка? — невесело усмехнулся князь. — Я ещё не забыл ту, про полосатую жизнь. Моё пребывание в Осаке омрачено позором, Сабуро. Сначала тануки, потом смерть Соана... Поистине чёрная полоса, но в наших силах её прекратить. Меч Соана непременно приведёт к убийцам!

Честно говоря, я вовсе не был уверен, что смогу нащупать следы похищенного клинка. В прошлый раз мне это удалось, но тогда в руках был короб, сохранивший отпечаток меча Такэды Сингэна, сейчас же оставалось полагаться только на память. Эх, не вовремя мы едем в Мияко! Пока я ещё мог представить образ катаны учителя, но что будет через день или два? Уголёк, конечно, бежит ровно, только когда все мысли о том, чтобы в седле не оплошать, о чём угодно забудешь!

Кивнув Его Милости, я придержал коня, дождался, пока не только князь, но и вся свита уйдёт вперёд, и поплёлся в хвосте, пытаясь поподробнее вспомнить, как выглядел меч Соана…

***

Янагисава-доно своё обещание сдержал: вторую половину пути мы проехали неспешной рысью. Уставшие члены отдыхали, и я смог сосредоточиться. Постепенно в памяти возник образ пропавшего клинка во всех подробностях. Пальцы хорошо запомнили шероховатость кожаной оплётки рукояти, лаковую гладь старинных ножен и литую цубу[8] тонкой работы — на ней была изображена маленькая, но зубастая и несомненно отважная черепаха с вытянутой в попытке укусить тонкой морщинистой шеей… Булатный узор стоял перед глазами так ясно, словно я видел его наяву! Жаль, учитель не позволил оценить изгиб лезвия и его острие, лишь наполовину выдвинув меч из ножен. Это правило я знал: обнажить клинок целиком значит намеренно оскорбить того, кто рядом.

Впрочем, даже без этого воспоминания оказались неожиданно яркими, и в конце концов я успокоился: стало ясно, что воспроизвести их вновь спустя день-два не составит большого труда...

***

…Дорога тянулась вдоль широкой, полноводной реки. Я слышал, что она называется Ёдо, течёт от южных предместий Мияко, у Осаки впадает в море, а перед этим образует несколько рек и речушек поменьше, на которых и стоит огромный город.

Жизнь на реке Ёдо кипела вовсю: почти непрерывным потоком в обе стороны по ней двигались десятки разномастных лодок, гружёных плотов и странного вида судов — почти плоских, без бортов, доверху заставленных бочками, ящиками или огромными тюками. Одни направлялись в Осаку — эти спокойно плыли вниз по течению, другие шли вверх, в сторону столицы, на вёслах: паруса имелись далеко не у всех, да и те были убраны по причине полного безветрия. Время от времени нам встречались бредущие вдоль берега тощие мужики — их жилистые тела были обмотаны длинными верёвками. Ватагами по десять и более человек рабочие тянули гружёные суда против течения.

Многие лодки перевозили людей — будь у Его Милости больше времени, он вполне мог бы обойтись и без коней. Совсем недавно князь жаловался Годзаэмону, что ему давно опостылели и лошади, и норимоно…

Имеем, однако, что имеем: если господин решил ехать верхом, слугам остаётся только подчиниться и соответствовать. Его Милость, несмотря на возраст, держится молодцом, о свите и говорить нечего. Я прислушался к себе — осталось немного, сегодня уже точно не оплошаю. Думать о том, что завтра предстоит обратный путь, и тоже в седле, не хотелось. Тут и новые впечатления подоспели: мы подъехали к большой крепости, стоящей в излучине сразу трёх рек…

***

Янагисава-доно о чём-то беседовал со встретившим нас самураем важного вида, похоже, тот был здесь главным. Люди князя столпились в сторонке, наблюдая, как местные стражники поят наших коней. Я пристроился рядом, не преминув прежде нацепить на нос тёмные очки. На всякий случай: скрывать цвет моих глаз от свиты нужды, разумеется, не было, а вот насчёт посторонних имелись сомнения. Никто, впрочем, не обратил на это внимания: все вокруг носили шляпы, так что и лиц у многих было не разглядеть…

— Мы почти у цели, — донеслось до меня. — Жаль, в конце плелись как черепахи!

— Всё лучше, чем на лодке плыть, — возразил другой голос. — В такую-то жару!

— Что верно, то верно: по реке бы у нас троекратно больше времени ушло, — присоединился третий.

— А представьте, если б ещё и самим грести пришлось!

— Ну ты загнул: когда такое было? Своих наш господин всегда щадит…

— Вот поэтому мы в седле, а не на вёслах!

Посмеявшись, самураи принялись обсуждать замок, называвшийся точно так же, как и река, вдоль которой мы ехали. Огибая крепостные стены с севера и юга, здесь сливались воедино две другие реки, Кацура и Удзи, и дальше до самой Осаки текли уже под названием Ёдо. Своим именем замок как бы обозначал место, где начиналась новая река. Построили крепость Ёдо лет восемьдесят назад для защиты …пруда. От пруда, впрочем, осталось только название, Оикэ, а сам он превратился в настоящий речной порт![9]

Сразу за замком блестела в лучах закатного солнца водная гладь, раскинувшаяся на несколько вёрст. Величиной она могла поспорить с большим озером: здесь во все стороны двигались десятки гружёных судов и больших лодок. Глубины очевидно не хватало, но это было только преимуществом: лодочники могли орудовать одними шестами, даже самыми крупными судами легко управляли всего три человека — двое с шестами по бортам, один сзади на руле.

Несколько дней назад мне уже довелось бывать в этих местах: где-то южнее проходит торная дорога, мы ехали по ней, направляясь из Удзи на гору Коя. Учитель Соан тогда рассказывал, что ещё при Хидэёси пруд Оикэ дважды расширяли, а затем обнесли высоким земляным валом. Вон в тех горах на востоке стоял когда-то Фусими-дзё, личный замок правителя с роскошным дворцом внутри — там даже чайная комната была сделана из золота![10] А порт на Оикэ служил важным рубежом на водном пути между Мияко, Осакой и дворцом Тайко. Потом замок разрушило землетрясение, его отстроили заново, но спустя годы решили всё-таки снести. Тогда-то и возвели крепость Ёдо, ведь оставлять без присмотра такое место нельзя: по реке Удзи, что берёт начало в озере Бива, самом большом в Японии, с севера везут зерно, много зерна. Что-то идёт отсюда в государеву столицу, но большая часть урожая направляется в Осаку и далее морем в Эдо. Иначе эти огромные города не прокормить!

***

Остаток пути мы проделали за каких-то полчаса, если не меньше. Когда впереди показались городские стены, я решил нагнать князя, ехавшего впереди с задумчивым видом. Держаться вровень с господином без особого приглашения мне было не по чину, а поговорить хотелось: когда ещё доведётся побывать в городе, где живёт японский царь! Я придержал Уголька так, чтобы его голова оказалась на уровне княжеского седла и принялся сверлить глазами спину Его Милости в надежде, что рано или поздно он обратит на меня внимание.

Долго ждать не пришлось: почувствовав посторонний взгляд, Янагисава-доно обернулся, молча оглядел меня с ног до головы, благосклонно кивнул и вновь погрузился в раздумья. Выждав немного, я поравнялся с ним. Также молча: на глазах у свиты следовало соблюдать правила: попусту тревожить господина запрещено, коли соизволит, заговорит первым. Таким вещам покойный Соан научил меня в первую очередь, а вот с какой стороны держаться, я запамятовал, хотя он и об этом не раз твердил. Подъехал на авось справа и, кажется, угадал…

***

Примечания:

1. Исси́н-дзи (яп. Храм Единого Сердца) — один из старейших храмов школы Дзёдо́-сю (Буддизма Чистой Земли). Основан в 1185 году. С конца XIX века получил широкую известность благодаря памятникам, сделанным из смеси глины и пепла тел десятков и сотен тысяч кремированных последователей Дзёдо-сю.

2. Имеется в виду т.н. Кодекс Тайхо́ (яп. Тайхо́ рицурё), принятый в 701 году свод законов, регулирующий различные стороны жизни японского общества.

3. Ка́ми-симо́ (яп. "верх и низ") - разновидность официальной и церемониальной одежды, как правило, из конопляных тканей. Существовало несколько типов камисимо, в зависимости от повода, статуса человека и т.п. варьировались цвета, наличие или отсутствие узоров, размеры некоторых частей (ширина плеч, длина нижней юбки).

4. Да́би-ни-фу́су (букв. "закрепление за "даби") - старинное японское название кремации. Слово "да́би" — искажённое заимствование из пали, языка буддийского канона (jhāpeti - сожжение).

5. Дорогостоящая кремация оставалась традицией буддийского духовенства, а также части аристократии и самурайства вплоть до 1870-х годов. Подавляющее большинство умерших предавали земле. Типичный гроб имел форму бочонка. В 1873 году правительство Мэйдзи пыталось запретить кремацию, но соответствующий закон был отменён под давлением буддистов спустя всего два года. В ХХ веке кремация стала доминировать и сегодня является основным способом погребения (более 95% всех случаев)

6. Бон (Обо́н) — традиционный праздник поминовения усопших. В старину его отмечали с 13 по 15 день седьмого месяца по лунному календарю. В настоящее время даты в разных регионах Японии варьируются, на большей части территории страны это 13-15 августа.

7. Хо́нда Тадато́мо (1582-1615) — самурай, даймё, политический и военный деятель. Печально прославился своим пьянством, но к летней кампании 1615 года бросил пить и проявил себя храбрым и талантливым командиром. Скончался от ран в ставке сёгуна при храме Иссин-дзи, где и был похоронен. Перед смертью сожалел об ошибках, вызванных пристрастием к алкоголю. Его последние слова: "Тот, кто придёт меня помянуть, возненавидит вино: мой дух ему в том поможет". Был обожествлён народной молвой под прозвищем "Ками, запечатывающий сакэ", его могилу до сих пор посещают пьяницы, желающие расстаться с пагубным пристрастием.

8. Цу́ба - своего рода гарда японских клинков. Помимо практического (упор для кисти) значения, цубы считались одними из немногих разрешённых самураям украшений, поэтому их отливали в узорчатых формах, часто дополнительно инкрустировали золотом, серебром, перламутром. В наше время являются объектом коллекционирования.

9. Замок Ё́до (яп. Ё́до-дзё) — крепость, построенная в 1613-1625 годах для контроля за речным судоходством и защиты города Киото с юга. Аналогичное название носила располагавшаяся неподалёку резиденция знаменитой Ёдоги́ми (1569-1615), наложницы, ставшей второй женой Тоётоми Хидэёси и матерью его наследника.

Пруд Оикэ́ (букв. "Большой Пруд", более позднее название: О́гура-икэ́) — несуществующее ныне озеро с периметром в 16 км и площадью более 8 кв. км. Вплоть до 1931 года использовалось в качестве транспортного узла на речном пути от озера Би́ва до Осаки и выполняло важную функцию водоотвода во время тайфунов и наводнений. В 1932-1941 годах озеро было засыпано и превращено в 800 га сельскохозяйственных земель.

10. В 1585 году для Тоётоми Хидэёси была изготовлена передвижная чайная комната, внутри и снаружи отделанная сусальным золотом. Чайные принадлежности за исключением венчика для взбивания чая и тканевых изделий также были либо позолочены, либо отлиты из золота. Комната размером в 3 татами (примерно 2,8 на 5,7 метра) сопровождала Хидэёси в официальных мероприятиях. После окончания строительства в 1596 году новой резиденции правителя, замка Фуси́ми, хранилась в тамошнем дворце. В дальнейшем была утеряна, обстоятельства неизвестны. В настоящее время в ряде японских замков, музеев и храмов можно увидеть искусно выполненные полноразмерные реплики.

Глава 6. В древней столице

15-й день 7-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Мияко.

Разговор заладился не сразу. Янагисава-доно всё думал о своём и разомкнул уста, лишь когда впереди показались городские стены, а привычные дорожные звуки — редкие голоса путников, скрип сёдел и фырканье коней — перебил гул далёкого колокола.

— Час Петуха[1]. Успеваем... — донеслось до меня, и князь снова замолчал. Хорошо, ненадолго.

— Ты ведь впервые в Мияко, Сабуро? — вопрос прозвучал как утверждение, Его Милость прекрасно знал, где я был и где не был. — Стало быть, пагода впереди тебе ни о чём не говорит...

— Высокая… — только и смог вымолвить я. Ничего лучше на ум не пришло: многоярусное сооружение, попирающее небеса длинным навершием, бросалось в глаза издалека.

— Это То́дзи, Восточный храм. Вон там, левее, когда-то стоял его собрат Са́йдзи, с такой же пагодой: вдвоём они образовывали великолепную пару, но потом Западный храм сгорел.[2] Хочется верить, что когда-нибудь его восстановят. Только представь, как было бы красиво!

Представить не вышло: на ум пришли презрительные слова, как-то брошенные Саконом в разговоре о буддийских монахах: «А на святош я плевал с пагоды Тодзи!» В голове тут же возник образ грубияна-ронина. Человек с чутким сердцем и сложной судьбой перегнулся через перила верхнего яруса башни, одиноким столбом торчащей в окружении низких черепичных крыш — я увидел его почти воочию! Рот сам собой растянулся едва не до ушей, еле удалось сдержать смех. Сила воображения прямо-таки тянула туда, наверх, чтобы …плюнуть вниз, да простят мне боги и будды!

К счастью, Янагисава-доно ничего не заметил: мечтательно прищурившись, он неотрывно глядел вдаль:

— В старину между этими исполинскими строениями стояли не менее величественные ворота Радзёмо́н[3], и всякий, кто приближался к столице, замирал от восторга и благоговения! Ибо если такое стоит на въезде в город, то что же ждёт дальше? А дальше до самого государева дворца тянулась главная улица города, Судза́ку-о́дзи. Шириной в тридцать восемь ке́нов[4], усаженная по обочинам тысячами деревьев!

В услышанное верилось с трудом. Улица шириной в сорок саженей? И зачем? Длинные брёвна катать?

Хотел уточнить, нет ли здесь какой ошибки, но Его Милость опередил:

— Судзаку-одзи, Сабуро! Догадайся, почему улицу так назвали?

Ещё в Кофу покойный Соан рассказывал про стороны света и о том, кто их от злых сил стережёт. Восход — Лазоревый Дракон, Закат — Белый Тигр, Север — Чёрная Черепаха, Юг — Алая Птица, по-японски Судзаку. Вся в сполохах огня, не тронь — обожжёт! Не иначе, нашей Жар-Птице дальняя родня...

Оттарабанил как по-писаному. Князь удовлетворённо кивнул и помянул убиенного учителя добрым словом:

— Вижу, Соан времени даром не терял. Ну а что такое наука «Канъё», иначе именуемая «Фу-суй», знаешь?[5]

Где-то глубоко внутри всколыхнулась досада. Хотелось побольше узнать о древнем городе, где сам японский царь живёт, мне же ни с того ни с сего устроили испытание! Обычно Его Милость любит разные истории рассказывать, а тут вдруг решил в учителя поиграть... Ничего не поделаешь, надо отвечать:

— Слово «Канъё́» по-нашему означает «Путь Неба и Земли». Наука сия китайская, учит людей жить в согласии с пятью стихиями, которые образуют всё сущее. Выглядит это так: посередине — земля, с юга к ней огонь подступает, однако сжечь ничего не может: мешает вода на севере. Так же и с деревом, его направление — восток, противостоит же ему железо на западе. Кабы не оно, всё вокруг бы зеленью поросло. Стихии уравновешивают друг друга и при этом взаимодействуют меж собой, определяя ход вещей и даже событий. Повлиять на это человек никак не может, но учитывать обязан. Есть ещё семь звёзд…

— Остановимся пока на пяти стихиях, — охладил мой пыл князь. — Верно говоришь, надо их учитывать. Но для чего?

— Ну, чтобы правильно покойников хоронить… — начал перечислять я, — храмы тоже по «Фу-суй» строят, а также дома. К примеру, очаг надобно ставить так, чтобы…

— Кладбища, храмы, — перебил Янагисава-доно, — усадьбы, дворцы, и даже города! В древности на это обращали особое внимание, а потом… Потом как-то позабыли. Наши древние столицы, Нара и Мияко, стоят без малого десять веков. И ещё столько же стоять будут, потому что построены в согласии с природой. За девятьсот лет, если не считать отголоски землетрясений, что случались по соседству, никаких природных бедствий. Пожары, и те здесь редкость. Если бы не люди с их войнами, мы бы и сейчас лицезрели государеву столицу во всей её красе! Для сравнения возьми Эдо: городу всего-то век, а сколько раз горел? И это безо всяких войн! Землетрясения, тайфуны... От этого никуда не деться, но там, на востоке, они слишком частые гости... Наш первый сёгун был великим человеком, однако с местом для своей столицы явно ошибся.

Я промолчал. Скажу что-нибудь, Его Милость снова пытать начнёт, а так он, кажется, увлёкся...

— И Хидэёси в этом смысле не лучше, — пробурчал князь. — Столько средств потратил на замок Фусими, а тот возьми да рухни! Вот что бывает, когда человек ослеплён гордыней! Тебе известно, что он тогда, разгневавшись, Будду из лука расстрелял?

— Самого Будду? — ужаснулся я. — Как это?

— Статую, разумеется. Большого Будду в храме Хоко́дзи[6].

— Осквернил святыню? Теперь понятно, отчего Тайко помер... Будда наказал, невзирая на заслуги!

Его Милость только крякнул. Помолчал немного, а потом напомнил, что благодаря стараниям Хидэёси столица буквально восстала из пепла, и выводы мои скоропалительны. Что Тайко удалось примирить не только враждовавших между собой самураев, но и многочисленных слуг Будды из разных школ, включая те, которые ещё недавно сражались против самого правителя. По словам князя, за один монастырь Хонга́ндзи, не говоря уже об улице Тэрама́ти, целиком отданной под новые храмы, душа Тоётоми Хидэёси заслужила прощение прежних грехов.[7]

Мнение насчёт грехов Тайко у меня имелось: избиения японских христиан начались при нём, казнили их люто. Такое ничем не замолишь. А вот о столичных его свершениях я прежде не слышал. Дед говорил, что в Мияко полно разных храмов и монастырей, и мне казалось, что все они ровесники древнему городу.

— Простите, я об этом просто не знал. А что такого произошло, что город заново строить пришлось? Ведь его в прежние времена закладывали, по уму, в согласии с пятью стихиями...

— О том и речь, Сабуро! Главные беды Мияко были сплошь рукотворными. То, что потомки не сумели сберечь город, не вина того, кто его построил…

***

Оказывается, государь Ка́мму[8] к строительству новой столицы подошёл со всем тщанием. Вот уже несколько лет, как горел он желанием убраться куда подальше от назойливых святош. Это сейчас они смирные, у самураев не забалуешь, а тогда... Совали нос куда не надо, всякое мало-мальски важное решение требовали с Буддой, то бишь с собой, согласовывать. На окрики же обижались, грозили карами небесными. И с каждым годом наглели всё сильнее. Больно много воли им прежние правители дали — начнёшь отбирать, смута неминуема.

В никуда, однако, не подашься, разве что в монастырь. В монастырь Сын Небес не желал: правят там те же самые, да и как государство оставить? Вот и решил он построить себе новый город, а храмы в нём ограничить двумя-тремя, чтоб было, где самому молиться. Священников позвать из числа бессребреников, коих в стране немного. Прочее же духовенство поневоле останется при старых храмах и монастырях. Ибо места им в будущей столице не будет, а проповедовать вне храмов, как известно, запрещено.[9]

Придворные мудрецы долго выбирали подходящее место, строго по науке «Фу-суй». В конце концов выбрали: чудесная долина, с трёх сторон горы, а юг, самое благоприятное направление, наоборот, открыт, и оттуда до старой столицы рукой подать. С севера текут две реки, хороший признак. Одна вдоль западных гор долину омывает, и лишь вторая всё портит: прямо через долину течёт. Никто в здравом уме не станет строить город, тем более столицу, на двух берегах: нельзя его пополам делить, это верный признак будущих смут.

Отказываться из-за такого пустяка от великого замысла государь Камму был не намерен. Реку высочайшим повелением засыпали, прежде пустив её воды в новое русло, проложенное вдоль восточных гор. Теперь всё пришло в полное соответствии с китайской наукой.[10]

— Согласно "Фу-суй", самое уязвимое направление это северо-восток, именно через него легче всего проникает всё тёмное и нехорошее, — продолжил Янагисава-доно. — Вон, видишь ту гору вдали? Это знаменитая Хиэ́й, где на самой вершине расположился древний монастырь Энря́кудзи. О новой столице ещё никто и не думал, кроме леса, тут вообще ничего не было, а Энрякудзи уже стоял. Ровнёхонько на северо-востоке! В благословенные времена Хэйан монастырь защищал город, ровно до тех пор, пока люди не погрязли во вражде и злобе...[11]

Я всмотрелся туда, куда указывал князь. Там, далеко за городом, темнела в окружении зелёных сопок приметная гора. Вот, значит, где лютовал Ода Нобунага! Это ведь за сожжение Энрякудзи и истребление тамошних монахов его нарекли Демоном Шестого Неба… Демон давно умер, а монастырь возродился и стоит на прежнем месте. И кто кого в итоге победил?

***

Его Милость вдруг остановил коня, обернулся к свите и сказал готовить пропуска. То, что издали казалось городской стеной, на деле представляло собой невысокий, сажени четыре, земляной вал. Он тянулся вправо насколько хватало глаз, а здесь изгибался и уходил дальше на север. Вдоль насыпи был вырыт глубокий и достаточно широкий ров. Рядом с тем местом, где вал делал изгиб, стояли низкие деревянные ворота. Прямо перед ними через ров был переброшен узкий мост — здесь заканчивалась дорога, по которой мы приехали. Полдюжины вооружённых стражников тщательно изучали дощечки-тэга́ты направлявшихся в город путников, после чего пропускали их по одному через узкий проход между высокими, по грудь человеку, рогатками. Других конных, кроме нас, не наблюдалось, как впрочем, и повозок с грузами: чуть раньше я заметил, что и те, и другие сворачивали с дороги и двигались куда-то влево, похоже, в объезд.[12]

Никого со стягами в княжеской свите не было, однако стоило стражникам увидеть знаки на наших одеждах, как скопившихся у ворот людей тут же оттеснили к обочине. Стража раздвинула рогатки и выстроилась в ряд, пропуская важного гостя и его людей. Приготовленный пропуск можно было за ненадобностью убирать...

— Господин, а где же улица Судзаку с тысячами деревьев? Может, лучше туда свернём? — робко предложил я уже через пару сотен шагов. Мы ехали по обычной дороге, ведущей на север. Справа тянулась стена какого-то храма, слева за редкими домами продолжался всё тот же земляной вал, поверху сплошь усаженный бамбуком-такэ. Кроме этих странных зарослей, вокруг не было ровным счётом ничего примечательного.

Помнится, Тамаси утверждал, что бамбук это трава. Шутил, наверное: голые суставчатые стволы в три-четыре человеческих роста все как один заканчивались пышными кронами. Непонятно только, зачем их здесь столько насажено...

— Мы сейчас по ней едем, Сабуро. К сожалению, всё величие главной улицы столицы теперь в прошлом. Видишь, чем она стала?

— Как же так? А куда делись деревья?

— Это ведь не вчера произошло. После Смуты О́нин[13] здесь сто лет было просто пепелище. А деревья… ныне Судзаку-одзи называется Сэнбо́н-до́ри…

— Улицей тысячи… деревьев?[14] — я невольно вздрогнул: перед глазами встали сотни неупокоенных зелёных великанов, лежащих вповалку на задворках Сэки-дзюку. Неужели и здесь произошло то же самое?

— Красиво сказано, но неверно. Речь идёт о тысяче ступ, которые поставил в одном из здешних храмов святой смутьян Нитидзо́.[15] Впрочем, ничто не вечно. Может быть, когда-нибудь на этой улице вновь зашумит листва. Главное, чтобы люди помнили о своём прошлом…

***

Вскоре пространство впереди расширилось: земляная насыпь резко ушла далеко влево, и домов стало заметно больше. Правда, все они имели более чем скромный вид. За домами виднелись небольшие поля вперемешку с пустырями, заросшими бурьяном.

— Это больше похоже на какую-то деревню, Янагисава-сама! — заметил я. — А вы говорили, что где-то впереди дворец…

— Окраина, Сабуро. И всё же мы в столице! Земляная стена со рвом, что опоясывает Мияко, называется «одо́и», её возвели больше ста лет назад, но не как крепостную, а для защиты от паводков и наводнений, ведь город окружён реками. Было это во времена Тоётоми Хидэёси, как я уже говорил, именно он поднял столицу из руин. После Смуты Онин на месте великого города влачили жалкое существование два осколка былого величия — Камигё́, там, на севере, и Симогё́ — на юге, примерно где мы сейчас находимся. Верхняя и Нижняя столицы, только столичного в них почти ничего не осталось, а население сократилось в несколько раз. Так вот: Хидэёси обвёл на старой карте местность, вокруг которой будет возведён земляной вал. Оба городка, Камигё и Симогё, он, разумеется, поместил внутри. В стародавние времена поэты сравнивали город с Ракуё, одной из древних китайских столиц.[16] При Хидэёси об этом вспомнили, и теперь всё, что в пределах вала-одои, называется Ра́ку-тю, всё, что за — Ра́ку-га́и. Многим это понравилось, ведь обычное Мияко означает просто “столица”, прежний же град Хэйан-кё погиб в пожарах. Однако возвышенное «Раку», хоть и ласкает слух поэтам, в обиходе не употребляется, а старинное название давно используют только при дворе и в правительственных бумагах. Для простых горожан оба слова сейчас звучат слишком выспренно, поэтому местные предпочитают называть город «Кио́то».

— Киото? — переспросил я. — Вроде бы слышал такое, но уже не помню, где.

— Небось столичного жителя повстречал? Это то же, что и Мияко, только прочитано на китайский лад. Вот такой здесь народ: в простоте слова не скажут! У них и говор особенный, на ваш осакский совершенно не похож. Впрочем, с чужаками — а для них все, кто родом из других мест, чужаки — они стараются говорить на общепринятом языке, пусть и морщатся при этом...

— Скажите, а зачем на городском валу столько …такэ? — я мотнул головой в сторону зеленеющих вдали бамбуковых крон. — Для красоты?

— Ну что ты! От этих посадок тройная польза: у такэ мощные корни, они удерживают земляную насыпь и не дают ей расползаться во время дождей. Это во-первых. Во-вторых, густые заросли защищают город от пыли. А в-третьих, это постоянный источник древесины, из такэ много чего делают, а на месте срубленного ствола быстро вырастает новый. Всё продумано, город восстанавливали с великим умом. Жаль, что позднее Хидэёси изменило его знаменитое чутьё...

И Его Милость поведал, что когда Тайко принялся заново отстраивать государеву столицу, он многое вернул, но много и изменил. Обширное пепелище расчистили, проложили новые улицы, большей частью на месте старых, поэтому, как и прежде, они образуют правильную сетку, чётко соответствуя сторонам света.

Правду говорил Сакон, теперь я увидел это собственными глазами: мы ехали по Сэнбон-дори строго на север, время от времени пересекая улицы, все как одна тянувшиеся с востока на запад. Янагисава-доно сказал, что точно так же располагались улицы и в предыдущих столицах — Хэйдзё-кё, теперь именуемой Нара, и Арама́си-кё, ныне не существующей.[17]

Малыми улочками и переулками Хидэёси решил пожертвовать: этого требовал замысел. В итоге участки для строительства жилых домов и усадеб удалось разметить на новый лад.

— Все наделы имели одинаковую длину, но разную ширину в зависимости от размера мошны владельца, — объяснил князь. — Видишь, одни дома совсем узкие, другие пошире. Стоят вплотную друг к другу, поэтому разногласия по поводу границ исключены. По ширине участка рассчитывается городской налог: в глубину-то они все одинаковы! Межевание провели раз и навсегда. Говорят, такой подход Хидэёси заимствовал у европейцев. Несколько десятков домов образуют «ма́ти», своего рода маленький городок внутри города, поэтому сами дома в Мияко стали называть «ма́тия». Постепенно это распространилось по всей стране, хотя в каждом городе есть свои особенности в том, что касается размеров, а также внешнего вида. Здесь, как и в Осаке, большинство населения ремесленники и торговцы. В Эдо — наоборот, самураи. Поэтому и дома выглядят иначе…

Слушать, чем отличаются дома в разных городах было скучно. Уж сколько их перевидано! Дома как дома, большие и маленькие, богатые и бедные — словом, всякие. Поёрзывая от нетерпения, я подождал, пока Его Милость переведёт дух (в такую жару долго говорить трудновато) и спросил напрямую:

— Янагисава-сама, а почему мы всё время едем какими-то задворками?

— На главных улицах сейчас столпотворение: горожане празднуют. Чтобы быстро добраться до замка, Сэнбон-дори подходит лучше всего. Вот закончатся гулянья, тогда другое дело. Не волнуйся, до завтра красоты Мияко никуда не денутся! Правда, и времени на них у нас почти не будет — дела в Осаке сами себя не сделают!

Замок? В Мияко есть самурайский замок? Прямо в городе? И кто там князь? Кто осмелился строить крепость в государевой столице? Покойный дед ничего такого не рассказывал. Он вообще мало упоминал о Мияко, всё больше о родной Осаке говорил...

Ответ на этот мой вопрос Его Милость начал с любопытной притчи.

... Однажды Ода Нобунага пригласил на ужин проезжего мудреца. За трапезой присутствовали Хаси́ба Хидэёси, тогда он ещё не носил имя Тоётоми, и Токугава Иэясу. Завязалась беседа, в ходе которой Нобунага посетовал, что смутьяны-монахи не желают признавать его власть. Мудрец ответил: “Представьте, господин, что вы поймали кукушку и желаете услышать её пение, однако она упорно молчит. Что в таком случае делать?”

Нобунага расхохотался: “Убить, и дело с концом — что толку от бесполезной птицы?”

“А что думают ваши соратники?” — обратился священник к Хидэёси с Иэясу.

“Кукушку можно обмануть. — отвечал первый. — Думаю, я смог бы это сделать.”

"А я бы просто подождал, — усмехнулся второй. — Как приспичит, сама запоёт!”

— А что бы ты ответил мудрецу, Сабуро? — спросил Янагисава-доно, хитро поглядывая на меня. — Как, по-твоему, следует поступить со строптивой птицей?

Я задумался. "Убить", "обмануть" — великие полководцы смотрели на несчастную кукушку даже не как на добычу, а как на врага. Посадить бы их самих в клетку и петь заставить! Нет, лучше стихи читать! С выражением... Токугава Иэясу вроде правильно ответил, да всё одно не то: ждать, оно, конечно, хорошо. Вопрос — сколько?

— Я бы ту кукушку отпустил...

— Милосердие это хорошо. Но кто тогда станет услаждать твой слух? — возразил Его Милость. — Ведь это главное условие задачи!

— Всё равно отпустил бы! — повторил я. — Потом подобрал бы маленького кукушонка, выкормил, вырастил и уж потом слушал, как он меня пением благодарит!

Князь внимательно посмотрел на меня. Обычно взгляд его глаз строг, иногда ласков. Сейчас в них ясно читалось удивление и что-то ещё, чего я раньше не замечал...

***

Янагисава-доно молчал. Края его шляпы мелко подрагивали, как если бы он соглашался с невидимым собеседником. Молчал и я, пытаясь прикинуть, сколько червяков в день нужно кукушонку, если птенцы растут не по дням, а по часам. Перекормишь — помрёт, недодашь — заболеет. Задачка...

— Знаешь, Сабуро, а ведь Иэясу поступил примерно так же, — вновь зазвучав, голос князя стал непривычно задумчив. — В этой истории, даже если она и выдумана, прекрасно показано, кем были объединители нашей страны. Буйный Ода всегда шёл напролом, хитрый Хасиба знал толк в уговорах: он речами склонил на свою сторону больше врагов, чем Ода победил в бою. Наш первый сёгун... Если позволяла обстановка, он, подобно Нобунаге, наносил незамедлительный удар, в других случаях, как Хидэёси, предпочитал переговоры. А чтобы они шли так, как нужно, прежде тщательно готовил почву. Можно сказать, выращивал птенцов! На каждый случай своего. Времена были суровые, птенцы вырастали хитрыми и коварными. Война — всегда путь обмана!

— Вы хотите сказать, что одним из таких птенчиков стал замок в столице? А что, выстроил — всё равно что выкормил! Камнями вместо червяков...

— Хм... Тебе бы стихи писать! Не пробовал ещё? Видишь ли, в те времена Эдо ещё не существовало, Осака была куда меньше нынешней, столица же давно пришла в упадок. Почему Ода не обосновался в Мияко, неизвестно. Скорее всего, не решился: другие князья такое бы не поддержали. Он поступил мудрее, возведя свою главную крепость, замок Адзути[18], на берегах озера Бива. По озеру шли поставки зерна, которые Ода мог теперь легко прекратить. В итоге государь и его двор стали целиком зависеть от воли ещё вчера никому не известного полководца.

— К чему такие сложности? — удивился я. — Ведь у Тэнно нет своего войска, да и с его мнением Ода Нобунага, если я правильно помню, не считался.

— Верно, только не забывай, что сёгун может стать таковым лишь по указу государя. Строить крепость в древней столице значило обидеть Тэнно. Впрочем, Нобунага сёгуном так и не стал. Как и Хидэёси: тот хоть и правил страной, ограничился в Мияко лишь дворцом, а для замка выбрал место за городом, в Фусими, на горе Момояма. Разместить хотя бы часть своего войска в государевой столице он тоже не посмел.

— А Иэясу, выходит, посмел?

— Да, и, как показало будущее, это было правильным решением. После победы, одержанной им в битве при Сэкигахаре, и последовавшей казни Иси́ды Мицуна́ри[19] уцелевшие соперники прикусили языки. Начав здесь строительство своего замка, кстати, рядом с тем местом, где когда-то стоял дворец самого Тэнно, Иэясу уехал на восток, где принялся обустраивать собственную столицу, Эдо. Вскоре государь объявил его Великим Сёгуном: ничего другого Небесному Правителю не оставалось. Причём сам Иэясу в этом не слишком нуждался: к тому времени он владел почти четвертью японских земель, многие князья присягнули ему на верность. Тем не менее, обычай был соблюдён. Государь, утвердив своим указом назначение Иэясу, сохранил лицо, а взамен освятил, если так можно выразиться, правление дома Токугава. В дальнейшем это во многом облегчило Иэясу борьбу с единственным человеком, который мог оспорить его права: с Тоётоми Хидэёри, сыном и наследником Хидэёси!

— И всё благодаря строительству замка в столице?

— Посуди сам: не прошло и двух лет с закладки первого камня, а титул сёгуна уже был у Иэясу в руках! Для него запела не какая-то там кукушка, а сама птица Хо-о!

— Два года? Быстро управились...

— Не сказать, чтобы быстро. По большому счёту Иэясу никуда не спешил. Обозначив свои намерения, он показал, что волен поступать, как пожелает. Получив заветный титул, Иэясу сосредоточился на других делах, хотя сделавшего своё дело "птенца" кормить не прекращал. Питомец рос медленно и по-настоящему "оперился" только через двадцать пять лет, уже при следующих сёгунах. Да вот, собственно, и он сам! Хорош?

Князь указал плетью, которую сжимал в руке, вперёд. Я поднял глаза — рассказ на время отвлёк меня от созерцания окрестностей — и оторопел: за ближайшими домами высилась башня в пять ярусов! Пусть пониже, чем та, что была в Кофу, и не такая величественная, как в Осаке, но всё равно самая настоящая тэнсю!

— Помнишь замок у реки, где мы останавливались? — спросил Его Милость, заметив восторг в моих глазах. — Тамошняя башня взята отсюда. Когда решили поставить эту, попредставительнее, старую отправили в крепость Ёдо…

— Это как же такую махину с места на место перевезли?

— Разобрали и сплавили по Хорика́ве: это канал с восточной стороны замка. Тянется далеко на юг, его проложили, чтобы подвозить строительные грузы и до сих пор используют.

Мы свернули направо и вскоре выехали к широкому рву, заполненному водой, видимо, из этой самой Хорикавы, за которым протянулась не слишком высокая, но несомненно крепостная стена с боевыми башенками-ягура по углам! Вскоре показались и ворота, окованные железом. Несмотря на то, что ворота были закрыты, рядом стояла вооруженная охрана в знакомых синих одеждах.

— Нидзё́дзё, замок на Второй улице![20] — объявил Его Милость. — На Первой, это чуть выше, стоял когда-то тот самый государев дворец, о котором ты спрашивал. Иэясу вполне мог построить свой замок прямо там, но выбрал место пониже, тем самым показав, что признаёт над собой высшую власть. Духовную, разумеется: о светской не могло быть и речи. Как ты понял, Тэнно оценил это в полной мере…

— Что, и дворца того больше нет? А где же тогда государь живёт? — разочарованно протянул я. — И кто обитает здесь, если у нашего сёгуна собственный замок в Эдо?

— Новый дворец Тэнно неподалёку, однако просто так туда даже мне не попасть, — ответил князь. — А в Нидзёдзё сейчас пусто. Считается, что здесь останавливается сёгун со свитой, когда желает навестить государя, только последний раз это случилось лет семьдесят назад: отношения между столичным двором и домом Токугава оставляют желать лучшего…

— Скажите, а кто управляет Мияко? Два градоначальника-бугё, как и в Осаке?

— Верно, но над ними ещё сёсида́й, личный представитель сёгуна.[21] Вовремя ты спросил: вон его хозяйство!

Его Милость кивнул в сторону невысокой, в рост человека, но длинной стены на другой стороне дороги. За стеной виднелись ряды одинаковых черепичных крыш, их количество внушало почтение.

— Это что, всё присутственные места? — изумился я. — Сколько же здесь чиновников?

— Точно не скажу, но немало, — последовал ответ. — Всего у бакуфу в Мияко три тысячи человек. Это не считая стражи, только те, кто на бумажной работе.

Сказать, что я был потрясён — ничего не сказать: цифирь попросту не укладывалась в голове. Вспомнились мои злоключения в Сэки-дзюку: там всего двое управлялись, а тут тысячи чернила тратят да кимоно протирают! Три тысячи самураев! Эх, половине бы копья в руки — и на улицы, ведь не справляется стража! А злодеи так и шастают, вон, учителя моего прямо среди бела дня убили... Пусть не здесь, но ведь и в Осаке чиновников полно!

***

У замка мы разделились. Своих людей князь отпустил, сказав всем отдыхать до завтра и посоветовал пару хороших гостиниц неподалёку. Недоумение на лицах самураев быстро сменилось осторожным оживлением, а затем и плохо скрываемыми улыбками. Радость свиты можно было понять, я бы и сам с удовольствием поменялся местами хоть с тем же Кидо. Услышав об отдыхе, он единственный остался невозмутим и, судя по всему, готов был и дальше ехать куда угодно. Однако у господина на мой счёт имелись свои соображения.

— Нам с тобой, Сабуро, предстоит главное, — сообщил он, когда мы остались наедине. — Передать храму прах моего слуги и твоего учителя. И сделать кое-что ещё ...прежде, чем духи начнут покидать город. Следуй за мной!

С этими словами князь развернул коня и поскакал прочь. Стало ясно, что время, отведённое на разговоры, вышло.

Неутомимый Уголёк рванул следом — настолько бодро, что мне с трудом удалось удержаться в седле. Сердиться я не стал: умное животное просто сообразило, что к чему, быстрее своего неопытного хозяина!

***

Примечания:

1. Час Петуха — время с 17 до 19 часов

2. То́дзи и Са́йдзи (яп. "Восточный Храм" и "Западный Храм"). Буддийские храмы школы Синго́н, основанные в 796 году. В начале эпохи Хэйан количество разрешённых в столице храмов было ограничено всего тремя: Тодзи, Сайдзи и Синго́ндзи (на территории императорского дворца). Сайдзи прекратил существование после того, как полностью сгорел в 1233 году. Тодзи повезло больше, хотя пагода этого храма (54,8 м, на сегодня самая высокая в Японии) разрушалась четыре раза, она была восстановлена в 1643-1644 годах и по сей день является одним из исторических символов Киото.

3. Ворота Радзёмо́н (также Расёмо́н) — грандиозное сооружение (ширина около 35, высота 21 м) под богато украшенной черепичной крышей. Деревянные колонны были окрашены в ярко-красный цвет, стены отделаны белой глиной. Внутри находилось семь помещений. С двух сторон к воротам вели массивные каменные лестницы из пяти высоких ступеней длиной коло 24 м. Из-за недостаточной глубины (всего 9 м) ворота дважды разрушались тайфунами и к 11 веку были демонтированы.

4. Кен — традиционная мера длины, 1,82 метра.

5. Фу-суй (яп. "Ветры и воды", кит. Фэншу́й) — в древнем Китае считалось, что вселенская энергия (Ци) распространяется неодинаково и зависит от ландшафта, особую роль в котором играют водоёмы. Эти верования стали основой для появления науки фэншуй, своего рода китайской геомантии. По мере развития её принципы распространились на географические, топографические, а также астрономические и астрологические знания.

6. Хоко́дзи — буддийский храм школы Тэнда́й. Основан в 1595 году стараниями Тоётоми Хидэёси. На протяжении XVII—XIX веков был знаменит своим грандиозным Залом Большого Будды и соответствующей гигантской статуей, которые неоднократно разрушались, но затем восстанавливались. Первая статуя, сделанная из дерева, простояла всего год и рухнула при землетрясении, которое к тому же разрушило гордость диктатора, только что построенный замок Фусими. Согласно легенде, Хидэёси пустил стрелу в голову поверженного изваяния, заявив, что никакая стихия неспособна помешать его планам, после чего приказал изготовить новую статую. Спустя два года он скончался.

7. Тоётоми Хидэёси выделил на территории столицы обширные земли для храмов различных школ, одновременно ограничив деятельность буддистов в интересах государства. Так, монахи-амидаисты, долгое время воевавшие против Оды Нобунаги и самого Хидэёси, получили взамен своего уничтоженного монастыря, на месте которого был построен Осакский замок, новый участок в Киото, где в 1590-х годах возвели огромный храм Хонга́ндзи. Другие школы получили целый район под названием Тэрама́ти (яп. "Храмовый город"), где вдоль одноименной улицы протяженностью почти 5 км расположились около 80 новых храмов. В дальнейшем подобную политику "кнута и пряника" в отношении буддистских школ успешно проводил Токугава Иэясу и его потомки.

8. Государь Ка́мму (яп. Ка́мму-тэнно, 737—806) — 50-й император Японии, основатель Хэйа́н-кё (будущего Киото).

9. Запрет на чтение проповедей вне храмов строго соблюдался на протяжении периодов Нара и Хэйан, но с ослаблением императорской власти к концу XII века постепенно сошёл на нет.

10. Искусственная река получила название Камо́ (Камога́ва). Обрамляя восточные границы Киото, на юге она сливается с рекой Ка́цура, протекающей на западе города. Дополнительное наличие на юге уже упоминавшегося большого пруда, позднее превращённого в озеро, куда впадали обе реки, создавало с точки зрения "Фэншуй" картину исключительной гармонии.

11. Благоприятное расположение монастыря Энря́кудзи стало одним из весомых факторов, определивших выбор места под новую столицу, но в дальнейшем сыграло с властями Японии злую шутку. Пользуясь особым расположением императорского двора, монахи Энрякудзи начали требовать для себя всё больше привилегий, в конце концов опустившись до шантажа правительства. В дальнейшем они одними из первых организовали боевые дружины и вступили в вооружённую конфронтацию как с соперниками-буддистами из других школ, так и с самураями.

12. Посещение столицы исторически жёстко регламентировалось. В зависимости от цели люди должны были входить в город только через определённые заставы. В начале XVIII века их количество доходило до двух десятков.

13. Смута О́нин, Смута годов О́нин (яп. О́нин-но ран) — гражданская война, длившаяся с 1467 по 1477 годы. Основные боевые действия проходили непосредственно в Киото и его окрестностях.

14. В японском языке для слов "дерево" и "ступа" используется одно и то же счётное слово — "хон" ("бон"). В топониме Сэнбо́н значимое слово "ступа" опущено, т.к. жителям понятен контекст, но незнакомый с этим человек прежде всего подумает о деревьях.

15. Нитидзо́ (1269—1342) — религиозный деятель, священник школы Хоккэ́-сю (яп. "Школа Сутры Лотоса", с конца XIX века известна под названием Нитирэ́н). Несмотря на гонения и ссылки, к концу жизни сумел добиться официального признания своей школы с её неоднозначным учением о спасении уже при этой жизни, а после смерти особым указом императора был причислен к "лику святых" — объявлен бодхисатвой. Хоккэ-сю была популярна как в столице, так и в сельской глубинке, но в эпоху междоусобиц распалась на несколько подшкол, часть которых находилась в оппозиции светским властям. Апофеозом противостояния стало появление движения Фудзю́-фусэ́ (яп. "Не принимать и не давать"), деятели которого саботировали государственные указы. В 1669 году движение было запрещено, руководители казнены, но репрессии продолжались ещё более 20 лет. Князь Янагисава застал их окончание, когда в 1691 году были выявлены и сосланы на отдаленные острова шесть десятков подпольных священников Фудзю-фусэ.

16. Ракуё́ — японское название города Лоя́н, на протяжении своей истории неоднократно становившегося китайской столицей.

17. Арама́си-кё — историческое название столицы древнеяпонского государства в 694—710 гг (в современной историографии принято название Фудзива́ра-кё). Первый город, построенный по китайской модели. Располагался на территории современной префектуры Нара.

18. Замок Адзу́ти — на момент создания в 1579 году самая мощная крепость страны. Замок был построен в 55 км от Киото на берегу озера Би́ва с использованием ряда новаторских технологий, на неприступном холме высотой более ста метров. В 1582 году после гибели Оды Нобунаги в ходе мятежа, устроенного Акэ́ти Мицухидэ́, вассалом Оды, замок был стремительно захвачен восставшими и сожжён дотла.

19. Иси́да Мицуна́ри (1559–1600) — самурай, государственный деятель, выдающийся управленец. Наибольших успехов достиг в правление Тоётоми Хидэёси. В 1599 году возглавил альянс западных кланов, выступивший против восточной коалиции Токугавы Иэясу. После проигранного сражения при Сэкигаха́ре был казнён победителями.

20. Замок Нидзё́ (яп. Нидзё́дзё, "Замок на Второй улице") — замок равнинного типа, построенный кланом Токугава в центре императорской столицы Киото в 1601—1626 гг. Не имея военного значения, он стал символом могущества нового сёгуната. Несмотря на то, что строительство продолжалось четверть века, именно здесь Токугава Иэясу праздновал получение титула сёгуна (1603), а позднее — взятие Осаки (1615), завершившее объединение страны.

21. Сёсида́й Киото — важный административный и политический пост в системе сёгуната. Сёсидай избирался из числа приближённых к клану Токугава феодалов (фуда́й даймё́) и отвечал за поддержание отношений с императорским двором, осуществлял надзор за финансами последнего, за обеспечение личной безопасности императора и за охрану его дворца. Будучи своего рода генерал-губернатором Киото и прилегающих к городу восьми провинций, он также отвечал за сбор налогов в этом регионе, рассматривал важные судебные иски и контролировал деятельность всех храмов. Имел в своём распоряжении внушительный бюрократический аппарат, а также сеть особых соглядатаев, прообраз политической полиции.

Глава 7. Смятения разума

Вечер 15-го дня 7-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Северо-западный пригород Мияко.

По мере того, как на город опускались сумерки, у ворот и калиток домов начали появляться жители столицы. Мужчины, женщины, дети — все в праздничных одеждах. Одни целыми семьями направлялись куда-то с узелками в руках. В гости, что ли, собрались? Другие зажигали выставленные вдоль стен и заборов бумажные фонари. С этими всё ясно: готовятся души умерших провожать, а до того два дня их привечали и угощали. Обон на дворе!

Это что-то вроде дня, вернее, дней поминовения усопших. Считается, что души тех, кто не обрёл ещё нового рождения, царь Эмма ненадолго отпускает на побывку в мир живых. Потом они возвращаются, чтобы продолжить в муках искупать грехи своего земного бытия...

Покойный дед никогда не пропускал Обон. Поминая предков, он складывал во дворе особую башенку-ягура из веток, поджигал её с четырёх сторон и плясал вокруг, что-то напевая. В одиночестве — родным дозволялось только молча смотреть. Впрочем, назвать это пляской можно было лишь условно: три шага вокруг костра, хлопок в ладоши, ещё три шага, хлопок — и так до тех пор, пока всё не прогорит.

Не забывал дед и про угощения предкам, сетуя, что семейный буцудан[1] остался на далёкой родине и что нет на Камчатке той еды, к которой привыкли усопшие. Его печали странным образом совпадали с печалями русских. Мой отец, как и все казаки, свято чтил родительские субботы, сам готовил кутью и постоянно вздыхал, что вынужден обходиться тем, что есть. Думаю, мой родитель преувеличивал: предкам каша из ячменя, сдобренная мёдом песчаных пчёл, густо перемешанная с сушёной черёмухой, брусникой и жимолостью, явно пришлась по вкусу. Иначе не объяснить, почему её нахваливали не только казаки, но и дед, который, по рассказам мамы, ещё до моего рождения оценил чужое поминальное блюдо и с тех пор угощал коливом собственного приготовления духов своих японских предков. Судя по тому, что повторялось это из года в год и ничего плохого не происходило, всем душам, и русским, и японским, угощение нравилось. А может, они просто понимали, что в чужой земле выбирать их потомкам особо не из чего...

Не знаю, действительно ли дед верил, что родные ему духи посещают далёкую Камчатку, но путеводные огни для них он зажигал исправно. Как приветственные, в первый день Обона, так и прощальные — в день последний. На "Нисики-мару" сохранилось несколько бумажных светильников, часть была сломана, часть совершенно цела. Сломанные старый мореход собственноручно починил — дерева на треснувшие рамы вокруг было полно, а дыры он заклеил кусочками бумаги из судовой книги. Чистых страниц в ней оставалось изрядно, однако дед, тщательно рассчитав размеры, бережно обрезал только последнюю, да и то не всю.

Теперь каждый год в тринадцатый и пятнадцатый дни седьмого месяца у ограды дедова дома неизменно собирались любопытствующие дети. Захаживали и взрослые, даже казаки — поглядеть, как мерцают нездешним светом диковинные чужеземные фонарики...

Так что словам Его Милости о духах я не придал особого значения: сегодня последний день праздника, стало быть, до полуночи душам умерших нужно вернуться обратно в адское царство. У русских тоже есть ад, как и у европейцев, но оттуда никого не отпускают. У христиан выбор невелик: вечная жизнь или вечные муки. А вот на Камчатке верят, что кому на этом свете плохо жилось, на том хорошо, и наоборот — тем, кто здесь горя не знал, там плохо. При этом камчатский "тот свет" тоже находится под землёй! Вот как там наши с чужими уживаются? В одном месте адские муки и скрежет зубовный, а по соседству обычная жизнь, только наизнанку?

Впрочем, прикинул я, под землёй места столько же, сколько и на ней. Если наверху множество стран и народов, то и внизу должно быть не меньше. Куда непонятнее с Чистыми Землями: те вроде как и не на небе, и не под землёй. Оттуда тоже отпускают, или в японском раю свои порядки? Дед мой где-то там сейчас должен быть... По крайней мере, в это очень хотелось верить, ведь при жизни покойный искренне чтил Будду Амиду...

***

Улица Тысячи Ступ стрелой пронизывала весь город, и вскоре мы остановились у уже запертых по причине позднего времени ворот. Неподалёку прямо на траве расселась кружком немногочисленная охрана. Один самурай пытался развести костёр, но делал это как-то неуклюже. Ещё четверо шумно о чём-то спорили, не стесняясь в выражениях. Судя по чаркам в их руках и початой бутыли внушительного вида, одиноко торчащей среди нетронутых ещё узелков, стражники готовились к вечерней трапезе, предварив её пробным возлиянием.

Заметив нас, один из спорщиков нехотя поднялся, взял из железной стойки в паре шагов горящий факел и ленивой походкой направился к нам, громко требуя предъявить пропуска. Голосище у него оказался зычнее некуда — мне на миг даже не по себе стало, а Его Милость только усмехнулся, смерив вопрошающего презрительным взглядом. Странно, но это возымело поистине удивительное действие. Стражник отшатнулся от нас как от привидений и во всю прыть метнулся к воротам, громкой руганью призывая на помощь своих товарищей!

Тяжёлые створки распахнулись во мгновение ока, по краям склонились в поклоне разом протрезвевшие воины. Путь был свободен, но прежде чем ехать, Ягагисава-доно решил позаимствовать у обладателя лужёной глотки факел. Вернее, забрать. И забрал, одним точным движением выхватив его из руки до сих пор бледного самурая. Тот потянулся было следом, но князь огрел его плетью и погнал коня прочь. Уголёк рванул вслед за удаляющимся собратом, а я, чудом не грянувшись оземь, ещё долго не мог прийти в себя от изумления. Видеть нашего господина столь рассерженным мне ещё не доводилось...

— За что вы его? — первым делом спросил я, когда Его Милость сбавил скорость, свернув на узкую лесную дорогу, — Стоило только сказать, он бы вам пять факелов поднёс. На человеке лица не было...

— Хватит и одного, — блеснул зубами князь. — Пьяницу стоило проучить. Он в смене старший, ну а как у него служба поставлена, ты и сам видел...

— А чего он вдруг от нас шарахнулся? Даже пропуска не проверил!

— Узнал своего благодетеля... Поистине, тесен мир! Этот недовоин когда-то служил у меня. Подавал надежды, но пристрастился к вину. Оступился раз, другой. На третий оказался в шаге от сэппуку, однако я пожалел его молодость и просто прогнал... Ишь ты, в Мияко устроился! Не иначе, родственники словечко замолвили. Он ведь из весьма почтенного семейства...

***

За деревьями показались жилые огни, дорога сделала последний поворот и через сотню шагов вывела нас к воротам небольшого храма. Вдоль низких глинобитных стен мерцали ряды одинаковых бумажных фонариков, стоящих прямо на земле. Несмотря на поздний час, ворота были гостеприимно распахнуты.

— Гэнко-ан [2], — услышал я. — Мы на месте, Сабуро!

Именно здесь, на скромном кладбище тихой дзэнской обители, покоились родители Соана. Об этом поведал Янагисава-доно, бережно доставая из дорожного мешка завёрнутый в белые шелка короб величиной с три ладони. Догадаться, что там внутри, было нетрудно. Прах моего учителя.

— Соан был единственным ребёнком в семье. К сожалению, своей он так и не обзавёлся... — тихо добавил князь. — Об этом грустно говорить, но вчера род Кагава прервался.

От этих слов у меня внутри словно что-то оборвалось. Собственной бездетности покойный учитель не скрывал. Был уверен, что всё ещё впереди, а когда его спрашивали про семью, отшучивался. Однажды самураи из свиты обсуждали жён и детей. Дошла очередь и до Соана. Кто-то привёл в пример молодого Кидо, дескать, тот в два раза моложе, а уже отец двоих мальчиков. Учитель ответил, что как только встретит женщину, столь же образованную, как он сам, сразу же на ней женится, а там и дети пойдут. Под стать родителям. И добавил, что глупых отпрысков ему и даром не надо: от таких семье только позор да убытки.

Вот о том, что у Соана нет ни братьев, ни даже сестёр, я не знал. О чём он вообще думал при таком раскладе? Ведь умные книги читал! Видно, не про всё в тех книгах написано...

Ну а я, я сам? Хорошо, если у родителя моего где-то ещё сыновья есть. А если нет? Выходит, случись что со мной, и род Казанцевых точно так же прервётся?

Уже в третий раз мне захотелось поскорее стать взрослым. Впервые я об этом подумал лет шесть назад, когда отец взял меня с собой в Острог на какой-то пир. Сидя среди казаков, я понял, что не понимаю ничего из их разговоров. Не оттого, что русского не знал, а оттого, что умишком своим детским не дорос пока до взрослых бесед. И так мне стало обидно! В тот день я решил, что стану усердно учиться всему, чему только смогу. Чтоб на другом таком пиру дураком себя не чувствовать...

Потом была сабля. Нет, сначала — сабелька. Её мне вручили на очередные именины. Настоящая, вострая, ухватистая, только короткая, по невеликому моему росту. Отец показал, как с ней обращаться, и уже через месяц я вертел своей сабелькой как заправский казак. И тут же взялся за отцовскую, настоящую — ночью, тайком от всех. Взяться-то взялся, но даже поднять её не смог...

И вот теперь в третий раз — до боли, до судороги захотелось мне вырасти, набраться мужской стати, чтобы на просьбу отдать за меня свою дочь самый важный родитель недолго раздумывал. Умом я вроде не обижен, да только встречают-то по одёжке!

— Чего приуныл, Сабуро? — голос Его Милости вывел меня из раздумий, но печаль всё равно никуда не делась. — Скорбь дело понятное, однако увлекаться не стоит. Вот, посиди здесь, в окна погляди: должно отпустить. Справа — Окно Смятений, слева — Окно Просветления. Потом расскажешь, что понял, а я пока с делами закончу...

Обуреваемый грустными мыслями, я даже не заметил, как и когда разулся. Мы, оказывается, давно вошли внутрь и теперь стояли у входа в небольшой зал, причём не одни. Сухонький пожилой священник повёл князя дальше, а я завертел головой в поисках обещанных окон. Одно, круглое, увидел сразу — в стене справа. Второго окна не было. Я растерянно обернулся: позади уходил в темноту длинный проход, это по нему мы сюда шли.

Проход как проход: белёные стены, деревянный потолок. Потолок зачем-то выкрасили — грязно-бурой краской и кое-как. Пятно на пятне сидит и пятном погоняет, вон, горе-мастер даже отпечаток своей босой ноги замазать забыл! Любопытно, откуда она-то на потолке взялась? Должно быть, прежде, чем прибить, доски на полу красили...

Взгляд скользнул по натёртому до блеска полу. Он, не в пример потолку, был красив, а вот носки на мне — нет. Пропотевшие, мятые, все в разводах от дорожной пыли! В другое время я бы со стыда сгорел, но не сегодня. Мы ведь не просто так в этот храм заявились, а по неотложному делу! На Его Милости носки никак не лучше, и если целый князь это за пустяк посчитал, мне и подавно переживать не о чем.

За этими размышлениями я добрался до дальних дверей, где обнаружил у порога две пары пыльных дорожных лаптей, свои и княжеские. Покачал головой и пошёл обратно. Никаких других окон в проходе не было, пришлось возвращаться в зал.

Слева сёдзи, справа сёдзи, в глубине богатый алтарь, ещё дальше двери, куда взрослые ушли. Перед алтарём необычное сооружение, этакая лесенка, покрытая белым шёлком. На ней свечи в подсвечниках, вазочки с цветами, всякие разные плоды и плошки с едой: каша такая, каша сякая, варёные овощи и мелкая мешанина из замоченных в воде огурцов, почему-то переспелых. Похоже на подношение, но кому? Богам и буддам японцы плоды ставят, это я не раз видел. Но простая каша? Жёлтые огурцы? Неужто предкам?

Мысли вернулись к окнам. Так и не найдя второго, я уселся перед тем, круглым. Как раз и скамеечка обнаружилась. Неприметная, низенькая, она стояла прямо напротив.

За окном виднелся сад, каких в здешних храмах много. Деревья, пышные шары кустов, большой каменный фонарь... Видно было плохо: свет, падающий из зала, выхватывал из темноты лишь смутные очертания. Там, где я сидел, по полу гулял лёгкий ветерок, однако снаружи, судя по неподвижной листве на кустах и деревьях, царило полное безветрие. Из-за этого всё по ту сторону казалось нарисованным, а круглая деревянная рама и вовсе делала окно похожим на волшебную картину, которую кто-то повесил на стену да так и оставил.

Видимо, это и было то самое Окно Просветления, о котором говорил Янагисава-доно. Никакого просветления я не почувствовал, но от вида кусочка красивого вечернего сада веяло благодатным покоем. Там не было места ни суете, ни грусти, и только тусклое мерцание светильника в одиноком фонаре напоминало о том, что передо мной просто размеренная и безмятежная жизнь, которую я уже успел подзабыть. Там был жив дед, а серый парус ещё не унёс в неизвестность отца...

***

— Как ты тут, не скучал?

Я встрепенулся, сбрасывая с себя сладкое оцепенение. Грёзы о прошлом рассеялись, вместо них мне явилась настоящее. В облике Его Милости, сжимавшего в руках два внушительных узла-фуросики. Князь был неожиданно весел и как будто даже помолодел.

— Не скучал, Янагисава-сама. Хорошо тут, спокойно...

— Вижу, отпустило тебя. Окном Просветления любовался?

— Так точно, им. Умиротворяет...

— Ну а что другое окно? В него глядел? Что чувствовал?

— Да не нашёл я его, всё тут обошёл — нету! Видно, заделали, чтоб народ не смущать... Вы когда здесь последний раз были?

— Лет пять назад, но за это время ничего не изменилось, — князь подошёл к проёму справа и широко раздвинул прикрывавшие его сёдзи. — Вот же оно! Прости, не предупредил...

То, что я принял за выход в сад, оказалось пресловутым «Окном Смятений». Судя по всему, действовало оно куда лучше своего круглого соседа. Просветления я так и не испытал, а вот смятение очень даже прочувствовал. Это ж надо так опростоволоситься! Хотя, положа руку на сердце, назвать «окном» этот широкий, до самого потолка проём у меня и сейчас язык не поворачивался. Чисто двери в сад, стоит только порог перешагнуть. Его, кстати, могли и пониже сделать. Так я князю и сказал.

Его Милость только посмеялся:

— Окно — не дверь, но и дверь тоже. Дверь же подобна окну, хотя таковым не является. Это Дзэн, Сабуро! Здесь не размышлять — чувствовать нужно. Быстро отвечай: чем окна отличаются? Говори, не думая! Ну?

— Углами! — вырвалось у меня. — Слева их нет, зато справа четыре!

— Неужто сообразил? — хмыкнул князь. — И что с того? Какая разница, с углами окно или без?

— С одной стороны, конечно, никакой... — согласился я. — А с другой, круглое окно на колесо похоже. Квадратное колесо сделать легко, только далеко на нём не уедешь. Так что без углов оно всяко лучше...

— Квадратное колесо? — переспросил Янагисава-доно. — Блестящее сравнение, не ожидал! Может, тебе в служители Дзэн податься? Хотя нет, не выдержишь: рыбу они не едят да и вообще не ужинают.[3] Оставайся лучше в самураях!

***

Вскоре я узнал, что Окно Смятений зовётся таковым именно из-за углов. Четыре угла — рождение, болезни, старость, смерть. Всю жизнь человек пребывает в смятениях. Боится заболеть, состариться, умереть. За себя боится, за близких. Тем самым только мучается. Так и проходит жизнь, а в следующей всё повторяется — те же четыре угла. Спотыкается о них человек, и кажется, что нет тому конца. Но если понять, что страхи эти пусты, как смятения улетучиваются, а жизнь течёт спокойно и плавно, подобно колесу. Что толку переживать, если таков естественный ход вещей? Четыре угла — это как времена года. Весну, лето, осень и зиму мы принимаем как данность, так отчего нас пугают старость и смерть, ведь за ними — новое рождение? Чтобы в жизни не спотыкаться, на мир стоит смотреть только через круглое окно!

Так сказал Янагисава-доно, уже по дороге на речку. Почему туда? Перед самым нашим приездом в храме провели сэгаки-э, обряд кормления голодных духов[4], и настоятель посоветовал Его Милости сделать то же самое для покойного Соана. Речка под названием Тэндзин-гава[5], по его словам, была наиболее подходящим местом: она протекала неподалёку, рядом с домом, где когда-то родился учитель и где до недавних пор жили его родители...

— Оказывается, на время в гаки[6] попадают даже благородные души. Наш Соан сейчас может быть среди них, – пояснил князь и принялся развязывать принесённый с собой узел: брать второй он почему-то не стал, оставив его привязанным к седлу.

— И не страшно вам? Мне так прямо не по себе, — признался я, подсвечивая большим дорожным фонарём, что дал нам в дорогу сердобольный священник: отобранный у пьяницы-стражника факел к тому времени почти прогорел. — О голодных духах разное говорят, и, как правило, ничего хорошего...[7]

Мы стояли на камнях у самой кромки воды — с крутого берега, где пришлось оставить коней, сюда вела скрытая среди кустов и деревьев неприметная тропка. Я бы её и днём не разглядел, но Его Милость, похоже, бывал здесь раньше.

— Бояться нечего, Сабуро! — уверенно заявил он. — Главное, не оборачиваться, когда будем уходить.

— А с чего вы взяли, что Соан сейчас голодом мучается? Священник сказал?

— Сказал... Сам посуди: человека убили прямо на Обон. Эмма-Дай-О отдыхает, в его царстве затишье. Когда ещё Соаном займутся, а до тех пор душа его будет маяться. Живых родных у неё не осталось, угостить некому. Одна надежда на храмы, но тамошних подношений на всех не хватает. Слыхал, по крышам комэ рассыпают? Это чтобы голодным духам хотя бы по зёрнышку досталось...

— Получается, кроме нас, у Соана никого?

— Для него сейчас все чужие. Оттого и угощение здесь оставляем: на Обон душу тянет к родному дому, — князь кивнул на противоположный берег, — но там сейчас ...пусто.

Я проследил за взглядом Его Милости. Сразу за невеликой, саженей шесть, речкой среди буйной растительности угадывались очертания высокой светлой стены. Чуть выше в лунном свете блестели дивным серебром крыши большой усадьбы.[8]

— Так это дом семьи Кагава? — догадался я. — Вот почему вы так легко отыскали место!

— Да, я не раз бывал здесь. Мы познакомились с Соаном, когда ему было столько, сколько сейчас Годзаэмону, — князь обвёл рукой растущие у берега деревья. — Под этими сакурами он читал мне свои стихи... Ладно, давай за дело: нам ещё в другое место ехать!

На свет появились пара виноградных гроздей, полдюжины яблок и четыре коробочки, свитые из каких-то широких листьев — одни с кашей, другие с варёными овощами. Последними Янагисава-доно достал два небольших деревянных подноса и несколько бумажных лент с непонятными надписями. Бросились в глаза яркие на белом оттиски храмовых печатей.

Поделив плоды с коробочками поровну, князь составил их на подносы, украсил лентами и с молитвой на устах один за другим спустил подносы на воду. Затем взял у меня фонарь и зашагал к тропе:

— За мной, Сабуро, быстрее! И помни: оборачиваться нельзя!

Не знаю, что заставило меня нарушить приказ. То ли желание напоследок взглянуть на серебряную крышу дома Соана, то ли простое любопытство. Я и раньше не раз нарушал запреты взрослых. Брал без спроса дедову лодку, отщипывал куски от вялившейся на дворе рыбы, тайком ел сушёную ягоду из зимних припасов. Как-то стащил у отца пищаль — жаль, пострелять не успел: поймали и всыпали по первое число! А однажды решил подглядеть за бабушкой, когда та уединилась, чтобы наедине поговорить с духами предков. Духов я не увидел, но сильно перепугался, когда у старой шаманки, бьющей в бубен, закатились глаза, а изо рта пошла пена. Кинулся спасать и всё испортил: оказалось, что и пена, и глаза нужны для дела — видя такое, духи принимают человека за своего и ничего от него не скрывают...

На этот раз всё оказалось иначе. Над рекой повис тихий, на грани восприятия, чавкающий шелест. Духи появились внезапно, безо всякого бубна, и было их ...воз и маленькая тележка!

Те, что окружили медленно плывущий по реке поднос с едой, издали казались дёргающимся сгустком белёсого дыма. В том, что это именно гаки, сомнений не оставалось: второй поднос застрял на камнях рядом с берегом, и в дымчатых очертаниях тех, кто его оседлал, легко угадывались искажённые, почти прозрачные, но определённо людские тела. Голые, с непомерно раздутыми животами и неестественно тонкими шеями, они сплелись в один огромный шевелящийся клубок. Клубок щетинился десятками серых щупалец — если бы какой дурачок решил нарисовать множество голых ног и сделал это старой, выщипанной кистью, они бы выглядели именно так...

Фонарь в руке князя уже почти скрылся за деревьями, я остался один. Глядеть на жрущих духов было жутковато, но самое страшное заключалось в другом. Там, где Янагисава-доно только что спускал на воду подносы с едой, стоял ... покойный учитель! Одетый в своё обычное платье, сквозь которое теперь было видно реку, и сам почти прозрачный, как и копошащиеся неподалёку гаки. В отличие от голодных духов, очертания Соана не были искажены.

Он, казалось, не замечал того, что происходило на реке. Оглянувшись на родительский дом, весь как-то сгорбился, опустил голову и медленно поплыл ко мне. Не пошёл, а именно поплыл — ноги безвольно потянулись вслед за висящим в воздухе туловищем! Только заметив это, я понял, что не чувствую собственных. Охватившее все мои члены оцепенение странным образом не пугало. Губы Соана безмолвно шевелились, и мне вдруг захотелось узнать, о чём он говорит.

Призрак приблизился вплотную. Лишь теперь я сумел разобрать слова — не услышал, но прочитал движения губ. Повторяясь снова и снова, они твердили одно: «Я не убит!»

— А вот других уж верно убили! — донеслось с реки. Тонкий и вроде бы даже дрожащий, голос прогремел как гром среди ясного неба, и раскаты этого грома ещё дважды повторили последние слова: «Убили... убили...»

Призрак Соана вздрогнул и распался на рваные клочья. Порыв ветра тут же унёс их прочь. Берег опустел, пусто стало и на реке. Первый поднос давно уплыл, второй так и торчал на прибрежных камнях, но теперь его целиком закрыл собой большой тёмный платок. В свете луны нить на его краях блестела серебром, сам платок казался чёрным, но я точно знал, что он синий и обшит золотом.

Голос молчал, словно торжествуя. На берег опустилась звенящая, давящая свинцовой тяжестью тишина. Я вдруг ощутил на себе чей-то внимательный взгляд, исходивший от этого невесть откуда взявшегося платка. Ощупав меня с головы до ног, взгляд сосредоточился на лице и спустя мгновение проник под череп, прямо в голову! От этого жуткого чувства хотелось зарыться в землю. Или без оглядки бежать прочь. Так страшно мне давно не было!

Когда я, спотыкаясь на ватных ногах, побежал к тропе, туда, где и господин, и кони — все были живыми, на пути выросло новое привидение. Подобное огромному бледному парусу, оно заслоняло собой полнеба. Извиваясь в диких корчах, призрак явил оскаленную зубастую пасть и отчётливо прорычал:

— Пока убийца наслаждается жизнью, не будет тебе покоя!

Сил выхватить катану хватило, да что толку? Железом такое не взять... Хотел звать на помощь, но изо рта вырвался лишь слабый сип. Зажмурившись, я в отчаянии бросился вперёд. В себя пришёл уже у коней. Там тоже творилось неладное...

***

Примечания:

1. Буцуда́н (яп. "Алтарь Будды") — традиционный японский домашний алтарь в виде отдельно стоящего вместилища или встроенного шкафа с дверцами. Буцудан открывают лишь во время некоторых религиозных праздников, цель которых — сохранение памяти о предыдущих поколениях семьи (т.н. "культ предков"). Внутри хранятся особые дощечки с именами усопших, часто урны с прахом родных, а также утварь, используемая для ритуальных подношений.

2. Гэнко́-ан — дзэн-буддийский храм школы Сото́, основанный в 1694 году на месте пришедшей в упадок старинной (с 1346 года) обители Тэцуо́ Гико́, второго настоятеля монастыря Дайто́кудзи.

3. Рыба входит в число т.н. «сан эн», трёх запретных продуктов (мясо—рыба—птица) в буддистской философии Махаяны и в дзэн-буддизме. Отказ от ужина практикуется в большинстве буддийских школ, однако есть исключение под названием «якусэ́ки» (яп. «лекарственный камень») — так дзэн-буддисты называют скромную вечернюю трапезу (обычно это только отварной рис или какая-либо каша), которую разрешается принимать больным или ослабленным монахам.

4. Сэга́ки-э (или Сэгаки, яп. «кормление голодных духов») — ритуал, проводимый в т.н. день Урабо́н (15-й день 7-го месяца по лунному календарю), совпадающий с окончанием праздника Обо́н). В традиционных буддистских школах и особенно в дзэн-буддистских к нему относятся с особым вниманием, а в амидаистских, напротив, игнорируют.

5. Тэндзи́н-га́ва — небольшая река, протекающая с севера на юг в западной части Киото (в описываемый период это ещё загородные районы города).

6. Га́ки (яп. «голодные духи») — мучающиеся голодом души умерших людей, которые после смерти попали в Га́ки-до («Мир голодных духов»), один из низших миров, своего рода преддверие ада.

7. Классификация «голодных духов» весьма обширна. В подавляющем большинстве «гаки» — это души людей, при жизни отличавшихся алчностью, жадностью, скаредностью, чревоугодием, завистливостью и т.п. Считается, однако, что и души достойных людей, которые не попадут в Га́ки-до (см. выше) и переродятся в нашем мире, также могут в силу ряда обстоятельств на короткое время стать «гаки».

8. «Серебряная», или «дымчатая» черепица (яп. «ибу́си кава́ра»). Изобретённая в середине XVII века на острове Ава́дзи близ Осаки, технология печного окисления поверхности черепицы дымом сосновых дров придавала изделиям дополнительную прочность и характерный серебристый оттенок. Сначала такой черепицей украшали лишь отдельные местные храмы и некоторые замки, но к 1705 году она появляется в Осаке и Киото на крышах богатых частных домов, тогда как на востоке страны это всё ещё редкость.

Глава 8. Смятения тела и души

Тот же вечер 15-го дня 7-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Там же.

Его Милость, подняв над головой фонарь, вглядывался в заросли у самого обрыва. В правой руке князя блестел обнажённый меч.

— Что случилось, господин?

— Пройдись-ка по этим кустам: он где-то там...

— Кто?

— Вор! Только осторожнее!

Сжав покрепче катану (слава богам, не обронил), я полез в кусты. Быстро обшарил каждый уголок, благо заросли оказались небольшими, и вернулся обратно:

— Пусто...

Князь с видимым сожалением убрал меч в ножны и вздохнул:

— Уполз, подлец! Представь: только я к коням вышел, смотрю: мешок на земле валяется и кусты дрожат! Спугнул, понимаешь, вора. Тут как раз ты появился, ну а дальше — сам знаешь...

Судя по словам Его Милости, времени прошло всего ничего. Мне же казалось, что целая вечность: духи на реке, призрак Соана, потом этот чёртов мангут... Неужели всё произошло так быстро? Рассказывать, чему стал свидетелем, я пока не стал: не до того. Окинул взглядом коней, те стояли смирно, только Уголёк возмущённо пофыркивал. Вещи вроде бы были целы, и мои, и господина.

— А что за мешок-то, Янагисава-сама? Мой на месте, ваш, кажется, тоже...

— Да вот он! — Его Милость поднял с земли и встряхнул, складывая пополам, пустой мешок с четырьмя шашками на боку. — Утром на глаза попался, ну я его и прихватил. Под покупки... Не понимаю, зачем ему пустой понадобился? Рядом полный был, да ещё и узел с едой... Гляди-ка, мешок ещё тёплый! За пазухой, что ли, держал? Ладно, поехали: время не ждёт...

***

Потом было зрелище. Удивительное и незабываемое, то самое, какого "больше нигде не увидишь"...

Проскакав пару вёрст, мы подъехали к высокому холму. Янагисава-доно назвал его Кинугаса[1] и быстро отыскал тропу, по которой удалось подняться наверх, не слезая с коней. Там, на большой поляне, уже расположились какие-то люди, несколько семей. Старые и молодые, мужчины, женщины, даже дети — все сидели чинно, будто на представлении, лицами в одну сторону и чего-то ждали. Его Милость тоже был заметно возбуждён. Рассказ о призраке Соана пришлось отложить до более подходящего случая.

Костров никто не жёг, но тут и там, будто в храме, курились благовония. До меня не сразу дошло, что это от комаров. Завидев нас, люди повскакивали со своих мест и как-то разом склонились в глубоком поклоне, после чего так же дружно потеснились, хотя места на поляне было в достатке. Его Милость, коротко кивнув, не чинясь расстелил на земле пустой мешок, которого намедни едва не лишился, и принялся развязывать второй узел, взятый в храме. Я тем временем занялся конями.

— Сабуро, расстегни подпруги! — тихо бросил Янагисава-доно, очевидно не желая беспокоить окружающих. — И фляги захвати...

Привязав княжеского скакуна, а затем и Уголька (мы напоили их по дороге в каком-то ручье, а травы вокруг было в избытке), я подсел к господину.

— Угощайся! — в руки легла увесистая коробка. За ней последовала пара простых деревянных палочек. Я покосился на Его Милость: он уже вовсю орудовал такими же. При себе у князя имелись дорогие серебряные, в своё время мне тоже пришлось обзавестись резными хаси, чтобы на людях не краснеть. В чужой монастырь со своим уставом, однако, не ходят. Недолго думая, я последовал примеру старшего...

Есть пришлось на ощупь: фонарь князь зачем-то погасил. Ничего, кроме каши и варёных овощей в бэнто не оказалось, однако желудок вопреки обычному своему поведению торжествовал, ведь последний раз его баловали ранним утром. Вспомнилась оставшаяся в Осаке камбала с икрой, но никакого сожаления я не испытал: скромная монашеская еда была сейчас сродни царскому ужину!

С верхушки холма столица напоминала чудесную сеть, сплетённую из тонких золотых нитей — это блестели огни тысяч прощальных фонариков. Кое-где зияли прорехи тёмных пустырей, в других местах светились свежие заплатки больших костров. Неведомый рыбак, что чинил сеть, куда-то отлучился, а зеваки-сопки остались. Стоя тесным чёрным полукругом, они склонились над мерцающим дивом. Глядят молча, притронуться не решаются: в любой миг может вернуться хозяин...

Где-то далеко бухнул колокол. За ним последовали другие — от их гула волшебная сеть будто бы всколыхнулась. Волна колокольного звона прокатилась над Мияко, завершившись где-то совсем рядом. Показалось, что тысячи фонариков, расчертивших тусклыми огнями древнюю столицу, вспыхнули с новой силой...

— Окуриганэ, — шепнул Янагисава-доно, когда звуки стихли. — Колокольные проводы. Говорят, этот звон слышен даже в аду.[2] Сейчас начнётся главное...

Не знаю, как там в аду, но меня вдруг пробрало до печёнок: я отчётливо разобрал струящиеся вдоль улиц тени. Похожие издали на невинную дымку, они собирались на многочисленных перекрёстках и клубились там, словно ожидая чьего-то приказа. Духи готовились покинуть город!

...Тёмная гора напротив неожиданно вспыхнула огнями. Сначала это были отдельные точки, но считанные мгновения спустя они слились в подобие пятиконечной звезды.

— Даймондзи![3] — пронёсся над поляной нестройный восторженный хор.

Поначалу невзрачный, знак на глазах набирал силу. Гора, которую он обозначил, стояла на противоположном от нас конце долины, и чем сильнее разгоралось далёкое пламя, тем ближе оно становилось, сделавшись вскоре Словом — эта мысль пронзила сознание, когда на другой горе, сильно левее, почти одновременно вспыхнули ещё два огненных знака.

«Велик Закон Будды» — прочитал я, с изумлением чувствуя, как внутри нарастает ощущение невидимой силы, медленно заполняющей всё вокруг. Люди на поляне принялись молиться. Тихо, вразнобой, но истово. Коробка с бэнто в руках Его Милости исчезла, на смену палочкам пришли знакомые чётки. Медленно перебирая их пальцами, князь склонил голову и что-то бубнил себе под нос. Местных молитв я не знал, но без колебаний оставил недоеденный ужин и сложил ладони перед собой.

Но что же духи? Взгляд устремился вниз, к мерцающей огнями волшебной сети. Показалось, что она стала ещё ярче, будто вобрала в себя частицу пламени великих Слов. Скопления, ещё недавно клубящиеся на перекрёстках, заметно поредели, теперь со всех концов города в небо тянулись едва заметные светлые полосы. Высоко вверху они сливались в большие серые тучи...

***

... Небо над столицей вновь обрело привычный вид. Серые тучи рассеялись, кое-где ночную тьму ещё перечёркивала дымка облаков, но ничего необычного в них уже не было. Люди на поляне понемногу начали расходиться. И стар, и млад подчёркнуто уважительно и как-то радостно кланялись напоследок — словно благодарили. Когда все ушли, засобирались и мы.

Пока Янагисава-доно разжигал фонарь, а затем долго и вдумчиво перетягивал подпруги (мне он столь ответственное дело не доверил), я прошёлся по опустевшей поляне. С другого её конца было видно очертания большого монастыря. Светлые стены, тёмные черепичные крыши — всё, как обычно, если бы не похожее на пагоду сооружение на берегу небольшого пруда. Два верхних яруса из трёх тускло отливали ...золотом. Впечатление усиливали алые блики от костров на соседнем холме — там догорал ещё один огненный знак. Какой именно, я не разобрал: его наполовину закрывала удивительная пагода. Зачарованный этим зрелищем, я очнулся, лишь когда сзади раздался голос князя:

— Это Золотой Храм, Сабуро, одна из красот столицы.[4] Поглядеть бы на него при свете дня, да только времени у нас на это не будет. Ну да не переживай: в Мияко ты ещё побываешь, в этом я уверен!

Его Милость уже сидел в седле и держал в поводу Уголька. Мой любимец призывно тряс гривой и укоризненно заржал, когда я обернулся, чтобы ещё раз взглянуть на чудесный вид за спиной.

Напоследок Янагисава-доно сообщил, что огненные знаки на горах называются «окуриби», и сегодня их возжигали ещё в нескольких местах.

— Жаль, что я в Мияко как частное лицо, — добавил князь. — Сейчас бы сидели в главной башне замка Нидзё, на самом верху: оттуда видно все десять костров![5]

***

Ночевать пришлось в том же самом храме Гэнко-ан, вернее, при нём. Его Милость договорился о ночлеге заранее, так что нас ждал отдельный домик для гостей, правда, с единственной спальней и без каких бы то ни было излишеств. Тоненькие футоны были набиты даже не травой, а сеном. Ни одеял, ни простыней, ни привычных халатов-юката. Вместо подушек — гладко оструганные чурбачки, а ночную вазу заменяло обычное деревянное ведро с крышкой, на вид, правда, совершенно новое. За всё время, проведённое в Японии, мне не раз приходилось останавливаться в монастырских гостиницах-сюкубо, но с подобной бедностью, если не сказать хуже, я, пожалуй, ещё не сталкивался!

«С жиру бесишься, парень! — возразила вдруг совесть. — Вспомни Кинпусэндзи: ты ночевал там на голом полу! А подземелье, где вы с Саконом ждали казни? Тогда не развалился, и теперь не развалишься...»

Покраснев от смущения, я взглянул на князя, однако тот, кажется, воспринял здешнюю обстановку как само собой разумеющееся и не выказывал ни малейшего недовольства. Этим вечером скромность определённо была у господина в особой чести.

— Вижу, ты устал и невесел, Сабуро, — сказал он, разбирая дорожный мешок. — Пойдём-ка, смоем с себя пыль, а вместе с ней все невзгоды!

При этих словах я сразу воспрял духом. Оказывается, здесь имелся свой онсэн, а при нём — настоящая баня. Маленькая и скромная, под стать гостевому домику, но после изнурительного дня мечтать о чём-то большем было просто грешно!

— Не поверишь, там есть купель с прохладной родниковой водой! — подбодрил князь. — Можешь плескаться сколько угодно. После меня, разумеется...

На входе в баню висела обычная занавеска-норэн[6] Казалось бы, ничего особенного, вот только на ней был изображён ...тануки. В виде нежащегося в бочке с водой монаха, о чём говорили бритая голова и чётки, зажатые в лапе. В другой мангут держал бутылку с сакэ — для полной ясности художник нанёс на неё соответствующую надпись. Вино в Японии делают чуть ли не при каждом храме, так что смутило меня не это. Уж больно выразительной была усатая морда с блестящими чёрными глазами. Художник постарался на славу! На миг почудилось, что взгляд благодушного с виду, радостно улыбающегося зверя буквально ощупывает меня. Стало не по себе, вспомнились слова страшного призрака: «Пока убийца наслаждается жизнью, не будет тебе покоя!»...

— Янагисава-сама, а как вообще наказать богатого и влиятельного купца? — осмелился спросить я после того, как мы помылись, охладили разгорячённые тела в купели с родниковой водой и теперь возлежали среди больших камней в горячей.

Перед этим пришлось честно поведать обо всём, что произошло на берегу реки. Истории о голодных духах, набросившихся на угощение, Его Милость вполне поверил. Услышав о мятущейся душе учителя, оживился и сообщил, что маяться Соану осталось недолго, потому что мы успели вовремя и вообще убиенному наверняка уготовано хорошее и быстрое перерождение. А вот рассказ о призраке мангута князь списал на усталость, припомнив, что и тануки, и платок мерещились мне ещё утром. По его словам, виной всему стала юношеская впечатлительность и общее потрясение, ведь видеть воочию сонмища голодных гаки дано не каждому. Изрекши сии истины, господин замолчал и с явным удовольствием полез обратно в кипяток.

— И всё же: как ему побольнее насолить? — повторил я вопрос, видя, что молчание затянулось.

— Ты имеешь в виду Тацугоро? Поверь, я и сам об этом думаю, но... на него нет управы! — неохотно ответил Его Милость. — Разве что купец сам оплошает, однако надежды на это мало...

— Что значит «оплошает»? — не понял я.

— Оступится и сильно нарушит закон. Замыслит против власти. Ну, или сойдёт с ума и оскорбит Его Светлость сёгуна — при нескольких свидетелях. Если они не побоятся потом подтвердить это в суде, можно будет примерно наказать не только Тацугоро, но и весь дом Ёдоя...

Князь выбрался из воды, оставив париться только ноги, и снова замолчал. Глядя, как он время от времени поёрзывает и то и дело проводит ладонями по камню, на котором сидит, я понял, что господин обеспокоен моим не слишком уместным сейчас вопросом. Чтобы хоть как-то загладить вину, решил пошутить и не нашёл ничего лучше, как спросить, что за неумёха красил потолок в здешнем храме.

Поначалу Янагисава-доно не понял вопроса. Когда же услышал про пятна и отпечаток голой ступни, нахмурился. Лицо князя неожиданно окаменело, он вынул ноги из воды и, глядя исподлобья, отчеканил:

— Это кровь, Сабуро. Кровь героев.

После чего резко поднялся и, не обронив более ни слова, направился к выходу...

Ничего не понимая, я бросился следом, но неудачно оскользнулся на мокром камне и плюхнулся в воду. Когда же добрался до предбанника, господина и след простыл.

Судорожно нацепив на чресла повязку, сграбастал прочую одежду в охапку и выбежал на крыльцо. Разум мой пребывал в полном смятении, ноги никак не хотели попадать в гэта. Я обидел своего благодетеля, но чем? Невинным вопросом про смешной потолок? Что за кровь такая? Какие ещё герои?

За спиной раздался явственный смешок. Почудилось? Занавеску на входе трепал неожиданно поднявшийся ветер. Казалось, что нарисованный мангут теперь корчит рожи, а его улыбка то и дело превращается в злорадный оскал...

***

— Я должен был сразу рассказать тебе, — голос князя звучал тихо и проникновенно. — Тот потолок окрашен кровью Мототады[7] и его воинов...

Седьмой месяц пятого года Кэйтё[8] перевалил за середину, когда Исида Мицунари неожиданно двинулся на восток. Полководец надеялся застать противника врасплох: стремительное продвижение сорокатысячного войска не оставляло Токугаве Иэясу, заклятому врагу Исиды, времени собрать достаточно сил, и в этом был залог предстоящей победы. Всё, что требовалось — захватить замок Фусими близ Мияко, после этого дорога на восток становилась открыта. Твердыню, построенную Тоётоми Хидэёси, недавним правителем страны, три года назад разрушило землетрясение, и восстановление ещё не было завершено. Лазутчики донесли, что воинов в замке не более двух тысяч. Окрылённый такими известиями, Исида решил навалиться на противника всей мощью: при раскладе двадцать к одному недостроенная крепость должна была пасть за пару-тройку дней...

...Из своих шестидесяти лет Тории Мототада служил дому Токугава сорок три года, проще говоря, всю жизнь. В те злополучные дни ему выпало защищать Фусими. Неделю назад, когда разведчики доложили о том, что Исида собрал большое войско, господин предлагал верному слуге оставить замок, ведь под началом у Мототады имелось неполных четыре тысячи, из них почти половина молодёжи, до сих пор толком не воевавшей. Противостоять войску Исиды со столь ничтожными силами не решился бы и безумец!

Мототада решился. Нет, он не был безумцем, просто давно разучился отступать. Шутил, что с искалеченной ещё в молодости ногой особо не побегаешь. На деле же он, прошедший множество битв, давно познал, что такое Путь Воина, и с предстоящей задачей определился по-своему. Первым делом разделил людей. Половину, включая всю молодёжь, отправил к сыну, написав тому письмо, в котором велел пополнить войско новоприбывшими и присоединиться к силам дома Токугава. Себе же оставил ровно тысячу восемьсот наиболее закалённых бойцов.

Когда Исида подошёл к подножию горы, где стоял вожделенный замок, Мототада собрал своих воинов и произнёс короткую речь: крепость неизбежно падёт, но оборонять её нужно до последнего, это даст господину время собрать все возможные силы. На чей-то вопрос о возможной подмоге Мототада ответил прямо: помощи не предвидится. Всё, что он смог пообещать своим людей, это то, что их смерть станет примером, который воспламенит сердца других. Тех, кому суждено победить вероломного врага. Вскоре защитники замка разошлись по своим местам, и каждый понимал, что предстоящий бой станет для него последним.

Они продержались двенадцать дней. Когда от тысячи восьмисот его воинов осталось триста восемьдесят, Мототада приказал всем укрыться в главной башне и продолжал сражаться до тех пор, пока та не запылала. К тому времени в живых оставался он сам и ещё девять человек. Мучительной гибели в огне они предпочли иную смерть. Не менее мучительную, но куда более достойную воина: все десять сняли доспехи и покончили с собой, совершив сэппуку...[9]

Исида положил под стенами твердыни десять тысяч[10], её защитники полегли все до одного. Когда победитель понял, что сопротивление окончено, то приказал потушить башню: в будущем он надеялся использовать крепость для собственных нужд. У судьбы, однако, на этот счёт имелись свои соображения: спустя два месяца Токугава Иэясу выиграет битву при Сэкигахаре и вскоре вернёт замок Фусими, Исида же будет казнён.

— Обагрённые кровью героев полы потом сняли и разделили между несколькими храмами, где из тех досок сделали потолки[11], — закончил Янагисава-доно. — Эти святыни напоминают потомкам о чести и самоотверженности предков, о великом подвиге, не будь которого, многие из нас просто не родились бы на свет. Вот такая история, Сабуро.

Я молчал, потрясённый услышанным. Душа пребывала в полном смятении. Я кожей ощущал пристальный взгляд господина, но не находил в себе мужества поднять понурую голову...

Ночью мне не спалось. Сон пришёл только под утро и был поистине ужасен. Снился пылающий замок на одинокой горе, где тануки в самурайских доспехах героически отбивались от полчищ голодных духов.

Вооружённые до зубов, но при этом совершенно нагие, призраки наседали со всех сторон, ряды защитников крепости редели на глазах — в самом конце в живых оставалось двое. Обнявшись напоследок, мангуты бросились с высокой стены, на невесть откуда взявшийся забор из бамбуковых кольев...

Захватив замок, победители прямо в горящих стенах устроили пир. Языки пламени, причудливо изгибаясь, образовывали слова, прочитать которые я не успевал — слишком быстро огненные знаки сменяли друг друга... Посреди пожара громоздились ряды длинных столов. Столы, коим не было числа, прогибались под тяжестью тысяч бесплотных с виду тел. Всё это сонмище жрало, урчало и чавкало, и не было страшному пиршеству конца. Ночное небо безучастно взирало на павшую твердыню, над которой реяли стяги захватчиков — все как один тёмно-синие с золотой каймой...

***

Примечания:

1. Кинуга́са — гора высотой 201 метр на северо-западе Киото, между землями дзэн-буддистских храмов Рёа́ндзи и Рокуо́ндзи. По некоторым данным, в начале XVIII века на ней было мало леса, и с верхушки открывался отличный вид на город.

2. Окуриганэ́ (яп. «провожающий колокол»). Удары в храмовый колокол, знаменующие последний этап праздника Обон, были в эпоху Эдо распространённым обычаем. Некоторые храмы Киото продолжают эту традицию и в наши дни.

3. Даймо́ндзи (яп. «Великий знак») — название горы на востоке Киото (высота 466 м) и особой площадки на её склоне, обращённом в сторону города. На этой площадке в последний день Обона зажигают гигантский костёр в форме соответствующего иероглифа (значение «большой, великий»). Этот обычай и дал горе её имя.

4. Золотой храм (яп. Кинка́кудзи, букв. «Храм Золотого Павильона») — обиходное название дзэн-буддистского монастыря Рокуо́ндзи, расположенного на территории бывшего загородного дворца сёгуна Асика́ги Ёсими́цу (1358—1408). Построенный в 1397 году, Золотой Павильон (яп. Кинка́ку), оригинальное строение, на две трети покрытое сусальным золотом, изначально был частью дворцового ансамбля, но после смерти сёгуна новые собственники (дворец согласно завещанию умершего перешёл к школе Риндза́й) превратили его в свой храм. После пожара (1950 год) Кинкаку был восстановлен и законсервирован.

5. Окуриби́ (яп. «Провожающие огни») — принятое в Киото название описываемого в тексте ритуала прощания с душами умерших, гостивших в городе в дни праздника Обон. В настоящее время зажигают шесть гигантских костров, четыре иероглифа и два изображения (лодки и ворот-тории), но так как два знака образуют выражение «Чудесный Закон Будды» (букв. «Чудесная Дхарма», яп. «мё-хо»), их считают за один, отсюда официальное название «Годза́н-но Окуриби́» («Прощальные огни на пяти горах»). В описываемый период изображения ворот ещё не было, но общее количество знаков-костров составляло десять.

6. Норэ́н — традиционная вертикальная занавеска, разделённая на две или более частей и прикрывающая верхнюю половину дверного проёма.

7. То́рии Мотота́да (1539—1600) — самурайский полководец, даймё. Его действия при обороне замка Фусими стали одним из решающих факторов, обеспечивших будущую победу сил Токугавы Иэясу в битве при Сэкигахаре.

8. Кэйтё́ (яп. «Продление радости») — девиз правления японских императоров в 1596—1615, т.н. Эра Кэйтё.

9. В популярной литературе часто встречается информация о том, что с собой покончили все триста восемьдесят человек, однако это не соответствует действительности. Уже проникнув в башню, люди Исиды наткнулись на коридор, в котором обнаружили тела десяти самураев, совершивших сэппуку, среди них и самого Мототаду. Остальные триста семьдесят воинов погибли непосредственно в бою.

10. Точное количество потерь войска Исиды Мицунари в Фусими неизвестно. Князь, рассказывая Сабуро историю защитников замка, использует выражение «десять тысяч» образно. Соответствующее числительное «ман» в старину традиционно использовалось в переносном значении «великое множество».

11. Традиция использования предметов, обагрённых кровью героев, в качестве святынь существовала в Японии и раньше. Что касается полов из замка Фусими, то, помимо «кровавых потолков», оборудованных в восьми храмах Киото (в настоящее время сохранилось пять) в качестве объектов поминовения павших, на потолке одного из помещений замка Эдо также хранился фрагмент татами, на котором по преданию покончил с собой сам Тории Мототада.

Глава 9. Алые картинки

16-й день 7-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Гэнко-ан — Мияко — Осака.

Я проснулся в холодном поту и долго лежал с закрытыми глазами — из головы не шёл дурной сон. Прямо проклятие какое-то: уже и ночью от мёртвых мангутов нет покоя! Всё, как призрак сказал. Что-то будет дальше?

Чего они от меня хотят? Чтобы я отомстил их убийцам? Но как, если даже второй человек в государстве ничего не может поделать? Ждать, пока купец Тацугоро сам оступится? Этак я прежде с ума сойду...

— Доброе утро, герой! Пора в дорогу! — над постелью склонился Янагисава-доно с горящей лампой в руке. Выглядел он на удивление бодро, чего никак нельзя было сказать обо мне.

Пришлось вставать, хотя за окном ещё даже не рассвело. Наскоро поев всё той же холодной каши с овощами, мы помчались в Мияко. По дороге я боролся с зевотой, а Его Милость делился тем, как замечательно спал, и даже прочитал стихи. Неожиданно и вдохновенно, во весь голос:

Возможно ли забыть

Этот ночлег

В полях росистых

Среди цветов «ао́и» нежных

При свете утренней зари?[1]

Стихотворение мне не понравилось: ночлег в храме Гэнко-ан, да и вообще всё, что произошло вчера, хотелось поскорее забыть. А вот двое крестьян, шагавших в направлении столицы далеко впереди, заслышав голос князя, обернулись и встали как вкопанные, внимая. Сэнсэй говорил, у них тут даже крестьяне стихи сочиняют! Эти двое, видать, из таких. Ценят высокую поэзию...

Однако когда мы поравнялись, оба селянина стояли на коленях, низко опустив головы. Их поклажа, короба на коротких коромыслах и пара котомок, лежала тут же, на обочине. Дело, похоже, было вовсе не в стихах.

Где-то пробил колокол, семь раз[2], а вскоре впереди показались городские ворота. Те самые, вчерашние, как та каша, что до сих пор комом стояла в горле. Между гостеприимно распахнутыми створками виднелись рогатки, рядом скучала стража: в столь ранний час путников было раз-два и обчёлся...

Уже рассвет…

Холодным блеском

Светится луна,

А голоса кукушки

Всё не слышно![3]

— с особым выражением прочитал господин и хитро взглянул на меня:

— Как там наш громкоголосый пьяница? Если бросил службу на других, а сам дрыхнет, я ему устрою побудку!

Но нет: вся смена, включая начальника, бодрствовала. Завидев нас, обладатель лужёной глотки кинулся собственноручно раздвигать рогатки, ругаясь на нерасторопных подчинённых. К моему удивлению, он не орал, а больше шипел. Горло, что ли, за ночь сорвал? Пропуска опять не потребовались.

Лишь голос еле слышный...

О, кукушка,

Ты ли?

Не видно ничего

В нависших облаках![4]

— громко, с видимым удовольствием произнёс Янагисава-доно, въезжая в ворота. — Не правда ли, Сабуро, прекрасные стихи?

Бледный как полотно, страж судорожно сглотнул и сделал вид, что ничего не слышал...

***

На обратном пути господин не жалел ни людей, ни коней. На то была веская причина: Его Милость изволили сильно задержаться в столичной слободе со странным названием Нисидзин[5]. Здесь жили и работали знаменитые столичные ткачи, обшивающие весь государев двор, и именно здесь нашим было назначено место сбора.

Заявив, что покупать шелка отрокам не по чину, князь вручил мне связку монет и сказал напоить коней, сам же со свитой отправился по лавкам. Никогда бы не подумал, что они открываются в такую рань![6]

Молодой Кидо остался со мной, и это было весьма кстати. Коновязь, где стояли наши скакуны, располагалась у ворот какого-то местного храма. Рассохшаяся водопойная колода оказалась пуста, а значит, воду нужно было где-то раздобыть. Вернее, купить: не зря же мне целых сто монов выдали! Вот только я и понятия не имел, где тут продают воду.

На выручку пришёл Кидо: пока я призывал на помощь смекалку, он забрал у меня деньги и коротко переговорил со старым привратником, после чего тот выдал нам вёдра и пустил к храмовому колодцу. Деньги монах брать отказался, но, пожевав губами, изрёк, что искренняя и бескорыстная помощь — дело весьма богоугодное. Кидо охотно опустил связку в стоящий тут же ящик для пожертвований — всю целиком — и поблагодарил старика.

«Сто монов за воду? — пронеслось в голове. — Однако!» Впрочем, убедил я себя, на благое дело не жалко, тем более что и деньги не мои...

Вдвоём мы быстро натаскали воды — колодец стоял на подворье, сразу за воротами. Напоив коней, задали им корма, благо отдельные мешки с овсом имелись при себе у каждого скакуна. Уголёк, стоило ему позавтракать, тут же принялся рыть копытами землю, всем своим видом показывая, что теперь готов нести меня не то что в Осаку, а даже и на край света!

Подкрепились и мы: в благодарность за щедрое пожертвование привратник вынес целый ворох свежего гороха. Немногословный Кидо молча кивнул и принялся лущить стручки, а я полюбопытствовал, отчего у здешней слободы столь необычное имя.

Оказалось, что в смуту годов Онин где-то тут располагалась ставка одного полководца — словоохотливый старик назвал его «Красным Монахом»[7], а ткачи обитали совсем в другом месте. Бои шли прямо в столице, и поначалу враждующие стороны договорились, что шёлковое дело следует во что бы то ни стало сохранить. Каждая на эти цели отрядила нужное количество людей, которые оцепили ткацкую слободу и, надев особые повязки, стали её охранять. Стояли вперемешку, чтобы отгонять от мастерских самых рьяных воинов, неважно из чьего войска.

Война та, как известно, длилась долгих десять лет, в конце концов ткацкая слобода запылала, и мастера вместе с семьями и скарбом побежали из города. Кто-то сумел добраться до Осаки, кто-то ещё дальше, до Сакаи. Часть решила всё же остаться в столице, прибившись к «западному войску». Почему не к восточному, рассказчик не пояснил, а уточнить я постеснялся.

Так вот: мастеров взял под защиту тот самый Красный Монах. Он разместил беженцев рядом с собственной ставкой, а когда смута закончилась, выжившие ткачи окончательно обустроились на новом месте. В память о тех событиях оно и получило название Нисидзин, что означает «Западный Стан».

Закончив рассказ, старик спохватился и вернулся к своим воротам. Кидо по-прежнему молча жевал горох. Я попытался завязать с ним разговор, но безуспешно: на простой вопрос, почему он не пошёл с остальными за покупками, силач нехотя процедил, что подарки своим купил ещё вчера. Подумав, добавил, что жене пояс из парчи нисидзин-ори[8], конечно, был бы к лицу, да на скромное жалованье такую вещь не купишь...

***

...О том, что мои драгоценные мозги следует беречь, Его Милость вспомнил, лишь когда после долгой бешеной скачки позади остался большой мост через реку Ёдо, и мы, наконец, въехали в Осаку.

— Вспоминай, что нужно, Сабуро, да поскорей! — вполголоса бросил князь, придержав на ближайшем перекрёстке своего взмыленного коня. — Не забыл, о чём договаривались? Готов?

— Всегда готов! — как можно бодрее откликнулся я, правда, прозвучало это не слишком уверенно: одеревеневшее тело попыталось возразить, а взгляд против воли скользнул левее, туда, где вдали призывно маячили башни Осакского замка. Ещё немного, и можно будет слезть с этого чёртова седла! — Можете на меня положиться!

— Вот и славно! Тогда за мной! — ухмыльнулся Янагисава-доно и повернул совсем в другую сторону.

Свита устремилась за хозяином, и вся пыль из-под копыт досталась мне. Не сказать, что я замешкался, просто оторопел: бодриться, будучи уверенным в скором отдыхе, легко, а вот осознать, что этот самый отдых неожиданно откладывается, непросто… Мой скакун, весь мокрый от пота, нетерпеливо тянул шею вслед удаляющимся собратьям и рыл копытами землю, а я в расстроенных чувствах всё торчал на злосчастном перекрёстке. Куда Его Милость понесло? Немолодой ведь человек!

«Синсайбаси!» — прохрипел Уголёк. Или мне почудилось?

***

— Ну и где ты застрял? — такими словами встретил меня князь. — По нужде, или с конём что приключилось?

Янагисава-доно был очевидно недоволен. Я нагнал их у приземистых ворот, обозначавших вход в городок из нескольких десятков домов под черепичными крышами. Городок был обнесён глухой стеной и вдобавок окружён узким рвом, полным воды. Стену на всём её протяжении украшали красные бумажные фонари, а вдоль рва тянулся ряд посаженных через одну слив и раскидистых ив...

Приехала кума, да неведомо, куда... Место не напоминало ни монастырь, ни усадьбу. По мостику, перекинутому через ров к единственным воротам, в обе стороны двигались опрятно одетые мужчины. Несколько самураев, все прочие — простолюдины разных возрастов и занятий, кроме разве что монахов. Бросилось в глаза непонятное отличие одних от других. Идущие в городок вышагивали неспешно, словно что-то предвкушая. Те же, кто шёл им навстречу, наоборот, спешили, будто хотели поскорее убраться прочь.

В воротах застыли двое стражников с копьями. Вопреки равнодушию, написанному на лицах, от обоих за версту веяло завистью к проходящим мимо...

— Простите, господин! Каума ни с того, ни с сего заартачился… — соврал я. — Не иначе, устал: столько отмахали!

Уголёк обиженно хлестнул меня хвостом по бедру. Не больно, самым кончиком, но мнение своё выразил, дескать, ври да не завирайся! Его Милость, разумеется, это заметил:

— Вижу, не больно монахи за конём ухаживали… Вернёмся в замок, скажи конюшим, чтоб постригли! Экую мухобойку отрастил!

— Главное, кормили хорошо… — смутился я. Мысли господина требовалось срочно занять другим. — С хвостом решу: сущий пустяк! А что это за место? Синсайбаси?

Все наши уже спешились, однако заходить внутрь необычного городка не спешили: столпились у перил и все как один вытянули шеи, явно пытаясь разглядеть что-то за воротами. Один только князь стоял к мостику спиной. Отвечать на мой вопрос он отчего-то не спешил.

«Ну, хоть отдохнуть можно!» — подумал я и пополз из седла...

— Погоди, не спеши, — огорошил Его Милость.— Ещё не приехали! Мы тут так… Тебя дожидались. Эй, там, кончайте пялиться, по коням!

Вновь почуяв седока, Уголёк приветливо заржал, дотянулся хвостом аж до моей спины — вроде как погладил — и радостно зацокал по камням: участок дороги вдоль рва был полностью вымощен. Всё-то моему коню нипочём: сам в мыле, морда в пене, но готов скакать дальше! Хочешь не хочешь, а такому товарищу надо соответствовать…

— Янагисава-сама, так что это было за место? — спросил я, нагнав князя. — Стена, фонари, стража…

— Син-мати[9], — скупо бросил Его Милость. — Ты лучше про Синсайбаси думай, вот-вот приедем!

Син-мати? Новый город? Это название я слышал, покойный дед как-то упоминал, что со своей первой женой познакомился в Син-мати. Неужели за той стеной? Странное место для знакомств... Однако, от меня, судя по всему, ждали ответа, так что посторонние мысли пришлось выбросить из головы…

— Только о том и думаю! — я постарался придать голосу побольше озабоченности. — Как считаете, сначала к Конэну или прежде в книжную лавку заглянем?

— Что ещё за Конэн? А, маленький травник! Сначала, разумеется, к ним, потом не до того будет. Напомни, как отца зовут?

— Отомацу Второй, лавка у Синсайбаси! — когда Конэн говорил о своём отце, я, по правде говоря, слушал вполуха. А вот поди ж ты, запомнил!

— Эй, кто-нибудь: срочно разыщите лавку снадобий Отомацу Второго! — обернулся князь к свите. — Нам туда!

***

— Да, не знал дед Синсая, кто имя внука увековечит... [10]

Янагисава-доно произнёс это, пренебрежительно поглядывая с высоты седла на лавки торговцев, выстроившиеся двумя плотными рядами вдоль оживлённой улицы. Ожидая возвращения слуги, что ускакал на поиски нужного заведения, спешиваться мы не стали.

— Чуешь, Сабуро, как торгашеским духом повеяло? — князь кивнул на пробегавшего мимо мальчишку-посыльного. Тот едва не наскочил на наших коней и заполошно метнулся в сторону, чудом не опрокинув высоченную стопу из одинаковых коробов, что прижимал к груди. Стопа качнулась, но устояла. — А ведь на его месте мог бы быть ты!

Я почувствовал, как от стыда багровеют уши: Янагисава-доно сказал это слишком громко, и мне вдруг представилось, как за спиной сейчас шушукается свита. К счастью, впереди показался наш человек. Он призывно поднял руку, и мы медленно тронулись с места.

Пробираться сквозь толпу, запрудившую торговую улицу, было непросто даже верхом. К моему удивлению, здесь было много женщин, причём вели они себя неподобающе: говорили громко, не прикрывая ладонью рта, смеялись ещё громче, а кое-кто даже толкался локтями. Встречать бойких японок мне доводилось, но не в таком же количестве!

Горожане, оказавшиеся на нашем пути, обнажали головы, кланялись, всем своим видом показывая, что с радостью освободили бы дорогу, только это не в их силах. И действительно, уже в нескольких шагах люди вели себя как ни в чём не бывало: шли по своим делам, разговаривали, отводя взгляд, а чаще просто как бы невзначай поворачивались к нам спиной, будто и не ехал мимо второй человек в государстве!

Первым двигался здоровяк Кидо. Я не знал точно, сколько ему лет — на вид ровесник Годзаэмона, правда, в ширину как пара сэнсэев, остальные самураи были заметно старше. Его Милость дождался, пока Кидо начнёт прокладывать путь сквозь толпу, и лишь потом направил коня в образовавшееся пространство. Я последовал княжескому примеру, оставшиеся слуги потянулись следом.

— Не понимаю, чего Нобуёси медлит? Ути-сутэ[11] никто не отменял… — отчётливо раздалось сзади.

— Сам удивляюсь такому спокойствию, в его-то годы! — послышалось в ответ. — Наш Кидо просто образец терпения! Ему бы не воином — монахом родиться!

Кидо Нобуёси не слышал этих речей: он спокойно и осторожно, насколько возможно конному, прокладывал путь господину — медленно, но верно. Господин оставался невозмутим, хотя ему ничего не стоило приказать расчистить дорогу — сколько раз я видел, как поступают в подобных случаях другие самураи, не говоря уже о вельможах. На моих глазах простолюдинов избивали, лупили плетьми, топтали конями… Но только не люди Его Милости! Говорить они могут что угодно, но коли на то воля господина, будут терпеть, смирив собственную гордыню.

Вот и сейчас: даже со спины было понятно, что Янагисава-доно погружён в мысли, отрешившись от того, что происходит вокруг. Похоже, поведение толпы было ему безразлично — так едут по пустынной лесной дороге: конь знает путь, вокруг никого, лишь давно примелькавшиеся деревья.

Чужая душа, конечно, потёмки, но размышляет князь точно не о дурно воспитанных горожанах. Мнение Его Милости о жителях Осаки мне было хорошо известно: подлое торговое сословие, у которого на уме одни деньги. Возгласы в толпе это только подтверждали — со всех сторон доносилось: «дорого», «выгодно», «цена», «скидка», «уступите», «покупаю» и прочее в том же духе.

Вокруг царило радостное, почти праздничное, но вместе с тем какое-то болезненное оживление. Я чувствовал его так остро, будто сам был товаром: десятки оценивающих взглядов бесцеремонно скользили по моему оружию, одежде, коню, и тут же равнодушно затухали. «Товар» явно был местным зевакам не по карману. Или они просто считали его негодным? С каждым мгновением я всё лучше понимал отрешённость князя Янагисавы: втоптать кого-то в грязь можно, да только сам тоже испачкаешься. Вот и наш атаман перепивших, что местных, что своих казаков, никогда не бил, хотя имел право, а просто сажал под замок, чтоб не набедокурили. В особую клеть, что стояла у ворот Острога у всех на виду. Провинившиеся потом от стыда вели себя тише воды, ниже травы. Эх, посадить бы всех этих горлопанов в клетку, пусть бы там цены обсуждали! Жаль, нельзя: если уж местные власти считают, что так и должно быть, то гость хозяевам тем более не указчик.

***

Я не угадал. Янагисава-доно, оказывается, думал не о государственных делах, не о тануки-самоубийцах и даже не о загадочной смерти учителя Соана! Его беспокоило нечто, по моему разумению, совершенно ничтожное. Пустяк, столь же важный, что и заботы толпящихся вокруг беспечных горожан, как говорит Тамаси, выеденное яйцо! Нет, местные цены Его Милость не волновали, предмет княжеских переживаний был совсем иным, но вполне в духе торгового города.

— Забыл спросить, — шепнул мне князь, когда мы спешились напротив большого дома, вывеска на котором гласила «Кусурия Отомацу»[12], — велика ли у этого травника семья? Видишь ли, я им в Мияко кое-какие подарки купил, а теперь вот сомневаюсь: хватит ли…

— Простите, Янагисава-сама, но то мне неведомо, — признался я. — Конэн только об отце своём говорил. Знаю, дед у него есть, но он там же, в Окуноине обретается.

— Раз есть отец, должна быть и мать. Про родителей-то я подумал, а вот всех братьев-сестёр, боюсь, не учёл…

— Так вы их просто деньгами одарите, — предложил я. — Как тех гонцов, помните?

— Стоило только поверить, что из тебя осакский дух повыветрился, как ты снова им надышаться успел! — укоризненно бросил князь. — Ну какие деньги? Хикяку по монете получили, чтоб язык за зубами держали! А тут — достойный человек! Нет, серебро нельзя: мало дашь — сочтут скупцом, много — будут чувствовать себя должниками… Хозяин хоть и держит лавку, свои снадобья сам готовит! Это торгашу денег всучил, тот и рад, а Отомацу торгашам не ровня. Его дело нужное, таким людям должно уважение оказывать, а оно не в деньгах измеряется. Если детям подарков не хватит, как это будет выглядеть? Может, послать за сладостями, так, чтоб уж наверняка?

— Ну кто вы, и кто он? Зачем вообще какие-то подарки? — удивился я. — Сам быстро сбегаю, весточку от Конэна передам, и хватит.

— Ты не понял, Сабуро: я его хочу за сына отблагодарить. Если бы не этот твой Конэн, моего помощника и твоего сэнсэя давно не было бы в живых!

— Тогда… — задумался я. — Тогда лучше детям ничего не дарить. Для Отомацу и его жены ведь подарки есть? Вот и достаточно. А дети… Вы снадобий в лавке побольше купите и своим людям скажите, чтоб каждый раскошелился: лекарства ведь всем нужны? А отец на эти деньги сам своих детишек угостит или чего нужное им купит.

— Хороший совет! Так и поступим, только я сам всё сделаю, людей неволить не стану: не поймут. У нас таких лавок сотни и лекарства не хуже. Про «кинтайэ́н» слыхал? «Лучший подарок из Эдо!»[13] А вот купить на всякий случай сладостей всё же стоит!

Князь улыбнулся, только что напряжённое, лицо его просветлело. Отдав свите несколько распоряжений, Янагисава-доно поманил меня за собой и неспешно двинулся к заведению семейства Отомацу.

***

Внутри многое напоминало лавку менялы в Кано-дзюку. Похожее возвышение, огороженное заборчиком, весы с гирьками, стопки книг и особенно задняя стена: она тоже была заставлена от пола до потолка, только не сундуками, а небольшими ящичками. Замки на них отсутствовали, зато каждый был подписан. Судя по всему, названиями лекарств, правда, прочитать ничего не вышло: все эти слова я видел впервые.

Отличие заключалось в том, что помещение было не отдельной комнатой за семью засовами, как в заведении господина Уэды, а занимало почти всю нижнюю часть большого дома в два яруса и было открыто для всеобщего обозрения — от прохожих на улице лавку отделяли только свисающие с навеса короткие тёмно-синие полотнища, на каждом из которых красовались выведенные белым морские волны в хлопьях пены и надпись: «Сайка́й» — «Западное Море». Что бы это значило? Море снадобий? Приглядевшись, я заметил чуть ниже ещё три знака помельче, «звук», «сосна» и «второй». Отомацу это, оказывается, «Шумящая Сосна»! Ничего не скажешь, красивое имя!

Посетители, сплошь женщины, заметив важного гостя, молча, с поклонами — чего ж они на улице так себя не ведут? — расступились, явив нашему взору восседающего на большой подушке худощавого мужчину лет тридцати в скромном сером кимоно. При виде Его Милости тот опустил ладони на пол перед собой и низко поклонился, не вставая. Потом быстро выпрямился и с улыбкой произнёс:

— Здравствуйте, Мацуда́йра-сама! Чем обязаны столь высокому гостю?

Именем Мацудайра нашего князя называли во время разных церемоний, сам он его никогда не употреблял, по крайней мере, при мне.[14] Я такой осведомлённости удивился, а Янагисава-доно — ничуть:

— Оставим громкие имена, я здесь как частное лицо. Вы, надо понимать, работник Сайкая Отомацу Второго? Мне нужен ваш хозяин!

Ого, выходит, семейство Конэна зовётся Сайкай? Любопытно, откуда Его Милость это узнал? Подсказать было некому, неужто по надписям на занавесках понял? Я бы ни в жизнь не догадался!

— Обычно его можно найти в нашей главной лавке. Это в Досёма́ти[15]… — торговец снадобьями опустил голову. В его голосе мне послышалась лёгкая обида, однако князь ничего не заметил.

— Экая незадача! — совершенно искренне огорчился он. — Только что мимо проезжали! Что ж, придётся возвращаться!

— Но сегодня отец остался дома, — мужчина в сером поднял глаза на важного гостя. — Извините, я не представился: Сайкай Отомацу Третий! Позвольте, я проведу вас. Только имейте в виду: отец неважно себя чувствует!

Говорил торговец спокойно и вежливо, а вот во взгляде мелькнул некий вызов. На мгновение — и тут же исчез. Его Милость, кажется, снова ничего не заметил.

— Раз так, жди здесь, Сабуро! — обратился он ко мне. — Я быстро, не стоит утомлять главу почтенного семейства…

До меня не сразу дошло, что перед нами — старший брат Конэна, судя по имени, наследник семейного предприятия и, скорее всего, хозяин этой лавки. Если ему тридцать, то отец должен быть уже в преклонных годах. Это всё объясняло: Отомацу Третий (его, наверное, здесь каждый знает) обиделся на то, что его приняли за простого приказчика. Виду не подал, но умудрился поставить князя в неловкое положение — всего на миг, но этого ему хватило, чтобы восстановить собственное достоинство. И как непринуждённо! Ничего не скажешь, строптивый народ осакцы! Впрочем, сделано всё было так ловко, что никто ничего не заметил. Кроме меня… Или Его Милость просто в очередной раз проявил великодушие?

— Эй, Кинтаро́! Обслужи посетителей, я ненадолго отлучусь!

Отомацу Третий увёл князя в боковой проход, а из-за неприметной перегородки в углу показался худенький юноша в переднике, надетом поверх простого кимоно, такого же серого цвета, что и у старшего. Слуга, подмастерье или… Лет на пять старше Конэна и лицом похож.

Где-то под сердцем заскреблось подзабытое чувство зависти: неужто братец? Но почему его зовут Кинтаро, а не Отомацу Четвёртый? Может, тут в честь отцов только старших сыновей нарекают? Конэна в миру ведь тоже звали просто Синдзиро... Нет, не сходится: Синдзиро — второй ребёнок[16], а этот куда старше. Ничего не понимаю, хотя Кинтаро — имечко и само по себе звучное...[17]

Кинтаро снял передник, спрятал его за ту же перегородку, потёр ладони (похоже, он только что вымыл руки: кое-где на коже ещё блестели капли воды) и с важным видом уселся на место старшего:

— Чем могу быть полезен?

Я огляделся. Оказалось, что кроме меня в лавке ни души, все посетительницы куда-то подевались. Странно, место вроде бы людное…

— Ваши самураи нам всю торговлю портят! — неожиданно произнёс юноша. Вполголоса, но определенно обращаясь ко мне. — Нельзя ли попросить их не заслонять прилавок?

Я удивлённо обернулся: позади маячили широкие спины в знакомых одеждах! Пятеро из княжеской свиты выстроились цепочкой прямо перед лавкой, шестой, невозмутимый Кидо, застыл в дверях, лицом ко мне. К груди он обеими руками прижимал ворох бумажных свёртков: за сладостями, как обычно, послали того, кто помоложе…

— Меня они не послушают, — нехотя признался я. — Придётся ждать господина.

— Что ж, ничего не поделаешь, пускай стоят, — откликнулся Кинтаро. — Тогда моим покупателем будешь ты, договорились?

Ох уж эти осакцы! Никакого почтения к воинскому сословию, а продать чего-нибудь ой как хочется! Не на того напал: мне ты точно ничего не всучишь!

— На здоровье не жалуюсь, — буркнул я. — Ты потерпи, долго мы у вас не задержимся!

Разом позабыв, как сам только что советовал Его Милости накупить здесь снадобий, я подчёркнуто равнодушно отвернулся и уставился на изображение какого-то бородатого старика, висевшее над дверью, куда Отомацу Третий увёл князя. На голове бородача красовалось что-то вроде пары шишек.

— Это ещё кто? — вырвалось у меня. — Предок ваш, Отомацу Первый?

— Говорят, люди князя Янагисавы умны и образованы, под стать господину, — послышалось в ответ. — Да видно не все. Ты, похоже, ещё учишься?

— Учусь, — согласился я, оборачиваясь. Обиду, хоть и с трудом, пришлось проглотить: юный торговец был прав. — Только более нужным вещам. Давай, просвети, раз такой умный!

— Никогда не знаешь, что в жизни пригодится. Владыка Синно это, Царь Лекарств![18] Хотя самураям он ни к чему: снадобья вы всё равно у нас покупаете. Скажи лучше, что у тебя с глазами. Слезятся? От яркого света? От ветра? Чешутся? Расскажи подробнее, я тебе особые капли подберу!

Точно, братец Конэна! Тот, когда мои очки заметил, тоже про капли говорил!

— Слезятся, это ты верно подметил. Только капли у меня уже есть, врач в Эдо прописал, — солгал я. — Скажи, тебе имя Синдзиро, он же Конэн, что-то говорит? Монах с горы Коя…

— Монах! — прыснул Кинтаро. — Скажешь тоже: всего-то послушник! Братец это наш, младшенький.

— Почему же тогда он Синдзиро, а не ты?

— С чего бы? — Кинтаро задумался. — А, вон ты о чём! Ну, во-первых, я — приёмный сын. Во-вторых, Синдзиро — ребёнок отца от второй жены. Ну и, в-третьих, кандзи в его имени означает не “второй”, а “любящий”.[19]

—Понятно, — пробормотал я, проклиная собственную наивность. — Это из-за него мы к вам приехали. Что же батюшка любящего сына в монастырь определил? Разве в городе хуже?

— Обычное дело: у нас всего две лавки, наследства на всех сыновей не хватает. А Синдзиро сообразительный, быстро в люди выйдет. К тому же он сам вызвался за дедом приглядывать.

Опять я впросак попал! Конэн ведь говорил, что его слепого деда в миру звали Отомацу! А я этого рогатого, что над дверью висит, за него принял… Обидел Кинтаро, пусть и не со зла! Или, наоборот, польстил? Всё же на картине Владыка чего-то там изображён, Царь Лекарств!

— Понятно... Слушай, а дети в доме есть? — спросил я, вспомнив о сладостях. Невольную грубость хотелось чем-то исправить.

— Сестрёнки. Близняшки! — улыбнулся Кинтаро. — Они с матерью, на женской половине…

— Отлично! — воскликнул я. — Кидо, неси сюда гостинцы!

С таким же успехом я мог обратиться к рогатому Царю Лекарств: крепыш Кидо не удостоил меня даже взглядом. Он и дальше бы стоял болваном, но в этот миг в боковом проёме возник Отомацу Третий. Из-за плеча торговца снадобьями выглядывал Янагисава-доно. Обычно непроницаемое, лицо князя сейчас выражало смесь двух взаимоисключающих чувств: искренней радости и столь же неподдельной озабоченности.

— Всё в порядке! — шепнул Его Милость, приблизившись. — Господин Сайкай просто перегрелся на солнце. С подарками я угадал: что может быть лучше шёлка из Нисидзина? Вот только там две дочурки… Представляешь, близнецы! Они…

— Значит, не зря сладости покупали! — обрадовался я. — Смотрите, сколько их! У Кидо, наверное, уже руки отваливаются — дарите скорей, пока не выронил!

— Понимаешь, девочкам всего полгода. Какие сладости? Им кормилицу наняли, у матери молока не хватает… Что будем делать?

— Значит, покупаем лекарства! А сладости можно вернуть, где купили…

Вышло громко. Слишком громко. Лицо Отомацу Третьего расплылось в наигостеприимнейшую улыбку:

— Лекарства? У нас в продаже более двухсот наименований! И дешевле, много дешевле, чем в Эдо! К вашему сведению, большинство снадобий изготавливают в Осаке и уже отсюда отправляют к вам: можете представить, во что это обходится! А сладости… сладости возвращать не стоит: у нас в семействе все любят сладкое!

***

За какие-то полчаса мошна Его Милости похудела вполовину, а сам он стал обладателем доброй сотни свёртков всевозможных размеров. Сладости переложили в большой короб, заботливо предоставленный хозяевами, но радость Кидо, если она вообще была (лицо самурая не выразило никаких чувств по поводу долгожданного облегчения), длилась недолго. Прошло всего ничего, и он снова встал у входа тем же молчаливым истуканом, только с новой ношей. Коренастый, плотный Кидо и так был похож на быка, а теперь его ещё и навьючили — с шеи невозмутимого крепыша свисали два туго набитых мешка, едва вместившие все покупки! Второй мешок князю любезно предоставил хозяин лавки.

Да, мы подзадержались. Хотя снадобья были надлежащим образом подписаны и заверены печатями, Его Милость записал в маленькую книжечку наименование каждого лекарства и как его принимать. Мне эти мудрёные названия — «Синкёма́ру», «Годзоэ́н», «Ро́куми-ган» и прочие — ни о чём не говорили[20], и я уже начал было скучать, когда князь, о чём-то быстро переговорив с продавцом, прикупил десяток необычных игрушек.

На вид — вылитые совы, только отчего-то с рогами, да ещё и багряного цвета! Каждая величиной с ладонь, птицы были искусно сделаны из плотной бумаги… Будто позабыв о том, что впереди у нас ещё более важное дело, Янагисава-доно продолжил увлеченно беседовать с хозяином, а Кинтаро тем временем притащил из-за своей перегородки подходящую коробку и принялся укладывать в неё странных сов. Мне бы встать в сторонке, подобно Кидо, и молча ждать, но любопытство пересилило, и я тихонько спросил у юноши, что это за игрушки.

— Не видишь, что ли? Ушастые совы! — занятый работой, Кинтаро был краток.

— Ага, это, значит, уши такие... А почему совы красные?

— Ну а какие ещё? От «хосо́» только красные и защищают. Слыхал про такую напасть? То же самое, что и «тосо́»….[21] Ещё красные коровы бывают, но сова лучше, с ней точно не ослепнешь. Советую купить, всего сто монов!

Про «хосо» я слыхал. Правильно Кинтаро сказал: не болезнь, а настоящая напасть! Прыщёвый мор — кто не умрёт, потом всю жизнь на лице следы от прыщей носит, а кое-кто и слепнет. По-русски — оспа. Отец говорил, в России она раз в десять лет лютует, слава богам, до Камчатки пока не добралась! У казачьего атамана всё лицо в шрамах было. Я думал, боевые раны, а оказалось — последствия оспы! В Европе вообще ужас: Тамаси как-то обронил, что у них на всех кораблях только двое оспой не переболели. Это из шести-то сотен! Никого эта напасть не щадит, ни бедных, ни богатых — в Англии, говорят, сама королева от оспы померла… Дед рассказывал, что и на его родине сей мор множество людей губит, а ещё больше калечит, оттого в Японии столько слепцов. С одним таким я уже знаком: знаменитый бива-хоси, господин Исияма Шестой… Выходит, снова началось?

Пока я размышлял — не столько о цене, сколько о том, куда мне эту сову девать, Кинтаро закончил работу. Плотно закрыв коробку, он споро перевязал её красивой ленточкой, вручил бедняге Кидо — тот и ухом не повёл — и обратился ко мне:

— Понимаю, сова — удовольствие не из дешёвых. Погоди, у нас ещё кое-что имеется. Сейчас…

Юноша скрылся за перегородкой, но спустя несколько мгновений вернулся, бережно неся на вытянутых руках толстую кипу каких-то бумаг:

— Вот, выбирай! Ака-э, десять монов за лист.[22] Если купишь несколько, склеим: сила только увеличится! Защищает не хуже совы и уж точно лучше коровы. Коров мы, кстати, вообще не заказываем…[23]

Кого здесь только не было! С желтоватых страниц на меня смотрели уже знакомые совы, лупоглазые зайцы (как и у сов, уши у них торчали торчком), лошади, тигры… Все они были напечатаны исключительно багряным, красным и алым, прочие цвета попросту отсутствовали…

Глаза разбегались: не зная, на ком остановиться, я продолжал перебирать удивительные картинки. Звери с птицами закончились, но на смену им пришли куклы-Дарума[24] самых разных видов, не менее дюжины! Все, как на подбор, багряные. Потом пришла очередь совсем уж невероятных существ — одна обезьянья голова на трёх лапах без туловища чего стоила! Эти тоже от оспы защитят? Любопытно, кого там ещё изобразили? Я решил досмотреть все ака-э до конца. И был вознаграждён.

Косматый, бородатый богатырского сложения воин с копьём. Наверняка чёрные, его волосы и борода светились алым, как и всё прочее, включая копьё.

— Сёки, — подсказал Кинтаро. — Восемьдесят тысяч демонов победил, по всему Китаю их отлавливал! Этот прямо нарасхват идёт!

А мне вспомнился рассказ Сакона о героическом плотнике, бывшем ронине, что ценой собственной жизни защитил горожан Эдо от шайки бесчинствующих молодчиков. Его тоже звали Сёки…

Полдюжины листов с изображением китайского героя сменили картинки, на которых красовался могучий самурай в алых доспехах. В левой руке он держал огромный красный лук, в правой — такого же цвета веер.

— Минамото-но Тамэтомо![25] — горячо прошептал Кинтаро. — Одной стрелой корабль Тайра потопил! Тамэтомо тоже много покупают: правда, хорош?

Я согласно кивнул. Кинтаро начал было вытягивать лист, пришлось его остановить — что-то подсказывало: нужно досмотреть до конца…

Следующим был не по годам сильный мальчишка, тоже багряного цвета. Этот голыми руками душил какого-то гада самого безобразного вида. На эту картинку не пожалели ещё десяток листов.

— Кинтаро, тёзка мой! — гордо объявил юный продавец, осторожно листая изображения. — Тоже хорошо берут: про его подвиги каждый знает...[26] Так, а это у нас что?

Толстая стопка ака-э закончилась, остался последний лист, но именно он привёл Кинтаро в замешательство:

— Момотаро? Никогда прежде не видел! Откуда он здесь, печатник ошибся? — юноша покосился на старшего брата, продолжающего беседовать с князем. — Хотя нет, должно быть, новинка. Странно, что только один лист…

Я посмотрел на картинку. Момотаро выглядел ещё младше тёзки моего собеседника. Если не считать пары мечей за поясом (видимо, рисовали для покупателей из числа самураев), мальчик как мальчик, вот только лицо... Художник изобразил его в виде личины, какие здешние лицедеи надевают на представления. Белая кожа, тонкие брови, румяные щёки, но вместо зрачков в глазах — чёрные дырочки. Получилось, надо сказать, выразительно. Момотаро никого не душил, он просто стоял и чему-то улыбался...

— Слушай, а что у них общего с этими совами и прочими коровами? — спросил я. — При чём тут болезни?

— Ты про героев? — удивился Кинтаро. — Ну как же: Сёки китайского государя от лихорадки излечил, Тамэтомо всех демонов «хосо» с острова Хатидзё прогнал, с тех пор об этой напасти там больше не слышали…

— А тёзка твой? — этот вопрос можно было и не задавать: маленький богатырь на картинке расправлялся с кем-то очевидно болезнетворным.

— Понял, кого он душит? — прыснул в ладонь Кинтаро. — Одного из Хосогами, демонов, которые насылают на людей болезнь «хосо»!

— Ну а Момотаро? Он же просто улыбается…

— Про него не знаю. Говорю же: новинка, раньше ака-э с ним у нас не было. Хотя постой…

Кинтаро взял последний лист в руки и поднёс его к свету:

— Так он демонов извёл, оттого и улыбается. Видишь, вот они! Даже подписано, кто есть кто, только мелко, не разобрать. Наверное, тоже Хосогами, их как раз пятеро…

Только сейчас я разглядел останки безобразных существ у ног Момотаро. Одного мальчик втоптал в землю, другого разорвал пополам. У третьего демона отсутствовала голова, от четвёртого остались только кости. Пятый был как бы вывернут наизнанку. Судя по довольному виду Момотаро, делом своих рук он был удовлетворён…

***

Красную сову я покупать не стал. А из картинок ака-э, к великому разочарованию Кинтаро, выбрал всего одну — с героем любимой сказки покойного деда и моей тоже. Если привыкнуть, багряный цвет не так бросается в глаза. Остовы демонов рисунок тоже не сильно портят. Главное, художнику удался сам Момотаро. Воистину мал, да удал!

— Ты это… Если «хосо» прихватит, картинку с Момотаро над изголовьем повесь! — посоветовал на прощанье юный продавец. — И красных бобов побольше ешь. Я бы на твоём месте ещё Сёки с Кинтаро купил, ну да как знаешь: они у нас и без того хорошо расходятся…

Его Милость, наконец, закончил беседовать с хозяином. Кратко распрощавшись, князь вопросительно взглянул на меня и двинулся прочь. Я кивнул Кинтаро и поспешил следом, на ходу разглядывая купленную картинку. Снаружи, под ярким солнцем, багряные краски сразу поблекли. Очертания Момотаро расплылись, и только чёрные дырочки глаз стали как будто глубже…

— Прекрасный выбор, внучек! — отчётливо произнёс знакомый голос. — Запомни этот взгляд: врага нужно знать в лицо!

От неожиданности я едва не споткнулся, но сколько ни озирался, дедушки Содзё не заметил. Мимо во все стороны шли незнакомые люди, сквозь толпу, окружив господина, пробивались к коням наши, следом шагал увешанный мешками Кидо. Догнав его, я ещё раз взглянул на покупку. В тени широкополой шляпы и не менее широкой спины силача картинка выглядела гораздо чётче, но вместе с тем и иначе. Лицо Момотаро стало ещё больше походить на личину лицедея. Показалось даже, что сквозь неё на меня внимательно смотрит кто-то чужой...

Мгновение спустя это чувство исчезло. Чёрные глаза опять сделались нарисованными кружочками, личина вновь стала лицом. Сказочный мальчик снова улыбался — беспечно, как умеют только дети…

***

Примечания:

1. Ао́и (яп.) — мальва. Автор этого стихотворения — Мацуё́и-но Кодзидзю́ (1121—1202), придворная дама, знаменитая поэтесса эпохи Хэйан, одна из т.н. «Тридцати Шести Бессмертных Поэтесс». Приведённые в главе стихи взяты из поэтической антологии XIII века «Син ко́кин ва́ка-сю» («Новый сборник старых и новых японских песен»). Оригинальный перевод Борониной Ирины Александровны (1937-2006) незначительно изменён для лучшего соответствия сюжету книги.

2. Семь ударов колокола знаменовали рассвет.

3. Стихотворение Сюндзэ́я. Фудзива́ра-но «Сюндзэ́й» Тосина́ри (1114—1204) — аристократ, придворный, монах, теоретик и практик поэзии-ва́ка, составитель поэтической антологии «Сэндза́й Вакасю» («Собрание Тысячи Лет»).

4. Стихотворение Фудзива́ры-но Ёсицунэ́ (Кудзё́ Ёсицунэ́). Кудзё Ёсицунэ (1169–1206) — аристократ, высший чиновник императорского двора, известный поэт своего времени и выдающийся каллиграф (разработал оригинальный стиль "го-кёгоку").

5. Нисидзи́н — традиционный район ткачей в Киото неподалёку от императорского дворца.

6. Лавки в Японии обычно открывались с наступлением Часа Кролика (т.е. около 5 утра). Для Сабуро это новость, так как он ещё ни разу не появлялся в городе в столь ранний час.

7. Ямана́ Содзэ́н (Ямана́ Мотитоё́) (1404–1473), даймё, занимал пост военного губернатора в различных провинциях. В Смуту годов Онин стал одним из командующих т.н. Западной армии. На склоне лет имел багровый цвет лица, из-за чего получил прозвище «Красный Монах» (яп. А́ка-Нюдо́).

8. Нисидзи́н-о́ри — высококачественная парча, сотканная из разноцветной шёлковой пряжи и полосок позолоченной или серебряной бумаги.

9. Син-ма́ти — осакский «квартал развлечений» (яп. «юка́ку»), аналогичный Ёсива́ре в Эдо или Симаба́ре в Киото.

10. Ока́да Синса́й (1575—1639) — легендарный предприниматель, прославившийся своим вкладом в восстановление Осаки, разрушенной в ходе боёв 1614—1615 годов. Имя Синсая увековечено в названиях целого ряда городских объектов. Его дед был самураем и погиб в бою, отец же возненавидел воинское дело и занялся торговлей.

11. У́ти-сутэ́ (яп., букв. "ударь и оставь") -- право самурая на защиту чести с помощью оружия (вплоть до убийства) в случае оскорбления простолюдином. Такие действия жёстко регламентировалось: самурай должен был доказать свою правоту. После нанесения удара жертве он был обязан сообщить об инциденте властям, изложить свою версию и предоставить минимум одного свидетеля, который подтвердит слова заявителя под угрозой наказания за лжесвидетельство. Известный аналогичный термин «ки́ри-сутэ́ гомэ́н» появится значительно позднее.

12. Кусу́рия — аптека (яп.)

13. В 1675 году буддистский священник Кангакубо́ Рёо́ (1630-1707) открыл в Эдо аптеку, всю прибыль от которой направлял на закупки статуй, утвари и пополнение библиотеки своего храма. Особой популярностью пользовалось созданное им лекарство под названием «Кинтайэ́н», эффективное средство восстановления сил и детоксикации организма, ставшее вскоре одним из знаковых «сувениров» города.

14. Незадолго до описываемых событий князю Янагисаве была оказана большая честь: сёгун дал ему право использовать в качестве собственной старую фамилию рода Токугава — Мацуда́йра.

15. Досёма́ти -- район Осаки, где были сконцентрированы лучшие аптеки.

16. Синдзиро́ — мужское имя, в наиболее распространенных вариантах означающее «благоразумный (также искренний, правдивый и т.п.) второй сын».

17. Имя Кинтаро́ переводится как «золотой мальчик».

18. Владыка Синно́ (кит. Шэнь-нун, «Божественный Земледелец») — в китайской мифологии один из Трёх Великих Правителей, полубогов, научивших людей главным наукам и ремёслам. Шэнь-нуну приписывается, в частности, создание первого плуга и составление первого перечня лекарственных трав. В качестве бога медицины он почитается во многих странах Юго-Восточной Азии.

19. Герой не видел иероглифы, составляющие имя Синдзиро́, а определить на слух значение многих японских имён невозможно.

20. Популярные препараты на основе лекарственных растений. Синкёма́ру нормализует деятельность кишечника, Годзоэ́н — мягкий иммуностимулятор, Ро́куми-ган — средство, улучшающее работу печени и почек. Все три выпускаются до сих пор.

21. Хосо́ (тосо́) - оспа (яп.)

22. А́ка-э (яп. «красные картинки», также хосо́-э, «оспяные картинки»). Точное время возникновения их феномена неизвестно, сохранившиеся экземпляры датируются самое раннее первой половиной XIX века. Предтечами а́ка-э считаются появившиеся в начале XVII века т.н. Оцу-э («картинки из Оцу») с изображениями божеств и героев, которые использовались в качестве оберегов, в т.ч. и от болезней. Рассказывая о «красных картинках» в книге, действие которой происходит в 1705 году, автор делает определённое допущение, исходя из того факта, что к этому времени уже сложилась традиция окружать больных оспой красными предметами. Считалось, что такой цвет отпугивает духов, приносящих оспу. Кроме того, обычай требовал сжигать красные картинки и игрушки-талисманы, если больной выздоравливал, а тем более, если он умирал. Таким образом, ранние образцы ака-э могли просто не дойти до наших дней.

23. Фигурки красных коров («а́ка-бэко́»), красных ушастых сов («а́ка-мимидзу́ку»), а также вышеупомянутые картинки «ака-э» расценивались как медицинские талисманы. Считалось, что они отпугивают оспу, а заболевшим помогают выздороветь.

24. Куклы-Дарума́ — традиционные куклы, изображающие Бодхидхарму, основателя дзэн-буддизма.

25. Минамо́то-но Тамэто́мо (1139—1170) — знаменитый воин, непревзойдённый лучник, герой японского фольклора, совершивший массу подвигов. Отличался огромной физической силой и, согласно легенде, однажды с первого выстрела потопил вражеский корабль, пробив его корпус ниже ватерлинии.

26. Героя популярных японских сказок также зовут Кинтаро́.

Глава 10. В лавке книжника Каса́я

16-й день 7-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Осака, район Синсайбаси.

Толпа, только что заполнявшая всю улицу, редела на глазах: близилось время обеда. Неспешно прогуливающихся посреди дороги зевак почти не осталось, все сбились к обочинам, где деловито переходили от одного заведения к другому в поисках подходящего.

Рассеянно наблюдая, как горожане один за другим исчезают за разноцветными занавесками-норэнами, я поймал себя на мысли, что меньше всего сейчас хочу есть. Взгляд равнодушно скользил по вывескам, предлагавшим "хиямуги-от-жары” (лапша, она и есть лапша), "нежнейшие дэнгаку” (пробовал, так себе), "хакодзуси-свежей-некуда” (вкусно, но неохота)[1], а из головы не выходили слова дедушки Содзё.

Сам я уже успокоился: стало ли тому причиной ощущение под собой жизнерадостного, уверенного, несмотря на долгий путь, в своих силах коня или что-то другое, но первый испуг растаял без следа. Ушли куда-то и мысли о мёртвых мангутах, их место заняли неожиданно хладнокровные размышления о том, была ли покупка картинки с Момотаро случайностью, или же её каким-то образом подбросил мне вездесущий Большой Тэнгу, и, если это так, на что он рассчитывал и что имел в виду.

Очередная странная шутка, подарок наподобие говорящего меча, не более. Жутковатый клинок я выбросил в пропасть, но избавляться от ака-э с любимым героем вовсе не собирался. То, что Момотаро — враг тэнгу, не новость. Сказочный мальчик только тем и занимался, что воевал с разными чудищами. Дедушка Содзё тоже из демонов, но я-то тут каким боком? Мне Момотаро точно не враг!

***

— Книжная лавка Касая Наохиро! — Его Милость был краток и деловит. — Сабуро, приготовиться!

Приказ прозвучал неожиданно: я всё ещё продолжал думать о рисунке с Момотаро. Хотел заикнуться, что мне нужно время, но господин уже отдавал распоряжения другим:

— Вы, двое! Быстро на соседнюю улицу, сторожите дом сзади! Остальным спешиться, оцепить вход и закрыть ставни! Посторонних в лавку не пускать! Кидо, за мной!

Князь с Кидо вошли в лавку, а я решил прежде поглядеть на неё снаружи. Настроиться на нужный лад удалось не сразу...

Свита кинулась исполнять указания господина. Коня Его Милости и моего Уголька привязали к двум столбам, что поддерживали навес над прилавком, остальных за неимением места — к воротам соседнего дома. Судя по вывеске, там трудился местный меняла. Выглянувших на шум слуг едва не пинками загнали обратно. Немногочисленные любители чтения разбежались сами.

Как и везде, здесь торговали через прилавок наружу, и сейчас люди князя задвигали перегородки-сёдзи. Следующими должны были стать тяжёлые деревянные ставни. Выставленные напоказ низенькие полки с книгами попросту опрокидывали внутрь помещения.

Спустя какие-то мгновения лавка выглядела так, словно и не открывалась. Самураи выстроились перед входом, провожая прохожих цепкими взглядами, и вскоре понятливые горожане уже обходили опасное место стороной. Теперь мне никто не мешал…

Следы катаны с зубастой черепашкой на огниве[2] обнаружились сразу, целых пять штук, причём все на одной высоте, чуть выше колена. Низковато…

Учитель Соан приходил сюда два дня назад, переночевал у своего друга и должен был вернуться в замок позавчера, к ужину. Позавчера же, но ранним вечером, оба встречались с продавцом рукописи в какой-то харчевне... Надо спросить, где она находится: возможно, следы катаны есть и там, но сейчас всё указывало на то, что Соан пришёл в гости, имея меч при себе, а вот на встречу отправился без оружия. Иначе отпечатки висели бы на разной высоте: по опыту я знал, что они постепенно опускаются к земле, а спустя неделю и вовсе исчезают.

У учителя был ещё короткий меч — одну катану никто из самураев не носит — но его я в руках не держал, стало быть, и представить не мог. Второй клинок тоже должен оставлять следы, но они сейчас были недоступны. По всему выходило, что Соан, уподобившись простому горожанину, покинул дом книжника с одним вакидзаси. Либо вообще с голыми руками, хотя представить такое было сложно.

Я поспешил в лавку: об этом открытии нужно было срочно рассказать господину…

***

Внутри моему взору предстала следующая картина. Его Милость, с суровым видом восседающий в низком креслице, стоящий перед ним на коленях незнакомый молодой человек тщедушной внешности, судя по всему, здешний приказчик, и здоровяк Кидо, возвышающийся у несчастного за спиной. Самурай лениво поглаживал широкой ладонью рукояти своих мечей. Свободная рука его лежала на плече приказчика.

— Клянусь, господин! — коротенький пучок-магэ[3] устремился к полу. — Он до сих пор не вернулся! А на мне не только лавка, но и всё хозяйство: господин Касай бобылём живёт, если вы не знали…

— По лицу вижу: лжёшь! — от льда в голосе князя даже мне стало зябко. Приказчик, однако, стоял на своём:

— Истинно говорю: хоть весь дом обыщите, никого не найдёте!

— Обыщем, обязательно обыщем, и куда быстрее, чем ты думаешь. Но даже это ничтожное время имеет свою ценность. Поможешь мне его сберечь — сохранишь свою никчёмную жизнь. Нет — пеняй на себя…

— Пощадите, господин! Я маленький человек, ничего не знаю о делах хозяина!

— Как скажешь... Сабуро, приступай!

Поначалу я даже растерялся. Хотел поделиться с князем своими наблюдениями, а тут такой приказ! В жизни ничем подобным не занимался, разве что однажды солому в заброшенной усадьбе искал. Так там солома ни от кого и не пряталась: её просто не было. С чего начинать-то?

— Ну, чего застыл? Чашки, Сабуро! Вспомни чашки! И камушек…

Верно, как можно было об этом забыть? Совсем недавно Его Милость поверил мне, когда я несколько раз подряд обнаружил камушек для бумаг, спрятанный под одной из чайных чашек! Но то камень, а что искать сейчас? Или… кого? Князь уверен, что хозяин где-то в доме? Если он спрятался, как же я его увижу? С мечом всё ясно, а тут как быть?

«Не видеть, а чувствовать… И не только кость, дерево или там железо, а и человека, — всплыли в памяти бабушкины слова. — С человеком ещё проще!»

***

Здесь требовалось сосредоточение совсем иного толка. Поколебавшись, я подошёл к приказчику и положил руку на его мокрую от пота шею, просто чтобы ощутить под пальцами живую плоть. Пучок волос над голой кожей сакаяки[4] вздрогнул, его обладатель всхлипнул, но не проронил ни слова. Парень дрожал мелкой дрожью, было слышно, как скрипят его зубы, пытаясь удержать рвущиеся наружу слова. Он явно что-то скрывал.

Противная дрожь под ладонью мешала сосредоточиться. Я бросил быстрый взгляд на князя. Тот медленно кивнул — то ли мне, то ли Кидо. Самурай понял взгляд господина по-своему и неожиданно лязгнул клинком об ножны. Видимо, для пущей острастки: приказчик шумно выдохнул и как-то странно затих. Вообще: ни скрипа зубов, ни дрожи. Бедняга, кажется, приготовился к смерти, но эта его отрешённость была мне только на руку. Я закрыл глаза.

...Белёсая рябь. Это волны жаркого воздуха, слабый ветерок доносит его с улицы. Желтоватые стены в обрамлении рыжих досок. На самом деле стены в лавке белые, а дерево, которым они обшиты, потемнело от времени. Просто сейчас мне видно, как они отдают тепло...

Багровое пятно под рукой сплошь покрыто сизыми разводами пота. Такое же пятно на месте Кидо почти целиком красное, видны только тонкие сизые струйки. Самураю тоже жарко, но он спокоен, а приказчик волнуется. Надо отдать ему должное: сейчас парень держится куда лучше, чем в начале, и по-прежнему молчит. Я чувствую слабые повторяющиеся толчки: это работают его лёгкие. Все звуки куда-то исчезли, но стон, всхлип или голос отозвались бы совсем иначе. Приказчик просто дышит, пусть через раз, это даже лучше. Главное, чтобы вдруг не обмяк, иначе ничего не получится.

Ещё одно красное, а скорее, багровое пятно — вот что мне нужно. Как на картинке ака-э — красный слуга, красный хозяин. И сизые пятна: если книжник прячется где-то рядом, он должен выглядеть не лучше своего слуги…

Постепенно притупились, а затем и вовсе исчезли последние чувства. Держать ладонь на шее приказчика уже не было нужды, однако и собственных рук я больше не чувствовал. Как и глаз: они давно ослепли, но — удивительное дело — без них я видел всё лучше и лучше! Цветные пятна заиграли оттенками, и только вокруг, за гранью сознания, было черным-черно. Где-то там, в кромешной пустоте, еле слышно прошелестело: «Они отнюдь не слепы!»

Не узнать этот шёпот было невозможно. Священник Тэссин, когда-то он говорил так о слепцах. Чтобы понять, что имелось в виду, нужно было ослепнуть самому. Хотя бы на время…

Внутреннее зрение обострилось настолько, что я сумел разглядеть крошечные, отсвечивающие тусклым серебром пятнышки в дальней стене — шляпки вбитых в неё гвоздей. Красного не было…

«Взгляд» задержался на притолоке-нагэси[5]: слева на ней таким же серебром мерцало большое пятно, смутно похожее на лезвие бердыша. Что это?

Я направился к дальней стене, нимало не заботясь о том, что могу споткнуться: всё внимание было приковано к необычному лезвию.

Длинная рукоять, покоящаяся на двух изящных креплениях в виде маленьких раскрытых вееров, не оставляла никаких сомнений: притолоку украшала нагината[6]. Я видел её столь же ясно, как если бы смотрел открытыми глазами. Необычное оружие для дома простолюдина…

Усилием воли подавив любопытство, я вновь сосредоточился на цветах. Рукоять нагинаты рыжела старинным деревом, крепления, будто наяву, отливали начищенной медью…

Я вернулся к лезвию. Всё то же неяркое серебро, вот только… Чуть дальше еле заметно блеснуло что-то ещё, будто нагината отразилась на миг в тусклом зеркале! Вытянутое пятно цвета свинца было едва заметно, как если бы я глядел на него сквозь толщу мутной воды. А что это рядом, бурое, как запёкшаяся кровь? В странных бирюзовых пятнах…

Спустя мгновение я всё понял. Поиски закончились, можно было открывать глаза:

— Господин, там человек! С мечом! Катана учителя, кажется, нашлась!

***

Ломать стену не пришлось. Бледный как полотно, приказчик провёл нас в небольшую комнату по соседству. Судя по татами на полу и общему убранству, здесь гостей угощали чаем. С виду обычная тясицу, если не считать тяжёлой распашной двери. Похожую я видел в доме господина Уэды, менялы в Кано-дзюку: те же железные полосы крест-накрест, хитрый замок. Стены соответствовали: толстые, глинобитные — и это в обычном японском доме! Задняя была разделена на две части: справа углубление для токонома, слева полка с узкими и глубокими выдвижными ящичками для хранения свитков, посередине — красивый лаковый столб от пола до потолка.

Его Милость остановился на пороге, с любопытством оглядывая помещение. Приказчик быстро разулся, подошёл к полке и выудил из-за неё …обычную скалку-мэнбо[7]. Повернулся к лаковому столбу, вставил скалку в незаметное отверстие сбоку и с силой толкнул рычаг от себя. В потолке что-то заскрипело, и токонома — вся целиком, вместе с полками, картиной-какэмоно и подставкой для благовоний — развернулась боком. Из открывшегося тёмного проёма пахнуло несвежим исподним и застарелым потом. И ещё — винным перегаром.

— Хватит, Наохиро, выходи! — прогремел над ухом голос князя. — Нам есть, о чём поговорить!

***

Касай Наохиро был на удивление трезв, хотя весь его вид говорил об обратном. Сбитая набок причёска, заплаканные глаза, небритые багровые щёки. Винный дух насквозь пропитал измятый, потный халат-юкату — больше никакой одежды на торговце книгами не было. Речь же оставалась внятной, взгляд — осмысленным. Такое бывает, когда человек сильно взволнован или испуган: вино его просто не берёт.

Разговор с владельцем лавки происходил в той же чайной комнате: появившись из потайного хода, книжник пал перед князем на колени, положив перед собой пару мечей в ножнах — он вышел, прижимая их к груди, — и с места больше не сходил. Приказчик молча опустился рядом с хозяином.

Кидо на удивление проворно сбегал за креслицем, и теперь Его Милость сидел, почти целиком загородив дверной проём, и мрачно глядел на обитателей лавки. Разуваться он не стал, так и сидел обутым. Кидо встал у господина за спиной, мне же удалось протиснуться и сесть на пол сбоку. Снимать обувь я тоже не стал.

— Оружие Соана… — веско произнёс князь, изучая тяжёлым взглядом опущенные головы. — Ну а где же рукопись, Наохиро? Ведь это из-за неё погиб твой друг?

— Позвольте, господин? — откликнулся книжник и, не дожидаясь ответа, добрался, как был, на коленях, до полки за спиной, едва не на ощупь открыл нужный ящичек и приполз обратно с пожелтевшим от времени свитком. Бережно, двумя руками, положил его рядом с мечами и низко склонил голову.

— Посмотри мне в глаза, Наохиро! — приказал Янагисава-доно. — Знаешь, кто я?

— Знаю, Мацудайра-сама! — голос сделался твёрже. — Князь Кофу, друг и советник Его Светлости сёгуна. Покойный Соан был вашим слугой…

— Вот и хорошо. Значит, ты понимаешь, что лгать мне не стоит. Расскажи, что между вами произошло!

— Между нами? — в глазах торговца вспыхнула обида. Впрочем, он мгновенно справился с собой, взгляд снова устремился в пол, приняв прежнее отрешённое выражение. — Мы дружили с детства, без малого сорок лет, и ни разу не поссорились…

— В жизни всякое бывает, — равнодушно протянул князь. — Хорошо, спрошу иначе: что случилось здесь, на Синсайбаси, когда Соан был у тебя в гостях? Откуда у тебя его клинки? И свиток? Ведь это его купил мой слуга?

— Наверное, вы мне не поверите, господин, но Соана я не убивал! Ну да как вам будет угодно. Слушайте…

***

В тот злополучный вечер учитель и книжник отправились на переговоры с продавцом рукописи. Встреча была назначена в чайной неподалёку, за мостом: Касай дружил с хозяином многие годы, с тех пор, как открыл на Синсайбаси свою лавку.

Сидели около часа: Соан долго торговался, продавец поначалу был неуступчив, но в конце концов цену удалось сбить на целый рё, таким образом свиток обошёлся всего в четыре. А дальше всё происходило словно по мановению нехорошего числа…

Возвращаясь из чайной, друзья уже обсуждали, как отметят удачную покупку. Соану нужно было возвращаться в замок, поэтому решили просто выпить немного сакэ дома у Касая. Вино купили по дороге, и всё шло хорошо, но когда перешли через мост, книжнику вдруг захотелось по малой нужде. До дома было далековато, поэтому друзья свернули к реке[8].

Соан остался с вином на берегу, а Касай спустился к самой воде. Отсутствовал недолго, но когда вернулся, друга не нашёл. Подумав, что тот двинулся дальше, книжник побежал домой, однако приказчик сказал, что никто не приходил. Пришлось возвращаться назад.

Несмотря на то, что близился час Собаки[9], лавки на Синсайбаси были открыты, так что народу на улице оставалось немало. Касай вглядывался во все встречные лица, присматривался к покупателям съестного — вдруг Соан решил купить ещё закуски — но друга так и не встретил. Когда же наткнулся на него рядом с тем местом, где расстались, у самого моста, только с другой стороны улицы…

— Он был уже мёртв! Вся грудь в каких-то крошках... Беднягу отравили! — до сих пор уверенный, голос книжника дрогнул. — Ещё и вином облили, хотели выдать за пьяного... Страшная картина! Времени-то прошло чуть-чуть — когда успели? Понял я, что другу уже не помочь, и…

— И вместо того, чтобы кликнуть стражу, спокойно отправился домой! — закончил за книжника князь. — Не забыв снять с умершего мечи и прихватить рукопись: не пропадать же добру? Тебя самого, Наохиро, в этом рассказе ничего не смущает?

— Испугался я, господин! Подумал, что убийство друга припишут мне: всем известно, как стражники с простыми людьми поступают... А оружия у Соана не было. Как и свитка...

— Чтобы самурай по городу без мечей ходил? — скривил рот Его Милость. — Не верю!

— Судите сами: будь он вооружён, сдался бы без боя? — Касай, до сих пор смотревший в пол перед собой, вдруг поднял голову и бесстрашно посмотрел на князя. — Если я в чём и виноват, так это в том, что уговорил друга оставить мечи дома…

Книжник глубоко вздохнул, собираясь говорить дальше, но замешкался. «Нужно сказать господину сейчас, потом будет поздно!» — пронеслось в голове.

— Янагисава-сама, он правду говорит: катану как сюда принесли, больше не выносили!

Удостоив меня удивлённым взглядом, Касай продолжил…

Уже перед самой покупкой Соан заявил, что намерен торговаться. Дескать, хоть один рё выгадает, уже хорошо. По уговору с продавцом десятая часть вырученного за свиток полагалась посреднику, то есть Касаю. Своей выгоды книжник упускать не хотел, но чего не сделаешь ради друга! Видя настойчивость Соана, он посоветовал тому прикинуться обычным горожанином-тёнином: самураю князя Янагисавы о скидке можно было и не мечтать. Посему решили, что Соан переоденется попроще, а свою одежду оставит в доме.

— И мечи тоже, оба… — сокрушённо вздохнул Касай. — Слишком они у него приметные. Да и чего было опасаться? Идти недалеко, на улице светло…

— Про одежду Ота тоже ничего не говорил. Ладно, проверим, — тихо пробормотал Его Милость. — Ну а что свиток? Скажешь, он у тебя в доме сам собой появился?

— Ну почему же? — неожиданно твёрдо ответил торговец книгами. — Продавец приходил сюда задолго до случившегося: попросил оценить рукопись и по возможности продать. Вещь оказалась крайне любопытной: работа совсем свежая и к тому же безымянная, но в своём роде выдающаяся! Мы и договор заключили, как положено: я нахожу покупателя, продавец выплачивает мне за услуги десятую долю от продажной цены…

— Это понятно,— перебил Его Милость, — я спрашиваю, каким образом купленный Соаном свиток оказался у тебя. Ты ограбил своего друга?

— Что вы, господин! — возмущённо воскликнул Касай. — Говорю же: услуги! Оценка, поиск покупателя, проведение сделки. И, разумеется, хранение.

— Хранение? — удивился Янагисава-доно. — Хочешь сказать, продавец отдал тебе ценную рукопись под честное слово?

— Именно так, под честное слово! — книжник заметно осмелел. Он продолжал стоять на коленях, но теперь расправил плечи и гордо поднял голову. Всё говорило о том, что никакой вины этот человек за собой не чувствует. — Если не считать письменного договора. Продавец также получил расписку, бумаги могу показать.

— Я далёк от торговли книгами. Вообще от торговли, — до сих пор суровый, голос князя помягчал. — Оценка, посредничество — это ещё понятно. Но хранение? Этой услугой часто пользуются?

— Очень часто, если речь идёт о ценных вещах. Пока я ищу покупателя — а это расходы на письма, посыльных, иногда даже хикяку, если человек живёт не в Осаке, — продавец может ненароком испортить товар. Бумага, сами понимаете: порвал, измял, пролил вино или, того хуже, чай… всё, сделка не состоялась! В лучшем случае вещь купят много дешевле, а значит, на ней толком не заработаешь. Принимая же товар на хранение, я отвечаю собственным кошельком. Проникнуть сюда трудно, пожара комната не боится: это, по сути, склад-кура[10], только в доме. Но даже если вор каким-то чудом доберётся до свитков, ему придётся либо забирать всё — а их здесь две с лишним сотни, — либо долго возиться в поисках нужного: каждый свиток обёрнут другим, обычным!

— Умно придумано! — одобрил князь. — А что значит “обычный”?

— Дешёвый, тот, что стоит не дороже бумаги, на которой написан…

— Хм… Говоришь, две с лишним сотни? Где же ты раздобыл столько исписанной бумаги?

— Осака большая, господин! В городе много ка́мия[11], где перерабатывают старую бумагу. Один из моих постоянных покупателей как раз этим и занимается. Подходящие по размеру свитки откладывает для меня. Так и набралось. Разумеется, я за них плачу, ведь даже исписанная, бумага чего-то да стоит!

— Любопытно… Подходящие по размеру?

— Покупать короткие не имеет смысла, мне их не читать. Представьте, сколько времени понадобится, чтобы развернуть полтора-два сяку и умножьте раз в десять! Это если злоумышленнику ещё повезёт, и он быстро наткнётся на то, за чем пришёл.

— Ну а коли он решит вытряхнуть все свитки из внешней обёртки? Это куда быстрее!

— Не выйдет: я их склеиваю. Так и храню, а перед продажей разрезаю, — ответил книжник. — Что касается покупки Соана, то продавец чрезвычайно обрадовался, когда я заверил его, что надёжнее места для хранения ценной рукописи не сыскать. Он сказал, что боится держать свиток у себя, потому что заметил за собой слежку!

— Вот как? Значит, причиной всему всё же рукопись… Расскажешь об этом подробнее следователю, который занимается убийством Соана. Ёрики Маэда, я уже за ним послал. А пока что ответь: чем этот свиток приглянулся моему слуге и как Соан вообще о нём узнал? Ведь мы тогда только прибыли в Осаку!

— О, в этом нет ничего необычного, господин! Всё началось давным-давно с книги «Сэнгайкё». Вам наверняка знакомо это название…

***

«Сэнгайкё», легендарная «Книга гор и морей».[12] Кто её написал и когда, толком неизвестно, но тридцать пять лет назад книгу перевели на японский, и в один прекрасный день она, только что отпечатанная, появилась в книжной лавке отца Наохиро…

— Сам-то я продолжаю семейное дело, — пояснил Касай. — батюшка долго в ронинах не ходил, решил, что торговать книгами лучше. Это было ещё в Мияко, в Осаку я переехал гораздо позже. Мы ведь с Соаном оба самурайского рода, только дом, которому служил отец, захирел, а у Кагава, семьи Соана, наоборот, дела пошли в гору. Всё говорило о том, что отныне моему другу прямая дорога в чиновники, но однажды он заявил, что будет учёным. С тех пор только о том и мечтал, даже родителей сумел убедить. А всё благодаря «Сэнгайкё»!

«Сэнгайкё» — это целое собрание, восемнадцать книг. Число огромное, друзьям тогда на двоих меньше лет было! И каких книг! Ничего подобного мальчишки до сих пор не видели: там не только про моря и горы написано, а вообще про всё — от лесов до пустынь, от рыб до птиц, от камней до деревьев, от людей до богов. А ещё — описание разных чудес, древние легенды, были и небылицы! Правда, всё это про Китай, хоть и по-японски. Зато с картинками…

— Книжки брали тайком, читали запоем, — продолжил Касай. — Все подряд, но больше прочего нам нравилось про ёкаев…

— Ёкаев? — переспросил Его Милость. Показалось, его голос немного дрогнул. — В китайской книге? О «Сэнгайкё» я, разумеется, слышал, однако читать пока не довелось. Вот выйду в отставку, тогда и буду про Китай читать. А пока что дела не дают. Родные, японские…

— Вы не ослышались, именно про ёкаев! В «Сэнгайкё» им много места отведено. И рисунки соответствующие. Вот из-за них я об этом проклятом свитке Соану и рассказал! Хотел другу приятное сделать…

Ещё полгода назад Касай получил от друга письмо, в котором тот делился великой радостью. Дескать, купил в Эдо по случаю почти полное собрание «Сэнгайкё», четырнадцать книг из восемнадцати. Соан по этому поводу не слишком расстраивался, главное, что это было издание десятого года Канбу́н[13]. То самое! «Сколько лет прошло, — восхищался в письме друг, — а книги как новые! Только представь: вдруг это именно их мы листали в детстве?»

Касай представил. И накатила на него такая волна воспоминаний, что забыл он, как дышать, и долго не хотел выныривать, потому что ничего подобного до сих пор не испытывал. Улетевшие, казалось, навсегда, журавли вдруг вернулись в свои гнёзда, большие деревья у дома снова стали тоненькими саженцами, а самому Касаю ещё нет и десяти! Светлая грусть, с которой он обычно вспоминал былые годы, сменилась чистой, ничем не замутнённой радостью, какая бывает только в детстве, словно привычное ощущение ава́рэ[14], с которым книжник жил всё это время, кто-то взял и вывернул наизнанку…

Следующее письмо Соан прислал из Удзи. Сообщил, что сопровождает господина, едут они на священную гору Коя, а оттуда прямиком в Осаку!

Друзья не виделись долгих шесть лет, и Касай стал с нетерпением ждать новой встречи. И не просто ждать, а с подарком для дорогого друга: книжник обошёл весь город, озадачил всех знакомых и нашёл-таки недостающие четыре книги! А спустя несколько дней в его лавку вошёл незнакомец. Стоило только развернуть принесённый им э-ма́ки, как будущий покупатель уже определился...

— Соан ещё в детстве мечтал о книге, в которой будет написано о наших, японских ёкаях! — торговец, казалось, совсем позабыл, что стоит на коленях перед князем: говорил горячо и взволнованно, разве что руками не размахивал. — Свиток, конечно, не книга, одни рисунки с подписями, зато какие! Цветные, яркие, и ёкаев не десять и не двадцать, а целых восемьдесят восемь: смотреть не пересмотреть! Я был уверен, что Соан это купит, так и произошло. Кто же знал, чем всё закончится?

Окрылённый удачей, Касай тут же написал письмо другу, где вкратце описывал свиток, вызвал мальчишку-посыльного и отправил того в замок: по Осаке уже поползли слухи, что в город прибыл сам князь Янагисава…

— О том, что было дальше, господин, я уже рассказал, — закончил Касай. — Больше добавить нечего. О друге своём скорблю, дому Янагисава соболезную: Кагава Соан был замечательным человеком и, уверен, служил вам на совесть. За малодушие себя корю, но виноват я лишь в том, что посоветовал другу выдать себя за простолюдина…

— Верно, Соан был преданным слугой, достойным человеком и хорошим учителем, — Янагисава-доно покосился на меня, — равно как и отменным бойцом. Будь он при оружии, злодеям бы не поздоровилось! Единственным недостатком моего слуги была… чрезмерная бережливость. Именно она оказала ему плохую услугу!

О мёртвых не принято плохо говорить, вот и Его Милость назвал порок Соана бережливостью. На деле же мой учитель был скуп до крайности. Он, даже разводя чернила, воды лил в два раза больше, чем нужно! Когда в Удзи покупал в подарок другу чай, выбрал самый дешёвый. Правда, и лавка была не из последних... А обратной стороной этого порока стала доходящая до суеверия честность. Учитель истово верил, что малейший, даже невольный обман другого непременно вернётся к обманщику стократным убытком. Там же, в Удзи, Соану неправильно дали сдачу, на один мон больше, чем требовалось. Выяснилось это, когда мы уже выехали из города, но Соан решил вернуться. Потом догонял нас, нагнал только близ Фусими, у пруда-озера, по которому суда с грузами ходят. И всё из-за одного медяка! Так что подвела Соана именно скупость. Ну не честность же? А в остальном Его Милость прав: с катаной в руках учитель сумел бы за себя постоять...

Взгляд скользнул по лежащим на татами клинкам и остановился на свитке. Что в нём такого особенного? Говорят, рисунки хорошие… Но четыре рё?

Его Милость говорил что-то о том, как деньги губят людей. Книжник слушал, согласно кивая. Я же думал о другом. Скупой Соан потратил целое состояние — ради того, чтобы на досуге разглядывать нарисованных ёкаев? Хорошо, допустим — всякое на свете бывает. Но что это за свиток, ради которого убивают людей? И почему за прошедшие сутки те, кто за ним охотится, даже не пытались ограбить книжную лавку? Ведь очевидно же, что следующей жертвой должен был стать сам Касай…

***

Ёрики Маэда придерживался того же мнения. Едва успев войти, он сразу приступил к допросу. Всё происходило там же, Касай с приказчиком по-прежнему стояли на коленях посреди тясицу, я и Янагисава-доно сидели на входе в комнату, только вместо Кидо за спиной господина теперь стоял Маэда, оттуда он и задавал свои вопросы. Судя по сильно погрустневшим лицам обитателей лавки, следователя они боялись куда больше, чем приезжего князя. Хорошо хоть Его Милость разрешил им напиться воды…

Первым делом ёрики усомнился в том, что Касай вернул именно тот свиток, который купил Соан. Выслушав объяснения книжника (тот почти слово в слово повторил то, что рассказывал князю), кажется, поверил. Затем осведомился, какое имя продавец указал в договоре. Узнав, что тот подписался Танакой Итиро, а местом жительства назвал просто Осаку, следователь поскучнел[15] и спросил приказчика, кто из вчерашних посетителей искал хозяина.

Таковых оказалось немало: несколько соседей, приходивших с соболезнованиями (вся улица уже знала о том, что произошло), покупатель, заглянувший выкупить заказ, и трое незнакомых мужчин. Соседей и заказчика Маэда сразу отмёл и потребовал подробно описать незнакомцев. После чего неопределённо хмыкнул, кликнул своих людей и приказал увести допрошенных, добавив, что лавку придётся опечатать.

— Маэда, что ты задумал? Думаешь, книготорговцы как-то связаны с убийством? — недоумённо спросил князь, когда мы остались наедине со следователем. — Мне кажется, Касай невиновен!

— Простите, господин, но мы не только наказываем людей, — улыбнулся ёрики. — Иногда и спасать приходится. Книжник с приказчиком — следующие жертвы. Пока вы были в столице, нашёлся свидетель преступления. Даже двое…

— Неужели? — в голосе Его Милости скользнуло недоверие. — И что это за люди?

— Местные мальчишки, удили рыбу на противоположном берегу.

— Они действительно видели, как убивали моего слугу? — Янагисава-доно заметно оживился. — Как вы их нашли? Сколько им лет? Убийц сумели описать?

— Лишь в общих чертах. Мальчикам по десять, вернулись домой, рассказали родителям, а те сообщили нам. С детьми я беседовал лично. Убийство наблюдали оба, но один… — следователь вдруг осёкся и принялся озираться по сторонам.

— Вот как? Продолжай, не томи! — князь даже не пытался скрыть охватившее его возбуждение. — Что с тобой, Маэда?

— Простите, господин: в горле пересохло. Сейчас… — ёрики, наконец, нашёл искомое: кувшин, из которого утоляли жажду Касай со своим приказчиком. Сделав несколько судорожных глотков, вытер ладонью губы и о чём-то задумался.

— Я жду! — напомнил Его Милость, когда молчание чересчур затянулось.

— Боюсь, вы не поверите…

— Говори как есть! — приказал князь.

— Слушаюсь! Значит, один из мальчишек утверждает, что вашего человека никто не убивал…

— Что за бред? Его отравили! Ты же сам докладывал о крошках на одежде убитого! И Касай это подтвердил.

— Всё верно, господин! Но если верить тому мальчишке, всё это проделали уже с мёртвым!

— Ничего не понимаю, — вздохнул Янагисава-доно. — Давай-ка поподробнее!

— Один из детей видел всё с самого начала, другой в первые мгновения следил за удочками. Так вот, этот первый клянётся, что вашего слуги никто даже не касался! Из-за моста на берег вышли четверо мужчин. Двое разговаривали, двое стояли чуть поодаль. Потом один из собеседников взял и упал. Буквально: ноги подкосились, и он рухнул на землю. Это был ваш слуга, Кагава Соан! Тот, с кем он разговаривал, обыскал Соана, но ничего не взял и кликнул подручных. Вот они-то и проделали всё остальное! Причём печень рыбы-тэппо преступники принесли с собой, а вино было у вашего человека, целая бутыль. Видимо, не разбилась, когда господин Кагава упал. И ещё: все четверо были в простой одежде, на головах обычные соломенные шляпы. Но в конце главный вдруг обнажил голову и поклонился, вроде как прощался с умершим. Странно, не находите? Другие двое последовали примеру старшего, но не сразу. Возможно, были удивлены. Да, мальчишка обратил внимание на причёски злодеев: тёнмагэ[16], у всех троих.

— Это ничего не значит, нынче ведь даже торговцы носят тёнмагэ! — справедливо заметил Янагисава-доно.

— Позвольте не согласиться: теперь мы знаем, что они не ронины[17].И если двое ещё могут быть простолюдинами, то главный — несомненно из воинского сословия. Именно он первым обнажил голову. Как бы перед равным. Во-вторых, если верить мальчишкам, внешним видом этот человек сильно отличался от своих спутников. Те были роста ниже среднего и худые, а этот — на голову выше, плотного сложения, широк в плечах и отменного здоровья.

— Насчёт последнего-то откуда известно? — удивился Его Милость.

— Щёки, господин! Румяные и пухлые. Значит, хорошо питается. И при этом не купец. Остаётся одно: самурай, причём не из последних.

— Ладно, согласен. Но что же случилось с Соаном? Неужели удар? На здоровье он никогда не жаловался…

— Всё может быть. Несомненно одно: те трое в любом случае готовились к убийству. И не остановятся перед следующим. — Маэда уставился на лежащие посреди тясицу вещи Соана. — У вас есть какие-нибудь мысли по поводу рукописи? Она действительно ценная?

— Не думаю. Это обычный э-маки, каких много. Книжник сказал, работа свежая, но очень хорошо нарисовано. Можешь взглянуть сам, если хочешь. Потом я заберу свиток с собой. Клинки Соана тоже.

— Имеете право, господин. У убитого наверняка есть наследники. С вашего позволения… — ёрики, не разуваясь, прошёл в комнату, присел на корточки рядом с оружием убитого учителя и взял в руки свиток. — Свежая работа, говорите? Чего же её так обтрепали?

Его Милость встал и, немного поколебавшись, опустился на татами рядом со следователем, также не сняв обуви:

— Подвинься, Маэда! Боюсь, без меня тебе не разобраться...

А как же я? Мне тоже хотелось посмотреть на нарисованных ёкаев, а ещё больше — понять, зачем всё это преступникам. Я вопросительно посмотрел на князя, ожидая дозволения присоединиться, но было уже поздно: передо мной маячили две склонившиеся над свитком спины...

— Но это же просто прописи! — недоумённо воскликнул ёрики. — У меня сын по похожим учится! Смотрите, одни и те же предложения!

— Ты на удивление наблюдателен! — фыркнул, сдерживая смех, Его Милость. — Подай-ка лучше ножницы! Вон там, на верхней полке…

А князь-то у нас, оказывается, глазастый! На самом верху ящиков со свитками действительно обнаружился неприметный чехольчик с ножницами.

Шелест разворачиваемого свитка, хруст разрезаемой бумаги, удовлетворённое кряхтение Его Милости, удивленный возглас ёрики:

— Ай да книгочеи! Чего только не выдумают! И зачем такие предосторожности?

— Не скажи, Маэда, не скажи…

Взрослые вдруг разом замолчали. Теперь из-за двух спин доносился только тихий шорох бумаги и восхищённое шипение. Время от времени кто-то цокал языком, но сколько я ни вытягивал шею, ничего разглядеть не смог.

— Ладно, Маэда, полюбовался и хватит! — Его Милость принялся сворачивать свиток. — Мы до сих пор не обедали, а тебе ещё лавку опечатывать. Что, решил засаду устроить?

— Именно так, господин. Злоумышленники непременно сюда нагрянут. Думаю, уже этой ночью. Не знаю пока, зачем им свиток, но он не так прост, как может показаться. Жаль, что вы его увезёте, но всё, что нужно, я запомнил. Сегодня же отражу это в докладе мати-бугё.

— Что именно? Лично я ничего необычного не заметил. Рисунки превосходные, существа удивительные, название соответствует…

— Так точно, господин! «Шествие ёкаев Оясимы»[18], коротко и ясно. Казалось бы, ещё один э-маки: богатые люди охотно их покупают, художники, соответственно, стараются кто во что горазд. Любопытно другое: одни рисунки зачем-то помечены, а другие — нет.

— Не может быть! — удивлённо воскликнул князь. — Я должен в этом убедиться!

Шуршание бумаги, и две макушки с почти одинаково уложенными пучками волос вновь склонились над свитком. Обо мне совершенно забыли, а я прямо-таки сгорал от любопытства!

Спустя некоторое время князь и следователь поднялись на ноги. Маэда с поклоном удалился, а Янагисава-доно, спрятав свиток в рукав, подобрал с пола мечи убитого учителя и протянул их мне:

— Пойдём, Сабуро! Что-то я проголодался...

Взглянуть на «Шествие ёкаев Оясимы» с таинственными отметками не удалось даже одним глазком. Оставалось надеяться, что в замке мне всё же удастся добраться до загадочного свитка...

***

Примечания:

1. Хияму́ги — отварная резаная лапша из пшеницы, которую подают охлаждённой.

Дэнга́ку —　обжареннные кусочки тофу на шпажках, политые соусом-мисо из ферментированных соевых бобов

Хако-дзу́си (также оси-дзу́си) — «коробчатые» («прессованные») суси. В конце XVII века в Осаке изобрели «осибако́», деревянную форму, позволявшую быстрее готовить популярное блюдо из скумбрии. Благодаря появлению в том же веке рисового уксуса, процесс приготовления ингредиентов ускорился до 1—3 дней: скумбрию мариновали, а сваренный рис просто перемешивали с уксусом. Повар выстилал дно формы полосками маринованной рыбы, засыпал их рисом, а затем прижимал крышку. Получившийся брусок вынимали и нарезали одинаковыми кусочками.

2. Огни́во — старое русское название гарды меча

3. Магэ́ — уложенный особым образом пучок волос на затылке. Его длина указывала на социальную принадлежность человека (у самураев магэ был длиннее, чем у простолюдинов).

4. Сакая́ки — участок, выбритый на лбу и темени, характерная черта взрослой мужской причёски «тёнмагэ́» (см. примечание ниже).

5. Нагэ́си — длинная горизонтальная доска, служившая декоративной притолокой.

6. Нагина́та (яп. «косящий меч») — японское холодное оружие с длинной деревянной рукоятью и изогнутым односторонним клинком. Длина рукояти изначально составляла около двух метров, но к XVII веку уменьшилась примерно до полутора. Длина клинка варьировалась от 30 до 70 см, ширина обычно соответствовала, но нередко превышала ширину обычных мечей. В описываемый период нагината перестала считаться мужским оружием и использовалась исключительно женщинами из воинских семейств для защиты жилища. Японки обучались владению нагинатой с детства, в эпоху Эдо существовал закон, согласно которому все самурайские женщины были обязаны к 18 годам овладеть этим оружием.

7. Мэ́нбо (яп. «палка для лапши») — традиционная деревянная скалка для раскатки теста в виде длинного цилиндра со скруглёнными концами. Мэнбо имели диаметр около 3 см и две стандартные длины, около 90 и 120 см. Рукоятей, в отличие от европейских скалок, у мэнбо не было, видимо, из-за того, что тесто раскатывали с использованием сразу трёх скалок.

8. Речь идёт о канале Нагахорика́ва (около 2,5 км длиной и 30–40 метров шириной), проложенном в 1622—1625 гг для соединения канала Хига́си-Ёкобо́ри с рекой Ки́дзу.

9. Час Собаки — время с 19 до 21 часа.

10. Кура́ — отдельно стоящее строение без окон с глинобитными стенами и железными либо глинобитными дверями с черепичной крышей. Кура ставили во дворе на некотором расстоянии от дома и использовали в качестве хранилища особо ценных предметов на случай пожара.

11. Ка́мия — предприятие по переработке бумажной макулатуры

12. «Сэнгайкё́» (кит. «Шань хай цзин») — «Книга гор и морей», иллюстрированный древнекитайский трактат полумифологического содержания, считающийся старейшим географическим атласом и энциклопедией в мире. Написан около II века до н.э. На протяжении последующего времени трактат дополнялся и видоизменялся (особенно в том, что касалось иллюстраций), пока не обрёл в 1630-х годах своего окончательного вида. В Японии книга была известна уже с IX века, но широкую популярность завоевала лишь в конце XVII-го после перевода на японский. «Книга гор и морей» в значительной мере повлияла на культурную традицию эпохи Эдо, информацию из энциклопедии часто использовали в литературных произведениях и сценариях театральных постановок.

13. 10-й год [эры] Канбу́н — 1670 год

14. Ава́рэ, сокращение от «мо́но-но ава́рэ» (яп. «печальное очарование вещей») — одно из главных эстетических понятий в японской культурной традиции, во многом определяющее некоторые черты национального характера японцев. Кратко (и неполно) описать «аварэ» можно как состояние светлой грусти, которую ощущает человек, наблюдающий быстротечность и изменчивость окружающего физического мира во всех проявлениях последнего.

15. Имя Итиро́ (яп. «первый сын») было чрезвычайно распространено, а фамилия Тана́ка (что-то вроде «Полевой») весьма популярна среди простолюдинов. Мнение, что до реформ Мэйдзи низшие сословия не имели фамилий, ошибочно. Им запрещалось лишь использовать фамилии (или прозвища, выполнявшие функцию фамилий) в официальных документах, разрешение на это было одной из форм поощрения со стороны властей. Однако запрет не мешал крестьянам и простым горожанам использовать свои полные имена в обиходе и при частных сделках. К концу XVII века многие из них имели даже личные печати и использовали их по своему разумению, вплоть до составления петиций к властям.

16. Тёнмагэ́ (яп. «косица галочкой») — название мужской причёски, которую со второй половины XVII века согласно закону были обязаны носить мужчины всех сословий за исключением священников, врачей и ронинов. Им также запрещалось отращивать усы и бороды. Тёнмагэ характеризовалась выбритым лбом и макушкой, оставшиеся волосы смазывались маслом, перетягивались шнурком и укладывались на затылке и макушке наподобие косички, только концом вверх (см. примечания выше). Существовало несколько видов тёнмагэ, имевших незначительные отличия. С конца XVIII века власти определили для представителей воинского сословия восемь типов этой причёски, каждый из которых соответствовал определенному статусу самурая.

17. Ронинам запрещалось носить формальную причёску-тёнмагэ, равно как и брить головы, поэтому их характерным признаком были длинные волосы, завязанные в пучок.

18. Ояси́ма (яп. «Восемь Островов», «Восемь Отмелей») — старинное поэтическое название Японии

Глава 11. Морская хворь, инбирное снадобье и тайные знаки

17-й и 20-й дни 7-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. На пути в Эдо.

Увидеть свиток удалось только на борту корабля. После возвращения в замок Янагисава-доно распустил свиту, мне сказал отдыхать, и до отъезда в порт мы с ним больше не виделись. Я оказался предоставлен самому себе. Читать не хотелось, сидеть без дела в опустевшей комнате было невмоготу: слишком многое здесь напоминало о смерти учителя. О том, чтобы выйти погулять, не шло и речи: на прогулки по крепости требовалось особое разрешение. В итоге я чувствовал себя скорее узником, нежели гостем. Наскоро пообедав, попытался сунуться к сэнсэю, но врач Абэ был непреклонен: по его словам, Годзаэмону следовало набраться сил перед морской поездкой, а любые волнения больным, как известно, противопоказаны:

— Не стоит беспокоить господина Ватанабэ! Я даже слугам запретил с ним разговаривать. Об убийстве несчастного Соана он до сих пор ничего не знает!

Всё изменилось на следующий день. Нет, сэнсэю лучше не стало. Просто мне вдруг сделалось худо. Случилось это уже в море...

На Японию шёл очередной тайфун, торговым судам было предписано оставаться в порту, но корабля бакуфу это не касалось. Он и внешне сильно отличался от других — иные обводы, две мачты против обычной одной, и столько же косых парусов, когда и один-то, насколько я слышал, считался роскошью — а уж когда вышел в море…

«Нэко-Мару», как и прочие торговцы, никогда не удалялся от берега: когда мы на нём плыли, Тамаси пару дней наблюдал за рулевым Хасимото — прикидывал, стоит ли оставаться. Помнится, я сильно удивился, услышав, что, даже имея под рукой компас, Хасимото предпочитал дорогому прибору простые приметы: тот или иной мыс, выдающуюся скалу, очертания крупных сооружений — вплоть до пагод, что высились на склонах покрытых лесами гор…

Выяснилось, что для японских моряков это обычное дело: многие компасом не то что не пользуются, а вообще его не имеют! Всё из-за местных законов: чтоб никто не надумал пиратствовать, а паче того не удрал заграницу, корабли велено строить всего с одной мачтой, сплошной палубой не застилать, киль делать втрое меньше! Киль— это такая тяжёлая балка под днищем, вроде как плавник на рыбьем брюхе. Благодаря ему корабль меньше подпрыгивает при ударе о большую волну, в движении лучше держит курс, а ещё киль не даёт боковому ветру опрокинуть судно. Слово это голландское, японцы же называют киль «хребтом дракона»[1].

На «бесхребетных», как шутил Тамаси, посудинах с единственной слабой мачтой и полуоткрытой палубой уходить далеко в море смерти подобно: даже не самый сильный шторм попросту утопит корабль! Мой друг и на «Нэко-мару» остался из-за упомянутого Хасимото. Ну и из-за Торы тоже, только в бурю от кота никакого проку, а рулевой — умелец, каких поискать. Если верить Тамаси, в прошлый раз мы спаслись только благодаря Хасимото: дескать, тот за неимением правильного киля мастерски орудовал огромным рулевым веслом, а такому мало кто обучен!

Судя по всему, на «Анрю-мару» [2] — так назывался правительственный корабль — с хребтом, то бишь с килем, всё было в порядке. Выйдя из Осакского залива, он направился не влево, вдоль берега, а устремился дальше в море и повернул в сторону Эдо лишь пару часов спустя, когда земля совсем скрылась из виду…

В морское путешествие мы отправились впятером: Янагисава-доно занял отдельную каюту, ещё две достались Годзаэмону с Абэ и мне с Кидо. Остальная свита двинулась сухопутным путём, по Токайдо.

Здоровяк Кидо, с которым мне предстояло несколько дней жить бок о бок, как обычно, был скуп на слова. То, что в иных условиях являлось для самурая несомненным достоинством, сейчас превратилось в прискорбный недостаток. Несколько попыток завязать с Кидо разговор кончились ничем: мои вопросы он по большей части пропускал мимо ушей, если и отвечал, то односложно, а потом и вовсе молча растянул свой гамак, отвернулся к стенке и тут же заснул. Это утром-то?

Впрочем, чему тут удивляться? Как говорит Тамаси, «моряк спит, служба идёт». Вот и Кидо, видимо, придерживался похожего мнения…

Скучать в одиночестве я не желал, поэтому не придумал ничего лучше, чем отправиться на палубу, о чём вскоре пожалел, хотя случилось это не сразу.

***

…Зрелище завораживало. Вокруг, насколько хватало глаз, вздымались волны. Не слишком высокие — будто кто-то могучий без устали приглаживал море невидимым гребнем — они казались совсем неопасными и даже красивыми. Волны наступали стройными рядами, поднимали тучи брызг, налетая на нос нашего корабля, и исчезали за кормой, спеша слиться со своими сёстрами, которым не довелось испытать подобного.

Ловко рыская против ветра, «Анрю-мару» кренился то на один борт, то на другой, однако упорно шёл вперёд. Его раздутые паруса напоминали огромные жующие щёки, внутри которых перекатывалась незримая пища, влево-вправо, вправо-влево, и так без конца. Мачты натужно скрипели, а удивительный корабль в полном соответствии со своим именем уверенно перескакивал с волны на волну. Глядя на то, как бесстрашно «Анрю-мару» сражается со стихией, я поймал себя на мысли, что улыбаюсь. Бесхребетной посудиной наш «дракон» явно не был…

А вскоре мне стало не до веселья. Внезапно закружилась голова, рот наполнился слюной, к горлу подкатила горькая желчь. Я обернулся назад, пытаясь сообразить, что лучше: бежать скорее в каюту или оставаться на месте...

У входа в подпалубные помещения стоял ...маленький мангут! Тот самый, что уже мерещился мне в храме Иссиндзи. Тануки, не сводя с меня глаз, провёл растопыренный лапой по тощему животику, высунул длинный мокрый язык и скорчил мученическую рожу...

Не знаю, дошло ли до синего платочка — мне хватило и языка. Нутро скрутило так, что я опростался прямо там, где стоял. Хорошо, успел через борт перегнуться! Когда же отдышался, зверька и след простыл!

Размышлять о том, привиделся он мне или нет, было некогда: корабль снова качнуло, затем ещё и ещё. Когда я уже готовился распрощаться с собственным желудком, рядом возник господин Абэ. В это мгновение корабль сильно тряхнуло. Казалось, «Анрю-мару» высоко подпрыгнул на волнах и завис в воздухе...

В самый последний миг врач ухватил меня за одежду и потащил в укрытие. Кабы не его крепкие руки, кормить бы мне морских гадов!

***

— Как же так, Сабуро? — с укоризной в голосе произнёс Абэ, когда мы оказались в тесном проходе между каютами. — Ты ведь вроде из семьи мореходов! Что же будет дальше, ведь качка только начинается?

Я хотел было ответить, но проклятая морская хворь — в том, что это именно она, можно было не сомневаться, — накатила с новой силой. Изо всех сил сдерживая рвоту, я ринулся в уборную…

«А ведь он прав, — было первой мыслью, когда удалось, наконец, перевести дух. — В прошлый раз во время этого, как его, торнадо, трясло похуже, а меня разве что подташнивало. Что же произошло?»

Наскоро умывшись (здесь, как и на «Нэко-мару», в отхожем месте имелся рукомойник), я вернулся, чувствуя, что сгораю со стыда — господин Абэ никуда не делся, более того, теперь он держал в одной руке порожнее ведро, а в другой — крышку! Кому всё это предназначалось, можно было не спрашивать.

— Пожалуй, я поменяюсь местами с Кидо, — проворчал врач, вручая мне деревянный сосуд, — а ты иди к господину Ватанабэ: не бегать же мне от одного больного к другому?

Моему появлению сэнсэй обрадовался, виду же, пусть притворно, но ужаснулся:

— Ты похож на демона-они, Сабуро! Волосы ещё не рыжие, но сам уже позеленел! А ещё на пьяного синеглазого варвара: половина лица бледная и на ногах еле стоишь…

Судя по тому, как горели мои уши, рожа должна была быть не бледной, а багровой. Отшутиться я не успел. Хорошо, ведро теперь было под рукой!

— Значит, снова вместе, как в старые добрые времена? — изрёк Годзаэмон, как ни в чём не бывало раскачиваясь под низким потолком. — Только теперь под присмотром врача. Кажется, тебе он сейчас нужен больше…

Стиснув зубы, я закрепил свой гамак, забрался внутрь, но спустя считанные мгновения выпрыгнул обратно. Ведро тут же озарилось призывным светом, будто только того и ждало. Радуешься, деревянная утроба? До меня не сразу дошло, что это солнце на миг выглянуло из-за туч...

— Хорошо, что я попросил Абэ открыть окошко, — как бы между прочим заметил сэнсэй. — Брызги не беда, главное, не душно!

Я стоял на коленях перед ведром, прислушиваясь к себе. Слова Годзаэмона стегнули хлыстом: пришлось захлопнуть крышку и отползти в угол — возвращаться в гамак совершенно не хотелось…

«Что же со мной такое? — размышлял я, свернувшись калачиком на татами и уставившись в стену: так было полегче. — Раньше ведь морская хворь не брала — неужели благодаря Тамаси? Теперь его нет, и качка не устаёт напоминать, кто я на самом деле, и откуда…»

— Вот, Сабуро, выпей, — раздалось прямо над ухом. От неожиданности я вздрогнул. Это был Абэ, когда только успел войти? — Должно помочь.

Присев рядом, врач протягивал мне чашку, от которой веяло чем-то смутно знакомым.

— Что это? — удивился я, принюхиваясь.

— Порошок из корня сёга[3] Нужно выпить всё до дна. Нет, так не пойдёт! Сядь, иначе обольёшься. Вот, совсем другое дело! А сейчас подвинься…

Держа обеими руками пустую чашку, я отстранённо наблюдал, как Абэ расстилает на полу невесть откуда взявшееся одеяло-футон. Во рту стоял странный сладковатый привкус, неуловимо напоминавший о чём-то давно забытом, но несомненно родном...

— Так, теперь ложись на бок и отдыхай, — врач забрал чашку. Отдавать её отчего-то не хотелось. — О вещах и оружии не беспокойся, сейчас я их принесу.

— Читал, что если человека внезапно облить холодной водой, морская болезнь отступит! — донеслось сверху. — Это правда, господин Абэ?

— Да, я слышал о подобном способе, — отозвался врач. — Но нам, Ватанабэ-сама, он не подходит: внезапность давно утеряна, запас пресной воды ограничен, черпать солёную при такой качке чревато, да и та тёплая. Нужна же именно холодная, а лучше ледяная… И потом — как сушить татами?

Они ещё что-то обсуждали, но мои мысли были уже далеко…

***

Когда же это было? Лет шесть назад? Нет, наверное больше…

Вернувшись однажды из похода в далёкий Охотск, отец объявил:

— Скоро Прощёное Воскресенье, пора пряники печатать!

Сколько себя помню, казаки всегда печатали пряники. Нечасто, только по большим праздникам, оттого каждое такое событие было для русской детворы знаменательно само по себе. Этих дней ждали, готовились к ним загодя. Приводили в порядок берёзовые пряницы[4], иногда резали новые: так или иначе, но в каждой избе непременно имелась своя, а у многих и не одна.

«Напечатанные» пряники дарили кому только можно: соседям (когда в селе всего десять изб, таким считается каждый), друзьям, родне из племени, семье вождя и, разумеется, бабушке-шаманке. Хорошо, что казаки были родом из разных мест: с Дона, Запорожья, Астрахани, мой отец из-под Казани, а атаман так и вовсе из неведомой Чердыни. Почему хорошо? Потому что пряники у всех разные! И хотя русские ушли, пряники остались.

Диковинные звери и птицы, цветы и деревья, узоры из листьев — чего только на них не было! Наши — с буквицами, причём и с русскими, и с японскими: доски для первых самолично резал отец, а потом и дед присоединился: выяснилось, что и на его родине сладости печатают[5]. Можно сказать, что первую грамоту я изучал по пряникам…

Заветные угощения делали просто: ржаная мука, дикий мёд и ягодный сок. В тесто добавляли мелко молотую сушёную ягоду. Пряницы смазывали гусиным жиром. Этот вкус — печёного хлеба и брусники или жимолости сопровождал меня всю пока ещё недолгую жизнь, но пряники, которые испекла тогда мама, были особыми.

— Белый корень, добавишь в муку, — сказал ей отец, протягивая плотно завязанный мешочек...

Уже засыпая, я облизнул губы: на них ещё оставался почти забытый привкус. Снадобье врача Абэ пахло тем самым «белым корнем», редкой пряностью, однажды принесённой в наши края из самого Охотска. Кто-то из казаков называл его «инбирём»…

***

Болезнь затянулась. Бледным привидением я бродил между своей постелью на полу и ведром в углу, ничего не ел, пил воду и снадобье из белого корня, но даже такой малости хватало, чтобы не давать ведру пустовать...

А потом случилось чудо. Проснувшись однажды утром, я вдруг понял, что буду жить. Качка никуда не делась, однако теперь она воспринималась иначе. Немного досадная, но вполне терпимая мелочь. Я начал привыкать!

«Надо больше спать!» — пронеслось в голове. С удовольствием зевнув, я повернулся на другой бок, подоткнул под щёку «подушку» (ею временно стала котомка с запасным платьем) и вдруг заметил на полу у изголовья лаковую коробку. К горлу подкатил лёгкий комок — и тут же исчез. Точно, привыкаю! Я втянул носом воздух, пытаясь угадать, что там внутри. «И меньше есть!» — строго напомнил внутренний голос.

Стараясь не обращать внимания на соблазнительный предмет, я окинул взглядом тесное помещение. Гамак сэнсэя был убран, а сам он исчез. Неужели начал вставать? Значит, на поправку пошёл! И это несмотря на качку!

Дверь каюты отъехала в сторону, и на пороге возник Годзаэмон. Радостно улыбаясь, в одной руке он держал переносную стойку с полудюжиной горящих свечей, насаженных на торчащие из широкого дна иглы, другой прижимал к груди какую-то трубу. Некоторое время сэнсэй внимательно меня изучал, при этом улыбка не сходила с его уст, а потом и вовсе сделалась шире:

— Вижу, полегчало?

Я прислушался к себе и, поколебавшись, неуверенно кивнул.

— Тогда за дело! — воскликнул сэнсэй, ставя свечи поближе к моей постели. — Гляди, что я принёс!

***

Кажется, Тамаси называл это тубусом. В похожую лаковую трубу с крышкой был помещён перед отправкой в Эдо телескоп наследника. Для пущей, как выразился Его Милость, сохранности. Та труба была в несколько раз длиннее, зато внутри этой скрывался загадочный свиток, «Шествие ёкаев Оясимы»!

— Что наш господин? — полюбопытствовал я, усаживаясь на постели. — Отдыхает?

— Пытается. Последние события не лучшим образом повлияли на его самочувствие. Да и здесь поначалу не всё было гладко. Представляешь, в первый же день кто-то стащил у него один из мешков! И это на борту правительственного корабля!

— С лекарствами? Янагисава-сама их целую кучу в Осаке купил...

— Нет, уже пустой. Господин ненадолго отлучился, а когда вернулся, обнаружил, что покупки валяются на полу. Разумеется, ему тут же принесли новый. Шутника найти не удалось: никто не признаётся.

— Ещё бы, — понимающе кивнул я. — Мигом головы полетят... Странно, что кому-то вообще понадобился чужой мешок! На палубе под навесом их целая стопа...

— Действительно странно. Теперь о деле. Мне уже всё известно... Соана искренне жаль, надёжный был человек. И учитель, каких немного. Мы должны за него отомстить, но прежде нужно понять, кто стоит за убийством. Главная зацепка — свиток.

— А как же ёрики Маэда? Разве не он занимается этим делом? Я слышал, в книжной лавке собирались устроить засаду?

— Ах да, ты же ничего не знаешь! Три дня назад, перед отъездом в порт, господин принял доклад следователя. Господин Ота также участвовал...

— Три дня? Неужели я столько провалялся?

— Даже больше: идёт четвертый день нашего плавания.Так вот: засаду действительно устроили, она даже принесла кое-какие плоды, но загадок от этого меньше не стало!

...Как и предполагал Маэда, убийцы Соана попытались проникнуть в дом книжника. Там их ждал сам ёрики, два его лучших досина и десяток стражников. Преступников было всего трое…

— И с таким перевесом осакцы не сумели схватить ни одного разбойника! — сокрушённо воскликнул Годзаэмон. — Впрочем, вины Маэды здесь нет.

...Преступников было приказано брать живьём, поэтому простым стражникам выдали только орудия пленения[6]. Клинки досинов оставались в ножнах: оба были мастерами торитэ[7] и могли с кем угодно справиться без всякого оружия...

Троица злодеев действовала тихо. В дом они проникли через задний двор: один перелез через невысокую стену и открыл товарищам калитку. Затем они умело отжали одну из ставень — по приказу Маэды ими были закрыты все окна, а двери заперты на засовы с висячими замками — и просто сняли её с петель. Время было позднее, калитка выходила в тихий переулок, так что в лицо злоумышленников никто не видел…

— А как же стражники? — воскликнул я. — Пусть никого не поймали, но лица-то должны были разглядеть!

— Разглядели, но только у двоих, — невесело усмехнулся Годзаэмон. — Ты сначала до конца дослушай!

...Первыми, без помех пройдя через весь дом, в лавку вошли двое подручных. Главарь, тот самый высокий самурай, что разговаривал с Соаном, а после снял шляпу, стоя над мёртвым учителем, держался сзади. На всех троих были надеты личины…

— Личины? — переспросил я. — Что за личины?

— Точно не номэ́н[8], хотя внешне похожи. Никто из участников о таких прежде не слышал. Подручные прятались за личинами обезьяны и собаки, старший…

— Момотаро? — вздрогнул я. По спине пробежал знакомый холодок.

— Верно, — удивился сэнсэй. — На главаре была личина Момотаро. Но как ты догадался?

Я промолчал. В голове набатом звенело: «Врага нужно знать в лицо!» Так вот о ком говорил дедушка Содзё…

Не дождавшись ответа, Годзаэмон продолжил рассказ.

...Первых двоих мгновенно спеленали стражники. Досины кинулись на предводителя, тот стоял, опустив голову, всего в нескольких шагах и уже поднёс к личине руки, словно намереваясь её снять, как вдруг исчез!

— В каком смысле исчез? — переспросил я. — Спрятался?

— Если бы… — вздохнул сэнсэй. — Нет, Сабуро, он исчез. Словно в воздухе растворился! А в следующий миг на пол упала пустая личина...

— Вот это да! — не веря услышанному, прошептал я. — Не может такого быть!

— Вот и я думаю, что не может. Однако три человека видели это собственными глазами!

— Почему три? — невпопад спросил я. — Два досина, а ещё кто?

— Один из стражников побежал на помощь. Так что очевидцев стало трое...

...Когда об этом доложили Маэде, тот, по его словам, растерялся. Однако по здравому размышлению предположил, что во всём замешаны каким-то образом уцелевшие синоби. О легендарных лазутчиках прошлого вот уже полвека как ходили лишь слухи, всё чаще напоминавшие сказки. Ни с одним из них ни сам ёрики, ни его люди никогда не сталкивались. Тем не менее, новое неприятное открытие ещё больше укрепило Маэду в его предположениях…

— Что же ещё могло произойти, сэнсэй? — спросил я. — И почему вы в начале сказали, что схватить никого не удалось? Ведь двоих всё же взяли?

— Взять-то взяли, — снова вздохнул Годзаэмон. — Да только когда Маэда решил вести их в замок, оба были уже мертвы…

— Как же так? — изумился я. — Их что, не связали?

Всё оказалось проще и в то же время страшнее. Когда исчез главарь, поднялся переполох, и преступники, воспользовавшись суматохой, покончили с собой!

— Но каким образом? — воскликнул я.

— Яд. У каждого на плече потом обнаружили небольшую заплатку, а в ней — остатки отравы. Достаточно было прокусить шов: заплатки пришивали со знанием дела, так близко к шее, чтобы до яда смог дотянуться даже завёрнутый в одеяло. Не удивляйся: если нет верёвки, стражники используют всё, что угодно — одеяла, полотенца, собственную одежду преступника, не говоря уже о прутьях и даже траве. Говорят, мастер может обездвижить человека с помощью обычной палки…

— Палкой и я смогу. Если по голове хорошенько стукнуть! — шутка вышла неловкой. — Простите, сэнсэй… Значит, всё-таки синоби?

— Возможно. Однако лично я в это не верю, — задумался Годзаэмон. — Всё может быть гораздо хуже…

— Но ведь следователь Маэда грешит на синоби, а у него опыта побольше вашего! Простите ещё раз, сэнсэй!

— Ты прав, разбойников я ловил всего дважды. Оба раза, кстати, с твоей помощью. Но всякий опыт хорош, когда он опирается на знание. Скажи, слышал ли ты о книге «Бансэнсюкай»?

— Нет, — признался я. — Книжек в последнее время прочитано немало, но такое название слышу впервые. Не знаю даже, что оно означает…

— «Десять тысяч рек образуют море». Это книга о тайнах ремесла синоби, так называемом ниндзюцу. Пару лет назад мне довелось её читать…

Оказалось, что «Бансэнсюкай» это не одна, а целых десять книг. Своего рода учебник, наставление для синоби.[9] Написана с полвека назад, её изучают лучшие лазутчики сёгуна. Одна из частей посвящена именно проникновению в чужие дома. Подробно описано, как выбирать правильное время, как взламывать разные замки, как передвигаться внутри, как отступать в случае неудачи...

По словам Годзаэмона, преступники, пробравшиеся в дом книжника, действовали как обычные воры. Ничто в их одежде, оснащении, повадках не напоминало науку ниндзюцу. Ничто, кроме исчезновения главаря!

— Но и здесь всё непросто, — сэнсэй перешёл на шёпот, будто боялся, что нас подслушивают. — Чтобы уйти от противника, синоби всегда используют что-то отвлекающее. Для этого у них с собой есть мешочки с разными смесями. Одни образуют яркую ослепляющую вспышку, другие — дымовую завесу. Однако в нашем случае главарь исчез мгновенно: вот только что стоял — и нет его!

— Тогда остаётся только колдовство, — пробормотал я.

— Именно! — сэнсэй придвинулся поближе. — Но даже в этом случае колдун должен что-то сделать. Произнести заклинание, сделать какой-нибудь знак рукой, что там ещё?

— А ничего этого не было… — прошептал я, заранее зная ответ.

— Не было. В этом всё и дело!

***

Из улик имелись три личины, два тела и свиток. Годзаэмон сказал, что опознать мертвецов не удалось и вряд ли удастся: лица искажены судорогой, телосложение обычное, на коже ни наколок, ни шрамов, ни даже приметных родимых пятен — будто людей особо подбирали. На поясах никаких предметов, оружия при себе у них тоже не было.

Редкие деревянные личины вызвали ещё больше вопросов: любой вор просто закрыл бы лицо повязкой. Даже если предположить, что преступники не знали, что книжник с приказчиком задержаны, и надели личины, чтобы напугать обитателей дома, те же номэн подошли бы гораздо лучше: выбор огромный, там и тэнгу, и призраки, и демоны. Здесь же — собака с обезьяной и Момотаро! Сам сэнсэй этих личин не видел, но, судя по описаниям очевидцев, ничего страшного там не было. Более того, и ёрики Маэда, и его люди назвали морды обезьяны и собаки ... забавными! Установить резчика также не представляется возможным: личины не подписаны, ясно только, что их делал настоящий мастер.

Оставалось «Шествие ёкаев»…

Когда сэнсэй развернул свиток, я равнодушно скользнул глазами по первым картинкам и отвернулся. Из головы не выходил проклятый Момотаро. «Врага нужно знать в лицо, внучек!» Какое лицо? Крашеная личина, которую я даже не видел? Кто тот злодей, что скрывается за ней? В памяти всплыло странное слово маска: так называл Тамаси личину тэнгу, висевшую на стене в дедовом доме. Почти забытое, сейчас оно зазвучало по-новому. Маска, маски… Редкие мазки, из которых никак не сложить картину произошедшего. И всё же меня не покидало ощущение, что маски Момотаро и его спутников могут что-то подсказать. Но что?

— О чём задумался, Сабуро? — донёсся будто издалека голос наставника. — Давай, присоединяйся!

Я тряхнул головой, отгоняя посторонние мысли: ещё будет время подумать. Годзаэмон пересел ко мне на одеяло и расправил свиток так, чтобы обоим было удобно смотреть:

— Господин утверждает, что некоторые рисунки помечены, но лично я никаких меток не вижу...

Я склонился над свитком. На первом рисунке был изображён аспид с женской головой. Судя по всему, он замыкал пресловутое шествие восьмидесяти восьми ёкаев. Волосы на голове летящего над землёй гада развевались от встречного ветра. Надпись сбоку гласила, что это — Рокурокуби.

— Здесь художник явно ошибся: это Сара-хэби, — уверенно заявил сэнсэй. — Рокурокуби тоже похожа на змею c женской головой, но у неё просто очень длинная шея, которая заканчивается женским же телом…[10]

— Ого, вы ещё и в ёкаях разбираетесь! — восхитился я.

— Не то чтобы разбираюсь, но про Рокурокуби в «Ста историях» написано. «Сёко́ку Хя́ку Моногата́ри» [11], неужто не читал? В замке Кофу большое собрание, и эта книга там есть. Правда, дочитать её я не успел. Как вернусь, непременно закончу…

Перед змеёй по имени Сара вприпрыжку бежал водяной-каппа. Бежал лениво, всем своим видом показывая, что не намерен обгонять неспешно, как на прогулке, шествующую впереди лисицу с девятью хвостами.

— Обрати внимание: этой кицунэ девятьсот лет, — заметил Годзаэмон. — Оборотнями становятся только те лисы, что доживают до ста, потом с каждым новым веком у них отрастает ещё один хвост, и так до девяти…

— Почему только до девяти? — удивился я: у старшей из лис, которые чуть не съели незадачливых гонцов, хвостов было ненамного меньше. — А потом?

— Тысячелетняя кицунэ меняет цвет на серебряный или золотой и покидает наш мир: накопленная ею сила сродни божественной. Говорят, что некоторые из таких долгожительниц служат божеству Инари…

...Девятихвостая кицунэ шла за красавицей с бледным лицом. Юки-Онна, Снежная Дева — её я признал сразу. Вспомнились трясущиеся руки Сакона, изо всех сил сжимающие ледяного Кутку…

— Чему ты улыбаешься, Сабуро? Юки-онна — страшный призрак, несущий смерть!

...Огромный краб с бычьей головой, паук с ножницами на кончиках лап, одноглазый рогатый детина свирепого вида, серая полупрозрачная тень, в которой угадывались людские черты, отталкивающего вида старик, птица, похожая на ворона, со свисающим из клюва клоком человечьих волос…

Ёкаев было много, тех, о ком я хоть что-либо слышал — единицы: к водяному, лисице и Снежной Деве добавились двухвостый кот, похожий на сильно схуднувшего Тору, да мангут-тануки с невероятно раздутой мошонкой — вот, пожалуй, и всё.

...Свиток никак не кончался. Годзаэмон обстоятельно рассказывал, кто есть кто — сначала охотно, потом больше из чувства долга (сказалась учительская закалка), но вскоре терпение наставника лопнуло:

— Хватит! Разглядывать картинки будем потом, если господин разрешит. Мне поручено разобраться, почему одни ёкаи помечены, а другие — нет. Скажи, ты видишь хоть какие-нибудь знаки? Я — нет....

Странно, ведь я своими ушами слышал, как ёрики Маэда говорил князю о каких-то отметках! Что же он имел в виду?

— Позвольте, сэнсэй? — я пододвинул свечи поближе и впился глазами в свиток.

Ни-че-го. Ни крестиков, ни точек, ничего, что могло бы считаться отметками! Свет был неровный — стойка со свечами покачивалась из стороны в сторону — но достаточно яркий. Я отчётливо видел всё — малейшие следы кисти, мельчайшие пятнышки неровно выбеленной бумаги, даже крошечные ворсинки, рассыпанные по её поверхности! И ни одной пометки. В чём же дело? Может, иглой прокалывали?

Годзаэмон терпеливо ждал. Я поднёс свиток на просвет к свечам, но не увидел ни единой дырочки. Подумав, отогнул край с первыми картинками, покрутил его так и эдак, и, наконец, обнаружил искомое! Пометки делали не чернилами, не иглой, а чем-то вроде кончика ножа, легонько вдавливая его в бумагу, причём везде в одном и том же месте, внизу рисунка, слева и под одним углом. Заметить эти вмятинки можно было, только если свет падал на свиток справа! Ничего не скажешь: умно. Ай-да ёрики Маэда! Вот что значит у человека глаз намётан!

— Полдела сделано! — обрадовался сэнсэй, когда я показал ему метки. — Теперь осталось понять, чем отмеченные ёкаи отличаются от непомеченных. Знаешь, что? Давай-ка ты поешь, а я тем временем подумаю…

***

Пока я изучал содержимое лаковой коробки, никак не решаясь приступить к еде, Годзаэмон извлёк из своих вещей знакомую походную кисть-ятатэ и небольшую записную книжечку. Задумался ненадолго и принялся что-то писать. Время от времени он возвращался к свитку, сверяясь с тайными отметками. Не иначе, составлял список помеченных ёкаев.

“И что толку? — подумалось мне. — Это же как в той сказке: пойди туда, не знаю, куда, принеси то, не знаю, что. С какого конца ни подступись, задача нерешаема. Кто эти отметки ставил, зачем — неизвестно. А чужая душа — потёмки. Как ты в неё заглянешь?”

Списков оказалось два: когда я осторожно, то и дело прислушиваясь к ощущениям в желудке, дожёвывал остывшую кашу (на большее, несмотря на наличие разных овощей и даже нескольких кусочков солёной рыбы, не хватило духу), сэнсэй помахал у меня перед носом раскрытой книжечкой, просушивая написанное:

— Справа перечислены существа, которые владельцу свитка чем-то приглянулись. Слева — оставленные без внимания. Теперь мне всё понятно!

От удивления я замер с набитым ртом. То, что сэнсэй у меня голова, известно. Но чтобы вот так походя разгадать сложнейшую загадку? Не может быть!

Пресловутый червь сомнения, до сих пор тихо ползавший где-то глубоко внутри, раздулся до размеров аспида наподобие того, что из свитка, только без женской головы. Вместо неё была моя собственная. Хорошо, что рот был забит кашей, иначе этот змей непременно бы молвил человечьим голосом: “Не верю!”

— Как только закончишь трапезу, я всё тебе объясню, — мягко заметил Годзаэмон, стараясь не замечать мои сверх всякой меры выпученные глаза. — А свиток, пожалуй, стоит убрать: думаю, он больше не понадобится. Пожалуйста, не торопись, я подожду.

«Трапезу» я закончил во мгновение ока — не терпелось поскорее услышать разгадку великой тайны. Пришлось, правда, поднатужиться: и без того холодное, пшено-комэ вдруг превратилось в твёрдый комок, который, сколько я его ни жевал, никак не лез в горло.

— Запей, — невозмутимо предложил сэнсэй, протягивая невесть откуда взявшуюся флягу и моё же собственное полотенце. — И вытри слёзы. Господин Абэ может появиться внезапно, а плачущий ученик не делает чести учителю. Не объяснять же врачу, чем занимаются в его отсутствие больные…

Свиток отправился обратно в свой тубус. Кисть-ятатэ была сложена и снова напоминала курительную трубку.

— Ёкаи, как известно, делятся на несколько видов, — начал Годзаэмон. — Это призраки-юрэи, оборотни-бакэмоно и предметы-цукумогами.[12] Ни один из первых не отмечен, последние в свитке вообще отсутствуют. К ёкаям часто причисляют демонов и чудовищ, они тоже есть на рисунках, но прежде поговорим о бакэмоно. Оборотней в свитке больше всего, а вот помечены они далеко не все. Чем же одни бакэмоно отличаются от других?

Сэнсэй замолчал, вопросительно глядя на меня. Про «перевёртышей» я знал немного. Кроме лис-кицунэ, кота Торы и мангутов-тануки, других пока не встречал. Ещё черепахолюдей видел и тэнгу, но они вроде бы не оборотни... Вот зачем Его Милость мне тогда одного Сайкаку подсунул? Дал бы ещё про ёкаев чего-нибудь — да хоть те же “Сто историй”! Глядишь, и я бы сейчас чего умного изрёк: Годзаэмон вон даже не дочитал, а как рассуждает!

— Итак, оборотни, — повторил сэнсэй. — В подавляющем большинстве это животные, согласен?

Разумеется, я кивнул. Даже если наставник не дочитал ту книжку, говорил он уверенно и со знанием дела.

— И вот сейчас самое время вспомнить о демонах с чудовищами! Демонов в свитке всего пара: тэнгу и о́ни. Чудовищ изрядно... — сэнсэй заглянул в свою книжечку, — перечислять не стану: не хочу тебя утомлять. Так вот, и чудовища, и демоны отмечены все без исключения! Это и помогло понять, в чём кроется загадка.

— В чём же? — я давно уже поёрзывал от нетерпения. — Говорите скорее, сэнсэй, не томите!

— Смотри, что получается: на взгляд человека, чудовища и демоны удивительны сами по себе. Чудовищ природа наделила невероятным, пугающим обликом. То же и с демонами: у тэнгу могучий клюв, четыре лапы и крылья, у о́ни — единственный глаз посреди рогатого лба. Про большинство же зверей ничего подобного сказать нельзя. Для того, кто помечал рисунки, ни тануки, ни мудзина, ни кама-итати[13], ни многие другие оборотни предметом любопытства не стали. Почему? Да потому, что на вид их не отличить от обычных зверей той же породы! А вот кицунэ и нэкомата отличаются от своих простых сородичей! Чем? Количеством хвостов!

— У тануки таких пузырей меж лап нет, — попытался возразить я. — Тот, что на рисунке, тоже на обычных зверьков не похож, но его отчего-то пропустили…

— Это потому, что оборотни-тануки раздувают мошонку лишь от случая к случаю. Самцы, разумеется. То есть это — временное явление, к тому же не у всех: самкам, как ты понимаешь, раздувать нечего. А двойные и более хвосты у кицунэ —явление постоянное. С нэкоматами ровно то же самое!

— Что же это значит, сэнсэй? Ну не чучела же из ёкаев собрались делать?

— Хм… Любопытное предположение. Но кому из людей под силу одолеть Большого Тэнгу? А ведь он тоже зачем-то отмечен...

Никакого дедушки Содзё в свитке не было. Просто тэнгу — был, обычный птицечеловек, каких на горе Курама полно, разве что покрупнее, и клюв чересчур мощный… На подпись я, правда, не посмотрел: это уже в конце было, когда у сэнсэя терпение лопнуло. Выходит, там всё же Большой Тэнгу нарисован? Слышал, где-то в Японии ещё пара большаков обитает, может, из них кто? Или художник ошибся, как с тем аспидом по имени Сара? Вслух я, конечно, ничего не сказал, а Годзаэмон тем временем подытожил:

— Так что чучела отпадают, Сабуро. Эх, найти бы того, кто эти рисунки разметил! Глядишь, и рассказал бы, зачем. Ведь неспроста же за свитком охотятся… — сэнсэй помолчал, обдумывая сказанное, а потом поднялся и шагнул к гамаку: — Что ж, всему своё время, а сейчас пора спать. Погаси, пожалуйста, свечи, только осторожно. И не вздумай закрывать окошко!

Вскоре Годзаэмон мирно посапывал в забытьи, мне же, наоборот, не спалось. Тело, ещё не вошедшее в силу, дремало, в то время как разум лениво бодрствовал, живя какой-то своей, отдельной, жизнью. В голове чередой сменяли друг дружку странные мысли, но едва я начинал думать над одной, как на неё наползала следующая, и не было этому конца. Мысли помельче бесследно исчезали где-то на донышке сознания, другие, покрупнее, на краткий миг возвращались, чтобы тут же снова утонуть в медленно бурлящей гуще. Лица, морды, личины, тени… Багровые пятна, синие платочки, красные картинки, серые вмятинки на светлой бумаге… Диковинные существа, нарисованные и во плоти… Люди, давно знакомые, и те, кого видел лишь однажды… Представился брошенный на берегу неизвестной реки обгоревший казанок. Он снова стоит на костре, почему-то без крышки, а внутри медленно бурлит разнородное варево. Кажется, будто его помешивает чья-то невидимая рука. Пробовать этот странный кулеш не хочется, но и глаз от него не оторвать. Остаётся только смотреть…

Я не заметил, как заснул. Крепко, без снов — словно в колодец провалился...

***

Примечания:

1. Рюко́цу (яп. «хребет дракона») — судовой киль.

2. «Анрю́-ма́ру» (яп.) — «Спокойный Дракон».

3. Сё́га (яп.) — имбирь.

4. Пря́ница — доска для печати пряников.

5. Японцы вырезали деревянные формы под названием касига́та, но состав сладостей, которые печатали с помощью подобных досок, был совершенно иным. Тем не менее, касигата, сделанная дедом Сабуро, вполне подошла и под русские пряники.

6. Т.н. «мицудо́гу» (букв. «орудия трёх назначений»), нелетальное оружие, использовавшееся для захвата преступников. Стандартный набор состоял из трёх предметов (см. ниже) с железными наконечниками и деревянными рукоятями длиной около 2 метров. Последние были окованы колючими шипами, что не позволяло злоумышленнику схватиться за орудие.

Сасума́та (букв. «шипастые вилы») — металлический ухват на деревянной рукояти, предназначенный для прижимания руки или шеи преступника к земле или стене.

Цукубо́ (яп. «толкающий посох») — орудие в виде граблей, с его помощью жертву валили на землю.

Содэгара́ми (яп. «запутыватель рукавов») — подобие багра со многими концами, им цепляли убегающего за одежду.

7. Сокращение от торитэ́-дзю́цу (букв. «искусство ловли руками»). Система приёмов, направленных на захват и удержание противника голыми руками. Торитэ-дзюцу возникло в эпоху Муромати, получило особое развитие в XVI веке, а в эпоху Эдо, слившись с другими единоборствами, трансформировалось в дзю-дзю́цу (джиу-джитсу).

8. Номэ́н - резные деревянные маски театра Но.

9. «Банс́энсюка́й» (яп. «Десять тысяч рек образуют море», 1676) — трактат за авторством Фудзибаяси Ясутакэ, в котором описаны традиции и приёмы школ ниндзя Ига и Кока. 5 из 22 глав посвящены технике «ин-нин», «скрытого проникновения».

10. Рокуроку́би (яп. «шея, как гончарный круг») — ёкай, днём это обычная женщина, но во сне её голова начинает жить отдельно от тела, а шея вытягивается подобно длинной змее.

11. «Сёко́ку Хя́ку Моногата́ри», «Сто повестей из разных провинций» (1677) — популярный сборник «страшных историй», одно из первых произведений в жанре «кайда́н» («рассказы о сверхъестественном»).

12. Юрэ́и (букв. «тусклые души») — общее название призраков. Бакэмо́но («перевёртыши») — оборотни. Цукумога́ми (букв. «поминаемые духи», этимология слова неясна) — широкое понятие, связанное с верой японцев в то, что старинные предметы обретают душу. В узком значении это «ожившие» вещи, сломанные или выброшенные старые предметы обихода, которые молва наделяет сверхъестественными свойствами.

13. Мудзина́ — японский барсук-оборотень. Принимает людской облик, тщательно скрывая своё звериное происхождение. Ка́ма-ита́ти — ласки с острыми как лезвие серпа когтями, возникающие из ниоткуда в виде вихря.

Глава 12. Чрезвычайный вопрос

21-й день 7-й Луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Борт «Анрю-мару», далее — порт Эдо.

— Отлично! Хоть сейчас в моряки! — провозгласил Абэ, закончив придирчивый осмотр. — Пойду, доложу господину, что его приказ выполнен.

— Приказ? — переспросил я. — Разве хворь подчиняется приказам?

— Хворь — нет, а готэнъи́[1] обязан, — ответил врач. — Было сказано исцелить тебя до прихода в Эдо, я пообещал...

— А ну как не вышло бы? Я ведь едва не помер!

— Ну что ты, Сабуро! Обещая господину, что уложусь в срок, я ничуть не кривил душой: морская болезнь обычно проходит за день-два, просто у тебя это немного затянулось. Сейчас всё в порядке, и приём лекарства можно прекратить.

— Прекратить? Может, хоть про запас немного дадите? — робко попросил я. — А то мало ли что…

— Ну как тебе откажешь! — рассмеялся Абэ, но тут же напустил на себя учёный вид. — Снадобье поистине чудесное, говорят, состав придумал сам Синно, Царь Лекарств! Первое средство при нарушении дыхания, помогает при желудочных хворях, согревает почки, восстанавливает здоровье селезёнки. Также удаляет из тела лишнюю жидкость, если, например, человек обильно потеет или слишком часто ходит по малой нужде...

— А вы сами его делаете? — мне вдруг ужасно захотелось зевнуть. — Любопытно, из чего? Чешуя рыбы «ягара» там случайно не присутствует?

— Чешуя? Ни в коем случае! Корень сёга, трава-ханнацу и гриб-букурё[2], — не понял шутку Абэ. — Порошок куплен в Осаке, но я и сам могу сделать такой же: он описан в «Хондзо Комоку»[3] и других книгах. Состав известен, главное — правильно рассчитать доли. Неужели тебе настолько понравился вкус? По мне так сладковат!

— Есть такое… — неопределённо пробормотал я. Не признаваться же, что запах инбиря напоминает мне о доме!

— Вот, держи! Как разводить, знаешь, — врач извлёк из раздвижного ящичка с ручкой, где хранил свои снадобья, знакомый бумажный кулёчек. — Больше не дам, не обессудь: ты уже здоров, а злоупотреблять не стоит. Всё хорошо в меру!

— Благодарствую, Абэ-сама, — поклонился я своему спасителю. — А что, мы уже сегодня прибываем? Я, пока хворал, совсем потерял счёт времени…

— Да, сегодня к вечеру. Подумать только: от Осаки до Эдо менее, чем за пять суток! «Анрю-мару» — превосходный корабль, на такое неспособно ни одно торговое судно! Осталось обогнуть полуостров И́дзу[4], и мы почти дома. А сейчас иди на палубу, подыши свежим воздухом! Господин Ватанабэ уже там, любуется прибрежными красотами. Я только доложусь господину и сразу присоединюсь к вам: когда ещё доведётся увидеть Фудзи-сан с моря?

***

Главную японскую гору я уже видел: и с суши, когда мы с сэнсэем и Господином Шестым направлялись в Эдо, и с моря в порту Ёсивара, где Колобок Маруяма забирал ящик с мататаби. Она, конечно, кого угодно впечатлит, только не уроженца Камчатки. А вот переговорить с Годзаэмоном стоило, и чем скорее, тем лучше: этим утром мне пришла в голову чрезвычайная мысль…

Сэнсэй, которого я нашёл на носу, стоял, сложив руки на груди, и о чём-то думал. Заметно похудевший, но, судя по виду, совершенно уже здоровый, он был настолько погружён в свои мысли, что не заметил моего появления. Вежливости ради я пару раз кашлянул, однако наставник даже не обернулся.

«Анрю-мару» скользил по волнам огромного залива (я уже знал, что его называют Суруга[5]), и слева по борту действительно виднелась гора Фудзи. До неё, однако, было изрядно, и внимание Годзаэмона приковывало что-то другое. Наставник смотрел вперёд, туда, где в окружении причудливых прибрежных скал выступал в море зелёный мыс: наш корабль направлялся прямо к нему.

Проводив взглядом казавшуюся отсюда совсем крошечной снежную шапку, я встал рядом с сэнсэем. Мелкие брызги от разбивающихся о нос судна волн приятно освежали, лёгкий ветер обдувал лицо, отсекая привычные корабельные звуки — тихий скрип канатов и негромкие людские голоса — в нескольких шагах за спиной четверо моряков перетягивали полотнище, укрывавшее выставленный на палубе груз. Давненько я не испытывал такого умиротворения! Всё, что произошло в Осаке, казалось сейчас дурным сном. Гибель Соана уже не сидела занозой в сердце, перестали мерещиться и мангуты. После стольких дней в душной каюте хотелось ни о чём не думать, а просто стоять и полной грудью вдыхать прохладный солёный воздух — сейчас он представлялся мне изысканнейшим лакомством! Плавная качка убаюкивала, ей вторил мерный шум волн за бортом, и только далёкие крики чаек изредка нарушали воцарившийся на сердце покой…

— Помнишь, Сабуро, как весной я медлил, прежде чем подняться на борт «Нэко-мару»? — вдруг произнёс Годзаэмон. — Тогда меня пугала сама мысль о путешествии по морю…

— Да когда это было! — бодро откликнулся я: вспоминать собственный страх перед большой водой не хотелось.

— А сейчас всё иначе, — продолжил сэнсэй. — Даже странно…

— Ну, теперь-то вы стреляный воробей! — подбодрил я наставника и тут же прикусил язык: уже в который раз с него срывались пусть и сказанные по-японски, но совсем чужие для этих мест выражения. Это так вообще прозвучало двусмысленно...

Годзаэмон не обиделся.

— То, что стреляный, это верно, — кивнул он. — Но почему именно воробей? Сокол звучит куда лучше!

— Простите, сэнсэй! — смущённо пробормотал я. — Дед так говорил. А ему — прадед…

— Ну да, ну да: твою присказку про три сосны разве забудешь? Она, кстати, прекрасно описывает то состояние растерянности, которое я испытал, впервые ступив на борт корабля: вроде бы всё ясно, а что делать — непонятно. Зато сейчас, веришь ли, чувствую себя так, словно всю жизнь провёл в море! И силы прямо-таки переполняют: мог бы, взлетел! Эх, глянуть бы на землю сверху, хоть одним глазком! Жаль, крыльев для людей пока не придумано…

Годзаэмон вновь подставил лицо встречному ветру и мечтательно закрыл глаза. Я же топтался рядом, всё не решаясь его побеспокоить. Видеть наставника здоровым и бодрым было отрадно. Ну, витает человек в облаках, и что? Как надоест, спустится — тогда и поговорим. Хотелось бы, конечно, побыстрее, но перебивать старшего, пусть это и Годзаэмон, нельзя. Значит, разговор нужно поддержать, а там, глядишь, и до дела дойдёт…

— Чтоб на землю сверху поглядеть, не крылья нужны, а ноги! — возразил я. — Поднялся на высокую гору, и смотри вниз, сколько душе угодно!

— Верно, Сабуро: была бы на то воля богов, мы бы сразу с крыльями рождались! Но как быть с мечтою? Люди приручили лошадей и стали передвигаться много быстрее. Научились делать лодки, затем корабли, и море нас больше не пугает. Когда-нибудь мы придумаем судно, за которым не угонится и касатка, а однажды и под воду спустимся! Верю, что и за крыльями дело не станет. Да даже и они не нужны — ты ведь наверняка слышал о летающих фонариках[6]? Что, если построить такой же, только большой, чтоб человека мог поднять? Вот тебе и воздушный корабль! А ещё есть воздушные змеи. У нас это забава, но когда-то монголы поднимались на них ввысь, чтобы издалека следить за вражеским войском. Так что рано или поздно люди и по небу станут путешествовать — как сейчас по морю!

Про летающие фонарики я не слыхал, а вот воздушного змея запускал самолично: это чудо покойный дед мастерил не единожды. Помню, как он делал самого первого: распустил пару корзин, что сохранились на «Нисики-мару», и долго вымачивал бамбуковые полосы в кипятке, чтобы потом распрямить. Большую часть оставил про запас, остальные обрезал до нужного размера и ловко склеил между собой. Затем натянул на получившуюся раму кусок шёлка из своих запасов, и змей был готов. Впрочем, дед называл своё творение исключительно «кальмаром», пояснив, что привык к такому слову с детства[7].

Недостатка в ветре на Камчатке никогда не испытывали, и первый «кальмар» летал на потеху честному люду недели две, пока верёвка не оборвалась. Потом был ещё один, и ещё… Умельцы из казаков пытались сделать своего змея, но у них ничего не вышло. Дед объяснил, что раму, конечно, можно изготовить и из веток, а вот тонкий шёлк, а ещё лучше бумагу, ничем не заменишь.

Шёлка у русских не было, а тратить казённую бумагу не дал атаман. Сказал, она у него на вес золота! Отец придумал замену в виде рыбьих пузырей, но все они были недостаточно велики. Пробовали склеивать несколько, но уже первый такой змей просто лопнул, едва поднявшись в воздух. Представить, что подобное изделие сможет выдержать ещё и человека, было невозможно…

— Дело за малым, сэнсэй: взять и сделать, — ухмыльнулся я. — Проще десяток карасу-тэнгу[8] изловить и в повозку запрячь! Уж они-то понадёжнее воздушного змея будут…

Пару мгновений Годзаэмон соображал, а потом расхохотался:

— А что? Коней оседлали, и с тэнгу справимся! Осталось только узнать, где живут: до сих пор про них только в сказках и слышали!

Место, где обитают птицелюди, я знал, но решил сэнсэя не обнадёживать. Во-первых, сомневался, что самураи сумеют с ними справиться, а во-вторых, пусть даже и удастся кого изловить, возить на себе людей тэнгу не станут: больно злые. Японцы вон обычных журавлей в клетках держат, чтоб не разлетелись, а это тебе не журавли и уж тем более не лошади!

«Верно, внучек, не станут! Но больше так не шути и запомни: мы не злые, мы гордые! — раздалось за спиной. — Наставника же твоего пора бы с небес на землю спустить…»

Годзаэмон, разумеется, и ухом не повёл, а я, к своему удивлению, даже не вздрогнул. Неужто начал привыкать? Так или иначе, слова дедушки Содзё прозвучали вовремя:

— Шутки шутками, сэнсэй, а у меня к вам чрезвычайный вопрос. Насчёт того свитка… Вы не думали, что Янагисава-доно в опасности?

— О чём это ты? — резко обернулся Годзаэмон. Мечтательное выражение на его лице исчезло, а голос посуровел. — Тебе что-то известно? Говори скорее!

— Да не то чтобы известно, — смутился я под испытующим взглядом. — Просто тот злодей… Ну, который в личине Момотаро был, он ведь наверняка от своего не отступится? Рано или поздно узнает, куда свиток увезли, и невидимкой к нашему господину наведается. Прямо домой.

Годзаэмон призадумался. Потом кивнул и решительно двинулся прочь, увлекая меня за собой. Навстречу показался припозднившийся Абэ. Он хотел что-то сказать, но сэнсэй прошёл мимо, даже не взглянув на растерявшегося врача…

***

— Прости, Сабуро, — тихо произнёс Годзаэмон, пропустив меня вперёд и затворяя за собой дверь в каюту. — Кажется, я действительно замечтался. Эх, знал бы ты, каково это — впервые за долгие месяцы почувствовать себя здоровым! Ну да ладно…

— Пожалуйста, больше не болейте! — вырвалось у меня. — А сейчас нам нужно спасать господина...

— Разумеется, — вздохнул наставник. — Знать бы, как! Признаться, мне казалось, что всё осталось там, в Осаке. Прошло, словно морок. Я ведь знаю о случившемся лишь с чужих слов…

— Нет-нет, ничего ещё не закончилось! — горячо возразил я. — Неизвестно, кто скрывается за личиной Момотаро, но это очень опасный противник! И он не остановится, пока не вернёт свиток!

Говорить о предупреждении дедушки Содзё я, разумеется, не стал. Поначалу упоминание им Момотаро казалось странной шуткой, но когда Годзаэмон рассказал о том, что приключилось в книжной лавке, всё встало на свои места. Не сразу, конечно: чтобы осознать это, понадобилось время, к тому же мешало снадобье из инбиря: после него хорошо спалось, но плохо думалось. Только этим утром я сумел, наконец, всё сопоставить и сразу поспешил к сэнсэю.

Беспокоить понапрасну князя не хотелось, ведь дело было только в свитке с ёкаями: забери его, и опасность пройдёт мимо господина. Пока мы в пути, ему вряд ли что-то грозило, но с каждым часом порт Эдо становился всё ближе, и решать, что делать, нужно было прямо сейчас: кто знает, вдруг охотящийся за свитком ещё и летать умеет? Отыскать на морских просторах одинокий корабль — задача, трудная даже для чародея. Добраться по воздуху до огромного города ему куда проще. Ведь то, что для Годзаэмона несбыточная мечта, кое для кого в здешних местах — обычное дело. Очень может быть, что и наш колдун из таких. Верилось в это, конечно, с трудом, но и исключать подобную возможность я не мог.

— Думаю, господин оставит свиток себе, — ответил сэнсэй. — У него обширное собрание, в усадьбе Рикугиэн под бунко[9] отведено несколько комнат…

— Так давайте убедим его, что хранить там свиток опасно! — выпалил я. В голове уже почти сложился план, как надёжно спрятать злосчастный свиток. Ещё вчера Годзаэмон обрадовал меня известием, что Янагисава-доно назначил его на место покойного Соана — до тех пор, пока не будет найден новый учитель.

— Согласен, но что мы можем предложить? — задумался сэнсэй. — Проще всего было бы этот свиток сжечь. Новодел, никакой ценности не представляет. Я вообще не понимаю, зачем за ним охотятся, ведь любой художник нарисует такой же самое большее за месяц!

— А как же тайна? — возразил я. — Уничтожив свиток, мы никогда не узнаем, что стоит за теми отметками! И потом, как уведомить охотника о том, что свиток сожжён?

— Да, ты прав. Мы ведь даже не знаем, кто этот человек и где он сейчас находится…

— Вот именно! Кстати, а куда мы потом?

— После Эдо? В порт прибудем ранним вечером. Переночуем и сразу двинемся в Кофу, вдвоём и налегке. Верхом, разумеется: о том, что господин Ямамото сделал из тебя неплохого наездника, мне уже известно.

— А как же Янагисава-сама? — спросил я.

— Он теперь не скоро появится в Кофу, — последовал ответ. — Много дел в столице, а на днях приём у самого сёгуна…

— Жаль... Сэнсэй, скажите, а коней-то нам выдадут?

— Мне — да, тебе — нет...

Насладившись моим недоумением, Годзаэмон сообщил, что часть княжеской свиты, кто отправился верхом, вот-вот прибудут в Эдо:

— Наутро получишь своего любимого Кауму, живым и здоровым!

Насчёт последнего я усомнился, но тут же услышал, что Его Милость приказал «коней щадить, меж собой не состязаться и вообще — поспешать, не торопясь». Зная самурайский нрав, князь запретил своим людям появляться в Эдо раньше срока, а за хотя бы одного загнанного скакуна пригрозил разжаловать всех в асигару[10]. Особо было сказано беречь Уголька, вести его налегке, копыта проверять чаще, чем у собственных коней.

— В общем, не переживай: ничего с Каумой не случится! Люди все опытные, каждый с детства в седле. Лошадей любят и знают им цену. Ну и прекрасно понимают, что грозит за невыполнение приказа... Предлагаю вернуться к предмету нашего разговора. Так что ты хотел предложить?

Я замолчал, стараясь сосредоточиться: план, в котором я и сам ещё не был уверен, предполагал одновременно откровенность и осторожность…

— Вы, сэнсэй, сказали, что убийца Соана, возможно, принадлежит к синоби. Может, конечно, у кого-то на службе есть самураи из «крадущихся» — вспомните, что говорили свидетели про его выправку. Но я всё же предлагаю считать, что перед нами чародей.

— Чародей? — переспросил Годзаэмон? — В смысле оммёдзи? Сомневаюсь: эти больше книжники, чего-то там высчитывают, со звёздами сверяются… Воинов среди них до сих пор не наблюдалось.

— Да нет же! Настоящий колдун! Как он с Соаном разделался? Даже не прикасался! Выходит, взглядом убил? Это же не человек, а демон!

— Хм… И опять ты прав: приёмы синоби известны, достаточно, чтобы стража имела это в виду, и тогда тайно проникнуть в усадьбу злодей вряд ли сумеет. Но если он действительно сильный колдун, это всё меняет. Из этого и будем исходить!

— Мы же в замок поедем? Надо, чтобы свиток отдали нам: не стоит подвергать опасности господина и его семью!

— Ты противоречишь сам себе, Сабуро. Злоумышленнику известно или станет известно только то, что свиток у князя Янагисавы. Сам же сказал, что, сожги мы рукопись, охотник об этом не узнает, а стало быть, всё равно наведается в дом господина. Даже если свиток передадут нам, кто известит об этом самого злодея? Или ты предлагаешь расставить на всех мостах доски с объявлением?[11]

— Положитесь на меня, сэнсэй! — как можно убедительнее произнёс я. — Если этот колдун уже в Эдо, он будет за нами наблюдать. Уверяю, я это почувствую!

— Уже в Эдо? Не смеши: он наверняка ещё в Осаке! Чтобы выяснить судьбу свитка, требуется время. Но даже если колдун двинулся за нами следом, выбор у него небольшой: корабль либо Токайдо. В любом случае мы его опережаем, самое меньшее — на день или два. Летать ведь он не умеет?

— Как знать, как знать, — пробормотал я. — Вот причалим в порту, а он уже там поджидает!

— Ну, допустим… — наставник снова задумался. — Нападать по дороге в усадьбу злодей не решится: нас должны встречать с тремя норимоно. Это дюжина одних только носильщиков. И столько же воинов.

— Не решится, — подтвердил я. — Он и на торговца книгами в Осаке не стал нападать, хотя времени имел в достатке. Вспомните: преступники хотели проникнуть в лавку тайком, уже после того, как стража увела владельца. Это говорит о том, что...

— О том, что за заведением наблюдали! — согласился Годзаэмон.

— Причём наблюдать начали только после убийства Соана!

— Почему ты так думаешь? Наверняка раньше!

— Нет. Мне кажется, что охотник чувствует свиток...

— Откуда такая уверенность?

— Судите сами. Перед убийством Соана он с ним о чём-то беседовал. Думаю, спрашивал, где свиток, иначе учителя бы просто тюкнули сзади по голове, забрали рукопись и скрылись. Но свитка у Соана не было, и злодей вступил с ним в разговор. А убили учителя, чтобы некому было опознать преступников. Но сейчас не об этом. Похоже, что колдун чувствует свиток, если тот неподалёку. Читать чужие мысли явно не умеет: где находится рукопись, ему было неизвестно. Соан ему ничего не сказал, и преступники стали наблюдать. Внимания к себе старались не привлекать, потому и убийство постарались выдать за случайное отравление рыбой. Заметьте: у них была целая ночь, но в дом книжника никто не полез. А ведь им это ничего не стоило! Наоборот, на следующий день преступники дважды под видом покупателей спрашивали хозяина и лишь убедившись, что свиток не покидал лавку, решились его выкрасть. Если колдун уже в Эдо, то точно так же будет следить за нами и сразу почувствует, что свиток у нас.

— Хорошо. Ну а если охотник доберётся до Эдо позднее? Мы уже будем в Кофу, но он-то первым делом направится домой к господину!

— Верно. Однако он проникнет туда невидимкой, убедится, что свитка нет, станет наблюдать, подслушивать, и рано или поздно тоже отправится в Кофу. А вот если свиток останется в Эдо...

— Тогда его либо выкрадут, либо отберут силой! — продолжил Годзаэмон. — Это ужасно!

— Для Соана встреча с колдуном стала роковой... — напомнил я.

— Можешь не продолжать, я непременно переговорю с господином. Но что дальше? Ведь в замке Кофу произойдёт ровно то же самое. Даже если мы спрячем свиток там, рано или поздно охотник до него доберётся. Как ты собираешься ему противостоять?

Вот мы и подошли к самому главному. Конечно же, я надеялся не на прочные ворота и глубокие рвы крепости Кофу, не на тамошнюю охрану, а на одного маленького мальчика с пухлыми щеками и здоровенными ручищами невероятной длины и нечеловеческой силы, к тому же способного проходить сквозь стены. В том, что последнее не под силу таинственному колдуну, я не сомневался. А вот в своём друге по имени Дзасики-вараси, наоборот, был уверен. Оставалось только правильно растолковать это Годзаэмону…

К чести сэнсэя, он ни разу не засмеялся. Более того, поверил каждому моему слову. События пришлось немного переставить местами, ведь тогда в замке я говорил, что всего лишь выследил, где прячется Дзасики-вараси. Теперь это выглядело так, будто после известного случая мальчишка понемногу привязался ко мне, а позднее мы и вовсе сдружились, хотя однажды и повздорили. Дескать, именно тогда я и обнаружил, что домовёнок только с виду дитя, а на самом деле — могучий ёкай, с которым и богатырю не справиться.

Труднее всего было объяснить, как эта дружба согласуется с тем, что мальчишка едва меня не убил, и почему легко расстался с телескопом, раз уж обладает такой силищей.

Первому Годзаэмон, похоже, не удивился:

— Вот видишь? Не с руки людям якшаться с подобным отродьем! Даже тебе с твоим даром всегда нужно быть начеку: кто знает, что у ёкая на уме?

Второе я списал на неожиданность и на то, что домовёнку купание так понравилось, что он принял ледяной душ за награду:

— Верите ли, сэнсэй, Дзасики-вараси даже к бане пристрастился! Долго, правда, не парится, предпочитает холодной водичкой обливаться. Сказывал, раньше боялся, а теперь вот распробовал. Не удивлюсь, если он по жаре и в замковом рву плещется…

— Ладно, допустим, ты договоришься с ним насчёт хранения свитка. Ответственного хранения, Сабуро! — подчеркнул сэнсэй. — Но что он попросит взамен? Я, конечно, мало что в таких делах понимаю, но если судить по сказкам, ёкаи чтут не столько дружбу, сколько собственную выгоду. Значит, мы должны предложить Дзасики-вараси своего рода договор. На выгодных для него условиях. Есть у тебя на этот счёт какие-нибудь соображения?

— А как же! — воскликнул я. — Всё предусмотрено: он нам, как вы сказали, ответственное хранение, мы ему бесплатное образование!

— Что ты сказал? Повтори! — вытаращил глаза Годзаэмон, и, не дожидаясь ответа, впервые рассмеялся. — Учить домового? Чему? И кто этим будет заниматься?

— Вы, конечно! — я пристально посмотрел на наставника, едва сдерживая улыбку. — Больше некому.

Успокоить хохочущего Годзаэмона удалось не сразу. Глядя, как он катается по татами, хлопая себя по бокам, я даже испугался. Пришлось сбегать и принести воды. С запасом, целое ведро.

Отливать сэнсэя, однако, не пришлось: он сам потянулся к живительной влаге и, сделав с полдюжины внушительных глотков, наконец пришёл в себя:

— Я с тобой с ума сойду, Сабуро! Чему его учить-то?

— А тому же, чему меня. Дзасики-вараси всё любопытно, он ведь даже из дворца не выходит. Да вы не волнуйтесь: читать он уже начал, писать учится. И много чего теперь знает — пока Соан со мной занимался, мальчишка ни одного урока не пропустил. Память у него, кстати, выдающаяся: даже через несколько дней всё, что слышал, слово в слово повторить может! Признаться, я этим не раз пользовался. Для лучшего усвоения: покойный учитель любил поговорить, столько всего рассказывал — куда там упомнить!

— А Соан, стало быть, ни о чём и не подозревал?

«Ни сном, ни духом, — подумал я, — зато спал спокойно». Вслух же произнёс:

— Так ведь для обычных людей Дзасики-вараси невидим. Пристроится в уголке и слушает. Сам тише воды, ниже травы — как его заметить?

— Что, даже не переспрашивал? — удивился Годзаэмон. — И память замечательная? Поистине примерный ученик! Постой, как ты сказал? «Тише воды, ниже травы»? Хорошее выражение, надо запомнить.

— Значит, решено? — спросил я, всё больше убеждаясь в том, что надежда на Дзасики-вараси себя оправдает. — Вы поговорите с нашим князем?

— Использую всё своё красноречие, — прищурился Годзаэмон. — Переговорю с ним сразу после обеда: в это время господин особенно расположен к беседе…

***

Сэнсэй не подвёл: после разговора с ним князь на удивление легко расстался с загадочным свитком! Сам я при их беседе не присутствовал, но Годзаэмон сказал, что ни о каком «ответственном хранении» речи даже не шло, было велено подарить свиток мне! Дескать, так правильно: у покойного учителя не было семьи, а значит, наследство должен получить лучший ученик…

Я был не то чтобы лучшим, а единственным. Так сказать, первым и последним: в отличие от Годзаэмона, премудрый Соан никогда раньше, оказывается, не учительствовал, а служил у Его Милости хранителем собрания книг, того самого бунко, что занимало в усадьбе Рикугиэн несколько комнат…

К моему великому удивлению, я стал полноправным владельцем не только опасного предмета, стоившего Соану жизни, но и пары принадлежавших покойному мечей. На вопрос, зачем они мне, когда есть собственные, сэнсэй заметил, что лишнего оружия не бывает, а потом добавил, что носить такое замечательное наследство мне пока не по чину, да и незачем — старинной катане, которой владел ещё прадед Соана, как и столетнему вакидзаси место на красивой подставке, и по прибытии в Кофу её непременно нужно будет заказать …

Щедрость Его Милости не знала границ. К свитку и мечам добавились: превосходный письменный набор, увесистая стопа бумаги, настоящий мужской веер не хуже того, что не так давно тануки пытались похитить у нашего князя, и даже безделушки, которые Соан носил на поясе: нэцке с изображением такой же зубастой черепашки, что украшала катану покойного, и изящная лаковая коробочка-инро с пятью крохотными выдвижными ящичками. Чего туда положить, я пока не решил. Сейчас ящички были пусты: лекарства, что в них хранились, забрал себе Абэ. Разжиться, что ли, крупной чешуёй по примеру Сакона, вдруг пригодится? Можно ещё медяки складывать, чтоб всякий раз за кошелем не лазить. Ну да ладно, там видно будет!

Вот с такими мыслями, навьюченный поклажей аки вол, я плёлся по длинному причалу за взрослыми, обмахиваясь новоприобретённым веером и ощущая на себе оценивающие взгляды моряков и встречающих. Сзади пыхтел здоровяк Кидо — ему пришлось тащить вещи старших: на «Анрю-мару» все оказались самураями при исполнении, и лишних рук нам никто не выделил…

Народу на берегу было немного. Никаких чиновников: как и в Осаке, для правительственного корабля здесь было отведено особое место. Ещё на борту Годзаэмон шепнул, что причал этот тщательно охраняют, грузчиков же запустят только после нас: приезд второго человека в государстве, пусть и возвращающегося из частной поездки, и сутолока с мешками и ящиками совершенно несовместимы.

Как и предполагал сэнсэй, нас встречали дюжина носильщиков с тремя большими норимоно и десяток вооружённых воинов самого сурового вида. Встретившись с одним из них глазами, я тут же поспешил отвести взгляд. Ни тени подобострастия, отчуждённые каменные лица! Лишь знаки на одеждах самураев давали понять, что это свои...

... Люди из дома Янагисава ждали своего господина, выстроившись на расстоянии друг от друга: самураи отдельно, носильщики отдельно. Исходившие от них взгляды также отличались: носильщики глядели как бы исподтишка, сосредоточившись, в основном, на нас с Кидо, даже не столько на нас, сколько на вещах, что мы несли. Сквозь осторожное любопытство во взглядах носильщиков явственно проступала робость. Самураи, напротив, устремили свои взоры единственно на Его Милость, перед тем внимательно ощупав глазами каждого из тех, кто сопровождал князя. Робостью здесь и не пахло.

Столь непохожие, взоры эти напоминали две невидимые струи. Одна жаркая, другая попрохладнее, струи не смешивались, однако обе их окутывало собой столь же незримое облако, внутри которого неслышно клокотало одно: желание служить...

Когда мы уже прошли больше половины причала, а возглавлявший шествие Годзаэмон ступил на берег, я вдруг ощутил на себе ещё один, совершенно посторонний взгляд. Он исходил сбоку, оттуда, где на земле стояли в ряд наши норимоно. Возле них не наблюдалось ни одного человека. Несмотря на жару, по спине пробежал холодок, а в голове мелькнуло запоздалое: «Неужто накаркал?»

***

Примечания:

1. Готэнъи́ (яп. «придворный врач») — японские доктора, лечившие наиболее высокопоставленных лиц и их семьи. Те, кто служил при императорском дворе, имели придворный титул, готэнъи, пользовавшие сёгуна или даймё, приравнивались к самураям, даже если не были выходцами из воинского сословия.

2.Сёга (яп.) — имбирь. Ханна́цу — Пинеллия тройчатая. В медицинских целях используются корневище и стебель. Препараты на основе этого растения оказывают противорвотное, спазмолитическое, вяжущее и успокаивающее действия. Букурё́ — сердцевина (склероций) Пории Кокосовидной, трутневого гриба, паразитирующего на корнях сосен. Широко применяется в восточной медицине, в частности, для лечения заболеваний желудочно-кишечного тракта.

3. «Хо́ндзо Комо́ку» (кит. «Бэньца́о ганму́», «Компендиум лекарственных веществ», 1578) — китайский медицинский трактат, написанный учёным Ли Шичжэ́нем (1518—1593). Содержит описания 1074 растительных, 443 животных, 217 минеральных веществ, а также около 12000 рецептов лекарств.

4. И́дзу -- большой полуостров к юго-западу от залива Эдо (Токийского залива). Площадь 1500 кв. км, ширина до 35, длина — около 50 км.

5. Суру́га — залив, омывающий западное побережье полустрова Идзу. Ширина 56, длина 59 км. Глубина более 2500 метров.

6. «Небесные фонарики» (яп. «тэнто́», также «комэйто́») — пришедший в Японию из Китая обычай запускать в небо лёгкие конструкции из бамбука и бумаги с установленной внутри горящей свечой стал элементом некоторых религиозных праздников.

7. Воздушных змеев изготавливали в Японии повсеместно на протяжении многих веков. В разных частях страны их называли по-своему. Одним из популярных диалектных названий было «И́ка» (яп. «кальмар»).

8. Кара́су-тэ́нгу (яп. «тэнгу-ворон») — то же, что и котэ́нгу («малый тэнгу»), фольклорные птицелюди с вороньими головами и крыльями, слуги Великих Тэнгу.

9. Бунко́ (яп. «хранилище документов» — частная библиотека, коллекция книг. В эпоху Эдо собственным бунко обладал всякий уважающий себя феодал.

10. Асига́ру (яп. «легконогие») — исторически это пехотинцы, набиравшиеся в самурайское войско из крестьян. В эпоху Эдо подобные наборы были запрещены, и слово «асигару» потеряло первоначальный смысл. В ряде княжеств так стали называть самурайскую прислугу «из народа», но в системе сёгуната слово по-прежнему обозначало низший ранг в воинской иерархии. Дзи-самураи (самураи на службе, но без жалованья, живущие за счёт труда на собственном огороде), а также оседлые ронины считались асигару. Из их числа набирали рядовой состав городской стражи, также асигару могли служить мелкими чиновниками. В некоторых случаях дозволялось производить в асигару простолюдинов. Для самурая же разжалование в асигару означало не только значительное урезание жалованья, но и, в частности, запрет на официальное пользование собственной фамилией.

11. Имеется в виду старинная традиция ставить на оживлённых городских мостах вертикальные доски с объявлениями.

Глава 13. Бутылка рома

Вечер 21-го дня 7-й Луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Эдо.

Посторонний взгляд не отпускал. Поначалу равнодушный, он рассеянно скользил по нашей процессии, но вскоре сосредоточился на мне одном. Я по-прежнему ощущал взоры воинов и носильщиков, но этот взгляд разительно от них отличался. Холодный и расчётливый, равнодушный и даже снисходительный, он мог в равной степени принадлежать как человеку, который оценивает противника, так и зверю, изучающему будущую жертву...

Чем ближе становился берег, тем сильнее мной овладевало нехорошее предчувствие. В том, что колдун рано или поздно нападёт, сомнений не оставалось: приманкой для убийцы был злосчастный свиток. «А что, если он приплыл вместе с нами? — предательская мысль заставила похолодеть. — Он же невидимка!»

Я прижал ставший вдруг смертельно опасным тубус покрепче к груди, но тот всё равно торчал, будто нарочно выставленный напоказ. Что же делать? Длинный причал вот-вот останется позади! Поднимать тревогу? А вдруг это лишь мои страхи? Позориться перед взрослыми, уверенными в себе людьми не хотелось...

Его Милость занял первый норимоно, самый роскошный. Годзаэмон с Абэ разместились во втором, попроще: почти без позолоты, с лаком потускнее и гербом чуть меньшего размера. Мне достался такой же, но не успел я обрадоваться, что поеду с силачом Кидо, как выяснилось, что моими спутниками будут мешки с подарками, что Янагисава-доно вёз домашним. Увесив ими весь домик и даже часть коромысла, Кидо сгрузил самое ценное внутрь и сунул мне пустой мешок с четырьмя шашками на боку: его только что обнаружили валяющимся в трюме, видимо, так неизвестный шутник решил избавиться от улики...

Наскоро попрощавшись, самурай неожиданно расщедрился на вежливый полупоклон и с важным видом направился к соратникам: ему, видите ли, доверили княжеского жеребца — не зная, что предпочтёт господин, встречающие привели с собой ещё и коня!

Оставшись наедине с собой, я призадумался. Посторонний взгляд как будто исчез, однако уверенность в том, что за мной следят, никуда не делась. На всякий случай я сунул тубус со свитком в считавшийся пропавшим мешок, запихал всё поглубже в кучу поклажи, а сам занял место напротив, но тут же решил пересесть. Теперь вещи князя прикрывали мне спину, а дверца оказалась по левую руку. Вынул из ножен короткие мечи, свой и Соана — с катанами в тесном пространстве было не развернуться — и на том успокоился. Ежели колдун сунется, буду колоть левой, рубить справа и звать на помощь. Главное, чтоб самураи вовремя подоспели: тогда гаду точно не сдобровать…

Вскоре мы тронулись в путь. Домик несли бережно, даже коромысло — и то не скрипело. Присутствие совсем рядом четырёх сильных мужчин, которые к тому же были худо-бедно вооружены, обнадёживало. Ещё больше уверенности придавали поблёскивавшие в полумраке лезвия двух клинков: острие одного почти упиралось в закрытую дверцу, другой я держал на весу, время от времени помахивая им, чтобы не застаивалась кровь в напряжённой руке. Удивительно, но порезанная совсем недавно ладонь больше о себе не напоминала...

…Мерное покачивание успокаивало. А может, просто начало сказываться напряжение. Против воли я начал клевать носом и едва успел заметить, как за левым плечом вдруг мелькнула странная тень, а рядом с виском что-то сверкнуло. «Явился!» — вихрем пронеслось в голове. Я отпрянул к стенке справа, извернулся ужом и рубанул, что было силы, стараясь захватить как можно больше пустоты. Показалось, что кончик клинка вспорол чью-то одежду. «Зацепил или нет?» — прислушался я, вглядываясь в нагромождение вещей, но если не считать глухого топота снаружи, в домике по-прежнему было тихо...

— Кривая клешня! Такой камзол попортил!

С подушки напротив на меня возмущённо глядела пара выпученных голубых глаз.

— Ты ещё откуда? — вскрикнул я, позабыв о носильщиках за тонкими стенками.

— Чего вопишь? Тут уши за каждой переборкой! — проскрипело в голове. — Совсем без меня одичал…

Тамаси, а это был, разумеется, он, выглядел жалким подобием того щеголя, каким казался всего лишь месяц назад. Если кто из нас и одичал, так точно не я: мой приятель заметно исхудал и осунулся, его камзол был измят и местами потёрт, когда-то чёрные, сапоги посерели от пыли, исчезла и изящная трость с резным набалдашником. Из-под белесой в грязных разводах тряпки, завязанной на затылке узлом, торчали неприглядные лохмы, а на лице снова появились морщины. С чего бы это?

— Прости, что без предупреждения, — блеснувшая в полумраке улыбка показалась то ли вымученной, то ли заискивающей. — Когда носильщики свои места заняли, я тебя из виду потерял, ну и ошибся, так сказать, посудиной... Смотрю: Годзаэмон садится, сунулся к нему, а следом какой-то дядька лезет, в руках… ему, конечно, сундучок, а для кого-то сундучище! Тяжеленный! Пока из-под него выползал, нас уже понесли, пришлось на ходу борт менять…

— Вижу, хорошо тебя припечатало! — фыркнул я, пытаясь сообразить, сколько раз за время моего отсутствия «Нэко-мару» приходил в Эдо. — Ты же вроде в Осаке сейчас должен быть… Или у вас это, как его… расписание поменялось?

— Должен, должен, — скривился Тамаси. — Непредвиденные обстоятельства, риф мне в днище! Ничего, и не такое переживал… Что у тебя-то нового? Давай, рассказывай, а мне пробоину заделать надо…

Пошарив по карманам, мой приятель извлёк скомканный носовой платок. Внутри обнаружилась большая кривоватая игла и крошечный клубок ниток. Тамаси скинул с себя камзол, надетый, оказывается, прямо на голое тело, и удручённо покачал головой:

— Вот так засада! Лучше б я на шканцах остался! Это каких же ты гостей ждал?

Не дождавшись ответа, обитатель корабельных трюмов почти не глядя вдел нитку в иголку и зашил разрез на одежде — так споро и ловко, словно всю жизнь только этим и занимался. И всё это впотьмах!

Закончив, Тамаси провёл ладонью по невидимому шву, удовлетворённо хмыкнул и спрятал иглу обратно в платок, после чего бочком подвинул меня в сторону и вывернул на освободившуюся подушку содержимое своих карманов.

Да это же порошки с инбирём! Запах снадобья, коим все эти дни меня потчевал врач Абэ, я узнал бы из сотни других!

— Зачерпнул не глядя, — прокряхтело в голове. — Случаем не знаешь, от чего они помогают?

— Опять ты за своё? — возмутился я, борясь с неожиданным искушением. Вышло неубедительно. Помолчав, добавил: — Зелье это, от морской хвори. Меня им на корабле лечили. Помогло…

— Жаль. В смысле, принимай подарок! Мне такое точно без надобности…

— На тебе, Боже, что мне не гоже? — совесть отчего-то помалкивала. Срочно требовалось её расшевелить. — Сам тать, и меня решил татем сделать? Как говорится, соучастником?

— Вообще-то я пострадавший. Можно сказать, жертва! — возразил Тамаси и подчёркнуто громко поскрёб ногтями где-то в области коленок. — Левая конечность ушиблена? Ушиблена! Там синяк с ладонь, после покажу. Стало быть, снадобья эти даже не трофей, а самая что ни на есть компенсация!

— Воровство есть воровство, как ты его ни называй, — строго сказал я. Под напором встрепенувшейся совести искушение, пусть и нехотя, но начало отступать. — Порошки сегодня же вернёшь господину Абэ: негоже обирать хорошего человека!

— Да брось ты! Там этого добра ещё много, от твоего Абэ не убудет! Поверь, пропажу он просто спишет.

— Как это? — не понял я.

— Очень просто: без списания товара никакие перевозки не обходятся! Умный купец, если груз отправляет, всегда излишек добавляет. На непредвиденные обстоятельства. Если в пути что испортится, то со счетов списывается.

— Ага, — догадался я, — допустим, часть зерна подмокла…

— И сгнила, — подхватил Тамаси. — Списал, и вся недолга!

— Но ведь господин Абэ врач, а не купец. На службе, между прочим, а значит, снадобья у него… — я запнулся, пытаясь вспомнить нужное слово.

— Казённые? — усмехнулся Тамаси. — Вот в этом все вы, русские: вечно вас совесть мучит. Ладно бы за себя, так нет: за чужих переживаете! Ну иди, покайся, авось полегчает!

— Куда нам до европейцев, — огрызнулся я. — Мы по совести живём, а вы только о прибыли и думаете. И как половчее других объегорить!

— Когда мошна полна, то и на душе благостно! А ежели пуста, все мысли только о желудке! И где тут место совести?

Я не нашёлся, что ответить. Появление старого друга, конечно, обрадовало. Стоило ему появиться рядом, как все страхи вдруг исчезли, а мысли о таинственном колдуне чудесным образом улетучились. Правда, их место заняли смутные подозрения. Почему Тамаси не на корабле? Поссорился с Торой, и «Нэко-мару» ушёл в Осаку без своего хранителя? Похоже на то: что-то случилось, но говорить об этом приятель не желает…

Приятель тем временем продолжал:

— Мал ты ещё, Сабуро! Снадобья я от чистого сердца дарю. А о совести приятно на сытое брюхо думать. Каяться, кстати, тоже. Подкрепиться не желаешь? Гляди, что у меня есть!

На подушке возник небольшой свёрток светлой бумаги. Тамаси ещё только разворачивал его, а я уже готов был стоять перед приятелем, что называется, на задних лапах...

Вяленая чавыча! Её запах вмиг заполонил тесное пространство, заставив окончательно забыть об инбирном порошке. Запах лез в ноздри и даже в уши — рот наполнился слюной, глаза неотрывно глядели на белеющую в полумраке обёртку — ещё слой, ещё, скорее, скорее! — и этот шуршащий звук услаждал слух лучше самой изысканной музыки!

— Держи! — кусок оказался всего один, но Тамаси протянул его целиком, а себе достал из-за пазухи любимую трубочку и тут же сунул её в рот. — Жуй да рассказывай, как тебе на «Анрю-мару» плылось. Лучший корабль Японии, давно к нему приглядываюсь…

Всё-таки беседовать, не произнося слов — двойное удовольствие, ведь при этом можно ещё и жевать! Словом, расслабился я совершенно. Промелькнувшая пару раз мысль о спрятанных в ножны клинках ничего кроме усмешки не вызвала, а потом и вовсе перестала беспокоить.

Вспоминать недавно пережитое не хотелось, и в благодарность за угощение я принялся на все лады расхваливать достоинства правительственного судна. «Анрю-мару» предстал в моём описании истинным чудо-кораблём, стрелой пронзающим встающие на пути огромные волны. Как заправский сказитель, я воспевал крепость его бортов, высоту мачт и размер парусов. Упомянул и о «хребте», назвав его, как положено, килем.

Тамаси слушал так завороженно, что я окончательно убедил себя в том, что мой друг остался без корабля и подыскивает новый. Судя по мелким морщинам на его лице, случилось это не так давно…

Запас красноречия иссяк, едва во рту растаял последний ломтик чавычи. От огорчения я против воли обронил, что на «Нэко-мару» было всё же лучше, потому что там качка вообще не чувствовалась. Теперь огорчился уже Тамаси:

— Что ты такое говоришь? Как их вообще можно сравнивать? Один торговец, которому только вдоль берега ходить, другой — настоящий корабль, на нём хоть сейчас за семь морей! Сильно качало? Так это от размера зависит: чем судно крупнее, тем качка слабее!

— Вот так просто? — моему изумлению не было предела. — А я думал, дело в тебе…

— Что значит «во мне»? — удивился Тамаси.

— Ну, ты ведь вон какой: сквозь стены ходишь, никто тебя не видит. Дух-хранитель, сам же говорил, что клабаутерманы созданы, чтоб свои корабли беречь!

— И что?

— Как что? Чем меньше корабль качает и трясёт, тем он целее…

— А мы, значит, качку уменьшаем? Одним своим присутствием?

— Ну да…

— Эх, твои бы слова да Богу в уши! Кабы я так мог, «Нисики-мару» до сих пор бы по этим водам ходил. Да что там: родной «Эразм», моя «Любовь», не утонул бы. И другие наши корабли тоже. На Камчатку я бы никогда не попал, ты бы не родился. Потому как и матери твоей на свете бы не было! Так что отсутствие у меня упомянутого навыка тебе только на пользу пошло… Скучаешь по Камчатке-то?

Вопрос прозвучал неожиданно. Я прислушался к себе и покачал головой:

— Не до того сейчас. Тут такие дела творятся… Тайна на тайне сидит и тайной погоняет!

Меня так и подмывало рассказать о том, что произошло в Осаке. Поведать о самоубийстве тануки, гибели Соана, таинственном колдуне в личине Момотаро и, конечно, о свитке. Поделиться с другом сокровенным и спросить совета, как со всем этим быть. И я уже раскрыл было рот, чтоб начать, когда где-то на донышке души закопошилось нехорошее чувство. Ощущение, что меня обманывают...

Последний раз я испытывал такое в Кофу, ещё до поездки, когда словоохотливый приказчик рыбной лавки, засыпав меня вопросами о том, какая рыба больше нравится «господину самураю» и почему, подозрительно тщательно заворачивал копчёного окуня, а потом попытался незаметно сунуть обратно под прилавок одну из пяти купленных тушек. Отделался пройдоха легко, всего-то парой вяленых горбуш, но осадок остался...

Сравнение, может, и неверное, но Тамаси всё это время говорил о чём угодно, только не о себе. И было очень похоже, что тем самым он преследует некую выгоду. Словом, всколыхнулось во мне что-то от японских предков, тех, что пошли когда-то по торговой части.

— Ничего ты от меня не услышишь! — огорошил я уже навострившего уши товарища. — Пока сам не расскажешь, отчего ты сейчас не на «Нэко-мару», а здесь, весь из себя грустный и помятый, Эразмус Тамасиус и как там тебя ещё ?

— Ротеродамус де Лифде… — смущённо пробормотал Тамаси. Только что уверенный, его голос сорвался на былой старческий скрип, пусть и звучал только в моей голове. — Чего рассказывать-то?

— А всё, что с нашей последней встречи произошло. Как там Тора поживает? Что с заказами на эти, как их?

— Деликатные товары?

— Во-во. А также «чувствительные грузы»! Баш на баш, ты мне, я тебе. Хочешь мои тайны узнать? Делись своими!

— И это вместо благодарности? — запричитал Тамаси. — Выходит, зря я тебе порошок чудесный дарил, последним куском делился! Знал бы, сам ту чавычу съел! Ведь даже не понюхал толком...

— Перестань мне зубы заговаривать! Обратно в порт ты не спешишь, стало быть, и дальше со мной будешь. За чавычу благодарствую, но что-то подсказывает, что нам с тобой ещё ужин делить. Может, я лучше сам его съем?

Тамаси ничего не ответил. И без того маленький, он весь как-то съёжился, опустил голову и стал похож на нахохлившуюся ворону, по чьей-то странной прихоти наряженную в мятый камзол. Любимая трубочка, в которую мой приятель вцепился обеими руками, блестела в полумраке веткой, покрытой серебристой изморозью, и от этой картины мне вдруг стало не по себе.

— Эй, что с тобой? Да пошутил я, пошутил!

Я протянул было руку, чтобы погладить опечаленного друга, но тот вдруг тряхнул головой и на меня в упор уставились два хитро прищуренных глаза:

— Значит, меняться хочешь? А давай! Только без утайки: я тебе свою тайну, ты мне свою!

***

О, за такое можно было многое отдать!

Всё оказалось куда проще, чем я предполагал. С рыжим Торой Тамаси не то что не ссорился, а, наоборот, сошёлся за прошедший месяц ещё ближе. «Нэко-мару» действительно стоял сейчас в Осаке и должен был прийти в Эдо только через десять дней. А говорить об этом мой друг не желал, потому что рискуя жизнью сделал важнейшее открытие и поклялся никому о нём не рассказывать!

... Всё началось со случайной находки. В один прекрасный день на домашнем складе купца Маруямы была обнаружена ...бутылка рома.

На первом корабле Тамаси пили бренди, ведь когда он покинул родной Роттердам, ром ещё не придумали, а в Японии в ходу были совсем другие вина. Но однажды в Нагасаки мой приятель услышал разговор двух голландских моряков, из которого следовало, что лучший в мире напиток это некий «ром», особенно тот, что делают на острове Ямайка.[1] Клабаутерман с корабля голландцев, к которому Тамаси заглянул в гости, эту новость подтвердил, более того, похвастался, что пробовал ямайский ром лично, и напиток оказался выше всяких похвал…

Услышанное Тамаси просто принял к сведению: вино он и раньше не жаловал, пресловутое бренди пригубил лишь однажды из чистого любопытства, а за годы, проведённые в Японии, и вовсе отвык от того, что на кораблях пьют хмельное. И вот спустя много лет на глаза Тамаси попалась полнёхонькая, явно не местная пузатая бутыль тёмного стекла. Короткое горлышко её было залито красным испанским воском[2] и украшено круглой печатью, на которой, словно дразнясь, чётко выделялись два слова: «Ром» и «Ямайка»!

Откуда в доме Маруямы появилась столь редкая вещь, не знал даже Тора. Несколько дней подряд Тамаси пытался выбросить эту бутылку из головы, но в конце концов любопытство взяло своё. Когда купец в очередной раз заглянул на склад, где среди прочего хранил и вино, одна из полок вдруг пошатнулась, и заморский сосуд тёмного стекла разбился о каменный пол прямо у ног опешившего Маруямы!

— Негодник! — воскликнул я. — Человек тебя, можно сказать, приютил, а ты ему пакостишь?

— Да она сама упала, — ухмыльнулся мой приятель. — Я случайно мимо проходил. А напёрсток всегда со мной…

— Напёрсток? — переспросил я. — Настоящий?

— Ну да. Вот, гляди! — Тамаси извлёк вещицу из кармана. Крошечный для человека, в руках моего приятеля напёрсток казался небольшим кубком. — Серебряный! Ещё с «Эразма»…

— Зачем он тебе? — пробормотал я, пытаясь впотьмах разглядеть затейливую резьбу на натёртых до блеска боках.

— Моряку без напёрстка никуда, — послышалось в ответ. — Парус залатать, одежду починить. Мне он, как видишь, великоват, поэтому просто храню: единственная, считай, память о первом моём корабле…

— А чего он так сияет?

— Натираю, платочком. Веришь ли, успокаивает не хуже трубки! Но ты дальше слушай!

...Увидев, как вытекает содержимое разбитой бутыли, Тамаси не сплоховал. Подбежал, мигом набрал полный напёрсток рома и бережно, чтоб ни капли не пролить, унёс в дальний уголок. Ближайший вечер было решено посвятить дегустации. Таким мудрёным словом латиняне называют опробование напитка или кушанья, когда определяют на вкус и запах, годится ли оно, и на что...

Отец сказывал, на Москве у царей с боярами издревле служат особые люди. Всё, что на господский стол идёт, прежде они пробуют. Не то чтобы жрут от пуза, но и не голодают: с утра до вечера у них одно занятие: еда. Неровён час, захочет кто хозяина на тот свет спровадить, оттого служба такая не просто ответственна, но в равной мере и опасна, и трудна. Долго такие слуги действительно не живут, а зовут их «грибными людьми», так как помирают они чаще всего не от злодейской руки, а от случайно попавших в кушанье ядовитых грибов. Любопытно, есть у Его Милости такой человек? Надо бы при случае спросить у сэнсэя, как у них с этой самой дегустацией дела обстоят…

...Отравиться ромом Тамаси не боялся. По его словам, поначалу он вообще собирался только пригубить хвалёного напитка, но тот оказался не просто крепок, но и неожиданно вкусен. В короткой схватке между благоразумием и безрассудством победу одержал напёрсток. После чего Тамаси потянуло на приключения…

— Не поверишь! — возбуждённо прокряхтел мой товарищ, странно причмокивая. — Когда я со стола Вильяма нашего Адамса бренди отведал, меня сразу в сон потянуло, а теперь… На сто лет ведь старше стал, должно было ещё сильней разморить, ан не тут-то было!

— Слушай, а чего ты вообще в доме Маруямы делал, да ещё и несколько дней? — спросил я. — На кого корабль оставил?

— Так «Нэко-мару» же чинили: в днище течь обнаружилась. Тора после той истории с бочкой стал пуще прежнего воды бояться, оберег твой трёхцветный носит, не снимая, а как про течь узнал, так сразу с корабля и сбежал. Рано, сказал, тонуть в расцвете сил, тем более когда впереди столько дел! Ну а мне одному на пустом корабле, сам понимаешь, неуютно.

— А что за дела такие у вас впереди? — насторожился я. — Поделишься?

— Погоди, прежде про приключения!

...Сославшись на обеспокоенность тем, как продвигается починка корабля, Тамаси сообщил Торе, что проведёт пару дней на «Нэко-мару», и тут же покинул купеческий дом. Направился, однако, не в порт Сакаи, где стояло судно, а чуть дальше. На священную гору Коя!

— В паломники, что ли, решил податься? — ахнул я. — Грехов за тобой, конечно, немало. Воровство, чревоугодие… Но чтобы вот так, на ночь глядя?

— А что? — глянул с вызовом Тамаси. — Мне собраться, только подпоясаться! Кажется, так у вас говорят? Ночью даже лучше: на дороге никого, в темноте я вижу не хуже Торы, бегаю быстро…

— Это-то понятно, но почему именно туда? Мало, что ли, в Осаке храмов?

— Вот гляжу я на тебя и диву даюсь! То ты умён не по годам, то как дитя малое. Неужто ещё не понял?

— Нет… — протянул я. — Не понял…

***

Ещё с весны Тамаси не давала покоя одна мысль. Он отгонял её и так и сяк, мысль ненадолго исчезала, но вскоре возвращалась обратно и начинала мучить моего друга с удвоенной силой. Постепенно это стало, по словам Тамаси, «навязчивой идеей». Избавиться от неё можно было довольно просто, останавливал страх.

— Так что это за мысль такая? — осторожно полюбопытствовал я, когда Тамаси надолго замолчал. — И почему она тебя так пугает?

— Больше не пугает, избавился. Уже несколько раз летал и, как видишь, целёхонек... Уплыла рыба-пила!

— Летал?! Так ты…

— Дошло, наконец?

...Целью пьяного эксперимента было опытным путём подтвердить, что волшебные Чёрные Камни способны переносить не только людей, но и неведомых «креатура сапиенс» [3], к коим Тамаси, оказывается, относил и себя. Местоположение ближайшего Камня мой друг представлял достаточно хорошо, хотя на горе Коя отродясь не бывал:

— Главное в этом деле — референс пунктум, по-вашему — приметное место! — провозгласил Тамаси, назидательно устремив перст в потолок.

— Башня-тахото! Навроде пагоды, только посередине шар, — догадался я. — Ничего не скажешь, действительно приметное место!

— Ты сам мне о ней рассказывал, причём не единожды, — напомнил приятель. Возразить было нечего. — Словом, Камень я нашёл без труда. Уселся на него, и такой тут меня страх обуял…

— С чего вдруг? — удивился я. — Ты же сам решил приключений поискать. Добровольно!

— Решить-то решил, да пока до горы добирался, хмель из меня сильно повыветрился, а рома больше не было.

— И как же ты тогда свой страх переборол?

— Не поверишь! Крестным знамением! По твоему, между прочим, примеру. Помнишь, ты говорил, что крестился, от ронина спасаясь?

— А как же, — кивнул я. Перед глазами как живой встал разозлённый Укон с катаной в руке и свежей шишкой на лбу. — Судя по всему, помогло крестное знамение?

— Помогло. Я только когда в Осаке очутился, сообразил, что перекрестился иначе, чем ты. Слава Спасителю, и так сработало!

— В Осаке? — изумился я. — Там что, ещё один Камень стоит?

— Ну, не то чтобы стоит… Скорее, лежит. Среди других, обычных... Гладенький такой, уцепиться не за что: вот я прямёхонько в ров и соскользнул, — Тамаси сглотнул и неожиданно нараспев произнёс: — Многие хвала тебе, Господь, за то, что отвёл от раба своего смерть позорную!

— Что-то ты больно набожным стал, раньше за тобой такого не замечалось, — усомнился я, пропустив половину услышанного мимо ушей: настолько поразило меня окончание! Нечисть, через раз, пусть и не всуе, но поминающая Христа? Разве так бывает?

— Станешь тут… — взгляд голубых глаз сделался непривычно строг. — «...И сделал море сушею, и расступились воды!»

— В смысле? — не понял я. — Какое море? Какие воды?

— Глухая камбала! Чем ты слушаешь? Говорю же, в ров упал! А там — сухо!

...Оказывается, сначала Тамаси хотел слетать на Камчатку, но потом передумал: далековато, вдруг обратно попасть не выйдет? Тем более что на горе Коя он оказался впервые, да ещё и ночью, так что мысленно представить это место мог с трудом. Очутиться на зловещей лисьей тропе ему совершенно не хотелось, а других Камней мой товарищ не знал.

— Понимаешь, когда только усаживался, в голове ещё хмель гулял, а потом как рукой сняло. Холодные они, Камни-то. Даже летом… Сижу, значит, трезвёхонек, и такая обида меня взяла! Столько времени потратил, и зря. Просить Камень боязно, возвращаться обратно — стыдно...

Хорошенько поразмыслив, Тамаси пришёл к выводу, что, поскольку Камней в мире явно немало, то где-то в Японии должен быть хотя бы ещё один, ведь два из трёх известных находятся именно в этой стране. Однако сколько он ни перебирал в уме знакомые места, ни одно не подходило.

Внезапно выяснилось, что за целый век, проведённый в этих краях, побывать ему довелось мало где. Города можно было пересчитать на пальцах одной руки: Эдо, Нагасаки, Сакаи, Кофу — вот, пожалуй, и всё. Первые три отпадали: кроме портов, Тамаси там ничего толком не видел, а стало быть,отчётливо представить сами города не мог. В портах же никаких больших камней не наблюдалось, в этом он был уверен. В памяти остались сплошные причалы, склады, отдельные корабли, узкие полоски берега, какие-то дома… и всё. Представлять же себе Кофу и его окрестности, мой друг не желал: слишком высока была вероятность того, что забросит его прямиком к жутковатой даже по прошествии времени тропе, вдоль которой шастают лисы-оборотни. Ничего же другого в голову не приходило...

...Время шло, Тамаси давно протрезвел, сидеть на Камне у башни-тахото в окружении вековых деревьев было приятно, но уж больно прохладно. Сроду ничем не хворавший, он вдруг начал опасаться за свой крошечный, но единственный и потому бесценный зад: бедолаг, застудивших себе седалища, Тамаси видел немало и становиться одним из таких страдальцев не желал. Правда, возвращаться восвояси несолоно хлебавши он желал ещё меньше, а потому нарвал охапку травы, подстелил под себя и стал думать дальше...

Правду говорят, вода камень точит. Нет, дождя в ту ночь, к счастью, не случилось. Однако бессчётные мысли об одном и том же в конце концов сделали своё дело. Манящий образ неведомого Камня, целиком захвативший воображение моего приятеля, вдруг взял да и распался на части, а потом опять собрался воедино, но теперь он состоял из великого множества камней-великанов!

Поначалу Тамаси подумал, что спятил: новый образ напрочь отказывался выходить из головы. Не помогли ни умывание в ледяной воде лесного родника, ни многочисленные приседания с размахиванием руками (это он у меня подсмотрел), ни пробежка в полсотни кругов вокруг башни-тахото. Устав от бесцельных упражнений и пустой беготни, мой друг вернулся к Камню, плюхнулся на травяное сиденье и решил просто вздремнуть, но из этого ничего не вышло. Мешал уснуть вид стройных рядов огромных камней, заполнивших сознание Тамаси теперь уже сплошной стеной, и в последней отчаянной попытке сбежать от этого зрелища в царство снов он принялся эти камни считать. Тут его и осенило!

Вспоминая места, где довелось побывать, Тамаси совсем забыл о городе, который стал ему почти родным! Об Осаке. А ведь всем в Японии известно, что главное там — Замок. Самый большой в стране! Мой друг видел его сотни раз: громада крепости, построенной Тоётоми Хидэёси, встречала каждый корабль, входящий в Осакский залив. Она нависала над портом, её стены и башни было видно отовсюду! А самое главное — Тамаси вспомнил, что камни для строительства Замка свозили со всех концов страны. Счёт шёл на многие тысячи огромных валунов, среди которых вполне могли оказаться и волшебные![4]

Стоило только об этом подумать, как мучительный образ исчез, превратившись в привычный вид крепости со стороны порта. Именно такой мой приятель видел её множество раз и запомнил во всех подробностях. Это было то, что нужно!

— Ох и сладко дышится на горе Коя! Почти как в океане, хотя запахи, конечно, иные. Вдохнул я тот воздух поглубже, будто в последний раз, зажмурил глаза… — тихо произнёс Тамаси и мечтательно затих.

— Ну же, не тяни: перекрестился, и? — напомнил я, когда молчание слишком затянулось.

— Да, — встрепенулся рассказчик. — Потом воспарил, и так мне хорошо стало… А в следующий миг — сползаю по гладкому-гладкому камню, он там в южной стене, на самом верху, с внешней стороны, и лечу прямо в ров! Вся жизнь перед глазами пронеслась… С огромной высоты упал, однако даже не ушибся! Представь: в том месте дно чистили и воду отвели. Иначе утонул бы. Или убился. Ан нет: приземлился прямо в кучу ила, что рабочие со дна собрали! Что это, как не промысел Божий? А ведь когда-то я благодаря святому Эразму[5] и из пучины морской спасся! Тогда подумал: счастливая случайность, молодой был, глупее тебя. Теперь вот снова напомнил Господь. Хранит он меня, Сабуро, и я даже догадываюсь, для чего... Короче, после Осаки уверовал окончательно. Даже крестик с собой носить стал!

В темноте сверкнул серебром простой крест, совсем непохожий на русские. Тамаси он был слишком велик, и ладошка, на которой сейчас покоилось странное распятие, мелко дрожала. То ли от тяжести серебра, то ли от волнения души. Уточнять не хотелось: в памяти всплыли полузабытые строки из отцовской Книги:

Идѣ́же нѣ́сть Е́ллинъ, ни Иуде́й, ва́рваръ и Ски́ѳъ, ра́бъ и свобо́дь, но вся́ческая и во всѣ́хъ Христо́съ.[6]

Это что же получается, сквернослов Тамаси теперь мне брат во Христе? Но ведь он даже не еретик, он вообще некрещёный? При этом ещё и не человечьего рода. Говорит, уверовал. Крест в руке — и ничего страшного с ним не случилось, даже наоборот. Выходит, благодать Божья и домовых может коснуться, и прочих ёкаев? Странно всё это… Может, конечно, мысли мои и богохульны, но и твои, Господи, дела зело чудны! Правда, и пути неисповедимы…

***

Новоявленный «брат во Христе» тем временем продолжил свой рассказ...

...Благополучно объявившись в Осаке, Тамаси на том не успокоился. Побродил по замку, стащил где-то кусок верёвки и нож. Влез обратно на стену, нашёл место, куда был вставлен Камень, свесился на верёвке, прильнул к гладкой чёрной поверхности и изо всех сил представил полянку с сосной у башни-тахото, благо за полсотни кругов вокруг запомнил её на всю жизнь...

— Только потащило меня вверх — чирк ножом по верёвке! — блеснул зубами Тамаси. — Воспарил, аки птица — второй раз тоже радостно, жаль, что недолго! Верхом на Торе по небу летать вовсе не так привольно…

Окончательно осмелев, мой друг направился на Камчатку, где ему пришлось задержаться. Неожиданный укор совести (оказывается, она у него всё же имеется!) заставил Тамаси навестить наше село. Вот только вовсе не из-за меня — Христа ради!

— Крестик, что сейчас при мне, у твоего деда в доме был припрятан. Я его на нашем корабле нашёл, уже в Японии — в трюме на полу валялся. Откуда взялся, не знаю: наши крестов не носили.[7] Наверное, кто-то из португальцев потерял, они японцам с обыском помогали. Подобрал тогда только из-за серебра, после уж и забыл о нём, а оно, видишь, как вышло? Дождался меня крестик-то! И в том вижу я промысел Создателя: ведь когда «Любовь» ко дну пошла, распятие это у меня в кармане лежало! Может, оттого и Эразм решил меня спасти. Сам он, кстати, католиком был...

— Красиво вышло. Ну а что же ты обо мне не подумал? — не сдержался я. — Ведь совсем рядом с моими был!

— Обижаешь, — отмёл упрёк Тамаси, — цельное письмо отписал! От твоего, разумеется, имени. На японском, кисточкой. Всё честь по чести! Бумага с чернилами, правда, ещё с «Нисики-мару», ну да кто там разбираться станет? Главное, простыми словами написал, чтоб понятнее было. Прочитают, узнают, что у тебя всё хорошо. Твои все живы-здоровы, собственными глазами видел. Домовые, кстати, обещание выполняют: ограда, нужник, балаган для рыбы — всё новое, и во дворе порядок! Там уже утро наступило, Василиса играть убежала, а мать с бабкой в огороде возились, так я письмо в избе оставил, прямо на столе...

— Вот за это благодарствую! — от радостных вестей на глаза навернулись слёзы. — Обратно-то как добирался? Не заплутал в лесу?

— Шутишь? Ты же сам мне все приметы показывал: и зарубки бабкины, и дерево горелое, и водопад! Лето не зима, по тропкам быстро обернулся! А вот у Камня пришлось задержаться…

— Там же мой тайник! — вспомнил я. — Одежда, мешок, снегоступы... Ужели высмотрел кто?

Опасения оказались напрасны. Тайник Тамаси проверил особо, сказал, что дополнительно прикрыл всё свежими ветками. Собственно, из-за них и задержался. Обратный путь лежал, разумеется, в Осаку, но, памятуя падение со стены в ров, мой приятель решил заранее «подстелить соломки», то бишь стланика...

— Это как так? — представить подходящий способ я не смог, как ни пытался. — В руках, что-ли, охапку держал и в воздухе кувыркнуться вниз головой успел?

— В который уже раз убеждаюсь, что недооцениваешь ты нашу голландскую изобретательность, дружище! — покачал головой Тамаси. — Знаешь, что такое зо́ндек?

— Нет… Голландское слово?

— Голландское. Ну уж японское «ка́са», думаю, тебе знакомо?

— Конечно! По-русски «шляпа», а ещё «солнечник»…[8]

— Японские каса не только от солнца, но и от дождя защищают. Я, когда их впервые увидел, про себя стал зондеками называть, чтоб со шляпами не путать.[9] Зондек — это такое особое полотнище, которое над палубой натягивают, чтоб туда от жары или ливня прятаться. Вот я и подумал…

— Хорошее слово, меня тоже это «каса» всегда смущало, — перебил я приятеля. — Смешно же: шляпа на ручке! Пожалуй, я этот предмет тоже стану по-другому называть. Только не зондек, а зондик. Нет, зонтик: так по-русски складнее будет!

— Хозяин-барин! — развёл руками Тамаси. — Кажется, так у вас говорят? Хоть горшком назови, только в печку не ставь! Ты дальше-то послушай…

...Пожалев, что не додумался прихватить в Осакском замке летний зонтик, под какими японцы и японки обычно укрываются от палящего солнца, Тамаси, недолго думая, решил пойти другим путём...

— Слушай, а ведь действительно: если тебе, будучи на Камне, сесть прямо в зонтик и держаться за рукоять, то и в Осаке со стены будешь падать сидя! — поддержал я мысль товарища.

— А что? — задумался тот. — Надо будет как-нибудь попробовать, должно сработать. Хотя я бы, наоборот, держал его над головой...

Оказывается, однажды Тамаси наблюдал, как у какой-то женщины в порту порывом ветра вырвало из рук красивый расписной зонтик. Лёгкое изделие из бумаги и бамбука начало крутить в разные стороны, но тут на него налетело невесть откуда взявшееся полотенце, и дальше зонтик летел, несмотря ни на что, рукоятью вниз: именно за неё зацепилось полотенце да вдобавок ещё и обмоталось вокруг!

— Понимаешь? Лёгкий верх, тяжёлый низ — даже ветру не перевернуть! Это как у корабля киль. В следующий раз на ту стену только с зондеком полезу: уверен, опущусь плавно. Главное, успеть его ручкой вверх перевернуть и внутрь забраться: в ров уже наверняка новой воды нальют... Ну а потом — до берега доплыть, как в лодке. Меня он точно выдержит и даже размокнуть не успеет: их ведь ещё и лаком от дождя покрывают!

— Ловко придумано! — одобрил я. — Ну а как же ты в тот раз обошёлся? Что-то вроде зонтика соорудил?

— Нет, кое-что другое изобрёл, — голос приятеля преисполнился самодовольства. — Полезная штука получилась, вот только не знаю, где бы ещё её применить...

...Памятуя о чудесном спасении, мой друг всё же не был уверен, что снова упадёт на гору влажного ила. К утру во рву должны были появиться рабочие, и мягкую кучу могли уже убрать. За неимением под рукой зонтика пришлось пораскинуть мозгами.

Тамаси нарезал побольше стланика, затащил всё на высокий камчатский Камень и сплёл ветки в подобие полого шара, оставив сбоку небольшое отверстие для себя. Сунул туда несколько веточек попышнее, забрался сам и тщательно заложил вход изнутри. Уселся поудобнее, просунул руки в щели, прикоснулся ладонями к прохладной чёрной поверхности и попросил Камень об обратном пути. Представить стены Осакского Замка никакого труда не составило, и Тамаси вознёсся в небо.

— Даже не перекрестившись? — уточнил я. — Как страх прошёл, так и о Боге забыл?

В ответ услышал:

— На Бога надейся, а сам не плошай! Что-что, а пословицы у вас правильные! Хотя крестом я себя тоже осенил: пока взлетал, трижды успел знамение сотворить…

...Во рву работали люди. Груда ила никуда не делась, наоборот, стала выше и больше. Тамаси снова приземлился прямо на неё, так что единственным следствием его камчатских трудов стало изумление рабочих: прямо на их глазах из ниоткуда возник благоухающий хвоей и смолой, кривоватый, но по-своему красивый шар из пышных зелёных веток!

— Представляю, как они удивились! — воскликнул я. — Настоящее ведь чудо лицезрели!

— Забудь! — взмахнул своей трубочкой приятель. — Подумаешь, ещё одна городская байка появится… Давай, теперь твоя очередь рассказывать!

— Э, нет! — возразил я. — Ни про Тору, ни про ваши дела я до сих пор ничего не услышал, так что продолжай!

Тамаси задумался. Серебряная трубочка переместилась из рук в рот. Зажав её крепкими, совершенно молодыми зубами, мой друг молчал. По всему чувствовалось, что ему есть, о чём рассказать. Вот только делать это он отчего-то не спешил.

До сих пор словоохотливый, Тамаси напряжённо думал. Я буквально кожей ощущал, как он тщательно взвешивает будущие слова, явно опасаясь сболтнуть лишнего. Что же за дела такие у них с Торой? Беспокоило и другое: вместо того, чтобы вернуться обратно в Осаку, Тамаси, кажется, намерен ждать прихода «Нэко-мару» сюда. А это несколько дней! Почему он оставил свой корабль без присмотра? Как вообще попал в Эдо — решился посетить Камень у лисьей тропы или нашёл ещё один, поближе к столице? Если Тора не знает о затее товарища, тому придётся объяснять, каким образом он вдруг очутился на другом конце страны. Вот только непохоже, чтобы Тамаси это хоть сколько-нибудь заботило. Здесь определённо какая-то тайна!

...Похоже, сегодня на стороне моего приятеля был не только христианский Бог. Затянувшееся ожидание прервали голоса людей снаружи, норимоно коснулся земли, и Тамаси, так и не проронив ни слова, облегчённо вздохнул. Что ж, у него появилось больше времени на размышления, ко мне же вернулись прежние обязанности. Подхватив ближайший тюк, я выбрался наружу…

***

Мы остановились у ворот незнакомой богатой усадьбы. Вокруг белели стены с бойницами, а в темноте за ними угадывалась громада крепостной башни. Оказывается, в городе у Его Милости был ещё один дом, и не где-нибудь, а прямо в замке Эдо!

Выбравшийся подышать свежим воздухом Годзаэмон пояснил, что наш князь, подобно прочим высшим сановникам, предпочитает жить здесь, рядом с Его Светлостью сёгуном. Абэ, как семейный врач господина, также обитал при замке. Наш же путь лежал дальше, в Рикугиэн. Загородную усадьбу Янагисава-доно держал, что называется, «для души». Там всем заправляла его вторая жена, госпожа Огимати[10]. Её я ещё не видел: в прошлый раз она была в отъезде...

...Подоспевший управляющий, подсвечивая себе фонарём, сверился с биркой на тюке и отставил его в сторону, после чего сунулся в норимоно и извлёк оттуда ещё несколько мешков. «Лишь бы Тамаси не придавил!» — мелькнула запоздалая мысль. Носильщики тем временем сняли и унесли почти всё, что было приторочено на крыше домика.

Янагисава-доно ушёл, не прощаясь. В воротах его встречал молодой самурай лет шестнадцати на вид. «Ёсисато, наследник господина!» — шепнул мне на ухо сэнсэй.[11] Радостно улыбаясь, князь шагнул навстречу сыну, а в нашу сторону даже не взглянул…

Снова усевшись в норимоно, я обнаружил внутри целого и невредимого Тамаси. Мой приятель ...спал. Черты осунувшегося лица заметно разгладились, морщинки распрямились, дыхание было тихим и размеренным. Будить его я не стал: что-то подсказывало, что сон Тамаси мне сейчас на руку...

Чем дальше мы удалялись от замка, тем больше мной овладевало беспокойство. Не за себя — рука вновь сжимала обнажённый клинок, но за нашего князя: от радости встречи с сыном, он, кажется совсем забыл об осторожности! Впрочем, успокаивал я себя, если колдун где-то рядом, он должен был почувствовать свиток, а значит, последует за нами. Теперь главное — скорее добраться до Кофу, а уж там Дзасики-вараси поможет!

Взгляд скользнул по спящему Тамаси, и в голове начала зарождаться пока ещё смутная мысль. Ну конечно же! К чему мечтать о нескорой встрече с домовёнком, когда рядом дрыхнет другой невидимка?

Я осторожно вытянул из мешка свиток и медленно просунул его между рук спящего приятеля. Тот только губами почмокал, повернулся на бок и приник к тубусу щекой. Теперь можно было ни о чём не беспокоиться. По крайней мере, до тех пор, пока Тамаси не проснётся…

***

Примечания:

1. Производство рома на Ямайке началось после захвата острова англичанами в 1655 году, и вскоре этот напиток заменил на королевском британском флоте традиционный бренди.

2. Т.е. сургучом.

3. «Разумные создания» (лат.)

4. Для строительства Осакского замка из разных мест было доставлено около миллиона крупных камней. Часть везли издалека, например, с острова Кюсю — за 420 км от Осаки!

5. Имеется в виду святой Эразм Антиохийский, покровитель моряков и мореплавания. Не исключено, что в сознании Тамаси образ святого Эразма слился воедино с образом Эразма Роттердамского.

6. «Нет ни эллина, ни иудея...» — сокращённая цитата из Нового Завета (Послание апостола Павла к Колоссянам).

7. Протестанты не носят нательных крестов.

8. «Солнечниками» в России XVII—XVIII веков называли зонты от солнца.

9. Шляпа и зонт по-японски звучат одинаково.

10. Огима́ти Ма́тико (1675—1724) — аристократка из рода императорских придворных, писательница и литературовед. В 16 лет стала наложницей, а позднее второй женой князя Янагисавы Ёсиясу, которому родила двух сыновей. Написанные ею «Записки в тени сосны» входят в число классических произведений японской литературы.

11. Янагиса́ва Ёсисато́ (1687—1745) — самурай, даймё. В дальнейшем правитель княжества Кофу, а затем княжества Кория́ма в провинции Яма́то (современная префектура Нара).

Глава 14. Пытка прекрасным

Раннее утро 22-го дня 7-й Луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Усадьба Рикугиэн.

Удивление. Восторг. Замешательство. Уныние. Именно так менялось этим утром моё настроение...

С первыми лучами солнца в комнате возник необычайно оживлённый Годзаэмон. Как ни хотелось поспать хоть ещё чуток (вчера я не утерпел и на ночь глядя всё-таки употребил подаренное врачом снадобье), пришлось вставать. Наставник едва дождался, пока я умоюсь и оденусь, после чего чуть не за руку потащил за собой. Предвкушая ранний завтрак, я немного воспрял духом, однако трапезная осталась в стороне: мы вышли во двор, где уже сновали взад-вперёд многочисленные слуги с заспанными лицами...

— Уже лёжа в постели, я вдруг вспомнил, что ещё весной обещал провести тебя по здешнему саду! — поделился сэнсэй. — Возможно, ты успел об этом забыть, но, согласись, благородный муж должен не только помнить, но и выполнять свои обещания!

Сказано это было столь искренне, что я поневоле улыбнулся. Годзаэмон тем временем направился к нарядным воротам в глубине двора. Ворота были закрыты, но наставника это не остановило:

— Поспешим! У нас не так много времени: мне ещё коня выбирать, а там и твоего Кауму доставят. Надеюсь, ты не забыл, что сегодня мы уезжаем? Но прежде — творенье дивной красоты…

Сэнсэй по-хозяйски отодвинул засов, распахнул створки и кивком пригласил меня пройти первым. Немного смущённый таким обхождением, я вошёл в ворота и обомлел.

Прямо на меня смотрел вал, настоящий крепостной вал в полтора человеческих роста. Только не земляной, а …цветочный! Обилие туго сплетённых меж собой сочных, напитанных влагой листьев, а поверх них — цветы, много-много цветов, похожих на сотни удивлённо распахнутых глаз. Синих глаз!

Я застыл на месте, изумлённо глядя на нежнейшую синеву, каким-то чудом занесённую на грешную землю прямиком из райских кущ. Именно такими мнились мне неведомые русские васильки, даровавшие нам с сестрой имена. Только васильки, по словам отца, растут по одиночке, эти же торчали на кустах тесными кучками. Будто семьями…

По бокам вал огибали две песчаные дорожки, и насколько хватало глаз вдоль них тянулись другие цветочные стены — сплошь лазоревые! За время недавнего путешествия мне не раз встречались похожие цветы, но чтобы в таком количестве и таких размеров? К тому же те были как на подбор жизнерадостно-румяными, от нежно-алых до багряных… Янагисава-доно ими прямо-таки восторгался, даже стихи читал, а я толком и не приглядывался, делал вид, что мне всё равно. Думал, так правильно, по-мужски, восторги Его Милости списывал на стариковскую блажь, вот и название не запомнил. А сейчас… то ли не выспался, то ли ещё что… Словом, от вида этих пышных кустов, усыпанных крупными, в ладонь, гроздьями-семьями цвета грусти, внутри что-то шевельнулось. Это было несказанно красиво. Нет, не так: это было прекрасно! Ничего подобного я ещё не видел…

— Нравится? — рядом встал Годзаэмон. — Адзисай[1], любимые цветы господина! Их ещё называют «цветами восьми Бессмертных» [2]. Говорят, один древний правитель подарил их своей возлюбленной, сопроводив письмом, в котором просил прощения за то, что вынужден сосредоточиться на государственных делах и не сможет уделять ей должного внимания... Какой глубокий смысл, ведь подлинное бессмертие достигается самоотречением в пользу важных и нужных дел! Любовные подвиги тешат самолюбие, но рано или поздно опустошают сердце. Достаточно вспомнить судьбу принца Гэндзи![3]

— А почему они все синие, сэнсэй? — ответ на этот вопрос не давал мне покоя.

— Зависит от почвы. В округе подходящей нет, поэтому землю сюда доставляют издалека: господину нравится именно такой цвет…

Вон оно что! Совсем некстати вспомнилось: «синевой глаза его подобны священным цветам». Хотя нет, там речь шла о других. Об этих, как его, что в воде растут? Тамаси ещё называл их чужеземным словом лотус…

И это было только начало. Годзаэмон двинулся по левой дорожке, я последовал за ним, ошалело озираясь по сторонам. Цветочные стены волнами сменяли друг друга, лазоревые уступили место голубым, те, в свою очередь, бусым[4]…

— Представляешь, они почти везде отцвели ещё с полмесяца назад, а у нас до сих пор радуют глаз! — сообщил сэнсэй. — Это потому, что нет недостатка в воде — её даёт речка по соседству с усадьбой, а кроме того, здешний садовник — настоящий кудесник…

Впереди показался большой пруд с двумя островками посередине. Цель нашего пути, однако, лежала дальше — миновав изящный деревянный мостик, перекинутый к ближайшему островку, Годзаэмон направился к высокому холму за прудом:

— Начнём оттуда! Хочу прежде показать тебе вид сверху…

По дороге я узнал, что сад строили долгих семь лет, причём Его Милость едва ли не своими руками копал пруд, вокруг которого мы шли, и насыпал холм, на который нам предстояло подняться. Заковыристое, на китайский лад, слово Рикугиэн сэнсэй перевёл как «шесть основ», пояснив, что на них зиждется вся поэзия, и такое название дано саду неспроста, потому как всё, что в нём есть, связано с известными стихами, общее число коих восемьдесят восемь. Цифирь сия означает «вечность», и в этом особый смысл, так как князь наш желает не просто вознести хвалу тем стихам, но и увековечить их в природе рукотворного сада.

Последнее я расслышал отчётливо, а вот смысл уразумел не сразу: Годзаэмон принялся перечислять названия «вечных» стихов, однако мне они ни о чём не говорили. Вот про природу я бы ещё послушал, только как она может быть «рукотворной»?

Если кусты с цветами явно кто-то посадил, то деревья вокруг росли сами по себе. Тут и там виднелись поросшие мхом причудливые валуны — ну так и в горных лесах такая же картина, уж чего-чего, а этого добра я насмотрелся. Ручьи, как им и полагается, исправно несли свои воды к пруду. Оно и неудивительно, сказано ведь: рядом речка, стало быть, оттуда и текут...

Пруд! Вот он — точно рукотворный, коли князь его сам копал. Ещё холм насыпал, если верить Годзаэмону. Но разве пруд с холмом это сад?

Что имелось в виду, стало понятно, когда мы взобрались на высокий, саженей пятнадцать с гаком, холм. На самом его верху обнаружилась небольшая полянка, посреди которой был вкопан тёмный валун с ровно стёсанной макушкой.

— Любимое место господина, — Годзаэмон с довольным видом уселся на камень и извлёк из рукава веер. — Все окрестности отсюда как на ладони. Посмотри вокруг, Сабуро! Разве это не удивительно?

Завидуя предусмотрительности сэнсэя, я провёл рукавом по вспотевшему — при том, что солнце ещё толком не взошло — лицу и огляделся.

Усадьбу окружали луга и поля, кое-где темнели невеликие рощицы — в зелени ближайшей угадывались очертания храмовых ворот. Несколько богатых усадеб и разбросанные там и сям редкие крестьянские хижины лишь подчёркивали размеры обширной и малонаселённой окраины Эдо.

Сам город с его сплошными рядами домов начинался поодаль, гораздо южнее. С северо-востока текла невеликая речка, чуть дальше ещё одна, куда полноводнее. Обе реки изгибались и уходили на юг. Во все стороны тянулись узкие светлые ленты просёлочных дорог, но главное было не это...

Куда ни глянь, всюду раскинулась сплошная равнина, вокруг не наблюдалось никаких холмов, до ближайших возвышенностей — вёрсты и вёрсты, и только далеко на севере маячили подёрнутые утренним туманом горы. Ничего примечательного — кроме волшебного сада внизу. Он казался частицей чего-то большего, каким-то чудом занесённой сюда из неведомых краёв, частицей сколь прекрасной, столь же и инородной!

По мере того, как я осознавал, что этот удивительный уголок дело рук человека, а не природы, меня обуревал восторг. Семь лет непрерывного труда, количество которого просто не укладывалось в голове! Не только пруд и холм, но и все эти ручьи, скалы, водопады были искусно сделаны людьми, деревья разных пород — высажены в кажущемся беспорядке, а огромные камни — вплоть до последнего валуна — привезены из разных мест и заботливо размещены точно так, как это бывает в горной глухомани!

— Невероятно… — прошептал я, потрясённый таким откровением.

— Раньше все эти земли были местом для соколиной охоты, кроме пары деревушек в несколько домов и вон того святилища, — веер, которым обмахивался наставник, ткнулся в направлении рощицы с воротами, — вокруг не было ровным счётом ничего!

В голосе Годзаэмона сквозило восхищение, смешанное с плохо скрываемой гордостью:

— Застройку разрешили только десять лет назад. Не правда ли, мы неплохо потрудились?

«Мы»? Я удивлённо поднял брови, но сэнсэй опередил уже готовый сорваться с языка вопрос:

— Ты не ослышался, Сабуро! Мы — это наш господин с помощниками. Восемь человек, в их числе двое из семейства Ватанабэ: Гороэмон, мой отец, и — в значительно меньшей степени — Ватанабэ-младший, то есть я...

Под впечатлением от увиденного я потерял дар речи, а Годзаэмон подумал, что ему не верят:

— Ничего удивительного: мой родитель — потомственный ниваси[5], довольно известный в Эдо мастер. Руководил всем, конечно, Янагисава-сама: лично чертил, рисовал, просчитывал, объяснял, как всё должно выглядеть. Однако воплощали его замыслы другие люди: господин же, будучи занят делами государственными, лишь временами наезжал сюда.

— Значит, всё это построено… — пробормотал я.

— Буквально на пустом месте! — веер описал широкий круг. — Лучший в Эдо сад кайюсики[6] — недаром Его Светлость наведывается сюда едва ли не каждый месяц!

— Неужто сам сёгун приезжает? — опешил я. — По делу или в гости?

— Конечно же, в гости: по делу он вызывает к себе. А здесь, когда настроение подходящее, отдыхает от дворцовой суеты. Вдвоём с господином они уединяются в саду. Гуляют, беседуют. Поверь, им есть, о чём поговорить помимо государственных дел. Есть и о чём помолчать…

— Это как же?

— Очень просто, Сабуро: в созерцании своя особая прелесть. А созерцают, как известно, молча.

— Любуются красотами, выходит? И каждый при этом о своём думает?

— Примерно так…

— А вы тоже …мастер-ниваси? Как и ваш отец? — спросил я, не сомневаясь в широте познаний Годзаэмона, но и не слишком веря, что он действительно причастен к созданию всей этой красоты, ведь семь лет назад ему было самое большее шестнадцать.

— В искусстве создания садов я кое-что понимаю и действительно впервые появился здесь в качестве помощника отца: его напарник неожиданно захворал, — отчего-то смутился сэнсэй. — Однако моё участие заключалось в другом. Узнав, что я, пусть и начинающий, но учитель и к тому же неплохо разбираюсь в поэзии, Янагисава-сама предложил мне …руководить.

— Над родным отцом поставил? — ахнул я. — Небось, осерчал родитель? Сколько вам тогда было, шестнадцать?

— Ну что ты! Господину такое и в голову не могло прийти: сыновняя почтительность — важнейшая из добродетелей! Что касается возраста, мне только-только исполнилось девятнадцать: отца наняли, когда были закончены все земляные работы, то есть три года назад. Во многом благодаря ему сад обрёл своё неповторимое лицо. А я... я всего лишь следил за тем, чтобы рабочие садили растения и устанавливали камни именно там, где нужно. Вот ими и руководил...

— По-моему, очень даже сложное дело вам поручили, сэнсэй! — воскликнул я. — И справились вы с ним просто на загляденье!

— Не слишком-то и сложное, — отмахнулся Годзаэмон, пытаясь придать лицу равнодушное выражение. Щёки наставника при этом предательски зарделись, но я сделал вид, что ничего не заметил. — Хотя, конечно, ответственное. Здесь ведь не просто красота ради красоты устроена. Во всё вложен сокровенный смысл...

— Во всё, во всё? В каждое дерево? В каждый камень?

— Не совсем. Помнишь, я говорил о восьмидесяти восьми особых местах этого сада? Представь, что у тебя есть столько жемчужин, все они разные, причём одна другой краше. Что лучше: ссыпать их в общую шкатулку и, любуясь, перебирать по одной, нанизать наподобие бус на одну нитку, или для каждой заказать у хорошего мастера отдельную оправу?

Ответить сразу я не решился: вопрос вроде был простой, но явно с подвохом. Покойный Соан учил, что если речь идёт не о математике, где всё решают только числа, отвечать следует обдуманно и развёрнуто, то есть объяснять, почему ты решил так, а не иначе. А Годзаэмон и вовсе терпеть не мог ответы без доказательств — это я усвоил крепко. Пришлось задуматься...

С одной стороны, лучше держать этакое богатство в шкатулке: если что, хватай её и беги. Однако перебирать жемчуга мне незачем, чай, не торгаш какой. Любоваться ими — тоже: что простительно красной девице, парню не к лицу.

Бусы… Бусы хороши, когда жемчужины одинаковы, а сказано было, что разные. Если по размеру, ещё куда ни шло: можно попробовать подобрать красиво. А ну как не выйдет? А если они ещё и по цвету разные? Нет, бусы не подходят…

Оправа — другое дело. Коли делать с выдумкой, то какая бы жемчужина ни была, смотреться в оправе она будет выигрышно. С японками я особо не знаком, но наши, ежели какая покрасивше, в подружки самых неприметных зовут. Хоть и говорят, дескать, с лица воду не пить, а на вторых парни не слишком-то и заглядываются. Спрашивал отца, почему так — в ответ услышал, что дурнушки чужую красоту оттеняют. Хотя бывают и исключения: вон, дочка вождя нашего — тощая, лицо рябое, глаз косит, а от ухажёров отбоя нет…

— Оправа, сэнсэй! — выпалил я. — Правильная оправа достоинства подчеркнёт, а недостатки скроет!

— Ответ верный, — кивнул Годзаэмон. — Вот за этим я и следил. Здесь, в саду, в разных местах спрятаны драгоценные жемчужины смыслов. Деревья, камни, ручьи вокруг них подобны искусным оправам, и в этом обрамлении также заключён свой смысл. Пойдём, я покажу тебе это наглядно…

***

Спустившись к пруду, мы направились к приметному островку у самого берега: над водой в окружении кустов возвышались два горба — похожие друг на дружку земляные горки с недавно посаженными на них молодыми деревцами. Я ещё раньше обратил на них внимание: сплошь покрытые зелёной травой, горки явно насыпали люди, непонятно было только, зачем.

На ту сторону вёл короткий мостик из цельного камня. Едва на него ступив, Годзаэмон вдруг остановился и взял меня за руку:

— Скажи, Сабуро, тебе о чём-нибудь говорит название Ваканоура[7]?

Я только головой мотнул, но, похоже, другого ответа сэнсэй и не ожидал:

— Если спуститься по южному склону горы Коя, можно выйти к океану. Там, в устье реки Кино[8], находится залив Ваканоура, «Залив Поэзии», вдохновлявший ещё поэтов Хэйан. Тамошним красотам посвящены десятки произведений! У меня есть сборник, так и называется: «Восемь видов Ваканоура»[9]. Как следует из названия, видов всего восемь, стихов же в книге вдесятеро больше! Ты непременно должен их прочитать!

— Простите, сэнсэй, но я не понимаю. Это же на другом конце страны! При чём здесь сад?

— Ты прав: Ваканоура далеко отсюда. И в то же время рядом! Задумывая, каким станет новый сад, наш господин вдохновлялся стихами древних поэтов, посвященными этому удивительному месту. Образ Залива Поэзии воплощён в саду Рикугиэн!

— Это как же? — недоумённо переспросил я. — Там река, залив и океан. Здесь — только пруд. Ну и остров ещё…

— В этом деле, Сабуро, главное — полёт мысли! — усмехнулся Годзаэмон. — Сердце поэта устроено иначе, чем у обычных людей: он может разглядеть красоту, скрытую от чужих глаз. А ещё — способен её не только описать, но и создать. На пустом месте, как здесь, из подручных средств: было бы воображение…

Сэнсэй поднялся на мостик и поманил меня за собой:

— Смотри вправо, не оборачиваясь! Прямо под нами вода. Неважно, что это всё тот же пруд — представь, что мы не на мосту, а на горе, и вода эта не стоит, а течёт, огибая остров справа!

Представить удалось без труда: до противоположного берега, заросшего кустами, было рукой подать, и узкая лента воды между ним и островком действительно напоминала спокойную реку. Изгибаясь, она исчезала за правым из двух холмиков — будто за настоящей горой…

— Этот участок господин назвал Кинокава, в честь одноименной реки, что впадает в Залив Поэзии. А теперь взгляни налево!

Я посмотрел туда, куда указывал веер сэнсэя, в очередной раз жалея, что не прихватил свой: несмотря на раннее утро, солнце уже начало припекать. Что-то будет днём? По самому ведь пеклу поедем…

— Отвечай: что видишь? — строгий вопрос вернул меня к действительности.

Так… С этой стороны водная гладь занимала куда большее пространство. К тому же берег острова был усыпан песком, здесь ничего не росло, холмики стояли как бы в стороне, открывая взору почти весь пруд. Если справа «река», тогда это похоже на …залив. Залив, за которым — море!

Таким ответом сэнсэй более чем удовлетворился. И снова меня похвалил:

— Похоже, в твоей груди бьётся сердце поэта, Сабуро! По крайней мере, с воображением всё в порядке. Это место так и называется: Ваканоура, Залив Поэзии!

...Мы наконец перешли через мостик, и я поспешил укрыться от солнца под сенью ближайшего дерева. Годзаэмон одобрительно кивнул, однако сам направился к огромному камню, стоявшему чуть правее. Веер в руке сэнсэя описал неровный полукруг, повторяя очертания причудливого валуна:

— «Сэкирэй-сэки», Камень-Трясогузка! Правда, похож? А два холма за твоей спиной — образы девушки и парня. Двое и птица: ничего не напоминает?

Мозг принялся шарить по сусекам, уже догадываясь, что там пусто… У нас говорят: трясогузка весну несёт. Айны с южных островов, по слухам, верят, что сами их острова образовались благодаря неустанным трудам трясогузок: дескать, птицы хвостами так ловко взбивали воду, что та в куски суши превратилась. На жирную, сидящую на земле птицу камень был похож. На нашу трясогузку — никоим образом, а японских я пока не встречал. Оставалось лишь развести руками.

Годзаэмон будто того и ждал:

— В таком случае уместна подсказка. Идзанаги и Идзанами-но Микото!

Ну да, древние боги, Идзанаги — муж, Идзанами — жена. В давние-давние времена, когда на месте Японии было сплошь море-океан, скучали эти двое, стоя на Небесном Мосту, и Идзанаги от нечего делать баламутил воду внизу длинным копьём. Копьё было волшебное, наконечник самоцветный, и капли застывали на нём, а потом падали в море драгоценными каменьями, пока не получился остров, с которого и началась будущая страна Восьми Отмелей. А вообще от этой пары все японские боги произошли. Аматэрасу, Сусано-о, Цукиёми[10] и прочие ками, коим несть числа — их дети. А первенцем был Эбису, только тогда его по-другому звали, то ли Хируко, то ли Хироко. Совсем немощным родился, мать его в лодку положила, пока отец колыбель мастерил, а лодку возьми да унеси! В открытое море. Хорошо, потом её к берегу прибило, где айны жили. Те дитя выходили и новое имя дали. Эбису Сабуро, тёзка наш и покровитель — так дед говорил. Но при чём тут каменная птица?

Видя моё замешательство, Годзаэмон только рассмеялся:

— Видно, дед тебе по малолетству о таких вещах не рассказывал! Но ты уже достаточно большой, день гэмпуку[11] не за горами… Перестань хмуриться и слушай!

Слышать об этом обряде мне доводилось не раз. Когда японскому юноше исполняется пятнадцать, он получает взрослое имя. А ещё ему стригут волосы на взрослый лад и дарят новую мужскую одежду. Насупился я вовсе не из-за этого: рано или поздно все взрослеют, у нас в племени на сей счёт тоже обряды имеются, но думать об этом мне пока рановато. Просто после всего того, что я сделал для дома Янагисава, а значит, и для сэнсэя, слышать про «малолетство» было обидно. Годзаэмон, однако, и глазом не моргнул — принялся рассказывать о том, как трясогузка богов учила. Шмыгнув носом, я смирил гордыню, а потом и вовсе заслушался: история того стоила…

Оказывается, Идзанаги с Идзанами мужем и женой стали не сразу. Хотя верхние боги задумали их именно супругами, дело было новое. Как сказал бы Тамаси, эксперимент. Люди ещё не появились, так что даже спросить было не у кого: настоящие человеческие тела на всём белом свете имели только двое: Идзанаги и Идзанами. Причём отличие мужского от женского они выяснили быстро, но что делать дальше, не понимали! Смешно — у нас все дети это знают: достаточно за собаками понаблюдать. Дело, в общем, нехитрое. К сожалению, собак у новоиспечённой пары не было, а верхние боги молчали. Так бы и мыкались недотёпы, кабы не маленькая птичка. Тряся по своему обыкновению гузном, то бишь хвостом, она так ловко скакала по прибрежным камням, что Идзанаги залюбовался. Тем временем Идзанами осенило:

«Вижу, у тебя на теле избыток, а у меня как будто чего-то не хватает, — обратилась она к суженому. — Вдруг это неспроста? Ведь чтобы вышло целое, избыточное надобно совместить с недостаточным!»

Так они и сделали, и спустя мгновение Идзанаги восхитился: «Смотри-ка, это твоё место словно для меня предназначено!» А трясогузка всё прыгала и прыгала — теперь уже под самым его носом. Идзанаги даже не заметил, как стал повторять её движения, и дело закипело!

— Это было первое в мире соитие мужчины и женщины! — закончил сэнсэй. — Благодаря ему появилось на свет всё, что нас окружает! Видишь, какой глубокий смысл заключён в двух обычных на первый взгляд холмиках и одном красивом камне? Боги сотворили сущее, люди же созидают новое. Зачастую на пустом месте — будь то воин, земледелец или ремесленник, все они творцы, каждый на своём месте!

— Простите, сэнсэй, но разве воины что-то созидают? — удивился я. — Скорее разрушают…

— Узко мыслишь, Сабуро! Наше сословие призвано защищать то, что создают другие. Однако только воин способен по-настоящему ценить чужой труд: ему лучше других известно, как легко уничтожаются плоды этого труда. Поэтому мы и управляем государством: прочие сословия на это неспособны. Самураи же могут всё: многие не понаслышке знакомы и с земледелием, и с ремеслом. А сколько учёных вышло из самурайских семейств? Не говоря уже о художниках, поэтах и писателях. А учителя? Каждый второй — из самураев. Или из ронинов, что в данном случае одно и то же…

Раньше сэнсэй о ронинах хорошо не отзывался. Впрочем, причин ему не верить у меня не было: с одним таким писателем я был знаком лично. Годзаэмон тем временем продолжал:

— Наш господин тоже из самураев, Сабуро. Я не стану сейчас говорить о его трудах на государственном поприще, но поверь: это созидание высшего порядка. Ограничусь тем, что продолжу рассказывать об этом саде, ведь он переживёт всех нас. Понимаешь? Творение господина останется в подарок потомкам! Красивых садов в Японии полно, но таких — единицы. Причина, как ты уже понял, в том, что каждый уголок здесь не просто пронизан поэзией. Весь сад — великое её воплощение!

И тут сэнсэя понесло. Он подвёл меня к огромному валуну напротив камня Трясогузки, назвал его «Камнем Цветов Из Строф» и принялся читать стихи. Честно говоря, я мало что понимал: стихам было под тысячу лет, и писал их какой-то китаец. Следующим стал другой выдающийся камень. Этот звался «Гарю» и лежал у самой кромки воды, действительно напоминая отдыхающего после плотного обеда змия...[12]

На третьем древнем стихотворении, посвященном драконам, я начал скучать, наставник это заметил, и вскоре мы вернулись к мосту. Надеясь, что всё закончилось, я немного приободрился, однако Годзаэмон потащил меня дальше, на ходу читая всё новые и новые стихи!

То, что сэнсэй в этом дока, я давно убедился, но он вот уже битый час всё продолжал бродить по саду, то и дело останавливаясь у невысоких каменных столбиков (ими были отмечены важные места), с переменным успехом заставлял читать вслух вырезанные в камне названия, после чего следовал краткий рассказ о данном участке и куда более длинный — о стихах, которыми вдохновлялся Его Милость, и смысле, что в них вложен.

Смысл, разумеется, был глубок — зачастую настолько, что уразуметь его было просто не под силу. Зачем Годзаэмон всё это затеял, было ясно: сэнсэй считал сад отчасти своим детищем, а во мне желал побудить тягу к познанию «великого кладезя мудрости», коим выступала древняя поэзия. Вот только «кладезь» этот на поверку оказался просто бездонным, и я мечтал лишь об одном: поскорее бы всё это закончилось!

Годзаэмон заранее предупредил, что всего памятных столбиков восемьдесят восемь, на каждый нет времени, так что он покажет мне «самую малость». Этой «малости», однако, хватило с лихвой: я быстро выбился из сил, а потом просто одурел. Отчасти из-за проклятой жары, но ещё более — от бесконечных стихов!

Если поначалу я ещё пытался бдить, время от времени прислушиваясь то к себе, то к окружающей тишине и боялся пропустить миг, когда в усадьбе объявится чужая сила, то теперь на это просто не было мочи. Сэнсэй, обуреваемый поэтическим зудом, тоже забыл об осторожности: за всё это время он ни разу ещё не вспомнил о свитке! Видимо, целиком полагался на мои способности, однако толку от меня сейчас было — как от козла молока...

На тридцать каком-то столбике наставник, наконец, сжалился:

— «В истоках Реки Трёх Ущелий родится моё вдохновенье»... Пожалуй, на этом и закончим. Что здесь написано, Сабуро?

— «Сигэн», — разобрал я знаки на столбике, — «источник, из коего проистекают стихи». Видимо, про вон тот родник сказано? А при чём тут Три Ущелья?

— Это образ... — на лицо Годзаэмона вернулось прежнее строгое выражение. — Образ великой реки. Поэт говорит о том, что она источник его вдохновения, подразумевая под этим собственный жизненный опыт. Мать-река, как иногда называют её китайцы, или просто Тёко, то есть Долгая[13], несёт свои воды на полторы тысячи ри — от далёких Западных Вершин, что упираются прямо в небо, к морю на востоке. Через весь Китай! Богатейшая природа, древние города, множество мест, где творилась история! Познавая всё это, То Хо, так звали поэта[14], и творил свои бессмертные стихи. А Три Ущелья — это одно из красивейших мест, через которые та река протекает.[15] Видишь, сколько всего удивительного может рассказать образованному человеку неприметная, казалось бы, надпись на этом камне?

— Если бы только на этом… Боюсь, мне за всю жизнь столько не выучить! — удручённо протянул я. — А вы сами откуда столько про Китай знаете? Вы же вроде там не были?

Попытка увести разговор в сторону удалась лишь наполовину.

— Книги, Сабуро, книги… Ты тоже их прочитаешь, а многое и выучишь наизусть. Пренебрегать же стихами не стоит: тот, кто не знает поэзии, недостоин называться учёным мужем!

— Так это не про меня, сэнсэй. Скажите лучше, какая от поэзии польза простому человеку?

— Хм… Кажется, покойный Соан кое-что упустил из виду. Хорошая поэзия будоражит воображение, возвышает человека над бренным миром. Даже простолюдины зачитываются стихами, а некоторые сами их пишут. Самурай же просто обязан уметь ценить изящное слово. Какая польза, говоришь? А как ты собираешься общаться с благородными людьми? Особенно с противоположным полом? Скоро ты станешь взрослым, а там и женитьба не за горами. Хорошо, если господин подберёт тебе пару, ну а коли сам влюбишься, тогда как? Приличным девушкам принято писать письма, и непременно в стихах. Отвечают тебе тем же. Чем более вдохновенны строки на бумаге, тем благосклоннее твоя избранница. Да и после свадьбы… Напишет жена про птичку-трясогузку, а кое-кто даже не поймёт, что к чему. Да не волнуйся ты так! Дело поправимое, время у нас есть…

— Это что же, сэнсэй, мне ещё и стихи сочинять придётся? — возмутился я. — Без этого никак?

— Сочинять стихи не каждому дано, — был ответ, — проще выучить чужие, проверенные временем, и уметь их правильно использовать. Как сказал один известный поэт, «научиться жить поэзией куда важнее, чем уметь её писать»!

— Красиво... А что это за поэт? — спросил я.

— К сожалению, он уже умер. Вся Япония знает его имя, хотя тебе оно, скорее всего, незнакомо: Мацуо Басё. Непременно о нём расскажу, но в другой раз: сейчас нам пора возвращаться.

В душе шевельнулось смутное подозрение, но Годзаэмон уже шагал к воротам, на ходу складывая веер, и я с чувством несказанного облегчения устремился следом. Пытка прекрасным наконец-то закончилась, впереди, как награда за страдания, ждал завтрак, а перед тем — утоление жажды самой холодной водой, какая только найдётся в усадьбе! Ничего важнее в этот миг для меня не было...

***

Примечания:

1. Адзиса́й (яп.) — Гортензия.

2. Восемь Бессмертных (кит. Ба Сянь) — восемь даосских святых, мифических персонажей, живущих в полной гармонии с природой. Их собирательный образ оказал значительное влияние на развитие культурной традиции как Китая, так и сопредельных стран.

3. В известном романе принцу Гэндзи «аукаются» грехи молодости. В юности он соблазнил Фудзицубо́, фаворитку императора, которая, родив от Гэндзи сына, выдала дитя за ребёнка правителя. В зрелом возрасте уже собственная жена принца рожает чужого ребёнка, став объектом насилия, но Гэндзи узнаёт об этом, как и о том, кто настоящий отец его сына, уже на склоне лет, после чего уходит в монастырь и вскоре умирает.

4. Бусый. Здесь: серо-синеватый.

5. Нива́си (яп. «мастер сада») — садовник, владеющий искусством создания композиций из живых растений, а также способный придавать уникальные, эстетически привлекательные формы растущим деревьям.

6. Кайю́сики тэйэ́н (яп., букв. «Кружащийся сад») — тип прогулочного ландшафтного сада, родившийся в эпоху Муромати и ставший популярным в эпоху Эдо. Такие сады, обычно с центральным элементом в виде пруда, называли также «садами даймё». Их предполагалось осматривать, следуя по тропинке вокруг пруда от одного живописного уголка к другому. Отдельные участки были разделены с помощью искусно размещённых насаждений, извилистых дорожек, лёгких изгородей и т.п., и посетитель мог увидеть тот или иной пейзаж, лишь оказавшись в определённой точке. Любование таким садом сравнивалось с чтением постепенно разворачиваемого свитка. В саду Рикугиэн подобных пейзажных уголков насчитывалось ровно восемьдесят восемь.

7. Ваканоура́ — живописная бухта на территории современного города Вакая́ма, столицы одноименной префектуры.

8. Ки́но (яп. Кинока́ва) — река протяженностью 136 км, протекающая через полуостров Ки́и по территории префектур Нара (где она носит название Е́сино) и Вакаяма.

9. «Восемь видов Ваканоура́» — поэтический сборник, изданный в конце XVII века на основе классических стихов ва́ка, посвященных бухте Ваканоура́.

10. Цукиёми — богиня Луны в синтоистском пантеоне, сестра богини Солнца Аматэрасу.

11. Гэмпу́ку — церемония вхождения во взрослую жизнь, обряд совершеннолетия. На протяжении истории возраст гэмпуку менялся в зависимости от обстоятельств и социального статуса человека. Юноша из воинского сословия формально становился воином и обязан был наравне с другими принимать участие в сражениях, поэтому в годы войн совершеннолетием считался возраст 18-20 лет. С наступлением мирной эпохи Эдо он снизился сначала до 15, а затем и до 12 лет.

12. «Гарю́» (яп. «отдыхающий дракон»). В японской традиции так называют великих людей, которым претит демонстрация своего превосходства. В переносном смысле «Гарю» — образец смирения, поэтический эпитет этой добродетели.

13. Река Янцзы́. Название, принятое в Европе, относится лишь к отдельному участку этой самой длинной в Евразии реки (ок. 6300 км). В Китае Янцзы в разные времена называли по-разному, но одним из наиболее популярных имён стало Чанцзя́н («Долгая Река»), в конце концов закрепившееся в качестве официального.

14. Ду Фу (712—770), корифей классической китайской поэзии.

15. «Три Ущелья» (кит. Санься́) — участок реки Янцзы и её южного притока, реки Уцзя́н, где на отрезке в 200 км расположены три живописных горных ущелья, легендарный пейзаж которых исстари восхищал китайских поэтов и художников.

Глава 15. Персики

Утро 22-го дня 7-й Луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Усадьба Рикугиэн.

Завтрак пришлось ждать. И не в доме, а среди граблей, лопат и прочей подобной утвари — в тесноватой пристройке к большому складу в глубине двора, напротив чёрного хода в поварню. Из её дверей доносились дразнящие запахи готовящейся пищи.

Я вспомнил мягкие подушки в трапезной, где мы вчера ужинали, и мысленно пожал плечами: здесь не было даже простой лавки, а пол под ногами представлял собой плотно утоптанную землю, вдобавок покрытую толстым слоем пыли, так что сидеть приходилось на корточках.

Впрочем, Годзаэмона всё это не смущало: он сообщил, что слуги уже поели, в трапезной накрывают для госпожи, а благородный муж должен думать не о пище, но о деле. Изрекши сие поучение, сэнсэй замолчал, о чём-то задумавшись. Не иначе как о делах, коих у нас на сегодня было намечено изрядно.

Слова наставника всё объясняли: мы с ним те же слуги, пригласить нас к совместному завтраку может только господин, а он отсутствует. Ну а то, что японские женщины столуются отдельно от мужчин, так это вообще обычное дело — у нас порядки ровно такие же.

Пока Годзаэмон размышлял о предстоящем, я думал о наболевшем. О колдуне-невидимке и о тубусе со свитком. В первую очередь о колдуне: за тубус сейчас отвечал Тамаси — разумеется, временно, до приезда в Кофу.

Мой приятель попросился в гости, сказав, что, раз уж есть время, надо бы навестить учеников: водяного-каппу и банщика, пока те совсем от рук не отбились. Ну и домовёнка, само собой. Я охотно согласился: радость от встречи со старым другом никуда не делась, к тому же теперь её дополняли возлагаемые на него надежды.

Вчера пришлось действовать по наитию, исходя из того, что неизвестный колдун — человек из плоти и крови, а невидимым он становится либо с помощью чар, либо чего-то вроде сказочной шапки-невидимки. Я склонялся к первому: в существование шапки верилось с трудом. В любом случае выходило, что видеть настоящих невидимок злодей, скорее всего, не способен. Как известно, всё, что домовые берут в руки, также становится невидимым, а значит, имелись все основания полагать, что Тамаси лучше меня сумеет сберечь загадочный свиток. Ну а в замке на помощь должен прийти Дзасики-вараси...

Больше всего я опасался, что Тамаси не согласится, да и сомнения в том, что это сработает, честно говоря, оставались. Однако мой приятель задумку одобрил, а опасения постарался развеять.

На вопрос, почему я, в отличие от других людей, вижу домовых и ещё всякое разное, Тамаси ответил, что я — уникум, ибо за свои сто с лишним лет он ни о ком подобном не слышал, а это что-нибудь да значит. И вообще, других вариантов надёжно спрятать ценную вещь от кого бы то ни было в наличии пока не имеется.

В благодарность за помощь я пообещал, что не стану приставать с расспросами об их с Торой делах. Мой приятель сразу повеселел и напомнил, что торговая тайна — это святое. Если много болтать, недолго и сглазить, что крайне нежелательно, потому как планов у их товарищества — громадьё. Придёт срок, мне первому обо всём расскажут, а пока что хвалиться особо нечем...

На этом Тамаси не остановился и вытребовал себе всю рыбу, какую только будут подавать на завтрак, обед и ужин, начиная с сегодняшнего утра. Ибо обнимать с утра до вечера жёсткий тубус — удовольствие невеликое, а спать с ним — настоящая пытка:

— Представь, что ты всю ночь бревно обнимаешь. Выпустить нельзя: сбежать может. Каково?

Пришлось согласиться: безопасность свитка была важнее самого вкусного окуня. Тамаси прекрасно знал, что по негласному распоряжению князя в Кофу меня ежедневно баловали жареной рыбой: сколько раз я этим сдуру хвастался!

На случай, если сегодня рыбы не будет, приятель намекнул, что её можно купить по дороге. Можно и стащить, но, так как воровать он с сегодняшнего утра зарёкся, добывать провиант придётся мне:

— Я тут Десять Заповедей вспоминал... Чисто подводные рифы, любой борт проломят! Большинство, конечно, даже при желании нарушить не смогу: родителей не имею, чужие дома мне без надобности, жёны тем более, убивать не обучен, имя Господа всуе не упоминаю... Вот насчёт «не лги» и «не укради» сложнее! Приходится себя заставлять, а это ой как непросто: торговли без обмана не бывает, а любовь к трофеям у меня от природы в крови. Тем более что и искушения никуда не делись: косяками вокруг вьются! Бывает, ночами не сплю, уговариваю себя: «не поддавайся, Эразм, терпи!» Когда получается, когда нет... Давай хоть тут без лишних соблазнов обойдёмся!

Из замка меня с весны выпускали в любое время и без всяких пропусков, а в немногих рыбных лавках города давно встречали как родного. Так что и это условие я принял...

Ночь прошла спокойно, однако радоваться было рано: по дороге в Кофу опасность могла подстерегать на каждом шагу. Если колдун уже прибыл в Эдо и даром времени не терял, то к утру он вполне мог убедиться, что в доме князя искомый предмет отсутствует. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, кто его увёз и куда...

Уже в который раз прислушавшись к своим ощущениям и не почувствовав присутствия посторонней силы, я окончательно приободрился. Помощь друга пришлась как нельзя кстати: теперь за сохранность свитка можно было не переживать.

Я покосился на Тамаси. Тот сидел рядышком, всем своим видом показывая, что готов к любым неожиданностям. При этом его нос жил собственной жизнью — был выпячен вперёд и как будто даже увеличился в размерах. Ноздри хищно трепетали, тщетно пытаясь уловить в доносящихся запахах хоть малую толику рыбного духа. Шутить над приятелем я не стал: маленькие руки, как было уговорено, крепко обнимали тубус со свитком.

— А скажите, сэнсэй, — обратился я к наставнику, — никто из слуг, случаем, на рынок не собирается? Утро только начинается, вроде бы самое время…

— Куда? — рассеянно откликнулся Годзаэмон некоторое время спустя. — Ты сказал «на рынок»?

— Верно, — подтвердил я. — Как считаете, может, стоит в дорогу еды купить?

— Нам бэнто соберут, не переживай! — бросил коротко сэнсэй и вновь замолчал. На его лице отчётливо читалось: «Не беспокоить»…

«И как теперь быть? Рыбы на завтрак наверняка не приготовят, Рикугиэн не Кофу, здесь свои правила...»

Я уже было приуныл, но наставник вдруг встрепенулся и вскочил на ноги:

— Молодец, Сабуро! Мысль дельная. В такую жару бэнто долго не протянет, потом придётся искать харчевню. По пути их полно, но если мы захватим с собой что-нибудь непортящееся, то сможем подкрепиться прямо в седле! Вот только… выдержишь ли ты такую поездку?

Немного поколебавшись, я кивнул: как-нибудь перетерплю. Договорённость с Тамаси того стоила. Годзаэмон очевидно обрадовался:

— Прекрасно! Сбережём время и пораньше прибудем в Кофу! Пойду, распоряжусь. Тебе, конечно, вяленой рыбы? Что-нибудь ещё? За ней придётся послать, а себе я попрошу немного сушёных плодов из тех, что мы привезли весной. Наверняка ещё остались…

В который уже раз поразившись проницательности наставника, я бросил горделивый взгляд на Тамаси. Тот благосклонно кивнул и ещё крепче вцепился в тубус. Нос приятеля уже принял обычное положение, ноздри успокоились. Правда, брови по-прежнему были сердито нахмурены, а выражение лица оставалось недовольным. Несмотря на это, Тамаси своё обещание выполнял, и подвести его было нельзя.

— Рыбы, сэнсэй! Если можно, с запасом! — подтвердил я. — От плодов тоже не откажусь. Захватите для меня, пожалуйста, немножко вяленых момо!

— Момо? — переспросил Годзаэмон. — Сейчас как раз собирают урожай, но мы не в Бинго и не в Кисю[1], здешние плоды совсем мелкие и идут на настойки и лекарства. Не слышал, чтобы их вялили. Впрочем, спрошу…

От удивления я аж рот разинул, но сказать ничего не успел: сэнсэй уже шёл к поварне...

***

Вот так новость! А как же те плоды, которыми нас угощали? Годзаэмону после ранения, похоже, память отшибло! Я прекрасно помнил, с каким удовольствием он ел вкуснейшие момо в усадьбе у Обезьяньего моста! Ел да нахваливал. И вяленых нам тогда целых две корзины подарили! Не нам, конечно, Его Милости, но сэнсэй — что, и об этом забыл?!

— Главное, что ты помнишь! — проскрипело в голове. — А наставнику твоему оно без надобности. Князю Янагисаве — тоже…

— Это что получается? — опешил я. — Им память стёрли?

— Не только им, у всей свиты борта протекли! — ехидно заметил Тамаси. — А как ты хотел? Усадьба ведь зачарованная, сотни лет стоит. И ещё столько же простоит, раз никто из людей её не видит. Бывают исключения, вроде вашего, но тайну-то всё одно охранять надо, что старик со старухой и делают. Без волшебства они бы столько не протянули. Так что все обо всём благополучно забыли. Ну, кроме тебя: говорю же, уникум! И не вздумай Годзаэмону ни о чём напоминать. Князю тоже: не для них та тайна…

— Похоже на то, — в памяти всплыли недавние слова учителя о Басё: «Вся Япония знает его имя, хотя тебе оно, скорее всего, незнакомо». А ведь они с князем целый вечер при мне обсуждали жизнь поэта! В той самой усадьбе... — Но корзины-то с момо куда делись? Люди из свиты их с собой несли!

— Несли, да не донесли. Я, если помнишь, вперёд отправился, однако бьюсь об заклад, что едва вы подальше отошли, никаких корзин у вас уже не было. Как и памяти о них и о том, где вы ночь провели. Всё словно в пучину кануло, верно?

Я постарался вспомнить, как оно было. А ведь так и есть! Перед Обезьяньим мостом Его Милость за что-то выговаривал своим людям и приказал заново перестроиться! Обычно самураи шагали по двое, а когда вышли из усадьбы, половина задних гуськом вытянулась: корзины несли. Все четверо ещё свои ружья товарищам отдали. А после моста никаких корзин не припомню... Опять же, Янагисава-доно договаривался с хозяином усадьбы, чтобы тот свежие плоды во дворец поставлял! Однако никаких момо никто так и не привёз, и князь о них больше не вспоминал! Как же я сразу на это внимания не обратил?

— Видать, тебе тоже немного мозги подчистили, — предположил Тамаси.— Ровно настолько, чтобы ты невзначай персиков у князя не попросил.

— Что за персики такие? — насторожился я.

— Те же момо, только по-голландски. Их в Европу из Персии завезли, так и назвали.

— Точно голландское слово? Больше на русское смахивает…

— Точно, — заверил приятель. — Сам подумай, откуда в Московии персы?

Ничего-то Тамаси не знает! О персидских купцах мне ещё отец рассказывал. Говорил, что у русских персидские ковры в цене. Коли те купцы в Москву ковры привозят, отчего бы им и персиков не захватить? Хотя бы сушёных, свежие-то пропадут: дорога больно долгая… А с другой стороны посмотреть, Европа не ближе, но туда ведь как-то завозят?

Однако слово «персик» я услышал впервые. Что такое сливы, яблоки, виноград, знал давно, хотя впервые попробовал их лишь в Японии. Обо всех этих плодах мне рассказывали и отец, и дед. Каждый на свой лад, конечно, но понять, что есть что, помогали картинки в «немецкой книжице». Там был и рисунок момо, но про него говорил один дед: отец только в затылке чесал.[2] Зато дед не знал, что такое груша: картинка с изображением этого плода ему ни о чём не говорила. И действительно, груши мне здесь ещё не встречались.[3]

— Голландское, так голландское, — согласился я. — Уж всяко лучше «момо», ежели на русский слух!

Приятель промолчал, а я вдруг увлёкся. Персик, хрящик, старик, мальчик… Момотаро — «мальчик-персик»? Красиво! «Зонтик» мы уже придумали, пускай и «персик» будет!

Я бы ещё поиграл в слова, но тут на пороге поварни возник Годзаэмон в сопровождении молоденькой служанки. Встав к нам боком, сэнсэй что-то говорил, девица только кивала в ответ.

— Ну же, скорее! — Тамаси вытянул нос вперёд, снова принюхиваясь. — Сколько можно лясы точить? Снасть хороша, покуда горяча!

— Повежливее, пожалуйста! — одёрнул я приятеля. — И не снасть, а снедь!

— Больно медленно твой сэнсэй запрягает… — пробурчал тот, не сводя глаз с Годзаэмона.

— Зато ездит быстро! — нашёлся я и лишь теперь заметил в руках наставника две небольшие коробки красного лака. Мысли об их содержимом мигом вытеснили из головы всё остальное.

— Наверняка овощи, — предположил я.

— Рыбой даже не пахнет, — многозначительно заметил Тамаси, — что и требовалось доказать…

— Рыба будет, — пообещал я, — только позже. Ты пока каши поешь!

— Мне эта ориза[4] в горло не лезет, — донеслось в ответ. — Невкусная и липкая, бр-р! Одно слово: райст[5].

— Райст? Это так по-вашему? — догадался я. — Раньше я от тебя столько голландских слов не слышал: персик, райст, ориза…

— Это всё из-за Торы: рыжему нравится, когда вещи на иностранный манир называют. Приходится соответствовать... Ориза вообще-то слово латинское. По нашему — райст. Можно ещё райз, почти как англичане говорят, у тех райс. У датчан ещё короче: рис. И у французов так же…

— Ого, сколько ты языков знаешь!

— Больше по верхам нахватался: кого только у нас на «Эразме» не было! Хотя вот латынь действительно пришлось выучить, без неё в торговом деле никак. Впрочем, как ты кашу ни называй, рыбой она не станет. Это вы, русские, каши любите, а я — нет. Да скоро они там? Короче, овощи мои! Рыбу будешь должен...

— Договорились! — рассмеялся я: мой приятель, кажется, ещё не понял, что сэнсэй наставляет служанку перед походом на рынок…

***

После постного завтрака мы отправились по своим делам. Тамаси — вздремнуть перед дорогой, я с сэнсэем — выбирать коня. Не себе — ему: как и в прошлый раз, Годзаэмон попросил «прислушаться» к каждому из доброй дюжины жеребцов, обитавших в княжеской конюшне, и определить самого покладистого.

Словоохотливый пожилой конюший, которого мы застали за закладкой корма, узнав о цели нашего прихода, начал было давать советы, но сэнсэй быстро охладил стариковский пыл, высказав пожелание побыть с животными наедине.

Намёк был истолкован верно: конюший отдал короткое распоряжение двум своим молодым помощникам, что при нашем появлении застыли истуканами, держа в руках вёдра с овсом. Я и глазом не успел моргнуть, как все кормушки оказались полны, а помощников и след простыл. Старик тем временем долил воды в долблёные колоды, что стояли перед каждым из скакунов. Остатками щедро окропил солому на полу, потоптался на месте и, не дождавшись дальнейших распоряжений, двинулся прочь, обиженно поджав губы.

— Ждите, ваша помощь ещё понадобится! — раздалось ему вслед, и обрадованный конюший молча замер у входа...

Кони были хороши — молодые, ухоженные, крепкие и очевидно японские: имея опыт знакомства с «лучшими на свете», как утверждал Сакон, «лошадками», я смог определить это с первого взгляда. Единственное, что отличало княжеских коней от тех, что купил тогда ронин, это рост — все были на ладонь-полторы выше. Жеребцов очевидно отбирали, причём придирчиво.

Особых красавцев вроде Уголька я среди них не заметил, но в каждом чувствовалась стать, которой недоставало Пегому с Рыжим. Кажется, я «увёл» у Его Милости единственного заморского коня… Где-то там мой иноходец? Только сейчас, глядя на его местных собратьев, я понял, как скучаю…

Мерить шагами конюшню пришлось не раз: уж больно непростой оказалась задача. В прошлый раз Уголёк настолько выделялся среди прочих своим необычным окрасом, а ещё более задором, что выбор был очевиден. Сейчас же все кони были примерно одинаковы. И мастью — за исключением одного белого, сплошь рыжие и гнедые, и унылым настроением. Проклятая жара, это из-за неё животные такие вялые! Несмотря на распахнутые окна, в конюшне было очень душно. И влажно: конские бока блестели от пота, мокрые морды жарко дышали в лицо, а от соломы на полу разве что пар не шёл.

Вскоре одежда на мне пропотела насквозь. Хотелось пить и поскорее выбраться на воздух, но прежде нужно было выполнить задание. Однако чем дальше, тем хуже у меня получалось сосредоточиться. Вскоре в голове лениво ползали одни только посторонние мысли, да и тех было раз-два и обчёлся. Видимо, настрой животных постепенно передался и мне, а духота всё только усугубила...

Пройдясь в очередной раз вдоль рядов понурых голов, я обречённо вздохнул, поморщился от укола совести (единственного и какого-то вымученного) и, уже окончательно решив ткнуть в первого попавшегося жеребца, посмотрел на Годзаэмона.

К моему удивлению, сэнсэй был занят. До сих пор я постоянно ощущал на себе его любопытствующий взгляд, теперь же вниманием наставника всецело завладел конь, стоявший в углу, у самого входа. Тот самый, белой масти, единственный на всю конюшню. Голова животного была безучастно опущена, глаза закрыты. Сэнсэй ласково теребил ему гриву и что-то шептал в большое острое ухо. Я подошёл поближе.

— Что скажешь, Сабуро? Таких красавцев только богам дарить! — в голосе Годзаэмона сквозило восхищение, и с моих плеч будто камень свалился.

— Отличный конь! Смирный, статный и вроде повыше остальных… — уже понимая, что спасён, важно начал я, но удержаться не смог: — А что значит: «дарить богам»?

— Во многих святилищах стоят статуи белых лошадей в честь богини Аматэрасу: как известно, она ездит именно на таких. Кое-где даже держат живых, но вообще белый окрас — великая редкость, — как обычно обстоятельно ответил Годзаэмон. Моей оплошности он, кажется, не заметил. — Кантака, любимый конь самого Будды[6], был той же масти. Белая лошадь — гроза злых сил! Есть такое поверье…

Гроза злых сил? Вот так удача! Надо брать: уж к кому-кому, а к Будде с Аматэрасу грех не прислушаться!

Я взглянул на жеребца повнимательнее. По белоснежной в лучах солнца шее (действительно, ни единого пятнышка!) вдруг покатилась волна светлого серебра. Словно что-то почувствовав, конь вскинул понурую голову, тряхнул гривой и недоверчиво уставился на меня одним глазом. Глазом невероятного, лазоревого цвета! То, что шея и бока скакуна совершенно сухи, дошло до меня позже…

— Какие удивительные глаза! Цвета неба! — воскликнул Годзаэмон. Он явно был поражён не меньше моего.

— Поистине чудесный конь, сэнсэй, — подтвердил я, уже не сомневаясь в выборе. — Обратите внимание: в отличие от остальных, он не потеет. Любопытно, почему?

— Эй, как зовут этого красавца и откуда он? — бросил Годзаэмон через плечо и добавил вполголоса: — Жаль, что весной его здесь не было…

Старик-конюший будто того и ждал. Вот только стоял в воротах, как уже кланяется сэнсэю:

— Имени до сих пор не дали, господин! Позвольте, я объясню…

Необычный конь появился в Рикугиэне в прошлом месяце. Неудивительно, что мы с сэнсэем видели его впервые. Двух скакунов редкой белой масти принесли с собой голландцы — в дар сёгуну. Принесли в самом прямом смысле!

— Можете себе представить? Из Нагасаки в Эдо — на руках! — притворно ахнул конюший и дважды кивнул разинутым ртом, как бы призывая разделить с ним удивление.

На лице сэнсэя не дрогнула ни одна жилка, а вот моя челюсть поползла вниз — в изумлении от услышанного. Рот старик прикрывал, как положено, ладонью, но к счастью я успел заметить торчащие через один полусъеденные зубы. Тем и спасся: предательница-челюсть мгновенно захлопнулась. Сохранить перед слугой лицо тем не менее не вышло — выдали вытаращенные глаза.

Конюший тут же опустил голову, прижал руки к бокам и низко поклонился, при этом подозрительно кашлянув. Затем встал навытяжку, хитро покосился на меня и как по писаному оттарабанил следующее.

...Когда в Нагасаки пришёл первый в этом году голландский корабль, среди портовых чиновников поднялся переполох. В списке подарков для сёгунского двора, среди ставших давно привычными европейских часов, зеркал, картин и прочего, были указаны два коня редкой белой масти. Доставить их в Эдо своим ходом не представлялось возможным: как известно, дар правителю не должен касаться земли. Так что чиновникам пришлось призадуматься.

Выход, впрочем, был найден. Лучшие плотники изготовили два помоста с рукоятями, выделили носильщиков, назначили ответственных (по одному на каждого коня), и в назначенный день жеребцы шагнули с борта корабля на доски отборного дерева…

— Говорят, те помосты из самого дорогого хиноки[7] были сколочены, — таинственно понизив голос, сообщил конюший. — Господин градоначальник лично пожертвовали! Они те доски для собственного дома отбирали, а вот ведь не поскупились!

— Значит, на помостах несли? — усмехнулся краешком рта сэнсэй. — До первого привала, там их, конечно, опустили. Хотя это не считается, ведь копыта коней не коснулись земли, верно?

— Помилуйте, как можно! — возразил старик. — Носильщиков отрядили с избытком. Пока одни держали, другие отдыхали!

— Из чего следует, что кормили животных там же. Неужели и убирали за ними, держа тяжёлые помосты на весу?

— Истинно так! — заверил конюший. — Ей-ей, не вру. Говорю же: много носильщиков было. Чередовались они, так и донесли…

— Хорошо, а как же один из двух скакунов оказался здесь? — последовал новый вопрос. — Неужели Его Светлость отказались от такого сокровища?

— Точно не скажу… — замялся старик. — Должно быть, поделились. С верным соратником. А вот Янагисава-сама — те, действительно, отказались.

— Неужели? — удивился сэнсэй. — Что-то непохоже: вот же этот конь, прямо перед нами!

— Ездить на нём отказались, — уточнил конюший. — Сказали, больно резв, а в их возрасте сие чревато. Потрепали по гриве, и всё. Даже имя не дали! Оттого и конь не весел: уж четвертый месяц на исходе, а всё грустит. И ест мало. Видите, как исхудал? Вот-вот в клячу превратится!

На клячу жеребец был совсем не похож. Судя по вполне упитанным бокам, от еды он не отказывался. А то, что грустит — верно. Загрустишь тут: четвертый месяц в стойле! У нас даже собаки, когда заболеют или состарятся, без дела с тоски воют. А тут конь! Я представил себя на его месте и мысленно содрогнулся: никто и звать никак, что может быть хуже?

Как оказалось, Годзаэмон думал о том же.

— Решено: его-то я и возьму! — подытожил сэнсэй. — Начнёт служить, сразу оживёт. А там, глядишь, и господин передумает. Сабуро, сделай одолжение: принеси мне шляпу! И свою не забудь: солнце уже припекает, дальше будет только хуже...

***

— Сэнсэй, это правда? Ну, насчёт помостов и прочего? — спросил я, едва мы оказались за воротами усадьбы: Годзаэмон решил опробовать нового коня на просторе. — Мне что-то не верится!

— Байка... — пробурчал наставник, прилаживая сбрую. — Старая байка про слона, только на новый лад.

— Слона? — изумился я. — Настоящего? Разве они в Японии водятся?

— Самого настоящего, с длинным носом и огромными ушами. Говорят, однажды «южные варвары» привезли его в Нагасаки и известили тамошние власти, что это дар правителю Японии. Страной тогда правил Тоётоми Хидэёси. Он только что отстроил в столице роскошный дворец Дзюраку-тэй[8] и присвоил себе титул «Тайко». И то, и другое было неслыханной дерзостью: Хидэёси обосновался на том же месте, где когда-то стоял дворец самого государя Камму, а подобный титул до сих пор носили вышедшие в отставку первые советники Сына Небес, сплошь из благородного рода Фудзивара.[9]

Никто однако и не думал перечить Хидэёси: за ним стояло мощное войско и слава объединителя страны. Вот в Нагасаки и решили, кому правильнее отправить того слона. А дабы польстить могущественному Хидэёси, вспомнили древний обычай, согласно которому дар правителю действительно не должен был касаться земли. И огромное животное, привезённое португальцами, пронесли на помосте через полстраны, до нового дворца Хидэёси в Мияко. Существуй тогда Эдо, дотащили бы и сюда, но, к счастью носильщиков, мысль о строительстве восточной столицы ещё не пришла в голову Иэясу: будущий сёгун, как и прочие князья, тогда служил Хидэёси. Впрочем, лично я считаю, что и эта история выдумка...

— А если нет? — воодушевился я. — Если сто лет назад слона действительно на руках несли? Может, тогда и про коней правда?

— Исключено! — сэнсэй вскочил в седло. — Его Светлость не принимает подарков в виде живых зверей. Лошади не исключение, и голландцы прекрасно об этом знают!

— Тогда откуда… — попытался возразить я, но белый скакун уже пылил по дороге, ведущей на восток. Узнать, каким всё же образом он оказался в конюшне Его Милости, не вышло. Ну да ладно, время ещё будет!

***

Годзаэмон, похоже, увлёкся. Неудивительно, ведь последний раз он ездил верхом ещё весной! Очертания удаляющегося всадника делались всё меньше, пока не превратились в маленькую точку. Пару мгновений спустя не стало и той: за дальней рощей сэнсэй свернул и совсем скрылся из виду.

Что делать? Возвращаться в усадьбу? Почесав вспотевший под шляпой затылок, я решил подождать и вскоре был вознагражден, причем не единожды.

Сначала из-за той же рощи показались две новые точки. По мере приближения стало ясно, что это люди на конях. Ехали они не спеша, видимо, Годзаэмон встретил кого-то по дороге. Хорошо, если знакомого, а если это тот самый осакский колдун? Добрался, наконец, до Эдо, теперь в доверие втирается. А ведь сэнсэй-то без оружия уехал!

Это было первое, что пришло в голову, однако сколько я ни вглядывался, разобрать не то что лица всадников, но даже масть коней не мог. Две мутные точки далеко на дороге, одна вроде повыше… Точно, Годзаэмон! Но кто же этот второй?

Пожалуй, впервые я пожалел, что оставил свои темные очки в комнате: таиться в усадьбе Его Милости было не от кого. Ох, как бы они мне сейчас пригодились! Утреннее солнце било прямо в лицо, глаза начали слезиться от яркого света, а верховые плелись как сонные мухи, и я никак не мог определиться: бежать поднимать тревогу или спокойно дожидаться сэнсэя и его неизвестного спутника…

Вскоре смотреть на дорогу стало совсем невмоготу, пришлось встать к ней — и к солнцу — спиной, проморгаться и вытереть слёзы. И тут я заметил невдалеке служанку, которую посылали на рынок! С большим узлом на палке, перекинутой через плечо, она семенила мне навстречу.

Надо же, как быстро обернулась! Наверное, ближайший рынок в соседней деревне? Вскоре девица стояла напротив:

— Уже уезжаете? Еле успела! А где же вещи? Слуги несут? — затараторила она, не утруждаясь поклоном. — А где Ватанабэ-сама? За лошадьми пошёл? Я вам рыбки купила, как он просил. Давайте, здесь оставлю: чего её взад-вперёд таскать, верно?

Служанка во мгновение ока развязала свой узел, выудила оттуда два свёртка, один изрядный, с торчащими наружу рыбьими хвостами, другой много меньше, и вручила их мне.

— Во втором свёртке момо, свежие — как заказывали! — доложила бойкая девица. — Не знаю, правда, зачем они вам, в дорогу лучше сливы брать или виноград! Ну да моё дело маленькое. Захотите винограда — заглядывайте, я в этот раз много купила, а то прежний запас как-то быстро кончился...

— Что значит «зачем»? — удивился я, но служанку уже поминай как звали. Ладно, сами разберёмся... Первым делом надо рыбу проверить: вдруг подпорчена?

— Эй, куда? Мы так не договаривались! — прямо под ногами с возмущённым видом приплясывал Тамаси. В обнимку с тубусом. — Рыба — моя!

— Ты же вроде спать пошёл? — удивился я столь неожиданному появлению. — Или разбудил кто?

— С вами поспишь... — послюнявив палец и ткнув им вверх, мой приятель плотоядно облизнулся. — Зюйд-Вест, уразумел? Я рыбный дух за версту чую! Давай сюда свёрток!

Воздетый к небу перст выглядел внушительно. Я с удивлением отметил, что некогда мозолистая, рука старого морского волка по-прежнему крепка, но ухожена, а кривоватые ногти тщательно подрезаны.

— Так ты на запах пришёл? Ну и нюх: как у собаки! — засмеялся я. — Вот только шиш тебе: надобно прежде Годзаэмону свёртки показать, чтоб удостоверился. Служанку на рынок не я посылал, так что терпи!

Тамаси насупился, однако тубус со свитком из рук не выпустил. Мне вдруг стало неловко за свои слова:

— Ну, не сердись! Про собаку я не со зла. Вон сэнсэй едет, я только покупки ему покажу и сразу же тебя угощу.

— Слепая камбала! Это самураи какие-то, — загородившись ладошкой от солнца, Тамаси смотрел мне за спину. — Ого! Кажись, Кауму твоего ненаглядного ведут…

— Кто? Где? — я обернулся, вглядываясь в приближающихся издалека всадников. Лиц разобрать не смог, но оба коня определённо были тёмной масти, какой именно — поди пойми. Нет, Уголёк вроде повыше…

— Дурак ты, и шутки у тебя такие же! — воскликнул я в сердцах и лишь теперь ощутил, что свёрток с рыбой заметно полегчал. — Эй, а как же заповеди?

— Ничего, замолю! — донеслось из-за закрытых ворот. — Оступился, с кем не бывает? А дурак не я. Как там у вас говорят? Разуй карман и …держи глаза шире!

***

Тамаси не соврал. Вскоре мне удалось опознать обоих всадников. Люди из свиты Его Милости — их имён я не знал, но лица были знакомы. Обнаружился и Уголёк: моего коня вели сзади, на поводу, просто самураи заслоняли его собой! Против солнца заметить это было непросто, но мой приятель оказался куда как глазаст!

Подлая кража была прощена — на радостях я только что не плясал, еле сдерживаясь, чтобы не кинуться навстречу неторопливым верховым. Мысли о беспечном Годзаэмоне, коварном колдуне, заморских конях и свежих персиках разом куда-то подевались, уступив место одной-единственной: что с Угольком, как он перенёс долгий путь…

— Принимайте вашего Кауму! — широкая натруженная ладонь протянула мне поводья.

— Живым, здоровым и почти отдохнувшим, — лицо второго самурая тронула лёгкая улыбка, — по чести сказать, не больно он устал: всю дорогу бежал налегке...

— Прибыли ещё заполночь, — пояснил первый, постарше. — С утра доложились господину, затем сразу к вам.

— Каума полдороги вперёд рвался, — улыбка сделалась шире, — не хотел в хвосте плестись. Потом смирился…

— Накормлен, напоен, — старший был краток. — Дорогу до Кофу выдержит. Простите, нам пора возвращаться! Да, вот ещё: приказано передать лично…

Самурай вручил мне небольшой и на удивление лёгкий узелок-фуросики, после чего гости развернули коней, с которых так и не слезали, и поскакали прочь.

Наконец-то я смог обнять Уголька — пока никто не видит! Сомнений в том, что он соскучился, не было: конь осторожно положил голову на моё плечо и замер. А перед этим приветливо ткнулся мордой в грудь...

Так мы и стояли: обняв коня за шею, я гладил чёрную как смоль гриву, шептал в расслабленное ухо всякие нежные слова и слал своему любимцу ласковые мысли. Уголёк добродушно пофыркивал в ответ. Он тоже был счастлив!

Уединение наше длилось недолго: вскоре его нарушили знакомые звуки. Под приглушённый землёй бойкий стук копыт возвращался Годзаэмон.

— Чудо, а не конь, Сабуро! — воскликнул сэнсэй, спешившись. И добавил, окинув взглядом Уголька: — Как и в прошлый раз, ты сделал верный выбор!

Напоминать, кто выбрал белого скакуна, я не стал. В конце концов, какая разница? Важно, что Годзаэмон с конём друг другу понравились!

Сэнсэй тем временем занялся осмотром Уголька. Делал он это крайне внимательно, я же вовремя вспомнил о рыбной недостаче: один из двух свёртков, лежащих на траве рядом с узелком-фуросики, похудел едва не на четверть, и это бросалось в глаза. Последствия тамасиного вероломства нужно было срочно исправлять.

Порядка ради взглянув на белого коня (тот спокойно щипал траву на обочине дороги), я понял, что делать. Встал между Годзаэмоном и свёртками, присел, обеими руками загрёб как можно больше травы и изо всех сил дёрнул пучок, сопроводив сие действие громким вопросом:

— Как там Каума, сэнсэй? Выдержит дорогу?

В ответ донеслось неразборчивое бормотание: наставник осматривал копыта Уголька. Низко склонившись и, главное, ко мне спиной!

Боясь спугнуть удачу, я подхватил свёрток с рыбой и принялся набивать его травой. После чего расправил пошире торчащие хвосты, сунул второй свёрток подмышку заодно с узелком — позже гляну, что там — и с чувством огромного облегчения направился к сэнсэю. Тот как раз поднялся на ноги и, наконец, ответил, скользнув равнодушным взглядом по свёрткам, на мой вопрос:

— Каума полностью здоров. Копыта не сбиты, сменить умаварадзи, и можем ехать! Признаться, я ожидал худшего…

— Всё хорошо, что хорошо кончается, — невпопад бросил я, не зная, куда деваться от нахлынувшего вдруг стыда. Что-то будет, если подлог обнаружится?

— Ещё одна заморская поговорка? — поднял брови Годзаэмон. — Отлично сказано, надо будет запомнить.

— Пойдёмте уже за вещами! — предложил я, мысленно умоляя совесть потерпеть, и как мог выразительнее посмотрел на ворота. — Нам ещё коням обувку менять. Да и напоить их не помешает!

Сэнсэй одобрительно кивнул и взял обоих скакунов под уздцы:

— Ступай вперёд и скажи, чтоб открыли ворота. Стучать не стоит: сбоку калитка, она не заперта.

Я со всех ног устремился вперёд, но в этот миг за спиной раздался насмешливый оклик:

— Эй, Сабуро! А ты уверен, что съешь столько рыбы?

В другой раз я непременно поддержал бы шутку, но сейчас лишь мотнул головой и поскорее прошмыгнул в калитку…

***

Кони были ещё раз тщательно осмотрены: сэнсэй, сославшись на собственный скромный опыт, привлёк к этому делу пожилого конюха.

Донельзя польщённый, старик отнёсся к поручению крайне ответственно и первым делом спросил, собираемся ли мы по пути где-то ночевать. Услышав, что не собираемся, сказал, что насчёт белого никаких сомнений нет, и сосредоточился на Угольке. Проверил состояние копыт, ощупал суставы, долго хлопал по разным местам, даже живот помял и зачем-то заглянул коню в рот. Заметив на крупу рваный шрам, покачал головой, уточнил, когда Уголёк был ранен, сколько дней добирался до Эдо, как именно и когда точно прибыл. Затем что-то прикинул в уме и, наконец, заключил, что дорогу до Кофу по такой жаре конь выдержит, но только если его сильно не гнать, не перегружать и как можно чаще поить.

Выяснив, сколько у нас поклажи, конюший посоветовал всю её навьючить на белого скакуна. На замечание Годзаэмона, что вместе со мной пара мешков будет весить столько же, сколько один взрослый человек, старик твёрдо возразил, что чем легче будет Угольку, тем лучше, а белый такой груз наверняка выдержит, потому как родом он из тех краёв, где из-за вечной жары даже деревья не растут, а вокруг один песок. Где это, конюший не знал, сказал только, что далеко на западе, а порода называется «перуси»[10].

— Хорошо, так и сделаем! — согласился Годзаэмон. — То-то я гляжу: конь почти не потеет, только лоснится немного. А он, оказывается, вон откуда! Это всё объясняет…

Меня вдруг осенило: масть заморского жеребца напоминала белую мякоть чудесного плода-персика. Так и буду про себя его звать! Персик и Уголёк, белое и чёрное — чем не малая частица Великого Равновесия?

...Вскоре на каждом из восьми копыт красовалась новёхонькая обувка из соломы — конюший лично проследил, как крепят умаварадзи его помощники. К сёдлам приторочили по две объёмистые фляги с водой. Ворота были распахнуты, кони готовы к дороге. Слуги вынесли наши вещи и по распоряжению сэнсэя споро навьючили их на Персика, ни много ни мало, две пары тюков! Мне досталась только котомка, да и та моя собственная, со сменной одеждой и обувью. Там же обосновался и Тамаси с тубусом...

Узелок, что передали самураи, я сунул за пазуху, а вот куда пристроить свёртки с рыбой и персиками, не знал и уже трижды пожалел о набитой объёма ради траве. От рыбных припасов зависела судьба свитка, но сказать об этом я, разумеется, не мог. На помощь пришёл один из слуг: он протянул мне небольшой пустой мешок с княжеским гербом. На радостях я сунул туда и котомку, и рыбно-травяной свёрток, запоздало сообразив, что персики уже не лезут, и теперь растерянно топтался на месте, не зная, куда их девать…

— Что там у тебя, Сабуро? — нахмурился до сих пор терпеливо ждавший Годзаэмон. Сам он давно уже сидел в седле. — Выглядишь неподобающе. Оставь слугам, и поехали: время не ждёт!

— Это момо, сэнсэй! — промямлил я, краснея от стыда. — Может, к вам положить?

— Дай сюда! — приказал наставник.

Передавая свёрток, я испытал настоящее облегчение. Чёрт с ними, с персиками! Больше всего мне сейчас хотелось убраться отсюда куда подальше: головы стоявших поодаль конюха с помощниками были опущены, но я кожей чувствовал, что на их лицах блуждает ухмылка!

Годзаэмон, однако, не спешил. Пристроив злополучный, уже изрядно помятый свёрток на луке седла, он заглянул внутрь, выудил оттуда что-то мелкое, молча протянул мне и тронул поводья. Мысленно выругавшись на себя, я не глядя зажал кулак и вскочил на коня, проклиная свою нерасторопность.

... Наставник ехал неспешной рысью, но перевести дух мне удалось не сразу. Ощущение насмешливых взглядов в спину окончательно исчезло, лишь когда позади закрылись ворота. Удручённо вздохнув, я разжал ладонь. На ней лежал кривоватый шарик размером со сливу, жёлтого цвета с красными прожилками..

— Что это, сэнсэй? _— крикнул я, нагоняя Годзаэмона.

— Местный момо, — рассмеялся тот, обернувшись. — Спелый, как ты просил!

— Такой маленький и уже спелый? — я впился в плод зубами. — Но позвольте, он же твёрдый и ...совсем невкусный!

— А где ты видел другие? В Фусими? Господин говорил, что там они крупнее и слаще, а самые вкусные в Кисю и дальше на западе. Но даже тамошним момо далеко до китайских: те — огромные, белые, мягкие и прямо тают во рту! По крайней мере, так утверждают в старых рукописях: когда-то многие японцы плавали за море…

— В Фусими, — пробормотал я, окончательно убедившись, что Годзаэмон напрочь забыл, чем нас угощали в усадьбе у Обезьяньего моста.

— Знаешь, китайцы считают, что древесина момо способна отгонять злых духов, — задумчиво продолжил сэнсэй. — Из неё делают особые дощечки и в первый день Нового года вывешивают на воротах. Говорят, одна такая дощечка отводит глаза сотне бесов, им чудится, что на месте дома пустота! А ещё китайцы называют момо «плодом Бессмертных»…

«Молодильные персики! — пронеслось в голове. — Вот отчего хозяева зачарованной усадьбы в долгожителях ходят!»

Может, и дощечка на воротах была, не помню, хотя если у них там целый сад, не то что дощечку — сами ворота можно целиком из персика срубить! И не только ворота... Так что бесы бесами, но и люди о существовании той усадьбы не подозревают. Никто, в ком есть хоть частица зла, её не видит, и всё благодаря персикам! Редким же своим гостям старик со старухой память стирают... Непонятно только, почему нам с Тамаси оставили? Его, может, просто не заметили, а меня, выходит, снова в гости ждут? Зачем? Эх, вот бы у них опасный свиток спрятать! Жаль, он нам самим надобен, иначе до убийц Соана никак не добраться...

***

Примечания:

1. Би́нго (яп. Би́нго-но Ку́ни) — историческая провинция на западе Японии, занимавшая восточную часть современной префектуры Хиросима.

Ки́сю - другое название провинции Ки́и (яп. Ки́и-но Ку́ни) на территории современных префектур Вакаяма и Миэ.

2. О «персидских яблоках» на Руси в те времена знали лишь немногие, да и то больше понаслышке.

3. Те груши, о которых Сабуро знает со слов отца и по картинкам, появятся в Японии спустя без малого два столетия. В описываемый период в стране культивируют исключительно азиатские сорта с шарообразными, а не грушевидными плодами.

4. Ори́за (лат.) — рис.

5. Райст (голл.) — рис.

6. Согласно легенде, белый конь по имени Канта́ка участвовал во всех основных событиях жизни принца Гаута́мы (будущего Будды Шакъяму́ни). После кончины хозяина Кантака умер от горя, а позднее переродился человеком, сумел достичь просветления и ушёл в Нирвану.

7. Хино́ки (яп.) — кипарис.

8. Дзюра́ку-тэй (Дзюра́ку-дай) — дворец в Киото, служивший в 1587—1595 годах личной резиденцией Тоётоми Хидэёси, а затем двух его племянников. Стоял на месте бывшего императорского дворца эпохи Хэйан.

9. Фудзива́ра — могущественный род, представители которого на протяжении всего японского средневековья занимали высшие посты при дворе императора.

10. Пе́руси (яп.) — персидская порода.

Глава 16. Лицо врага

Утро 22-го дня 7-й Луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Предместья Эдо.

Об узелке, что вручил самурай из княжеской свиты, я вспомнил, лишь когда поместье Рикугиэн скрылось из виду. Сунул руку за пазуху и вздрогнул: показалось, что на груди пусто! Но нет — фуросики был на месте, просто я принял его за складку одежды. Небольшой, слегка выпуклый предмет внутри платка почти ничего не весил, а тонкая ткань на ощупь ничем не отличалась от той, из которой было сшито моё летнее кимоно.

С трудом превозмогая любопытство, я понадёжнее пристроил узелок в густых лохмах конской гривы и не спеша распустил концы.

Как удалось удержаться в седле — Бог весть! Ледяная волна самого настоящего, нутряного страха окатила меня сверху донизу, стоило лишь вскользь заметить то, что скрывали складки ткани. В голове помутнело, тело во мгновение ока сделалось ватным, а потом и вовсе исчезло. Ни рук, ни ног — остались только глаза, но и те оцепенели при виде пустых очей, что глядели в небо из гущи чёрных волос!

В небо? Нет, в упор, будто оценивая. Румяные щёки, удивлённо приоткрытые алые губы, вопросительно приподнятые брови и, главное, цепкий взгляд пустых, казалось бы, глазниц — я мог бы поклясться, что уже видел его, причём совсем недавно!

«Врага нужно знать в лицо, внучек!»

Из развёрнутого платка на меня смотрел Момотаро! Строго и одновременно насмешливо — точь в точь, как тогда в Осаке, на только что купленной красной картинке! Этот взгляд накрепко врезался в память, хотя я видел его лишь однажды, да и то мельком. Время от времени белое лицо подрагивало, вторя неспешному бегу коня, и от этого делалось по-настоящему жутко. Искусно сделанная личина словно кивала мне, обещая недоброе…

— Сэнсэй, помогите… — простонал я, чувствуя, что вот-вот выпаду из седла.

***

Годзаэмон услышал. Он резко развернул коня и спустя мгновение был рядом. Ещё раньше почувствал хозяина Уголёк: конь остановился как вкопанный и теперь только прядал ушами да ласково поглаживал хвостом мою спину. Успокаивал...

— Так вот она какая! — удивлённо воскликнул сэнсэй, осторожно беря в руки зловещую маску. — Признаться, не ожидал столь тонкой работы. Это тебе с конём передали?

— О чём вы? — пролепетал я. — Это… это…

— Настоящая номэн, причём из дорогих: её делал хороший мастер, — подытожил наставник. — Значит, господин Ота всё же пошёл нам навстречу!

— Господин Ота? Нам? — я не поверил своим ушам. — С чего вы взяли?

— Как с чего? Это же в ней убийца Соана грабил книжную лавку! Тот самый колдун, забыл? Э, да на тебе лица нет!

— Неужели… — пробормотал я, уже чувствуя, как отступает испуг и спадает оцепенение. — Неужели всё так просто?

— Для градоначальника Оты вряд ли, всё же вещественное доказательство. Да не волнуйся ты так: это ещё не сам злодей! Всего лишь его личина. Тут, кстати, и записка имеется…

К тыльной стороне маски действительно был прикреплён небольшой, изящно сложенный лист бумаги. Годзаэмон преспокойно развернул его и принялся читать содержание, щурясь на ярком солнце. Хорошо, что сэнсэй не передал письмо мне... Сейчас я едва ли мог удержать невесомую бумагу: не успев ожить, руки вдруг начали ходить ходуном так, что пришлось спрятать ладони подмышками!

— Что там? — полюбопытствовал я, понемногу успокаиваясь.

— Экий у тебя требовательный вид! — заметил Годзаэмон. — Впрочем, имеешь право:

«…передаю сей предмет в надежде, что Вы сумеете извлечь из него столь необходимую всем нам пользу, касающуюся известного дела. Вы вольны распоряжаться данной уликой в разумных пределах, однако обязаны вернуть её в целости и сохранности по первому требованию. Два других изделия остаются в распоряжении следствия, коим будут приложены все необходимые усилия с целью установления личности владельца…»

Наставник замолчал, бережно сложил листок и выразительно посмотрел на меня:

— Как ты смотришь на то, чтобы познакомиться с одним умным человеком?

— С кем? — растерялся я. — Может, в другой раз?

— С тем, кто нам сейчас нужен! — загадочно улыбнулся Годзаэмон.

— Но как же Кофу?

— Кофу подождёт. Час-другой ничего не решают…

***

— Слышал ли ты такое имя: Манабэ Акифуса[1]? — осведомился сэнсэй, разворачивая коня.

Я промолчал, но ответа, похоже, не требовалось:

— Сейчас ему лет сорок, и половину из них Манабэ верно служит наследнику. Настолько верно, что тот, не успев обжиться в Эдо, сделал Манабэ своим доверенным лицом, выбил ему звание и придворный титул.

— Что же в этом удивительного? — недоумённо спросил я. — Сами говорите: старый верный слуга. Таких и надобно по службе продвигать .

— Удивительного ничего, — согласился Годзаэмон. — Если не считать, что Манабэ — лицедей!

— Вот как? Он что, из простолюдинов поднялся?

— Нет, с происхождением у него всё в порядке. Самурайского сословия, однако назвать его воином не поворачивается язык: изнежен, чересчур говорлив и до неприличия утончён. Хоть и говорят, что у него доброе сердце, особыми талантами Манабэ не блистает. Кроме одного: с веером управляется не хуже, чем наш Ямамото с мечом!

— С каким веером? — не понял я. — С боевым?

От громкого хохота вздрогнули кони, но хохот перерос в безудержный гогот, потом в смесь хрипа и хрюканья и никак не кончался. Годзаэмон хохотал бы до посинения, не протяни я ему флягу с водой — она и спасла сэнсэя. Он пил, пока не унял сотрясавшую его дрожь, после чего ещё долго утирал слёзы.

— Прости, Сабуро... Представил напомаженного Акифусу на поле брани и не смог удержаться!

Наставник ещё пару раз хрюкнул в ладонь и поведал следующее.

Оказывается, этот самый Манабэ до сих пор не забросил своё лицедейство. Несмотря на высокую должность, частенько выступает перед обитателями сёгунского дворца и их гостями. Развлекает и высоких чинов бакуфу, причём пользуется большим успехом. Для выступлений любимца наследник содержит целую артель, ведь в саругаку[2] на главного исполнителя работает не один человек…

— Наши правители издревле благоволят лицедеям. Началось всё с сёгунов дома Асикага: при них то, что прежде называли «обезьяньей музыкой», стало утончённым искусством, — продолжил сэнсэй. — А уже Тайко Хидэёси не брезговал лично выступать перед гостями с веером в руке! Говорят, недоброжелатели за глаза величали его «обезьяной» из-за некрасивого, морщинистого лица. Возможно, имелась и иная причина… Смотреть саругаку любил и Токугава Иэясу. Исполнял ли сам — не знаю, слухи ходят разные, но достоверно известно одно: при нём покровительство лицедеям окончательно стало считаться достойным воина занятием. С тех пор многие даймё и почти все последующие сёгуны опекали и опекают лучших исполнителей. Денег при этом не жалеют. Ещё при Хидэёси выделилась «Большая Четвёрка»[3], четыре главные школы Но — с некоторых пор этим коротким словом заменили прежнее не слишком благозвучное название.[4] Примерно полвека назад впервые заявила о себе новая школа, Кита-рю[5]. Её пестовали ещё дед и отец нашего сёгуна, а сейчас опекает наследник — по совету своего слуги Манабэ. Не удивлюсь, если вскоре Большая Четвёрка станет Пятёркой — учитывая, как быстро Акифуса идёт в гору. Хотя какой он теперь Акифуса? Этидзэн-но Ками[6] — звучит?

— Так мы что — к этому самому «ками» едем? — догадался я. — А зачем?

— Ну что ты! — рассмеялся Годзаэмон. — В замок Эдо нас никто не пустит. И хотя я знаком с Акифусой, сомневаюсь, что сам он об этом помнит. Наш путь лежит совсем в другое место и к более умному человеку.

— А зачем вы тогда обо всём этом рассказывали? — растерялся я. — Саругаку, то бишь «Но», сёгуны, четыре школы…

— Чтобы ты имел хотя бы общее представление, о чём пойдёт речь, — был ответ.

***

«Умного человека» звали Акамацу Нагаёси. Сэнсэй познакомился с ним в Кофу, когда наследник со своей челядью готовился к переезду в сёгунский дворец. Князь Янагисава поехал знакомиться с новой вотчиной и взял Годзаэмона с собой. Первым делом бывший и будущий хозяева Кофу уединились, и их свиты оказались на какое-то время предоставлены сами себе.

— Тогда-то мы и разговорились с Акифусой. Собственно, это была моя единственная с ним встреча, — поделился сэнсэй. — Не скажу, что Манабэ мне понравился: слишком уж женственен. И болтлив. Однако с его товарищем мы сблизились, хотя тот, можно сказать, вообще не от мира сего…

Выяснив, что собеседник не слишком разбирается в тонкостях лицедейского искусства, Манабэ быстро охладел к моему наставнику. А вот присутствовавший там же Акамацу разглядел в Годзаэмоне родственную душу. Несмотря на то, что сам он в прошлом играл в постановках Но и являлся выходцем из покорившей сердца самураев школы Кита-рю, настоящей его страстью были древняя история, литература и поэзия — всё то, чем увлекался сэнсэй. В дальнейшем они подружились, и Годзаэмон не единожды гостил в доме Акамацу.

— Видишь ли, Сабуро, стоило мне увидеть номэн, которую передал тебе господин Ота, сразу вспомнился Акамацу Нагаёси. Выступления он давно оставил, но по-прежнему сотрудничает со школой Кита-рю и со своим высоко взлетевшим товарищем — я имею в виду Манабэ Акифусу. Подобно учёному, Нагаёси изучает старинные книги и рукописи, но делает это с единственной целью: ищет упоминания о забытых постановках прошлых веков. Собирать сведения приходится буквально по крупицам, и в этом деле он чрезвычайно преуспел: помимо прочего, на его счету четыре творения великого Кандзэ Мотокиё[7], которые считались давно утерянными…

— А потом что? — я по-прежнему не понимал, чем нам может помочь приятель сэнсэя и при чём тут маска Момотаро.

— Затем старинная постановка обретает новую жизнь. Согласись, благородное занятие? На досуге Нагаёси сочиняет и собственное, причём кое-что из его работ пользуется успехом. Надо сказать, это целое предприятие. «Тараном», если можно так выразиться, выступает Манабэ. Пользуясь своим положением, он лично представляет лучшие части будущей постановки при дворе сёгуна. Любителей искусства саругаку в замке Эдо хоть отбавляй, но лишь избранные имеют возможность лицезреть игру первого помощника самого наследника. Если увиденное нравится высокопоставленным зрителям, а промашек у Манабэ ещё не было, в Кита-рю ставят всё произведение целиком. Дело довершают слухи: всем — от удельных князей до богатых купцов — хочется воочию лицезреть действо, которое хвалят на самом верху. Не знаю, кто это всё придумал, но дело крайне выгодное!

— Сэнсэй, то, что вы поведали, очень любопытно, — вздохнул я, будучи совершенно уверен в том, что наставник понапрасну тратит время,— но какая нам с этого польза?

— Ах да, о главном-то я и не сказал! Мой знакомый — большой знаток и собиратель номэн. В его личном собрании несколько десятков ценнейших образцов, некоторым из которых по триста лет! Акамацу знает о них всё: какой мастер и когда вырезал, кто в них кого играл и так далее. Уверен, он сможет дать нам дельный совет!

— Так это совсем другое дело! — воодушевился я. — Но разве люди господина Оты не занимаются тем же самым в Осаке? Ведь в их распоряжении две другие личины…

— Непременно занимаются, — ответил Годзаэмон. — Рыскают по мастерским, опрашивают резчиков, коих в Кинки множество. Да только между допросом и дружеской беседой огромная разница. Несчастному мастеру, которого оторвали от дела, более всего хочется, чтобы его поскорее оставили в покое. Если он не имеет к предмету расследования никакого отношения, то ничего толком не расскажет. Если имеет — тем более будет молчать. А такой увлечённый человек, как Акамацу Нагаёси, не успокоится, пока искренне не поделится с нами всем, что знает. Сейчас ты сам в этом убедишься: мы уже на месте.

***

«Скромному исследователю истории Саругаку-Но», как назвал себя господин Акамацу, на вид было где-то под сорок, однако держался он с нами совершенно непринуждённо. Несмотря на то, что мы явились без приглашения, встретил более чем радушно, и вскоре я чувствовал себя не гостем, а кем-то вроде близкого родственника. Годзаэмон, судя по довольному виду, испытывал похожие ощущения. Единственное, что немного мешало, это тёмные очки: сэнсэй лично проследил, чтобы я надел их ещё у ворот, «дабы не множить без надобности предметы обсуждения».

Обитал бывший лицедей, а ныне историк, в отдельном уютном домике при каком-то храме, название которого осталось мне неизвестным: прочитать витиеватую надпись над закрытыми воротами я не сумел, а спросить сэнсэя не решился. Он, похоже, был здесь частым гостем: отворивший калитку монах пропустил нас, не задав ни единого вопроса…

Господин Акамацу, хотя и брил голову наголо, на монаха был вовсе не похож. Худощавый, живой и подвижный, он скорее производил впечатление учителя, который без ума от предмета, который преподаёт. Сумасшедшая насмешливая искорка, то и дело мелькавшая во внимательном взгляде его умных глаз, как нельзя более соответствовала образу. Образу учёного человека «не от мира сего».

Первым делом нам была предложена большая чаша с виноградом, и я сразу пожалел, что не последовал совету бойкой служанки из усадьбы Рикугиэн! Крупные жёлтые ягоды оказались весьма вкусны, а вскоре подоспела и некая «Живительная Прохлада Западных Окраин»: на первый взгляд — просто холодный чай, обычный в этих краях летний напиток. Господин Акамацу лично «заварил» его у нас на глазах в большом кувшине. Тонко расписанный в духе «гор и вод», сосуд напоминал драгоценную вазу, к которой приделали длинную, изящно изогнутую рукоять. Вроде бы вычурное, название напитка метко отражало суть: необычный чай превосходно утолял жажду. Он имел особый, приятно кисловатый вкус и нежный, немного терпкий запах: в кувшине-вазе вперемешку с кусками льда плавали жёлтые ломтики некоего плода. Потчуя нас, хозяин небрежно обронил, что ломтики эти — «дзанбо из земли Тикудзэн»[8]. Сказанное внушало почтение: Тикудзэн — это на острове Кюсю, считай, другой конец страны!

Несмотря на жару снаружи, в доме было на удивление прохладно: строение стояло в тени вековых деревьев с густыми кронами, а окна и двери здесь держали открытыми настежь.

Лёгкий ветерок, гуляющий по комнате, освежал, удивительный чай бодрил — всё это в сочетании с не по-монашески мягкими подушками, на которых мы расположились, располагало к доброй беседе.

Начал её, отмахнувшись от попыток сэнсэя извиниться за «наглое вторжение», сам хозяин:

— Ах, Ватанабэ-сама, не передать словами, до чего же хорошо видеть вас живым и здоровым! Ходили ведь слухи, что вы, так сказать, героически пали от злодейской руки!

— Что было, то прошло, дорогой господин Акамацу, — отвечал Годзаэмон. — Молитвами и снадобьями храма Окуноин, что стоит на священной горе Коя я, хвала богам и буддам, ныне полностью исцелён. Великодушно простите, что вломились к вам, не уведомив, да ещё и с самого утра, но ведь мы не просто так…

— О чём вы! Радость, единственно радость испытываю я от встречи с моим драгоценным другом и его юным спутником, с коим — уверен — мы также подружимся. Особенно если юноша любознателен и питает хотя бы малую страсть к тайнам истории!

— «Питает» — не то слово: Сабуро этим просто бредит! — подхватил слова хозяина сэнсэй. — Собственно, именно тайны истории и привели нас в вашу гостеприимную обитель…

Господин Акамацу истолковал услышанное по-своему:

— Какое удивительное совпадение! Ведь благодаря моим неустанным трудам буквально намедни в Поднебесной[9] стало на одну тайну меньше, и вы — первые, с кем я готов поделиться своим новым открытием!

— Прошу вас! — воскликнул Годзаэмон. — Мы просто сгораем от любопытства, верно, Сабуро?

Я охотно кивнул: наставник говорил искренне, а кратчайший путь к ответам на наши незаданные ещё вопросы, разумеется, заключался в том, чтобы прежде дать высказаться хозяину…

— Вот, полюбуйтесь! — перед нами возник почти игрушечный столик с развёрнутым на нём свитком. Пожелтевшие от времени ветхие края красноречиво свидетельствовали о почтенном возрасте рукописи, а громкий, срывающийся голос хозяина — о его крайнем возбуждении. — Это дневник одного из приближённых Ёсинори. Да-да, того самого «злого сёгуна» из дома Асикага.[10] Подручный жестокосердного правителя едва не рыдает после просмотра «Гио в тюрьме»!

— Гио? Знаменитая сирабёси, впечатлившая своими танцами самого Киёмори?[11] — поднял брови Годзаэмон. — Но позвольте: разве она сидела в тюрьме? Я читал «Хэйке Моногатари» давным-давно, однако кое-что запомнил. В награду за благосклонность Гио попросила Киёмори провести в свою родную деревню, страдавшую от засухи, воду. Желание красавицы было исполнено: говорят, тот канал существует до сих пор. Когда Киёмори охладел к Гио, та ушла в монахини вместе с матерью и сестрой. Вроде бы в Сага Одзёин[12]… Нет, про тюрьму там определённо ничего не было!

— Именно, мой начитанный друг, именно! — радостно воскликнул господин Акамацу. — Мы имеем дело с совершенно новой историей! Замечу, что до сих пор о подобном названии никто и слыхом не слыхивал! Понимаете, какое сокровище я обнаружил? Подумать только: «Гио в тюрьме» — каково?

— От всего сердца поздравляю с очередным открытием! Уверен, оно не последнее. Но что же красавица делает в узилище? Какое преступление приписали несчастной?

— Нет-нет, преступником здесь выведен её отец. Гио навещает его в темнице. Последнее свидание перед казнью…

— Что же такого натворил родитель? — сэнсэй, кажется, не на шутку увлёкся. — Кого-то убил?

— Наоборот, Ватанабэ-сама: отпустил невиновного!

— И за это его приговорили к казни? — изумился Годзаэмон. — Отец Гио, если мне не изменяет память, был кэнином[13] дома Тайра. Он имел право судить? Судья оправдал подсудимого... Такое редко, но всё же случается…

— В данном случае сочинитель сделал его тюремщиком…

— Неужели? Это меняет дело: тюремщик выпустил осуждённого из-под стражи, налицо должностное преступление! — нахмурился Годзаэмон. — Но почему он посчитал, что преступник невиновен?

— Сие, к сожалению, неизвестно. В дневнике описаны лишь впечатления от увиденного. Потрясение от блестящей игры, но ни автор, ни исполнители не названы…

— Что же так потрясло зрителей? — задумался сэнсэй. — Об этом что-нибудь говорится?

— Гио проделала долгий путь и выбилась из сил, однако к приговорённому отцу её не пускают. Она рыдает, и стража предлагает ей заплатить: не деньгами — танцем! Превозмогая себя, девушка соглашается. Танец великолепен, но стражники заставляют Гио плясать до изнеможения. В конце она падает от усталости, и выясняется, что все её муки — ради кратких мгновений встречи с любимым родителем. Они успевают перекинуться парой слов, после чего отца казнят!

— Потрясающая история… — произнёс Годзаэмон, помолчав. — Вы, как обычно, собираетесь восстановить всё действо?

— Увы, Ватанабэ-сама, увы! Восстановить не получится: слишком мало сведений. Разве только переписать всё заново…

— Блестящая мысль! — воодушевился сэнсэй. — Только никаких призраков с демонами, чтобы зритель смог примерить на себя долю несправедливо приговорённого!

— А зрительницы пережили мучения Гио! — подхватил господин Акамацу. — Вы совершенно правы: гэндзай[14], только гэндзай! Свобода и плен, мучитель и жертва, родитель и дитя… Последствия выбора, наконец! Если всё это как следует обыграть…

— Выйдет восхитительно! — подтвердил Годзаэмон. — Кстати, почему бы не повторить приём из «Морихисы»[15], ведь эти две истории в чём-то перекликаются? Будет лучше, если в конце восторжествует справедливость.

— А что? Прекрасная мысль: допустим, во время мучительного танца Гио молит Всемилостивейшую Каннон о спасении отца. И когда палач поднимает свой меч, всё озаряется светом, орудие убийства вываливается у него из рук… Нет, пусть лучше раскалывается на куски! Да! На мелкие кусочки! Они летят в зал, это осколки, омрачавшие сердца! Стражники раскаиваются, палач рыдает. Образумились и в верхах: появляется правительственный гонец с бумагой о помиловании! Судья , вынесший несправедливый приговор, кончает с собой. В конце все танцуют...

— Боюсь, это уже слишком, — покачал головой сэнсэй. — Я о самоубийстве представителя закона. Зритель не поймёт: судья на службе, стало быть, его жизнь принадлежит не ему, а господину. И танцевать в конце должна только Гио, ей это на роду написано. А стражникам и палачу лучше вернуться к исполнению своих прямых обязанностей, увольнительную им никто не давал. Про гонца вообще молчу: у него даже время казённое. Прискакал, передал, вернулся в расположение. Вас кто смотрит? Воинское сословие! А вы из самураев каких-то девиц делаете. Пускай лучше поют. Хвалу Каннон, а заодно — мудрому начальству. Вот тогда произведение ваше непременно оценят.

— Действительно, что-то я увлёкся! Дзэами[16] бы такое наверняка не одобрил... Что же, будем работать, мой дорогой друг, будем работать! С учётом всех тонкостей нашего ремесла. Ваших замечаний, разумеется, тоже. Постойте, — хозяин дома всплеснул руками. — Вы же вроде по делу приехали? Что у вас?

Я облегчённо вздохнул. Наконец-то! Быть свидетелем того, как рождается история очередного лицедейства было, конечно, забавно. Вот только жизнь раз за разом подкидывает такое, что нарочно не придумаешь. Хотя про явление Каннон и торжество справедливости мне понравилось: и с тем, и с другим я сталкивался самолично и твёрдо знал, что никакая это не выдумка.

***

К делу, однако, удалось перейти не сразу — прежде пришлось пережить бурю восторга. К концу обсуждения будущей «восхитительной постановки» господин Акамацу заметно подустал, но стоило ему увидеть личину Момотаро, как бывшего лицедея словно подменили. С криком «это просто невероятно!» он нацепил маску на себя и …пустился в пляс. Уже молча, будто под неслышную музыку. «Не иначе, молодость вспомнил», — подумал я и покосился на сэнсэя. Тот глядел на происходящее во все глаза, и я последовал примеру наставника.

Ах, какое это было зрелище! Пляска оказалась непохожа ни на что, виденное мною ранее. Медленные и размеренные, движения отставного лицедея оказались изумительно точны и по-настоящему красивы. Его белоснежные носки (плясал хозяин прямо в домашнем платье) скользили по полу, наглаживая и без того гладкие, до блеска натёртые доски. Колени он слегка согнул, а спину, наоборот, выпрямил — да как! Казалось, господин Акамацу в самом деле проглотил пресловутый русский «аршин» и теперь боялся его ненароком сломать.

Откуда взялся веер, я не заметил. Лицедей раскрыл его одним неуловимым движением и поднял над головой, затем положил на левое плечо и посмотрел вверх и немного вправо. Показалось, что нарисованное на маске лицо приобрело иное выражение: до этого «Момотаро» был спокоен и грустен, затем напрягся, словно над чем-то задумался, и сосредоточился на видимой ему одному цели.

Веер незаметно переместился в левую руку, Акамацу взял его за краешек и плавно положил на правое плечо, после чего быстрым точным движением двинул вперед — будто из лука выстрелил! Танцор по-прежнему держал спину ровно, но при этом непостижимым образом понемногу становился выше. Широкий взмах веером вверх-вниз, неожиданный поворот головы — я мог бы поклясться, что нарисованное лицо засветилось торжеством!

«Момотаро» встал в полный рост, веер на моих глазах сам собой сложился (как он это делает, ведь пальцы остались неподвижны?) и исчез в широком рукаве. Господин Акамацу медленно снял маску и поклонился. Удивительное представление окончилось…

***

— Момотаро! Любимая сказка моего детства! — воскликнул уже не искусный лицедей, но прежний восторженный учёный. — Неужели кому-то пришло в голову сыграть её в Саругаку-Но? Это же настоящий переворот в искусстве! Низвержение устоев! Давно, давно пора повернуться лицом к народу! Но кто этот таинственный сочинитель?

— Вот об этом мы и хотели поговорить, Акамацу-сама, — кивнул на маску Годзаэмон. Лицо сэнсэя наконец-то обрело деловое выражение: до этого он был похож на мальчишку, впервые в жизни попавшего на представление. — Скажите, пожалуйста, какие мысли посещают вас при взгляде на сей предмет?

Спешить с ответом хозяин дома не стал. Напустив на себя подчёркнуто озабоченный вид, он первым делом зажёг большую лампу, после чего сдвинул створки перегородок-фусума так, что мы оказались внутри крошечного помещения с глухими стенками, вооружился лежавшим на столике увеличительным стеклом и принялся дотошно разглядывать личину-номэн, в которой только что самозабвенно плясал.

— Крайне необычная работа, — заключил господин Акамацу после тщательного осмотра. — Никогда прежде не видел ничего подобного! Мастер взял за основу ко-омотэ и умудрился, сохранив нежный девичий облик, придать ему узнаваемые черты сразу двух мужских — дзюроку и додзи.[17] Первое, как следует из названия, это лицо шестнадцатилетнего героя, второе — лицо сэннина[18], бессмертного в образе юноши. Додзи олицетворяет собой вечную молодость, дзюроку — напротив, гибель героя в самом начале взрослой жизни. Не знаю, кому это понадобилось, но итог просто потрясает! А самое главное — перед нами определённо Момотаро, эти пухлые румяные щёки ни с чем не спутаешь!

— Да, это Момотаро, — кивнул Годзаэмон — Но вы же сами сказали, что никогда не слышали о посвящённой ему постановке…

— Так и есть, — согласился Акамацу, — Но раз имеется номэн, должно быть и соответствующее произведение! Признайтесь: вы уже его видели? Кто поставил? Наверняка Хосё-рю[19] — им благоволит сам сёгун…

— Вы ошибаетесь: если бы какая-то из известных школ задумала поставить историю о Момотаро, о пропаже стало бы известно властям. Дело в том, что существуют ещё две номэн: на них изображены спутники героя, пёс и обезьяна. Все три проходят как вещественные доказательства по тяжкому преступлению и вот уже почти пару недель находятся в распоряжении следствия. Однако заявлений о краже до сих пор ни от кого не поступало. Судя по всему, никакой постановки не существует, мой дорогой друг…

Господин Акамацу хотел что-то сказать, но так и замер, смешно оттопырив нижнюю губу. Оправившись от замешательства, он задумчиво изрёк:

— Отсутствие заявления — убедительный довод. Вы упомянули о следствии: позвольте узнать, о каком преступлении идёт речь?

— Убийство и попытка ограбления, — поколебавшись, ответил Годзаэмон. К сожалению, я не имею права раскрывать подробности: преступники до сих пор не найдены…

— Преступники? Уж не хотите ли вы сказать, что они, как это говорится, пошли на дело, нацепив на себя целое состояние?

— Вы необычайно проницательны, Акамацу-сама! Однако добавить мне больше нечего.

— Да не нужно ничего добавлять! Это что же за шайка богатеев такая? Вы хотя бы представляете, сколько стоит одна такая номэн? Сколько времени требуется, чтобы её изготовить?

— Хм… Признаюсь, об этом мы как-то не задумывались…

— Так я вам скажу: та, которую вы принесли, это полгода работы. Резчик очень достойный, значит, и цена высокая: самое меньшее тридцать рё. Две другие я не видел, возможно, они проще, но если даже их делали ученики, уважающая себя мастерская, а судя по тому, что я видел, она именно из таких, не продаст их меньше, чем за десять рё. Подчёркиваю: каждую!

— Значит, заказчик потратил не менее пятидесяти рё? — задумался Годзаэмон. — Любопытно, очень любопытно. А вы можете предположить, кто из известных резчиков мог бы выполнить эту работу?

— Назвать поимённо невозможно. Такие мастера есть и в Эдо, но большинство живут в Мияко и в Осаке. В общей сложности человек тридцать, может быть, сорок. Впрочем, вряд ли кто-то из них признается: ведь не зря же на этой номэн отсутствует подпись. Получается, что либо резчик чего-то опасался, либо такова была воля заказчика. И всё же я склонен считать, что дорогостоящие изделия готовили не для того, чтобы повесить на стену. Вам нужно искать не мастера, а заказчика! Даймё можно вычеркнуть сразу: они полагаются на работы известных школ. То же самое и придворные из государевой столицы. Остаются купцы, из очень богатых. Некоторые подражают знати и берут под покровительство саругакуся[20] из числа одарённых, но малоизвестных. Вот там и ищите. Начинайте с трёх главных городов: соглядатаи бакуфу быстро разнюхают, кто решил поставить легенду о Момотаро. Поверьте, долго скрывать такую новинку ни у кого не выйдет: мы, лицедеи, весьма, весьма тщеславны!

***

Примечания:

1. Мана́бэ Акифуса́ (1666—1720) — актёр театра Но, фаворит сёгуна Токугавы Иэно́бу, ставший даймё.

2. Саруга́ку (яп. «обезьянья музыка») — общепринятое старое название театрального искусства Но (яп. «навык, талант»), развившегося, среди прочего, из одноимённых простонародных представлений, где основой действа была пантомима (соответственно, определение «обезьяний» означало «обезьянничанье», «передразнивание»).

3. «Большая Четвёрка» — т.н. «Яма́то сидза́» (яп. «Четыре труппы Ямато» — ведущие объединения исполнителей Но, своего рода школы-гильдии, заслужившие в XIV—XV веках особое расположение сёгунов из клана Асика́га: «Кандзэ́» и «Конпа́ру» из Нары и Киото и провинциальные «Хосё» и «Конго́». Последующие правители страны продолжили покровительствовать этим труппам.

4. С развитием театра Но и появлением строгих сценических канонов смысл термина «саругаку» устарел, и иероглиф «обезьяний» был заменён на омонимичный с более благородным значением. В дальнейшем название «саругаку» повсеместно уступило более ёмкому и благозвучному «Но».

5. Кита́-рю (яп. «Школа Кита») — труппа, основанная Кита́ Ситида́ю (1586—1653), актёром школы Конго, позднее самураем, воевавшим на стороне Тоётоми Хидэёри. После падения в 1615 году Осаки он стал ронином и подвизался в Киото, преподавая столичным куртизанкам основы сценического мастерства. Спустя пять лет сделал головокружительную карьеру, случайно познакомившись с сёгуном Токугавой Хидэта́дой (1579—1632). Благодаря покровительству последнего, Кита-рю вошла в число ведущих школ.

6. Этидзэ́н-но Ка́ми («Владыка [провинции] Этидзэ́н») — с укреплением власти самураев прежние должности губернаторов (яп. «ка́ми») провинций были упразднены, и соответствующий титул стал своего рода почётным званием, которым награждали за особые заслуги в профессии.

7. Дзэа́ми «Кандзэ́» Мотокиё (ок. 1363 — ок. 1443) — выдающийся актёр театра Но, драматург и теоретик театрального искусства, создатель первого в Японии учения об актёрском мастерстве.

8. Дза́нбо — диалектное название плодов помело, принятое в некоторых местностях на западе Японии. Заимствовано из португальского языка.

Тикудзэ́н (яп. Тикудзэ́н-но ку́ни, «Страна Тикудзэн») — историческая провинция на востоке острова Кюсю в западной части современной префектуры Фукуо́ка.

9. Концепция «Поднебесной» была воспринята и творчески переработана японскими неоконфуцианцами, а место Китая в ней заняла Япония.

10. Асика́га Ёсино́ри (1394—1441) — сёгун, правивший с 1429 по 1441 год. Решительный и крайне жестокий, он сумел уничтожить или подчинить все оппозиционные силы, установив режим единоличной диктатуры. Был убит своими вассалами.

11. Сирабёси (яп. «дети белого ритма») — поющие танцовщицы эпох Хэйан и Камакура, выступавшие перед знатью и на торжествах под аккомпанемент барабана и флейты. Характерный образ (мужская одежда в виде красных штанов и, как правило, белых накидок, особый грим, мужские веера и головные уборы) в сочетании с изящными танцами и глубоким содержанием песен, обеспечили сирабёси колоссальный успех, продержавшийся несколько столетий.

Ги́о — знаменитая красавица и танцовщица, наложница Киёмо́ри, главы могущественного клана Тайра, персонаж классического романа «Повесть о доме Та́йра» (яп. «Хэ́йке Моногата́ри»).

12. Са́га Oдзёин — первоначальное название буддийского храма Ги́одзи в районе Са́га-Арасия́ма на западе Киото. Храм фигурирует в «Повести о доме Тайра» как «обитель трагической любви». Сюда, впав в немилость у Тайры Киёмори, сбежала танцовщица Гио, чтобы стать монахиней. Сюда же и с той же целью позднее пришла и её прекрасная соперница Хотокэ́.

13. Кэни́н («гокэни́н») -- так с конца XII века стали называть чиновников низшего и среднего звена из непосредственных вассалов сёгуна.

14. Гэндза́й — жанр, в котором, в отличие от других, рассказывается о реальной, обыденной жизни людей.

15. «Морихиса» — пьеса для театра Но, написанная актёром и драматургом Кандзэ Мотомасой (1394?—1432), старшим сыном Дзэами Мотокиё. В ней рассказывается о том, как молитвы, обращенные к бодхисатве Каннон, спасли приговорённого к казни воина по имени Морихиса.

16. Дзэа́ми «Кандзэ́» Мотокиё, см. примечание выше.

17-18. Стандартные типы масок театра Но и соответствующих им персонажей.

19. Хосё-рю — одна из четырёх старейших школ театра Но. См. примечание выше.

20. Саруга́куся — старое название актёров театра Но.

Глава 17. Мышам на смех

22-й и 23-й день 7-й Луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Тракт Косю-Кайдо.

Добраться в этот день до Кофу нам было не суждено. Не то чтобы беседа с господином Акамацу отняла много времени, однако когда мы покинули обитель учёного лицедея, стояла уже такая жара, что через какие-то три версты я начал опасаться за здоровье Уголька. Кони шли обычной рысью, но он вдруг стал сбиваться с шага. Вроде бы слегка и нечасто, однако это повторилось раз, другой, потом ещё и ещё. Зной между тем усиливался, и Годзаэмон решил действовать согласно известной русской пословице, о существовании которой вряд ли подозревал, потому выразился иначе:

— Недаром говорят: стоит только подумать о завтрашнем дне, как мыши за потолком начинают кататься от смеха[1]… Давай-ка убавим прыть!

Мудрое решение: «тише едешь — дальше будешь». Не хватало ещё, чтобы Уголёк спотыкаться начал: хуже приметы в дороге и быть не может!

— Значит, ночуем в гостинице, сэнсэй?

— Да, коней надо поберечь. Себя тоже: сёкиатари[2] подкрадывается незаметно. Советую достать веер…

Дальше мы ехали шагом, чуть быстрее пеших путников, непрестанно обмахиваясь веерами и обливаясь потом. Через каждые четыре версты, или, по-местному, один ри, останавливались и поили коней. Не забывали и о себе, благо мест для отдыха вдоль дороги Косю-кайдо имелось в избытке.

Чего там только не предлагали! Уголёк с Персиком пили, разумеется, простую воду, первый больше, второй заметно меньше, ну а мы с сэнсэем перепробовали все напитки, что только были у придорожных торговцев: от муги-ю до бива-ёто.[3] Всё подавалось в охлаждённом виде, чему я давно перестал удивляться: ледники в этой горной стране имелись не только у богачей.

В одном месте сэнсэй купил чудесный плод в виде большущего, с две головы, шара — я уже пробовал такие, когда путешествовал с Его Милостью: кожура чёрная и твёрдая, её, конечно, не едят, главное — алая мякоть. Она сладкая, но жажду при этом утоляет отменно. А до чего вкусная — прямо тает во рту! И ещё хрустит. Называется тот плод смешно и точно — «суйка». Будто предлагает поскорее сунуть себя в рот!

...Торговка ловко нарезала мякоть кусками размером с пол-ладони, сложила всё в две бамбуковые корзинки и вручила каждому по деревянной вилочке — с возвратом.

Не знаю, что мне понравилось больше — есть или хрустеть. Наверное, одинаково. Сэнсэй косился-косился (сам он поначалу ел чинно, откусывал понемногу), а потом рассмеялся, махнул рукой и тоже давай хрустеть!

То ли на смех, то ли на хруст из котомки высунул нос заспанный Тамаси. Пришлось незаметно угостить и его. К счастью, Годзаэмону как раз приспичило, и он решил ненадолго отлучиться.

Съев кусок, мой приятель доверительно сообщил, что японское «суйка» означает «водяная тыква», и попросил ещё. Слово «тыква» я слышал от наших казаков, знал, что это такой овощ, но сам его никогда не ел. Тамаси, разумеется, эту мысль услышал и прямо-таки огорошил меня, сказав, что тыкв в Японии полно, причём разных, завезли их ещё португальцы, и фляги с водой, притороченные к нашим сёдлам, сделаны как раз из тыквы. А вообще-то её варят или жарят, причём вместе с кожурой. Надо только верх немного очистить, мякоть выбросить, семечки же непременно отложить: их сушат и едят отдельно!

Пока я осмысливал услышанное, мой приятель разделался с добавкой и попросил ещё «чуток». В корзинке оставалось два последних куска, но жадничать я и не подумал — настолько меня поразило известие об овоще, у которого кожуру едят, а мякоть выбрасывают.

В благодарность Тамаси поведал, что по-голландски «суйка» вовсе не тыква, но дыня. Что любопытно, тоже «водяная». “Ватермелун”, одним словом.[4] Про дыни я тоже слышал но, как и тыкву, пока не пробовал.

Дожевав угощение, Тамаси задумчиво уставился на дремлющих у коновязи Уголька с Персиком. Вскоре выяснилось, что у персов «ватермелун» то ли «харбуз», то ли «карбуз», но это неважно. Важно, что не тыква и не дыня, а — огурец. Причём не простой, а тот, что размером примерно с осла! Почему именно с осла? Да потому что персы настолько любят ослов, что всё большое с ними сравнивают. К примеру, мышь у них просто мышь, а крыса — «мышь величиной с осла»! Правда, как это будет по-персидски, Тамаси запамятовал.

Подумать только, огурцы и мыши размером с осла! От удивления я не сразу сообразил, что слово «харбуз» мне очень даже знакомо. Именно так называл своё любимое лакомство отец!

...Как-то раз мама поставила на стол лукошко морошки, а он и говорит: «Вот представь, сынок, ягоду величиной с это лукошко! В Астрахани такие прямо на земле растут, потому никакой куст не выдержит . Зовётся та ягода «арбуз». Веришь — в жизни ничего слаще не пробовал!» Эх, батя-батя, какова-то тебе доля-судьбинушка выпала? В чём она сейчас — в оборках или обносках?

— Послушай, Тамаси, а откуда ты столько всего знаешь? Вот про тех же персов — это что, корабельные байки?

— Обижаешь! Самые что ни на есть научные сведения! Описаны с натуры, очевидцами.

— Это как же?

— Ты вон из одной-единственной книжки сколько всего узнал, а я таких не один десяток прочитал. И теперь у меня в голове, можно сказать, целый остров вырос, остров знаний! Под сенью смыслов, в океане слов!

— Ого, да ты прямо поэт! Книги, небось, немецкие были? Эти, как их… гроссбухи?

— Сам ты гроссбух! Гроссбуха мне и одного хватило. Я об умных книгах тебе талдычу. Их на латыни пишут…

Договорить мы не успели: вернулся Годзаэмон. Тамаси, пыхтя, полез обратно в котомку. Мгновение спустя оттуда ощутимо пахнуло вяленой рыбой…

***

Останавливались мы ещё не раз, однако арбузов по имени «суйка» больше не попадалось. Зной же никуда не делся, и к вечеру я совсем одурел от изнуряющей жары. Вдобавок пришлось поволноваться на заставе в Коботокэ, той самой, где заставляют класть руки на камень!

Помнится, Годзаэмон уверял, что строго проверяют тех, кто направляется в Эдо, а покидающих пределы столицы — спустя рукава. И Сакон о том же говорил. Может, оно прежде так и было, но не в этот раз: досматривали нас столь тщательно, что не только всю поклажу наизнанку вывернули, но и самих едва не догола раздели, а одежду, включая исподнее, тщательно прощупали. Сэнсэй пробовал возмущаться, да куда там! Хорошо, Тамаси с тубусом вовремя в сторонку отбежал...

В конце концов обошлось, только мне от этих треволнений стало плохо. Мало-помалу разболелась голова, начало подташнивать, да так, что сидеть в седле приходилось, согнувшись едва не в три погибели. Видя это, Годзаэмон стал чаще делать остановки и постоянно заставлял пить воду. Вскоре я уже чувствовал себя кем-то вроде того мангута, что обернулся чайником, а в него налили воды и поставили на огонь. Казалось, ещё немного, и чайник этот закипит!

...Когда за заставой дорога ушла в горы, стало вроде бы полегче. Придорожных торговцев здесь не наблюдалось, в этих местах вообще мало кто жил — за последний час нам встретилось лишь несколько крошечных деревушек…

— Впереди перевал, за ним Уэнохара, потом Инумэ, — объявил Годзаэмон. — Хорошо бы успеть добраться туда, пока совсем не стемнело!

Названия показались знакомыми — я уже дважды проезжал здесь. С ними, кажется, была связана какая-то история, но вспомнить её я не смог, да особо и не старался. В голове сидело одно: дотерпеть. Наскоро напоив коней из ближайшего ручья (несмотря на увещевания сэнсэя, сам я пить наотрез отказался), мы погнали во весь опор, и вскоре перевал остался позади. Уэнохару тоже миновали быстро и без происшествий. Вот тут меня и накрыло. Ощущение было странное — будто кто-то невидимый понемногу, смакуя, высасывает из меня последние силы.

В голову начали лезть мысли о злом колдуне, чья личина покоилась на моей груди. Я попытался уловить постороннюю силу, но, кроме собственной усталости, ничего не почувствовал. Чем дальше, тем больше тело наливалось непонятной и оттого пугающей тяжестью. А потом в затылок ударила тупая боль…

— Что с тобой, Сабуро? — донёсся откуда-то издалека знакомый голос.

Я с трудом разлепил глаза и обнаружил, что лежу на луке седла, обеими руками обхватив Уголька за шею. Распущенные поводья сбились набок, мой иноходец брёл, понуро опустив голову — будто принял на себя часть хозяйской усталости. Конь ехавшего рядом сэнсэя, напротив, казался олицетворением бодрости.

— Не знаю… — попытка качнуть головой отозвалась нестерпимой болью в висках. — Тяжело…

— Дни Быка[5]… Надо было ещё в Эдо в храм сходить… — удручённо пробормотал Годзаэмон и добавил, уже громче: — Потерпи, совсем немного осталось.

— Первый раз со мной такое… С чего бы? Сэнсэй, а сэнсэй, вдруг это колдун объявился? Силы из меня высасывает…

— Не говори глупостей! Ты просто перегрелся на солнце!

— Что-то я совсем плох. Нет больше мочи… Может, остановимся, у дороги переночуем? Только костёр развести, а то холодно..

— Костёр? Да тебя знобит! Соберись, до Инумэ уже рукой подать. Там и лекарь сыщется. Сейчас не под куст — в постель нужно. Мне тоже: что-то опять мышиный хохот чудится…

Остаток пути я проделал в полузабытьи. К свинцовой тяжести в членах добавился озноб. Последнее, что помню — как впереди показались дома, много домов, стоящих вдоль дороги. А потом наступила темнота…

***

Очнулся я ближе к ночи. В постели, расстеленной по местному обычаю прямо на полу. Судя по окружающей тишине, в полном одиночестве. В незнакомой комнате было темно и душно, страшно хотелось пить. Бумажный футон[6] подо мной напитался потом, насквозь мокрым было и исподнее. Голова больше не болела, а вот озноб, хоть и отпустил немного, до конца не исчез.

Только сейчас я осознал, что из одежды на мне один халат-юката, явно гостиничный. Кто же меня переодел: сэнсэй или прислуга? И где мои вещи? Оружие? Где, наконец, Тамаси?

Пошарив вокруг, я нащупал сложенный пополам мешок, ещё хранивший вечернее тепло, и стопку одежды на нём. Сверху лежала смотанная в клубок набедренная повязка, рядом — узелок с маской. Мечи обнаружились у изголовья. Попытался мысленно позвать Тамаси — не дозвался. На сердце вдруг сделалось тревожно, и с каждым мгновением беспокойство только крепло.

С трудом приподнявшись на локте, я попытался окинуть комнату взглядом. Удалось различить стоящее у входа ночное ведро и жаровню в дальнем углу, полную тускло мерцающих углей. Рядом, привалившись спиной к стене, клевал носом мой приятель. В обнимку с тубусом.

Со вздохом облегчения я откинулся обратно на постель и принялся размышлять. Раздевал меня, судя по всему, сэнсэй. Об этом свидетельствовали мечи, по всем правилам сложенные у изголовья. А вот про воду наставник не подумал. Никакого питья поблизости не нашлось, звать прислугу я поостерёгся, а вставать и идти на поиски самому не было сил.

Вспомнился давний рассказ Его Милости о воинах, утолявших жажду собственной слюной. Они представляли, что сосут кислую сливу-умэбоси. Представил и я. И надо же — получилось! По крайней мере, горло больше не саднило.

Лениво перекатывая во рту влажный комок, я не заметил, как задремал…

***

— Сабуро, проснись!

Надо мной склонился Годзаэмон. В одной руке наставник держал зажжённую лампу, в другой — глиняную бутыль. В ноздри ударил резкий запах.

— Что это? — удивился я, принюхиваясь. — Вино?

— Амадзакэ[7]. Пей, хотя бы несколько глотков.

— Мне бы водички…

— После. Сначала это.

После первого глотка меня чуть не стошнило. На попытку вернуть бутыль Годзаэмон лишь головой покачал:

— Пей ещё!

Пришлось подчиниться. И — удивительное дело: питьё не было горячим, но по телу сразу же разлилась тёплая волна, смывшая последние остатки озноба! На вкус содержимое бутыли тоже оказалось ничего: этакая сладкая, малость терпкая кашица. Я сделал пять или шесть больших глотков, и после каждого хотелось ещё…

— Достаточно! Вот твоя вода...

С сожалением проводив взглядом бутыль, я принял из рук наставника прохладный на ощупь кувшин, но приложиться к нему не успел:

— Прежде лекарство, Сабуро!

— Откуда всё это, сэнсэй?

— Да так, пришлось кое-кого поднять с постели…

— А, лекаря! — понимающе кивнул я.

— Бери выше: местного старосту. Лекаря уже к нему привели, вместе с травником. С первым я только посоветовался, а вот второму пришлось бежать обратно готовить снадобье, потом снова возвращаться. Свои деньги, впрочем, получили оба. Так что разевай рот!

Порошок оказался ужасно горьким, чтобы его запить, пришлось выпить едва не полкувшина, после чего меня потянуло в сон.

— Вы хотя бы поужинали, сэнсэй? — полюбопытствовал я, с трудом сдерживая зевоту.

— Да, староста угостил. Хороший человек: исполнительный и не жадный. А ты, никак, проголодался? Хочешь, рыбы своей погрызи. На меня внимания не обращай: потерплю.

— Рыбы? — я бросил взгляд на спящего у стены Тамаси и только сейчас заметил, что тот сидит на моей котомке. Судя по виду, она была пуста. — Рыбы что-то не хочется. А вот ещё немного амадзакэ… на сон грядущий — с удовольствием...

***

Наутро хворь как рукой сняло! Не то чтобы прямо наутро — правильнее сказать, ближе к обеду. Я постыднейшим образом проспал завтрак, зато проснулся полным сил — и столь же голодным. Годзаэмон отсутствовал, но ночь он явно провёл здесь, об этом говорили одеяла, сложенные у стены.

Тамаси же никуда не делся. Он сидел у открытого окна и развлекался тем, что наблюдал за проходящими внизу людьми — окно выходило прямо на главную улицу, где уже вовсю кипела дорожная жизнь. Прежней благодатной тишины в комнате давно не было: снаружи доносились голоса путников, мычание быков, ржание лошадей. Собственно, ржание меня и разбудило: приснилось, будто неизвестные Уголька с Персиком уводят…

Послонявшись из угла в угол, я набрался смелости и попросил у приятеля немного вяленой рыбки. В ответ услышал, что вяленая была да вся вышла, и теперь за мной должок, который в Кофу придётся вернуть:

— Только нарисованная осталась! Красиво, конечно, но я бы лучше вместо сосны корабль какой изобразил. Или на худой конец лодку… — Тамаси кивнул на стену слева и вновь прильнул к окну. — Народу-то, народу — что сельди в косяке! Паломники, что ль, идут? Всю улицу запрудили… Хоть самурая с палкой посреди ставь, а лучше с двумя!

Балабольство я пропустил мимо ушей, а вот картина на стене определённо заслуживала внимания. Беззаботно резвящиеся в прозрачной воде карпы выглядели как живые, на лоснящихся разноцветных боках играли солнечные лучи — почти настоящие! Я поневоле сглотнул: от вида двух больших и наверняка вкусных рыб есть захотелось ещё сильнее. Какэмоно несомненно рисовал большой мастер. Сверху над водой действительно свисала разлапистая сосновая ветвь…

Похожие картины мне уже встречались: они украшали токонома во многих гостиницах и усадьбах, где нам приходилось останавливаться. Покойный учитель Соан объяснял это тем, что карп и сосна — одно из самых любимых самураями изображений, ведь сочетание двух этих знаков читается как «сёури», что созвучно слову «победа».

Похоже, картина в этой комнате помогла одержать победу и мне — победу над хворью. Ещё вчера вечером я падал от усталости, а теперь, наоборот, полон сил. Или это всё же амадзакэ помогло?

Жаль, конечно, что Тамаси так быстро всю рыбу употребил, но он в своём праве. Слово держит, тубус сторожит денно и нощно. Уговор, конечно, дороже денег, но хотя бы кусочек товарищу мог оставить?!

Взгляд снова упал на картину. Жирные рыбины на ней так и просились в котёл. Или на сковороду — без разницы.

— Что, богат улов, да не выловить? — фыркнуло в голове. — Подбери слюни, в гостиницу только что Годзаэмон вошёл, какой то свёрток к груди прижимает. Не иначе, поесть тебе несёт…

***

Наставник действительно принёс поесть. Вот только не такой еды я ждал! В объёмистом свёртке, который Годзаэмон вручил мне прямо с порога, оказались ...огурцы! Дюжины две, все как на подбор жёлтые да рыжие, а стало быть, несъедобные. Зря только деньги потрачены: обманули местные заезжего горожанина!

— Что это, сэнсэй? — опешил я.

— Твой завтрак, он же обед, — последовал невозмутимый ответ. — А ещё — лечение.

Наверное, там, где сэнсэй отоваривался, скоромное не продавали. Но неужели нельзя было купить хотя бы тофу? И почему огурцы?! Больных ушицей кормят!

Сэнсэй словно услышал мои мысли:

— Сегодня ешь то, что лекарь прописал. Сейчас тебе нельзя даже тофу.

Спокойно глядя мне в глаза, Годзаэмон вынул из свёртка огурец и откусил изрядный кусок:

— Первое средство от летней немочи. Ты же не хочешь, чтобы она вернулась?

— Но они же жёлтые! — простонал я, глядя на то безобразие, что сэнсэй сжимал в руке.

— Всё верно, жёлтые. Значит, спелые.[8]

Вот уж верно: человек ничего слаще морковки не ел! Странно, что дед мне на этот счёт ничего не рассказывал. Ну да где море и где огурцы?

— Я их хорошо помыл, угощайся смело, — заверил Годзаэмон. — А зелёные огурцы только каппы едят. Ты же вроде не каппа?

Ну и что на это было ответить? Действительно, зелёных огурцов я здесь не встречал, на рынках только мочёные продают. Пробовал, не понравилось: больно кислые, не чета нашим, солёненьким! Выходит, огурцы с грядки, да ещё и перезрелые, тут вроде лекарства? Эк меня угораздило!

С тоской покосившись на рисованных карпов, я выбрал огурец поменьше и осторожно надкусил. Голод — не тётка…

***

...Вскоре мы выехали из Инумэ — стремительной рысью. Кони хорошо отдохнули, Уголёк выглядел молодцом, Персик — тем более. Оба скакуна рвались вперёд, будто не ощущая сгущающейся вокруг влажной жары. Годзаэмон скакал первым, я мчался следом. С ветерком!

Когда позади остался Обезьяний мост, стало ясно, что со мной что-то не так. Несмотря на яркое полуденное солнце и марево в чистом, без единого облачка, небе, зной не томил. По телу рекой тёк пот, волосы под шляпой слиплись в комок, о лице и говорить нечего — от мокрого насквозь полотенца (его мне выдал сэнсэй, утираться) давно не было толку, однако никаких признаков утомления я не ощущал.

Примерно как в плохо протопленной бане: жарковато, но не более. Вчера за те же пару часов мне изрядно подурнело, не спасал и веер, а сегодня я его даже не доставал! Неужели дело в огурцах? На всякий случай я достал один и принялся жевать. Корка твёрдая, внутри мягкий и горький — ни хруста, ни запаха, а поди ж ты: помогает!

— Совсем запамятовал! Держи, Сабуро! — вдруг окликнул меня Годзаэмон. Сбавив скорость, он обернулся и протягивал мне …ещё один огурец! Большой, рыжий и зачем-то обёрнутый в бумагу.

— Благодарствую, у меня пока есть! — отказался я, поравнявшись с наставником.

— Держи-держи, — внушительного вида овощ ткнулся мне прямо в живот. — Это другое!

Подобной диковины мне ещё не попадалось. Бумага, в которую был обёрнут огурец, оказалась непростой. Мало того, что была украшена большой красной печатью, так ещё и испещрена непонятными знаками. Больше всего это напоминало оберег из монастыря Кинпусэндзи. Я потерял его, когда вместе с Капитаном спасал тонущего Сакона. Но, судя по благополучному исходу весенних злоключений, бумага от Синих Великанов своё дело всё же сделала. Любопытно, чем удивит эта? И для чего к ней прилагается огурец?

— Ты на тыльную сторону взгляни! — посоветовал Годзаэмон. — Только смотри, из седла не вывались…

Нет, в седле я удержался, хотя поначалу действительно вздрогнул. С бумаги на меня смотрел …вездесущий Момотаро!

Рука потянулась совершить крестное знамение, но, наткнувшись на выжидающий взгляд наставника, я вовремя остановился. Годзаэмон кивнул на картинку и, уже не сдерживаясь, захохотал.

Момотаро на рисунке был совсем маленький, с обычным детским лицом и совершенно не страшный, несмотря на торчащие из-за пояса рукояти двух мечей — неизвестный художник зачем-то сделал мальчишку самураем, рядом изобразил спутников героя — обезьяну, собаку и птицу, а чтобы ни у кого не оставалось сомнений, снизу подписал, кто есть кто.

Настроение наставника передалось и мне:

— Бывает же! Где вы это взяли, сэнсэй? При чём здесь Момотаро и, главное, что мне с этим огурцом делать?

— В храме купил, тебя спасать. Момотаро родом из этих мест, забыл? Вспоминай: Инумэ, Торисава, Сарухаси… тут везде его почитают. Что делать — скажу, только прежде послушай одну историю из жизни Кукая. Надеюсь, ты ещё помнишь имя великого учителя, что пребывает ныне на горе Коя?

***

... Однажды прибыл Кукай в знаменитый монастырь Эйфукудзи — почтить память принца Сётоку[9], а заодно и проповедь монахам прочесть. К усыпальнице принца сходил, всё честь по чести, а вот с проповедью неважно вышло: из всей братии едва половина собралась, да и те какие-то квёлые — сидят, зевают, а кое-кто даже постанывает.

Осведомился Кукай, куда вторая половина запропастилась и что за напасть такая с теми, кто пришёл. Ответили ему, что на монастырь летняя немочь напала: дело-то было вот как сейчас — в дни Быка, в самую что ни на есть жару!

Делать нечего, пришлось приступать, но только начал гость премудрости буддийские излагать, как пара монахов прямо у него на глазах на пол сползла и чувств лишилась. Едва их водой отлили, другой в изумление впал, потом ещё и ещё.

Прервал великий учитель проповедь и задумался. Потом спрашивает: «А много ли у вас монахов? А послушников? Сколько всего народу при монастыре обретается?» Ответили ему, мол, этих столько, тех ещё столько. И общее число тоже назвали. Кукай и говорит: «Те, кто ещё в силе, несите сюда огурцы в количестве, сколько вас тут всего, включая хворых и по иным причинам отсутствующих! А ещё кисть, чернила, клей, две пары ножниц, иглу потолще да бумаги побольше. Да, и книгу учёта с поимённым списком братии не забудьте!»

Когда всё доставили, усадил знаменитый проповедник одного из монахов чернила растирать, ещё двоим вручил ножницы и поручил бумагу на большие и малые куски резать, но прежде самолично образцы нужных размеров изготовил. Всем же остальным сказал разойтись, пока обратно не позовёт.

Режут, значит, двое монахов бумагу, Кукай на большом листке странные знаки выводит, внизу собственную печать ставит, на малом пишет имя из книги и третьему монаху, что чернила готовил, передаёт. У того в руке игла наготове, он ею огурец с одного конца протыкает, туда малый лист трубочкой вставляет, большим всё оборачивает, концы клеем склеивает и готовый огурец в сторонку откладывает.

Наконец, закончились огурцы. Кликнул тогда Кукай братию, хворым тоже приказал явиться, пусть даже и ползком или на носилках, раздал каждому по огурцу, после чего велел идти на огород и там свой огурец лично в землю закопать…

— И что ты думаешь? На следующее утро в монастыре не осталось ни одного больного! — закончил пересказ сэнсэй. — На заутреню вышла вся братия, в полном составе. Особой тайны из обряда Кукай не делал и много кого потом научил, как соответствующее заклинание писать. Сам же обряд назвал просто: кюри-фудзи[10]. С тех пор и повелось, что летнюю немочь лечат огурцами...

— Ничего себе! «Огуречная печать»! — воскликнул я. К разного рода заговорам и оберегам отношение у меня всегда было самое уважительное: сколько раз убеждался в том, что они работают. — Стало быть, внутри этого огурца моё имя, а на большом листке, где печать и Момотаро, название хвори прописано?

— Так и есть, — подтвердил Годзаэмон. — Момотаро непременно победит демона болезни. Надо только закопать огурец с заклинанием в землю.

— А где? — озаботился я. — Своего огорода-то у меня нет?

— Ну, пока нет, можно где угодно, — улыбнулся наставник. — А ещё лучше кинуть в реку, так мне в храме сказали: вода очищает.

— Кукай же вроде про землю говорил…

— Священник заверил, что главное — надёжно избавиться от огурца. Если его подберёт другой человек, болезнь перейдёт на него. Река для этого подходит как нельзя лучше. Вон, гляди: впереди за деревьями вода блестит!

— А как же каппы? — вдруг вспомнил я. — Ну как кто из них мой огурец подберёт? Выходит, из-за меня заболеет? Рыбаки опять же…

— С чего ты взял? Во-первых, летняя немочь «детей рек» не берёт: в воде им всегда прохладно. Во-вторых, огурцы каппы предпочитают есть незрелыми. Вроде бы я об этом тебе говорил. Ну а рыбаки ходят за рыбой, а не за огурцами. К тому же сети на реках у нас запрещены, удочкой же выловить огурец получится разве что случайно. Действуй, Сабуро!

...По тихой глади неспешной речушки медленно плыл огурец моего имени. Рисунком вверх, печатью вниз. В лучах яркого солнца его и без того рыжие концы вдруг почудились мне языками пламени, бумажная обёртка — белым песком, знаки на ней — нагромождением хвороста, а красное пятно посередине — разгорающимся костром, на котором неведомый злодей казнил героя моего детства...

***

Примечания:

1. «Когда думаешь о завтрашнем дне, мыши за потолком катаются от смеха» (яп. А́сита-но кото́ о и́у то тэндзё-но нэдзу́ми га вара́у) — пословица, аналогичная русской «Человек предполагает, а Бог располагает».

2. Сёкиата́ри (яп.) — тепловой удар.

3. Популярные прохладительные напитки. Му́ги-ю — охлаждённый ячменный чай. Би́ва-ёто́ — отвар из листьев Мушмулы японской.

4. Арбуз (голланд.)

5. День Быка — день под знаком «Быка» в традиционном японском календаре. Летние «Дни Быка» (один или два с промежутком в 12 дней) выпадают на самое жаркое и утомительное из-за повышенной влажности время года (конец июля — начало августа).

6. Одеяла-футоны из плотной бумаги-васи, набитые сухой травой, назывались «ка́ми-фусума́» и были весьма популярны среди разных слоёв населения. Хлопковые футоны стоили баснословных денег и встречались лишь в богатых домах.

7. Амадзакэ́ (яп. «сладкое сакэ») — слабоалкогольный напиток из ферментированного риса. Благодаря своей питательности эффективно восстанавливает физические силы. Считался полезным средством при тепловых ударах и переутомлении, вызванном жарой. В эпоху Эдо амадзакэ входил в перечень продуктов первой необходимости, цены на которые регулировались законом. В описываемый период бутылочка напитка стоила всего четыре мона — в два с половиной раза дешевле чашки лапши.

8. Удивительно, но японцы тогда действительно употребляли в пищу только перезрелые огурцы, считая их разновидностью тыквы. Этот факт отмечали ещё миссионеры-иезуиты. Традиция есть сырые зелёные огурцы появится в стране лишь к концу XIX века с появлением «западных» сортов. До этого в Японии культивировались только восточно-азиатские сорта, их использовали, в основном, для квашения.

9. Принц Сёто́ку (яп. Сёто́ку-та́йси; ок. 574—ок. 622) — принц-регент, великий японский реформатор и проводник буддизма. При жизни носил имя Умаядо́. Усыпальница принца находится в храме Эйфу́кудзи близ Осаки.

10. Кю́ри-фу́дзи (яп. «огуречная печать») — древний обряд «передачи» болезни овощу в виде огурца до сих пор практикуется в ряде японских буддийских храмов.

Глава 18. Огуречные думы

23-й день 7-й Луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Тракт Косю-Кайдо.

А может, я всё просто придумал? Насочинял себе чёрт знает что? Момотаро давно умер, иначе он непременно наказал бы тех, кто от его имени творит зло. Нет больше никакого мальчика-персика — одни воспоминания, даже не из третьих — тридцать третьих рук! Да и существовал ли он вообще?

Всё это пронеслось в голове, пока я провожал взглядом уже едва различимый огурец, уносящий вместе с моей хворью образ маленького истребителя чудовищ, по чьей-то странной прихоти объявленного самураем... Но разве герой кому-то служил? Кто ему господин? О чём думал художник, изображая его при двух мечах? И если так, то что тогда сам сказ о Момотаро — быль, небыль? Не знаю… Верно одно: память о юном смельчаке жива, она лечит тела и души, слабым даёт надежду, сильным служит примером. Так было испокон веку, и вдруг появился кто-то, для кого образ героя стал подспорьем в чёрных делах. Кто ты, неведомый чародей, убийца учителя Соана? Кто ты такой?!

Выхватив из-за пазухи узелок, я распахнул тонкую ткань и, забыв о стоящем рядом наставнике, впился взглядом в маску, столь похожую и непохожую на облик любимого героя: «Кто ты? Зачем тебе чужое имя?»

Личина молчала, но я вдруг почувствовал того, кто подарил мёртвому дереву частичку себя. Точно так же, как когда-то почти случайно нащупал в пустом коробе следы исчезнувшего клинка. Только сейчас место стали заняла плоть, место меча — человек. Ощущение было слабым, на грани восприятия, но оно было!

«С человеком ещё легче!» — совсем недавно бабушкина наука помогла отыскать несчастного книжника, друга покойного Соана. А что сейчас? Не в силах сдержаться, я нацепил личину на себя. На миг показалось, что она немного набухла, подлаживаясь под нового владельца, а потом… Потом лицо начало ощутимо покалывать: от маски повеяло Им.

Поколебавшись мгновение, я обеими руками что было силы прижал её к лицу и едва не вскрикнул от боли! В кожу будто иглы впились — много, не меньше дюжины. Глаза заволокло слезами, но терпеть пришлось недолго, уже скоро боль ослабла. Теперь я удивительным образом ощущал каждую из этих уже не игл — иголочек — по отдельности. Некоторые по-прежнему кололись, другие просто царапали. Настойчиво, словно порываясь что-то сказать. Выслушать стоило каждую.

Я закрыл глаза, жалея, что не могу заткнуть уши: полностью сосредоточиться мешал шум, доносящийся из-за спины. Там, в какой-то сотне шагов, за кустами жила своей шумной жизнью одна из пяти главных дорог страны.

Сэнсэй молчал, до сих пор он ни разу не окликнул меня, видимо, понимал, что происходит что-то важное: о моих умениях он был наслышан, хотя воочию ещё не лицезрел. Потом всё ему объясню, а сейчас нужно «слушать» иголки…

Начал я с самых болючих: они, все три, так и норовили «перекричать» друг дружку: каждая пыталась уколоть посильнее, «погромче» заявить о себе. Потуги эти напоминали редкую изощрённую пытку, но благодаря им звуки дорожной суеты убрались на самые задворки сознания, а потом и вовсе исчезли.

…В начале острая, первая боль тянулась куда-то внутрь живота, где превращалась в томную тяжесть, будто кто-то невидимый пытался растянуть удовольствие от мучимой плоти. Так уже сытый человек продолжает бессмысленно набивать брюхо, раз за разом дразня себя вкусом еды... «Мясо! Жареное Мясо!» — пищала иголка, захлёбываясь то ли слюной, то ли восторгом. Хозяин маски не знал, что такое голод, всю жизнь жрал от пуза, и занятие это нравилось ему больше прочих.

… Стоящая как бы особняком, вторая игла вдруг ощетинилась десятком острых концов, и все они дружно принялись тыкать мне прямо в глаза: «Смотри, каковы мы!» Замироточь вдруг маска крупными хвастливыми каплями, я бы не удивился, ибо единственным подходящим именем этой игле было — Гордыня.

...Третья очевидно звалась Похотью. Боль теперь растекалась по телу нестерпимо горячими, обжигающими струями. Иссякая, они оставляли после себя грязные пятна, липкие до омерзения...

Постепенно я приноровился и даже начал разбирать оттенки разных уколов, однако проку из этого вышло немного.

Представить владельца личины «воочию», на что я самонадеянно рассчитывал, оказалось непосильной задачей. В отличие от строгого, не изменившегося за целые века образа исчезнувшего меча, тут всё было иначе. Хозяин маски обладал прямо-таки взаимоисключающими качествами: скупость в нём непостижимым образом уживалась со щедростью, зависть — с прощением, природная лень соседствовала с привычкой к тяжёлому труду…

Одни иголки больно покалывали, другие — приятно щекотали. Были и третьи, эти буквально ласкали кожу: Милосердие, Терпение, Храбрость. И тут же, рядом, глубокие занозы — Жестокость, Гнев, Сребролюбие. И ещё великая хитрость и звериное чутьё. При том, что неизвестный был не робкого десятка, он привык самым тщательным образом просчитывать свои действия и никогда не лез на рожон.

Пороков оказалось несоизмеримо больше, чем достоинств: последние, можно сказать, тонули в помоях этой невообразимой мешанины, будто ради приличия прикрытой сверху толстым слоем, в котором сразу угадывался вольный нрав человека, не знающего уныния. Вот только назвать его свойским не поворачивался язык: владелец маски очевидно привык верховодить, не считаясь с чужим мнением…

Никаким чародейством здесь не пахло. Маску носил человек, обычный человек, полный, как говаривал Господин Шестой, «пристрастий и пороков». От обилия ощущений вскоре начала кружиться голова, к горлу подкатила тошнота. Не дожидаясь худшего, я сорвал личину с себя и долго не мог отдышаться. Больше всего хотелось напиться прозрачной родниковой воды. И там же, в этом роднике, искупаться.

***

Какое-то время мы ехали молча. Сэнсэй расспросами не докучал, он вообще, похоже, думал о своём. А я размышлял о душе. О той, которую сравнивают с тёмным лесом, хотя сейчас вернее было бы говорить о пугающей мрачной чащобе, где тонет всякий светлый луч. То, что в одном человеке могут уживаться чёрное и белое, откровением для меня не было. Но разве способно подлое сердце прощать? Помогать слабым, не требуя ничего взамен? Руководствоваться неким чувством долга? А ведь владелец маски был не чужд и этих качеств. Да, они погребены под огромной кучей мерзостей, но они есть. Как такое возможно? Не найдя этому парадоксу (ещё одно умное слово, которым поделился в своё время Тамаси) никакого объяснения, я обратился к Годзаэмону.

Внимательно всё выслушав, мой многомудрый наставник, пожалуй, впервые за время нашего знакомства не нашёлся, что ответить. После долгого молчания он в конце концов изрёк:

— Благородный муж в душе безмятежен. Низкий человек всегда озабочен. Судя по тому, что ты рассказал, наш противник обуреваем многими страстями, а стало быть, назвать его благородным никак нельзя…

Только сейчас до меня дошло, что личность убийцы Соана по-прежнему остаётся для нас загадкой. Кто он, что он — неизвестно. Выходит, напрасно я время тратил: будь рядом бабушка, глядишь, что и подсказала бы, а так… Что ж поделать, коли собственного опыта у меня с гулькин нос?

— О каком благородстве речь, сэнсэй? Злодей он и есть злодей, даже если не чужд каких-то добродетелей!

— Одно другому не противоречит, Сабуро: вопрос лишь в том, по отношению к кому проявляется эта доброта. Один и тот же человек может быть примерный семьянином, любящим отцом, почитающим родителей, и одновременно жестоким мучителем или просто самодуром. Сие верно как для знати, так и для простолюдинов. Известны разбойники, грабившие богатых и раздававшие добычу бедным: вспомни того же Гоэмона. Герой и злодейство вещи вполне совместимые. Однако для нас сейчас важно то, что ты сумел ухватить самую суть!

— Разве? Я надеялся, что личина что-то подскажет, но, боюсь, из этого ничего не вышло …

— Конечно, хотелось бы знать больше, но и того, что ты выяснил, вполне достаточно.

— Достаточно для чего, сэнсэй?

— Для следствия, разумеется…

И Годзаэмон в общих чертах описал убийцу Соана. Очень богат, не чужд прекрасного, имеет людей в подчинении, решителен, но вместе с тем тщеславен и неуравновешен.

— Последнее позволит выйти на его след: человек, обуреваемый многими страстями, не слишком осторожен. Даже если он хитёр и расчётлив, неугомонная натура рано или поздно выдаст его с головой. Смущает меня лишь одно...

— Одно? Да тут вообще концы с концами не сходятся!

— На первый взгляд — да. Многоопытный лицедей считает, что владелец номэн — некий богатый купец. А свидетели утверждают, что убийца Соана из воинского сословия! В том, что именно он руководил шайкой грабителей, нацепив на себя личину Момотаро, никаких сомнений нет. Но ведь и ты описал низкого человека, а не воина...

— Получается, мы в тупике?

— Не думаю. Учитывая, насколько ныне измельчали самураи, не исключено, что мы имеем дело с подлым ронином, который каким-то образом сумел разбогатеть. Выправка осталась, хотя сердце воина давно истлело… Так или иначе, сразу по прибытии я сообщу обо всём этом в Осаку.

— Голубиной почтой? — догадался я. — А не заругают?

— Не заругают! — рассмеялся сэнсэй. — Господин лично поручил мне поддерживать сообщение с Осакой в его отсутствие.

— А кто занимался этим, пока мы были на западе?

— Ямамото-сама, начальник замковой стражи.

Я понимающе кивнул, хотя и был удивлён: после того, как господин Ямамото стал моим наставником, мы нередко беседовали с ним по душам, но про голубей он даже не заикался. Каков самурай! Мог бы и похвастаться: такое ответственное дело не каждому поручат. А лучше — дал бы хоть одним глазком взглянуть на чудо-птиц! Я ведь до сих пор их так и не видел. Вот бы ещё самому голубя в небо запустить! Слышал, их перед полётом руками вверх подбрасывают...

— Знаешь, Сабуро, я всю дорогу думаю о вчерашнем досмотре, — вернул меня с небес на землю Годзаэмон. — Вспомни, как нас обыскивали!

— Да уж, переусердствовала стража, — согласился я. — Может, каких беглянок переодетых искали?

— Возможно. Странно не то, что нас раздели, а то, что из всех выбрали именно нас. Больше никого так не терзали: я внимательно следил за происходящим. Ни-ко-го!

— Ну, тогда каких-нибудь преступников из числа самураев...

— Вот тут ты прав: из самураев. Мы там были единственными представителями воинского сословия. Может, случайность, а может и нет...

— Что именно, сэнсэй? Не понимаю, к чему вы клоните...

— Когда нас досматривали, я убедился, что стражники целенаправленно что-то ищут. И это что-то должно было обнаружиться в вещах самураев, не простолюдинов.

— Свиток? — догадался я.

— Именно о нём я и подумал. Твою котомку ведь тщательно проверили? В моих вещах прощупали каждый шов…

— Ещё как тщательно! — подтвердил я, ничего не подозревая.

— Стало быть, свиток не мог не попасться им на глаза, верно?

— Верно... — смутился я. Лгать сэнсэю не хотелось, но другого выбора не было.

— Боюсь, что в деле замешан кто-то из бакуфу. И этот кто-то действует дерзко и молниеносно. Мы прибыли только вчера вечером, а наутро стража уже получила приказ!

— Какой приказ? — не понял я.

— Убедиться, что свиток покинул Эдо. Нам нужно быть настороже, Сабуро!

Посетовав, что не попросил у господина сопровождающих, Годзаэмон сообщил, что задумался о необычном поведении стражников ещё вчера и сильно переживал всю дорогу до Инумэ, особенно когда я занемог. Оказывается, всю прошлую ночь нашу комнату охраняли двое из местных дзиттэ-моти: их выделил староста села. К сожалению, его помощь этим ограничилась, и теперь сэнсэй вновь опасался нападения:

— Незаконно изъять свиток означало бы привлечь ненужное внимание. Другое дело — незаметно подать знак нужному человеку. Уверен, стражникам кто-то приказал, а может, ещё и приплатил, чтоб держали языки за зубами… Так что смотри в оба, Сабуро! Господин говорил, что ты достиг больших успехов в кэндзюцу… Если что — действуй немедля, руби насмерть, кто бы ни встал на пути. Ответственности не бойся!

Годзаэмон был взволнован, а с моих плеч словно гора свалилась. Сэнсэй ведь не знает, что при досмотре у меня ничего не нашли. Стало быть, неизвестных злодеев, пусть случайно, но удалось сбить с толку. Теперь они уверены, что свиток остался в Эдо. У нас появилось время! День-два, но этого достаточно. Значит, на оставшемся отрезке пути можно ничего не опасаться, ну а в Кофу мы ещё поглядим, кто кого! Дома, как говорится, и стены помогают, а стены там ого-го!

Виду я, однако, не подал. И даже не сразу отметил, что впервые подумал о чужбине, как о доме. Поправил мечи, сжал рукоять катаны и больше не отпускал. Время от времени хмурился, зыркал по сторонам, пристально оглядывая ближайшие кусты. Поймав на себе очередной взгляд Годзаэмона, многозначительно качал головой, всем своим видом показывая, что не теряю бдительности. А в голову тем временем лезли совсем иные, дурацкие мысли…

***

Огурцы. Горькие, рыхлые, переспелые, они были сегодня моей единственной едой. Годзаэмон то и дело доставал свой мешочек, то ли с сушёным виноградом, то ли с вяленой сливой. Ел сам, прямо в седле, мне не предлагал. Не из-за жадности: сэнсэй считал, что наставления сельского лекаря надо соблюдать. Советовали-то ему, а выполнять приходилось мне. С одной стороны, ничего сложного: знай себе ешь огурцы. С другой — огурцы огурцам рознь. Чтобы полдня питаться одними желтяками, надобно иметь какую-никакую, а привычку. У меня же таковой отродясь не было: после каждого съеденного огурца я клялся, что больше к ним не притронусь. А спустя непродолжительное время рука сама собой тянулась к котомке, где среди проклятых огурцов дремал сытый, объевшийся вкусной рыбой Тамаси…

Солнце уже начало клониться к закату, и брюхо всё чаще и чаще напоминало о себе. Желудок тихонько хныкал, ему жалобно вторили кишки, и чтобы хоть как-то их задобрить, я уныло грыз желтяк за желтяком в тщетной надежде хоть немного насытиться. Один за другим огурцы исчезали во рту, их было много, но урчать желудок так и не перестал. Говорят, с голоду живот не пучит… Пучит, ещё как пучит!

Робкая надежда на ужин в Кофу испарилась, когда до города оставалось всего несколько вёрст. Предчувствуя скорое окончание изматывающей поездки, Годзаэмон объявил, что на огуречных харчах мне придется провести и завтрашний день тоже! Дескать, он просто запамятовал, а теперь вот вспомнил. Должно быть, на радостях…

Мысленно отругав Тамаси за съеденную рыбу, я совсем пригорюнился. Уж больно хотелось чего-нибудь посущественнее чёртовых огурцов! Тамаси, как обычно, спал чутко: из котомки высунулся очередной желтяк размером едва не с полруки! Выяснять, издевается ли надо мной приятель или просто решил подбодрить, я не стал: в голове явственно прозвучал горький вздох:

«Не забыл ещё, как русские огурцы выглядят? А на вкус каковы? Я тут откусил малость и очень даже тебя понимаю. Тухлая камбала, никакого ведь сравнения!»

Уже порядком подзабытые солёные огурчики я поминал в этот день уже не раз, но теперь на меня нахлынула настоящая волна воспоминаний…

***

Года три назад казаки, вернувшиеся из Охотска, принесли поистине добрую весть: монастырская братия на неведомых Соловецких островах, где зимой стоят холода под стать нашим, научилась выращивать не только моркву с капустой, но и наилюбимейший русский овощ, огурец![1] Чей-то кум побывал в том монастыре и своими глазами видел, как всё устроено. Пересказал грамотно, потому что вместе с вестью о северном чуде казаки принесли не единожды перерисованные чертёжи и семена.

Сказано — сделано. Сам я по малолетству никакого особого значения разговорам о неведомых огурцах не придал, но отец в те дни только о них и говорил. Вернее, о теплице. Это особый дом для овощей, в котором всю зиму тепло. Спустя пару месяцев он уже стоял, казаки построили его по тем самым чертежам. Ну и от себя кое-что добавили, не без того…

У монахов на островах имелись заводики: кирпичный, свечной и ещё несколько, все с печами. Вот от этих печей кто-то из братии и предложил провести горячую воду в тамошние теплицы — чтобы зимой в них землю согревать.

У нас печи тоже имелись, и в Остроге, и в каждой избе, но, посовещавшись, казаки решили не жечь понапрасну дрова, а использовать дармовые горячие источники, благо до ближайшего было подать рукой. Не Бог весть что, маленький, зато расположен удачно, чуть выше нашего села, и вода — кипяток, оставалось только пустить её самотёком в нужном направлении.

Называлось это «трубным водоводом». Русские выдолбили внутри нескольких десятков расколотых вдоль больших лиственниц: известно, что это дерево от воды не гниёт. Полые внутри, половинки стволов скрепили друг с дружкой, швы замазали глиной. Трубы проложили от источника к южной стене Острога в предварительно выкопанном рву, после чего пустили по ним воду. Убедившись, что всё в порядке, казаки закопали ров и принялись за сооружение теплицы.

Сам домик сложили из брёвен, в верхних половинах длинных боковых стен прорубили широкие окна с переплётами, а крышу в два ската сделали из жердей крест накрест и по краям из досок. Переплёты в окнах и пространства между жердями затянули рыбьими пузырями, примерно как окошки в наших избах: в теплице должно быть много света.

Трубы с водой шли сквозь домик дальше, под стену крепости, за которой обустроили нечто вроде купели из обожжённой глины с отводной канавой — не для того, чтоб мыться, на то баня имелась, а чтоб исподнее стирать.

Внутри теплицы поставили в два ряда вырецы, этакие невысокие срубы с землёй — для рассады и отдельно для посадок.

Придумка соловецких монахов полностью себя оправдала: через полтора месяца был собран первый урожай камчатских огурцов, а потом ещё один — небывалое для наших краёв дело!

Солили огурцы сначала в кадках-ушатах, в которых обычно квасили капусту. Позднее, когда к первой теплице добавилось ещё пять, обустроили там же в Остроге дощники.[2]

Дело своих рук казаки в шутку окрестили «ранжерейными палатами», или просто «ранжереями». Слова этого я не понимал, покуда отец не объяснил, что так в Москве называются огромные теплицы из настоящего стекла, в которых для царя круглый год выращивают всякие заморские плоды…[3]

Русские огурцы я полюбил сразу и навсегда. Научился и квасить. Жаль, продолжалось это недолго: после ухода казаков огуречное дело быстро захирело — если на давно привычных огородах жёны, оставшиеся без мужей, управлялись неплохо, то с мудрёными «ранжереями» у них не сложилось…

И вот сейчас, измученный «целебными» желтяками и взбудораженный воспоминаниями, я размышлял, как бы так изловчиться, чтобы прямо в Кофу насолить правильных, на русский лад, огурцов, вспомнить полузабытый вкус детства, а заодно угостить сэнсэя. Дабы сравнил настоящее лакомство со своей жёлтой отравой и, может быть, усовестился…

Тамаси мою задумку горячо поддержал, признавшись, что тоже скучает по хрустящим солёным огурчикам, потому как частенько и сам ими лакомился. Как это у него водится, тайком и молчком. Разумеется, никто пропажи не замечал: огурцов было много, а овощей мой приятель, в отличие от рыбы, ел мало. Даже таких вкусных, как квашеные огурцы. Новый план было решено осуществить незамедлительно. Я ещё не знал, чем всё это обернётся…

***

Примечания:

1. В Макарьевской пустыни на Соловках имелись парники и теплицы, где монахи выращивали овощи и даже фрукты, от огурцов до дынь. Подобное практиковалось не только на Соловках: когда летом 1694 года царь Пётр посетил Пертоминский монастырь на севере Архангельской области, его угощали... арбузами, выращенными в местных теплицах.

2. Дощник (дошник) — большой деревянный чан для квашения капусты, обычно погружённый в землю.

3. В середине XVII века в Верх­нем ка­мен­ном «крас­ном» са­ду Крем­ля бы­ли по­строе­ны шесть «ран­же­рей­ных па­лат» с из­раз­цо­вы­ми пе­ча­ми, на ле­то ук­ры­вае­мых от птиц мед­ны­ми сет­ка­ми. В 1680-х гг. та­кие же «па­ла­ты» поя­ви­лись и в Ниж­нем са­ду.

Глава 19. Гостинец с секретом

24-й день 7-й Луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Замок Кофу.

«… и грозила ему казнь лютая, но были посрамлены палачи! Ибо в последнюю ночь разверзлась в полу земля, и восторжествовал тот, кого готовили на заклание! Не игра природы, не случайное сотрясение почв открыли несчастному путь на волю — таков был замысел божий. В роковой час явилась ему сама Каннон, Милосердная и Лучезарная! Ободрила страждущего, взяла за руку, повела прочь. И таяла тьма могильная, не в силах противостоять свету сострадания! Истинно говорю: услышит Каннон наипоследнейшего нечестивца и, невзирая на грехи, подарит спасение, коли искренен молящий милости Её и готов посвятить остаток земной жизни благим делам, дабы искупить всё зло, что принёс он, пребывая в омрачении, преисполненный гордыни и неверия!»

Я перевернул последнюю страницу и почувствовал, как предательски щиплет глаза. Не от прочитанного — от вспомнившегося. Растерянный Сакон с «райской птичкой» на плече, его прощальное «аригатаси»… То, что прошлось по сердцу сладкой болью, взбудораженная память то ли в смятении, то ли в издёвку вывернула наизнанку.

В мозгу замелькали картины преображения верных друзей в былых врагов. Ход времени обратился вспять, обритые головы вдруг покрылись густыми длинными волосами, два таких разных лица обросли одинаковыми бородами, вновь сделавшись зеркальным отражением друг друга…

Медленно приближающийся со зловещей ухмылкой Укон. Звуки выстрелов, сэнсэй, лежащий в луже крови. И снова Укон, пьяный и босой, угрожающе нависший надо мной в каюте «Нэко-мару». Или то был Сакон?

Я вспомнил, как впервые начал их различать и улыбнулся: кто знает, чем обернулось бы наше знакомство, кабы не багровая шишка, украсившая лоб когда-то записного злодея, а теперь…

На этом месте я споткнулся. Мысли разом приобрели прежнюю стройность, однако толку от этого было чуть. Что ныне с Уконом, я мог только догадываться. Насчёт его брата сведений имелось лишь немногим более…

***

...С час назад, уже на закате, в комнату заглянул господин Ямамото, начальник замковой стражи и по совместительству мой наставник по воинскому делу. Заглянул не один — в обнимку с большим ящиком. Заикнулся было о завтрашних занятиях, но, оценив измученный вид ученика, передумал, пожелал спокойной ночи и ушёл. Принесённый же ящик оставил у двери, коротко бросив: «Это тебе».

Деревянный гостинец выглядел обычно, разве что был выкрашен в красивый рыжеватый цвет. Что это такое, я понял не сразу, а когда сообразил, едва не пустился на радостях в пляс! Надпись на крышке — длинное название то ли местности, то ли заведения, а может, и того и другого сразу — разобрать не удалось, зато на боку красовалось почти понятное «Мисирадзу-хосигаки»[1]!

Второе слово определённо намекало на вкусное содержимое, ведь именно «хосигаки-слаще-не-бывает» в числе прочего потчевал нас тем памятным вечером у горного водопада дедушка Содзё! Бросив взгляд на полку, где из полупустого свёртка торчали три последних желтяка (на ужин, согласно распоряжению Годзамона, меня ждал только чай), я злорадно ухмыльнулся. Радостный же вопль, от которого загудела тонкая дверь, очевидно издал кто-то другой. Искать нарушителя тишины я не стал: в комнате больше никого не было, а навлекать позор на самого себя как-то не хотелось.

На первый раз невежа был прощён, ведь, положа руку на сердце, повод для радости у него имелся: после многочасовой пытки горькими огурцами любая прибавка к столу за счастье. А уж сладкая — тем более!

Ну и наставники: один голодом морит, другой подкармливает… Неужели господин Ямамото настолько по мне соскучился? А ну как он проведает, что я сегодня на одних огурцах, вернётся и заберёт фрухты? Плакало тогда моё пиршество! «Фрухт» по-голландски значит «плод»: Тамаси намедни просветил, когда про персики рассказывал…

Нужно было спешить. Подтащив объёмистый подарок к столику, на котором сиротливо ютилась одинокая чашка тонкой работы, я развязал верёвку, удерживавшую плотно пригнанную деревянную крышку, и сумел, наконец, оценить содержимое.

Ящик оказался доверху заполнен крупными, с пол-ладони, и приятно пухлыми округлыми лепёшками. Заветные плоды были завернуты в тонкую промасленную бумагу с каким-то простеньким узором — каждый отдельно! Хосигаки дедушки Содзё были помельче и без всяких обёрток… Ну да ладно: как говорит Тамаси, главное не форма, а содержание!

Не в силах более терпеть, я схватил лепешку покрупнее и подковырнул ногтем обёртку. Бумага порвалась, но это было уже неважно. Прощённый по первому разу негодник утробно заурчал, едва сдерживая новый вопль, и я поскорее заткнул ему рот фрухтовым кляпом. Обёртка полетела на пол. Ничего, после подберу!

...Пожалуй, даже наинежнейшая чавыча, заеденная отборным мёдом, не доставила бы столько удовольствия! Разве что насытился бы быстрее. Стало ясно, что отныне полку моей любимой еды прибыло.

За время, проведённое в этих краях, мне довелось отведать самых разных ягод и плодов, чаще сушёных (основной урожай здесь собирают с конца лета), но ни слива, ни виноград, ни яблоки, ни миканы[2] даже близко не могли сравниться с гостинцем господина Ямамото! О местных недоразумениях под обманчиво-вкусным названием «момо» и говорить нечего. Их я, кстати, с чистой совестью скормил Угольку. Персики из зачарованной усадьбы, конечно, другое дело, но попробовать их снова мне вряд ли суждено…

...За первой фрухтовой лепёшкой последовала вторая, затем третья… Хосигаки дедушки Содзё оказались лишь бледным подобием того, что я ел сейчас. Ел и не мог остановиться!

Когда счёт скомканным обёрткам на полу пошёл на вторую дюжину, мне вдруг стало совестно. Не из-за сора: прибраться дело недолгое. Только если так дальше пойдёт, гостинцев на всех не хватит! Тамаси с домовёнком много не съедят, но ведь завтра, когда закончится огуречное «лечение», непременно нужно будет угостить сэнсэя, да и служанкам приятное сделать не помешает…

— Моржовые щёки! Вот, значит, как ты предписания соблюдаешь! — раздалось в голове. — А простым морякам от этих щедрот перепадёт?

Вздрогнув от неожиданности, я тихонечко опустил новую лепёшку обратно в ящик и воровато оглянулся.

Кое-кто в этом мире запросто ходит сквозь любые стены. Вот и та, что за спиной, не стала исключением, явив сразу двух представителей вездесущего племени. Дзасики-вараси, присев на корточки, внимательно изучал поднятую с пола обёртку. Тамаси же, не сводя с меня насмешливого взгляда, бочком протиснулся к рыжему ящику и, встав на цыпочки, запустил внутрь руку:

— Так-так... Сушёные персимоны[3], они же хосигаки! Любимое лакомство деда твоего… Прадеда, кстати, тоже. Давненько я персимонов не вкушал!

— Эй, что за самоуправство? — возмутился я. — Это мне подарили! Господин Ямамото! На всех поделить надобно…

— Так ты дели, дели, — кивнул Тамаси, выуживая добычу. — А мы поможем…

С этими словами он подцепил вторую лепёшку и направился к домовёнку:

— Угощайся, молодёжь!

«Молодёжь» молчала: пухлые губы вытянуты уточкой, румяные щёки подрагивают в такт движениям маленьких рук. Детские пальчики тщательно разглаживали очередную обёртку — домовёнок сосредоточенно складывал бумажки в ровную стопку.

Тамаси хмыкнул, пожал плечами и угостился сам. Сразу с двух рук, попеременно откусывая то от одной, то от другой лепешки-хосигаки. При этом он ловко удерживал плоды за приспущенные обёртки, быстро и подозрительно привычно расправив их зубами наподобие юбочек.

— Ну и как тебе? — буркнул я, наблюдая, как угощение стремительно уменьшается в размерах, и украдкой облизнул испачканные пальцы. — Не находишь, что чересчур сладковато?

— Отнюдь! — возразил Тамаси и лукаво прищурился. — Отменный продукт! Чавычу с мёдом напоминает!

— Ты чего, мысли мои подслушивал? — едва не вскрикнул я, чувствуя, как краснею.

— Ржавая рында! Чего там подслушивать: твои восторги на том конце дворца было слышно. Вопли, кстати, тоже.

— Не сдержался, — совсем смутился я. — Второй день на одних огурцах, а тут такое счастье привалило…

— Говоришь, Ямамото подарил? — спросил вдруг Тамаси. — Странный гостинец. С секретом.

— Ты на что это намекаешь? Подвох какой заметил?

— Насчёт подвоха не знаю, говорю как есть, — последовал ответ, — но эта штука с двойным дном!

— Как так?

— А вот так! — пустые обёртки перекочевали в вовремя подставленные ладошки Дзасики-вараси, и ухоженный ноготь, погрузившись прямо в стенку ящика, провёл длинную черту чуть выше пола. — Здесь у посудины палуба, днище, как видишь, много ниже. Между ними что-то вроде трюма, и трюм этот забит до отказа!

— Ты уверен? — недоверчиво пробормотал я. — Зачем господину Ямамото что-то прятать в моём подарке?

— Ошибки быть не может, — заверил Тамаси. — Уж каких только посудин я в своей жизни не встречал! С целым днищем, с пробитым, вовсе без оного... Равно как и с двойным и даже с тройным! Да ты сам сейчас убедишься!

— Прежде придётся все хосигаки выложить… — протянул я, всё ещё не веря услышанному. — На столике не поместятся…

— На пол вываливай! — распорядился мой приятель, возбуждённо потирая руки. — Всё одно в бумагу завёрнуты!

***

Дно внутри ящика краями уходило под стенки. Со всех четырёх сторон. Вынуть его не представлялось возможным. Я озадаченно поскрёб в затылке.

— Прыг-скок! — раздался тонкий, будто бы даже плаксивый голосок. — Птичка по полю гуляет! Одна!

— Погоди, малой, не мешай! — отмахнулся Тамаси. — Тут дела поважнее нарисовались...

— Пусть ещё погуляет, сейчас подружки прилетят, — я поспешил успокоить домовёнка, но тот и не думал хныкать. Мальчишка выложил обёртки в ряд и сосредоточенно «шагал» по ним взад-вперёд. Вернее, «прыгал» с одной на другую, как это делают птицы, двумя «лапами» одновременно — ими были растопыренные пальцы, перст с мизинцем. Облегчённо вздохнув, я отвернулся.

Мой приятель, прильнув к ящику, самозабвенно ощупывал рыжие стенки:

— Одна птичка, одна… — прокряхтело в голове. — Туго птичке без дна, без покрышки…

— Крышка под столом лежит, — напомнил я. — Подать?

— Не стоит… — просипел Тамаси, переворачивая подарок господина Ямамото вверх дном. — Мы с кормы зайдём!

...Днище выглядело совершенно цельным и сидело, на первый взгляд, как влитое. Мой товарищ, однако, и не думал отступать. Усевшись сверху, он продолжал пыхтеть, примериваясь то так, то эдак, затем довольно крякнул и с усилием выдавил наружу узкую неприметную дощечку, после чего налёг куда-то грудью, и днище медленно выехало из пазов!

— Готово! — провозгласил Тамаси, тяжело отдуваясь. — Твой гостинец, тебе и груз получать. Погоди, не спеши...

— Прыг-скок! — раздалось сзади. — Птичка устала! Птичка хочет пить!

Дзасики-вараси вскочил на ноги, схватил со столика чашку тонкой работы и направился к кувшину с водой, что по обыкновению стоял в углу. Обёртки остались лежать на полу. Только сейчас я заметил, что узоры на них похожи на птичьи следы!

***

— Умны твои ронины, ох умны! — в голосе Тамаси явственно прозвучало уважение. — А ведь поначалу злыми идиотами казались! Уверовали, говоришь?

— Уверовали. Злыми были, что верно, то верно. Но никак не идиотами. Знаешь, сколько книг они прочитали? А Сакон так вообще свою пишет!

Разговор происходил наедине: служанка только что принесла вечерний чай и загодя расстелила по моей просьбе постель, а перед этим Тамаси, памятуя о своевольном нраве Дзасики-вараси, сумел под благовидным предлогом избавиться от мальчишки...

О том, что свиток учителя Соана нужно спрятать у домовёнка, мы договорились ещё в Эдо. Вот Тамаси и вручил ему драгоценный тубус, дополнив действо устной просьбой. Шёпотом и на ушко. Дзасики-вараси вопросительно взглянул на меня, я с важным видом кивнул, и домовёнок, чинно откланявшись, скрылся в стене. Теперь никто не мешал нам обследовать тайник.

Там, тщательно переложенные комками той же самой бумаги, в которую были завёрнуты хосигаки, но уже без отпечатков, лежали мои вещи! Старинная карта, отцовская «свистящая» кружка, заветная шкатулка с карпом-кои, кожаный чехол из-под писем, туго набитый золотыми монетами — теми, что удалось собрать в грязном снегу после кровавой битвы с шайкой Князя. Отдельно — бережно сложенная, тщательно почищенная кожаная котомка, с которой я прибыл на японскую землю. А ещё — новенький вакидзаси в блестящих чёрных ножнах! Стоило, однако, взять его в руки, как под сердцем затрепетало: это был клинок покойного деда, с которым я давно распрощался — новыми оказались только ножны и шнуровка на рукояти… Видимо, выскользнув из-за пояса, вакидзаси упал на берег. Не представляю, как Сакону удалось его найти: там было столько хлама — сам чёрт ногу сломит!

Неизвестно, нашёл ли ронин собственное оружие, но с моим обошёлся ответственно: прежние, давно треснутые ножны, скорее всего, раскололись от удара о камни, и он заказал новые. Вдобавок ещё и рукоять перетянул! Я осторожно провёл пальцем по острию: лезвие было недавно заточено! Воин в душе, Сакон просто не мог вернуть мне оружие в непотребном виде…

В душе шевельнулось чувство искренней благодарности. Настолько острое, что на глаза навернулись слёзы. Воистину, бывших самураев не бывает!

Шмыгнув носом, я задвинул клинок в ножны и лишь теперь заметил, что заменена ещё и цуба. С неё на меня строго смотрела ...отлитая в металле Каннон! Искусно выполненная неизвестным мастером, многорукая богиня восседала на цветочном троне, а над её головой порхали в лучах света райские птицы, все как одна похожие на родственников попугая по имени Капитан…

***

Среди чудесным образом вернувшихся ко мне вещей отсутствовали только кольчуга, подаренная Сакону, и очки (утонули в реке), зато нашлось кое-что другое. Книга!

Десять рассказов — девять историй о самурайских подвигах, часть из которых я уже знал, и одна притча. Она повествовала о раскаянии некоего ронина, которого хитростью заманили в ловушку. Коварные враги уже праздновали победу, но их жертве чудесным образом удалось спастись...

«… и готов посвятить остаток жизни земной благим делам, дабы искупить всё зло, что принёс он, пребывая в омрачении, преисполненный гордыни и неверия!» — перечитав эти строки ещё раз, я торжественно протянул книгу приятелю.

— Это что, братец Ноги написал, который Сакон? Сам? — недоверчиво хмыкнул Тамаси, листая страницы. — Жизнь свою грешную описывает? Видать, и вправду уверовал… Что, вся книжка такая душеспасительная? Одно из главных действующих лиц, надо полагать, ты?

— Нет, там больше про подвиги, — смутился я. — Чужие, героев былых времён.

— А как же Каннон?

— Это только в последнем рассказе, краешком.

— И то верно. Напиши ронин про свои похождения, издатель бы его сразу страже сдал. И второго братца заодно!

— Честно говоря, не понимаю, зачем Сакон решил о нас поведать. Пусть и намёками, но всё же. Он ведь только про героев пишет, а тут просто Каннон узнику явилась, и никаких подвигов…

— Что непонятно-то? Решил таким образом тебя отблагодарить. А подвиг был. Только это мы с Торой его совершили. Помнишь, чего нам стоило ваше спасение?

— Век не забуду! Кабы не вы…

— Вот-вот! Если опять надобность возникнет, зови. Друзья на то и существуют!

— И ещё с двойным дном непонятно. А ну кабы я тайник не нашёл, сладости съел, а ящик выбросил? Плакали бы мои сокровища!

— Кто же мог предположить, что получатель намёков не поймёт? — Тамаси указал трубочкой на разложенные по полу обёртки. — На днище, кстати, тоже отпечаток птичьей лапы проставлен, аккурат в том месте, где ключ-дощечка сдвигается!

— Это всё с голодухи, — пробурчал я. — Так бы, конечно, догадался…

Насчёт собственной сообразительности я, признаться, сильно сомневался. Чего нельзя было сказать о Тамаси:

— Когда б у тебя один пустой ящик остался, ты бы по весу определил, что днище чересчур тяжелое!

— Скорее всего, — согласился я. — Но уж больно мудрено. Чем попугаю лапы чернилами пачкать, не проще ли было мои вещи открыто прислать, чтоб уж наверняка?

— С этим как раз всё ясно. Забыл, с кем дело имеешь? Братья Ноги не то что к двойным днищам — к двойной жизни с младых лет привыкшие. Сами они в бегах, о том, что князь их простил, ведать не ведают. Не удивлюсь, если близнецы вообще имена сменили. А в том, что кто-то кому-то шлёт подарки, ничего необычного. Время самое подходящее: про отюгэн[4] слыхал? Заметь: на крышке указаны название овощной лавки и имя её владельца. Уверен, он этот ящик и отправил. По просьбе близнецов, разумеется. А вот с тобой всё непросто оказалось. С одной стороны, ты для братьев Ноги вроде как босацу, в кои-то веки наш мир посетившая. А с другой — что делает в вещах Каннон христианский крест? Ты же его до последнего при себе держал? Вот и решили ронины перестраховаться. Зашёл твой Сакон в первую попавшуюся лавку и попросил хозяина гостинец отправить. А может, и вовсе случайного мальчишку вместо себя послал. Какой там бог правильный — не ронину решать, но то, что бережёного все боги, какие ни есть, берегут, сие и дураку понятно!

— Ах ты ж… — руки против воли вцепились в чехол из-под дедовых писем, битком набитый монетами. — Про крестик-то я и забыл!

Деревянное распятие, память об отце, исчезло! Не зная, что и думать, я обхватил голову руками и застонал.

— Верно тебе говорю: Ямамото тайник не вскрывал! — поспешил успокоить Тамаси. — Внутрь ящика, разумеется, нос сунул: обязанность у него такая, всё проверять. А в тайник не заглядывал: днище, как и весь ящик, крашеное, слой тонкий. Если бы кто ключ-дощечку вынимал, ему пришлось бы шов замазывать, но даже подбери он точно такую же краску, второй слой всё равно бросался бы в глаза. Это как часть борта просмолить, а остальное так оставить...

— Ну а если весь ящик ещё раз покрасить, что тогда? — возразил я.

— Тогда слоёв станет два, чего мы не наблюдаем!

— Зачем вообще ящик красили? Разве это не подозрительно?

— Наоборот, обычное дело. Так сухое содержимое от влаги предохраняют. Краска с лаком смешана, ящик без щелей, только в крышке пара дырочек, чтоб воздух проникал. Фрухты явно прошлого урожая, считай, без малого год прошёл, а плесени и в помине нет. Так что успокойся: тайника никто не заметил.

— Выходит, это Сакон с Уконом отцовский крестик забрали? Но зачем?

— Выходит, так. Не знаю, о чём они думали, но скорее всего не хотели подвергать тебя опасности. Про сэнпуку-кириситан[5] слыхал? Говорят, до сих пор тайком веру христианскую блюдут. Наказание за такое — смерть. Может, ронины просто желали тебя уберечь, а может...

— Я же для него Каннон-босацу был…

— У Каннон разных ипостасей полно, а утешение и тайным христианам не помешает. Если твой Сакон такой умный, должен знать, что для них Каннон — не кто иная, как Мадонна.

— Богородица?! — ахнул я.

— Она самая. Мария-Каннон, не больше и не меньше![6] Вот такие из японцев католики. Охмуряли их иезуиты, охмуряли, да так и недоохмурили…

— И что же теперь делать? Креста на мне, выходит, больше нет?

— Дурень ты, Сабуро! Считай, что отныне ты тоже сэнпуку-кириситан: те никаких крестов не носят, а в вере крепки. Ибо Бог — он в сердце. А коли там его нет, так хоть весь распятиями увешайся — не поможет. И вообще, помнится, ты больше местных божков на шее таскал! — серебряная трубочка ткнулась в направлении моей одежды, сложенной в углу.

Словно подтверждая слова Тамаси, с брошенного поверх неё пояса радостно лыбились костяные Эбису с Дайкоку…

— То-то ты за своим крестом аж на Камчатку летал! — возразил я. — Зачем, если Бог у тебя в сердце?

— Для пущей уверенности! Я ведь неофит[7], к тому же одиночка. Мне опора нужна. Это у тебя богов много, я же едино во Спасителя верую. И вообще, каждому кораблю своё плаванье. Главное, с верного курса не сбиться! Про расписание также забывать неслед. Назавтра у нас что намечено? Правильно, засолка огурцов! Вот этим и займёмся, а остальное приложится! Как там русские говорят: утро вечера мудренее? Давай уже ложиться! Свой гамак я на «Нэко-мару» оставил, потому не обессудь: спим вместе! Не знаю, как ты, а я этому рад. Не представляешь, как мне обрыдло с тубусом в обнимку кемарить!

Тамаси юркнул под одеяло и уже через мгновение заснул. Мне же было не по себе. Нет, не из-за того, что мой приятель лёг в постель, не раздевшись. Он всегда так делал, разве что раньше сапоги не носил. Поразмыслив, я не стал их снимать: если с утра обувку обнаружат служанки, объяснить, откуда в комнате взялись крошечные сапожки, которые впору только котёнку, будет непросто.

Грустно вздохнув, я смахнул с видавших виды голенищ пыль и вынул из новообретённой шкатулки источник своей печали. Знакомый синий платочек, обшитый золотом, неизвестно как оказавшийся среди присланных вещей. Показать его Тамаси не хватило духу...

***

В том, что близнецы не имеют к платочку никакого отношения, сомнений не было. Это дедушка Содзё подал очередной знак — точно так же, как несколько дней назад с одному ему известным намёком подбросил мне «целебную» красную картинку с изображением Момотаро. Вон она, висит на стене, у изголовья постели. «Врага нужно знать в лицо!»

Картинка, маска (лежит на полке, сэнсэй считает, что место ей тоже на стене, но мне как-то боязно), теперь вот крашеная шкурка детёныша мангутов-самоубийц! Ещё раньше была говорящая катана работы мастера Мурамасы… Я выбросил её в пропасть и ни капли не пожалел: во время недавнего путешествия на вопрос о том, кто такой этот самый Мурамаса, князь Янагисава ответил, что оружейником тот был выдающимся, но клинки его лживы и кровожадны. Более того — прокляты и несут владельцу сплошные несчастья. Отдельно было подчёркнуто, что никто из слуг сёгуна в здравом рассудке не купит себе меч Мурамасы, ибо на этих клинках кровь дома Токугава.[8] Вот и думай теперь, чего добивался дедушка Содзё, когда дарил мне ту катану…

Я придвинулся поближе к лампе, развернул сложенный вчетверо платочек и вздрогнул. Прямо посередине темнело пятно засохшей крови, из которого торчало воронье перо!

— Ну зачем? — вырвался из груди стон: за время, проведённое в гостях у Большого Тэнгу я досыта насмотрелся на чёрные оперения его слуг. — Зачем? Что всё это значит?!

Скомкав платок, я запихал его обратно в шкатулку, поклявшись сжечь при первой же возможности, и долго не мог успокоиться. В постели лежал, глядя в низкий потолок, в надежде то ли на озарение, то ли на ответ дедушки Содзё. Ни того, ни другого не дождался, хотя бодрствовал до последнего. Сморило меня уже под утро. А перед самым пробуждением приснился сон. Такие обычно сразу забываются, однако этот запомнился до мельчайших подробностей. Было, отчего…

***

...Я снова сижу у водопада Ёро, там, где впервые встретил дедушку Содзё, но почему-то не на поляне, а на верхушке одного из двух камней, что молчаливыми стражами стоят на берегу озерца, куда в прошлый раз грохоча срывались со скал потоки воды. Теперь там сухо, а вокруг — тихо: водопад иссяк.

В разгар лета здесь, в горах, холодно, я чувствую, что продрог. Во рту стоит слабый привкус ячменя: скромный ужин давно закончился, пора ложиться спать, но я будто прирос к месту. На втором камне тоже кто-то сидит, однако не то что повернуть голову — даже скосить туда глаза не получается! Всё потому, что нужно смотреть представление...

На поляне горит огромный костёр. Несмотря на размеры, он едва освещает возвышающиеся рядом подмостки. Вокруг широким полукольцом сидят люди. Много людей, правда, я вижу только их спины. Головы у всех опущены, словно зрители о чём-то думают. Как же так, ведь представление уже началось?

На подмостках одна за другой появляются чьи-то тени. Чинно рассаживаются по местам, а последняя, самая крупная, выходит вперёд. В свете костра я узнаю дедушку Содзё. Низко склонив голову, весь в белом, как покойник, Великий Тэнгу с горы Курама начинает медленный пляс. Высокий и тучный, он движется на удивление легко и плавно, не хуже бывшего лицедея Акамацу! В правой его руке веер. Веер кажется птицей, силящейся вырваться из крепкой длани, но обречённой лишь порхать, всецело подчиняясь воле демона. Где-то в темноте начинает стонать дудка, то и дело прерываемая хлёсткими ударами деревянных дощечек, изредка и невпопад бухает барабан, а поверх этих звуков заунывно гнусавят то ли песнь, то ли молитву невидимые голоса.

— Совершенно новая постановка, первый показ! Вам несказанно повезло, — угодливо шепчет на ухо смутно знакомый голос. Я силюсь повернуть голову и не могу…

Голос тем временем продолжает, противно подхихикивая:

— Не отвлекайтесь, господин самурай, история весьма поучительна!

Я обвожу взглядом по-прежнему склонённые затылки зрителей: непохоже, чтобы «поучительная история» их увлекла… Некоторые из спин кажутся знакомыми. Ба, да это же мои друзья-ронины! Две одинаково широкие спины, две в равной степени крепкие шеи, полуприкрытые соломенными шляпами. Пары мечей в ножнах у левых бёдер выглядят отсюда совершенными близнецами — под стать владельцам. Валяющиеся рядом пустые фляги говорят об изрядном количестве выпитого, однако ронины сидят строго, на коленях, выпрямив спины и склонив головы, не двигаясь и не переговариваясь — как и все остальные зрители. Так сидят перед господином. Или перед судьёй.

...Кто-то бросает в костёр охапку сосновых веток. Хвоя вспыхивает ярким пламенем, на мгновение высвечивая остальных лицедеев. В глубине подмостков, за спиной дедушки Содзё, рядами сидят его клювастые слуги — вперемешку с мангутами, лисами, каппами... Лягушачьи морды водяных раззявили безгубые рты, клювы птицелюдей широко открыты — как и пасти остального зверья!

Вот почему я никак не могу разобрать слов: то ли песнь, то ли молитву вопит вся орава разом, каждый на свой лад!

Хвоя быстро прогорает, над подмостками вновь сгущается полумрак. Великий Тэнгу не останавливается. По-прежнему не поднимая головы, он продолжает свой пляс, уже заметно подустав. Отчётливо слышно сиплое дыхание, которое не может заглушить даже музыка.

Вскоре из темноты возникают два новых гостя, издали похожие на детей. Они присоединяются к главному исполнителю, понурив головы. Двигаются нехотя, как нерадивые ученики, плохо запомнившие урок…

Мелькнув в воздухе тёмным пятном, в костёр летит новая охапка. Столп ярких искр оседает, и я вижу, что дедушка Содзё остановился и поднял голову. «Дети» делают то же самое. Прямо на меня смотрят три мертвенно-бледных личины. Две кукольных, Токубэя и его возлюбленной Охацу, и ...до боли знакомая маска Момотаро! Но ведь она сейчас в комнате «Ивушка», за сотни вёрст отсюда!

— В лицо! В лицо! Врага знай в лицо! — впервые слаженно поёт разноголосый хор. Тяжко бухает барабан, хлопают невидимые дощечки, навзрыд воет дудка.

В костёр летит очередная охапка веток, за ней другая, и я успеваю заметить, кто их подбрасывает. Это рыжий Тора! Рядом с ним — Тамаси. Оборотень отвернулся от костра, его двойной хвост, обычно сплетённый в пышную косу, сейчас распущен и похож на две тонкие мохнатые лапы — проводив охапку, они дёргаются прочь от огня и… поглаживают друг друга. Удовлетворённо, подобно ладоням торговца, заключившего выгодную сделку. Серебряная трубочка в руках Тамаси согласно кивает …

Снова воет дудка, стучат дощечки, им вторит барабан. Рукав белого шёлка делает в воздухе изящный полукруг, веер о двадцати восьми дощечках на серебряной заклёпке (он-то здесь откуда?) схлопывается, и музыка стихает. Личина Момотаро летит в огонь, сидящие у подмостков люди расправляют плечи, поднимают головы и дружно оборачиваются назад. На меня, вот только вместо лиц у них — личины! Точно такие же, как та маска, что прямо сейчас сгорает в костре! Десятки «мальчиков-персиков» сверлят меня взглядами пустых глазниц! В ужасе я озираюсь по сторонам. Странным образом теперь мне ничто не мешает. Второй камень пуст! Но ведь там только что кто-то был?

...В следующий миг я уже сижу в окружении зрителей, у самого костра, но вместо долгожданного тепла тело бьёт озноб. Мои друзья-ронины совсем рядом, однако от этого не легче. Их теперь трое — почему? Разве у близнецов был брат? Понять, кто есть кто, решительно невозможно: на всех троих — личины, такие же, как на всех остальных! Одинаковые маски Момотаро молча глядят на огонь, сквозь прорези блестят остекленевшие глаза. Люди вновь обездвижены, и до меня запоздало доходит, что все они пребывают во власти того, кто сидит напротив.

— Дедушка Содзё, отпусти их! — молю я. — Ну пожалуйста!

— Они здесь, чтоб тебе не так одиноко было, — следует ответ. — Сам посуди: какое представление без зрителей? Что застыли, это пройдёт. Всё пройдёт, важно что останется...

Великий Тэнгу взмахивает рукой, и зрители оживают. Один за другим они поднимаются, низко кланяются хозяину действа и бредут прочь мимо костра, снимая с себя маски. Деревянные личины белыми хлопьями летят в костёр, языки огня, будто радуясь, вздымаются до небес.

— Не забываем благодарить, уважаемые! Исполнители старались! — хохочет вслед дедушка Содзё.

Люди лезут в котомки, распускают кошельки и не глядя бросают их содержимое куда-то в сторону…

— Пойдём, внучек, глянем, много ли заработано, — приглашает старик, когда последний зритель исчезает во мраке. — Только не оступись!

...Мы стоим на краю скалы в шаге от пропасти. Я готов поклясться, что раньше её не было!

Там, далеко внизу, сияют начищенной медью чаши огромных весов. Правая, похоже, пуста, зато левая… В ней высятся груды срубленных деревьев, тут и там растянуты звериные шкуры, рядом громоздятся бочки с клетками. Первые доверху заполнены рыбой, вторые ломятся от копошащейся внутри живности, и повсюду тускло мерцают горы монет. Я завороженно смотрю на все эти богатства сверху, ощущая себя зависшей в холодной выси одинокой птицей.

...Весы быстро вырастают в размерах, пока не заполняют собой всю пропасть. Края чаш оказываются почти у наших ног. Великий Тэнгу делает шаг вперёд. С его широких ладоней на меня безучастно взирают неподвижные Токубэй и Охацу. Демон водружает кукол поверх переполненной чаши весов, затем достает из-за пазухи и кладёт поверх бездыханную птицу. Я с ужасом узнаю в ней Капитана! С нелепо растопыренных лап капают чернила. В сполохах огня они похожи на кровь...

Жуткое зрелище длится недолго: вроде бы давно сгоревшая, маска Момотаро снова в руке дедушки Содзё. Он накрывает этой личиной несчастного попугая — как крышкой гроба! — и… легко приподнимает громаду весов. Пустая чаша перевешивает полную… Мгновение спустя до меня доходит, что она всё же не пуста: на дне крошечной заплаткой синеет платочек, обшитый едва различимой золотой нитью...

…Костёр давно прогорел, вокруг никого. Пора уходить. Я поднимаюсь на ноги и уже у самой тропы, что ведёт вниз с горы, оборачиваюсь на водопад. Он по-прежнему сух, и от этой картины щемит сердце. Вслед мне молчаливо глядят два исполинских камня. Священных верёвок, что когда-то их опоясывали, теперь нет и в помине…

***

Примечания:

1. «Мисира́дзу» — знаменитый сорт хурмы из А́йдзу, среди прочего, издревле поставлявшийся ко двору японских правителей. Хосига́ки (яп.) — вяленая хурма.

2. Мика́н (яп.) — мандарин.

3. Персимо́н (голл.) — плод японской хурмы.

4. Отюгэ́н — японский обычай дарить в разгар лета подарки близким и друзьям, проявление заботы об их здоровье.

5. Сэнпу́ку-кирисита́н (яп. «скрытые христиане») — термин, обозначавший в эпоху Эдо лиц, продолжавших после запрета и в условиях гонений тайно исповедовать христианство.

6. Изображения Девы Марии в духе бодхисатвы Каннон назывались «Мария Каннон» и стали обычным объектом поклонения среди тайных христиан. Их молитвы были адаптированы так, чтобы звучать как буддийские песнопения, а содержание Библии и других текстов передавалось устно на протяжении поколений. Два с половиной века спустя, после краха сёгуната и отмены запрета (1873 г), свою приверженность христианству только официально подтвердили более 30000 человек.

7. Неофит — новообращённый.

8. Несмотря на то, что сам Токугава Иэясу владел двумя мечами работы Мурамасы, уже в конце XVII века возникло поверье, что клинки этого мастера несут беду роду Токугава. Об этом открыто писал Араи Хакусэки, официальный идеолог сёгуната. Основания для подобного суеверия имелись: дед и отец Иэясу были заколоты в бытовых ссорах своими вассалами, и в обоих случаях орудием убийства служили клинки Мурамасы. Когда первый сын Иэясу был вынужден совершить сэппуку, помощник-кайсякунин обезглавил его также мечом работы Мурамасы.

Глава 20. Правдами и неправдами

24-й день 7-й Луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Замок Кофу.

Ощущение накатившей тоски было столь пронзительным, что заставило проснуться. За окном уже светлело.

Увиденное не выходило из головы. Бабушка учила, что вещие сны всегда ясные и короткие, этот же больше походил на жутковатую мешанину из случайных воспоминаний и потаённых страхов...

Под боком беспокойно заворочался Тамаси. Вскоре он уже сидел, протирая заспанные глаза:

— Бешеный компас! С тобой, Сабуро, чёрта с два поспишь! Потише думать нельзя? Э, да на тебе лица нет?

Я как мог пересказал приятелю свой сон. Тамаси долго сопел, то и дело поклёвывая носом, потом широко зевнул и выбрался из постели:

— Пустое! Либо ты ещё нездоров, либо бесы тебя морочат. Прочти молитву, должно отпустить. Помнишь нужную?

Покопавшись в памяти, я лишь руками развёл и с надеждой посмотрел на приятеля.

— Плохой из тебя христианин, — откликнулся тот. — Да только и я не лучше. Кроме «Патер Ностер» ничего на ум не приходит. По-вашему «Отче наш»...

Главную молитву я знал и тут же принялся её читать. Мысленно, конечно. Тамаси подхватил, получилось славно, на два голоса, по-русски и на латыни, только на душе всё равно легче не стало. Зловещий сон намертво впечатался в память!

— Клин клином вышибают! — нашёлся Тамаси. — Дурные сны, они от безделья. Вчера ты только сладости жевал да вещички свои перебирал. Вот тебе и результатум! Спасение же единственно в труде. Что ты на меня так смотришь? Огурцы сами себя не засолят!

***

Ещё намедни, когда мы только думали, как будем действовать, стало ясно, что без поварни не обойтись. Памятуя об этом, я быстро привёл себя в порядок и, не дожидаясь завтрака, отправился к Годзаэмону. Наставник всегда вставал с первыми лучами солнца, так что никакой неловкости я не испытывал.

Несмотря на появление нежданного гостя, да ещё в столь ранний час, сэнсэй и бровью не повёл. А ведь я оторвал его от дела: он с задумчивым видом читал некое письмо, одновременно записывая что-то в маленькую книжицу. Тем не менее, тут же отложил всё в сторону и внимательно меня выслушал.

— Прекрасная мысль, Сабуро! Лечение явно пошло тебе на пользу. Получится или нет, но то, что ты мечтаешь не о рыбе, а об овощах, само по себе достойно похвалы!

Не желая подводить наставника, я честно признался, что способ засолки вообще-то «варварский», не преминув соврать, что научился ему ещё мой прадед. Якобы у голландцев, в те времена, когда за такое ещё не наказывали. Дескать, способ давно стал в нашем роду семейным, и кого только ни угощали, всем такие огурцы нравились. Сам я узнал о нём от деда, до сих пор, разумеется, не пробовал, а теперь вот готов дерзнуть. Сэнсэй, кажется, принял всё за чистую монету:

— Да, мне доводилось слышать, что «южные варвары» держали на своих кораблях огромные бочки с солёностями[1]. Посмотрим, что у тебя выйдет. Как позавтракаешь, иди к нашему повару, он поможет и с огурцами, и с утварью. Только не говори ему про «варваров», лишние слухи ни к чему. Погоди, сейчас записку напишу...

И сэнсэй снова взялся за кисточку. Показалось, что он немного повеселел.

— А как же уроки? — удивился я. — Мы же сразу после завтрака собирались начать?

— Уроков сегодня не будет... Видишь ли, гонец из Эдо только что доставил срочное распоряжение господина. Весьма необычное, надо сказать. И при этом не терпящее отлагательств. В общем, мне нужно всё хорошенько обдумать, а времени в обрез. Вот я и решил пожертвовать нашими занятиями. Надеюсь, ты не в обиде?

— Что вы! — воскликнул я, с трудом сдерживая радость. — Вовсе нет! Обещаю, что проведу это время с пользой!

На удивление легко заручившись поддержкой не последнего в замке человека, я торопливо расправился с завтраком и поспешил на поварню. Здесь и возникли первые трудности. Записку за подписью Годзаэмона старший повар принял с благоговением, прочитал вдумчиво, а вот мои пояснения его озадачили. Насчёт воды и соли вопросов, само собой, не возникло. Нашёлся и чеснок, правда, отдельно было замечено, что он здесь не особо в чести[2]. Заминка вышла с укропом. При слове «ино́ндо»[3] пожилой повар долго морщил лоб, потом ещё дольше извинялся и в конце концов развёл руками. Но ведь я прекрасно помнил, что покойный дед называл укроп именно так!

Напоследок старик совсем добил меня, сообщив, что нет главного: свежих огурцов!

— Их ведь месяца два как собрали и давно замочили! Огурцы сейчас разве что в горных деревнях растут, да и то не везде. А новый урожай не скоро...

В качестве утешения и на случай, если я решу готовить что-то другое, мне была обещана поварня со всей утварью. В ночное, разумеется, время. А в придачу — толковый поварёнок в качестве помощника, коли в том будет нужда...

Тамаси, едва услышав, что огурцов нет и пока что не предвидится, усмехнулся, сказал положиться на него и куда-то исчез. А я решил ещё разок побеспокоить сэнсэя: с укропом нужно было что-то решать.

На сей раз наставник встретил меня не слишком дружелюбно. Напомнил о причине, по которой отменил сегодня занятия, и выжидающе замолчал. Однако стоило ему услышать, с чем я пожаловал, как настроение сэнсэя тут же изменилось. Похоже, мой вопрос поставил всезнающего Годзаэмона в тупик. Слово «инондо» он слышал впервые и трижды переспросил, верно ли я запомнил. После чего полюбопытствовал, откуда у моего деда такие широкие познания, и где тот вообще видел столь редкое растение. Первого я, разумеется, не знал. Признаться же в том, что укроп выращивали в своих теплицах русские казаки, не мог. Пока соображал, что ответить, сэнсэй вдруг вскочил с места и со словами «а отчего бы и не совместить!» увлёк меня в дальние дворцовые покои. Отступать он явно не желал.

С горящими глазами, вполуха слушая мои невразумительные объяснения, Годзаэмон привёл меня в комнату, где за семью замками хранились …книги, много книг. Они лежали и стояли здесь повсюду: на полках, которыми было заставлено всё немаленькое помещение, в сундуках, загромождавших проходы, и просто в стопках прямо на полу. Столько книг за раз я ещё никогда не видел! Видимо, это и было то самое хранилище-бунка, о котором мне столько раз говорилось.

— Ты заглянул весьма кстати, — пояснил наставник, шаря взглядом по полкам. — Мне как раз понадобилась одна рукопись... Заодно решим и твой вопрос. Так, где же они? Кажется, нашёл!

Я глубоко вдохнул. Затем выдохнул. С робкой надеждой, ибо до облегчения было ещё далеко.

— Каибара Эккен![4] — торжественно объявил Годзаэмон, прижимая к груди толстую книгу, на вид совершенно новую. — Уж если кто и знает о таком растении, то только он. Несколько лет назад многомудрый Эккен написал «Всё о цветах», а это — продолжение. Называется «Всё об овощах», вышло в прошлом году. Янагисава-доно обеих книг купил по паре, чтобы постоянно иметь под рукой. Я тебе не показывал, но в саду Рикугиэн есть особый огород, где господин собственноручно выращивает редкие травы. Он и здесь собирается разбить такой же, да всё никак времени найти не может. Сейчас посмотрим, что Эккен пишет по поводу твоего «инондо»…

Сэнсэй принялся листать страницы и спустя некоторое время разочарованно произнёс:

— Не густо. Вот, послушай: «В варварском языке есть слово «инондо». Это заморское растение похоже на наше уикё, что именуют также курэно́мо, но несколько от оного отличается».[5] Похоже, больше Эккену ничего неизвестно. Твой дед узнал это слово от своего отца. А тот имел «красную печать» и немало общался с варварами. Научился у них солить огурцы и передал способ сыновьям. Но где же все они брали это пресловутое «инондо»?

— Не знаю… — пробормотал я, чувствуя, как сердце начинает оплетать паутина уныния.

— А скажи, Сабуро: оно свежее должно быть? Или сушёное?

— Сушёное? — переспросил я, хватаясь за эту мысль как утопающий за соломинку, ведь сухой укроп у казаков тоже имелся, большую часть урожая именно сушили! — Да, точно сушёное!

— Так это совершенно меняет дело! — обрадовался Годзаэмон. — Кажется, я догадался… Эккен сравнивает это растение с курэномо, последнее же издревле используют при составлении лекарств. Лавки снадобий — вот нужное тебе место! Если где-то в Японии и существует таинственное «инондо», то только у травников!

Впереди забрезжила надежда. Не ахти что, ну да чем чёрт не шутит...

— Главное — не отступай! — подбодрил сэнсэй. — Коли всё получится, ты этим покойному деду уважение окажешь. И прадеду: знания предков не должно терять! Даже такие, как засолка огурцов. Сам в город съездишь, или послать кого?

— Сам справлюсь... — ответил я и поклонился. — Благодарствую за совет, сэнсэй! Извините за беспокойство!

***

Я снова солгал. У меня был помощник, да какой! Он и взял на себя добычу укропа — после того как высказал всё, что думает:

— Прежде, чем к своему ненаглядному сэнсэю бежать, ты хотя бы со старшим товарищем посоветовался!

— Так этот товарищ меня даже не дослушал...

— Потому что главное — это огурцы! А укроп... Запомни раз и навсегда: дзира́си! Ничего более в Японии не сыскать!

— Что это? — удивился я. — Первый раз слышу…

— Семена укропа. Тут из них желудочные снадобья делают. Для засолки годятся прекрасно: вкус — настоящий. Самого же укропа в Японии теперь днём с огнём не сыскать, ни свежего, ни сушёного. Как иезуитов прогнали, так его и не стало. Они у себя при храмах «инондо» сажали, сами и употребляли. А японцам укроп без надобности: видишь, всего семьдесят лет прошло, а уже и слова такого никто не помнит!

— Почему без надобности? Дед мой, к примеру, помнил. И очень даже русские огурцы уважал. А они с укропом, между прочим!

— Укроп огурцам просто придаёт особый вкус. А в чистом виде его даже твой дед не ел: больно пахуч укроп для японских носов![6]

— Откуда тогда семена берутся?

— Китайцы привозят. По заказу здешних торговых домов, а те уже местным травникам перепродают.

— Ты-то откуда знаешь?

— Оттуда. Помнишь, когда мы весной расставались, я в Нагасаки собирался?

— Помню, ты ещё про «дела перспективные» говорил. И про то, что отныне у нас разные курсы…

— Вот-вот, — невольно проскользнувшей в моём голосе обиды Тамаси, кажется, не заметил. — В Нагасаки я тогда съездил. Морем, разумеется, без всяких камней. Тора просил ему чего-нибудь голландского привезти. Я и привёз: сыра. Целую головку спёр, еле до корабля дотащил! Думал, обрадуется хвостатый, ан нет: сыр-то он слопал, а потом как бы между прочим спрашивает: «А что, разве рыбки никакой не было?»

— Вот наглец! Ты, конечно, обиделся?

— Смеёшься? Мы же с ним половинщики[7], нам друг друга держаться надо, на том всякое товарищество стоит. Обижаться я и не думал, наоборот, желание Торы уважил.

— Каким образом?

— Научил селёдку солить. Почти по-голландски. Рыжий теперь про другую рыбу и слышать не желает. Свои любимые молоки через силу ест, заморской снеди просит.

— А почему «почти»?

— Так ты пойди сыщи в округе всё, что требуется! У японцев даже обычного лука нет! А правильную селёдку аж на Эдзо ловят. Сам прикинь: где Осака, и где Эдзо?

И Тамаси рассказал, что голландцы едят только молодую, «трёхлетнюю» сельдь, ловят её с конца весны до начала осени, улов тщательно перебирают и подходящую молодь сразу же солят. В дубовых бочках. Главное тут — правильная разделка. Вместе с головой удаляют всю требуху, кроме печени. Важно оставить немного желчи. Затем рыба пересыпается солью и дальше, как выразился мой приятель, «сама себя готовит». Через несколько дней её уже можно пробовать, а хранится она едва не до года. Селёдка получается такая нежная, что во рту тает…[8]

— А укроп сразу добавлять или после? — спросил я и поневоле сглотнул.

— Сразу. Но голландцы укроп не используют, это уже моё усовершенствование. Был у нас на корабле один швед, так он всем доказывал, что селёдка без укропа и не селёдка вовсе, а так — недоразумение.[9] Вся команда над ним смеялась, а я слова про укроп запомнил. Представление о том, как он выглядит и пахнет, я имел: кое-где в Голландии его пучками на двери вешают, нечистую силу отгонять. Сразу скажу: на меня не действовало, но попробовать укроп на вкус я решился только на Камчатке. Сначала в русских огурцах обнаружил, а потом уже и прямо так жевал. Швед оказался прав: вкуснотища! Вот я спустя столько времени укропом и озадачился. Нашёл, правда, только семена, но они оказались ничуть не хуже. Так что положись на меня: будет тебе укроп!

— Постой, а где же ты саму селёдку берёшь? Сам сказал, что ловят её только на севере!

— Заменил на нанацубо́си, она же ива́си.[10] Эта рыба повсюду водится. Очень похожа на селёдку, только помельче. Японцы её на удобрения пускают и масло для ламп из неё давят. Помнишь, как Тора на корабле ламповое масло лакал? Может, оттого и «голландское» лакомство ест с огромным удовольствием…

— А что насчёт лука? — вспомнил я. — Без него обошёлся?

— Без лука никак нельзя: правильную селёдку надобно с луком есть! Вообще-то коты его на дух не переносят, но Тора себя пересилил: очень уж хотел голландцам уподобиться. Теперь жрёт и даже не морщится! Так вот, привычного нам лука японцы не знают, но зелёный нэги здесь на каждом огороде растёт.[11] У него, как известно, зелёный только верх, а низ до корней белый. У этой белой половины вкус вполне подходящий, главное стебли потолще выбирать.

— Неужто сам всё делаешь? — усомнился я. — По ночам, тайком?

— Эк ты меня разжаловал! — хохотнул Тамаси. — Готовит повар, мы с рыжим только едим. Молодец старик, быстро научился!

Выяснилось, что мой приятель подробно изложил Торе, что и как следует делать. Кот в давно привычном обличии служанки передал всё Маруяме. Купец просьбу тщательно записал и приказал своему повару купить нужной рыбы покрупнее, разделать и засолить, как на бумаге сказано. Получилось хорошо, с первого же раза: уж чего-чего, а опыта работы с самой разной рыбой старику было не занимать. С тех пор иваси в доме купца стали готовить бочками.

— Раскошелился, стало быть, Колобок, ради любимца!

— Это ещё мелочи! — ухмыльнулся Тамаси. — Вот ледник ему, как у вас говорят, в копеечку обошёлся…

Рассказывая о «голландской» селёдке, мой товарищ забыл упомянуть, что хранить её предпочтительно в прохладе. Либо добавлять столько соли, что потом рыбу надо долго вымачивать в воде. Ждать Тора не любил: привык, что еду несут по первому требованию. Пришлось купцу Маруяме рыть на заднем дворе глубокую яму. С дальних северных гор, где даже летом лежит снег, спешно доставили десять больших ящиков льда. Половина по дороге растаяла, но и того, что осталось, хватило.

— Целых три бочки поставили, — похвалился приятель. — Теперь нам селёдочки до весны хватит!

— Говоришь, всего несколько дней готовится? С огурцами тоже надо быстро управиться, поэтому будем делать малосольные.

— Само собой, — прозвучал ответ. — Мне же скоро в Эдо возвращаться, вот на дорожку и полакомлюсь. Давненько я правильных огурцов, да ещё с укропчиком, не вкушал!

***

Своё слово Тамаси сдержал. Прошло всего ничего, как передо мной уже лежало полдюжины небольших, но пухлых свёртков, от которых даже сквозь бумагу пахло укропом! От радости я запрыгал по комнате! Сам же добытчик молча с задумчивым видом мусолил во рту свою серебряную трубочку, но, дождавшись, когда стихнут мои восторги, разом подбоченился и кивнул на свёртки:

— В первой попавшейся лавке отоварился!

— Надо же, как повезло! — обрадовался я.

— Везение, мой друг, вещь непредсказуемая, — возразил Тамаси. — Сегодня есть, завтра нет. Или наоборот. Полагаться стоит не на этот ваш авось, а исключительно на знания! У травников и готовые снадобья, и сырьё — всё подписано и по полочкам разложено. Что в Осаке, что здесь — никакой разницы. Зашёл, взял, что надобно, и ушёл. Очень удобно!

— Взял, значит… И, разумеется, не заплатил.

— Да кому платить-то? Лавка же ещё закрыта была! Теперь вот сижу и каюсь: выходит, опять согрешил. Каюсь искренне, хочешь верь, хочешь нет.

Я только вздохнул: даже уверовав, мой приятель оставался верен себе. Ругаться он стал, конечно, меньше, умных слов произносил, наоборот, больше, но по-прежнему считал всё, что плохо лежит, своей законной добычей. Семена укропа наверняка хранились под замком, но даже это не вызвало у Тамаси ни малейших сомнений.

— Ни малейших! — нагло подтвердил он, услышав мои мысли. — И вообще, как сказал один француз, «Чистота цели исправляет порочность средств!»[12] Как считаешь, наша цель чиста?

— Да куда уж чище… — пробурчал я, не зная, что на это возразить. — Ладно, чёрт с тобой. Где огурцы-то брать будем?

— Огурцы будут к вечеру, — скучным голосом поделился Тамаси. — На здешнем причале, вернее, под ним. Только тащить груз во дворец придётся тебе: сетка большая и тяжёлая, мне не осилить.

Под пристанью, да ещё и в какой-то сетке? И тут до меня дошло: огурцы должен доставить наш каппа, обретающийся при замке водяной, чей оберег спас меня от верной гибели в горной реке. Ведь «незрелые огурцы» в этих краях едят только каппы, а найти их сейчас, по словам повара, можно только в горных деревнях. Ну а где горы, там и реки!

— Вот что бы я без тебя делал?! — воскликнул я и обнял приятеля.

***

Так оно и вышло. Закончив вечернюю трапезу, Тамаси обронил, что после «вкусного ужина» неплохо бы «растрясти жирок» и мигом исчез. Следовало бы добавить: не просто вкусного, но и сытного. Согласно уговору, вся рыба в виде неожиданно огромной жареной камбалы оказалась в распоряжении Тамаси, хотя на его месте должен был быть я. Ведь это наверняка сэнсэй распорядился, понимал, чего мне стоило два дня сидеть на одних желтяках!

Ну да чего уж там... Уговор дороже денег! Удивительно другое: как эта рыбина уместилась у крошечного Тамаси в животе! Тем не менее, уместилась, причём стремительно и без остатка. Мне же пришлось довольствоваться малым.

...Я ковырялся в каше из давно уже ставшего привычным пшена-комэ, перебирая в памяти его иностранные названия и в который уже раз задаваясь вопросом, не ем ли я сейчас загадочное «сорочинское зерно»[13], о котором как-то рассказывал отец. Описывал он его весьма похоже...

— Груз прибыл! — вдруг рявкнуло в голове. Радостно и так громко, что я едва не подавился. Рядом стоял улыбающийся Тамаси. Руки в боки, рот до ушей.

— Тьфу на тебя! — обозлился я, с трудом проглатывая враз ставший неприятным клейкий комок. — Напугал! Чего лыбишься?

— А ты не отвлекайся. И пережёвывай тщательнее! — отшутился приятель. — У нас на корабле у одного кусок мяса в горле застрял. Морячок куда-то спешил, а тут ещё гром грянул. Бедолага даже перекреститься не успел... Короче, не спасли его, на корм акулам пошёл.

— Благодарствую, успокоил! И когда же японские моряки мясом пробавлялись? Насчёт акул, небось, тоже приврал?

— Это ещё на «Эразме» было, то бишь на «Любви». Мясо — солонина, бочковая. Обычное дело. А насчёт акул... В море ведь как покойников хоронят? Завернут во что-нибудь, молитву прочтут — и за борт. Тот случай у берегов Бразилии произошёл, а там акулы кишмя кишат. Понимаешь, какая насмешка судьбы? Помер от еды и сам едой стал. Другим наука: не отвлекайся, когда кушаешь! И не спеши.

— Не зря говорят: поспешишь — людей насмешишь! — поддакнул я.

— В данном случае акул. Людям было вовсе не до смеха. Впрочем, покойный слыл честным христианином, так что душа его наверняка спаслась. Как ты уже понял, у меня хорошие новости. Наш каппа вернулся, с хорошим уловом. Я, правда, только с причала смотрел, но огурчики, кажется, отборные! И, что немаловажно, их много! Дождёмся, пока дворец уснёт, и пойдём груз принимать.

***

Огурцы и вправду оказались хороши. И их действительно было много. На тёмной воде покачивалась огромная сетка, крепко привязанная к одному из брёвен, что служили пристани опорами. Верёвочные узлы странным образом напоминали гамак.

— Узнал? Моя школа! — приосанился Тамаси. — А вот и ученик!

У края причала из воды показалась жутковатая голова. Маленькая и похожая на человеческую, только вся в крупной чешуе, вместо носа короткий клюв. И пара несоразмерно больших рыбьих глаз. На плоском, совершенно лысом темени, окружённом космами длинных мокрых волос, зияла дыра. В давешнем страшном сне водяные выглядели совсем иначе. Или то были не каппы?

Испугаться я не успел: голова дружелюбно кивнула, чешуйчатые щёки растянулись в подобие улыбки, клюв широко распахнулся, и в ночной тишине прошелестело:

— Добрый вечер...

Слова прозвучали отчётливо, хоть и перемежались глухими щелчками и едва различимым гортанным клёкотом наподобие птичьего. Я вежливо кивнул. Говорящая голова кивнула в ответ и тут же исчезла под водой. Вынырнув спустя короткое мгновение, она выпустила из клюва тонкую струйку, в журчании которой явственно прозвучало:

— Приятного угощения...

Над белеющим в свете луны уродливо вогнутым теменем возникла тонкая рука, вся покрытая блестящей чешуёй. Когтистые пальцы протянули мне конец скользкой мокрой верёвки. Удостоверившись, что я крепко её держу, каппа прощально взмахнул перепончатой ладонью и бесшумно исчез из виду — только волна пробежала по водной глади. «А ведь я его даже за оберег не поблагодарил!» — мелькнула запоздалая мысль.

— Успеешь ещё! — пропыхтело в голове. — Чего задумался? Помогай, уплывут ведь!

Оказывается, я всё же выпустил верёвку! Тамаси чудом успел подхватить конец и теперь что было сил упирался каблуками в доски причала, силясь удержать уплывающую прочь сетку с огурцами. Я тряхнул головой и бросился на помощь...

***.

Обратный путь оказался неожиданно долог. Не в смысле расстояния — до дворца от пристани было недалеко, а в смысле времени. Попадаться на глаза страже не хотелось: объяснить, для чего мне среди ночи понадобилась сетка мокрых огурцов и откуда она вообще взялась, я, может, и смог бы, но закончилось бы всё наверняка изъятием драгоценного «груза» с последующей передачей его на поварню. А это означало, что приступить к вожделенному делу мы смогли бы самое скорое следующим вечером. Вот и пришлось мне, как последнему татю, пробираться во дворец через сад, где короткими перебежками, а где и ползком. Собственно, и на пристань я шёл той же дорогой: когда-то Годзаэмон показал мне дверь рядом с чайной комнатой. Этой дверью, ведущей в сад, я теперь и воспользовался.

Труднее всего было выбраться из сада наружу, но и с этим мы справились: кое-где вместо забора росли высокие густые кусты. Просто так через них не пройти, однако способ всё же имелся: бочонок без дна. Просовываешь его промеж кустов, вот тебе и проход! Японские воры так в дома горожан проникают: сплошные заборы, не говоря уже о стенах, не всем разрешены и вообще дороговаты. Поэтому многие просто высаживают кусты погуще, так дешевле. Со стороны ворот — глухой забор, а на заднем дворе — кусты. Вот этим воры и пользуются.

Откуда в саду бочонок без дна? В такие здесь водные цветы садят, те самые лотусы! Чтоб друг дружке не мешали, у них ведь корни на дне, а сами цветы на поверхности плавают. Держит же их длинный стебель. Я это давно приметил, теперь вот пригодилось. Хорошо, в здешнем пруду лотусы от самого берега растут, там совсем неглубоко. Сейчас они, правда, давно отцвели, одни остовы плавают. С божьей помощью удалось вросший в дно бочонок сначала раскачать, а потом и вытащить. Как там француз сказал? «Чистота цели исправляет порочность средств»? Не в бровь, а в глаз!

Ни у пристани, ни в саду не было ни души, но я всё равно старался хорониться. Тамаси помогал как мог: забегал вперёд, убеждался, что вокруг никого, и махал рукой. Так и передвигались. Я всё боялся, как бы меня огурцы не выдали: время от времени они с хлюпаньем перекатывались в сетке, и казалось, что на этот звук вот-вот сбегутся стражники. Но ничего, обошлось.

Последний отрезок, уже внутри дворца, был самым опасным. Прятаться, случись что, негде. Ну и вода, капающая с огурцов — по такому следу меня мог вычислить кто угодно, особенно из пожилых слуг, которым ночью часто не спится.

С мокрым следом на диво ловко управился Тамаси. Сбегал куда-то за тряпками и всю дорогу подтирал за мной. Крадучись, как мышь, я на цыпочках пробирался по тускло освещённым проходам, и отчётливые звуки гулко падающих на деревянный пол капель причудливо перемежались с полупонятным бубнением в голове:

— Чисто на палубе — легко в плаваньи! Драй, юнга, драй! Насухо вытирай![14]

***

Полное опасностей путешествие закончилось в бане, где нас ждал Дзасики-вараси. Почему в бане? Во-первых, потому что прежде, чем солить, огурцы надлежало извлечь из сетки и хорошенько помыть: они все были в водорослях, а кое-где и в тине. Во-вторых, баня располагалась в дальнем углу дворца, куда ночью никто не заглядывал.

Немаловажным было и то, что от поварни баню отделяла лишь стена, и я уже знал, каким образом использовать столь удачное стечение обстоятельств. Кроме того, в бане обитал её ночной хозяин, а лишние руки нам сейчас были ой как нужны!

— Язык! — поправил Тамаси, ловко поджигая подобранный где-то клочок сухого мха. — Руки там не ахти, а вот язык — это нечто!

— Постой, откуда у тебя моё огниво? — насторожился я.— Не помню, чтобы разрешал лазить у себя в вещах!»

— Мальчонка принёс, по моей просьбе! Прости, что без спросу, а лучше подсади!

Пришлось подчиниться, хотя чересчур находчивого товарища порядка ради стоило отругать. Запалив лампу на стене, Тамаси указал на следующую. Вскоре горели все шесть, и в бане стало светло.

— На чём бишь я остановился? А, на языке! Сейчас сам всё увидишь. Эй, Бу́ри, где ты там? Вылезай!

Тамаси загасил тлеющий мох и передал вместе с кремнем и огнивом Дзасики-вараси. Тот бережно сложил всё в знакомый мешочек и с поклоном протянул его мне:

— Извини, братец! Не корысти ради брал — для общего дела...

— Сделай милость, отнеси на место! — попросил я. — Сейчас огурцы будем мыть, неровён час, промочу!

Домовёнка как ветром сдуло, а до меня донеслось сопение и кряхтение, перемежаемое странными шлепками. Необычные звуки исходили из-за стоящей в углу большой деревянной бочкой для офуро. Вскоре перед нами предстал, щурясь от света, тот, кого Тамаси назвал Бури, а ещё раньше — просто «банщиком». Совершенно нагой краснокожий мальчик, ростом пониже Дзасики-вараси, а возрастом, пожалуй что и постарше. Мальчик как мальчик, если не считать больших когтей на руках и ногах и длинного языка, свисающего из удивлённо приоткрытого пухлого рта.

Стоило мне его увидеть, как в памяти всплыло почти забытое имя. Аканэ́-бу́ри, ёкай из рассказов покойного деда. Вот только тот, кто стоял напротив, при всей внешней схожести сильно отличался от того, что я помнил. Отличалось и место.

Если верить деду, Аканэ-бури обитает в японских банях, но не во всех, а в самых запущенных. Ведь питается он жиром и волосами, что остаются после мытья. Человечьей грязью. Сам немыт и оттого склизок, своим длинным языком вылизывает все грязные места, какие только найдёт, но не дочиста, а лишь чтобы насытиться. Осадки, что скапливаются на дне бочек-офуро, его любимое лакомство. Ещё дед говорил, что люди, которые залазят в офуро, прежде не помыв хорошенько бочку, непременно хворают потом кожными болезнями...[15]

Однако дворцовая баня прямо-таки сияла чистотой — и не только сейчас. На моей памяти она всегда была такой. Сколько раз я мылся здесь поздними вечерами, после всех — и никогда не замечал ни малейшего следа грязи! Может, конечно, благодаря слугам, но ведь и сам здешний банщик был чист и опрятен!

Я ещё раз окинул ёкая взглядом. Голова гладко выбрита, уши тщательно вымыты, когти на руках и ногах красиво подточены, на теле — ни пятнышка. Более того, в одной руке необычный мальчик держал чистую тряпочку, в другой — изрядных размеров мочалку и хмуро косился на грязную лужу, растекающуюся из-под сетки с огурцами. Мочалка была сплетена из куска верёвки, узлами же подозрительно напоминала сетку с огурцами. Кажется, водяной с банщиком учились у Тамаси с тайным умыслом... Действительно, в бане гамак не нужен, в воде — тем более!

А ещё этот Бури едва ощутимо благоухал! Не знаю, чем, но пахло от него очень даже приятно. Сомнений в том, что здешняя образцовая чистота была и его заслугой, больше не оставалось.

— Ну, чего застыли? — воскликнул Тамаси. — Знакомьтесь: это Бури, здешний банщик. Бури, это мой друг Сабуро, я тебе о нём рассказывал.

Всё верно! Трёхцветный оберег-омамори мне здорово пригодился, пусть и не так, как предполагал его бывший владелец.

— Здравствуй, Бури! — я склонил голову перед маленьким ёкаем. — Благодарствую тебе за подарок.

Краснокожий мальчик молча поклонился в ответ. Так низко, что его бледный язык коснулся пола.

— Познакомились? — Тамаси уже приплясывал от нетерпения. — Теперь за дело, друзья! Огурчики не ждут! Этот вкус вы запомните на всю жизнь, не будь я Эразмом!

Как раз и Дзасики-вараси вернулся. Работа закипела! Домовёнок бережно вынимал из сетки огурец за огурцом и передавал банщику. Тот купал их в бочке с чистой водой, а затем тщательно протирал тряпочкой. Поначалу Бури всё норовил слизнуть тину языком, но после пары окриков смирился. Посмотрев, как продвигается дело, я отправился на поварню — запасные ключи от её дверей мне выдали под честное слово ещё утром. За старшего остался Тамаси, он принимал у банщика чистые огурцы, по три-четыре штуки уносил ко мне и мигом возвращался, благо ходить ему было недалеко — несколько шагов сквозь стену.

Дубовая кадка, которую выделил старик-повар, подошла как нельзя лучше. Нашёлся даже гнёт по размеру, и теперь я занимался рассолом. Кипячёной воды имелось в достатке — огромный медный чан. Соли мне разрешили брать сколько надобно, где сушится чеснок — показали, свёртки с семенами укропа давно ждали своего часа, а более ничего и не требовалось.

Наконец, рассол был готов, все огурцы перемыты, чеснок начищен. Последним я занимался сам: малолетки в этом деле были не помощники. Едва унюхав чесночный дух, оба с криками кинулись прочь. Так и жались у дальней стены, наотрез отказываясь приближаться.

Тамаси под шумок куда-то исчез, но вскоре вернулся с целой охапкой дубовых веток:

— Так, молодёжь! — обратился он к замершим в растерянности мальчишкам. — Дружно обдираем листья и кладём в рассол!

Домовёнок с банщиком, с опаской косясь на горку чеснока, отнесли ветки подальше и принялись исполнять. А я решил уточнить, не испортят ли дубовые листья рассол. Спрашивать, где Тамаси наломал веток, не стал: от добра добра не ищут.

— Даже не сомневайся! — был ответ. — Как там у вас говорят, кашу маслом не испортишь? То же самое и с этими листьями. Я бы ещё кое-чего добавил, да только в Японии оно не растёт. Впрочем, и того, что есть, достаточно!

***

Тамаси оказался прав: за трудами праведными я совершенно забыл о вчерашнем страшном сне. Вернувшись к себе, с удовольствием растянулся на постели: день был прожит не зря! Из приоткрытого окна дул приятный прохладный ветерок. Воспоминания о том, как ловко мы преодолели все трудности, наоборот, согревали душу. С укропом, конечно, здорово вышло. Да что там укроп! А свежие огурцы? Верно говорят: не имей сто рублей, а имей сто друзей! Мне хватило четверых. Жаль, нельзя обо всех Годзаэмону рассказать! Про домовёнка сэнсэй, конечно, наслышан, но узнай он, что по соседству обитает ещё и водяной-каппа, дворцовую баню чистит банщик, которого нет в списках челяди, а намедни к ним присоединился голландский корабельный дух, которому никакая стена не помеха, небось ночами бы не спал, вздрагивал!

На сердце царили покой и радость. Я даже не заметил, как постепенно задремал. Очнулся ненадолго, когда вернулся Тамаси. Бухнувшись на постель, он тут же уснул, видать, сильно притомился. К моему удивлению, торчащие врастопырку сапоги приятеля на этот раз были вычищены до блеска!

С наслаждением позёвывая, я затушил одинокую лампу и вернулся в постель, рассеянно отметив, что одной подушкой-дзабутоном в комнате стало меньше.

«Наверное, служанка унесла... — лениво подумал я, проваливаясь в безмятежный крепкий сон без сновидений. — Зачем ей?»

***

Примечания:

1. Солёные и маринованные огурцы входили в рацион европейских моряков со времён Колумба и вплоть до середины XVII века, но затем популярность огурцов постепенно сошла на нет в силу широко распространившегося заблуждения об их токсичности, чтобы через полтора столетия вернуться вновь.

2. Чеснок до сих пор не приветствуется японскими буддистами в силу резкого запаха. Долгое время им вообще запрещалось есть его наряду с луком. Тем не менее, история использования чеснока японцами насчитывает столетия, а к XVII веку миряне уже считали его обязательным ингредиентом в составе некоторых блюд.

3. Ино́ндо (яп.) — старое японское название укропа. Считается, что оно происходит от испанского hinojo hediondo («пахучий фенхель»).

4. Каиба́ра Экке́н (1630—1714) — известный философ и учёный, пионер японской ботаники, позднее прозванный «японским Аристотелем».

5. Уикё или курэно́мо (яп.) — Фенхель обыкновенный.

6. Это действительно так. Даже в наши дни найти в японских магазинах свежий укроп практически невозможно. В национальной кухне он никогда не использовался. Тем не менее, семена укропа ещё в Средние века нашли применение в традиционной медицине.

7. Половинщик (устар.) — совладелец, имеющий половину пая, владеющий чем-либо пополам с кем-либо.

8. Речь идёт о голландском способе приготовления сельди «матиас».

9. Шведы, в отличие от голландцев, традиционно солят сельдь с добавлением укропа.

10. Нанацубо́си (яп. «семь звёзд») — одно из локальных названий Дальневосточной сардины, более известной под другим японским именем, «ива́си».

11. В описываемый период репчатый лук в Японии ещё не выращивали.

12. Тамаси по памяти и не дословно цитирует «Письма к провинциалу» (1657) французского математика и философа Блеза Паскаля (1623—1662).

13. Предположение верное: «сорочинским зерном» на Руси называли именно рис.

14. И глагол драить, и существительное юнга голландского происхождения. Несколько позднее они прочно закрепятся в русском языке, а пока что звучат для Сабуро совсем непривычно.

15. Аканэ́-бу́ри (яп., букв. «слизывающий грязь») — персонаж японского фольклора, отдалённо напоминающий образ русского банника. Позднейшее название «аканамэ́», «пробующий грязь». Распространённое описание этого ёкая, как нечистоплотного существа, традиционно использовалось для того, чтобы приучить детей к личной гигиене.

Глава 21. Рука каппы

25-й день 7-й Луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Замок Кофу.

Обречённо уставившись в не по годам прямую спину в скромном сером кимоно, я на ходу изобретал ответы на предстоящие щекотливые вопросы. В том, что они прозвучат, можно было не сомневаться: просто так, да ещё спозаранку, господин Ямамото вызывать не станет!

Незадолго до этого старшая служанка вместо коробок с завтраком принесла известие о том, что «господин временный управляющий» желают разделить со мной «утреннюю пищу», после чего, радостно улыбаясь, пригласила следовать за собой. Расстроенный Тамаси остался сидеть в комнате, а я нехотя поплёлся за старухой, сообщившей, как ей казалось, благую весть. В голове, мешая друг дружке, заметались мысли о краденых семенах укропа и явно не купленных дубовых листьях, что плавали сейчас в рассоле среди огурцов незаконного происхождения. Время от времени посреди этой каши всплывал образ рыжего ящика с двойным дном. Других грехов я за собой не чувствовал.

Кое-что удалось придумать, хотя соображать получалось с трудом: ход и без того беспорядочных мыслей раз за разом прерывала служанка. Она то и дело останавливалась, низко кланялась и, дождавшись меня, вежливо указывала направление, хотя во дворце я давно освоился и прекрасно представлял, какие проходы куда ведут.

Сколь верёвочке ни виться… В конце концов меня доставили по назначению. Выстраданные ответы как назло тут же вылетели из головы.

Служанка громко, скороговоркой, произнесла моё имя, отодвинула дверную створку и попятилась назад, уступая путь. Тяжко вздохнув, я шагнул вперёд и оказался в большой, но скромно обставленной комнате, где раньше не бывал. Всё её убранство состояло из пары полок, заваленных книгами и свитками, широкого низкого стола с письменным прибором и нескольких подушек для сидения. Вот только никакого господина Ямамото в комнате не наблюдалось, а за столом совсем по-хозяйски расположился Годзаэмон!

— Доброе утро, Сабуро, присоединяйся! — наставник кивнул на стоящие посреди стола лаковые коробки с запотевшими стенками. Рядом с каждой красовалось по паре изящных серебряных палочек на резных деревянных подставках. — Как самочувствие?

— Сэнсэй, вас что — повысили? — от удивления я совсем забыл о вежливости, запоздало отметив несколько озабоченный вид наставника. — А как же господин Ямамото?

— Вернулся к своим обязанностям. Однако я жду ответа…

— Ох, — смутился я, чувствуя, как ушам становится жарко. — Извините! Служанка про господина управляющего сказала, вот я и…

— Сабуро! — одёрнул меня сэнсэй. — Тебе был задан вопрос. Вместо ответа ты задал свой. Надеюсь, я удовлетворил твоё любопытство? Теперь твой черёд!

— Здоров как бык! — бодро доложил я. — Готов к чему угодно!

— «Как бык»… — задумчиво повторил Годзаэмон. — Странное сравнение, но вторая часть мне нравится. Надеюсь, соображаешь ты по-прежнему быстро, не в пример быкам...

Про «быка» само собой вырвалось: так обычно говорил отец, когда я отлынивал от работы. «Не стыдно? — корил он меня, — Ты же здоров как бык!» Об этих животных я тогда знал лишь понаслышке, но то, что по-японски так не говорят, уразумел быстро. И вот надо же: опростоволосился! Дед ещё когда рассказывал, что у них бык славится не здоровьем, а тугодумием и медлительностью!

— Вы сейчас про уроки? Наконец-то! — воскликнул я как можно радостнее: оплошность следовало поскорее загладить. — Но... вы ведь теперь целым замком управляете, неужто сможете ещё и для меня время выкроить?

— Не волнуйся, смогу. Управляющий я всего лишь временно, обязанности учить тебя с меня никто не снимал. Так что уроки начнём сегодня же, но прежде — завтрак, за которым нам нужно обсудить кое-что другое.

— Огурцы? — пробормотал я, опуская голову. — Они...

— Да, мне уже сообщили: стоят, солятся. Сегодняшний завтрак собственноручно готовил главный повар, он же его и принёс. Между прочим, крайне высоко отзывался о твоей расторопности! Однако сейчас речь совсем не об этом...

Не успел я перевести дух, как был огорошен невероятным известием.

***

Вот так поворот! Оказывается, нас раздевали до исподнего и выворачивали наизнанку всю поклажу вовсе не из-за свитка! Стража на заставе усердствовала в поисках … руки! Нет, не человеческой: ещё недавно рука принадлежала каппе, одному из здешних водяных. Но что же тогда убийца Соана, таинственный колдун? Тайно наблюдает, невидимый людскому глазу, и выжидает удобного случая? Или ещё не добрался до наших краёв? А может, просто оставил свою затею?

Эти мысли во мгновение ока пронеслись в голове. Всё, о чём я переживал, пока брёл за служанкой, казалось теперь детскими страхами, смешными и не заслуживающими внимания. Я ошарашенно взглянул на Годзаэмона:

— Вы сказали «рука каппы», сэнсэй?

— Ты не ослышался. Похоже, мы рано начали бить тревогу: поволноваться ещё только предстоит. Надеюсь, свиток спрятан надёжно?

— Надёжнее не бывает! — заверил я. — Об этом не беспокойтесь. Но где же тогда наш колдун?

— Думаю, рано или поздно он себя проявит. Тогда и будем решать, что делать. Но сейчас не о нём, ведь я ещё далеко не всё рассказал. Как тебе известно, вчера доставили письмо от нашего господина. Дело, о котором в нём говорится, касается нас всех, и, в частности, тебя. Разговор будет долгим, но прежде о том, откуда взялась эта рука и отчего вокруг неё столько суеты. Это важно...

То, что я услышал дальше, звучало как какая-то небылица. Тем не менее, всё произошло на самом деле. Разумеется, я сразу поверил сэнсэю, ведь не далее как вчера мне довелось лицезреть живого каппу собственными глазами! Суть же истории заключалась в следующем.

Примерно с месяц назад на Солёной реке, что неподалёку от Кофу, начались земляные работы.[1] Необходимо было укрепить размытые прошедшими ливнями береговые насыпи-моридо́[2].

Насыпи эти делают особым образом из земли, песка и глины и вдобавок укрепляют камнями. Всё для того, чтобы во время паводков и сильных дождей защитить окрестные поля и деревни от наводнений. В прежние времена они случались часто: с гор, что окружают страну Каи, текут десятки рек, а люди здесь живут в долинах, кое-где в таких узких, что даже небольшое наводнение превращается в настоящее бедствие.

С тех пор, как полтора века назад этим озаботился сам Такэда Сингэн, стало много легче. При нём были обследованы все опасные участки, где и возвели насыпи-моридо, а в некоторых местах ещё более высокие и мощные тэйбо́[3].

Наследие Тигра Каи до сих пор оберегает жителей страны от наводнений. Тем не менее, время идёт, и когда в этом году своё слово сказали затянувшиеся дожди, кое-где берега пришлось срочно укреплять.

— Таких мест два. В одном, ниже по течению, работы почти завершены, — продолжил Годзаэмон, выразительно глядя на меня. — Но вот в другом дело уже вторую неделю как встало. Всё из-за местной общины водяных...

Мне вдруг подумалось, отчего наш каппа, тот, что обитает при замке, — одиночка? Ведь его соплеменники действительно живут общинами?

— Вижу, ты не удивлён? — поднял брови сэнсэй. — А мне от этой новости стало не по себе. Нет, в существовании водяных я не сомневаюсь: смешно отрицать очевидное. Но в то, что они, подобно лисам-оборотням, способны сознательно вредить людям, до этого случая не верил. Думал, такие истории придуманы, чтобы держать детей подальше от воды. Ты только послушай, что там произошло!

Возмущённые тем, что их покой нарушен, каппы принялись мешать строителям. Сначала крали по ночам инструмент, скидывали в реку приготовленные камни, портили еду. Дальше больше: в один из дней внезапно слегла половина рабочих — бочки с питьевой водой оказались отравлены. К счастью, никто не помер, только животом помучились, но намёк люди поняли. Работы прекратились, и в Эдо отправился гонец с письмом о помощи.

— Почему не к нам? — удивился я. — Вы же сказали, что река протекает где-то неподалёку?

— Это работы государственного значения. Всем заведует бакуфу, — объяснил сэнсэй. — От нас требовались только рабочие.

Помощь от властей прибыла незамедлительно, в виде вооружённого отряда. Едва спешившись, самураи вызвали вожака водяных на переговоры.

«Переговоры? — подумал я. — Ах да, каппы ведь знают человеческую речь! Вчера мне довелось лично в этом убедиться...»

— Ума не приложу, как нашим это удалось, но переговоры состоялись! Представляешь, каппы умеют говорить! — воскликнул Годзаэмон. — Вот и не верь после этого сказкам!

К согласию стороны так и не пришли. Возможно, потому, что люди изначально выдвинули жёсткие условия: терпеть, пока работы не будут закончены, или перебираться в другое место.

— Всё закончилось дракой! — голос сэнсэя дрогнул. — Глупой, позорной дракой! Самураев было всего шестеро. Они спокойно ждали ответа, когда на берег выскочила огромная стая водяных. Воины не успели даже выхватить оружие, их сбили с ног, потащили в воду и едва не утопили, можешь себе представить?

— Едва? — переспросил я и поневоле улыбнулся, представив, как маленькие каппы топчут взрослых самураев. — Значит, всё же обошлось?

— Ничего смешного, Сабуро! Не подоспей на помощь строители, нашим пришлось бы туго. Рабочие отбили уже захлёбывающихся самураев, каппы отступили и скрылись в реке. В итоге: задание не выполнено, работа стоит, доблестные воины покрыты позором: мало того, что ничего не добились, так и живы остались только благодаря простолюдинам! И ещё эта проклятая рука! Кто-то из самураев оторвал её у противника и увёз с собой. После чего началось страшное: на строительстве один за другим стали исчезать люди!

— Среди бела дня? — зачем-то уточнил я. — С концами?

— По ночам. Какая разница? — сэнсэй взволнованно потёр виски. — Суть в другом: всё шестеро похищенных вскоре вернулись обратно, но уже калеками. У каждого отсутствовала левая рука! При этом они утверждают, что ничего не помнят: спали, потом проснулись на берегу, неподалёку от своих. Что удивительно, никакой боли никто не испытывал!

— Человек проснулся без руки, и у него ничего не болит? Разве так бывает?

— Как видишь, бывает. Судя по всему, их ещё во сне чем-то опоили. Потом утащили, отрезали левую руку и спящих же вернули обратно. Рана у каждого полностью зажила уже к утру, то есть спустя несколько часов, а зашита так ловко, что нашим врачам и не снилось.

— А почему все руки левые? Вроде как пожалели несчастных?

— Вряд ли. Просто отомстили, ведь рука, оторванная у их сородича, тоже была левой.

— Но это же нечестно! Из водяных пострадал один, а из людей шестеро, и только строители!

— Я и сам не понимаю, при чём здесь рабочие, хотя в каком-то смысле с них всё и началось...

«А я, кажется, понимаю! — пронеслось в голове. — Каппы не знали, кто именно покалечил их соплеменника, помнили только, что переговорщиков было шестеро. Вот и решили возложить вину на весь отряд. Око за око, а разницы между людьми они, похоже не видят».

— Что же было дальше?

— После того, как вернулся последний из рабочих, всё стихло. В тот же день к строителям прилетела стрела с запиской: «Убирайтесь прочь!»

— Неужели ушли?

— Разумеется, нет. Калек отпустили домой, остальные ждут, что решат власти. Сейчас там спокойно. Работа стоит, каппы о себе не напоминают.

Когда о происшествии на реке узнали чиновники бакуфу, то долго не могли прийти в себя. О существовании на реке общины водяных было известно, но жалоб со стороны местных крестьян давно не поступало, и о каппах попросту забыли. Что теперь делать, никто не знал. Работы нужно было завершить до прихода осенних тайфунов, то есть срочно. Вот только прежде следовало как-то утихомирить водяных.

Первым решением было срочно вернуть оторванную руку и принести каппам извинения. По мнению чиновников, это позволило бы новым переговорщикам сохранить лицо. Дело, однако, осложнялось тем, что потерпевший неудачу отряд состоял из добровольцев, которых набирал лично начальник, опытный следователь в звании ёрики. Его имени Годзаэмон не упомянул, да это было и не важно. По возвращении в Эдо следователь отряд распустил, а сам уехал, получив новое поручение. Кроме него, никто не знал имён ездивших на переговоры самураев, упоминанию же в отчёте оторванной руки поначалу не придали значения. Спохватились, лишь когда пошли сообщения об изувеченных рабочих.

На заставы вокруг Эдо поскакали гонцы с приказом страже: тщательно обыскивать всех самураев, покидающих город. Предметом поиска была названа «чешуйчатая конечность неизвестного происхождения». Впрочем, всё оказалось тщетно: прошло уже полмесяца, а руку каппы так и не нашли...

— Неужели вы столько всего узнали из одного-единственного письма? — спросил я, когда сэнсэй ненадолго прервался, чтобы выпить воды. К еде мы так и не притронулись.

— Подробности мне изложил человек, доставивший письмо. Самурай из дома Янагисава, молодой правительственный чиновник. Один из тех, кому поручено разобраться с происшествием на Солёной реке. Прибыл спешно, по личной просьбе господина, и так же спешно убыл. Доверять такие сведения бумаге опасно: они получены в обход бакуфу. По-другому было нельзя, ведь ты должен знать обо всём, что там произошло.

— Почему я?

— Потому что в самом письме речь идёт о тебе.

***

В сухих строках, начертанных рукой Его Милости, сообщалось следующее.

В бакуфу приняли решение любой ценой возобновить работы. На новую встречу с каппами решено вновь отправить Кинсэ́на Катаро́, того самого следователя, что провалил предыдущие переговоры. Он только что вернулся в Эдо, и ему дана возможность искупить вину. Условия те же, но в случае отказа общину водяных приказано незамедлительно уничтожить. Для этого под начало Кинсэна выделена сотня отборных воинов с «соответствующим вооружением»...

— Господин опасается, что в случае срыва будущих переговоров — не важно, по чьей вине — нам грозит восстание. Утверждает, что в неких старинных книгах прямо говорится о том, что общины каппа держат между собой связь и способны к объединению, — Годзаэмон оторвал взгляд от письма. — В итоге мы получим войну, какой ещё не было в истории. Давай представим, что может случиться...

Мы представили. Отравленные колодцы, похищенные люди, разрушенные мосты, разобранные береговые насыпи. Охранять всё не хватит никакой стражи, а на стороне противника внезапность и скрытность: в воде каппы чувствуют себя не хуже рыб, наводнения же, которые неизбежно произойдут, для них неопасны. В отличие от людей.

— Затопленные поля, неурожай и, как следствие, голод. А там и бунты крестьян по всей стране! — тяжело вздохнул сэнсэй. — И всё из-за ошибочного решения совета старейшин! С тех пор, как И́и Нао́ки[4], его глава, ушёл в отставку, пошёл уже пятый год, а новый тайро́[5] до сих пор не назначен. Считается, что временно эту должность занимает наш господин, но именно что «считается». Несмотря на близость к Его Светлости, он, как равный среди равных, обязан считаться с мнением большинства.[6] К сожалению, трое из пяти ро́дзю́[7] высказались за применение силы: в успех переговоров они не верят. В то, что каппы могут восстать, — тоже, ведь до сих пор не случалось ничего подобного. Оспорить их решение может только один человек: наш сёгун.

— И что же он по этому поводу думает? — спросил я, ошеломлённый нарисованной Годзаэмоном картиной. Вспомнились демоны в звериных шкурах, встреченные весной на горной тропе. Рыжая женщина и седой мужчина на бледном коне. И слова священника в гостинице у реки о том, что когда эта пара появляется среди людей, вскоре происходит нечто ужасное. Уж не восстание ли водяных готовят нам посланцы адского царя?

— Его Светлость совершенно некстати захворал, — донеслось до меня. — Лежит в горячке, врачи никого к нему не допускают.

— Никого? — я тряхнул головой, отгоняя непрошенные мысли.— Даже нашего князя?

— Ни-ко-го, — повторил сэнсэй. — Именно поэтому решение принимали старейшины. Всё согласно закону.[8]

— Что же теперь делать?

— Всё, что удалось господину, это настоять, чтобы в переговорах участвовал его представитель.

— Вы, сэнсэй?

— Нет. Вести переговоры будет следователь Кинсэн. Его по-прежнему считают наиболее подходящим для этого человеком. Почему, в письме не разъясняется. Говорится лишь, что старейшины согласились придать ему в помощь одного из наших людей. Им станешь ты, Сабуро!

— Что?! — я не поверил своим ушам.

— Ты единственный из нас, кто может найти общий язык с ёкаями, более того, доказал это делом.

***

В комнате повисло молчание. Годзаэмон глядел на меня, словно чего-то выжидая. А я лихорадочно соображал, чем можно помочь уже обречённым, судя по всему, водяным и тем самым избежать страшного. Время шло, а на ум так ничего и не приходило.

— Но что я смогу? — слова давались с трудом. — Один, среди незнакомых взрослых, главный из которых наверняка думает лишь о том, чтобы отомстить каппам за свой позор. Какие тут могут быть переговоры?

— Переговоры будут. Хотя бы для вида, — раздалось в ответ. — Помни: ты едешь на них, как представитель дома Янагисава, ведь всё происходит на землях, которыми правит наш князь. О чём бы ни думал этот Кинсэн, он будет вынужден с тобой считаться. Сейчас мы о нём ничего не знаем, но потом тебе нужно будет как-то расположить его к себе. Хотя бы попытаться... Ну а действовать придётся по обстоятельствам. Главное — постараться спасти положение, если что-то пойдёт не так. Крепко постараться, Сабуро! Господин в тебя верит...

Я долго молчал, обдумывая услышанное, и постепенно успокоился. В мозгу крутилось: «чему быть, того не миновать», «Господь не выдаст, свинья не съест» и прочее в том же духе.

Ладно, поживём — увидим. Может, не так уж и страшен чёрт, как его малюют! До сих пор мне везло, глядишь, и на этот раз боги не оставят...

Взгляд скользнул по коробкам с едой, и я вспомнил, что так и не позавтракал. Сэнсэй к своим также не притронулся. Намекнуть ему, что перед уроками ученику неплохо бы подкрепиться, или уже не стоит? С одной стороны, сытое брюхо к ученью глухо. С другой, как утверждает Тамаси, сытому лучше думается, и в этом мой друг прав. Я поднял глаза на Годзаэмона и наткнулся на его внимательный, изучающий взгляд:

— Сомневаетесь во мне, сэнсэй? Думаете, мал ещё для таких дел?

— Напротив, представляю, как здорово ты будешь смотреться в воинском облачении! Это требование господина, так написано в письме, а у тебя, насколько мне известно, своего доспеха до сих пор нет. Вчера я говорил с господином Ямамото, он обещал что-нибудь подобрать, но при этом заикнулся, что правильно двигаться в доспехах ты не обучен. Впрочем, это ещё не самое сложное...

И наставник перечислил другие свои заботы, коих оказалось предостаточно. Оказывается, доспех мне нужен не просто по размеру, а такой, чтобы соответствовал положению, то есть достаточно скромный, но в то же время и не из дешёвых. Это раз. Положение же надобно подтверждать не только внешним видом, но и правильной речью. А я до сих пор нет-нет да и сбиваюсь на просторечные выражения, простительные выходцу из торгового сословия, но никак не представителю самурайского дома. Ещё и осакские словечки использую. Это два. Умом я, по словам сэнсэя, вышел, а вот возрастом пока нет. Хорошо, хоть ростом удался, однако частенько веду себя, как простой мальчишка. Доверенному лицу князя Янагисавы такое не к лицу. Это три.

Набралось достаточно, и я немного приуныл. Были ещё четвёртое с пятым, но они проходили по другому разряду. Сэнсэй обронил что-то о «бумагах» и «крючкотворстве» и добавил, что это — дела поправимые. С тремя же первыми куда сложнее, так как времени у нас остаётся всего ничего.

— В письме сказано, что Кинсэн со своим отрядом «скоро будут в Кофу». Их путь лежит мимо города и дальше на северо-запад, к подножию Мидзугаки-сан[9], то есть им даже крюк делать не придётся. Посланник господина сообщил, что отряд ещё в Эдо, выдвигается в ближайшие дни, а пока ждут одобрения бакуфу на перевозку ружей и пороха. Ночевать собираются у нас в замке, значит, выедут рано утром и к вечеру будут в Кофу. Думаю, ждать гостей надо через два-три дня. Из этого и будем исходить.

— Хорошо, подготовить бумаги вы успеете, доспехи господин Ямамото тоже наверняка найдёт, но что мне делать с речью? — озадачился я. — И как быть с возрастом? Что, если Кинсэн попросту откажется брать меня в напарники ?

— Не думаю, чтобы господин прежде времени раскрыл твою личность. В таких случаях выбор обычно оставляют на усмотрение предложившего, ведь за своих людей перед советом отвечает именно он. Кинсэн же обязан подчиняться вышестоящему решению.

— А глаза? — вспомнил я. — Носить очки, не снимая?

— Лишним это точно не будет, благо погода стоит солнечная. Про шляпу также не забывай, хотя о цвете твоих глаз многие уже наслышаны.

Оно и верно. Как говорится, шила в мешке не утаишь. Его Милость и в нашей поездке не сильно сетовал, когда я забывал надеть очки. Но что же с речью и возрастом? Несмотря на заверения сэнсэя, последнее беспокоило меня сильнее всего. Годзаэмон на это ответил вот что:

— На вид тебе все пятнадцать. После болезни ты немного похудел, круглых щёк как не бывало, и это хорошо. Постарайся в ближайшие дни быть скромнее в еде, и у Кинсэна вообще не возникнет никаких вопросов, тем более что в бумагах я добавлю тебе три года. А пятнадцатилетний юноша по нашим меркам уже взрослый человек. Надеюсь, господин простит мне своеволие... Что касается твоей речи, то этому мы посвятим оставшиеся уроки. Сейчас немного отдохнём и начнём: чего ходить вокруг да около? Да, и давай, наконец, позавтракаем!

***

Примечания:

1. Река Си́о (яп. Сиока́ва, букв. "Солёная река") — река, протекающая в префектуре Яманаси. Длина 37,2 км. Берёт начало в месте слияния рек Хонта́ни и Камасэ́. В наши дни там находится искусственное озеро Мидзуга́ки, образовавшееся благодаря сооружению в 1930-х плотины Сиокава для обслуживания одноименной гидроэлектростанции.

2. Моридо́ (яп.) — здесь: укреплённая насыпь вдоль берега реки.

3. Тэйбо́ (яп.) — дамба

4. И́и Нао́ки (1656—1717) — глава клана Ии, правившего княжеством О́ми-Хиконэ́ на территории совр. префектуры Сига. Дважды возглавлял совет старейшин-родзю (в 1696—1700 и в 1711-1714).

5. Тайро́ (яп. «Великий старейшина») — пост главы совета старейшин, примерный аналог премьер-министра. К мнению тайро прислушивались другие старейшины, несмотря на формально равные с ним голоса.

6. Князь Янагисава Ёсиясу официально займёт пост тайро лишь в следующем, 1706 году, и будет занимать его вплоть до своей отставки в 1709.

7. Родзю́ (яп. «старейшина») — главная должность в центральном правительстве сёгуната Токугава. Совет старейшин (яп. Хёдзёсё) представлял собой высший исполнительный и судебный орган сёгуната.

8. В случае отсутствия, болезни или временной недееспособности сёгуна совет старейшин-родзю имел право принимать неотложные важные решения самостоятельно.

9. Гора Мидзуга́ки (яп. Мидзугаки-сан) — вершина высотой 2230 м. Входит в число «Ста знаменитых гор Японии» благодаря своему уникальному виду: вся гора покрыта скоплениями гранитных скал причудливых форм.

Глава 22. Победителей не судят

30-й день 7-й Луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. На берегу Солёной реки.

— На память себе оставь, — осклабился Водоворот. — Дом украсишь!

Кривые когти прошлись по седым космам, облепившим темя, похожее на глубокую чашу. На кожистый её край выбрался потревоженный лягушонок величиной с горошину, огляделся по сторонам и прыгнул обратно.

— А то хочешь, ещё подарю? — смахнул брызги со лба водяной. — Молодые, крепкие, не чета моей старческой. Полдюжины в наличии, хоть все забирай!

Сидевший напротив Кинсэн поморщился. Тот, кого звали Водоворотом, повернулся ко мне. Безгубый рот, полный мелких острых зубов, ощерился кривой ухмылкой:

— Ну а ты? Молодой, да видно из ранних, раз Катаро тебя рядом посадил...Тоже думаешь, как половчее нас обмануть? Зенки тёмными стёклами прикрыл, да только у тебя всё на лице написано!

Я вздохнул и снял очки. Выдержал пристальный взгляд по-жабьи выпуклых глаз и покачал головой...

***

Мой многомудрый наставник почти угадал, но в то же время и ошибся. Сотня из Эдо прибыла на четвёртый день, под вечер. Однако ночевать в замке столичные гости не собирались...

Долгожданная дегустация поспевших огурцов только-только началась. Заодно мы разглядывали картинки с ёкаями: надеясь узнать что-нибудь полезное о нравах японских водяных, я решился показать приятелю содержимое заветного тубуса.

Тамаси, выслушав вопрос, глубоко задумался. Так и сидел, не замечая, что вместо любимой трубочки посасывает едва надкушенный огурец.

Дзасики-вараси поначалу тоже присутствовал — как ответственный хранитель, он свиток и принёс. После чего страшно обрадовался, узнав, что сейчас мы будем изучать иногородних ёкаев. Впрочем, мальчишка быстро заскучал: видя, что дальше трёх первых картинок дело не двигается, он немного поиграл обёртками от хосигаки, похвалил нехотя съеденный огурчик, сказал, что скоро вернётся, и был таков.

Я бы с радостью показал домовёнку весь свиток, но сейчас мне нужен был каппа, а тот шествовал в самом начале, вернее, в конце — между Сарой Хэби и девятихвостой лисой.

Тамаси, наконец, встрепенулся, однако не успел произнести и слова: неожиданное появление на пороге растерянного Годзаэмона и незнакомого самурая в походной одежде застало нас врасплох.

— Собирайся, Сабуро! Твоего коня уже седлают. Поедете в ночь: господин Кинсэн считает, что к рассвету нужно быть на месте.

Недоумение в голосе сэнсэя не укрылось от внимания гостя. Скользнув глазами по свитку, тот задержал взгляд на миске с огурцами, улыбнулся краешком рта и пояснил:

— С каппами лучше говорить спозаранку. Днём они, в отличие от нас, спят, а бодрствуют, наоборот, ночью.

— Может, всё же поужинаете, Кинсэн-сама? — спросил Годзаэмон, виновато глядя на меня.

— Простите, нет времени, — последовал твёрдый ответ. — Со мной больше ста человек и столько же коней. Последних напоим, а люди подождут привала. Еда у нас с собой.

Подгоняемый взглядами взрослых, я за считанные мгновения переоделся в дорожное. Схватил давно приготовленный мешок с доспехом и решительно шагнул вперёд, думая только об одном — как произвести на следователя Кинсэна наилучшее впечатление.

Мысль об оставленном в комнате свитке посетила меня уже на выходе из дворца, когда вещи перекочевали к подбежавшему слуге, сам я обулся, а руки коснулись родной пары ножен (мечи здесь принято сдавать привратникам). Сунув клинки за пояс, я мысленно воззвал к Тамаси, умоляя его сейчас же убрать свиток подальше от посторонних глаз.

Ещё вчера мы едва не поссорились. Тамаси наотрез отказался ехать к каппам, заявив, что не знает, как надолго и в какие места нас с Кинсэном занесёт нелёгкая, а опаздывать в порт ему никак нельзя. И вот теперь оказалось, что оно и к лучшему: есть, кому присмотреть за брошенной впопыхах ценностью. Тем более, что скоро вернётся Дзасики-вараси, и о судьбе свитка можно будет не беспокоиться.

Уголёк был уже навьючен: с одного бока свешивался мешок с доспехом, с другого — второй, с кормом. На меня мой любимец не обратил внимания: общался со стоящим рядом сородичем. Оба, опустив гривы, самозабвенно тёрлись друг о друга головами. Рядом замерли наготове наши конюхи.

Судя по гербу бакуфу на попоне, незнакомый сивый скакун принадлежал Кинсэну. Сам хозяин стоял у крыльца, вполголоса обсуждая что-то с Годзаэмоном. Заметив меня, оба тут же прервались.

— Подтверждение твоих полномочий, Сабуро! — сэнсэй протянул мне пропуск-тэгату и сложенный вчетверо лист бумаги, затем сделал знак конюхам, и те подвели коней.

Приняв поводья, я уже занёс ногу в стремя, когда почувствовал, как ей что-то мешает. Под брюхом Уголька стоял запыхавшийся Тамаси. Одной рукой он вцепился в мою ступню, другой прижимал к груди плоскую лаковую коробку с крышкой — и где только раздобыл? Небольшая по человеческим меркам, коробка закрывала моему товарищу пол-лица.

— Вот... — прокряхтело в голове. — Огурчики...

— Ну куда они мне? — попробовал возразить я. — Через день-два вернусь, тогда и попробую!

— А это не для тебя. Ты к кому на переговоры едешь? То-то! А огурцы для них — что? Оно самое! Много места не займёт, а там, глядишь, и пригодится.

Возразить было нечего. Оглядевшись по сторонам, я быстро сунул коробку за пазуху, не представляя, что буду делать, если огурцы вдруг вывалятся наружу. К счастью, крышка сидела плотно...

***

Признаться, столичный следователь совершенно меня очаровал. На первый же вопрос о том, когда нам понадобятся доспехи, он остроумно заметил, что в них хорошо разве что тонуть, а едем мы определённо не за этим. У меня сразу гора с плеч свалилась: кое-как научившись надевать воинское облачение, я так и не успел в нём освоиться. Одной заботой стало меньше, а вскоре мне уже казалось, что мы знакомы сто лет!

От Кинсэна веяло спокойствием и уверенностью. А ещё он был подчёркнуто вежлив и держался со мной, как с равным. В душу не лез, про то, как я оказался на службе, не любопытствовал, говорил исключительно по делу, а его осведомлённость о жизни водяных просто потрясала. Сколько Кинсэну лет, я не знал. Сильное тело, совершенно прямая спина при высоком для японца росте, открытое широкое лицо с пухлыми щеками, пышущее здоровьем, и чёрные как смоль волосы — ему можно было дать не больше тридцати. И только взгляд, добрый и вместе с тем печальный, какой бывает у умудрённых сединами старцев, говорил о том, что следователь гораздо старше и многое повидал на своём веку...

Путь до нужного места оказался неблизким, к исходу ночи мы проехали под сорок вёрст, дважды останавливаясь на привал. Ужинали не наспех, хоть и весьма необычно: голой кашей вперемешку с чаем[1]. Ехали тоже не торопясь: господин Кинсэн берёг коней. Всю дорогу мы держались рядом, беседуя, правда, блеснуть искусством правильной взрослой речи, которому три дня обучал меня сэнсэй, особо не вышло. Я больше слушал, а говорил в основном следователь, заявивший с самого начала, что переговорщик должен знать «весь расклад». Расклад оказался совсем не таким, как мне представлялось...

По словам Кинсэна, первую грубую ошибку допустили чиновники бакуфу. Забыв о существовании на реке большой общины водяных, пригнали туда толпу в три сотни рабочих и пару десятков быков. Старшиной был мастер из Эдо, человек, отлично знающий своё дело, но совершенно не сведущий в сельских обычаях.

Оказывается, местные верят, что главный водяной — не кто иной, как Суйдзи́н-сама́ или Ка́ва-но Ка́ми, иначе говоря, божество реки.[2] Перед началом каких-либо работ на воде или рядом с нею его следует умиротворить. В любом святилище знают, что для этого нужно: немного сакэ, какая-нибудь закуска, пусть даже из дешёвых квашеных бобов[3], немного соли, ну и, разумеется, соответствующая молитва.

Однако вместо того, чтобы пригласить жрецов и поднести каппам приличествующие случаю дары, старшина распорядился незамедлительно начать работы, которые не прекращались даже ночью. В итоге строители распугали всю рыбу, быки замутили воду, и водяным просто не стало житья.

— Община мирная, тамошние каппы веками прекрасно уживаются с местными, — утверждал Кинсэн. — С ними вполне можно было договориться. В прежние времена так и делали, иначе у Сингэна ничего бы не вышло. Ты ведь знаешь, что именно при нём в Каи справились с наводнениями? Мы до сих пор пользуемся наследием Великого Тигра Каи...

Второй ошибкой стало поведение рабочих. Когда каппы принялись им вредить, начались стычки с водяными и ссоры людей между собой.

— Участок большой, представь, что на одном его конце всё в порядке, а на другом работа встала из-за того, что куда-то пропал весь инструмент. Причин поначалу никто не понимал, да и желания разбираться не было. Платят рабочим одинаково, но только в самом конце, и кое-кто принялся винить в срыве сроков своих же товарищей.

Столичный старшина приструнить смутьянов не смог или не захотел — передал дела помощнику и спешно убыл в Эдо. Выслушав его доклад, чиновники поручили навести порядок Кинсэну. Как выразился сам следователь, «отправили затыкать дыру».

— Когда мы прибыли, там творилось чёрт знает что. Работы полностью прекратились, одни рабочие бездельничали и пьянствовали, другие ...охотились на водяных! Капканы, сети-касу́ми[4]... Додумались до того, что добыли где-то крысиный яд, и не какой-то, а наилучший, «Ивами Гиндзан»[5]. Начиняли им рыбу и раскидывали её по берегу. Хорошо, хоть сами не потравились...

Людям было невдомёк, что каппы предпочитают есть рыбу живьём и вдобавок обладают тонким нюхом, так что обошлось без жертв. Капканы тоже оказались бесполезны: запах железа водяные чуют издалека. А вот тончайшие, но прочные сети себя отчасти оправдали: на суше каппы видят хуже, чем в воде, и пару десятков речных вредителей рабочим удалось изловить. Обнаружив, что их сородичи в плену у людей, водяные словно взбесились. Именно тогда они начали травить бочки с питьевой водой...

Едва появившись на месте, Кинсэн приказал пленников отпустить, а ловушки убрать. Сам же вызвал вожака взбунтовавшейся общины на переговоры, где была допущена третья, самая глупая ошибка. Совершил её человек следователя, здоровенный детина лет двадцати по имени Го́ку.

***

Я сразу его приметил: своих помощников Кинсэн взял и в эту поездку, держались они особняком от основной сотни, и из всей пятёрки первым бросался в глаза именно Гоку. Огромного роста, на голову выше немаленького своего начальника, с широченными плечами, могучими ручищами и непомерным животом в три, если не четыре обхвата, он был совсем не похож на самурая, тем более что и из оружия у него имелась одна только палка-дзиттэ.

— Известный в столице сумото́ри[6], хотя это своего рода увлечение: сам он из потомственных китайских художников, — подтвердил мои подозрения Кинсэн. — Семьдесят лет назад во время очередной смуты их семейство бежало за границу. Между прочим, Гоку клянётся, что его пращур был самым настоящим монголом. Дескать, оттуда и стать!

«Стать» действительно была выдающейся. Таких великанов я не встречал ни среди японцев, ни среди русских. Мощный конь Гоку, ростом чуть ниже моего Уголька и раза в два толще, выглядел под неохватными, похожими на окорока, бёдрами хозяина молоденьким жеребёнком, а железная палка на боку богатыря казалась чем-то вроде чесалки для широченной спины...

Вскоре выяснилось, что «Гоку» — вовсе не имя, а прозвище. Так в какой-то китайской книге звали обезьяньего царя.[7] В семье молодого великана бережно хранили язык предков, а немногие вещи, что тем удалось привезти с собой, передавали по наследству. Книгу о приключениях некоего монаха и его друзей, в числе которых был этот самый царь, Гоку выучил едва не наизусть и частенько пересказывал приятелям, благо японцам сие произведение было в новинку.[8]

Известно, что сумотори выступают под вымышленными именами, вот и наш борец стал в честь любимого героя называть себя Сон Гоку, или просто Гоку.

Невинное увлечение китайским обезьяньим царём в конце концов сыграло с Гоку и всем отрядом злую шутку, последствия которой нам теперь предстояло расхлёбывать:

— Ещё в Эдо он заказал себе личину обезьяны. Надевал её перед поединками, веселил зрителей. А потом додумался взять в поход, — поведал Кинсэн. — Всего лишь хотел пошутить: как известно, каппы терпеть не могут обезьян...

Когда Гоку успел нацепить на себя злосчастную маску, следователь не видел. Оставив помощников на берегу, он сидел в шалашике поодаль, где обсуждал со старшиной строителей (тот вернулся вместе с отрядом) положение дел. Выскочил на крики, когда обозлённые каппы уже облепили незадачливого шутника и его товарищей.

— Сколько же нужно водяных, чтобы такого великана свалить? — не вытерпел я. — Ему даже сотня нипочём!

Всё оказалось куда проще. Увесистый камень, метко пущенный из пращи, попал великану прямо в затылок. Не слишком доверяя людям, вожак водяных выставил в прибрежных кустах боевой дозор. Шутку приезжего любителя обезьян дозорные не оценили, а когда самураи бросились тому на помощь, последовало ещё четыре выстрела, каждый из которых достиг цели.

— В отчёте мне пришлось кое о чём умолчать, — поделился Кинсэн. — Итог и без того позорный, но одно дело уступить численному превосходству и совсем другое — за считанные мгновения лишиться всего отряда!

Я согласно кивнул, и следователь удивил меня ещё сильнее:

— На самом деле топить никто никого не собирался. У берега нашим ничего не угрожало, там воды по щиколотку. Каппы тащили их на глубину, потому что Водовороту, так зовут вожака, понадобились заложники. Я собственными ушами слышал, как он кричал своим, что люди нужны живыми!

— Разве человек может выжить под водой? — изумился я.

— Сам по себе — нет. Но каппы непревзойдённые врачеватели и знают такие снадобья, о которых люди даже не мечтают. Одно их зелье называется «Ама́-Юмэ́». Если дать его человеку, тот перестаёт дышать, впадает в полное оцепенение, и с ним можно делать что угодно.

«Сладкие сны»? Подходящее название, — подумал я. — Уж не этим ли поили изувеченных рабочих?»

Кинсэн будто мысли мои прочитал:

— Пока не дадут противоядия, несчастный подобен деревянной кукле. Хоть режь его — не почувствует. Вопреки названию, снов жертва не видит, проваливается, словно в глубокую яму, а после ничего не помнит. Каппы всеядны, в старину они не брезговали даже человечиной и именно так делали запасы на зиму: долгие месяцы мясо, лежащее на дне, оставалось не просто свежим — живым...

Видимо, я изменился в лице, потому что следователь поспешил успокоить:

— Вот уже почти век, как в бакуфу перестали поступать сообщения о людях, похищенных водяными. Времена изменились, и каппам волей-неволей приходится соответствовать. Мирные, они весьма полезны. Говорят, наши реки и озёра чисты и прозрачны потому, что каппы в числе прочего питаются тиной и осокой. Те же, кто пробавлялся людоедством, были уничтожены ещё в годы Сэнгоку. Поверь, случись такое сейчас, у нас не дрогнет рука, чтобы извести чудовищ под корень! Община, к которой мы едем, разумеется, не из этого числа, но их вожак зашёл слишком далеко...

***

То, что я узнал дальше, полностью меняло старый расклад. Пресловутая «рука каппы», из-за которой всполошились все заставы в округе, принадлежала не кому-нибудь, а вождю водяных, тому самому Водовороту, причём Кинсэн вырывал её лично и совершенно осознанно!

— Ты ведь наверняка слышал сказки о том, как каппы исполняют любые желания, лишь бы вернуть свои руки? Знай же: это чистая правда! — мой собеседник похлопал по крышке короба, притороченного к седлу. — Вот она, «чешуйчатая конечность неизвестного происхождения»! Кажется, так её именовали в приказе бакуфу? Рука Водоворота в наших руках — звучит забавно, но именно это и обнадёживает!

Оказывается, оторванные конечности японских водяных способны прирастать обратно — в отличие от отрубленных. Хранить их можно до трёх недель, погрузив в сухую соль. Этот срок подходил к концу, и Кинсэн был уверен, что главный каппа пойдёт на любые условия, лишь бы вернуть себе руку.

Когда отряд прибыл на место, я обратил внимание на одинаковые деревянные ящики, которые везли с собой стражники. На вопрос, что в них, Кинсэн ответил коротко: «Порох». Помолчал немного и пояснил, что это изобретение некоего Сэ́ки Кейко́[9]. В случае неудачного исхода переговоров ящики опустят в воду и подорвут с помощью хитроумных фитилей внутри, после чего с общиной каппа будет покончено.

— Таков приказ. Плата за ошибки, свои и чужие, — добавил следователь. — Как видишь, цена переговоров крайне высока. Если, конечно, для тебя что-то значат чужие жизни, пусть и не человеческие...

***

Водоворот раздражённо скривился, пошарил в дырке на темени, и крошечный зелёный шарик, растопырив лапки, полетел в реку.

Я вдруг ощутил себя таким же лягушонком. План, казавшийся совершенно надёжным, рухнул. Вопреки всем расчётам, вожак водяных отказался принимать драгоценную часть собственного тела! Такого мы и предположить не могли: Кинсэн, вон, совсем приуныл. Хорошо, что переговоры проходили на плоту посреди реки и удручённого лица своего начальника никто из подчинённых не видел.

Ничего, лягушонок ещё побарахтается! Сейчас нужно выиграть время, дать Кинсэну прийти в себя, а там он наверняка что-нибудь придумает..

— Что, растерялся, человече? — уставился на меня водяной. — Старший твой не с той карты зашёл. Думал, в рукаве у него ки́ри-фуда́[10], а там пшик, дешёвка! Может, ты чего умнее предложишь? Готов выслушать, исключительно ради твоих красивых глаз.

Вчера сэнсэй, убедившись, что изрядно поправил мне речь, заставил выучить наизусть то, о чём следует говорить на переговорах. Кажется, этот миг настал.

— Люди здесь не просто так появились, — начал я. — Они хотят предотвратить бедствие, от которого будет хуже всем — и вам, каппам, тоже.

— О чём это ты, Синеглаз? — удивился водяной.

— О наводнении, что случится по весне. Если оставить всё, как есть, река выйдет из берегов и затопит округу. Поля, огороды — о любимых огурцах вам придётся надолго забыть.

— Да пожалуйста! — хохотнул Водоворот. — Не огурцами едиными сыты, рыбка-то никуда не денется!

— То есть людей вам не жалко? — спросил я. — Их дома? Труд, который они вложили в эту землю?

— А что нам люди? — был ответ. — Как пришли, так и уйдут. Мы и без них жили не тужили.

— Если так, то и вы людям безразличны. С нами прибыло войско. Десятки ружей, луков без счёта: вас просто уничтожат, а работы всё равно будут продолжены! Разумеется, если мы ни о чём не договоримся.

Вышло жёстко. Как сказал бы Тамаси, настоящий ультиматум. Но отступать было некуда.

— Вот, значит, как? — задумчиво протянул Водоворот. — А как же все ваши «Законы о милосердии»?

Осведомлённости водяного я не удивился. Водоворот начал колебаться, и мне было, что добавить.

— Милосердия достойно всё живое, и люди не исключение. Благополучие одних не должно покупать за счёт страданий других, однако бывают и исключения. Мы воюем! Не с вами, со стихией. А на войне иногда приходится жертвовать малым, дабы сохранить великое. Вот вы этим малым и станете! — закончил я упражнение в красноречии, ни разу не сбившись. Труды сэнсэя не пропали втуне.

До сих пор погружённый в себя, Кинсэн вдруг с нескрываемым любопытством посмотрел на меня. Похоже, начал оживать.

— Эвон как Синеглаз завернул... — пробормотал вожак, переводя взгляд на следователя. — Ну а ты, Катаро, того же мнения, или как?

— Гордыня — суть омрачение!— твёрдо произнёс Кинсэн. — Безрассудное упрямство того же рода. В тебе, Водоворот, говорит обида. Прежде ты людям не возражал. Берега реки укрепляли и раньше, но я не припомню, чтобы ты перечил Тигру Каи!

«Он это что, про Сингэна? — пронеслось в голове. — С тех пор полтора века прошло! Неужели каппы столько живут?»

— Тоже мне, сравнил! — пробурчал вожак. — У Тигра всё честь по чести было: жрецы в белом, молитвы. Ничего непонятно, зато красиво. И приятно: я хоть и не божество, но какой-никакой владыка. С чего бы мне против почестей возражать? Опять же подношения... А тут явилась толпа с лопатами и давай воду мутить! И ты туда же: сначала без руки меня оставил, теперь вообще со свету сжить хочешь...

— Ну а вы-то зачем рабочим руки отрезали? — вмешался я. — К чему такая жестокость?

— Это уже опосля было. Скажи спасибо, что вообще не убили! — огрызнулся Водоворот. — Имели право....

— Что ты имеешь в виду? — удивился Кинсэн. — Какое ещё право?

— Какое-какое... Это ты у их старшины спроси. Может, поймёшь чего.

— Непременно спрошу, — пообещал следователь. — А сейчас давай думать, как быть дальше. Если не жаль себя, подумай о сородичах, о детях. Разве должны они страдать из-за твоей несговорчивости?

— Думаешь, мне самому помирать охота? — горько усмехнулся водяной. — И уступить вам не могу: общество не поймёт!

— А если в честном споре проиграете, — внезапно осенило меня. — Тогда как?

— Если в честном — другое дело! — оживился Водоворот. — Что предложишь, Синеглаз?

***

Покойный дед сказывал, что каппы любят сумо. Даже состязания между собой устраивают. Борцы они, несмотря на малый рост, искусные: не всякий сумотори справится. Если же человеку доведётся бороться с водяным, есть одна хитрость.

Совсем без воды те не могут, потому у них на темени имеется особая ёмкость с небольшим запасом. Как только вода в темени закончится, каппа слабеет и, ежели вовремя в речку или озеро не окунётся, то и помереть может.

По правилам же сумо соперники, прежде, чем сойтись, должны друг другу поклониться. Кто откажется, тому позор и поражение. Вот в этом-то и кроется хитрость: не поклониться каппа не может, а как поклонится, тут же водяного своего запаса и лишится. Тогда с ним даже обычный человек справится, а уж настоящий сумотори — тем более.

Таковой у нас в отряде имелся. Тот самый Гоку, из-за которого весь сыр-бор и разгорелся. Раз виноват, пускай вину искупает, а в том, что он победит любого каппу, у меня сомнений не было, пускай тому хоть весь поединок воду в темечко подливают!

— Бороться будем! — объявил я. — Наш борец против вашего!

Кинсэн хотел что-то добавить, но некстати закашлялся.

— Сумо? — радостно уточнил Водоворот. В жабьих глазах вожака разгорался удалой огонёк.

— Оно самое! — подтвердил я, не обращая внимания на знаки, которые делал мне следователь.

Водоворот развернулся к глади реки за спиной и шлёпнул по воде перепончатой пятернёй. Я и глазом моргнуть не успел, как наружу высунулась клювастая зелёная голова и преданно вылупилась на вожака. Тот что-то проклекотал ей и тут же перевёл на человеческое, хитро глядя на нас с Кинсэном:

— Чёрную Клешню позвал! Несдобровать вашему человечку!

***

Возвышение для поединка за неимением времени решили не насыпать, от навеса тоже пришлось отказаться. На берегу выбрали место поровнее, очертили круг в тринадцать сяку шириной и насыпали внутрь чистого песка.[11] Занимались этим каппы, а четверо помощников Кинсэна (пятый готовился к схватке) расставляли вокруг жерди с факелами: до рассвета было ещё далеко.

— Зря мы это задумали! — вдруг засомневался следователь. — Погляди на Клешню: ну как не справится с ним наш Гоку, что тогда?

Борцы разминались поодаль, вокруг каждого толпились десятки зевак — слух о диковинной схватке одинаково быстро распространился как среди водяных, так и среди людей. И если стражники из Эдо без приказа с места не трогались, оставаясь вместе с лошадьми в отдалении, то рабочие подтянулись во мгновение ока и теперь глазели на происходящее, одновременно обсуждая исход предстоящего поединка. Судя по звяканью монет, то и дело доносившемуся сквозь шум толпы, там уже делали ставки. Что любопытно, люди мирно стояли вперемешку с каппами — куда только подевалась недавняя вражда!

— Отчего же не справится? — возразил я, глядя, как гнётся из стороны в сторону и размахивает несоразмерно длинными руками надежда речной общины. Чёрная Клешня был намного крупнее своих собратьев, но не доставал великану Гоку даже до груди.

— Не иначе, ты сказок наслушался, — пробурчал Кинсэн. — Борцы кланяются, вода выливается и прочее. Способ, конечно, действенный, да только и каппы не дураки...

***

Схватка закончилась, едва успев начаться и вовсе не в нашу пользу!

Перед поединком борцы, как и полагается, раскланялись друг с другом. Вот только из головы у каппы не пролилось ни капли: темя Чёрной Клешни оказалось надёжно прикрыто плотно натянутым рыбьим пузырём! Дальше произошло совсем уж невероятное. Соперники, громко сопя, схватились друг за дружку и давай толкаться животами. Гоку попытался приподнять Клешню над землёй своими могучими руками, но тот стоял, будто вкопанный. Пальцы великана из Эдо несколько раз соскальзывали с чешуйчатого тела, когти же каппы намертво впились в бугристые плечи человека, да так сильно, что кровь засочилась! А потом водяной изловчился, поставил Гоку подножку, и тот грохнулся оземь — аж земля вздрогнула!

Поединок был окончен. По толпе зрителей пронёсся стон разочарования — и тут же стих, заглушённый радостным воплем, что разом вырвался из сотен клювастых глоток...

Я ошарашенно посмотрел на Кинсэна. Тот лишь скривился в ответ:

— Как ты думаешь, сколько весит этот Клешня?

— Канов[12] двадцать, — прикинул я, с грустью глядя, как толпа водяных качает (до чего же странные у них нравы!) своего героя. Время от времени победителя с уханьем подбрасывали в воздух, а затем бережно ловили на растопыренные перепончатые ладони.

— Ошибаешься: не более десяти. Но это сейчас, когда он расслаблен. Видишь ли, каппы способны увеличивать свой вес. Отдельные мастера могут становиться тяжелее во много раз. Чёрная Клешня как раз из таких, вот Гоку и не мог оторвать его от земли.

— Зачем они это делают? — изумился я. — И, главное, как?

— Ты только что видел, зачем! — был ответ. А если без шуток, то как иначе водяные могли бы ходить по дну? У них даже дети умеют это делать. Как — не знаю. Японские реки по большей части мелки, но каппы живут и в озёрах, а там совсем другие глубины. Думаю, это древний навык: говорят, в Китае, откуда они переселились к нам ещё в незапамятные времена, есть реки глубиной в целых сто дзё[13]...

***

— Катаро, Синеглаз, вот вы где! Айда пировать: я угощаю!

Вожак водяных отделился от толпы ликующих сородичей и теперь направлялся прямиком к нам, да не один, а в обнимку с победителем! Грудной панцирь Чёрной Клешни украшало пышное ожерелье из кувшинок, голову Водоворота венчал огромный венок тех же цветов. То ли вожак посчитал, что с победителя не убудет, то ли решил заодно наградить и себя. Бросилось в глаза, что шапочку из рыбьего пузыря Клешня так до сих пор и не снял...

— Какой такой пир? — нахмурился Кинсэн, когда каппы приблизилась. — Мы ещё переговоры не закончили!

— Чествуем героя! — объявил как ни в чём не бывало Водоворот. — Священный обычай. Дела обсудим за едой. Пожалуйте на плот!

И парочка вприпляску прошествовала мимо.

— Торжественный завтрак? — хмыкнул Кинсэн. — А почему бы и нет? Обычаи — дело святое. К тому же, если сейчас он на радостях напьётся, переговоры придётся переносить на завтра, а у нас каждый день на счету. Посему перечить не станем, тем более что у меня в запасе ещё кое-какие доводы имеются...

***

Посреди плота, украшенного теми же кувшинками, раскинулась огромная скатерть, настоящая самобранка, учитывая скорость, с какой её накрыли — времени с окончания поединка прошло всего ничего!

Прежние факелы погасили за ненадобностью: над окрестными горами уже занялась заря. Чудесную скатерть сплошь заставили разномастными блюдами, среди которых под горками всевозможной снеди угадывались обожженная глина со щербатыми краями, рассохшееся дерево, покрытое когда-то красивым, а теперь потрескавшимся лаком, и чёрное от времени старинное серебро.

Впрочем, неказистый вид этих остатков чьей-то былой роскоши с лихвой окупала своим таинственным мерцанием красавица-скатерть, переливающаяся в робких ещё лучах рассветного солнца всеми цветами радуги. Присмотревшись, я понял, что сияет ...чешуя. Скатерть оказалась сшита из рыбьей кожи, да так ловко, что швы совсем не бросались в глаза, а каждая блестящая чешуинка была для верности прихвачена тонкой серебряной нитью. Неужели у водяных есть свои златошвеи?

Снедь была роскошной, под стать чудо-скатерти. Разнообразная жареная, печёная, отварная и даже вяленая рыба, свежие и тушёные овощи, всевозможные соленья — всё совершенно человеческое. Имелось даже сакэ в непочатом бочонке, перевязанном толстой соломенной верёвкой — похожие я видел в здешних святилищах. Перед бочонком стояла пара увесистых деревянных молотков и настоящий храмовый ковшик. Пить предполагалось из деревянных же ящичков-ма́су[14]: новёхонькие на вид, они были составлены в стопку рядом с молотками.

— Откуда богатство, Водоворот? — не смог скрыть удивления Кинсэн. — Крестьян обокрали?

— Обижаешь, начальник! — возразил водяной. — Они сами принесли, ещё с вечера. Мы только в тенёк поставили да листиками прикрыли, чтоб не заветрилось. Подношение это, между прочим, уже третье по счёту. Вашему старшине у местных бы поучиться... Начни он с того же, глядишь, и не было бы ссоры между нами. Правда, тогда и мы бы с тобой не увиделись. Сколько же лет прошло, а, Катаро?

— Ближе к делу, старина! — оборвал вожака Кинсэн. — Что, бьём зеркала?

То, что они давно друг с другом знакомы, было понятно с самого начала. Может, следователь родом из здешних мест? Надо спросить на досуге...

От внезапного грохота я едва не подпрыгнул. Пара молотков, один в когтистой перепончатой, другой в обычной человеческой руке, ещё раз взметнулись в воздух и по очереди опустились на крышку бочонка, с треском продавив её внутрь. Черная Клешня, до сих пор внимательно изучавший скатерть на предмет разнообразия съестного, встрепенулся, схватил ковшик и принялся разливать вино.

Так вот что значит «бить зеркала»! Я не раз слышал это выражение от Капитана, но не понимал значения.[15] Видимо, однажды попугай стал свидетелем какого-то торжества, вот и запомнил... Эх, Капитан-Капитан, где-то ты сейчас? Где твой новый хозяин? Где его брат-близнец, однажды спасший мне жизнь?

— Ваше сакэ, господин Синеглаз! — незнакомый голос, больше похожий на клёкот, вернул меня к действительности.

Главный виновник торжества, протягивал мне полный духовитой белесой жидкости ковшик. Выпуклые его глаза косили при этом куда-то в сторону

— Простите! — спохватился я, осторожно поднося к ковшику свой ящичек-чарку. Как положено, двумя руками. Мысли мои по-прежнему были далеко: равнодушно отметив, что у борца, победившего великана Гоку, вместо перепончатой кисти действительно большая чёрная клешня навроде крабовой, и совсем не удивившись этому обстоятельству, я лишь для вида пригубил сакэ и продолжил размышлять. Теперь уже о насущном.

Дело не клеилось, надежда на нужный исход поединка не оправдалась. Переговоры переросли в хоть и уместное, но совершенно не нужное нам застолье. Тот, кого требовалось убедить принять выдвинутые условия, позабыв обо всём, хлебал вино и оживлённо беседовал с Кинсэном.

Лицо следователя уже раскраснелось: непохоже, чтобы разговор шёл о деле, ради которого мы приехали. Если так и дальше пойдёт, сегодня мы точно ничего не решим. Что же делать?

Время шло, а на ум, как назло, ничего не приходило...

— Соглашайся, и давай уже гульнём по-настоящему, как в старые добрые времена! — донеслось до меня. — У меня и подарок припасён. Можешь его подношением считать, речной ты мой!

Порядком опьяневший, Кинсэн, кивая сам себе багровыми щеками, возился с неподатливым мешком. Крупные пальцы наконец справились с тесёмкой, и на свет один за другим начали появляться крупные плоды в виде жёлтых шаров с белыми полосками.

— Настоящие у́ри из Ма́кува[16], таких ты точно не пробовал. Один съедим сейчас, остальные заберёшь, правнуков угостишь. Хотя у тебя уже и праправнуки давно выросли...

В руке следователя появился ножик. Одно ловкое (не слишком-то он и пьян!) движение, и спелый плод разошёлся пополам. Кинсэн быстро вычистил сердцевину с семечками и порезал сочную мякоть на куски:

— Ну, чем не подношение? Соглашайся, водяной хозяин, станем двойной успех праздновать!

Снова разлили вино. Я сказал, что мне хватит, все восприняли это, как само собой разумеющееся. Водоворот — в который уже раз? — вознёс хвалу победителю, и три чарки-ящичка были вмиг осушены. Закусили той самой «ури из Макува». Я уже догадался, что это не что иное, как дыня, и тоже съел кусочек. Оказалось очень даже вкусно. Клешня дыню похвалил, Водоворот же обвёл недовольным взглядом поредевшую снедь и пожаловался:

— Не люблю сладкое! Естество свежего огурца просит, потому как лучше закуски нет и не будет. Жаль, сплоховали мои поклоннички...

— Да откуда сейчас огурцы? — возразил Кинсэн. — Только-только жара спала!

Тамаси как в воду глядел: повод и вправду представился. Предлагать огурцы прямо посреди переговоров было как-то глупо, а потом и вовсе стало не до того. Сейчас удивим честной народ!

— Не побрезгуйте, уважаемые! — смиренно произнёс я, ставя коробку на скатерть. — Лично готовил.

— Что там у тебя? — повёл клювом Водоворот. — Неужто огурчики? И запах такой приятный...

— Они самые! — крышка с трудом, но поддалась. — Старинный семейный способ!

***

Огурцов оказалось пять. На них глядело четыре пары глаз — три в предвкушении, четвёртая в растерянности.

Как бы их правильно поделить? Недолго думая, я схватил ножик и принялся нарезать огурцы. Прямо в коробке, на восемь одинаковых частей каждый.

— Прошу!

Клешня, издав тревожный клёкот, вдруг ни с того ни с сего сиганул в воду! Водоворот дёрнулся было следом, но в последний миг сумел совладать с собой и остался сидеть, дрожа побледневшей чешуёй и выпучив на коробку жабьи глаза. А следователь Кинсэн застыл с изумлённо открытым ртом.

Чего это они? Малосольных огурцов не видели? Решив, что надо просто подать пример, я подцепил кусочек кончиком ножа и с хрустом прожевал. Тамаси не соврал: огурцы определённо удались!

Челюсть Кинсэна с шумом захлопнулась, теперь побледнел и он. Водоворот из зелёного сделался почти прозрачным. В жабьих глазах плескался ужас. Клешни уже и дух простыл. Ничего не понимая, я ухватил следующий кусок и кивнул на огурцы.

— Катаро, ты что задумал? — прохрипел водяной. — К чему старика подстрекаете?

— Поверь, я тут ни при чём, — пробормотал следователь, и оба вопросительно воззрились на меня.

Лихорадочно соображая, что не так, я молча сунул в рот три кусочка разом и начал хрустеть ими, уже не чувствуя вкуса, просто, чтобы выиграть время.

— Взаправду не подначка? — уточнил Водоворот.

Я замотал головой. Кинсэн, крякнув, бросил короткое «нет».

— Коли не врёшь, докажи! — предложил водяной следователю. — А уж опосля тебя и я попробую!

Кинсэн размышлял недолго. Шумно выдохнув, он осторожно взял палочками ломтик огурца и принялся медленно жевать.

— Вот теперь верю,— кривой коготь подцепил ближайший к себе огурчик. — Если что, пойдём, как соучастники...

По мере того, как вожак хрустел угощением, его чешуя наливалась прежней зеленью. Выражение лица (если жутковатую морду можно назвать этим словом) стремительно менялось: задумчивость, удивление, осторожная радость, восторг... В конце концов жабьи глаза мечтательно закатились куда-то под костистый лоб.

— Пища богов! — прокурлыкал Водоворот и снова потянулся к коробке. — Чур, доля Клешни моя!

Мы с Кинсэном переглянулись, и на лице следователя впервые за долгое время появилась улыбка...

— А ты хват, Синеглаз! — воскликнул Водоворот, расправившись с последним огурцом. — Врать не буду: изумил. Великая Вода свидетель, такому хвату и уступить не грех! Согласен я на ваши условия. Больше рабочих и пальцем не тронем! Одно пожелание у меня... Нет, два! Перво-наперво хочу научиться такие же огурцы солить! А во-вторых, верните мне, наконец, руку!

***

— Не зря старался: вон как ему понравилось! — подытожил я, когда мы с Кинсэном сошли на берег, а Водоворот отправился прилаживать свою руку. — Одного не понял: чего каппы испугались? Неужто думали, что огурцы отравлены?

— Вовсе нет. Огурцы появились как нельзя вовремя и оказались превосходны. Ты действовал, как заправский купец, не выложил весь товар сразу, — ответил следователь, провожая глазами уплывающий плот. — Дело не в этом.

— А в чём же тогда? — опешил я. — В любом случае, переговоры окончены. Мы добились, чего хотели...

— Всё верно, — согласился Кинсэн. — Но на старика произвели впечатление не твои поварские навыки. Скажи, в вашей семье всегда так режут огурцы?

— Вообще не режут, — признался я. — Целиком едят, так вкуснее!

— Неужели? Но тогда зачем ты резал их на куски?

— Чтобы всем поровну досталось. Как иначе пять огурцов на четверых поделить!

— Хм... Признаться, я был уверен, что ты просто удачно разыграл Водоворота. Изобразил удальца, который играет со смертью: старик таких обожает. Он сам всю жизнь плевал на законы и до сих пор ни во что не ставит земных правителей. Не то что этот его Клешня: трусоват оказался герой дня...

— Какая смерть? Что за законы такие? Ничего не понимаю!

— Правда? Выходит, нам крупно повезло. Видишь ли, существует негласное правило: огурцы нельзя резать поперёк. Узор на срезе похож на герб Токугава. Нужно объяснять, кем с точки зрения власти является пожиратель правящего дома?[17]

— Не стоит... Но я действительно ничего об этом не знал!

— Учитывая, что в вашей семье огурцы едят целиком, охотно верю. Главное, больше никогда не повторяй подобного, особенно при людях. В любом случае, победителей не судят, а огурцы были изумительны. Расскажи, как ты их делаешь?

***

Примечания:

1. Имеется в виду «тядзукэ́», холодный рис, залитый горячим чаем с добавлением сверху горстки солёных овощей или сушёных водорослей «но́ри». С появлением к концу XVII века дешёвых разновидностей чая, это блюдо обретает популярность среди небогатых горожан. Постепенно ассортимент добавок расширяется, появляются специализированные закусочные, и «тядзукэ» сначала становится своего рода фастфудом, а позднее закрепляется в качестве неотъемлемой части традиционной японской кухни.

2. Речь идёт о двух разных понятиях, которые в народном сознании взаимодополняли друг друга. Суйдзи́н — божество воды и пресных водоёмов. Ка́ва-но Ка́ми — дух-хозяин реки. Их проявлениями считались обитающие в реках или озёрах необычные существа, от сказочных (драконы, каппы) до реальных (особо крупные черепахи, змеи или рыбы).

3. Натто́ (яп. «сохранённые бобы») — хранящиеся бобы») — популярный по сей день дешёвый пищевой продукт, получаемый в процессе сбраживания завёрнутых в рисовую солому соевых бобов. В ХХ веке производство натто было поставлено на научную основу и автоматизировано.

4. Сеть-касу́ми (яп. Касу́ми-а́ми) — изобретённая в середине XVII века сеть для ловли птиц из тончайшего шёлка, окрашенного в чёрный цвет.

5. «Ива́ми Гиндза́н» (яп. «Серебряная гора Ивами») — знаменитая в XVII—XIX веках «торговая марка» крысиного яда из мышьякового камня (арсенита), побочного продукта при добыче меди на руднике Сасага́я в Цува́но (совр. префектура Симанэ́). Для привлечения покупателей торговцы использовали название соседних серебряных рудников, известных на всю страну и даже за её пределами (в XVII веке в Ивами было сосредоточено около трети мировой добычи серебра).

6. Сумото́ри — борцы, участники соревнований по традиционной японской борьбе «сумо́».

7. Сон Го́ку — японское чтение имени царя обезьян Сунь Уку́на, одного из главных героев классического китайского романа «Путешествие на Запад» (1592).

8. Отдельные части романа «Путешествие на Запад» начали публиковать в переводе на японский лишь спустя полвека (1758), а полный перевод был выполнен ещё позднее, в 1835 году.

9. Ци Цзигуа́н (яп. Сэ́ки Кейко́, 1528—1588) — китайский военачальник, прославившийся своими решительными действиями в борьбе против т.н. «вако́у», «японских» пиратов. Ему приписывают изобретение герметичных морских мин замедленного действия.

10. Ки́ри-фуда́ (яп. «режущая карта») — козырь.

11. Борцовский круг для поединков сумо до 1931 года имел меньший диаметр, чем сегодня: 13 ся́ку (3,94 м) против современных 15-ти (4,55 м).

12. Кан — традиционная мера веса (3,75 кг)

13. Дзё — традиционная мера длины (3,03 м)

14. Мерные деревянные ящички ма́су существовали в виде целой линейки установленных размеров. Отдельная их разновидность, сакэ-ма́су, в торжественных случаях используется в качестве винной чарки (пьют мелкими глотками с угла).

15. «Бить зеркала» (яп. «кага́ми бира́ки», букв. «открытие зеркала») — вольный перевод названия ритуала, открывающего праздничное застолье, когда специальными молотками выбивают дно бочонка с сакэ. Вошёл в самурайский обиход с лёгкой руки сёгуна Токуга́вы Иэцу́ны (1641—1680). Аналогичное название имеет также старинная церемония, в ходе которой молотками разламывают новогоднее угощение из рисового теста в виде двух шаров, «зеркально» поставленных друг на друга («кага́ми мо́ти»).

16. Макувау́ри (букв. «дыня из Макува») — японская разновидность восточноазиатской дыни. Местечко Макува на территории современной префектуры Гифу славилось своими превосходными дынями с глубокой древности. Макуваури стала в XX веке основой для ряда гибридных сортов.

17. Официального запрета на поперечную нарезку огурцов никогда не существовало, однако слухи о том, что за подобное запросто казнят, как за неуважение к символу правящего клана, получили необычайно широкое распространение, приобретя в конце концов форму поверья, которое никто не ставил под сомнение.

Глава 23. Волею Небес

1-й день 8-й Луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Берег Солёной реки — замок Кофу.

«Что победителей не судят, это хорошо, — размышлял я, с горделивой улыбкой глядя на реку. — Плохо, когда не чествуют».

Мы победили! Пускай благодаря случаю, но победили. Что овцы, что волки — все теперь будут целы и сыты, ну а кто кем в этой истории оказался, не суть важно. Пощипали наших, конечно, изрядно, но обошлось без смертоубийства, а это главное. Весы Великого Равновесия чуток сдвинуты в нужную сторону. И хотя особой моей заслуги в том не было, душе хотелось праздника. Вспоминая, как восторженная толпа водяных качала трусоватого своего борца, я немного ему завидовал. Пережить такие мгновения дорогого стоит!

Утреннее солнце заволокло облаками, и вокруг сразу стало серо и как-то уныло. Одни только жерди с обугленными факелами да круг белого песка на берегу напоминали о том, что творилось здесь на исходе ночи...

Следователь Кинсэн ненадолго отлучился к строителям — сообщить, что работы можно без опаски продолжать. Остальные наши были в прибрежном леске, и я зашагал туда.

Воины уже седлали коней. На хмурых лицах читалось разочарование. Ещё бы: столько отмахать, чтобы теперь возвращаться не солоно хлебавши!

Мне, в отличие от них, было радостно. День грозил стать пасмурным, но начинался он как нельзя лучше. Хотелось смеяться и балагурить, вновь и вновь вспоминая, как ловко мы выкрутились и не ударили лицом в грязь!

На обратном пути, однако, было не до разговоров: всю дорогу сотня мчалась во весь опор, распугивая и без того боязливых путников. Войско сделало лишь один короткий привал, чтобы напоить коней, так что в Кофу мы были сразу пополудни.

К моему удивлению, Кинсэн приказал сотнику ждать на выезде из города, за заставой, а сам вместе с помощниками сопроводил меня аж до замковых ворот. Я уже собирался благодарить за оказанную любезность, однако выяснилось, что дело вовсе не во мне: следователю требовалось забрать какой-то важный груз...

***

Годзаэмон с господином Ямамото ждали нас у входа во дворец, чему я не удивился: хатафу́ри, оповещение с помощью особых стягов, работало в замке исправно.[1] В стороне стояли конюхи и слуги. Первые — чтобы принять наших коней, вторые, очевидно, должны были заниматься тем самым «важным грузом», однако никаких тюков с ящиками во дворе не наблюдалось.

После того, как мы спешились, Кинсэн сказал своим подождать, сам же направился к Годзаэмону с Ямамото, и они втроём принялись что-то обсуждать. На меня никто не обращал внимания, наставники ограничились лишь приветственными кивками. Обидно, конечно, но оба сейчас были заняты, и я, вежливости ради выждав чуток, отправился к себе.

— Эй, Сабуро! — прошелестело вдруг в голове. — Поди-ка сюда...

— Тамаси? — притаившегося за крыльцом приятеля я заметил не сразу. — Ты чего здесь? Почему шепчешь?

— Шшш! – прошипело в ответ. — Поди, говорю, сюда!

Я подошёл ближе и уселся на ступени, сделав вид, что о чём-то задумался.

— Уезжаю, — шепнул Тамаси. Глаза его при этом неотрывно следили за беседующими, а уши стояли едва не торчком. — Прямо сейчас. Молчи и слушай...

Оказывается, Кинсэн заехал за книгами прежнего хозяина замка, ныне наследника сёгуна. Здраво рассудив, что повезут их не иначе как в сундуках, Тамаси решил совместить полезное с приятным:

— С утра осенило: «Нэко-мару»-то уже на подходе! Стоянка день-два, не больше: порожняком обратно теперь не ходим, Маруяма выгодный подряд получил. Только я в дорогу собрался, слышу: прямой рейс до Эдо объявляют! Ну как тут не воспользоваться? Ноги у меня не казённые...

— Разумно, — согласился я, — А почему ты шепчешь?

— Подслушиваю!

— Кого? Их? — я показал глазами на сэнсэя со товарищи.

— Ну да. Хочу понять, когда на склад бежать...

— Зачем?

— Чтобы знать, в какой сундук лезть. Шшш!

Не сказать, чтобы я всё понял, но вид навострившего уши приятеля красноречиво свидетельствовал о том, что новых вопросов ему лучше не задавать.

— Эге... Всего два сундука выходит, — задумчиво протянул Тамаси несколько спустя. — Задача усложняется...

— Какая задача? — не выдержал я. — Почему усложняется? Не томи уже!

Тамаси молча выбрался из своего укрытия, уселся рядом, ещё немного поводил ушами и наконец изрёк:

— Кажется, договорились. Сейчас во дворец пойдут. Понимаешь, я думал, сундуков будет больше: тогда местечко где-нибудь да найдётся. А всего пару могут и до отказа набить. Ехать же на сундуке мне ох как неохота!

— Ну, тут уж ничего не поделаешь, — ответил я. — Придётся терпеть.

— Знать бы заранее, какие именно повезут, — пожаловался приятель. — На складе этих тансу́[2] уйма, все разные и половина с книгами!

Взрослые и вправду закончили беседовать. Годзаэмон отдал слугам короткий приказ, и те гуськом затрусили к конюшням. Господин Ямамото направился к нам, вернее, к крыльцу, где мы сидели. Столичные гости двинулись следом. Вскоре все семеро прошли мимо и скрылись в дверях.

— Странно... — произнёс Тамаси. — Похоже, не доверяет приезжий чин вашей челяди...

— Думаешь, они сами сундуки понесут? — удивился я. — На что тогда слуги?

— Выходит, сами, — послышалось в ответ. — Всё, мне пора. Прощай, дружище! Даст Бог, ещё увидимся!

И мой приятель со всех ног устремился за вошедшими во дворец самураями. Я поднялся, чтобы пойти к себе, но тут меня окликнул сэнсэй...

***

Вкратце расспросив о том, как прошли переговоры, Годзаэмон подтвердил слова Тамаси. Два сундука с книгами оказались вещами наследника, их ещё весной забыли на складе. Обнаружилось это буквально намедни, и мой наставник, временно управляющий замком, решил воспользоваться оказией — отправить книги под охраной Кинсэна. Следователь не возражал, но настоял на том, чтобы принять ценный груз лично и непосредственно на складе. Дескать, своим людям он доверяет, а слуги бывают вороваты. Обиду Годзаэмону, судя по всему, пришлось проглотить. Оно и понятно: кому охота отвечать за чужие вещи? А так — с глаз долой, как говорится, из сердца вон...

Меня всё подмывало поведать сэнсэю о том, как перепугались каппы, когда я у них на глазах лихо резал огурцы запретным способом, и что в конце концов из этого вышло. Однако по здравом размышлении решено было держать язык за зубами, чтобы случайно не навредить Кинсэну – его слова очевидно покоробили Годзаэмона...

Вскоре на крыльце показались помощники следователя. Один сундук, окованный железом и тяжёлый даже на вид, тащили сразу четверо, второй, точно такой же, нежно прижимал к могучей груди борец Гоку. Шествие замыкал следователь Кинсэн, господин Ямамото, видимо, остался во дворце.

Почти одновременно на другом конце двора появились два новых конюха в сопровождении давешних слуг. Первые вели под уздцы пару коренастых лошадок, вторые несли длинные жерди и связки ремней. Стало понятно, как собираются везти неподъёмные сундуки — примерно так же, как в своё время Сакон перевозил своего раненого брата и девушку по прозвищу Ласточка...

— Давайте прощаться, Ватанабэ-сама! — раздался голос следователя. — В другой раз я с удовольствием бы задержался, но пора ехать. Дело прежде всего!

Лицо Годзаэмона приняло подчёркнуто холодное выражение. Кажется, он всё ещё не простил гостю сомнений в отношении дворцовых слуг.

— Искренне благодарен вашему господину и лично вам за воспитанника, — кивнул на меня Кинсэн, подойдя ближе. — Несмотря на юный возраст, он показал себя смелым и весьма находчивым переговорщиком....

Стоило сэнсэю это услышать, как уголки его губ тронула улыбка, черты лица смягчились, а щёки едва заметно зарделись. Лёд во взоре окончательно растаял, когда следователь извинился за свои слова:

— Пожалуйста, не держите на меня зла. Признаюсь, я погорячился, поставив под сомнение надёжность ваших слуг. К сожалению, в столице они куда менее расторопны, а иногда и нечисты на руку. Прошу понять: своих помощников я знаю не первый год и целиком им доверяю. Посторонних же, когда дело касается крайне ответственных вещей, стараюсь избегать.

Годзаэмон рассыпался в ответных любезностях, и на сердце сразу полегчало, ведь два близких мне человека сумели найти общий язык! Кинсэна я уже числил таковым, хотя и знал его без году неделя. А Годзаэмона в глубине души давно почитал за старшего брата...

Со мной следователь также простился тепло и вежливо, а напоследок шепнул:

— Никогда не знаешь, с кем тебя столкнёт судьба. Волею небес наши дороги пересеклись, и я благодарен богам за это...

Двор быстро пустел. Первым тронулся с места Кинсэн, за ним четверка помощников и наши лошадки, везущие драгоценный книжный груз. С тыла всех прикрывал великан Гоку.

Из крышки крайнего сундука высунулась маленькая рука. Серебряная трубка, зажатая в крепком кулачке качнулась в знак прощания, и по сердцу пробежал подзабытый холодок одиночества...

Добравшись до своей комнаты, я совсем загрустил. Ещё недавно здесь царило веселье, а теперь вдруг стало пусто и неуютно. Принесённый служанкой запоздалый обед настроения не улучшил. Не порадовал даже большой кусок отлично прожаренной рыбы, обнаруженный внутри одной из коробок, а гревшие с самого утра мысли о том, что во дворце меня дожидаются вкусные малосольные огурчики, показались совсем уж мелкими и ничего не значащими. Мне бы радоваться тому, как удачно всё завершилось, но, кроме странного, непривычного опустошения, я не чувствовал ровным счётом ничего.

Так и не притронувшись к еде, я бесцельно побродил по комнате, зачем-то выглянул в открытое окно, после чего обречённо вытянулся прямо на полу, положив под голову подушку-дзабутон. Перед глазами стоял прощальный взмах серебряной трубочки Тамаси. Взмах, похожий на неспешный росчерк пера, поставивший точку в письме, которое я так и не прочёл...

***

— Просыпайся, братец! — донёсся издалека детский голосок. В следующее мгновение сильные руки приподняли меня с пола. — Без тебя совсем скучно!

Дзасики-вараси, а это был, разумеется, он, упёрся ладонями мне в спину, проявляя чудеса ловкости: спустя мгновение я обнаружил, что сижу на подушке, где прежде покоилась моя голова.

— Играть хочешь? — пробормотал я, борясь с остатками сна. — Сейчас...

— Хватит, наигрался уже. Давай чужих ёкаев изучать! Ты обещал!

— Что ж, давай... Неси свиток!

Ладони исчезли.

— Вот и славно, — я лёг на бок, устраиваясь поудобнее.

Звуков шагов, однако, не последовало. А вот неприятное ощущение, когда тебя сверлят взглядом, возникло сразу же и никак не отпускало. Сопровождалось это всё напряжённым сопением. Пришлось открыть глаза.

Прямо у моего носа переминался с ноги на ногу домовёнок. Вид у него был самый растерянный.

— Ты ещё здесь? Беги скорей!

— Так это... — тонкий голосок дрогнул. — Свиток же у вас остался...

Сон как рукой сняло. Я вскочил на ноги и, всё ещё не веря своим ушам, переспросил:

— У кого это «у вас»?

— У вас... — неуверенно повторил мальчишка.

Не зная, что сказать, я обвёл взглядом пустые полки, на всякий случай заглянул в стоявший в углу ящик с гостиницами от Сакона и выразительно посмотрел на Дзасики-вараси.

— Я только пришёл, — прошептал тот. — А где братец Тамаси?

— Уехал.

— Уехал? — пухлые губы дрогнули. — И не попрощался?

— Он тебе что — ничего не передавал?

— Нет! Меня же не было! — по румяной щеке скатилась слеза.

Что, если он сейчас разрыдается? Зажимать Дзасики-вараси рот чревато... Содрогаясь от одной только мысли, что на плач сбегутся люди, я поспешил дать ему воды и угостил парой вяленых хосигаки. Мальчишка на удивление быстро успокоился, а когда понял, что на него не сердятся, как ни в чём не бывало стал играться обёртками. К счастью, их до сих пор не выбросили.

Переведя дух, я тоже выпил воды и внимательно осмотрел комнату. Заглянул под разложенные на полу подушки, отодвинул перегородку-фусума, за которой днём хранилась постель и тщательно проверил сложенные там одеяла. Драгоценного свитка нигде не было.

Так... Если домовёнок до сих пор где-то шлялся, Тамаси наверняка провёл ночь в обнимку с тубусом, благо ему не привыкать. Узнав о книжном грузе, побежал подслушивать разговоры начальства и впопыхах оставил свиток в комнате. В это время сюда могла заглянуть одна из служанок. Увидела редкую вещь, лежащую без присмотра, и унесла с собой. Там и надо искать: что бы ни говорил Кинсэн, в воровстве наших слуг ещё никто не уличал. Скорее всего, свиток сейчас у кого-то из старших. Недолго думая, я отправился к сэнсэю...

***

Выслушав меня, Годзаэмон помрачнел и вызвал господина Ямамото. Начальник замковой стражи тут же начал действовать. В срочном порядке были опрошены вся челядь и дворцовая охрана — безуспешно, свитка никто не видел. В комнату «Ивушка» сегодня заходила только служанка, приносившая обед, но к этому времени пропажа уже случилась.

— Остаются приезжие из столицы, — хмуро подытожил Ямамото. — Других посторонних во дворце не было. Передав им вещи наследника, я задержался на складе, шли же они мимо комнаты Сабуро. Это Кинсэн, больше некому!

— Да, он выходил последним и налегке, — кивнул Годзаэмон. — Свиток небольшой, его легко можно спрятать в рукав. Что будем делать, Ямамото-сама?

— Время, конечно, упущено, но до Эдо они сегодня не доберутся: с таким грузом особо не разгонишься. Стало быть, заночуют у одной из застав. Предлагаю послать следом лазутчика. Он проследит за Кинсэном до самой столицы, если понадобится, продолжит и в городе. Возможно, что-то узнает...

— Кого-то из соглядатаев? — поднял брови сэнсэй. — Это невозможно! Не забывайте: речь идёт о самурае и следователе бакуфу![3]

— Ну что вы! У нас и полномочий таких нет. Человек отправится в частном порядке. Ни с замком Кофу, ни с домом Янагисава его ничто не связывает, он вообще не на службе. Тем не менее, я за него ручаюсь.

— Не знаю, что скажет на это господин... — заколебался вдруг Годзаэмон. — С одной стороны, предложение вполне разумное, но с другой...

— Господин вряд ли будет против, — заверил начальник стражи. — Он не раз пользовался услугами этого человека. Решайтесь, Ватанабэ-сама: время не ждёт!

После короткого раздумья сэнсэй согласился, и вскоре мы остались наедине.

— Кто бы мог подумать... — тихо произнёс Годзаэмон, глядя куда-то в сторону, и надолго замолчал.

Стало ясно, что к беседе наставник не расположен. Да мне и самому было не по себе: представить Кинсэна подлым татем я попросту не мог. Колдуном, появления которого мы так опасались — тем более. И всё же какое-то здравое зерно в выводах Ямамото и Годзаэмона было, и это следовало осмыслить. На вопрос, можно ли мне побыть наедине с собой, сэнсэй только кивнул и снова погрузился в раздумья. Я вежливо извинился и тихонько вышел.

***

Дзасики-вараси исчез. О том, что он был в комнате, напоминали лишь обёртки на полу. На сей раз домовёнок разложил их в виде косого креста. Памятуя о судьбе первого Христова ученика, я невольно поёжился.[4]

«Это знак тебе, — мелькнула вдруг успокоительная мысль, и на сердце немного полегчало. — Веруй в Господа, он всё управит. Но и сам не плошай!»

От остывших лаковых коробок всё ещё тянуло вкусным рыбьим духом, вот только чревоугодствовать сейчас было совсем уж грешно. Горестно вздохнув, я опустился на ближайшую подушку и принялся размышлять...

Нет, не мог Кинсэн украсть свиток! Он ведь и в замок заехал только из-за сундуков с книгами. Не попроси Годзаэмон об услуге, следователь распрощался бы со мной у городских ворот и отправился дальше вместе со своей сотней.

Или всё же мог? Вчера он определённо заметил развёрнутый на столе свиток. Что, если просьба захватить книги не более, чем удачное стечение обстоятельств, а сам Кинсэн изначально был нацелен на кражу?

Эта внезапная мысль казалась столь невероятной, что я хотел было от неё отмахнуться, но на ум вдруг пришли прощальные слова следователя: «Никогда не знаешь, с кем тебя столкнёт судьба». А ведь я их уже слышал, только значения не придал!

Точно так же выразился незнакомый воин, с которым я повстречался на ночной улице Осаки. Точь в точь! Тот тоже назвал судьбу необычным словом «тэммэ́й» вместо привычного «уммэ́й». Тогда я по смыслу догадался, о чём идёт речь, а позже спросил у сэнсэя, что значит это «тэммэй». В ответ услышал следующее:

— «Веление Небес». Слово книжное, подразумевает не просто судьбу, но и предназначение человека, определённое свыше.[5]

Кинсэн про «волю небес» даже отдельно упомянул... А если допустить, что он и тот незнакомец — одно лицо? Ростом и статью вроде бы схожи. Следователь уезжал из Эдо, как раз когда мы были на западе! Дыни с собой привёз из какой-то далёкой деревни. Где это место? Что, если недалеко от Осаки?

Вспомнились разбойные рожи подручных незнакомого самурая, корзинка с яйцами, подозрительный ящик, который они куда-то тащили среди ночи, презрительное «Сорома́». Градоначальник Ота позже объяснил, что так осакцы недотёп кличут...

Тех подручных было двое. И убийце Соана пара помогала. Двое местных и заезжий самурай? А что, сходится! Неужели Кинсэн и есть тот таинственный колдун, что взглядом убил моего учителя, а потом растворился в воздухе на глазах у осакских стражников. Господи, а ведь я так ему доверял!

Взбудораженное воображение принялось рисовать совсем уж безумную картину.

Следователь умён, он вообще мог всё заранее подстроить! Кто знает столько всякого о жизни водяных? Кинсэн! Кто их вожаку руку оторвал? Кинсэн! Случайно ли? Ведь он не мог не понимать, во что всё выльется. А коли понимал, может и всю кашу заварил вполне осознанно? Чтобы втереться в доверие, попасть в замок Кофу и выкрасть свиток!

Постой, Василий! Допустим, Кинсэн, зная порядки в бакуфу, предвидел, каким будет решение властей. Предположим, он каким-то невероятным образом сумел просчитать, что князь Янагисава настоит, чтобы на переговорах с водяными присутствовал его человек. Но откуда следователь узнал, что этим человеком будешь ты? Пошли Его Милость кого-то из Эдо, и повода посетить Кофу просто бы не возникло!

Нет-нет! О колдуне нам мало что известно, а он ведь много чего может уметь. Небось выяснил злодей, где свиток, и придумал, как в замок Кофу проникнуть. Обернулся невидимкой — и на совет. Представь: читал там чужие мысли, внушал, бес этакий, старейшинам, что и как говорить. И нашему князю тоже...

Но как он про тебя-то узнал?

Как-как: кто в Осаке дар свой напоказ выставлял? То-то и оно! Колдуны такое за версту чуют! Кто это там сквозь стены глядит? Что за отрок такой синеглазый? Куда делся? Дай-ка я за ним присмотрю...

Подзабытый уже страх вновь заставил похолодеть. В висках застучало, в голове заметались в безумной пляске обрывки прежних мыслей. Чувствуя, как туманится рассудок, я беспомощно огляделся по сторонам. Один, как перст, один! Только Момотаро со стены глядит, ухмыляется. Зря я сэнсэя послушал, надо бы снять. Не маска отныне, сплошной укор...

Охолони, Василий! Вон сколько себе напридумывал! Коли Кинсэн тот самый колдун, чего же он, сюда наведавшись, собственную личину не забрал? На видном же месте висит! Сунул бы за пазуху — и ищи ветра в поле!

— Не знаю... — простонал я, пытаясь ухватиться за спасительную эту мысль, как утопающий за соломинку[6], но тут же почувствовал, как хрупкий стебель надежды крошится в труху. — На память оставил!

В комнату ворвался порыв ветра, гневно разметал по полу крест из обёрток и сразу стих. Не успел я прийти в себя от зловещего знамения, как подушка подо мной зашевелилась, а затем и вовсе встала горбом! В голову как обухом ударило: это Диавол свои козни строит, видно отвернулся от меня Господь!

— Свят, свят! — прошептал я и перекрестился. — Изыди, Сатана!

Подушка обмякла.

«Вот что святой крест делает!» — пронеслось в мозгу. Страх, сдавливавший грудь, начал отступать — лишь для того, чтобы через несколько мгновений вернуться с новой силой!

— Слышь, ня, слезь с меня! — раздалось в тишине. — И слушай сюда, ня!

***

Примечания:

1. Хатафу́ри (букв. «качание флагом») — передача информации с помощью особых сигнальных флагов. Позднее использовалась осакскими купцами для оповещения коллег в других городах о биржевых ценах на рис. Сигнальщики, расположенные в условленных точках на возвышенностях, передавали сведения по длинной цепочке. Ночью использовались сигнальные факелы. Наблюдение велось с помощью телескопов, а скорость передачи информации составляла до 720 км в час.

2. Тансу́ — общее название традиционной японской мебели для хранения (сундуки, ящики, комоды и т.п.)

3. Соглядатаи окаппи́ки набирались из низших сословий, значительную их часть составляли бывшие преступники. Даже обычную слежку они вели исключительно под руководством полицейского из числа самураев. Для наблюдения же за столичным следователем требовалось особое согласование с вышестоящими властями.

4. Изображение косого креста («Андреевский крест») является древним христианским символом. На таком кресте был распят первый ученик Иисуса Христа, апостол Андрей Первозванный.

5. Имеется в виду т.н. «Небесный Мандат» (яп. тэммэ́й, кит. тяньми́н, букв. «Веление Небес»). Одно из базовых понятий китайского конфуцианства, означающее дарованную небесами власть императору («сыну Неба»). В японском языке это слово, помимо классического значения, стало синонимом слова «судьба» (яп. уммэ́й). Его использовали, когда хотели подчеркнуть, что рождение человека есть проявление воли небесных сил, и, рождаясь, он обретает некое конкретное «предназначение», которое обязан выполнить. Подобная трактовка идеально вписывалась в господствовавшую в Японии идеологию неоконфуцианства, согласно которой люди должны не стремиться к смене занятий, а добиваться максимальных результатов в том деле, которому обучены.

6. Крылатое выражение, приписываемое Томасу Мору (1478—1535), герой мог услышать только от Тамаси: в русском языке оно закрепится значительно позднее. Известную фразу Мор использовал в своём «Диалоге утешения против невзгод» (1534), взяв за основу цитату из первого английского перевода Библии (1382).

Глава 24. «Слово воина твёрже железа»

1-й день 8-й Луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Замок Кофу.

— Врёшь, не возьмёшь! — процедил я, озираясь в поисках хоть какого-то орудия: там, где только что лежала подушка, клубилось тёмное и лохматое.

Крутящийся клубок на глазах увеличивался в размерах. Вот он уже с конскую голову, косматый — чисто бес, того и гляди рога растопырит! Жаль, ничего, тяжелее коробок с давно остывшей едой, под рукой нет. Начну с них, а потом столиком беса припечатаю!

В следующее мгновение косматый шар сплющился в толстый блин и выгнулся дугой.

— Сгинь, адское отродье! — я занёс над головой первую коробку. Судя по запаху, внутри была каша с овощами.

Бес, однако, не спешил нападать — мохнатым комом осел на пол, тяжело дыша:

— Сам ты отродье! А я —девочка, ня!

Из копны шерсти на меня в упор уставился блестящий чёрный глаз. Рогов не наблюдалось, и я, помедлив, вернул коробку с кашей на место. Осознание того, что голос отвечает по-русски, пришло не сразу.

Я присмотрелся к говорящему существу повнимательней, но тут рядом с первым возник второй глаз, под ними заблестел влажный чёрный нос, чуть ниже вывалился наружу маленький бледный язычок, и сразу стало понятно: передо мной не бес, а какая-то неведомая зверушка.

— Ты это… откуда по-русски знаешь? — спросил я. Шёпотом, всё ещё пытаясь понять, стоит ли опасаться незваную гостью. Ни малейшего ощущения угрозы, однако, не было.

— Чего-чего? — зверушка совсем по-человечески уселась на полу и сложила на животе две мохнатые лапы. — Повтори, не поняла, ня!

Слова явственно прозвучали у меня в голове. Ох и дурень! При чём тут русский, если мы точно так же мысленно общаемся с Торой — а тот знанием языков вообще не блещет. Похоже, передо мной очередной ёкай, да к тому же «перевёртыш»...

— Ладно, забудь. Скажи лучше, кто ты.

— Неужто не признал? А так? — кудлатая голова повернулась боком.

— Нет... — удивился я. — А мы что, где-то встречались?

— Ня? Ах, да! — зверушка вскочила на четвереньки, отвернулась и принялась по-собачьи, всем телом, отряхиваться. Пышный мех дыбился, шёл волнами и в конце концов опал на боках одинаково ровными складками. Шерсть на макушке тоже расправилась, явив взору два лохматых уха, тут же вставших торчком — совсем как у наших лаек.

Сзади она смахивала на сильно мохнатую собачку и немного на кошку. Шерсть бурая с серыми полосами. Хвост для пёсьего слишком пышный, для кошачьего — маловат, хотя кто его знает? В этих краях многие кошки вообще бесхвостые... Нет, точно не кошка: лапы коротковаты. И не собака. Тогда кто?

— Это всё они, ня! — пожаловалась гостья, усаживаясь на задние лапы. Передними она, ожесточённо фыркая, тёрла морду — будто холодной водой умывалась.

— Кто? — спросил я.

— Они! — лохматая голова качнулась в сторону лежащих на полу подушек. — Думаешь, ня, легко неделю дзабутоном притворяться?

Лапы зверушки наконец опустились, упокоившись на животе, и на меня насмешливо воззрилась пара блестящих чёрных глаз:

— Подрастрепалась чуток! Ну, теперь, ня, признал?

***

Боги свидетели, я думал, он давно прошёл! Сгинул, развеялся без следа, подобно наваждению. Но нет: злой морок, преследовавший меня ещё в Осаке, сидел прямо напротив. Наяву и во плоти, дружелюбно щерясь маленькой зубастой пастью!

Перед глазами беспорядочно пронеслись забытые, казалось бы, картины: маленький мангут, выглядывающий из кустов у погребального костра, он же на палубе «Анрю-мару»... И совсем уж дикое — ожившая занавеска на дверях монашеской бани в Мияко!

Вне всякого сомнения, это был он! Вернее, она: маленькая мангутка, что сидела сейчас напротив, не сводя с меня обведённых тёмными кругами глаз:

— Признал! Давай, что ли, знакомиться? Ты — Сабуро. А я — Футо́н, ня!

«Какое странное имя! — пронеслось в голове. — Но откуда у зверей имена?»

— Не могу сказать, что рад знакомству, — вздохнул я.

— Ничего, привыкнешь, ня! — зубастая улыбка растянулась едва не до ушей. — Нам с тобой теперь жить!

— Жить? — удивился я. — С чего вдруг?

— Да ты не волнуйся, ня! Я ж не замуж прошусь. Поможешь мне — считай, свободен.

— Помогу? Как? И в чём?

— Адау́ти[1], слыхал про такое? Мстить будем, ня!

— Кому? — оторопел я. — И за что?

— Тугодум, ня! Купцу Тацугоро, за гибель моей семьи!

И правда тугодум! Полмесяца не прошло, а уже забыл, как сам горел желанием наказать осакского толстосума!

«Гибли тануки

В ужасных муках:

Мех их детей

Соблазнил злых людей!»

Но ведь то семейство всё погибло! Неужели кто-то уцелел?

Самочка со смешным прозвищем повела носиком и уставилась на коробки с едой:

— Знаешь, что? Давай, я тебе всё по порядку расскажу? Всё-всё, а ты меня за это накормишь!

***

Футон, по её словам, появилась на свет в горах «где-то недалеко от Осаки», но вскоре осиротела. Скорее всего, её родителей съели: известно ведь, что глупые крестьяне верят, что похлёбка «тануки-дзиру»[2] лечит от многих болезней.

На умирающую от голода малютку случайно наткнулась пара яманэ́ко[3] из жившей неподалёку стаи. Целых полгода дикие кошки растили найдёныша, но в конце весны все они погибли от рук охотников. Сиротке же снова повезло. На этот раз ей удалось прибиться к соплеменникам: мимо проходило семейство городских тануки, навещавшее сельскую родню. Так Футон попала в Осаку, где и обзавелась своим смешным прозвищем...

— Слушай, а почему Футон? — спросил я, наблюдая, как стремительно пустеет коробка с кашей и овощами. — «Одеялко»... Странное имечко.

— Ничего странного, ня! — отвечала трижды сирота, степенно похрустывая жареным рэнко́ном[4]. — Поздно в школу пошла...

Оказывается, мангуты учат своих детёнышей с самых первых дней. Той, что пропустила полгода обучения, пришлось срочно всё навёрстывать. Вот тут и выяснилось, что полноценным оборотнем ей уже не стать.

— Мой конёк — тряпочки, — поделилась гостья и, жмурясь от удовольствия, откусила от ломтика печёного имо́[5]. — То, что вяжут, ткут, шьют: от полотенец до одеял. Отсюда и прозвище, ня!

— То есть обернуться чайником ты не сможешь? — решил уточнить я. Услышанная в детстве сказка никак не давала покоя. — А то про вас всякое рассказывают...

— Сказала же: тряпочки! Коврики, ня, скатерти, простая одежда, мягкие подушки... Парусом — вообще запросто. Или мешком. Я очень прилежная, но, кроме тряпочек, почти ничего не могу. Зато у меня всякие узоры хорошо получаются. И рисунки!

Перед глазами, как живой, встал ухмыляющийся тануки с бутылкой сакэ в когтистой лапе.

— Постой-ка! Получается, гербовый мешок — тоже ты? — догадался я. — Ну, который на корабле исчез, а потом вдруг нашёлся?

— А то кто же? — Футон горделиво приосанилась, по мохнатому тельцу пробежала волна, и мангутка мгновенно превратилась в подобие туго набитого мешка раза в три больше её самой. Там, где только что был мохнатый живот, красовался знак дома Янагисава. Из горловины, стянутой цветной тесьмой, остался торчать недоеденный корешок гобо́[6].

От неожиданности я лишился дара речи. Истину глаголят: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать! Мгновение спустя мешок сделался вихрящимся лохматым комком, и вскоре Футон как ни в чём не бывало дожёвывала свой корешок.

— Впечатляет... — пробормотал я, приходя в себя. — Пожалуй, даже хорошо, что чайником не можешь...

— Дался тебе этот чайник! Зато вот так, ня, никто из наших не умеет!

Моя собеседница вытерла лапы о живот, встала на четвереньки и вдруг подпрыгнула до самого потолка, пронеслась по нему вниз головой, мягко приземлилась на пол, после чего стремительно вскарабкалась по стене и попыталась уцепиться за притолоку, но не удержалась и шлёпнулась вниз.

— Уфф! Располнела немного. Погоди, сейчас... — Футон изготовилась к новому прыжку.

— Не стоит! — остановил я разошедшуюся зверушку. — Прыгаешь ты, конечно, здорово, не хуже кошки. Они научили?

— Скорее, коты, — фыркнула гостья. — У них одна игра: догонялки, ня! Если мышей нет, за всеми подряд гоняются. А к весне вообще с ума посходили!

С этими словами Футон юркнула под стол. Спустя миг с другой стороны выглянула её довольная мордочка.

— Коты так коты... — пробормотал я. С беспокойной девчонкой в обличье мангута нужно было что-то делать. — Ладно, вылезай уже!

— Спасайся, кто может! — заверещало вдруг в голове. Над столом взвилась тёмная молния, во мгновение ока достигла притолоки, где и осталась сидеть, распластавшись мохнатой тушкой:

— Вот так и научилась, ня!

— Теперь понятно, откуда у тебя это «ня»[7],— хмыкнул я, оправившись от изумления.

— Привычка! Это, ня... — договорить тушка не успела: неожиданно сорвалась вниз, но успела ловко кувыркнуться в воздухе и приземлилась на все четыре лапы.

Я только головой покачал. Футон огорчённо вздохнула:

— Ещё и когти затупились! Всё из-за вас, ня!

— Вот как?

— Я за тобой и твоим князем с первого дня слежу. На себя ня, времени не было! Как, по-твоему, подушке когти точить?

— С первого дня — это с кукольного выступления? Там ты тоже подушкой была?

— Нет, простой занавеской. Дзабутоном уже в замке стала...

Я вспомнил неожиданно тёплую, будто кем-то уже насиженную подушку, на которой устроился, слушая разговор Его Милости с градоначальником Отой. Выходит, я тогда прямо на этой крохе сидел? И она столько терпела?

— И тогда, и после, — послышалось в ответ. — Не беспокойся: я привычная!

— Хорошо, коли так. Значит, мстить собираешься? На это разрешение требуется.[8] Надо господина просить, в бакуфу письмо писать! Объяснять, что и как, потом ждать...

— Смотрите, каков законник выискался! От господина твоего никакого толку. Родители с собой покончили, чтобы он о том сёгуну сообщил. Думали, разгневается правитель, покарает убийцу, и что же? Нету на купца никакой управы! Как же так? Есть законы о милосердии? Есть. Виновен злодей? Виновен. Кто те законы принимал? Сёгун с князем Янагисавой! Значит, оба они — обманщики, законы-то не работают! Если не согласен, докажи! То есть, помоги.

— А отказаться нельзя? — это было первое, что пришло на ум. Совестно признаться, но от такого напора я растерялся. Слишком уж стройно излагала мангутка мои собственные тайные мысли! — С чего ты вообще решила, что я соглашусь?

— Отказаться можно, — ответила Футон, разглядывая свои когти. — Но лучше, ня, не стоит. Иначе тайна так и останется тайной.

— Что ещё за тайна?

— Самая свежая!

***

— Ты про свиток? — насторожился я. — Говори, что знаешь!

— Ага, сейчас, ня, только доем.... — усмехнулась гостья, запуская в кашу сложенные щепоткой когти. — А там что — рыбка? Рыбку я тоже люблю. Если ты не хочешь...

— Хочу! — буркнул я и схватил лаковую коробку.

Некоторое время мы ели, молча поглядывая друг на дружку. В конце концов я не выдержал:

— Если тебе что-то известно, не молчи! Из-за этого свитка погиб мой учитель! Убийцы на свободе, их нужно найти...

— Видишь, ня, как всё совпало? У тебя убили учителя, у меня — родных. Убийца на свободе, его нужно наказать. Хочешь узнать тайну —торжественно клянись, что поможешь!

— Зачем? — опешил я.

— Так положено, ня. Все мстители торжественно клянутся!

— А ну как не выйдет отомстить?

— Выйдет, ня. Вдвоём мы горы свернём! Я ловкая, ты умный. Со стаей водяных справился, что тебе какой-то купчишка? Давай, клянись!

— Там всё случайно произошло...

— Вот пускай и с купцом что-нибудь произойдёт. Случайно, ня. Клянись! — Футон впилась в меня взглядом.

Играть в «гляделки» я умел, да что толку? Мангутка пристала хуже репейника! Но ведь клятва — это не просто обещание. Пообещал и не сдержал слова, значит, обычный балабол. Куда хуже стать клятвопреступником. Клятва священна, нарушить её — значит навлечь на себя небесные кары. Самураи, те вообще письменно клянутся, прямо на бумаге поимённо перечисляют богов, коих себе в палачи призывают, а потом всё это собственной кровью подписывают. Дескать, коли я клятву преступлю, пусть меня такие-то и такие-то накажут. Хоть скопом, хоть по очереди. Называется сие — «кисёмо́н».[9]

Об этом мне сэнсэй рассказывал. Дед, тот предпочитал делать, а не обещать, так что представление о том, как ещё клянутся японцы, я имел весьма смутное. Потому решил уточнить, устно нужно клясться, или письменно. Футон вопроса не поняла, пришлось объяснять. Стоило ей ухватить суть, как мохнатая мордочка брезгливо скривилась:

— Фу! Придумают же: палец протыкать да бумагу кровью марать! Ты мне, ня, просто слово дай. Говорят, слово настоящего воина — твёрже железа! Ты же настоящий? А богов можешь в уме перечислить.

Говорить решительно настроенной гостье, что самурая из меня пока что растят, не хотелось: уж очень лестно прозвучали её слова.

Ну и чего я раздумываю? Сам ведь того же хочу! Купец, правда, далеко, однако думать можно и на расстоянии. Как говорит Тамаси, надёжный план — залог успеха! Вот с этого и начнём. Главное — что-то стоящее придумать, а остальное приложится. В любом случае, узнать тайну свитка сейчас важнее, а месть может и подождать. Правда, тогда действительно придётся жить с неугомонной зверушкой под одной крышей, но это ничего. Прятаться от посторонних глаз Футон умеет, к тому же какая-никакая, а собеседница. Не так одиноко будет...

— Согласен! — объявил я. — Торжественно клянусь сделать всё, что в моих силах, дабы помочь тануки по имени Футон отомстить за её невинноубиенных родных!

***

— Согласился, ня! — завопила мангутка, кувыркнулась через голову и запрыгнула мне на колени. — Когда начнём?

— Не ставь телегу впереди... быка, — возразил я. — Теперь твоя очередь. К тому же у меня есть условие, даже два.

— Какие ещё условия? Души убитых жаждут мести!

— Об этом позже, прежде о свитке.

— Ой, что-то я и вправду увлеклась. Это от радости, ня! Не думала, что ты так легко согласишься! Правда, я настойчивая?

— Не то слово, — оборвал я говорливую уже не гостью, но почти соратницу. — Ближе к делу!

Футон соскочила на пол, уселась напротив и задумалась. Погладила пушистый живот, задней лапой почесала ухо, сморщила нос и ... стыдливо опустила глаза.

— Что случилось? — удивился я. — Не знаешь, с чего начать? Просто говори, как есть.

— Понимаешь, я вот только-только поняла, что про свиток знаю не больше твоего. Нет, одна-то тайна точно в наличии, но, может, для тебя она вовсе и не тайна? Прости, ня, если обнадёжила! Ты же клятву назад не заберёшь?

— Говори давай! — я уже начал терять терпение. — Хватит хвостом вилять!

— Свиток, он... волшебный и, кажется, живой! — выпалила Футон. — А больше мне о нём ничегошеньки не известно.

— Вон оно что... — разочарованно протянул я, уже догадываясь, о чём пойдёт речь, но всё же решил уточнить:

— А почему он живой и волшебный?

Мангутка огляделась по сторонам, поводила ушами, снова запрыгнула мне на колени и прошептала — уже не мысленно, а вслух:

— Он умеет исчезать! И делает это, когда захочет! Исчезнет, потом появится. Ещё и гуляет сам по себе: то он, ня, на столике, то у стены, а то прямо на полу лежит!

«И ради этого я клялся? — пронеслось в мозгу — Нашёл, кого слушать: дуру мохнатую! Это же просто Тамаси по комнате ходил!»

— Сам дурак, ня! Я — девочка! — тявкнуло в голове. — Сегодня вот тоже исчез, прямо перед твоим приходом. Будто того и ждал...

Прав был покойный дед: читают мангуты мысли, ещё как читают!

— Это я и без тебя знаю, — проворчал я. — Вошёл незнакомец, взял свиток со стола, сунул в рукав и был таков...

— Какой такой незнакомец? Дверь, ня, закрыта была! Это свитку на месте не лежится: ночью пропадал куда-то, к полудню вернулся, потом снова исчез. Ты говоришь, украли, а мне кажется, он просто устал гулять и сейчас где-нибудь спит. Как проснётся, тут мы его и увидим!

— Постой, — перебил я словоохотливую зверушку. — Ты уверена, что в комнату никто не заходил?

— До тебя — никто. Свиток, ня, только вернулся, вон там на полу отдыхал, — Футон кивнула в сторону окна. — Я тут, у столика. Как обычно, в виде подушки. Потом он — раз, и исчез! И куда-то ушёл.

— Что значит «ушёл»? Он же свиток?

— То и значит, ня! У него будто невидимые лапки выросли, прямо по мне пробежал! А вскоре и ты появился...

— Тамаси? — вскрикнул я. В голос, забыв о всякой осторожности. — Не может быть! Вот подлец...

— Разве Тамаси это не ты? — удивилась Футон.

— Что?!

— А кто, ня, в последнее время сам с собой беседует? Ещё и разными голосами, не замечал? Чаще ты, конечно, Сабуро, но иногда будто бы Тамаси. Был у нас в стае старый кот, тоже постоянно сам с собой разговаривал, так его...

— Слушай, помолчи, а? — взмолился я. — Мне подумать надо!

— Молчу-молчу! — мангутка зажала лапами пасть и зажмурилась. — Думай, сколько пожелаешь! Хорошенько думай! Месть, ня, должна быть страшной!

Издав протяжный стон, я бросился вон из комнаты...

***

Вот уже битый час я сидел в саду, пялился на безмятежную гладь широкого пруда и пытался собраться с мыслями — в отличие от пруда, в голове царил полный сумбур.

Свиток украл мой лучший друг! Это попросту не укладывалось в сознании. Не попросил на время, а взял и украл! Ещё и трубочкой на прощанье помахал...

Может, Футон соврала? Нет, непохоже: судя по всему, Тамаси она не видела, только слышала. Для неё свиток действительно вёл себя как живой: исчезал и появлялся, будто по собственному хотению.

«Невидимые лапки»... такое захочешь — не придумаешь! Пробеги по мне Тамаси, я бы разве что щекотку ощутил. А Футон «лапки» почувствовала, потому что такая же маленькая! Получается, правду сказала.

Одно хорошо: Кинсэн тут ни при чём! То, что сэнсэй первым делом на него подумал, так это из-за обиды и стечения обстоятельств. А вот с Тамаси не всё так просто...

Мой приятель знал о свитке задолго до нашей встречи, теперь это очевидно. И не просто знал, а был с ним как-то связан! При этом за все дни, что я провёл в Осаке, Тамаси ни разу себя не проявил. Почему — неизвестно, да это и неважно. Важно, что действовать он начал, когда мы уже уплыли: с помощью Чёрных Камней опередил корабль и дождался нас в порту. Увидел, что свиток у меня, навязался в гости и вот теперь, выполнив задуманное, отправился обратно. Прямо к приходу «Нэко-мару»!

Это что же получается? Тамаси заодно с убийцами Соана? Не зря же он наотрез отказался говорить о своих с Торой делах! Как же всё запутано... Ясно одно: этот клубок нужно распутать во что бы то ни стало и как можно скорее!

Что же делать? Бежать за советом к Годзаэмону? Но что я ему скажу? Нет, ни о Тамаси, ни о волшебных камнях сэнсэй знать не должен. Значит, надо действовать самому. Выяснить, что (и кто!) стоит за злосчастным свитком, лучше всего у самого Тамаси. Узнать, так сказать, «из первых уст»...

Я попытался прикинуть, который сейчас час. Солнце клонится к закату, скоро начнёт вечереть, но до закрытия городских ворот время есть. Уголёк уже отдохнул, из замка меня давно выпускают без вопросов. Нужно ехать! Если встречу сэнсэя или господина Ямамото, скажу, что поехал за рыбой: лавки ещё открыты.

Хорошо, а что дальше? Даже если сумею нагнать отряд Кинсэна, открыть сундуки, которые везут самому наследнику, мне никто не позволит. Да и как я вообще объясню, зачем это нужно? Останется только ходить вокруг, и так — видит око, да зуб неймёт! — до самого Эдо. А там воришка легко от меня скроется, хоть в городе, хоть в порту. Попасть же на корабль вряд ли выйдет...

Кстати, а кто сказал, что он станет ждать утра в сундуке? По мнению Ямамото, отряд заночует у одной из застав, где точно — неизвестно, но Тамаси вполне может решить, что остаток пути лучше проделать пешком. Когда приспичит, он лёгок на подъём, а заставы ему не помеха.

Нет, скакать следом не выход. Но что, если...

Пришедшая в голову мысль была столь дерзкой, что поначалу я даже испугался, однако, поразмыслив, понял, что лучшего способа не найти. Подсказал его сам Тамаси.

Чёрные Камни! Они помогли ему, помогут и мне. Воришку нужно встречать в Сакаи! Место стоянки «Нэко-мару» я запомнил хорошо. Судно придёт туда через несколько дней, к тому времени Тамаси расслабится и потеряет бдительность. Тут-то мы его и возьмём! Тёпленького, врасплох!

Так, что для этого нужно? Оружие имеется, без мечей даже обычный выход в город самураю заказан. Денег более чем достаточно, пропуск в наличии. Есть и кое-что ещё.

Я вынул из рукава выданное мне намедни письмо. Случая им воспользоваться так и не представилось...

«...Настоящим подтверждаем, что Такэути Сабуро, 15 лет от роду, самурай дома Янагисава, находится при исполнении особого поручения государственной важности. Представителям власти всех уровней надлежит оказывать предъявителю сего письма всемерное содействие, не чиня никаких препятствий...»

Подпись и целых три печати. Да с такой бумагой нам море по колено!

Время есть, однако уходить придётся прямо сейчас, пока открыты ворота. Если завтра сэнсэй попросит сдать пропуск, пиши пропало...

***

— Футон, собирайся! Мы уезжаем! — объявил я, входя в комнату. — Где ты?

Из-за створки, за которой хранились одеяла, показалась заспанная мордочка. Впрочем, она тут же расплылась в довольной улыбке:

— Не обиделся, ня! Куда едем?

— В Осаку. Только тебе в таком виде нельзя. Думай, чем обернёшься...

— В Осаку? Вот это да! А на чём?

— На кам... — запнулся я. — На коне.

— О, верхом, ня! Мешком я уже была, больше не хочу: неприятно, когда в тебя что-то пихают. Стану попоной, хорошо? А почему в Осаку? Ты что-то придумал?

— Придумал, только...

— Мстить станем? — перебила Футон. — Долго же я этого ждала!

— Станем... — вздохнул я.

— Я знала! Я знала! Слово воина — твёрже железа!

Гордые эти слова сменились совершенно щенячьим визгом неподдельного восторга. Глядя на радостно прыгающую по комнате зверушку, я вдруг ясно и отчётливо понял, сколь тяжёлую ношу на себя взвалил...

***

Примечания:

1. Адау́ти (яп. «вызов врагу») — здесь: кровная месть.

2. Та́н́уки-дзи́ру — японское блюдо в виде густого супа из тушёного с редькой-дайконом, грибами и тофу мяса енотовидной собаки. Аналогичное название имеет также вегетарианская версия, популярная среди буддистов.

3. Яманэ́ко (яп. «горная кошка») — дикий кот, рысь. За неимением в Японии соответствующих эндемичных животных, изначально так называли обитавших в лесах и горах одичавших домашних кошек.

4. Рэнко́н — корень лотоса.

5. Имо́ — батат.

6. Гобо́ — корень лопуха.

7. Ня — звукоподражание, соответствующее русскому «мяу».

8. В эпоху Эдо кровная месть дозволялась не только самураям, но и в отдельных случаях простолюдинам, однако легально осуществить её можно было только с разрешения властей, чему предшествовал ряд бюрократических процедур. Всякий, кто мстил, не имея на то официального разрешения, считался преступником и подлежал казни.

9. Кисёмо́н (яп. букв. «взывающий документ») — письменная клятва на крови, которую с XV века приносили самураи, присягая на верность своему господину. Подписывалась одновременно чернилами и кровью, обычно отпечатком большого пальца. В случае нарушения клятвы самурай призывал на себя гнев перечисленных в тексте богов.

Глава 25. Не по Сеньке шапка

Вечер 1-го дня 8-й Луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Кофу — Сарухаси.

— Да, так что ты там за условия придумал? Назови, ня! — Футон спрыгнула на землю и, не дожидаясь ответа, юркнула в придорожные кусты. К выходкам своенравной спутницы я уже начал привыкать, поэтому просто промолчал.

До Обезьяньего моста оставалось совсем немного. Мы покинули город незадолго до сумерек, и, едва дорога опустела, помчались во весь опор. Уголёк не подвёл, летел вихрем, благо луна светила ярко, а дорога была ровной и сухой. Не понадобился даже фонарь, позаимствованный у стражников!

Всё это время Футон свисала с конских боков дорогой парчовой попоной и мирно дремала. Уголёк поначалу возражал: пытался хлестать неожиданную обновку хвостом, который, к счастью, недавно подстригли, а у первого же колодца вдруг начал тереться о бревенчатый сруб с явным намерением содрать с себя незваную гостью.

Пришлось успокоить верного товарища. Я, как мог, объяснил, что мангутка-тануки пока с нами, и её нужно просто потерпеть. Мысль о том, что зверушка она добрая и неопасная, а игривая, потому как совсем молоденькая, Уголёк, похоже, уловил. По крайней мере, перестал обращать на попону внимание. Будь у него хвост подлиннее, всё, возможно, сложилось бы иначе, но сейчас меня устроил и такой итог: имелись дела поважнее.

Впереди нас ждали запертые ворота заставы у моста, а значит, предстояло найти место для ночлега. Была и другая забота: всю дорогу я ломал голову, где бы пристроить Уголька. Оставить его одного в горах значило бросить на верную погибель: кровожадные кицунэ наверняка лакомятся не только человечиной, да и обычные волки вряд ли пройдут мимо лёгкой добычи...

О чём я точно не беспокоился, так это о возможной погоне. Залогом тому должна была стать записка для сэнсэя, оставленная на видном месте. В ней я написал, что отправляюсь за похитителем свитка и вернусь через несколько дней. Подумав, добавил, что следователь Кинсэн ни в чём не виноват и, сославшись на срочность, извинился за своеволие.

Годзаэмон наверняка уже прочитал послание и теперь будет ждать. Ну а там... Добуду свиток — победителей не судят. Вернусь с пустыми руками — что ж, семь бед, один ответ...

— Чего молчишь, ня? — донеслось из темноты. — Говори, я вся внимание!

Судя по всему, Футон уверенно двигалась вдоль дороги, и никакие кусты ей не мешали. «Футон»! Ну что за прозвище?

— Если ты про условия, — заметил я, — то, может, позже? Не до того сейчас...

— Да не переживай ты так! Заставу — обойдём. Лошадку можно у крестьян оставить: кто воину откажет? Только на ком мы тогда в Осаку поедем? У тебя где-то запасная есть?

— Вообще-то это конь, — поправил я, чувствуя, как напрягся Уголёк. — Отличный конь, между прочим, заморский!

— Погоди... — зверушка выбралась на обочину и засеменила рядом. — Смотри-ка, и вправду конь! А я-то думаю: чего ему парчовая попона не нравится? Знала бы раньше, холстиной какой прикинулась или хоть тем же мешком...

— Хватит! — оборвал я болтунью: не хватало ещё, чтобы Уголёк обиделся. — Ладно, слушай мои условия!

— Ну наконец-то!

— Перво-наперво обещай во всём меня слушаться, иначе с местью ничего не выйдет.

— Само собой! Слушаюсь и повинуюсь, господин!

— И поменьше языком болтать!

— Ох и насмешил! Вот на такое я точно несогласная! Хотя во всём другом слушаться стану. Честно-пречестно!

— Значит, если скажу молчать, ты тут же умолкнешь? Без возражений?

— Хитрован, ня! Ладно, договорились! Что ещё?

— Ещё... — замешкался я. — У тебя будет новое имя, настоящее. Язык не поворачивается боевую подругу «одеялом» величать!

— Мне это прозвище и самой не слишком нравится, но я уже привыкла... А что за имя-то?

— Тоня...

Нет, ни о каких святцах и уж тем более об Антонинах-мученицах[1] я, разумеется, не думал: где русские святые и где японская зверушка? Имя бойкой соседки, подружки сестры, пришло на ум само собой, ещё когда из уст подушки-перевёртыша впервые прозвучало странное «Футон, ня!»

— Тоня? — переспросила мангутка и, будто пробуя новое слово на вкус, произнесла нараспев: — Тон-Ня... Мне кажется, или ты на что-то намекаешь?

— Кажется, — усмехнулся я. — Это хорошее человеческое имя, просто иностранное.

— Слушай, а ты сам случаем не чужеземец? Мне вот заморское имя и в голову бы не пришло! Опять же лошадка у тебя не наша. Как-то подозрительно!

— Это ты книжки не читаешь, потому и иностранных имён не знаешь, — возразил я спутнице, отметив, что цвет моих глаз её отчего-то не смущает. — И запомни уже раз и навсегда: Каума не «лошадка», а конь! Мне его сам князь подарил. Видишь, конь заморский, а имя у него наше. Я тебе то же самое, предлагаю, только наоборот. Что скажешь?

— Тон-Ня... — задумчиво повторила мангутка. — Согласна, звучит куда задорней. К тому же немного похоже на прежнее. А оно точно женское?

— Самое что ни на есть, — заверил я и пользы ради решил немного приврать: — Им называют только смелых девочек.[2]

— Да? Так я тоже смелая! Решено: буду Тон-Ня!

Новонаречённая Антонина, радостно взвизгнув, повисла на стремени и застучала лапой по моей пятке:

— Тон-тон, ня! Кто там? Тон-Ня!

***

В том, что бегущая рядом зверушка смела и решительна, я давно уже убедился. Очередное тому подтверждение не заставило долго ждать. Когда до Обезьяньего моста уже было подать рукой, она вдруг остановилась, навострила уши, обернулась на рощу слева и нырнула в придорожные заросли.

— За мной! — коротко тявкнуло в голове. — Следуй за хвостом!

Мгновение спустя в темноте заблестел серебристый столбик с узорами. Покачав головой, я съехал с дороги.

Фонарь снова не понадобился: Уголёк безропотно двинулся за блестящим маячком из белоснежной парчи, вышитой серебряной нитью. Прямо через высокую траву без малейшего намёка на тропу!

Сразу за рощей, под обрывом, протекала река. Не слишком широкая, на вид спокойная и вряд ли глубокая. «Местные называют её Аюга́ва, — подсказала память. — Из-за обилия сладкой рыбы-а́ю.» Чуть поодаль обнаружился пологий спуск, и я уже было обрадовался, когда разглядел на другом берегу тёмную стену из почти отвесных скал. Стена начиналась от самой воды и тянулась насколько хватало глаз. О том, чтобы на неё взобраться, можно было и не мечтать!

— Чего замер, ня? — Тоня остановилась у самой воды и призывно махнула лапой. — Давай сюда! Тут брод есть!

— Хорошо, попадём мы на ту сторону, а как дальше-то? — спросил я, подъехав ближе.

— А дальше — по бережку, — мангутка ловко запрыгнула на луку седла и уселась спереди. — По кромочке, ня!

— Ты что, уже была здесь? — удивился я.

— Нет, конечно, но тропы везде одинаковы. Думаешь, здешние звери по мосту через реку перебираются?

— Но ты-то не местная! Откуда знаешь, куда идти?

— Чудак-человек! — был ответ. — Идти нужно не «куда», а «по» и «на». По запаху и на запах! Вперёд!

Сколько я ни принюхивался, ничего необычного так и не заметил. Пахло в основном рекой, землёй и немного какими-то травами. Тоня, однако, оказалась права: брод вывел нас к незаметной во тьме расщелине, за которой начиналась достаточно широкая и не слишком крутая тропа. Она уходила в противоположную от моста сторону, но, сделав изрядный крюк, мы в конце концов выбрались на некое подобие дороги.

— Неподалёку люди живут, — повела носом спутница. — Там и переночуем, и насчёт коня договоримся. Не понимаю, правда, зачем его оставлять, но тебе виднее.

Хотел ответить, что иначе Уголька лисы съедят, но решил не пугать смелую зверушку прежде времени...

***

— Как думаешь, накормят? Страсть как кушать охота! — громко пожаловалась Тоня и тут же сама себе ответила: — Накормят, непременно накормят. Чую, тут добрые люди живут. Пахнет, правда, странно...

Закончить говорунья не успела: я ладонью зажал ей пасть, мысленно приказав помолчать.

Мы стояли у запертых ворот. Тоня уже потирала лапки в предвкушении ужина, мне же хотелось развернуться и уйти. Слишком памятными были эти ворота и особенно вывеска над ними, обещавшая еду, ночлег и онсэн с «целебной» водой!

— Да что ж ты робкий такой? — раздалось в голове, и в ладонь легонько, но довольно чувствительно впились острые зубы. — Стучи давай!

Я колебался, не зная, чего ожидать от хозяев зачарованной усадьбы. С одной стороны, ничего плохого они мне не сделали, вокруг всё дышало покоем, и лучшего места для Уголька было просто не сыскать. С другой...

Добрые и приветливые, старик со старухой в прошлый раз безжалостно стёрли память своим гостям — Годзаэмону, князю Янагисаве и его свите. Всем, кроме меня. Никакого камня за пазухой я не держал ни тогда, ни сейчас, и то, что усадьба никуда не исчезла, вроде бы подтверждало, что мне будут рады. Вроде бы...

Весной нас приняли здесь более чем радушно, и всё же хозяева решили, что лишние знания гостям ни к чему. Что, если тогда мне просто повезло, и теперь чародеи захотят наверстать упущенное? Стоит им немного перестараться, и завтра я забуду о том, куда и зачем направлялся. Спокойно вернусь в Кофу, ну а там...

Беспокойные эти мысли прервала удалая мелкая дробь. Моя спутница подобрала с земли два камушка и теперь барабанила ими в ворота, вернее, в наличник кошачьего лаза — выше Тоня не доставала.

Не успел я шикнуть на нахалку, как в воротах открылась калитка. Возникший в проёме пожилой слуга не выглядел ни запыхавшимся, ни удивлённым, будто заранее ждал гостей. Молча поклонившись, он пригласил нас войти.

— Добрый вечер, Са́ру-сама[3], — вежливо поздоровалась мангутка, встав на задние лапы. — Простите, что нагрянули в поздний час, но мы устали и очень-очень проголодались. Мой напарник заплатит сколько скажете!

Морщинистое лицо привратника изумлённо вытянулось. Чуть раньше моего, но с собой мы справились одинаково быстро. Я важно надул щёки и нахмурился, слуга же просто напустил на себя прежнее угодливое выражение. Ничего этого Тоня не видела: она уже спешила по дорожке, ведущей к главному дому. То, что шустрая зверушка с ходу опознала в старике обезьяну, дошло до меня не сразу.

***

Привратник увёл Уголька в стойло, а мы, ведомые выросшим как из-под земли вторым слугой, много моложе и чуть поупитаннее, вскоре оказались в знакомой трапезной, где полгода назад я впервые услышал удивительную историю Обезьяньего моста.

— Добро пожаловать, гости дорогие! — в глубине комнаты появилась хозяйка усадьбы. — Услышали боги мои молитвы: супруг в отлучке, и я целый день печалилась, что никто не скрасит мне вечер! Не желаете ли подкрепиться с дороги?

Тоня радостно закивала, а я отметил про себя, что за прошедшее время старушка не то что не изменилась, а даже немного помолодела. Похоже, волшебные персики не переводились здесь круглый год. Под ложечкой сладко заныло: вот бы ещё разок попробовать чудесных плодов!

— Прошу, — хозяйка дождалась, пока мы рассядемся, и заняла место во главе стола. — Отведайте даров нашего сада!

Ни взглядом, ни словом она до сих пор не показала, что мы знакомы. Впрочем, размышлять о причинах этого вдруг стало лень: стоило опуститься на мягкую подушку, как меня охватило ощущение сладкой неги. Усталость и беспокойство исчезли, как не бывало. Так превосходно я себя давно не чувствовал! Желудок с рассудком в кои-то веки были заодно: оба вожделели сочных, белых, вкусных до невозможности плодов под названием «момо». Всё прочее сейчас не имело никакого значения...

Страстное, хоть и невысказанное, желание это было вскоре исполнено. Сопровождавший нас не успел ступить за дверь, как в комнату вошла совсем юная служанка с большим подносом наперевес.

— Ягодки! — облизнулась Тоня. — Много ягодок!

Следом за первой девицей появилась вторая, затем третья. Оставалось только гадать, каким образом хозяйка призвала их к себе, да ещё не с пустыми руками!

Не успели мы и глазом моргнуть, как добрую половину огромного стола заняли расписные тарелки и тарелочки. Чего только на них не было! Всевозможные фрухты, уже очищенные, порезанные небольшими кусочками или разложенные дольками, крупные разноцветные ягоды, сладкие даже на вид... А над этим великолепием, среди которого я по-русски мог определить разве что пару-тройку названий, гордо возвышалась целая гора вожделенных персиков-момо на роскошном золочёном блюде!

Больше всего я опасался, что моя непредсказуемая спутница выкинет на радостях что-нибудь эдакое. Но нет: внезапно погрустнев, Тоня глядела вовсе не на плодово-ягодные яства, а на троицу служанок в простеньких кимоно цвета молодой травы: девицы чего-то ждали поодаль от стола.

Когда вошла ещё одна служанка, постарше, Тоня тихо фыркнула. Уж не знаю, отчего: женщина в синем внесла лаковый поднос с тремя чайными чашками — в отличие от блюда с персиками, совсем простых и немного кривоватых. При этом очевидно дорогих, потому как ставили их перед нами, затаив дыхание, и с каждой обращались, как с великой драгоценностью.

Вскоре появился и чай. При виде трёх маленьких, пышущих терпким паром чайников Тоня совсем приуныла. На девиц она больше не глядела, на угощения тоже. Сидела понуро, опустив мохнатую голову. Кажется, я понял, в чём дело: звери ведь горячее не пьют!

Чай доставила пожилая, судя по возрасту, старшая служанка в красном шёлковом кимоно. Сделав своё дело, она подала знак остальным, все пятеро выстроились у стены, дружно поклонились и молчаливой разноцветной лентой потянулись к выходу.

Как только мы остались одни, хозяйка благосклонно кивнула: теперь можно было приступить к трапезе. Сама старушка ограничилась чаем — сделала мелкий глоток и хотела о чём-то спросить, но в этот миг моя спутница ни с того ни с сего вдруг громко всхлипнула и залилась горючими слезами.

— Что с тобой, дитя? — удивилась хозяйка. — Признаюсь, я давно не общалась с тануки, но раньше при виде ягод и плодов вы радовались, а не плакали!

— Простите, бабушка, — донеслось сквозь всхлипы. — Не могу больше терпеть...

— У тебя что-то болит?

Зверушка замотала головой.

— Неужто обидел кто?

— Сама... обиделась... Вон какие у вас обезьянки нарядные! А мне даже подпоясать нечего. И нечем! Сижу как замухрышка какая-то...

И Тоня горько разрыдалась.

Даже про голод забыла, все мысли про платьица! И вправду девочка...

Я открыл рот, думая свести всё к шутке, но хозяйка была иного мнения.

— Вон оно что! — воскликнула она, всплеснув руками. — Действительно, непорядок! Как я сразу не подумала?

С этими словами старушка поднялась из-за стола и направилась к двери.

***

— Выбирай, милая! Какое тебе по душе?

Моя спутница шмыгнула усатым носом и с любопытством уставилась на целую россыпь кимоно, которые хозяйка быстро и ловко разложила прямо на полу. Одёжки разных цветов были впору разве что малышам. «У них тут что, и детишки имеются? — мелькнуло в голове. — Хотя... обезьяны же не из воздуха берутся?»

Я поймал на себе внимательный взгляд не по-старчески живых глаз и понял, что угадал. Тоня тем временем придирчиво осматривала лежащую перед ней одежду, то и дело поглядывая на сундучок, из которого появилось на свет радужное богатство.

— Там остались только о́би, — ласково улыбнулась хозяйка. — Но ты права: в наряде всё должно сочетаться!

Словно по мановению руки на полу возник длинный ряд одинаково свёрнутых шёлковых поясов, тоже маленьких. От переливов золотого и серебряного шитья у меня зарябило в глазах.

— Как тебе вот такой набор? — старушка положила один из поясков на кимоно бирюзового цвета. — Нравится?

Тоня задумалась. Потом покачала головой и бросила быстрый взгляд куда-то в сторону:

— Очень, очень красиво, бабушка! Только я другой наряд хочу! Вот такой!

Мохнатое тельце вздрогнуло и исчезло, обратившись в странного вида незашитое по бокам кимоно с непомерно широкими рукавами. Плотная парчовая ткань коричневатого цвета была испещрена золотыми узорами.

— Прости, дитя, — прежде ласковый, голос хозяйки вдруг построжал, — но носить такое тебе нельзя...

Богатый наряд выгнулся дугой, превратившись в бешено крутящийся мохнатый волчок. Спустя несколько мгновений зверушка уже сидела на подушке, её мордочка изображала недоумение и обиду:

— Почему, бабушка?! Я же девочка!

Хозяйка и бровью не повела:

— Киндзи́ки[4], милая. Нам можно носить только дозволенные цвета, а этот — из запретных...

— Совсем с ума посходили! — запричитала Тоня. — Вам, людям, лишь бы что-нибудь запретить! Хорошо, а почему тогда куколка в такой одежде? Скажете, что она не человек? Так я тоже не вашего племени!

Ответом ей была мягкая улыбка. Старушка помолчала и неожиданно обратилась ко мне:

— Будьте так добры, сударь Сабуро, принесите нам вон тех ...куколок. Обеих, только осторожно!

«Она помнит моё имя! — обрадовался я. — Но тогда почему держится столь отстранённо? Избегает лишних вопросов?»

Просьбу, однако, нужно было выполнять. Я покосился на блюдо с персиками, тихо сглотнул слюну и огляделся по сторонам. Что за куколки такие? Где?

Словно прочитав эти мысли, хозяйка глазами указала куда-то в дальний угол просторной комнаты. В отличие от ярко освещённого места трапезы, там царил полумрак, так что толком ничего было не разглядеть. Вежливо кивнув, я встал из-за стола.

***

Вон оно что! В глубине трапезной, у самой дальней стены, была по всем правилам оборудована токонома́. Такая же, что и в комнате-тя́сицу, где весной хозяйка угощала нас чаем, только раза в два шире. Похожие полки, ваза с сухими цветами, над ней — картина в виде свитка-какэмо́но. Я мог бы поклясться, что весной ничего этого здесь не было!

На потемневшем от времени, местами потёртом шёлке художник когда-то чёрными, а теперь повыцветшими чернилами-су́ми изобразил горы, подёрнутые дымкой тумана, реку, неспешно текущую у подножия, и дома с черепичными крышами на её берегу. Строения окружала сплошная стена с подозрительно знакомой вывеской над воротами. Ба, да это же сама зачарованная усадьба!

...Искомое я заметил не сразу, чему сам сильно удивился. Казалось бы, как можно не увидеть пару огромных, шириной едва не в аршин и почти столь же высоких[5] кукол, да ещё в богатых нарядах золотого шитья? А вот так: я шарил глазами по полкам в поисках маленьких «куколок», эти же были больше похожи на изваяния, к тому же стояли в самом низу, на полу. Ну как стояли? Правильнее сказать: восседали. На толстых сиденьях из кусков настоящего татами, обшитых по краям разноцветной шёлковой лентой.

Ругая себя за нерасторопность, я оглянулся. Старушка со зверушкой увлечённо о чём-то беседовали — скорее всего, обсуждали детские наряды, один из которых мангутка уже нацепила на себя. «Обсуждали» — громко сказано: говорила только хозяйка, а Тоня-Футон слушала, развесив уши и разинув рот. Дивилась, стало быть, услышанному.

Подивился и я — когда вынес на свет первую куклу. Чему? Удивительным навыкам своей спутницы-соратницы. В том, что она разглядела скрытых полумраком кукол, ничего особенного не было: тануки — звери ночные и прекрасно видят в темноте. Невероятным было то, насколько точно Тоня воспроизвела верхнее одеяние одной из них, женской (вторая очевидно изображала мужчину) — и внешний вид, и цвет, и даже мелкие золотые узоры! Ошиблась только с задней частью, которую не видела: у куклы она доходила только до пояса, дальше шла пышная алая юбка...

***

— Это куклы да́йри-бина́[6], — начала хозяйка, бережно разглаживая игрушечные одежды (я, пока нёс, немного их помял: «куколки» оказались довольно увесистыми). — Делают их непременно парами, будущий государь, рядом с ним государыня. Тоже будущая, потому что пока они ещё принц с принцессой, готовятся к своей свадьбе, оттого и одежда на них не обычная, а праздничная. Накидки из парчи и шёлка, одну из которых ты нам изобразила, при дворе надевают только в торжественных случаях. Называются они кара́-гину́[7], а их цвет непременно соответствует придворному званию...

Против ожидания, Тоня сидела смирно, можно сказать, строго. Зверушка во все глаза глядела на игрушечных молодожёнов — поверх невесть откуда взявшегося веера — и слушала. Внимательно, не перебивая. Мохнатые уши не торчали в стороны, как обычно, а были наклонены вперёд, ровнёхонько в сторону рассказчицы. Веер же целиком скрывал усатую пасть, отчего моя обычно непоседливая спутница выглядела едва ли не образцом вежливости и воспитанности. И где только успела научиться?

...Точёные белые лица молодых задумчиво глядели куда-то вдаль. Оно и понятно: супружество — дело ответственное!

То, что игрушечные дворцовые обитатели изображают жениха с невестой, я догадался сразу. На картинках в дедовом свитке благородный Гэндзи и его возлюбленные носили другие цвета, но одежды женщин точно так же стекали многими слоями из-под ярких накидок[8], да и сам принц выглядел похоже. А вот представление о японских свадьбах я имел самое смутное. Покойный дед, когда мы тот свиток разглядывали, только о трёх ночах и трёх лепёшках-мо́ти и вспоминал.[9] Всё посмеивался: дескать, то в старину было и только у благородных, а у простолюдинов нынче всё куда проще. На вопросы же о подробностях отвечал, что мне их знать ещё рано и вообще ни к чему, потому как на Камчатке никто по-японски свадьбы не справляет...

Хозяйка тем временем завела разговор о «запретных цветах»:

— А про киндзики я вот что скажу. Непростые эти цвета, самими богами дарованные! Всего их семь, три дозволено носить лишь государю с государыней да ещё принцу, но не всякому, а тому, кого наследником провозгласят, и только после того, как об этом объявят во всеуслышание. Прочие четыре цвета — для высших сановников, кому из них какой полагается, про то в древнем законе сказано.[10] Бывают и исключения, это когда государь наш кого-либо поощрить пожелает, за верную службу, либо за выдающиеся труды, что на великую пользу стране пошли. Кроме государя, никто иной таким правом не обладает — даже сам сёгун-правитель. Нарушителей ждёт суровая кара, не только земная, но и небесная, потому за многие века охотников преступить запрет так и не нашлось. Хотя один случай всё же был…

Старушка ненадолго прервалась, чтобы отпить чаю, загадочно посмотрела на нас и продолжила, таинственно понизив голоc:

— Много лет уж минуло, да только нескоро ещё забудут люди эту историю. Одни считают её вымыслом, другие верят, что всё взаправду произошло...

Начиналось всё обычно: влюбилась одна девочка в красивого мальчишку. Надо сказать, что и мальчику она нравилась: умная, бойкая и собой недурна. Стали двое дружить, однако встречались нечасто, от случая к случаю. Иначе и быть не могло: она была хоть и маленькой, но принцессой, а он — всего лишь сыном придворного казначея.

Как и всякая девочка, принцесса мечтала о хорошем муже. Грезилось ей, что, как подрастёт, выйдет за своего избранника замуж, станут они жить в любви и согласии, и появятся у них детки. Умные, разумные, красивые — под стать родителям, ведь иных в добрых семьях не бывает.

Такие мечты у нашей девочки не на пустом месте возникли, ведь, как известно, даже принцы женятся на девицах из знатных семей, а уж о принцессах и говорить нечего. Возлюбленный же её происходил из старинного и достойного рода: абы кого в придворные казначеи не назначат!

Но недаром говорят, что сердце человека жаждет совсем не того, что ему судьба преподносит. Так и на сей раз случилось.

Не стерпел государь-отец несправедливости мирских властей, осерчал и объявил, что уходит на покой[11], хотя был вполне здоров и далеко не стар. Наследницей же назвал дочку, ту самую нашу принцессу!

— Простите, но разве дочки наследуют престол? — удивился я.

— Такое в истории бывало, и не раз, — ответила рассказчица. — Правда, так давно, что народ о государынях прошлого уже и позабыть успел.[12]

— Что же такое случилось, коли дела давно минувших дней вспомнить пришлось? У Тэнно сыновей не было?

— Были, сударь, да только оба не дожили. Случилось же вот что. Однажды главным служителям двух столичных храмов были пожалованы багряные одежды. Багряный — тоже один из запретных цветов. Закон ограничивал число тех, кто имеет право его носить, и вышло так, что государь своим указом случайно то число превысил. За порядком тогда, как и сейчас, следил сёгун со своими чиновниками. Узнав о нарушении, они запретили «лишним» священникам носить багряное и попеняли за то государю. Тот, конечно, разгневался: «Ах, раз так, будете иметь дело с моей дочкой пяти лет от роду. Она вам ещё не таких указов насочиняет!»

— В таком возрасте и на престол? — воскликнул я. — Зачем же государю это понадобилось?

— То, сударь, мне неведомо, но он был далеко не первым, кто так поступил. Когда вся твоя власть ограничена пределами дворца, это не самый худший способ сохранить лицо. Так или иначе, теперь самурайским чиновникам приходилось писать в два раза больше бумаг, причём одинаковых, для маленькой государыни и для её родителя. С престола-то он сошёл, но во дворце мало что изменилось. Поговаривают, там без его ведома даже мухи не летали.[13]

— Деньгами, значит, наказал, — усмехнулся я. — Мудро...

— Об этом история умалчивает, ведь в ней речь идёт не столько об отце, сколько о дочери. Став государыней, она могла больше не мечтать о свадьбе с любимым человеком! Как и о замужестве вообще, ибо достойным её мужем теперь мог стать лишь наследный принц, а такового в наличии не имелось...

— Печальная история, — согласился я. — Но что же в ней о «запретных цветах»? Вы ведь об этом собирались поведать?

— Повесть сия на том не закончилась, сударь. Продолжение же её ужасно!

...Прошло несколько лет. Сын казначея давно не видел лица возлюбленной, и с каждым днём оно казалось ему всё прекраснее. Детская любовь по-прежнему не давала отроку покоя, то же чувство бередило сердце юной государыни. Наконец, она решилась: ночью, когда дворец уснул, призвала к себе любимого. Тайком от всех, запиской, которую сумела передать верная служанка.

Когда сын казначея предстал перед той, о которой воздыхал, что само по себе было немыслимым святотатством, то услышал волю государыни: быть отныне её тайным мужем!

Обряд было решено провести незамедлительно. Как девица сумела провести парня в свои покои, где раздобыла торжественные наряды, неизвестно. Известно только, что, облачившись в те одежды, двое уселись напротив друг друга, поклялись в вечной любви и попросили богов стать свидетелями таинства.

Боги откликнулись, но совсем не так, как о том грезили влюблённые. Когда на девичьи крики прибежали служанки, их глазам предстала страшная картина. Обезумевшая от ужаса, юная государыня рыдала, прижав к груди куклу удивительной работы. Каждая чёрточка тонко выписанного крошечного лица лучилась счастьем, а само оно как две капли воды было похоже на прекрасный лик казначейского сына!

— Придворные врачи долго бились над тем, чтобы вернуть дочери Тэнно рассудок, — продолжила рассказ хозяйка усадьбы. — В конце концов им это удалось. Когда больная окончательно пришла в себя, обнаружилось, что она напрочь забыла о случившемся. Возблагодарив богов, несчастные родители смогли убедить дочь, что та заболела, узнав о гибели своего друга детства. По их словам, сын казначея утонул, купаясь в реке. А вскоре девице исполнилось двенадцать. На совершеннолетие она получила в подарок от матери пару изящных кукол. Принц и принцесса в свадебных нарядах одинакового цвета. Говорят, именно так возник праздник, известный ныне под названием «Хи́на-мацу́ри». День третьего дня третьей луны, когда расцветают прекрасные деревца-момо, а девочкам дарят игрушечных принца с принцессой в знак того, что не за горами уже замужество и новая, взрослая жизнь...[14]

***

Тоня молчала, ошеломлённо уставившись на кукол, стоящих на столе. Несмотря на стиснутые зубы, вид у неё был пришибленный: слишком уж сильно подрагивали усы, а чёрные глаза предательски блестели. Лапы зверушки теребили подол кимоно бирюзового цвета. Позабытый веер одиноко лежал на соседней подушке.

— У таких пар накидки одного оттенка, называется он «ота́ни»[15] и в жизни полагается только наследному принцу, — объяснила рассказчица. — История про принцессу и сына казначея напоминает нам, что человек, нарушивший священный запрет, непременно навлечёт на себя гнев богов.

«Не по Сеньке шапка оказалась!» — мелькнула подлая мысль: несчастного мальчишку, обращённого в куклу, конечно же, было жаль. Да только кесарю — кесарево...

Я окинул взглядом игрушечных принца с принцессой, силясь понять, что в цвете их накидок такого особенного. Мне он напоминал цвет казачьих кафтанов. Жжёная охра, кажется, так называл отец этот окрас. Рыжеватые, желтовато-коричневые, цве́та глины одежды были у русских совершенно обычным делом. Потёртые, застиранные, латаные-перелатаные, их кафтаны, разумеется, не имели ни узоров, ни золотого шитья, но расскажи я кому, что в далёкой Японии человека, осмелившегося примерить их на себя, покарают не только власти, но и боги, меня бы просто подняли на смех!

Да и одежды тех священников... Я слыхал, что порфира[16] краска дорогая, но наш атаман, к примеру, запросто носил багряный шёлковый кушак, и никто ему особо не завидовал. И у отца кушак был не хуже: алый и тоже шёлковый, точь в точь, как юбка на кукольной принцессе!

Видимо, во всех землях у правителей есть что-то, что их от простых людей отличает. У русского царя, отец сказывал, помимо царского платья, цельный наряд: там и венец-шапка в собольей опушке, вся в жемчугах с каменьями драгоценными, и чепь крещатая из Животворящего Древа, и златое яблоко с Крестом, и много чего ещё.[17] Одних драгоценных перстней более дюжины: чем важнее гость, тем больше перстней надеть надобно. Бывает, что на каждом персте по перстню, а то и по два! Наверняка и у японского царя кроме одежды запретных цветов что-нибудь этакое имеется. Как говорится, в каждой избушке свои погремушки!

***

Угощение доедали молча. Обычно говорливая, Тоня сосредоточенно грызла всё подряд и на разговоры не отвлекалась: наверное, боялась ненароком испачкать новый наряд. Хозяйка, заметно подустав от долгого рассказа да ещё и по позднему времени, попивала чай и думала о чем-то своём. А я, отведав, наконец, вожделенных персиков (на этот раз они показались мне вкусными, но не более того, те же вяленые хосигаки, пожалуй, были даже получше), вдруг вспомнил о предстоящем ночном путешествии и ни о чём другом больше не думал.

До Камня на Лисьей тропе неблизко, а на горе Коя, чтобы не попасться никому на глаза, надо бы появиться до рассвета. По всему выходило, что пора уходить.

Я взглянул на хозяйку, прикидывая, как бы повежливее извиниться и попросить насчёт Уголька, но старушка меня опередила:

— Своего коня, сударь Сабуро, можете оставить у нас. Будьте покойны: с ним ничего не случится. Завтра вернется из города мой супруг, он прекрасно управляется с лошадьми — у нас ведь и свои имеются! Так что на обратном пути заберёте своего любимца отдохнувшим и полным сил. А до места вас доставят на носилках!

Я попытался возразить, но хозяйка и слушать ничего не желала:

— Пожалуйста, не перечьте! Не хватало вам снова ногу подвернуть! В темноте такое случается... Прошу, положитесь на наших слуг! Сама я давно никуда не выбиралась, но мой ка́го всегда стоит наготове. Слуги все из местных, окрестные тропы знают наизусть, а ночь для них вовсе не помеха, уж поверьте мне на слово. Доставят, куда скажете!

Старушка говорила искренне. Чувствовалось, что она просто желает мне помочь. Отнекиваться, учитывая её удивительную осведомлённость, было невежливо, да и просто глупо. В том, что чародейка способна читать мысли, я давно уже убедился, напоминание о подвёрнутой весной ноге стало лишним тому подтверждением. Получалось, что мои намерения хозяйке ясны, и поделать с этим ничего нельзя. К добру ли, к худу ли, но я с благодарностью согласился...

***

В пути, несомый попеременно целой ватагой обезьян, я, вместо того, чтобы расслабиться и отдыхать, беспокойно ёрзал на набитом соломой мешке ка́го и никак не мог отделаться от мысли о том, что всё это неспроста. Весь вечер я будто плыл по течению. Нет, не так: с того мгновения, когда Тоня остановилась перед заставой и решила идти в обход, я словно подчинялся чужой воле. И моя смелая напарница была здесь ни при чём.

…Впереди в свете бумажного фонаря переливалось шёлковыми складками маленькое кимоно «дозволенного» бирюзового цвета, это мангутка вприпрыжку бежала по тропе, бдительно озираясь по сторонам. Тоня должна была дать знать, когда мы окажемся на просторной поляне, посреди которой валяется ржавый котелок и разбросаны черепки от битой посуды — всё, что я запомнил о месте, где впервые повстречался с Его Милостью князем Янагисавой. Именно там следовало расстаться с обезьянами-носильщиками: раскрывать им свою тайну я не собирался. Отрезок же от поляны до костровища у поваленных бурей деревьев и далее до Чёрного Камня надлежало пройти пешком и только пешком, удостоверившись прежде, что обезьяны ушли…

Я закрыл глаза и снова задумался. «Запретная» охра и «дозволенная» бирюза, своенравная зверушка-перевёртыш из племени тануки и несчастный сын казначея в образе безмолвной куклы, щедрая благосклонность хозяйки усадьбы и жестокая месть японских богов. Эти образы прочно засели в памяти, разогнав по углам все остальные мысли. С каждым мгновением где-то глубоко внутри крепла уверенность: то были знаки, знаки судьбы, что намедни привела меня туда, где я меньше всего хотел оказаться.

Запрет — дозволение, своеволие — наказание, благоволение — месть. В этой странной цепочке скрывалось что-то очень важное, но что? Сколько я ни ломал голову, загадка никак не поддавалась.

Не по Сеньке шапка...

Озарение снизошло внезапно, в самое, казалось бы, неподходящее время. Ночную тишину вдруг нарушил грохот железа. Носильщики остановились, и к железному скрежету добавился недоумённый обезьяний гомон.

Я открыл глаза, уже твёрдо зная, что скажу мохнатой соратнице. Она, однако, куда-то исчезла, а вскоре на тропе показался источник грохота — старый, насквозь проржавевший котелок! Я узнал его с первого взгляда — немой свидетель драки с лисами-оборотнями полз прямиком на нас, громыхая мятыми краями по камням. Мгновение спустя котелок встал на две мохнатые лапы и со звоном отлетел в сторону. Посреди тропы стояла чумазая, но довольная Тоня!

— Нашла, ня! — хихикнуло в голове. — Вон он, твой котелок, черепки на поляне остались. Ты случайно не знаешь, как правильно стирать кимоно? Я тут перепачкалась маленько...

***

Примечания:

1. Святые мученицы Антонина Никейская и Антонина Кродамнская.

2. Выдумка Сабуро недалека от истины: по одной из версий имя Антонина происходит от древнегреческого antao («вступать в схватку»).

3. «Господин Обезьяна» (яп.)

4. Киндзи́ки (яп. «запретный цвет»). На протяжении истории их число менялось, в наши дни к таковым относят три «императорских» цвета: сумаховый, жёлтой охры и гардениевый.

5. Изначально подарочные куклы имели размер около 10-12 см, но в начале XVIII века возникла мода на более крупные изделия, и отдельные экземпляры стали достигать почти метровой высоты. Сёгунат боролся с подобными «излишествами» путём запретов и в конце концов добился своего: куклы в разы уменьшились в размерах и остаются таковыми по сей день.

6. «Куклы из дворца» (яп.)

7. Кара́-гину́ (яп., букв. «танская одежда») — изначально это подобие жилета длиной до талии. Первые образцы были привезены из Китая эпохи династии Тан, отсюда и название. В дальнейшем кара-гину трансформировался в накидку, покрывающую плечи и рукава верхнего кимоно, передняя её часть удлинилась, в то время как длина задней осталась прежней. Такие накидки носили поверх нескольких кимоно (см. примечание ниже) и делали из самых дорогих тканей.

8. Речь идёт о т.н. дзюнихито́э (яп. «двенадцать слоёв»), особой одежде придворных дам, состоящей из кимоно разной длины, надеваемых друг на друга, накидки кара-гину и юбки-хакама́.

9. В эпоху Хэйан заключению брака предшествовали две брачные ночи и три дня визитов мужчины в дом будущей жены. На третий день муж знакомился с роднёй жены и принимал от них угощение. С этого момента брак считался официально заключённым. Окончанием церемонии была подача к постели новобрачных особых рисовых лепёшек «третьей ночи» (яп. микаё-но мо́ти), из которых мужчине полагалось съесть только три, а женщина — сколько угодно.

10. Имеется в виду свод законов Рицурё, принятый в VIII веке.

11. В правление Кото́хито (посмертное имя Го-Мидзуно́о, 1596—1680) сёгунат начал последовательно ограничивать права императора и его двора. Навязанную ему женитьбу на дочери сёгуна, как и ряд других унизительных для государя предложений, Котохито принял, но демонстративно отрёкся от престола после т.н. «инцидента с багряными одеждами». Вопреки закону, принятому сёгунатом, государь даровал право носить одеяния пурпурного цвета слишком большому количеству священников, что привело к конфликту, который стал каплей, переполнившей чашу терпения императора.

12. В древности женщины на японском престоле были нередким явлением, но после 770 года эта традиция надолго прервалась. Лишь в 1629 году неожиданно для всех на престол взошла малолетняя принцесса О́кико (1624—1696, более известна под посмертным именем Мэйсё). Передача престола внучке сёгуна (по матери) была демаршем со стороны ограниченного во власти императора-отца. Окико стала седьмой по счёту японской императрицей и оставалась на троне в течение 14 лет, после чего согласно воле отца ушла в монастырь, так и не выйдя замуж. Официально женщины были лишены права наследования лишь в 1889 году.

13. Многие бывшие императоры (яп. дайдзё Тэ́нно) продолжали управлять своим двором даже после отставки. Такая практика называлась «правлением затворников» (яп. инсэ́й) и просуществовала с перерывами вплоть до краха сёгуната.

14. Хи́на-мацу́ри (яп. «фестиваль кукол») — один из главных традиционных праздников Японии, возникший в середине правления императрицы Окико (Мэйсё). Своё нынешнее название праздник получил в 1686 году. Отличительной его чертой являлись подарки в виде пары кукол дайри-бина, в эпоху Мэйдзи их дополнили куклами, изображающими императора с императрицей, а также придворных. Такие комплекты стали выставлять на всеобщее обозрение на особых многоступенчатых подставках. Празднуется ежегодно 3 марта.

15. «Ота́ни» — жёлто-рыжий цвет (жёлтой охры), один из трёх «запретных» цветов, отведённый для верхней одежды наследных принцев.

16. Порфи́ра — здесь: пурпурная краска (её добывали из желез пурпурной улитки-багрянки), а также дорогая ткань тёмно-красного цвета.

17. Речь идет о некоторых предметах т.н. Большого Наряда московских царей. Говоря «чепь крещатая из Животворящего Древа», герой смешивает два из них, правильно: «Крест из Животворящего Дерева на крещатой чепи», т.е. деревянный наперсный крест-мощевик на [золотой] цепи с узором в виде крестов. «Златое яблоко с Крестом» — царская держава.

Глава 26. Засада

7-й день 8-й Луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Порт Сакаи.

— Ты всё запомнила? — уже в который раз спросил я.

— С тобой забудешь... — пискнуло под ухом. — Три дня кряду упражняться! Кто меня ещё утром хвалил?

— Хвалил, — согласился я. — Беспокоюсь, чтоб ничего не переврала по прошествии времени: когда-то ещё подходящий случай наступит!

— Да всё я помню! Что, как, где... Сейчас соберусь с силами и ещё раз покажу...

— Не суетись, нынче у тебя другое задание.

— Да я, ня, само спокойствие! В отличие от некоторых. Определились уже, чего тебе жальче: меди или серебра.

— Конечно, серебра! — хмыкнул я.

— Скупец, ня! И зачем только люди деньги придумали? Противно, когда воин над серебром чахнет! Кабы могла, я б тебе вон из листиков монеток наделала — некоторые наши так умеют. Правда, денежки потом обратно листиками становятся...

— Это уже мошенничество, а у нас — военная хитрость! И не чахну я, а размышляю. Думаю, обойдёмся медяками...

Тоня фыркнула и замолчала — только рябь по ткани прошла. А я продолжил мучиться от неизвестности, а ещё больше — от полуденной жары...

С самого утра мы втроём торчали на виду у всего порта — на верхушке холма, что возвышался на скалистом обрыве прямо над линией причалов. Третьим был огромный деревянный фонарь. Я сидел под его спасительной сенью: в Сакаи стояла несусветная жара. Ещё выручали тёмные очки, почему-то казалось, что в них попрохладнее.

Тоня, измотанная «упражнениями», нашла в себе силы прикинуться накидкой светлого шёлка и удобно устроилась у меня на плечах.

А фонарь, как ему и положено, просто стоял. Высокий, в три моих роста, он равнодушно глядел с холма, насыпанного в его честь, на раскинувшийся внизу залив и терпеливо ждал сумерек, когда он вновь станет тем, кем должен: портовым маяком.[1]

Мы с Тоней ждали не сумерек, а прихода корабля под названием «Нэко-мару», хотя одно другого не исключало: точного времени прибытия не знали даже в портовой управе. Я заглянул туда сразу, как только появился в Сакаи, но толком ничего не выяснил.

«Дней через пять, — равнодушно ответил чиновник. — Или позже». И тут же отвернулся, давая понять, что к дальнейшей беседе не расположен. Ни мои мечи, ни одежда с гербами не произвели на него никакого впечатления. Хорошо хоть подтвердил, что за «Нэко-мару» закреплено прежнее место. А вот с двумя торговцами, чей корабль стоял совсем близко к управе (они сошли на берег у меня на глазах и сразу поспешили ко входу), этот же самый человек только что беседовал весьма учтиво.

Стало понятно, почему Маруяма выбрал для своего судна один из самых дальних и, видимо, дешёвых причалов: не хотел переплачивать, а на отношение мелких чиновников ему было плевать. Примерно как Сакону, «с пагоды храма Тодзи». Мне же не самое выгодное для портовых властей место стоянки «Нэко-мару» было только на руку!

Я обошёл все гостиницы в округе, надеясь найти комнату с видом на залив, но безуспешно. Где-то окна смотрели в нужном направлении, однако мешали дома напротив, а где-то окон в комнатах не было вовсе. В конце концов выбор пал на захудалое заведение на самой окраине. Меня не смутили ни прохудившиеся полы, ни обветшавшее убранство, ни косые взгляды постояльцев, мало похожих на законопослушных горожан. Всё это было неважно, потому что прямо через дорогу от гостиницы высился заросший травой холм с одиноким маяком. Едва заметив его, я понял, что лучше места для наблюдения за портом не сыскать.

***

До Сакаи мы добрались без приключений. У Чёрного Камня на «лисьей» тропе я, недолго думая, сунул мохнатую соратницу за пазуху, строго-настрого наказав закрыть глаза и прижаться покрепче. Тоня выполнила всё в точности, никакого волшебства не заподозрила, но уже на горе Коя начала задавать вопросы. Смышлёная зверушка недоумевала, почему в прошлый раз мы долго плыли на корабле, когда по суше, оказывается, гораздо ближе, и зачем я всё-таки оставил коня «у бабушки», ведь сейчас он был бы как нельзя кстати.

Лгать, к счастью, почти не пришлось. Про коня я сказал, что единственный короткий путь опасен даже для пеших, особенно в том месте, где саму Тоню пришлось нести «на руках». Ответить на первый вопрос было ещё проще: дескать, князю Янагисаве нужно было попасть в Эдо, что гораздо дальше от Осаки, чем Кофу, а поскольку человек он пожилой, то предпочёл более долгий, но спокойный путь по морю.

Такое объяснение любопытную мангутку вполне устроило. Вспомнив, как она сама под видом мешка добиралась из Эдо в Кофу, Тоня заявила, что путешествовать на корабле ей понравилось больше. На том и сошлись.

А после того, как я сообщил спутнице, что придумал превосходный план мести, ни о чём другом она больше не думала. Всю дорогу до порта мы обсуждали подробности, а поселившись в гостинице, сразу занялись подготовкой, то есть «упражнениями». Перерывы делали, только чтобы подкрепиться: я обедал в ближайшей харчевне, после чего шёл в овощную лавку, где покупал еду для Тони и что-нибудь на ужин.

Вчера, наконец, наступил пятый день, и мы провели его, сидя у маяка. «Нэко-мару» так и не появился. Неужели и сегодня повторится то же самое?

— Гляди, какой пышный парус! — ахнула накидка. — Это, случаем, не наш кораблик?

Я было встрепенулся, но тут же снова приуныл: в залив входил красавец «Анрю-мару», предмет зависти негодяя Тамаси, мой мучитель! Сразу вспомнилось, как на его борту меня выворачивало наизнанку. Во рту вдруг стало кисло, к горлу подкатила тошнота, правда, тут же и прошла, стоило только посмотреть на землю под ногами.

— Судно бакуфу, — скривился я, — не узнала, что ли? Ты ведь с нами на нём плыла...

— Ага, мешком набитым! Много, ня, запомнишь, когда тебя всего изнутри распирает? Вот дыру в полу хорошо помню: я в ней пряталась, когда от князя твоего сбежала. А парус — нет, не до того было. Там у нас водичка ещё осталась?

Я поднёс к краю накидки флягу, из которой только что пил сам, и ткань в этом месте тут же потемнела, напитываясь влагой. Жарко бедной зверушке! С виду она вроде бы лёгкий шёлк, но мех-то никуда не делся, перевёртыш всего лишь сменил обличье.

«Всего лишь»... Я представил, что сижу в меховой шубе, и от одной этой мысли сразу закружилась голова. Тоне сейчас куда труднее, однако она терпит. Терпи и ты, Василий!

— Какой узор! — восхищённо прошептала накидка, оторвавшись, наконец, от фляги. — А как блестит — глаз не оторвать!

Главный парус «Анрю-мару» действительно приковывал взгляд. На сплошной чёрной полосе, что шла сверху вниз, как бы деля светлую парусину надвое, сиял золотом огромный герб дома Токугава.

— Это знак сёгуна, — с видом знатока ответил я. — Называется «Токугава-мон»!

— Листики в кружочке! — разглядела Тоня. — Раз, два, три... Я тоже листики хочу! Спроси тётеньку, может она мне такой кружочек на кимоно вышить? Всего один, маленький? Необязательно золотой, можно серебряный. Это же недолго? Как думаешь, спереди лучше или сзади? На спине, конечно, виднее, зато на груди сразу будет видно, как мной восхищаются!

— В тюрьму тебя посадят, — усмехнулся я. — Хотя нет, скорее просто казнят.

— За что? Может, я в сёгуна влюбилась?

— В него все звери влюблены, особенно собаки. Только этого мало. Чтобы на себе «Токугава-мон» носить, его заслужить надобно! Кого сёгун отметит да на службу призовёт, тем можно. А всем прочим — даже думать не смей! Кстати, это не только одежды касается.

И я рассказал, как на переговорах с водяными резал огурцы. Тоня было рассмеялась, а потом вдруг замолчала. Похоже, задумалась. Я тоже, но о другом: за последними хлопотами как-то позабылось, что сегодня непременно нужно кое-куда заглянуть, и чем скорее, тем лучше...

***

Говоря о «тётеньке», моя соратница имела в виду женщину, что намедни взялась отстирать от ржавчины её обновку. Место, где чистят кимоно, в первое же утро подсказал хозяин гостиницы, немногословный суровый старик со шрамом на лице. Мы отправились туда незамедлительно — я на своих двоих, Тоня — на мне, вернее, в моей котомке, под видом узелка-фуросики, бережно обнимая четырьмя концами-лапами замаранное кимоно цвета бирюзы.

Расправив крошечную одёжку, всю в ржавых пятнах, хозяйка рукодельни-оха́ри[2] покачала головой и с укоризной посмотрела на меня:

— Поразительно хорошее состояние для столь старинной работы! Где же вас так угораздило, господин самурай?

— Не уследили за... девочкой, — нехотя пробормотал я. Платок-фуросики неслышно хихикнул.

— Сестрёнка? Сколько годиков, три? — разговор начинал напоминать допрос. Удивляться, впрочем, было нечему: от Сакаи до Осаки рукой подать, а тамошних женщин кашей не корми, дай лясы поточить.

— До Си́ти-го-сан[3] ещё не скоро. С прошлого года, что ли, кимоно лежит? — снова спросила швея, не дожидаясь ответа. — Хотя нет, следы совсем свежие...

— По иному поводу наряжали, семейному, — соврал я. — Давайте уже к делу перейдём. Постирать нужно срочно: я в Сакаи проездом. Трёх дней вам, надеюсь, хватит?

— Господин самурай изволят шутить? — возмущённо уставилась на меня швея. — Такие вещи быстро не делаются!

Сказала как отрезала. Оказалось, что стирка кимоно это целая морока. Перво-наперво его надобно распороть по швам и разложить на части. Получаются длинные полосы. Их следует очистить от пятен, ежели таковые имеются. К разным пятнам свой подход, а если пятно не выводится, приходится мудрить: иногда ткань перелицовывают, иногда подрезают.

После того, как разобрались с пятнами, начинается собственно стирка. Стирают с мылом, мягкой щёточкой на гладкой доске. Потом развешивают и ждут, пока стечёт вода: дорогие ткани не отжимают. А просушивают полосы, туго растягивая на особых верёвках. Чтобы избежать морщин, с тыльной стороны ткань распирают тоненькими гибкими палочками, до шестисот на полосу! Если нужно, мажут клеем — для придания жёсткости[4]. Последнее требует особого внимания: слой клея должен быть тонким и равномерным. Вот сколько всего предстоит сделать, прежде чем кимоно сошьют обратно!

— Что до сроков, то... — швея на мгновение задумалась, — ...не менее десяти дней!

При этих словах лежащий у меня на коленях фуросики горестно вздохнул. В голос, не сдержавшись. Я поспешно прикрыл ладонью собственный рот и шлёпнул по платку рукоятью меча. Хозяйка осеклась, поджала губы и с гордым видом подытожила:

— Так что ара́и-ха́ри[5], господин самурай, это вам не просто «состирнул и готово»! Очками вы, конечно, грозно сверкаете, и мечи ваши я прекрасно вижу, но быстрее, чем за пять дней, всё равно не управлюсь. Да, чуть не забыла: плата за срочность — двойная!

***

Забрав заказ, я поспешил поскорее вернуться назад: беспокоился за Тоню. К счастью, моя подопечная была начеку.

— Принёс? — из травы выглянула усатая мордочка. — Я уже все глаза проглядела!

Вместо ответа я прислонился спиной к прохладной каменной кладке и разложил перед владелицей её долгожданный наряд.

Со стороны это выглядело, как если бы одинокий уставший прохожий присел отдохнуть в тенёчке и, переведя дух, решил рассмотреть купленную где-то яркую детскую одёжку.

Мастерица потрудилась на загляденье — маленькое кимоно выглядело как новое, ржавые пятна исчезли, а бирюза шёлка как будто даже стала ярче. Потраченных денег было не жалко: Тоня радовалась словно малое дитя. Хотя что она собирается делать с этой своей обновкой, я так и не понял. Перед другими мангутами красоваться, что ли?

— Слушай, а зачем тебе вообще кимоно? — полюбопытствовал я. — Ладно в усадьбе, там действительно все, кроме тебя, были одеты, но в лесу?

— Как убийце отомщу, все будут мной восхищаться, — послышалось в ответ. — Стану знаменитостью, а знаменитость должна выделяться, иначе как её заметят?

— Заметной точно станешь, — подтвердил я. — На том всё и закончится.

— С чего бы? Объясни, ня!

— С того, что и у охотников глаза имеются. Дочки, скорее всего, тоже. Удивиться-то они удивятся, а вот насчёт восхищения не уверен. Кто мне про похлёбку из мяса тануки рассказывал? Боюсь, твоя обновка совсем другой девочке достанется!

— Не-а. Думаешь, я сразу в кимоно наряжусь? Не угадал, ня!

И Тоня поведала, что после «расправы над купчишкой» займётся объединением мангутов Японии в одно могучее племя:

— Вот как ваш первый сёгун сделал, так и я сделаю! С тануки даже проще: мы друг с дружкой редко враждуем. Говорят, на Сикоку наши уже объединились, всех лис с острова прогнали.[6] И с людьми живут душа в душу. Я же теперь опытная мореплавательница: сяду на корабль, съезжу в гости и всё-всё выясню. Тогда-то мне кимоно и пригодится: как без него переговоры вести? Я ведь не просто знаменитостью, а знаменитым вождём хочу стать!

— Великое дело задумала, — одобрил я. — Но прежде надо малое свершить: мне помочь. Дальше — больше: купца Тацугоро наказать. Иначе твои мечты так мечтами и останутся.

— Не сомневайся, ня! Сплю и вижу, как купчишку припечатываю!

***

«Нэко-мару» появился на закате, когда мы уже почти отчаялись ждать и решили подкрепиться. Тоня осталась сидеть в траве, заявив, что будет набираться сил перед новыми превращениями. А я сбегал в ближайшую лавку и принёс немного снеди — коробочку бэнто для себя и большую гроздь винограда для соратницы.

Мы давно проголодались не обедамши и мигом всё прикончили. Наступившее чувство сытости меня едва не подвело. Расслабившись, я так заслушался рассказом Тони о некоем выдающемся мангуте, который даже на своих убийц сумел наложить вековое проклятие[7], что заметил долгожданный корабль, когда тот уже стоял у причала!

Сработало ли проклятие, я так и не узнал.[8] А убили того мангута за мошенничество: тоже листья в деньги превращал. Жаль, Тоню пришлось прервать именно на этом месте. Наскоро сунув очки в рукав, бирюзовое кимоно в котомку, а рассказчицу за пазуху, я вскочил на ноги.

Причал, где стоял «Нэко-мару», был виден как на ладони. У борта судна застыли в ожидании четверо носильщиков, рядом стояла пара одинаковых лаковых норимоно. Не таких роскошных, как у Его Милости и других даймё, но, похоже, самых дорогих из тех, что дозволены простолюдинам.

Больше всего я опасался, что предатель решит остаться на корабле, ан нет: вот по сходням уверенно скатился сам Колобок, следом важно прошествовал Тора, а сразу за ним, сгибаясь под тяжестью небольшого мешка, на берег сошёл Тамаси. Мне повезло: перехватить негодяя в пути будет куда проще, чем незаметно проникнуть на борт!

Убедившись, что Тора с Тамаси уселись в норимоно, я со всех ног припустил по улице, ведущей на север...

***

О новых изменениях в жизни своего рыжего подельника мне поведал сам предатель, когда я ещё считал его другом. Они по-прежнему плавали на своём корабле вдвоём, Тамаси, разумеется, с радостью, а вот Тора — с опаской: раньше он воду просто не любил, но после того, как едва не утоп в дождевой бочке, стал воды бояться. В Эдо требовал от хозяина снимать комнату в гостинице, а в Осаке ночевал исключительно дома. Добираться туда из порта Сакаи приходилось с помощью носильщиков, но, поскольку Тора был толст, а Купец Маруяма ещё толще, в один норимоно они не помещались, и приходилось заказывать два. Так у Торы с Тамаси появилось ещё одно место, где они могли наедине обсуждать свои дела.

То, что парочка считала своим убежищем, должно было стать для неё западнёй. В ожидании прихода «Нэко-мару» мы с Тоней не теряли время зря. Из порта Сакаи в Осаку вела единственная дорога, и я заранее приметил, где на ней удобнее всего устроить засаду: за городом, примерно в трёх верстах от порта. Туда я и устремился.

***

Носильщики шли быстрым шагом, но я бежал изо всех сил и намного их опередил. Норимоно были ещё далеко, а Тоня уже заняла своё место в придорожных кустах, ровно там, откуда ей предстояло появиться совсем в ином обличии. Точнее, выскочить стрелой, уже в прыжке превращаясь в приметный на пыльной земле узелок-фуросики. Тоне нужно было успеть упасть на дорогу сразу после того, как мимо пройдут первые двое. Содержимое узелка предназначалось не им...

Дорога в этом месте делала резкий поворот: те, кто её строил, предпочли обогнуть огромное, разросшееся в семь обхватов древнее дерево. Опоясывающая могучий ствол толстенная верёвка-симэна́ва, больше похожая на корабельный канат, говорила о том, что зелёный великан не простое дерево, а синбо́ку, обитель какого-то местного божка.[9] По неизвестной причине святыня была заброшена: тропинка, что тянулась мимо к давно некрашеным и немного покосившимися воротам без створок, поросла высокой травой. Ещё несколько дней назад, когда я присматривал место для засады, бросилось в глаза, что путники проходят мимо, не обращая внимания ни на священное дерево, ни на ворота-тории.

Посочувствовав забытому божеству, я извинился разом за весь людской род и притаился в причудливо изогнутых корнях, покрытых, словно коростой, расслоившимися кусками толстой коры.

Норимоно уже были в полусотне шагов, когда мозг пронзила запоздалая мысль: «А вдруг ошибусь?». До сих пор я был уверен, что Тора с Тамаси едут во втором домике. Но что, если это не так? Купец готов удовлетворить любую прихоть хвостатого осведомителя, а тот бывает весьма прихотлив. Ну как прыгну не туда и попаду прямо в объятия Маруямы? Внутри норимоно темно, если он примет меня за разбойника, просто придавит своей тушей — и поминай как звали!

Предательская мысль не оставляла. Первая пара уже начала поворачивать, вот-вот носильщики обогнут священное дерево, затем из кустов выпрыгнет Тоня — расстояние между норимоно сажени три, не больше. Принимать решение нужно сейчас, потом будет поздно! Чувствуя, как от отчаяния слабеют ноги, я перекрестился и впился взглядом в носильщиков...

Слава богам, они не оставили меня! Первой паре ноша давалась явно труднее, чем второй! Немудрено: такая разница в весе! С плеч словно гора свалилась. Вата в ногах опять стала крепкими мышцами!

Первый норимоно миновал укрытие Тони, и из кустов тут же выпрыгнула маленькая тёмная тень. Вовремя! Краем глаза отметив яркое узорчатое пятно и поднятое им облачко дорожной пыли, я перевёл взгляд на вторых носильщиков. Не может быть, чтобы не остановились!

***

— Обглодай тебя лиса, Хиро́си! Чего встал?

— Погоди, Рёта, тут на дороге...

— Коровья лепёшка? Ну так обойди!

— Узелок, полнёхонький! И как его наши не заметили?

— Владельца ждёшь? Опускай норимоно!

Сработало! Домик с задёрнутой занавеской мягко опустился на дорогу, и оба носильщика склонились над Тоней. Даже издали было видно, что фуросики у неё получился что надо: красивый, объёмистый и приятно выпуклый — всякому захочется развернуть!

Хироси с Рётой не стали исключением. Пока первый пыхтел, развязывая неподатливый узел (Тоня и тут постаралась), второй зорко следил за действиями напарника. Внутри платка носильщиков ждала награда: пара яблок и нарочно запутанная связка медяков. Яблоки должны были подсластить горькое лекарство, потому что на шнурке висела ровно двести сорок одна монета...

— Совсем чистый, видать, недавно обронили... О, да тут деньги! — донеслось до меня. — И яблоки. На тебе яблочко, Рёта!

— Э... А вдруг это купец потерял?

— Думаешь? Вроде не было у него никакого узелка...

— По-моему, тоже. Ну, тогда давай деньги делить!

— Здесь сотни две монет! В Осаке пересчитаем, там же и поделим. А сейчас надо наших догонять.

— Куда за пазуху кладёшь? Выронишь же!

— Не выроню!

— У меня кошель на поясе, давай туда сложим, всё надёжнее.

— Кто нашёл? Я нашёл! Мне и нести!

— Да будь я спереди ...

Только сейчас до меня дошло, что главного-то я и не предусмотрел! Останься один из этих двоих охранять кота, и всё было бы впустую. На мою удачу, жадность застила людям глаза, оба так спешили к узелку, что бросили свою ношу поперёк дороги. Ждать, чем всё закончится, я не стал. Не сводя глаз с увлечённо спорящих спин, на цыпочках обогнул норимоно и осторожно отдёрнул занавеску.

***

В проёме стоял красный от натуги Тамаси с мешком на спине. От неожиданности я отпрянул назад, лихорадочно соображая, что пошло не так.

— Эйнмину́т![10] — просипел подлец и дал стрекача к ближайшим кустам — только пятки засверкали!

«Сбежал предатель! — пронеслось в мозгу. — На воре шапка горит! Ещё и обругать успел, сволочь!»

Гнаться за беглецом было глупо, торчать у норимоно — чревато.

«Ничего, ещё увидимся, — успокоил я себя, забираясь в домик. — С подельником тоже есть, о чём поговорить!»

При моём появлении рыжий оборотень даже не пошевелился, так и лежал, лениво развалившись на подушке — будто ждал.

— Здравствуйте, уважаемый Сабуро! — промяукало в голове. — Позвольте, я сразу отвечу на поставленные вопросы? Во избежание, так сказать, дальнейших недоразумений. Кстати, где ваши очки? Надеюсь, не потеряли от волнения?

Я невольно потрогал рукав: очки были на месте.

«О чём он говорит? Какие вопросы? Что, чёрт возьми, происходит?»

— Вижу, вы пребываете в недоумении, — невозмутимо продолжил Тора. — Надеялись застать нас врасплох? К счастью, вы слишком громко переживали! Теперь что касается вопросов. Вольно или невольно, вы задали целых три. Пускай все они прозвучали как утверждения, сути это не меняет. Начну с первого. Эразм не предатель. Более того, прямо сейчас он занят делом, которое имеет непосредственное отношение к вашей безопасности! Замечу: в ущерб себе. Мне, кстати, тоже, ну да ладно... Далее вы упомянули шапку, которая горит. Кто её поджёг и зачем, не ясно, однако смею заверить, что, назвав нашего общего друга вором, вы снова ошиблись. А на третий вопрос вы уже ответили и ответили верно. Эразм скоро вернётся и тем самым убедительно докажет, что по-прежнему считает вас настоящим другом...

— Другом? — я едва сдержался, чтобы не крикнуть. — Он... он...

— Если вы о свитке, то Эразм всего лишь вернул своё. Вернее, наше. Да, он не посвятил вас в подробности, но, к сожалению, таково требование Устава. Эразм не имел права делать это, прежде не согласовав со мной. Видите ли, художественное произведение под названием «Шествие ёкаев Оясимы» является собственностью нашего товарищества. Месяц назад этот предмет был украден из дома известного купца по имени Тацугоро. Я лично передал ему свиток — на время, в качестве, скажем так, наглядного пособия.

— Как... украден? — пробормотал я, ничего не понимая. — Его купил мой учитель. Честно купил, в книжной лавке! А потом учителя убили. Из-за этого самого свитка!

— Покойного, кажется, звали Соаном? В том, что господин Соан не знал о происхождении своей покупки, нет ни малейших сомнений, но, увы, это не делает её честным приобретением. Поверьте, мне искренне жаль!

Снаружи раздались голоса, норимоно вздрогнул и покачнулся. От неожиданности я опёрся рукой о стенку и поймал на себе пристальный взгляд жёлтых кошачьих глаз. В них отчётливо читалась усмешка. Грустная усмешка.

— Надеюсь, теперь вы поняли, куда отлучился наш друг Эразм?

— Нет... — прошептал я. От свалившихся как снег на голову известий голова шла кругом. Ощущение было такое, что меня самого заманили в засаду и хорошенько стукнули по темечку. — Не понял...

— Что ж, тогда предлагаю дождаться его самого. Честно говоря, я забыл, как правильно произносится это голландское слово...

***

Примечания:

1. Типичный маяк эпохи Эдо представлял собой масляный фонарь, закреплённый в деревянной башне высотой около 5 метров на каменном основании. Первым такой построил в 1608 году в порту Фукуура́ (совр. префектура Исика́ва) судовладелец Хи́но Тёбэ́й. До этого роль маяков выполняли костры на возвышенностях.

2. Оха́рия (яп. букв. «игольня», «оха́ри», «игольная работа» — рукоделие) — небольшая мастерская, где шьют на заказ или чинят кимоно. В перечне услуг часто присутствует стирка по традиционному методу (см. примечание 4).

3. Си́ти-го-сан (яп. «Семь-пять-три») — особый день (16 ноября), связанный с синтоистским обрядом перехода детей в новую возрастную группу. Сегодня его празднуют по традиции, а раньше считалось, что ребёнок окончательно переходит в мир людей только после семи лет, до этого он принадлежит богам (их воле приписывали высокую детскую смертность). Мальчиков, которым исполнилось 3, 5, 7 лет, и девочек 3 и 7 лет наряжали в праздничные одежды и вели в святилища, чтобы заручиться дальнейшей поддержкой высших сил. Фактически речь шла о 2, 4 и 6-летних детях, т.к. в старой традиции возраст считали с момента зачатия.

4. Процесс, похожий на накрахмаливание. С древних времён для этого использовали различные варианты клея из пшеничного отвара, рисовый клейстер и крахмал из морских водорослей. Последний применяется до сих пор.

5. Ара́и-ха́ри (яп. «стирка с растягиванием») — традиционный ручной метод реставрации кимоно, заключающийся в фактической пересборке изделия с предварительным разделением на части и использованием таких способов, как стирка на досках, разглаживание и сушка в натянутом виде, пропитка ткани клеем (обработка крахмалом) для устранения морщин и придания необходимой жёсткости.

6. Тоня путает остров Сико́ку с островом Садо́. Согласно легенде, лисы ушли с Сикоку по приказу знаменитого проповедника Кука́я, который любил тануки и терпеть не мог злых лис, а вот на Садо, если верить другой истории, в конце XVII века вождь из числа тануки сумел объединить соплеменников и прогнал с острова всех лис.

7. Эта история навеяна рассказами XIX века о тануки Сибаэмо́не. Однажды Сибаэмон пошёл в театр кабуки На́кано-Сиба́и в Осаке и попался на обмане: заплатил за вход «монетами», которые вскоре превратились в опавшие листья. Вычислив оборотня с помощью собаки, хозяева театра до смерти его избили. Умирая, Сибаэмон проклял своих убийц и их заведение.

8. Театр На́кано-Сиба́и (основан в 1652) неоднократно переживал разорения, на его сцене умирали актёры, здание много раз разрушалось, но каждый раз его отстраивали заново. Вот перечень основных злоключений: два пожара в XIX веке, ещё один в 1928 году, тайфун (1930), американские бомбёжки (1945). Театр был закрыт в 1999, но во время его демонтажа произошёл взрыв газа, в результате чего сам театр и 15 соседних зданий были полностью уничтожены. Все эти трагедии молва приписывала проклятию Сибаэмона.

9. Синбо́ку (яп. «божественное дерево») — священное дерево возле синтоистского святилища, почитаемое как место, где обитает дух божества-ка́ми.

10. «Эйн мину́т!» — «Одна минута!» (голл.)

Глава 27. Золотые гири

7-й день 8-й Луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. По дороге в Осаку.

Кот надолго замолчал, а я, чтобы скрыть волнение, достал плетёнку из-под давешнего бэнто и вертел её в руках, прикидывая, на что она сгодится: выбрасывать коробочку было жалко.

— Вспомнил! — вдруг мурлыкнуло в голове. — Бара́суто! Как звучит, а? Когда я слышу наше глупое «асини́», у меня лапы свинцом наливаются![1] То ли дело— ба-ра-су-то! Неимоверная лёгкость в каждом слоге!

И Тора принялся объяснять то, что я знал и без него, причём тоже от Тамаси.

Балластом по-голландски называется всякий вес, которым утяжеляют корабль. Делают это обязательно: если судно недостаточно загружено или идёт порожним, то при крепком ветре может опрокинуться и утонуть. Чтобы этого не случилось, и нужен балласт. Обычно это мешки с землёй, их ровными рядами выкладывают вдоль днища. Они дают судну необходимую устойчивость и всё время лежат в трюме, однако если на борт предстоит взять излишек груза, балласт «сбрасывают», то есть оставляют на берегу.

Так что пищей для ума сбивчивые кошачьи разъяснения так и не стали, а подобострастное придыхание, коим они сопровождались, только насмешило. Но потом речь зашла совсем о другом, и дальше я слушал очень внимательно.

...Когда норимоно приблизились к священному дереву, меня сразу «услышали». Видать, слишком сильно я волновался, а о том, что эта братия чувствует чужие мысли на расстоянии, совсем забыл.

Опытный Тамаси мигом сообразил, что даже если носильщики меня не заметят, то обязательно удивятся тому, что их ноша вдруг сильно потяжелела. Захотят проверить, ну а далее может случиться всякое. Старый морской волк мгновенно принял верное решение: сбросить балласт.

Единственным подходящим предметом на борту был небольшой мешок с золотом. Это его тащил на себе Тамаси, покидая «Нэко-мару». Размером с лапоть-варадзи, мешочек весил не меньше упитанного Торы — озадаченные носильщики ещё на причале заглянули в домик, ничего, кроме кота там не увидели и решили, что «рыжая тварь много жрёт, вот и разжирела». Обидные эти слова Тора стерпел, Тамаси отпустил пару шуток, но с моим появлением оба поняли, что на сей раз пересудами дело не ограничится.

Выбор оказался тяжёлым, под стать мешку. В скоротечной схватке доводов победила дружба. Ради старого друга, то есть меня, было единогласно решено избавиться от золота. В смысле припрятать его где-нибудь поблизости, а потом, разумеется забрать. Ибо золото для делового товарищества в первую очередь «средство расчётов»!

***

Тора явно чего-то не договаривал. Взгляд оборотня был прям, а вот улыбался он хоть и дружелюбно, но слишком уж загадочно. Пока я собирался с мыслями, в норимоно запрыгнул запыхавшийся Тамаси и первым делом хлопнул меня по плечу:

— Учись, моряк! Кто съел, тот и смел! И не дуйся: будь ты на моём месте, так же бы поступил!

Я промолчал. На душе, конечно, полегчало, вот только вопросов теперь стало ещё больше, в голове из них свился целый клубок, и было совершенно непонятно, как его можно распутать.

— Откуда же у вас столько золота? — спросил я первое, что пришло в голову. — И что значит «средство расчётов»? С кем вы рассчитываетесь? Неужто кошкам мататаби приелся?

Тамаси с Торой переглянулись, и сразу наступила полная, звенящая тишина, словно кто-то заткнул мне уши ватой. В отличие от собеседников, подслушивать чужие мысли я не умел. Но, судя по всему, парочка сейчас совещалась, что и как отвечать.

Наконец, Тора медленно кивнул. Тамаси удивлённо вытаращил глаза, однако кот хлопнул хвостом по подушке — как точку поставил, и тишину тут же прорвало: оба принялись наперебой делиться наболевшим.

***

Всё началось с золота. Ещё весной, едва познакомившись, Тора с Тамаси принялись строить планы «взаимовыгодного сотрудничества», но что это такое, оба понимали по-разному и долго не могли придумать ничего путного.

Тамаси мечтал об одном: ходить на настоящем корабле и побеждать морскую стихию. К этому звала его собственная природа и то, что называют ветром странствий. Конечно, по японским меркам «Нэко-мару» был отличным судном, а люди на нём оказались прекрасными моряками, однако однообразные спокойные рейсы между Осакой и Эдо навевали на Тамаси тоску. Его неугомонной душе хотелось простора и размаха, но выпускать страну из ежовых рукавиц дом Токугава не собирался, и пути в другие страны японцам, как и раньше, были заказаны. Одно время Тамаси даже начали посещать мысли о бегстве за моря...

Его хвостатому товарищу жаловаться на жизнь не приходилось. В родном городе Тору боялись и уважали все коты, от молоденьких кошечек не было отбоя, а крыш над головой имелось целых две, одна огромная, другая поменьше, зато водоплавающая. Кормили рыжего прекрасно, хозяин безропотно исполнял малейшие прихоти любимца и вдобавок отличался крепким здоровьем. О своём будущем на ближайший десяток, а то и больше, лет оборотень совершенно не беспокоился, однако и столь завидная жизнь с некоторых пор была ему не в радость.

Дело в том, что Тора постоянно сравнивал японцев с голландцами. Те всё время что-то открывали, изобретали и совершенствовали, богатея не по дням, а по часам. Другие европейцы, особенно англичане, не отставали. А японцы уже семьдесят лет как варились в собственном соку. И когда вместе с превосходным сыром Тамаси привёз из Нагасаки кучу свежих новостей, кот неожиданно для самого себя понял, что Япония безнадёжно отстала. Пока осакские купцы просили у власти разрешения ставить на суда второй парус, на другом конце земли уже изобрели лодку, которая плавает под водой, а на очереди стоял — страшно подумать — воздушный корабль![2]

Раньше Тора о таком не задумывался, но теперь мысли о том, что Япония никогда не станет Голландией, начали его удручать. А осознание того, что с этим ничего не поделать, приводило кота в уныние.

***

...Тора пребывал в привычной уже печали, когда одна из хвостатых сплетниц принесла новость. В одном из осакских домов умер старик-торговец. Перед смертью он собрал своих наследников и сообщил, что знает место, где спрятан пиратский клад. Вежливо выслушав родителя, те сочли его слова выдумкой, потому как произнёс умирающий вот что:

— Торадзи́ма[3]... Верно вам говорю: там Вихрь своё добро схоронил! Ищите, дети мои, и да сопутствует вам удача...

Кто такой Гоэмон по прозвищу Вихрь, в Осаке знал каждый. Жил в прежние времена один купец средней руки, днём честный торговец, по ночам же — морской разбойник.[4] Слухи о том, что на одном из островов в море Сэто[5] пират спрятал несметные богатства, ходили вот уже как сто лет. Где точно, не знал никто: свою тайну Вихрь унёс с собой в морскую пучину, когда его корабль попал в сильную бурю и разбился о скалы, да так, что никто не выжил.

Справедливо рассудив, что при жизни усопший ни разу не заикнулся ни о пиратском кладе, ни об острове Торадзима, наследники не поверили ни единому его слову. К тому же слухи про якобы найденные сокровища Вихря только за последние годы приходили не раз, но на поверку оказывались вздором. Так было и с Авадзи[6], где обнаружили останки старинного судна, так и не доставившего в Японию груз медных денег[7], и с Сикоку — там какой-то ныряльщик за ракушками хвалился спьяну, что нашёл на дне целый мешок серебра. Сам хвастун вскоре утонул, а пресловутого мешка так никто и не увидел...

Все эти разговоры подслушала хозяйская кошка и на следующий день подробно пересказала Торе. Как водится, в обмен на чудесный порошок. Рыжий, мысленно согласившись с мнением наследников, отсыпал ей вполовину меньше обычного и посоветовал впредь слушать не бредни стариков, а разговоры молодых и бодрых, в первую очередь об их торговых делах. Хотя тому, что неподалёку, оказывается, есть целый остров, названный его именем, втайне сильно удивился.

А вот Тамаси сплетня показалась любопытной. Не то чтобы он поверил в историю с кладом, но от Сакаи до Торадзимы было рукой подать, «Нэко-мару» намедни поставили под покраску, и парочка маялась вынужденным бездельем.

Как известно, лучшее средство от уныния — труд в поте лица. Годится также перемена мест. В последнем Тора с Тамаси были единодушны, насчёт первого возникли разногласия. Трудиться, тем более в поте лица, рыжий прохвост не любил, однако перед предложением проверить, что там за остров назван его именем, устоять не смог. Ну а когда воочию увидел золото, другого такого гребца было не сыскать!

— Гребца? — удивился я, с трудом представив толстого оборотня на вёслах. — Значит, и про клад всё правдой оказалось? Золото оттуда?

— Откуда же ещё! — хмыкнул Тамаси. — Там его ещё столько...

— Грести и грести! — закончил за приятеля Тора.

***

На остров Торадзима можно было попасть только на лодке, быстрее всего — с одного мыса в Кисю. Это название я уже слышал: где-то там расположен залив Ваканоура, воспетый поэтами. Его Милость тамошним красотам целый сад посвятил. Помнится, сэнсэй говорил, что находится это место сразу за священной горой Коя...

На гору Тора с Тамаси, по их словам, не поднимались, до нужного мыса добрались по берегу — второй верхом на первом. В путь охотники за сокровищами отправились на закате: в тайных делах ночь — лучшая помощница. Домчались быстро, Тора почти не устал. Несмотря на свои телеса, бегает он на зависть многим.

Недолго думая, парочка позаимствовала чью-то рыбачью лодку: на берегу у ближайшей деревни их лежало с дюжину. Дабы облегчить задачу подельнику, Тамаси выбрал самую маленькую. Вот тут Торе пришлось попотеть!

Моряк Сато, которым обернулся кот, вроде бы подходил как нельзя лучше: высокий, плечистый, с мощной спиной и крепкими руками. Сильнее Сато на «Нэко-мару» никого не было, но внутри его тела сидел оборотень, который впервые в жизни взялся за вёсла, так что с греблей сразу не заладилось.

Тамаси сбегал в спящую деревню, вернулся с парой деревянных ложек и битый час показывал коту, как правильно грести. Худо-бедно у того начало получаться, и к полуночи парочка уже была на острове. А вскоре нашёлся и клад.

— Меньше, чем за ночь управились? — поразился я. — Видать, сильно повезло!

— Сколько раз тебе говорить: полагаться на везение глупо, — возразил Тамаси. — Предмет малоизученный, то оно есть, то его нет. Совсем другое дело верный расчёт!

— Скажи ещё, что вы клад вычислили!

— Именно, — подтвердил Тора. — Только это целиком заслуга Эразма.

— Всё потому, что остров — одна сплошная гора, — уточнил Тамаси. — Зарой этот Вихрь клад в землю, там бы всё и лежало до скончания века!

***

Обнаружив, что остров невелик, необитаем и при этом весьма скалист, Тамаси подумал, что здесь непременно должны быть пещеры. И на месте пиратов он бы поискал подходящую, ведь рыть в скалах ямы задача не из лёгких. Так оно и вышло.

— Всего-то и делов было — по каждой тропке внимательно пройтись! Вход, разумеется, заложили камнями и земелькой присыпали, ну так это та же стена, пускай за сто лет там всё травой да мхом поросло!

— Хорошо, что на моём острове троп совсем немного, — добавил Тора. — Удалось затемно обернуться...

Оказывается, способность клабаутерманов ходить сквозь стены имеет свои особенности. Препятствие толщиной примерно до сажени для них не помеха, а вот всё, что сверх того, непреодолимо.

То же самое и с домовыми, эту аксиому Тамаси лично проверял в замке Кофу на нашем общем приятеле Дзасики-вараси.

Доступные для проникновения места невидимое племя чует сразу, ровно так, как люди видят открытые настежь двери. Любопытно, что даже на родном корабле клабаутерман не способен пройти ни сквозь днище, ни сквозь борт, если по ту сторону толща воды. А если там воздух, то запросто!

...Нужная пещера обнаружилась быстро, причём довольно близко от берега. Разбирать вход не стали, внутрь отправился только Тамаси. Вернувшись в крайнем изумлении, он честно рассказал Торе о том, что обнаружил. В итоге товарищи взяли немного, всего три мешочка с золотыми монетами, правда, каждый весил под два пуда. Тамаси предлагал ограничиться одним, однако Тора настоял на трёх.

Пролив парочка пересекла без труда, но уже на большой земле, когда приступ жадности прошёл, кот понял, что до Сакаи он всё золото не довезёт: надорвётся. Первый мешок пришлось закопать там же на берегу. Второй — на полпути, в ближайшем лесочке. Так что из трёх мешков до порта, где стоял «Нэко-мару», добрался лишь один.

Впрочем, хорошенько отдохнув, друзья в два захода забрали оба схрона и спрятали в укромном месте у себя на корабле. Точно так же, по словам Торы, они собирались вернуть и сегодняшний «балласт». Уже этой ночью, так как завтра предстояло внести очередной платёж...

На этих словах кот прервался. Приподнявшись с подушки, он посмотрел на меня, лукаво прищурился и изрёк:

— А скажите, дорогой товарищ, вы уже обдумали, как будете уходить? Дело в том, что мы вот-вот прибудем по назначению...

Не успел я удивиться столь странному обращению, как Тора повернулся к Тамаси:

— Без нашей помощи гостю не обойтись. Я отвлеку носильщиков, а ты уводи парня. Прощайте, Сабуро! Приятно было повидаться! Злополучный свиток можете забрать. Эразм, не стоит так на меня смотреть: пока ты отсутствовал, я заказал новый, точно такой же! Вам, Сабуро, наверняка любопытно, зачем деловому товариществу понадобились изображения ёкаев? Вот Эразм вам об этом и расскажет, теперь можно. А вашему покорному слуге пора: родной дом совсем близко!

Кот выудил из-под подушки знакомый тубус и протянул его мне. После чего с противным громким воплем пулей вылетел из домика...

***

...Отойдя на полсотни шагов, мы остановились, чтобы полюбоваться редким зрелищем. Четверо носильщиков во главе с Колобком Маруямой суетились у высокого дерева, в ветвях которого затаился огромный рыжий кот. Хотя Тора больше не орал, вокруг уже начали собираться зеваки.

— Вовремя якорь бросили! — Тамаси кивнул на богатые ворота с черепичной крышей, у которых стояли оба норимоно. — Вот тут Тора и проживает. Я в основном на корабле, но иногда и здесь приходится. Ты как, ещё не проголодался? Рассказ будет долгий, предлагаю совместить его с ужином. Неподалёку есть одно место, где отлично жарят рыбу!

На прощание Тамаси помахал Торе рукой. Я ограничился лёгким полупоклоном. В ответ рыжий встал на ветке в полный рост, обнял ствол и затряс его с такой силой, что листья посыпались. Купец Маруяма вскрикнул, зеваки ахнули, а носильщики с четырёх сторон упёрлись в дерево руками. Боялись, наверное, что сломается. Однако Тора тут же бросил чудить, лениво перепрыгнул с ветки на крышу дома и был таков. Больше смотреть было не на что, и мы двинулись туда, где отлично жарят рыбу.

***

— Слушай, а почему Тора меня «дорогим товарищем» назвал? — спросил я, сделав заказ. — Разве к людям так обращаются?

— Просто к людям — нет, — важно надувшись, ответствовал Тамаси. — К членам товарищества — да. Мы тебя только что в участники приняли. Пока ты, правда, ещё не коллега, но уже па́ртнер. Это то же самое, что и товарищ, только по-голландски. А дорогой потому, что дорого нам обходишься...

— Меня вы, конечно, спросить забыли? — нахмурился я. — Не желаю быть ни этим вашим партнером, ни тем более калекой!

— Не калека, а коллега!

— Не представляешь, как мне полегчало! Это что-то вроде подельника? Или, того хуже, соучастника? Может, для начала расскажешь, что у вас за дела такие, что без меня обойтись не можете? И про свиток не забудь: помнишь, что Тора сказал?

— Погоди, всё по порядку. Итак, коллега это, так сказать, сослуживец. В нашем случае тот, кто дела товарищества двигает. Вот мы с котом — коллеги, а ты — просто партнер. Партнеру работать не надо, он просто так свой дивиденд получает и радуется жизни.[8] От такого только идиоты отказываются. Ты же не идиот?

— Да уж не дурак, — буркнул я. — А что такое дивиденд?

— Доля с прибыли. У тебя она пока маленькая, но весомая. Вот, держи!

Тамаси вынул из кармана камзола какую-то небольшую вещицу и осторожно, двумя руками, протянул её мне — почему-то под столом. Оказалось, что это слиток. Размером в пол-ладони и с мой палец толщиной, он весил больше полфунта, а видом сильно смахивал на одну из гирек, которыми пользуются менялы! В многолюдной харчевне, где мы обосновались, царил полумрак, но вес и желтоватый блеск слитка говорили сами за себя.

— Золотая гиря? — удивился я, пытаясь прочитать надпись в маленьком кружке посередине слитка. — Кому такая нужна?

— Спрячь скорее! — прошипел Тамаси. — Не искушай людей, они сюда не за тем пришли!

Странная гирька перекочевала в котомку, и я вопросительно уставился на приятеля.

— Гиря, золотая! — подтвердил тот, всё ещё озираясь по сторонам. — Кому и зачем такие понадобились, неизвестно, но в пещере их целый сундук! А рядом на земле ещё одна лежит, только во много раз больше.[9] В следующий раз пилу с собой возьмём...

— Пилу? — переспросил я. — Зачем?

— Большую гирю пилить, иначе не унести, — Тамаси на миг задумался. — И тряпку побольше, опилки на неё собирать!

— Опилки на вес золота, скажи кому — не поверят, — усмехнулся я и кивнул на котомку. — Ладно, объясни, с чего вы вдруг так расщедрились? Совесть замучила?

— Скорее, чувство справедливости. Всё ведь из-за тебя началось...

— Что началось? О чём ты?

— О свитке! И вообще обо всей затее с ёкаями! Это ты нам идею подал. Вернее мне, ещё на Камчатке. Потом уже я с Торой поделился. Так и родился наш великий план. Наш-то он наш, но автор идеи — ты. И по справедливости тебе положена награда, а раз план прибыльный, то не единовременная, а дивиденд. Теперь будешь раз в три месяца по золотой гирьке получать. И не спорь: таково единогласное решение товарищества! Даже если ты, как партнер, надумаешь возражать, ничего не выйдет: большинство голосов у нас с Торой. Так что копи себе на старость и радуйся!

— Чему радоваться то? Я совсем запутался....

— Как чему? Эти золотые гири долго для нас балластом были: вроде и нужны, а корабль порожняком идёт. Теперь же они в ценный товар превратились, и всё благодаря тебе! Ну и моей смекалке...

***

Нежданно-негаданно разбогатев, Тамаси с Торой принялись размышлять, куда девать такие деньжищи, ведь, помимо большой золотой гири и сундука с маленькими, в пещере обнаружилось восемнадцать мешков монет — восемь с золотыми, десять с серебряными. И это не считая огромного вороха хорошо сохранившихся шелков и дюжины ящиков с разными заморскими безделушками, стоимость которых ещё только предстояло определить.

Что только ни приходило в японо-голландские головы! Однако все мечты так и остались мечтами, мгновенно разбиваясь о суровую правду жизни. Так было и с планом постройки настоящего корабля для дальних плаваний (его сдуру предложил Тамаси), и со столь же несбыточной затеей прикупить землицы, устроить там собственное княжество, а в даймё произвести купца Маруяму — с такими мыслями носился несколько дней подряд уже Тора. Были и другие идеи, но и они пошли прахом: неожиданно выяснилось, что в самурайском государстве продаётся далеко не всё.

Примерно с неделю парочка прикидывала, как половчее подкупить Его Светлость сёгуна, чтобы тот дал добро на корабль и княжество. К сожалению, пословица «одна голова хорошо, а две лучше» так и не сработала.

А потом, совершенно неожиданно, в мозгах подельников случилось настоящее просветление. Толчком к этому стала рядовая, в общем-то, новость: купец Тацугоро, главный богач города, а может, и всей Японии, в очередной раз удивил своих гостей.

Сплетни о роскошной жизни главы торгового дома Ёдоя ходили постоянно. Начало им положил ещё отец Тацугоро, но сын всего за несколько лет сумел превзойти своего родителя. Поначалу Тора завидовал, ведь Маруяма, его хозяин, жил куда скромнее. Особенно кота впечатлили слухи о комнате с золотыми рыбками и прозрачным то ли полом, то ли потолком. Рыжий даже предложил Колобку устроить в их доме такую же, но Маруяма предложение решительно отверг, заявив, что таких расходов не потянет.

Причуды Тацугоро становились всё более странными и оторванными от жизни, и вскоре Тора перестал обращать на них внимание. Вот и известие о чучеле самца тануки с раздутой в огромный шар мошонкой, которое богатый шутник поставил у себя дома и пугал им гостей, оборотень пропустил мимо своих мохнатых ушей. Тамаси же, наоборот, страшно возбудился. Словарный запас кота обогатился доселе неслыханным заморским выражением «э-у-ри-ка», что на японский слух звучало как вопрос, то ли про огурцы, то ли про картины, но на языке каких-то греков означало просто ценную находку. [10]

Дело в том, что, узнав о чучеле в доме Тацугоро, Тамаси сразу вспомнил мой давний рассказ. Вернее, пересказ некогда услышанного...

***

Однажды отец больше года отсутствовал на Камчатке — уезжал по делам в Охотск, оттуда в Иркутск, а потом и в саму Москву. Вернулся, когда мне уже семь стукнуло.

Так вот, будучи в столице, родитель повстречал на улице старого приятеля из солдат. Давным давно разошлись их пути-дорожки: первый отбыл на Камчатку, второй продолжал тянуть лямку и дослужился аж до целого порутчика[11]. Да не простого, а Преображенского полка, того самого, что царский дворец охраняет!

Случайную свою встречу давние знакомцы решили отметить в ближайшем кабаке. Дело было вечером, засиделись допоздна. Подвыпив, порутчик поведал отцу о том, что после недавнего возвращения царя Петра из Европы[12] во дворце стоит страшный переполох. И вот по какой причине.

Будучи в Голландии, государь сильно впечатлился тамошними учёными. Те, оказывается, собирают у себя всяких уродцев и разных диковинных тварей, после чего потрошат и по прозрачным горшкам распихивают, чтобы, значит, каждый мог видеть, как у них там внутри.

Называются эти потроха в горшках «кунштами»[13]. Стеклянных горшков царь с собой привёз изрядно, и, пока для них оборудовали некий Кабинет[14], вся эта посуда стояла во дворце прямо на полу. Рядами, вдоль стен, вперемешку с солдатами-преображенцами. У тех, помимо ружей со штыками, имелся приказ: никого к драгоценным голландским горшкам не подпускать. Однако придворные, особенно дамы, так и норовили те горшки руками потрогать и внутрь заглянуть. В итоге, жаловался порутчик, только за первый день было изъято застрявших в горшках париков девять штук, платьев же порвано штыками ровно двенадцать, из них восемь дамских!

Горшки все, слава Богу, остались целы, а вот потрохов для них пока что не было. Потому царь решил отправить во все концы земли Русской надёжных людей с заданием всех, кто на «куншты» годится, изловить и в Москву доставить. Там уловом уже учёные немцы займутся: больно не терпится государю нашему перед европейскими царями похвастаться.

— Уродцев, брат Василий, ещё пойди найди, зато диковинных тварей на Руси хватает! — закончил порутчик. — Так что скоро в тех горшках и водяные с русалками окажутся, и упыри с лешими, тем более что и от Церкви на то получено полное благословение!

Рассказ преображенца запал моему родителю в душу. Правда, сам я услышал его позднее, когда уже подрос, но хорошо помню, что отец тогда сказал, что начинать надо с обычных чертей. Дескать, смотреться в горшках те будут весьма выигрышно, а если всех их изловят, то смущать православные души станет некому, и начнётся тогда совсем другая, лучшая жизнь. Потом вдруг помрачнел и посетовал, что если служивых отправили за Урал, то зря, потому как главные бесы именно на Москве обитают. Правда, подобраться к ним ох как сложно...

Вот эту историю я и пересказал однажды Тамаси: мы, когда познакомились, о чём только не болтали! А в тот раз речь у нас зашла о диковинных существах, каких в мире немало. Поговорили и о японских ёкаях, и о русских домовых, и много о ком ещё. Вспомнив рассказ отца, я и поведал приятелю об этих самых «кунштах»...

— Я тогда подумал, что мне крупно повезло, — поделился Тамаси. — Вовремя утёк, а то тоже сидел бы в стеклянном горшке! Первой мыслью было: это ж надо такое придумать! Много позже смекнул, что сие не ради забавы — для науки делается. А недавно выяснилось, что с прозрачными сосудами в Голландии всё по-прежнему в порядке, вот только содержимого для них решительно не хватает!

***

Ещё весной, впервые после долгого перерыва появившись в Нагасаки, Тамаси подслушал разговор двух голландских капитанов. Один был капитаном только что прибывшего корабля, другой своего судна не имел, но при этом тоже звался Капитаном, потому что начальствовал над островом Дэдзима, куда, как известно, приходят все голландские корабли.

Говорили капитаны о некоем докторе Рёйсе[15] и его коллекции, которую тот в городе Амстердаме показывает за деньги всем желающим. Сам доктор — большая в науке величина, знаком со многими европейскими правителями, а с некоторыми даже состоит в переписке.

Прозвучало, что совсем недавно он затеял с русским царём Питером обмен редкими гадами. Питер, хоть и московит, большой любитель подобных артефактов и не чужд наукам. Таких гадов, как у него, больше ни у кого нет: все они родом из таинственной Сибири, где их ловят для царя дикие казаки. Доктор Рёйс, хоть и не царь, но тоже не промах. Казаков у него нет, зато есть не менее смелые голландские моряки. Со всех концов света везут они Рёйсу разные диковины: учёный платит за них хорошие деньги. Больше всего навезли из Индии, поэтому тамошние гады упали в цене и теперь годятся только на обмен с несведущими любителями. Амстердамскому же доктору срочно требуются новые, ещё не изученные экземпляры.

Капитан голландского корабля спрашивал, нет ли в Японии каких-либо необычных существ и, если таковые имеются, нельзя ли как-то наладить их вывоз в Голландию. На что начальник Дэдзимы отвечал, что разных диковин в стране хватает, но сам он и его служащие, коих всего несколько человек, связаны японскими законами по рукам и ногам. Покидать Дэдзиму им строго запрещено, на единственном мосту острова денно и нощно торчат вооруженные самураи, в городе полно соглядатаев, а в редких поездках в Эдо иностранцев сторожат так, что без сопровождающих японцев им и шагу нельзя ступить.

Слушая сетования главного голландца, Тамаси мысленно с ним согласился, после чего надолго забыл об услышанном. При известии о чучеле, появившемся в доме купца Тацугоро, на ум ему первым делом пришёл мой рассказ о «кунштах». А потом дело завертелось само собой. Тора, узнав о забавах голландских учёных, тут же предложил купить у Тацугоро его чучело и перепродать голландцам раз в пять дороже. Тамаси охотно согласился, потому что «денег много не бывает». Вот тогда-то он и вспомнил, что в Амстердаме живёт некий доктор Рёйс, к которому можно обратиться с заманчивым предложением.

То, что богатство товарищества от этого хоть и преумножится, но по-прежнему останется лежать мёртвым грузом, коллеги поняли не сразу...

Примечания:

1. Японское слово «асини́» (балласт) состоит из иероглифов «нога» и «груз».

2. В 1620 году голландский изобретатель Корнелиус Дреббель (1572—1633) представил в Лондоне первую в мире действующую субмарину. Семьдесят лет спустя француз Дени Папен (1647—1712/14) воплотил в жизнь проект подводной лодки, сделанной из металла. В отличие от этих изобретений, идея итальянца Франческо Лана де Терци (1631–1687) о создании «вакуумного» летательного аппарата так и не была осуществлена, но будоражила европейские умы вплоть до 1710 года, когда её признали ошибочной.

3. Торадзи́ма (яп. «Остров Тигра») — самый маленький (примерно 300х200 м) из четырёх необитаемых островов, известных как Томогасима (по названию главного острова). Он становится островом лишь во время прилива, а в остальное время соединён узким перешейком с Томогасимой.

4. Цумудзикадзэ́ Гоэмо́н (яп. Гоэмон-Вихрь) — легендарный японский пират, живший на рубеже XVI—XVII веков. Легенда о его сокровищах до сих пор популярна на западе страны.

5. Море Сэто́ (яп. Сэто́-Найка́й) — Внутреннее Японское море. На севере и востоке омывает западную часть южного берега о. Хо́нсю, на юго-западе — берег о. Кю́сю, на юге — берег о. Сико́ку.

6. Ава́дзи — крупный остров, расположенный в море Сэто неподалёку от Осаки.

7. До денежной реформы, проведённой сёгунатом Токугава в начале XVII века, в Японии имели хождение китайские медные монеты, составлявшие значительную часть импорта из Поднебесной.

8. Дивиденд как форма распределения части прибыли между акционерами предприятия считается голландским изобретением. По всей видимости, на Тамаси с Торой подействовали слухи о деятельности монопольно торговавшей с Японией Голландской Ост-Индской компании, которая ежегодно выплачивала своим акционерам дивиденды на протяжении почти 200 лет, с 1602 по 1800 год.

9. Т.н. «Гири из золота» (яп. «бундоки́н») — слитки в форме весовых гирь. Изготавливались по указу Тоётоми Хидэёси от 1591 года, а затем в период правления Токугавы Иэясу в целях создания государственного золотого запаса. Малые слитки («кобундо́») имели размер 4,7х3,6х1,8 см, содержание золота в 95% и весили 365 граммов. Большие («обундо́») весили 165 кг. До наших дней сохранилось около 4000 малых слитков, но ни одного большого.

10. Известное восклицание «эврика!» японец в зависимости от интонации может понять как вопрос «продаётся ли картина?» или возглас недоумения «это что, огурец?»

11. Так в старину произносили и писали слово «поручик».

12. Имеется в виду поездка Петра Первого в Европу в составе т.н. «Великого посольства» (1697—1698).

13. «Куншт» (от нем. Kunst) — редкость, диковина, артефакт.

14. Имеется в виду «Государев Кабинет Натуралий», предтеча российской Кунсткамеры, первого в нашей стране естественнонаучного музея.

15. Фредерик Рёйс (Рюйш) (1638—1731) — голландский профессор-анатом, создатель выдающейся коллекции анатомических экспонатов, которая в 1717 будет куплена Петром I для петербургской Кунсткамеры.

Глава 28. Не презирай малых начал

Вечер того же 7-го дня 8-й Луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Осака.

— Понимаешь, когда мы сдуру решили перепродать чучело, в нас не жадность говорила, а деловая жилка! — воскликнул Тамаси. — Деньги ведь должны работать...

— И приносить прибыль, — согласился я. — Этим азам меня ещё покойный дед учил. А почему «сдуру»?

— Потому! Скажи мне, что такое прибыль?

— Ну... Доход за вычетом расходов. Вложил деньги, купил товар, продал, посчитал, во что всё обошлось. Если сверху осталось, это и есть прибыль.

— То есть опять деньги?

— А как иначе? Дед, помню, говорил, половину прибыли надобно в дело пускать, а другую — сберегать. Копить, значит, на всякий случай. И отец учил, что откладывать на «чёрный день» сам Бог велел.

— С этим не поспоришь: как ни крути, Бог у нас с русскими один. Хорошо, а вот у вас на Камчатке денег нет, а торговля есть. С теми же айнами, к примеру. В чем там прибыль?

— Хм... — задумался я. — С соседями мы меняемся. Тем, чего у нас в достатке, а у них нет. Взамен получаем что-то, чего нам не хватает.

— Выходит, торговать можно и без денег?

— Выходит, что так.

— Вот! И не просто торговать, но и богатеть! Без денег! Я у одного француза читал, что богатое государство не то, у которого полно золота с серебром, а то, где есть всё необходимое для жизни.[1]

— Мудро, — кивнул я. — Случись что, серебром сыт не будешь...

— Вообще-то это философский вопрос. Если по-простому, спорный. Некоторые считают, что настоящая сила в деньгах, на них якобы всё можно купить — и еду, и оружие, и даже воинов, которые за тебя воевать будут. В Европе наёмников так и называют: солдат. От слова солид, есть такая монета. Раньше я и сам считал, что главное в мире — деньги. Теперь сомневаюсь. Сам посуди: те же испанцы ещё недавно в индейском золоте купались, да только это им никак не помогло. Слыхал, что в мире творится? От них даже единоверцы-португальцы отвернулись, теперь за нас воюют![2] При том, что у испанцев всё своё: и люди, и пушки, и корабли, не говоря о продовольствии. Однако деньги, если их просто копить, имеют свойство заканчиваться. Стоило нашим перерезать морские пути из Америки в Европу, как великая Испания тут же обнищала![3]

— Значит, нет за испанцами правды. Отец говорил, в ней главная сила. И ещё в вере православной. Дед, правда, считал, что вся сила в знаниях и науках...

— Оба правы. И отец, и дед. Дед больше, потому как единой правды на свете нет, каждый считает, что прав именно он. За веру люди даже на смерть идут, но и она у всех разная. Православная, конечно, лучше католической, однако нашей всё же уступает. Вот знания — действительно великая сила, но их одних недостаточно.

— Чем это голландская вера лучше русской? — возмущённо перебил я. — У вас всё ради выгоды, а у нас — по совести!

— Потому что выгода и есть главное. Хочешь быть сильнее других? Делай всё к своей выгоде. А вы даже жить в ущерб себе готовы, если что-то там не по-христиански. Больно совестливые... Хотя ещё не всё потеряно: русские сейчас у голландцев уму-разуму учатся, глядишь, и толк выйдет. Японцы тоже над тем подумывают. А всё почему? Потому что мы — предприимчивые. И наша вера тому только способствует. В отличие от вашей...

Мне было что возразить, но тут подоспел заказ. На простом деревянном блюде возвышалась приличная горка жареных окуней. Даже на вид было понятно, что рыба отлично приготовлена, а пахла она просто умопомрачительно! Мальчишка-поварёнок, что принёс заказ, замешкался, с любопытством уставившись на мои мечи, и мысль о том, что произойдёт, если он заметит, как с блюда сама собой исчезает рыба, на миг вытеснила из головы всё остальное. Поправив на носу очки, я взял палочки, отщипнул ломтик от верхнего окуня и принялся жевать, разглядывая ненужного свидетеля.

Поварёнок смутился и тут же исчез, не забыв прежде низко поклониться. А Тамаси настолько увлёкся, что на еду и внимания не обратил:

— Изобретательность, находчивость и решительность — вот наша сила! — возбуждённо прохрипел он, вскакивая на ноги. До сих пор над столиком возвышались только макушка и пара голубых глаз, теперь же мой приятель опирался о лакированную поверхность крепко сжатыми кулачками. — Если ничего не предпринимать, всё впустую: и правда твоя, и вера, и знания! А самые предприимчивые на свете — мы, голландцы, и ещё англичане! Я к чему тебе об этом толкую?

— К чему?

— К тому, что иначе ты ничего про свиток с ёкаями не поймёшь. А про наш великий план тем более!

— Прости, но я уже и так запутался! Сначала золото лежало у вас «мёртвым грузом», потом ты хвалился, что оно вдруг стало товаром. Как золото может быть товаром? Обычно за него, наоборот, что-то покупают. А вы, получается, его продаёте? И что взамен? Деньги? Получается, снова «мёртвый груз»?

— Э, нет, — хитро улыбнулся Тамаси. — Ты же только что согласился, что прибыль это не обязательно деньги! А в новые Сизифусы мы не нанимались.

— Это ещё кто такие? – не понял я.

— Не такие, а такой. Древний грек один. Всё пытался большущий камень на гору закатить, но тот постоянно скатывался вниз, и Сизифусу приходилось начинать сначала. Напрасный труд, а он всё мучился и мучился.

— Умом, что ли, скорбный был, грек этот?

— Наоборот, на редкость хитрый, корыстный и подлый. Более того, царь! Ну, это он при жизни царём был. А камень стал уже в аду катать: так его боги наказали!

Я представил себя на месте этого Сизифуса и поёжился. Видать, и вправду подлец из подлецов был, раз с ним так обошлись...

— Ладно, давай уже про «великий план». И про свиток не забудь: это личное, из-за него моего учителя убили!

— Понимаю, но мы с Торой тут совершенно ни при чём. А план родился не сразу, были ещё ...озарения. Ведь с чучелом так ничего и не вышло.

— Почему? Тацугоро продавать отказался?

— Как говорят русские, выделка не стоила овчинки. Но курс мы взяли верный!

***

Предприимчивости партнеров можно было только позавидовать. И поначалу всё шло как по маслу...

Первым делом были распределены обязанности. Общаться с Тацугоро взялся Тора, Тамаси пообещал решить вопрос с голландцами.

Подступиться к главному осакскому богачу оказалось непросто. Кошек в его доме не водилось: Тацугоро их на дух не переносил. Пришлось действовать без разведки, хотя кое-что любопытное от соседских хвостатых удалось узнать.

Самым трудным было убедить купца потратить время на разговор с неизвестным посетителем. И тут пришлось изрядно поломать голову.

Почему с неизвестным? Так было легче и, главное, дальновиднее. Конечно, Тора мог обернуться кем-то из близких приятелей Тацугоро, но в перспективе это ничего не решало. Выдавать себя за заезжего купца из крупных также не имело смысла: всех их Тацугоро знал если не лично, то заочно. Несколько вопросов, и обман неизбежно бы вскрылся. С непредсказуемыми для оборотня последствиями.

Решено было представиться кем-то попроще, но так, чтобы купца увлечь, ведь если нет необходимости, богачи общаются с простыми людьми только из любопытства. Пресытившись всем и вся, они падки разве что на редкое и необычное. На этом и решили сыграть.

Тамаси отправился на остров имени Торы выбирать купцу подарок со смыслом — в пещере с сокровищами хранилось много дорогих безделушек, одна из которых должна была стать ключом к первому знакомству. А кот, приняв обличье горожанина из торговцев средней руки, прошёлся по художникам.

В итоге у одного живописца был заказан свиток с ёкаями. Заплатил Тора щедро, отдельно — за отсутствие подписи, а «удивительных существ» попросил изобразить как можно больше. За исключением оживших предметов, которые для дела никак не годились. И ещё с условием: на одном из рисунков обязательно должен быть тануки с огромной мошонкой.

Просьбе неизвестного посетителя художник не удивился: подобные свитки заказывали нередко, тануки с выдающимися причиндалами вообще пользовались отдельным и весьма повышенным спросом[4], а собственной подписью за такие деньги можно было и пожертвовать.

Работу выполнили с отменным качеством, точно в срок, и однажды утром рыжий оборотень появился у дома Тацугоро. Постучался в ворота и известил привратника, что приехал издалека, по совету друзей знакомого хозяину торговца из Нагасаки. К этим словам ничем не примечательный на вид гость тихо добавил, что представляет одного из западных даймё, подробности же изложит при личной встрече.

Когда слуга сообщил об этом хозяину, тот, разумеется, пригласил гостя в дом: настоящий князь, пусть и из западных[5], в будущем мог пригодиться. Оставалось выслушать посетителя.

Заветное чучело, как и твердили слухи, стояло прямо напротив входа, угрожающе выпятив вперёд раздутую до невероятных размеров мошонку. От её вида, а пуще того от стеклянного взгляда мёртвого тануки, у Торы на загривке сама собой встала дыбом шерсть. К счастью, Тацугоро ничего не заметил: помогла человеческая одежда и откинутая назад соломенная шляпа. Впрочем, оборотень быстро совладал с собой. И сразу взял быка за рога.

Представившись звучным, как ему казалось, именем Торадзима, кот туманно намекнул, что на самом деле он самурай, а простолюдином вынужден прикидываться исключительно ради дела. После чего сильно озадачил хозяина, вручив тому в подарок весьма недешёвую вещицу — чудесной работы кэ́нка-кисэ́ру[6] из чистого серебра, «скромный дар от господина, чьё имя по понятным причинам не стоит упоминать».

О том, что несколько дней назад Тацугоро начал тайком покуривать запретное зелье [7], не знали пока даже его близкие приятели. В отличие от соседских кошек, чем и воспользовались Тора с Тамаси.

— Ловко придумали! — одобрил я. — Удивил, считай, победил!

Тамаси гордо кивнул и продолжил рассказ.

... Сухой поначалу разговор естественным образом перерос в добрую неспешную беседу. Со слов гостя выходило, что князь, которому он служит, узнал о последних веяниях в Европе (здесь Тацугоро впервые услышал о докторе Рёйсе, русском царе и городе Амстердаме) и решил в научных целях обзавестись собственным собранием диковинных существ. Родных, японских. В качестве доказательства Тора предъявил купцу свиток с ёкаями, небрежно заметив, что некоторые из созданий у «господина» уже имеются, зато за тех, что пока отсутствуют, он готов платить золотом, причём по весу.

Не успел купец уточнить, правильно ли он понял собеседника, как тот подчеркнул, что появился в Осаке в связи с наличием у Тацугоро подходящего «товара», а именно чучела самца тануки. После чего указал на соответствующий рисунок в свитке и добавил, что, поскольку товар пустотел и высушен, золота за него будет выплачено столько, сколько весит его уважаемый владелец, если, конечно, согласится стать продавцом.

По чести говоря, даже живой тануки тянул разве что на половину пухлой купеческой ноги. Небывалую щедрость своего господина гость объяснил исключительно добрыми намерениями и надеждой на будущее плодотворное сотрудничество.

Все торговцы жадны до денег. Исключений Тора не знал и уже прикидывал, как половчее передать чучело Тамаси (тот ждал снаружи), когда Тацугоро ответил, что предложение чрезвычайно заманчиво, но он должен подумать. До сих пор уверенный в себе, купец был чем-то озабочен...

Подобного исхода партнеры и предвидеть не могли. Пока кот лихорадочно соображал, как теперь быть, хозяин сослался на неотложные дела и предложил проводить гостя до ворот. Стало ясно, что продажа не состоится.

Проходя мимо вожделенного чучела, расстроенный Тора не удержался и решил напоследок хотя бы потрогать чудо японской природы. Погладил выдающуюся мошонку и случайно зацепился ногтем за что-то тонкое и белое!

Тут и выяснилась причина купеческой озабоченности: мошонка была пришита к чучелу! А при ближайшем рассмотрении стало понятно, что и сама она не более, чем туго набитый мешок, сшитый из того же меха тануки, только более нежного.

Покачав головой, Тора заметил, что использовать белые нитки ни в коем случае не стоило, и вообще странно, что никто до сих пор их не заметил.

Купец такой наблюдательности чрезвычайно удивился, а потом вдруг облегчённо вздохнул, объяснив, что обманывать гостя у него и в мыслях не было. Про нитки сказал, что мешок шил сам — ждал друзей, которых надумал впечатлить, а кроме белых, других под рукой не оказалось. Эти же остались от заказанного платья из белоснежного шёлка. Шёлк ему за выдающиеся заслуги в торговых делах подарил сам государь, а портные вместе с готовым изделием вернули остатки ткани и ниток. Упомянутым платьем Тацугоро не преминул похвастаться, отдельно обратив внимание гостя на собственноручно вышитые теми же белыми нитками личные вензеля.

Вензеля Торе понравились, он даже решил придумать нечто подобное для себя и искренне похвалил затейливую вязь. А потом спросил купца, к чему было убивать щенков тануки, ведь на лже-мошонку ушло никак не меньше тридцати шкурок. Опешивший Тацугоро не нашёлся что ответить, но гость высказался в том смысле, что звери на то и звери, чтобы на них охотиться, просто им нужно было дать подрасти. Тогда хотя бы один из трёх десятков оказался настоящим ёкаем, и хозяину знаменитого дома не пришлось бы довольствоваться подделкой.

«Значит, братья и сестры Тони были далеко не первыми жертвами! — как громом ударило меня. — Погоди, Тацугоро, отольются тебе мангутовы слёзки... Но Тора-то, Тора каков!»

***

Посрамлённый купец настоятельно просил не распространяться насчёт того, что чучело в его доме — подделка. Потом спросил, сколько ещё господин Торадзима задержится в Осаке. Услышав, что плыть обратно с пустыми руками тому нельзя и теперь придётся искать что-то взамен чучела, Тацугоро повеселел. Прикинул что-то в уме и неожиданно пригласил гостя к обеду — ровно через три дня, клятвенно заверив, что о потраченном времени представитель князя нисколько не пожалеет...

...Тамаси куда-то исчез. Тора отправился домой один и вскоре заметил за собой слежку: двое молодцев неприятной наружности следовали за ним с явным намерением выяснить, где остановился приезжий. Оба так настойчиво сверлили глазами спину неспешно шагавшего по улице оборотня, что подслушать их мысли не составило большого труда.

В любом другом случае столь повышенное внимание к собственной персоне Торе бы польстило, а соглядатаям бы не поздоровилось. Однако на сей раз оборотень просто заглянул в первую попавшуюся уборную[8], серенькой тихой мышкой выскользнул оттуда через щель в задней стене и был таков.

Уже дома, вновь став самим собой, вкусно поев и хорошенько отдохнув, кот вспомнил, что забыл свиток с ёкаями в доме Тацугоро. Собрался было идти назад, но вовремя вернувшийся Тамаси предложил подождать. Оказывается, он незаметно «страховал» товарища, всё слышал, а в конце надумал остаться — поглядеть, чем займётся толстосум, узнав, что в городе появился некто при огромных деньгах.

Тамаси видел, как Тацугоро отправил за Торой своих людей, но, рассудив, что для оборотня с нечеловеческим чутьём те не опасны, решил задержаться ещё — и не зря.

Заметив оставленный гостем свиток, купец долго и внимательно его изучал. После чего достал кисть с чернилами и сделал в записной книжице какие-то пометки...

Тамаси таинственно замолчал, подождал немного, явно наслаждаясь моим замешательством, сделал торжественное лицо и изрёк:

— Истинно сказано: «Не презирай малых начал, ибо радуется Господь, видя начало дела»![9] Думаю, наблюдая за трудами нашими, Господь сильно возрадовался, потому как только Его промыслом и можно объяснить то, что было дальше...

***

...Явиться на званый обед Тора, конечно же, не преминул. Тут и выяснилось, что, кроме него и хозяина дома, больше никого не будет, а значит, трапеза предполагала деловой разговор.

Вопреки слухам и собственной внешности, обжорством осакский толстосум не страдал. По крайней мере, не в этот раз.

Обедали без посторонних глаз, лицом к лицу, каждый за своим отдельным столиком. И не где-нибудь, а в знаменитой на всю Осаку комнате со стеклянным потолком, за которым в прозрачной как слеза воде лениво плавали десятки золотых рыбок!

Здесь Торе пришлось вдвойне туго: давешняя мечта после весенних событий пугала кота до ужаса. Казалось, каждая рыбка беззвучным криком предупреждает: стекло вот-вот треснет. О том, что случится дальше, кот боялся даже подумать: тонуть в расцвете сил ему совершенно не хотелось!

Кожа на спине оборотня то и дело прорастала шерстью, та, в свою очередь, ходила ходуном. Хорошо, что Тацугоро сидел напротив и спины гостя не видел. Дабы не выдать случайно своей настоящей природы, оборотень со вздохом опустил глаза долу и более их не поднимал.

... Столики были уже накрыты. Подали то, что приличествовало случаю: «итидзю́-са́нсай»[10] и немного холодного сакэ. Как полагается, и первое, и вторые блюда были скромных размеров, изысканны на вид, если не сказать больше, и по всем правилам расставлены на изящном лаковом подносе. Необычным было их сочетание.

Простое мисо́-си́ру с грибами-намэ́ко[11] и куда более соблазнительное тако́-мэ́си[12] соседствовали с тремя яичными блюдами, причём «блюдами» из них можно было назвать только два: третьим было большое чёрное яйцо, одиноко торчавшее из чёрной же мисочки. Главным блюдом несомненно являлось да́си-ма́ки с крабами[13], а сбоку от него в маленькой чайной чашке застыло что-то холодное, но очевидно тоже яичное, с красиво уложенными поверх креветкой и шляпкой гриба-котакэ́[14]. Чуть правее с отдельной подставки призывно глядела крошечная серебряная ложечка. Точно такая же покоилась рядом с чёрным яйцом.

— Пожалуйста, угощайтесь! — радушно прогудел Тацугоро, раскуривая подаренную намедни Торой роскошную серебряную трубку. — А я пока дымом подышу, если не возражаете, господин... Торадзима. Я ведь правильно запомнил ваше имя?

— Всё верно... — оборотень запоздало вспомнил, что людей зовут чуть длиннее, чем котов, и спешно добавил имя собственного хозяина. — Торадзима Кансукэ. Да, именно так!

— Скажите, Торадзима-сама, вас что-то смущает? Забудьте, кто я такой: сейчас мы с вами на равных. Можете смотреть мне в лицо, поверьте, я далёк от всяких церемоний!

— Прошу извинить... Все мысли о деле, — пробормотал оборотень, изо всех сил стараясь не поднимать глаз, ведь чуть выше головы хозяина дома маячил проклятый стеклянный потолок. — Жаль, что с чучелом не получилось. За эти дни я так ничего и не нашёл, теперь боюсь, что по возвращении меня ждёт...

— Харакири? — усмехнулся Тацугоро. — Вряд ли. Возможно, вы ещё сумеете сохранить своё лицо.

Чтобы скрыть смущение, Тора налёг на еду, благо, обед был приготовлен на совесть. От предложенного сакэ он вежливо отказался. Тацугоро удовлетворённо кивнул и глубоко затянулся табачным дымом.

Когда очередь дошла до главного угощения, кот отметил про себя необычный вкус, но съел всё с удовольствием: крабов он любил, а нежно поджаренные яйца почему-то напомнили ему о детстве, когда Тора был обычным котёнком с единственным пушистым хвостиком.

Покончив с главным блюдом, рыжий растерялся: таких больших яиц, тем более чёрных, он до сих пор не встречал, а к содержимому чайной чашки не знал, как подступиться. Серебряные ложки уверенности не прибавляли.[15]

— Смелее, господин Торадзима: говорят, в этом яичке целых семь лет жизни! — Тацугоро указал трубкой на чёрное яйцо. — Только представьте: семь лет сверх срока! Такие варят в горячих источниках далеко на востоке. В одном-единственном месте, местные прозвали его Адской Долиной...[16]

Тора вдруг почувствовал на себе внимательный, изучающий взгляд и догадался, что его каким-то образом проверяют. Сам Тацугоро курил уже вторую трубку, а к еде едва притронулся, судя по всему, просто из вежливости. Купец явно чего-то ждал...

Пытаясь сообразить, в чём тут дело, оборотень надломил яйцо и в очередной раз подивился его величине.

«Два, а то и три обычных! — подумалось коту. — Это какая же должна быть курица, что такие несёт?»

Серебряная ложечка пришлась очень кстати. Белок оказался нежнее нежного, желток буквально таял во рту. Смутно знакомый вкус вновь напомнил о детстве...

«Постой-ка! — сказал себе Тора, когда от яйца осталась одна скорлупа. — А ведь меня с малых лет кормили одной рыбой. Яйцами не баловали тогда, не балуют и сейчас: мой хозяин их терпеть не может. Откуда тогда мне знаком этот вкус?»

И тут до кота дошло: яйца в блюдах — змеиные! В юные годы он разорил не одну кладку, потом остепенился и искать их по окрестным лесам стало лень. А куриные с тех пор пробовал всего раза три, и то по случаю. Но почему яйцо такой величины? Змеиные яйца его детства были немногим больше куриных.

— Где же вы держите столь выдающуюся змею? — спросил Тора, смело подняв глаза на собеседника. В этот миг он совершенно забыл о потолке с золотыми рыбками! — Яйца совершенно свежие, думаю, их готовили сегодня утром. Адская долина, говорите? Это рядом с Хаконэ. По нынешней жаре до Осаки никак не довезти. Разве что во льду, но заморозка неизбежно ухудшит вкус. Проще доставить нужную воду!

— А с вами можно иметь дело, господин Торадзима! — расхохотался Тацугоро. — Признаться, не ожидал подобной проницательности! И на выдумку вы горазды, уважаю... Да, дело именно в воде. Заплатил прилично, зато теперь варю чёрные яйца, не выходя из дома! Послушайте, но как вы догадались, что они змеиные? Неужели раньше пробовали?

— Доводилось, — честно ответил Тора. — Но ваша змея, должно быть, куда крупнее обычных?

— Я своим друзьям говорю, что это яйца птицы «хогоро́» из сёгунского зверинца, — уклонился от ответа купец. — Слыхали про такую тварь? Живёт в Африке, питается камнями, бегает быстрее коня, а ростом выше самого высокого человека! Мой дед видел её собственными глазами![17] А про чёрные вру, что их варят для меня в той самой Адской долине и доставляют сюда кораблём бакуфу! Шутка, конечно, но ведь верят! Первые люди Осаки, если назову имена, вы потом спать перестанете!

— Не стоит, — усмехнулся Тора, прекрасно зная, о ком идёт речь. — Предлагаю перейти к делу. В прошлый раз я услышал, что не пожалею о потраченном времени. Что-то подсказывает, что вы имели в виду вовсе не змеиные яйца.

— Совершенно верно, — кивнул Тацугоро. — Но прежде давайте закончим трапезу! Думаю, последнее блюдо вы оцените по достоинству...

Кот понял, что его снова испытывают. Хозяину дома нужно было непременно в чём-то убедиться. На подносе нетронутой оставалась та самая чайная чашка с чем-то яичным, креветкой и шляпкой гриба. И с лежащей рядом ложечкой. Оборотень попытался подслушать мысли купца, но в голове у того гуляло одно: «знает или нет?» По всему выходило, что дальнейшее расположение хозяина будет зависеть от правильного ответа гостя.

Тора напряг всю свою память, но так ничегошеньки и не вспомнил. Это блюдо он видел впервые в жизни. Более того, никогда ни о чём подобном не слышал! Мысленно взывая ко всем кошачьим богам и чувствуя, как под одеждой на спине опять начинает пробиваться шерсть, оборотень обречённо взял ложечку и принялся есть. Очень медленно, стараясь как можно дольше оттянуть неизбежный конец...

— Кабы не я, на том бы всё и закончилось, — прервал свой рассказ Тамаси и сунул в рот кусок остывшего уже окуня. — Ничего, с божьей помощью управились! За то, что рыбки оставил, благодарю, а то я слишком уж увлёкся...

— Ты что, опять Тору страховал? — догадался я.

— А то как же! Рыжий, конечно, держался молодцом, вот только в Нагасаки он никогда не бывал. В отличие от меня. А там про тява́н-му́си все знают!

— Тяван-муси? — переспросил я. — Чайная чашка? На пару?[18]

— Ну да. Блюдо малоизвестное, его китайцы в Нагасаки придумали. Кладут в чайную чашку какие-нибудь овощи, кусочки курятины, готовят на пару, прямо в чашке, потом сверху яйцом заливают, хорошенько взбивают, и готово. Можно есть как горячим, так и холодным. Тацугоро нужно было убедиться, что его гость действительно из тех краёв. От слежки хвостатый ловко улизнул, выпытывать, что за князь его послал, купцу не по чину. Вот он и придумал эту затею с обедом. То, что Тацугоро рыжего змеиными яйцами кормил, это он так шутил. Ну и как бы намекал. А проверкой была та самая чайная чашка «на пару»!

— Намекал? На что? И как ты сумел Тору выручить?

— Как-как... Ничего, что мы сейчас мысленно общаемся, и никто вокруг об этом даже не подозревает?

— Вон оно что! Действительно, как я сразу не догадался? А на что Тацугоро змеиными яйцами намекал?

— Боюсь, не поверишь...

***

Когда Тора услышал в своей голове голос Тамаси, холодная яичная кашица показалась ему пищей богов. Буквально только что кот едва не давился от отвращения (не к неизвестному блюду, а к самому себе), все его силы уходили на то, чтобы сохранить человеческое обличье и удержать в немеющей с непривычки лапе непослушную ложечку. От волнения он даже вкуса еды не ощущал. А тут вдруг сразу распробовал, да ещё как!

Хмелея от внезапно нахлынувшего наслаждения, оборотень как спасительное заклинание раз за разом повторял в уме: «тя-ван-му-си, тя-ван-му-си» и даже не заметил, что в конце концов произнёс эти слова вслух, а потом, совершенно не заботясь о приличиях, потребовал добавки!

Лицо купца тут же просветлело. Он кликнул слугу, и тот мигом притащил новый поднос с тремя полными чашками. Рядом с каждой лежала на подставке отдельная серебряная ложечка.

— Не спешите, Торадзима-сама, наслаждайтесь медленно! А я тем временем выбью и почищу трубку. Должен сказать, подарок вашего господина превосходен! Старинная работа, сейчас таких не делают...

***

...Знай Тора, ЧТО он вскоре увидит, ни за что бы не притронулся к купеческому угощению!

Пока оборотень смаковал плод мысли китайских поваров, стараясь подольше растянуть удовольствие (в эти мгновения даже селёдка по-голландски казалась ему чем-то совершенно обыденным), Тацугоро куда-то надолго отлучился.

...Поев, гость обнаружил, что вокруг никого. Развалился на полу — и сам не заметил, как залюбовался снующими за потолком золотыми рыбками. Нависшая над головой толща воды больше не пугала, наоборот, приятно будоражила воображение и вместе с тем успокаивала. «Над головами праведников в Чистой Земле порхают красивые птицы, — размышлял Тора. — Лично я не против, чтобы они летали и в нашем кошачьем раю, но если там нет золотых рыбок, это неправильный рай!»

...Время шло, и оборотня одолела дремота, сладостная и безмятежная. Он даже забыл вынуть изо рта серебряную ложечку: до последнего облизывал её, стараясь получше запомнить удивительный вкус неведомого доселе блюда.

«Отправлю-ка я нашего повара в Нагасаки! Пускай учится по-настоящему вкусные вещи готовить! — мелькнула в голове кота ленивая мысль. — И надо наконец выяснить, во что этот потолок обошёлся. Денег-то теперь полно...»

— Просыпайтесь, Торадзима-сама, — тихий вкрадчивый голос был твёрд и решителен. — Нас ждут большие дела!

Спустя мгновение Тора с виноватым видом, строго подобравшись, сидел на подушке, не зная, куда деть серебряную ложку: пока он отдыхал, слуги убрали со столов, оставив лишь кувшинчики с сакэ и пару крохотных стопок. Хозяин дома, однако, не выказал ни малейшего недовольства. Наоборот, совсем по-дружески широко улыбнулся и пододвинул поближе к гостю какой-то горшок:

— Вы спрашивали, что за змея снесла те яйца? Вот она...

Лишь чудовищным усилием воли оборотень сумел остаться «господином Торадзимой»: из горшка прямо на него смотрела мёртвая женская голова! Блестящие чёрные волосы делил надвое глубокий рубец, на искривлённых в муке губах запеклась кровь, а белое как снег лицо обвивало затейливыми кольцами тонкое чешуйчатое тело!

— Знакомьтесь: Сара-хэби. Чистый вес без малого два каммэ́[19]. Как считаете, эта дама достойна собрания вашего господина?

***

Примечания:

1. Вольное цитирование труда французского писателя Антуана де Монкретьена (1576—1621) «Трактат о политической экономии», изданного в Англии в 1615 году.

2. Тамаси не знает, что Португалия обрела независимость ещё в 1640 году и в дальнейшем воевала с Испанией, а в 1661 после шестидесятилетнего противостояния заключила мир с Голландией. В 1703 году страна вступила в т.н. «Войну за испанское наследство» (1701—1714) на стороне противников Испании как самостоятельное государство.

3. Испанская империя пришла в упадок гораздо раньше в результате войн и восстаний. Блокады её американских владений как таковой не было. Из-за изоляции Японии информация, которой владеет Тамаси, обрывочна, идеализирована и основывается на слухах. Он считает новую войну своей родины с Испанией продолжением «извечного» противостояния, т.н. Восьмидесятилетней войны (1566—1609 и 1621—1648).

4. Подобные изображения действительно были весьма популярны среди городского торгового сословия вплоть до конца эпохи Эдо. Именно в них берёт начало возникшая позднее традиция изготовления керамических статуэток тануки с ярко выраженный характеристикой в виде большой мошонки, которые в ХХ веке стали считаться способствующими деторождению домашними талисманами.

5. В последней войне западные кланы воевали против дома Токугава и в дальнейшем были серьёзно ограничены в правах.

6. Кэ́нка-кисэ́ру (яп. «трубка для ссор») — цельнометаллическая разновидность более короткой и обычно бамбуковой традиционной курительной трубки-кисэру. Помимо прямого предназначения использовалась также как оружие самообороны. Длина 40 см и более, часто оснащалась скрытыми под декоративными элементами утяжелителями.

7. В описываемый период табакокурение всячески порицалось и в целом считалось вызовом обществу. Хотя сёгунат активно боролся против производства и употребления табака, начиная с 1610-х, в самом конце XVII века было решено отказаться от прямых запретов в пользу увеличенного налогообложения табачного дела и пропаганды отказа от курения.

8. Общественных туалетов в современном значении ещё не существовало, однако в крупных городах жители кварталов доходных домов пользовались отдельно стоящими уборными, которые имелись при каждом таком доме.

9. «Не презирай малых начал, ибо радуется Господь, видя начало дела» — цитата из Ветхого Завета (Книга пророка Захарии)

10. Итидзю́-са́нсай (яп. «один суп и три блюда» — в старину один из видов официального обеда или ужина, ставший основным в классической японской кухне. Включает в себя чашку риса (простого или с добавками), жидкое блюдо (суп), главное горячее блюдо и два вторых. Сервировка на обязательном подносе строго унифицирована: рис и суп ставят в ближнем к едоку ряду, соответственно, слева и справа. В центр дальнего ряда помещается главное блюдо, по его краям — вторые. Едят сначала суп, затем рис, главное блюдо и в конце два вторых.

11. Мисо́-си́ру — традиционный суп на основе пасты-мисо из ферментированных соевых бобов с широким спектром добавок, в данном случае опят (яп. намэ́ко)

12. Тако́-мэ́си — рис, сваренный в рыбном бульоне с кусочками осьминога и имбиря.

13. Да́си-ма́ки — яичный омлет в виде толстого рулета, приготовленный на бульоне из рыбы, водорослей или грибов.

14. Котакэ́ (яп. «ароматный гриб») — Лентину́ла съедобная. Более известно другое японское название этого гриба: сиитакэ́ (шиитаке).

15. В японской кухне крайне мало блюд, которые едят ложками.

16. В старину долину Овакуда́ни в Хаконэ́ (совр. префектура Канага́ва) называли Дзигокуда́ни, Адской Долиной. Здесь находятся горячие источники с уникальным составом воды. Благодаря высокому содержанию серы, скорлупа сваренных в ней яиц приобретает чёрный цвет.

17. Хогоро́ — одно из старинных названий страуса. Дед купца Тацугоро мог видеть птицу в 1648 году, когда голландцы везли через всю страну дары для сёгуна, в т.ч. экзотических животных, включая африканского страуса.

18. Тява́н-му́си (яп. «пареное в чайной чашке» — в наст. время блюдо в виде яичной смеси наподобие несладкого заварного крема с добавленными семенами гингко, корнем лилии, креветкой, грибом-сиитакэ и пр.). Состав начинок оригинального тяван-муси, впервые появившегося на рубеже XVII—XVIII веков в Нагасаки, сильно отличался от современного. В других частях страны это блюдо было неизвестно вплоть до середины XIX века.

19. То есть около 7 кг (1 каммэ́ = 3,75 кг)

Глава 29. Великий план

Вечер того же дня. Там же.

Когда первый испуг прошёл, Тора смекнул, что змея с женской головой куда выгодней чучела тануки, и быстро взял себя в руки. За такое чудо природы с голландцев можно было получить много, много больше!

Сомнения, впрочем, оставались. Нет, в то, что купец пошёл на убийство лишь для того, чтобы пришить к голове человека кусок змеи, приятели, разумеется, не верили. Однако при его связях Тацугоро вполне мог раздобыть мёртвое тело какой-нибудь безвестной простолюдинки, а уж змей по окрестным болотам полно, наверняка есть и крупные.

Пока партнеры мысленно обсуждали этот вопрос, хозяин дома подвязал рукава лентой-та́суки[1], вытащил аспида из горшка и разложил на ближайшем столике, «дабы лицезреть гадину во всей красе». Последние сомнения тут же отпали: Сара-хэби действительно оказалась змеёй с головой женщины!

Насладившись изумлением гостя, Тацугоро обратил внимание того на духовитую прозрачную жидкость, которой был наполнен горшок. Выяснилось, что это — наикрепчайшее ханадзакэ́[2]. Настолько ядрёное, что, если его поджечь, оно горит!

Со слов купца выходило, что мёртвую плоть нужно хранить именно так. Главное, затыкать поплотнее горшок и изредка доливать вино взамен выдохшегося. А еще лучше — раздобыть подходящий прозрачный сосуд, какие привозят «рыжеволосые», и запечатать его. Тогда менять вино не придется вовсе, а показывать тварь можно будет без малейших хлопот.

Столь обстоятельный подход произвёл на покупателя самое благоприятное впечатление. Вскоре они с продавцом ударили по рукам, и Тамаси пришлось отлучиться.

— По делу, — хохотнул приятель. — Денежки, они счёт любят!

***

...Кивнув на кувшинчики с сакэ, Тацугоро предложил отметить сделку, чем несколько озадачил гостя, хотя виду тот не подал. Тора никогда не понимал, зачем люди пьют вино, а винный дух претил ему сызмальства. Пить хмельное коту совершенно не хотелось, огорчать влиятельного человека — тоже .

Другой бы на его месте растерялся и потерял лицо, но Тора не сплоховал. Отлучился якобы по нужде и тайком опорожнил в себя содержимое пары светильников: как и везде, здесь жгли масло на рыбьем жиру.

...Одним сакэ Тацугоро не ограничился и пожелал угостить господина Торадзиму напитком покрепче. Оборотень с опаской покосился на горшок, где вновь обосновалась «гадина», но хозяин вызвал слугу, и вскоре перед гостем стояли три глиняных бутыли затейливого вида.

— Настоящее авамо́ри с островов Рюкю![3] Очень дорогой напиток, — подчеркнул купец, указывая на сосуды. — В знак глубочайшего уважения я хотел бы передать пару бутылок вашему господину. Уверяю, он не разочаруется: это вино поставляют ко двору самого сёгуна! Ну а третью предлагаю испить нам с вами, многоуважаемый господин Торадзима! Да-да, прямо сейчас!

...Тамаси отсутствовал долго, а вернувшись, увидел такую картину: загнанный в угол Тора крепко прижимал к груди горшок с будущим экспонатом и в самом буквальном смысле отбрыкивался от хозяина дома. Рослый Тацугоро неуклюже пихал гостя своим необъятным брюхом, размахивал пустыми стопками и твердил, что «ехать на бабий остров[4] без подготовки пустая затея, а от гадины не убудет». О каком острове шла речь, Тамаси не понял, но отметил, что, в отличие от трезвого как стёклышко оборотня, купец был сильно пьян.

Отвлёк не на шутку разошедшегося толстосума звон покатившихся во все стороны золотых монет. Следом из-под одежды «господина Торадзимы» на пол бухнулся увесистый кошель.

— Это оплата, Тацугоро-сама! — задавленно прохрипел Тора. — Простите, не удержал. Надо бы взвесить...

Вмиг протрезвев, купец упал на колени и, бубня под нос извинения, принялся подбирать деньги. Честь змеи по имени Сара была спасена.

***

— Гад с женской головой, замоченный в вине... — скривился я. — И не побрезговали же!

— Тоже мне диво, — хмыкнул Тамаси. — Китайцы, вон, испокон веку змеиное вино[5] пьют и не морщатся! Говорят, целебное. Думаешь, чего Тацугоро содержимое горшка пытался продегустировать? Для него настойка на гадах — привычное дело, японцы такие с тех же островов Рюкю завозят. Ну и что, что у змеи женская голова? Вот то, что золота в кошеле оказалось ровно два каммэ, его по-настоящему поразило. То, что это моих рук дело, купец, разумеется, не знал и ещё больше гостя зауважал. Новое кимоно ему подарил, шёлковое! У рыжего вся одежда была вином залита, а между тем он её без спросу у Маруямы стащил. Кот потом горшок на вытянутых лапах нёс: боялся снова забрызгаться. Представляешь, закрытый горшок!

— Опять пришлось от соглядатаев убегать?

— Нет. Тора потребовал слежку за ним более не устраивать.

— Прямо так и сказал?

— Ага. Посмотрел купцу в глаза и заявил, что обучен искусству ниндзюцу и в следующий раз за себя не ручается.

— Ткнул, значит, хозяина носом. И что Тацугоро, обиделся?

— Не знаю. В лице изменился, это точно. А потом давай извиняться. Знаешь, какой у Торы взгляд жутковатый бывает? Так что никакой слежки, считай, все концы обрубили!

— Хорошо, но как же ты это чудище до Нагасаки вёз? Противно ведь, а путь неблизкий...

— Я не брезгливый: и мертвяков повидал, и гадов морских пострашнее нашей Сары. Вёз просто: горшок в мешок, туда же немного золотишка на расходы, мешок за спину — и в порт. Это уже на следующий день было. Пару подходящих кораблей присмотрел заранее, когда прикидывал, как чучело повезу — я ведь для него даже тележку смастерил! Ну да пригодится ещё... Так вот, первый корабль к тому времени ушёл, а на второй я успел. Дальше совсем просто: на японских судах, как ты знаешь, клабаутерманы не водятся. Посудина тихоходной оказалась, по пути ещё кое-куда заходили, но кормили прилично.

— Так-таки и кормили? — усомнился я.

— Ясное дело, к столу меня никто не звал. Ну да я и сам себе голова! Как там: боярин-хозяин?

— Хозяин-барин... Ну а что в Нагасаки? Как ты с голландцами-то договаривался? Ты же невидимый!

— Зато память хорошая и опыта полный трюм. Вспомни-ка: «голь на выдумки хитра». А голландская голь хитра особо!

***

Давным-давно, когда будущий корабль достославного Вильяма Адамса ещё звался «Эразмом», а сам англичанин и предположить не мог, в какие дали занесёт его вскоре насмешница-фортуна, приехал он в город Лондон. Встретился со старыми знакомыми, и те, чтобы скоротать время перед намеченной на вечер попойкой, повели его в театр, на знаменитый спектакль, о котором тогда говорила вся английская столица.

Постановка называлась «Доктор Фаустус»[6] и повествовала о некоем учёном, которого погубили жадность и гордыня. Погубили не тело — душу, ибо именно её, дар Божий, этот Фаустус продал Сатане. Пресытившись наукой, вознамерился он стать великим чародеем-чернокнижником. И стал — не собственным трудом, но бесовской силой чёрта Мефисто, коего Диавол в слуги к доктору определил. Всего-то и нужно было договор своей кровью подписать...

Представление поразило видавшего виды моряка до глубины души. Рассказывая эту историю спустя годы, он клялся, что в самый разгар действа зрителям явился сам дьявол, и несколько человек от ужаса сошли с ума![7]

— Так и сказал: дескать, вылез из-под земли Сатана и давай на Фаустуса рычать! — повторил Тамаси. — От того рыка трое зрителей сразу спятили, а прочие, кто в яме был, чувств лишились. Все, кроме Вильяма нашего Адамса. Так-то!

— Что-то не шибко верится, — пробормотал я. — И что за яма такая? У англичан зрителей в ямах держат? Кстати, а куда потом этот Диавол делся? Да ну, не может быть! Брехня какая-то.

— Как знать, как знать... — задумчиво протянул Тамаси. — Но ежели то актёр свою роль играл, то явно перестарался. А насчёт ямы... Вильям именно её упомянул, это я хорошо запомнил. Переспросить, сам понимаешь, не мог, а моряки наши, кто слушал, только кивали. Выходит, соглашались. Но не просто же так людей в яме держат? На то причина должна быть.[8]

— Чтоб не разбежались до времени, — предположил я, — ежели действо не по нраву придётся!

— Не исключено. Говорю же: изобретательный народ англичане...

— Шутки шутками, но зачем ты мне про это рассказываешь? Мы же совсем о другом говорили!

— Как зачем? Хотел узнать, как я с голландцами договаривался? Слушай!

***

В дальнюю дорогу мой приятель отправился не наобум, но, ещё раз всё взвесив, понял, что без тщательной разведки не обойтись. Главу Дэдзимы следовало склонить на свою сторону с первой же попытки, раз и навсегда...

Корабль пришёл в Нагасаки ночью и встал в ожидании разгрузки на рейде. Едва забрезжил рассвет, на берег отправилась лодка: сопровождавший груз торговец спешил пораньше занять место в очереди к чиновникам. Недолго думая, Тамаси воспользовался оказией и вскоре уже шагал к конечной точке своего путешествия: от портовой управы до Дэдзимы было рукой подать.

...Предрассветную тишину нарушал лишь тихий шум волн. Стих даже ветер, только что гулявший над заливом. Город ещё спал, спала и голландская фактория. Обычно над ней гордо реял большой трёхцветный стяг с буквами V.O.C.[9], но сейчас, ввиду безветрия, он решил немного отдохнуть.

Миновав клюющих носом стражников на мосту, Тамаси мысленно поприветствовал поникший, подпорченный вензелем торговцев, однако по-прежнему родной флаг и уверенно направился к запертым воротам.

Мешок с горшком и золотом временно поселился под пристанью: его без особого труда удалось подвесить на одну из балок. Дальше путь лежал к дому Фердинанда де Грота[10], именно так звали начальника Дэдзимы.

***

День начинался — хуже не придумаешь. В порту не обнаружилось ни одного голландского судна. Корабль, который стоял здесь весной, давно ушёл, когда появится следующий, было неизвестно. Задумка подслушать мысли Фердинанда не принесла ровным счётом ничего...

Проснувшись, голландец не стал умываться, выкурил натощак трубку табака, потом долго завтракал, пил кофе и снова курил, записывая что-то в потёртую тетрадь. Всё это время он думал исключительно о товарах и ценах. Шёлк, сахар, перец, саппановое дерево, масло, вино, табак.[11] А ещё — золото, серебро и, конечно же, медь, много меди.[12]. Счёт последней шёл на тысячи сундуков, причём все цифры Фердинанд ловко пересчитывал в уме и легко переводил цены с японских кобанов на голландские гульдены[13] и наоборот.

Через каких-то полчаса Тамаси начал с грустью и нежностью вспоминать гроссбух со своего первого корабля: там всё было куда понятнее, а слова и цифры не скакали взад-вперёд, но чинно соседствовали друг с другом!

Потом пришёл японский переводчик и увёл голландца с собой. Мой приятель хотел двинуться следом, но из любопытства заглянул в оставленную на столе тетрадь. То был личный дневник Фердинанда!

Рассудив, что из такого сокровища можно много чего извлечь, Тамаси с головой погрузился в чтение...

***

Дневник начинался с прошлого года, когда Фердинанда назначили новым главой фактории. Несмотря на то, что тетрадь кишела всякими расчётами и списками товаров, в ней, как и предполагалось, нашлось немало полезного.

Через три с половиной месяца на Дэдзиму должен был прибыть новый начальник. Тамаси и раньше слыхал, что их меняют раз в год, но не знал, когда именно это происходит.[14]

Дальше — больше. Новые корабли ожидались только осенью, зато сразу несколько, и на одном из них Фердинанд рассчитывал отправиться домой к семье, в родной город Утрехт!

Спустя несколько минут было сделано новое открытие. Одна из поздних записей сообщала, что владелец дневника намеревается через год вернуться! Вопрос, как быть с обратной связью, решался сам собой, по крайней мере, на первых порах!

Не веря своей удаче, Тамаси перечитал эти строки ещё раз. Ошибки не было: руководство Компании каким-то образом договорилось с японцами и предложило Фердинанду вновь возглавить факторию — сразу после того, как истекут полномочия его сменщика. Называлось и имя последнего: Германус Мессинг из Амстердама.[15].

Из Амстердама! Это был знак свыше. Оставалось найти подходящий крючок и подцепить на него ничего не подозревающую рыбу!

Тамаси сбегал к пристани, по следам на сваях определил высоту прилива и перевесил мешок в безопасное место. Кошель с золотом сунул за пазуху — в свете новых данных поездка Сары в Голландию откладывалась, но будущего агента следовало поощрить заранее...

***

...Рабочий день был уже в самом разгаре, и мой приятель решил покрутиться среди других голландцев в надежде узнать что-нибудь о слабостях Фердинанда. К сожалению, все восемь душ как одна были заняты делом. Кто-то отбирал на складе товары, кто-то их взвешивал и передавал японцам. Этих на острове сейчас было в разы больше, в основном, за счёт грузчиков. Другие голландцы, наоборот, принимали у местных какие-то ящики и тюки, судя по всему, с провизией. Все работали сосредоточенно, языками не чесали и постоянно заполняли бесконечные бумаги, отчего и мысли в голландских головах крутились соответствующие.

Когда наступило время обеда, служащие дружно удалились в столовую. Фердинанд, похоже, обедал где-то на стороне, а его подчинённые, к разочарованию Тамаси, ели как работали: быстро, вдумчиво и немногословно. К отбору сотрудников в Компании относились куда ответственнее, чем к найму моряков: те были не в пример болтливее...

После обеда всё повторилось заново: тюки, ящики, весы, бумаги. Ничего любопытного узнать не удалось, но оставались ещё хворые: уж эти-то только и делают, что мелют языками!

Тамаси навестил голландского врача, однако никаких больных не нашёл. Сам лекарь корпел над снадобьями: что-то тёр, варил, смешивал, и вскоре от обилия дурных запахов и непонятных названий на вроде бы давно выученной латыни у моего приятеля разболелась голова.

Плюнув на все, Тамаси пошёл обратно в капитанский дом — дожидаться возвращения Фердинанда. Прилёг на постель и не заметил, как ласковый тёплый ветерок — окна в доме были открыты настежь — унёс его в царство снов.

Проснулся он от странных звуков: было похоже, что рядом завёлся неумелый дятел, осторожно и понемногу долбящий своё дерево, никак не решаясь приложиться к нему по-настоящему. Судя по клубам вонючего дыма, дятел был к тому же заядлым курильщиком.

***

...Нарушителем сна оказался серебряный перстень на пальце Фердинанда: тот задумчиво стучал им по столу, на котором стоял нетронутый ужин. Торговец сидел в кресле у окна и с мрачным видом сосал трубку, время от времени прикладываясь к бутылке без надписи.

Тамаси принюхался: в запахе табачного дыма ему почудились знакомые нотки. Сомнений не было: Фердинанд пил ром! Вспомнив, на какие безрассудства сподвиг напиток с далёкой Ямайки его самого, мой приятель возликовал, уселся рядом и прислушался к мыслям голландца.

Тот вновь размышлял о товарах и ценах, но думал теперь не о разном, а об одном, причём совершенно иначе. Утром торговец привычно перекидывал в уме бесконечные костяшки воображаемых счетов. Тогда его думы были отстранёнными, можно сказать, величавыми, текли спокойно и с достоинством. Теперь же в голове голландца великим гвоздём сидело слово «камфора»[16], вокруг которого дёрганой каруселью крутились беспокойные злые мыслишки.

Картина постепенно прояснилась. Сегодня местные японцы получили разрешение на продажу чудесного снадобья и предложили весьма заманчивую цену. Средства на покупку имелись, но то были деньги Компании, а Фердинанд страстно желал прикупить драгоценной камфоры ещё и для себя. Чтобы лично, без всяких посредников, с большой выгодой перепродать её дома, в Голландии. «Всего тридцать! — вновь и вновь повторял про себя торговец. — Каких-то тридцать та́элей за целый пи́коль! Проклятые девки, сколько же я на них спустил...[17]»

— Что за таэли с пиколями? — перебил я. — Никогда таких слов не слышал...

— Таэль то же, что и японское рё. Мера веса, — пояснил Тамаси. — А пиколь — это сколько взрослый мужчина за раз на себе унесёт.[18]

— Про камфору знаю, что из неё благовония делают и какие-то лекарства, — задумался я. — Неужто она такая дорогая? Тридцать рё, это, почитай, фунт с четвертью золота! На себе много не утащить: пудов пять, много шесть... За сколько же он её продавать собрался?

— «Какие-то лекарства»! — передразнил Тамаси. — Камфора — первое средство от чумы! Если с головы до ног намазаться, зараза не пристаёт!

— Сам пробовал?

— Зачем? Сие есть европейских врачей твёрдое убеждение. Меня людские болезни не берут, разве что животом иногда маюсь и голова, бывает, болит.

— Чего только доктора не придумают, — хмыкнул я, вспомнив, как недавно лечился перезревшими огурцами. — Но фунт с четвертью золотом? Однако!

— Да нет, там вроде бы о серебре речь шла. Его тоже в таэлях меряют, если не знал.[19]

— Ну разве что серебром... Тогда ладно. Что потом-то было?

***

...Чем дальше, тем больше мрачнел Фердинанд. О том, чтобы взять у кого-то взаймы, не могло быть и речи: начальник, занимающий у подчинённых, смешон. К тому же других денег, кроме как на карманные расходы, у соотечественников не водилось, все их сбережения хранились за семью замками в Батавии, в штаб-квартире Компании.[20] Здесь, в Нагасаки, они жили на всём готовом: не было нужды покупать даже табак и вино — и то, и другое просто брали под расписку со склада в счёт жалованья, которое выплачивалось всё там же, в Батавии. Обращаться с просьбой о деньгах к знакомым японцам было чревато: своих в этой стране казнили и за меньшее, да и с иностранцами особо не церемонились.

«А вот и крючок нашёлся, — подумал Тамаси. — И, кажется, надёжный!»

...Голландец уже подумывал, как бы половчее запустить руку в закрома родной Компании, когда на столе перед ним прямо из ниоткуда возник... Договор. Рядом на скатерть легла золотая монета.

Увидь сочинитель истории про доктора Фаустуса этот спектакль, он просто удавился бы от зависти. «Театр немого актёра, к тому же невидимого» — так назвал Тамаси своё выступление!

— Это ж я только с тобой разговаривать могу, иногда даже вслух. А с другими людьми никак не выходит, — посетовал «немой актёр», звучно шмыгнув носом. — Вот и пришлось заранее озаботиться, а потом сочинять, уже по ходу.

Оказывается, он, зная, что общаться с начальником Дэдзимы придётся письменно, прихватил с собой лист старинной испанской бумаги: давно приметил целую стопку такой среди вещей купца Маруямы. Пока Фердинанд страдал по недоступной камфоре, Тамаси сбегал на склад, где быстро накропал тот самый Договор...

— Неужто помнишь ещё голландскую грамоту? Столько лет на чужбине! — удивился я. — А почему на складе?

— На память не жалуюсь, однако писал на латыни. А на складе, потому что там чернильниц с перьями полно и никто не мешает. Дело было вечером, склад уже закрыли, а темнота мне, сам знаешь, не помеха.

— На латыни? Зачем? Фердинанд же, как и ты, голландец...

— Для пущей важности. Латынь, на столетней бумаге, но при этом свежими чернилами! Более того, перо с чернильницей я с собой прихватил и нужные пункты потом прямо на глазах у Фердинанда вписывал!

— Надеюсь, обошлось без крови?

— Ты о подписи? Чернил хватило. Признаюсь, соблазн был, но я устоял. Фердинанд ведь и про душу свою спрашивал...

Сказать, что голландца проняло, значит, ничего не сказать. По окончании короткого действа единственный зритель, ради которого всё затевалось, подписал бумагу и вдобавок поставил печать фактории, согласившись со всеми условиями. А именно: увезти с собой «товар», показать его в Амстердаме доктору Рёйсу и предложить обмен. Помимо этого от Фердинанда требовалось использовать свои связи в Компании, чтобы наладить бесперебойную доставку из Нагасаки в Амстердам новых «кунштов», а оттуда — нужных чертежей. Взамен новоиспечённый посредник тут же получил тридцать рё золотом. Ещё столько же было обещано ему по завершении первой сделки, и далее — по полсотни за каждую последующую.

— Ты сказал «чертежи»? — переспросил я. — Какие такие чертежи?

— Самые настоящие! — последовал ответ. — С подробным описанием, всеми размерами и так далее.

***

А я-то удивлялся, с чего вдруг ленивый Тора так разительно изменился! Раньше кот только и делал, что ругал Японию, хвалил Голландию, а в промежутках между этими занятиями вкусно ел, сладко спал, слушал доклады осакских кошек и распределял между сплетницами чудесный порошок-мататаби. Ну, ещё редко и нехотя обращался в кого надо, после чего долго и с чувством отдыхал. Теперь же он охотно становился то моряком Сато, то «господином Торадзимой», таскал тяжести, радостно грёб вёслами и проявлял чудеса смекалки в общении с опасными людьми! Оказывается, всё дело было в одном хитром голландском изобретении!

Среди убийственных вестей из Нагасаки, которые так расстроили Тору, одна оказалась особенной. Не новость даже, а слух, обрывки чужого разговора, но именно благодаря им жизнь оборотня разделилась на «до» и «после».

Видя, как загрустил товарищ, сражённый едва не наповал величием европейской науки, Тамаси решил его немного развеселить. Сказал, что случайно услышал спор троих голландских моряков, из которого следовало, что на их родине изобретён некий прибор, который увеличивает блох!

Что это за штука, и как она называется, спорщики не упоминали. Они вообще сначала обсуждали книжки с картинками. Один возьми да и вспомни, что видел в одной гравюру чудесной работы на четырёх раскладных листах, где вредное насекомое было изображено размером с добрую крысу![21] Подпись, якобы, гласила, что рассмотреть блоху в мельчайших подробностях художник смог с помощью увеличительного стекла. Второй возразил, что таких мощных стёкол не бывает, а всё дело в особом увеличителе, и его брату о том рассказывал знакомый, который служит у одного доктора и видел сей прибор собственными глазами. Третий добавил, что на берегу как-то подрабатывал в художественной школе, где с него писали разных людей, для чего приходилось часами стоять неподвижно, и предположил, что рисовали уже мёртвую блоху. Потому что живая скачет, а если она ещё и величиной с крысу, то хорошо, коли просто сбежит, не искусав прежде художника.

Дальше начались споры, как лучше обездвижить огромное насекомое. Предлагались разные способы, но Тамаси уже спешил и так и не узнал, к чему пришли моряки...

Как говорится, «умному — достаточно». Ни Тора, ни Тамаси дураками себя не считали, посему решили, что увеличитель блох вещь хоть и удивительная, но вполне возможная. Если голландцы уже столько всякого придумали, почему бы им не изобрести и подобный чудо-прибор?

«Будь у меня такой, — размечтался Тора, — я бы не мучился по шесть раз в году в лохани с водой и волчьей шкурой на голове, а ловил бы вредных насекомых на себе сам, в своё удовольствие и в любое удобное время!»

Эта мысль настолько захватила рыжего, что он тут же отправился к хозяину, чтобы поторопить того с заказом заморской новинки.

Тут и выяснилось, что сделать это невозможно. Потому как иметь такой прибор Маруяме не по чину, и вообще на новинки очередь стоит. Самый первый там — не кто иной, как сёгун. Далее идут главные князья, это уже когда Его Светлость вдоволь наиграются. После них другие даймё — те, что победнее. И лишь потом купцы. Самые богатые, разумеется, прежде других.

Колобок напомнил любимцу, что за год в Нагасаки приходит всего пять голландских кораблей и предложил прикинуть, когда до него дойдёт очередь, если только князей в стране две с половиной сотни!

Считать Тора умел хорошо. Вычел, разделил и понял, что хозяин даже до первых купцов не доживёт. После чего начал подбивать Тамаси пробраться в замок Эдо и выкрасть чудо-прибор, ибо там это просто игрушка, а его, Тору, блохи заедают с завидным постоянством.

На этом приятели едва не рассорились, так как воровать Тамаси наотрез отказался. Ругались долго, пока не устали. Потом до Торы дошло: во-первых, неизвестно, есть уже у сёгуна пресловутый увеличитель блох, или пока нет.[22]. А во-вторых, если власти прознают, что краденый прибор появился в доме купца Маруямы, благополучной жизни оборотня сразу придёт конец. Смертельная угроза, нависшая было над блошиным племенем, отступила. Правда, лишь на время.

Пару дней обиженный Тамаси молчал, а когда поостыл, заметил, что не всё так безнадёжно. Нужно просто раздобыть подробный чертёж увеличителя и заказать японским мастерам сделать такой же. Уж кого-кого, а мастеров в Японии хватает. Это изобретателей мало, а умельцы по европейским образцам чего только не делают: и ружья, и часы, и подзорные трубы не хуже заморских!

— А что, очень даже разумно! — поддержал я приятеля. — Видел я те часы, весьма сложно устроены. Коли мастера с ними справились, то и увеличитель одолеют!

— Одолеют, не сомневайся, — твёрдо произнёс Тамаси. — И не только его. Мы там целый список составили. За одного нашего ёкая — одно голландское изобретение. Увеличитель, кстати, сейчас не главное...

— Как это? А Тора? А блохи?

— Блохи подождут. Когда Тора понял, какие открываются перспективы, сначала ходил сам не свой, а потом вдруг объявил, что готов идти на жертвы. То бишь ждать, сколько потребуется. До тех пор рыжему за хозяина боязно. Отвечать-то в случае чего придётся Маруяме. Ну и тому умельцу, что этакое чудо «изобрёл»...

— И ты согласился?

— Само собой: ёкаев пока раз-два, и обчёлся, а у голландцев есть вещи куда важнее увеличителя...

— «Пока»? То есть вы собираетесь и дальше менять живых тварей на бумажные чертежи?

— Именно! Ёкаев будем выгодно менять, посредникам — щедро платить! Как получим чертежи, займёмся мастерами. К каждому подход найдём! В этом и состоит наш Великий План: бесполезное золото в обмен на практические знания. Ну а твари... Да пускай хоть тысяча исчезнет — новые наплодятся. Мать-Природа этого даже не заметит, народ — тем более. От живых ёкаев ему пользы никакой, а так — огромная! Благодаря европейским изобретениям совсем другая жизнь наступит, надо только подсобить. Помнишь, что тот француз об истинном богатстве страны говорил?

***

Примечания:

1. Та́суки — лента или верёвка для подвязывания рукавов кимоно при выполнении различных работ.

2. Ханадзакэ́ – спиртной напиток крепостью около 60⁰. В старину использовался в королевстве Рюкю (совр. Окинава) в ритуальных целях.

3. Авамо́ри — спиртной напиток крепостью до 43⁰ родом с Окинавы. В описываемый период его делали также на собственно японской территории (о. Кюсю).

4. Ханадзакэ гонят только на острове Йонагуни, крайней западной точке территории Японии в 120 км от Тайваня. В эпоху Эдо бытовало поверье, что на Йонагуни живут одни женщины, соответственно, это «рай» для мужчин, куда почти невозможно попасть.

5. «Змеиное» вино (кит. шэцзю́) — распространённый в Юго-Восточной Азии алкогольный напиток, получаемый в процессе настаивания ядовитой змеи на рисовом или зерновом спирту. В традиционной китайской медицине ему приписывают целебные и омолаживающие свойства.

6. «Трагическая история жизни и смерти доктора Фауста» — пьеса английского драматурга Кристофера Марло (1564—1593). Премьера состоялась в сентябре 1594 в лондонском театре «Роза» (The Rose).

7. Пьеса стала объектом критики со стороны пуритан и быстро обросла скандальными слухами. Один из них породил популярную городскую легенду о посещении спектакля самим Сатаной.

8. В английских театрах того времени «ямой» (англ. pit) называлось пространство перед сценой, где не было скамеек и зрителям приходилось сидеть на земле. Места в «яме» считались уделом бедноты и стоили крайне дёшево.

9. V.O.C. — сокращение от Verenigde Oostindische Compagnie (голл. «Объединённая Ост-Индская компания»). Начиная с 1638 года, Голландская Ост-Индская компания (далее ГОИК, в тексте книги — Компания) была единственным европейским торговым партнёром Японии. Флаг компании представлял собой стандартный голландский триколор с вензелем V.O.C. в центре.

10. Фердинанд де Грот (Ferdinand de Groot) — старший купец, акционер и служащий ГОИК, трижды возглавлял факторию на о-ве Дэдзима (9.11.1702—30.10.1703, 18.10.1704—6.11.1705, 26.10.1706—15.10.1707).

11. Шёлк-сырец, тростниковый сахар, перец (специя), саппан (древесина красного дерева) упоминаются в дневнике де Грота как наиболее востребованные японцами товары. В частном порядке японская знать активно заказывала сливочное масло, креплёное вино и табак.

12. Голландцы вывозили из Японии главным образом золото в монетах и серебро в слитках, а после введения в 1685 ограничений на их вывоз переключились на медь (её экспорт был также ограничен с 1715 г). Японскую медь просто перепродавали в сопредельных странах: в том же Вьетнаме она стоила в десять раз дороже.

13. Гу́льден — традиционная денежная единица Нидерландов. За пределами Европы хождения почти не имел. ГОИК в своих документах использовала гульден как условную единицу с целью унификации расчётов. Функцию наличных в азиатских владениях компании выполняли местные деньги, а также популярные в Тихоокеанском регионе испанские серебряные монеты.

14. По требованию японских властей глава фактории мог занимать свой пост не более года подряд. Мера была направлена на то, чтобы голландцы устанавливали как можно меньше личных связей с местными чиновниками.

15. Германус Мессинг (Hermanus Menssingh) — старший купец, акционер и служащий ГОИК. Как и де Грот, трижды возглавлял факторию (6.11.1705—26.10.1706, 15.10.1707—2.11.1708, 22.10.1709-10.11.1710).

16. Эфирное масло, добываемое из древесины камфорного дерева, было в те времена единственным источником камфоры. В XVII—XVIII веках это важнейший продукт японского экспорта.

17. Голландскую факторию посещали прошедшие специальный инструктаж проститутки. Дни и время их визитов строго регламентировались властями.

18. Та́эль (от малайского tahil, «вес») — европейское название китайского ляна (меры веса серебра и своего рода валюты). В описываемый период это 37,3 грамма. Японский эквивалент — рё. Пи́коль (пикуль, с малайского, кит. дань, яп. тан) — мера веса в ряде азиатских стран, около 60 кг.

19. В отличие от Китая, в Японии т.н. «таэль» (рё) был в первую очередь мерой золота (17,9 грамма) и соответствовал 60 моммэ серебра (ок. 225 г). Т.о., 30 японских «таэлей» серебра это не 537 г, как ошибочно считает Сабуро, а 6,75 кг.

20. Батавия — город на территории современной Джакарты (Индонезия). Основан в 1619 году ГОИК, в XVII—XVIII веках здесь находилась азиатская штаб-квартира компании. С XIX века и до 1940-х — колониальная столица Голландской Ост-Индии.

21. Речь идёт о книге «Микрография, или несколько физиологических описаний крошечных тел, сделанных с помощью увеличительных стекол» (1665) английского натуралиста Роберта Гука (1635—1703), знаменитой своими превосходными иллюстрациями.

22. Создание микроскопа прошло мимо Тамаси: он покинул Голландию, когда прибор только изобрели, во время знаменитых опытов Левенгука герой был на Камчатке, поэтому разговор моряков не вызывает у него правильных ассоциаций. Первый микроскоп попадёт в Японию лишь в середине XVIII века: в отличие от телескопа, самурайские власти не видели в этом изобретении практической пользы.

Глава 30. Благими намерениями

Вечер того же дня. Осака и её окрестности.

— Так может, заодно и нашего общего знакомого в Амстердам отправить? — с нарочито задумчивым видом спросил я. — К его любимым «рыжеволосым»?

— Ты это о чём? — выпучил глаза Тамаси.

— Так ведь в свитке среди прочего и нэкомата имеется. Вылитый Тора, только чуток постройнее. Чем второго такого искать, проще нашего к доктору Рёйсу отправить. А ты взамен ещё один чертёжик получишь. Подумай над этим на досуге!

— Как можно? Тора — друг и товарищ!

— Ну а если бы ты с кем другим дружил, сдал бы рыжего на «куншты»?

Тамаси было вспыхнул, а потом вдруг сник и надолго замолчал. Пользуясь случаем, я отщипнул кусочек от оставшегося на блюде последнего окуня, затем ещё один и так понемногу доел всю рыбу. Мой приятель всё это не то чтобы стерпел, кажется, он вообще ничего не заметил.

В их с Торой «великом плане», конечно же, был смысл, и немалый. Вот только стремление послужить людям, само по себе похвальное, губил выбранный способ. Негодный способ. И причина, по моему разумению, заключалась вовсе не в добыче ёкаев. В конце концов, люди испокон веку занимаются охотой. Но одно дело, если сам охотник украшает жилище шкурой собственноручно, с опасностью для жизни добытого зверя. И совсем другое, когда той же шкурой хвалится купивший её по случаю богач-горожанин, который и в настоящем лесу вряд ли когда бывал. Тем более иностранец, собиратель диковин, совершенно равнодушный к тому, что происходит на другом конце света.

«Ещё и деньги за показ берёт, подлец!» — в который уже раз подумал я.

Впрочем, это больше про совесть, а с совестью нынче у многих туго. Кто-то и вовсе считает её вредной помехой. Доктор Рёйс наверняка из таких, его, если что и беспокоит, так это любимая наука. Ну, может, ещё собственная семья.

Вот и Тамаси туда же... Как там — «чистота цели исправляет порочность средств»? Мысль не его, но он с ней вполне согласен. Тора вообще прирождённый торговец, хотя, надо отдать ему должное, заметно изменился в лучшую сторону.

В другой раз я бы над одним посмеялся, за другого порадовался, однако сейчас слишком хорошо понимал, во что выльется их задумка, чтобы оставаться беспечным.

Недавний бунт водяных, который нам с Кинсэном чудом удалось усмирить, говорил о том, что начинание моих друзей ёкаи так не оставят. Что-то будет, если по всей стране вспыхнут новые мятежи? Каппы, кицунэ, да хоть те же мангуты! Мечты о Великом Равновесии так и останутся мечтами, а там и пророчество ссыльного колдуна сбудется. И тогда — прощай, Япония, страна чудес!

— Не пойму, зачем вам вообще сдались эти ёкаи, — обратился я к насупившемуся приятелю. Судя по виду, он был сильно на меня зол. — Чертежи ведь можно просто купить! Предложите голландцам хорошую цену, за золото они что угодно продадут.

— Самый умный, да? — вскинулся Тамаси. — Куда нам с Торой до тебя!

Я промолчал, с грустью глядя на товарища. Немного поостыв, тот поведал следующее. Разумеется, простая мысль о покупке чертежей, приходила им с Торой на ум, однако от неё пришлось сразу отказаться. Виной всему были «обстоятельства непреодолимой силы»:

— Сам посуди: доктору Рёйсу только «куншты» нужны. Он учёный, а не торговец. Добывать чертежи за деньги вряд ли захочет, а если и согласится, то к его интересу придётся добавлять цену продавца. Сколько тот заломит — неизвестно. Вон, на одного Фердинанда целый кошель золота ушёл! При том, что это всего лишь посредник. Да и само по себе золотишко штука тяжелая, не наносишься, а кроме меня носить его некому. Тора не справится: под видом японца ему на Дэдзиму не попасть, голландец из него никакой, остаются звери с птицами, но от них в таком деле мало толку...

— У тебя вроде бы тележка имеется, — напомнил я. — К тому же кто-то сегодня приличный такой мешочек на себе таскал и ничего, не помер.

— Так то до ближайших кустов! Нагасаки чуть подальше будет. Тележка есть, но доставка золота это ещё полбеды. Вот не согласится Рёйс, что тогда? Продавца изобретений искать? Чертежи все у разных людей, кто и за какие деньги возьмётся их собрать? Ладно, допустим, нашёлся такой. На Рёйса и на Фердинанда у нас крючки есть, а на этого — нет и не будет. Что мешает ему взять золото и обмануть?

— Зачем же вперёд платить? — удивился я. — Как пришлёт чертёж, так и деньги получит...

— Ничего-то ты в торговле не понимаешь, — хмыкнул Тамаси. — Продавец без задатка палец о палец не ударит! К тому же это для нас он продавец, а по сути — ещё один посредник. Владельцам изобретений тоже, между прочим, платить придётся. То есть золота потребуется в разы больше!

— А как же доктор Рёйс? Ему вы Сару-хэби вперёд посылаете. Разве это не задаток?

— Ни в коем случае. Это наживка, внутри — крючок, ведь доктору разные «куншты» нужны, и желательно побольше. Если он Сару-хэби себе оставит и взамен ничего не пришлёт, не видать ему других ёкаев. Не забывай: его жажда знаний влечёт. Более того — мучит! Без продыху, как всех настоящих учёных. И удовлетворять её им приходится всю жизнь. К тому же каждый новый экспонат приносит Рёйсу постоянный доход. Чем больше экспонатов, тем больше денег. Ежедневно! Вот и выходит, что лучше нашего плана ничего нет и быть не может!

Тамаси говорил так убеждённо и уверенно, что я смутился, не зная, как ему возразить. Сидел молча, с кислым видом, понимая, что переубедить приятеля не выйдет. А тот всё вещал и вещал, как благодаря заморским изобретениям преобразится Япония. Я не отвечал.

Постепенно запал Тамаси иссяк, и он решил меня подбодрить:

— Ты лучше о дивидендах думай, дружище! Гирьку золотую потрогай — сразу полегчает, проверено. И вообще поменьше переживай: дубликаты Доктору Рёйсу вряд ли понадобятся. Дубликат, коли не понял, это ещё один такой же предмет.

— Ну, допустим. А ежели за Рёйсом и другие потянутся? Побогаче и повлиятельнее, вроде того же русского царя?

— Да хоть все европейские короли! С герцогами и графьями впридачу. Вот если бы японцы как раньше с заграницей торговали, тогда да. Такие, как Тацугоро, всю страну бы продали и не поморщились. Не думал, что такое скажу, но — слава сёгунам! Нынешнему, а также прошлым и, конечно, будущим. Покуда граница на замке, соперников у нас с Торой не будет. Ну а мы с кем попало не работаем, будь ты хоть сам Папа Римский! И деньгами нас не соблазнить, а толковых изобретений, между прочим, не так и много. Тех, что нужны японцам, не больше, чем ёкаев в нашем свитке. Сколько их там, восемьдесят восемь? Капля в море!

— Кстати, о свитке, — вспомнил я, мысленно коря себя за то, что позабыл о главном. — Тора сказал, что оставил его купцу «в качестве наглядного пособия». Что это значит?

— Думаю, рыжий ради красного словца так выразился. Волновались мы сильно и про свиток бы и не вспомнили, кабы не Тацугоро. Он уже в конце ни с того ни с сего принялся извиняться, дескать, не уберёг чужую вещь. Тут и выяснилось, что свиток намедни пропал...

— Это каким же смельчаком надо быть, чтобы к самому Ёдоя Тацугоро в дом залезть! — вырвалось у меня, и я вдруг вспомнил о Тоне. После засады у священного дерева наши пути разошлись, видимо, навсегда, но в том, что зверушка попытается отомстить своему врагу как можно скорее, сомнений не было. Может быть, прямо сейчас она уже наблюдает за этим самым домом и его хозяином. Отчаянная...

— Там всё случайно произошло, — вздохнул Тамаси. — Недоглядел купец: на другой день решил ещё разок на ёкаев посмотреть, устроился в саду в беседке, да вот незадача — отлучился по нужде, а свиток тем временем тю-тю!

— Случайно? И куда же он делся?

— Так ветром унесло...

— Куда? Разве дом не огорожен?

— Да ему ограда не нужна: на каменном основании стоит, два твоих роста. Настоящая крепость! А вот где сад с беседкой, это с обратной стороны, так там поверх только лёгкий заборчик: Тацугоро видом на залив любуется. Вот со скамейки в беседке свиток и сдуло, он же лёгонький и круглый. Так и покатился! А внизу улочка — тихая, однако и по ней люди ходят. Какой-то прохожий и подобрал. Тора, конечно, расстроился, но купец сказал, что воришку выследили, скоро тот всё вернёт и ещё сверху добавит. А на следующий день я отправился в Нагасаки. Оттуда — в Эдо...

— Постой! Выходит, про то, что свиток оказался у князя Янагисавы, ты не знал? И в порту Эдо объявился не потому, что нас выслеживал?

— Поверь, не знал. В следующий раз я увидел свиток только в Кофу. Не тубус, а именно свиток. Вспомни: вечером, когда этот твой следователь в замке объявился! До этого и знать не знал, что в тубусе. Ты просил беречь, я берег. Внутрь не заглядывал. Ну сам посуди, что мне стоило в первый же день свиток умыкнуть?

Уши поняли, что Тамаси прав, гораздо быстрее мозгов. Те ещё вспоминали подробности, а я уже сгорал со стыда!

— Прости, что плохо о тебе подумал! — сорвалось с уст. — Я ведь ничего этого не знал...

— И ты меня прости! — охотно откликнулся Тамаси. — По совести надо было всё тебе рассказать, но, сам понимаешь, Устав... Тьфу ты, уже про совесть заговорил! Как там, с кем наберёшься, с тем и поведёшься?

— Ровно наоборот, но и так неплохо. Слушай, а кто из вас ёкаев отмечал, ты или Тора?

— Отмечал? В каком смысле? Впервые об этом слышу!

Пришлось рассказать об осакском следователе Маэде, который первым обнаружил, что некоторые рисунки помечены, и о выводах Годзаэмона. Свиток лежал у меня в рукаве, и я предложил приятелю убедиться наглядно, но он отказался, сказав, что верит мне на слово, а лишний раз привлекать внимание окружающих не стоит:

— Народ здесь ушлый. Не успеешь оглянуться, а картинками уже другой любуется, в безопасном отдалении. С чем тогда назад возвращаться будешь?

— Пожалуй, ты прав, — согласился я, на всякий случай потрогав рукав.

— Как всегда! — ухмыльнулся Тамаси и, помолчав, добавил: — Говоришь, все отметины тайные, так сразу и не заметишь? Ай да Тацугоро, быстро ёкаев распределил! Сразу видно делового человека! А я всё недоумевал: чего это купец трубкой в свиток тычет?

— И зачем же он их ...распределил?

— Смекнул, какие на «куншты» с чучелами годятся, какие нет. А пометки на память оставил, чтоб потом время зря не терять. Сэнсэй твой, конечно, голова, ишь, как всё по полочкам разложил! Заметь: в отличие от Тацугоро, он вообще не знал, для чего ёкаи нужны!

— Понимаешь, там не всё так просто. Змея, хоть и с человечьей головой, тот же гад. Её убить можно. А в свитке и Большой Тэнгу, и девятихвостая кицунэ отмечены. Этих человеку никак не одолеть!

— Насчёт первого не скажу, но лису Тацугоро обещал добыть.

— Девятихвостую? — не поверил я. — Не может быть! Небось, прихвастнул купец по привычке, как с тем чучелом...

— Не скажи! Возможности у человека — ого-го, какие! Он ведь что сказал? «Прямо по списку и пойдём», представляешь? В смысле, с конца к началу, как в свитке нарисовано. Дескать, с Сарой-хэби удачно совпало, верный знак, что сотрудничество наше будет долгим и удачным. Там, кстати, художник её неправильно подписал, но это ничего. Тацугоро твёрдо заявил, что берёт добычу в свои руки. Между прочим, следующий в свитке каппа, и с ним купец точно не обманул: засоленную тушку водяного сегодня на «Анрю-мару» доставили! Вроде как подросток. Если так, нам это только на руку: дешевле обойдётся и везти легче будет. Завтра будем его на золото менять, а следующая на очереди — кицунэ. Про неё сказано, что девять хвостов это вряд ли, но два точно будет. Ну да нам больше и не надо!

В душе заворошилось нехорошее предчувствие.

— Засоленный каппа, говоришь? Подросток? И где же... где Тацугоро этих ёкаев ...достаёт? — медленно, боясь спугнуть удачу, произнёс я.

— Чего не знаю, того не знаю. Большие связи у человека! Торе это тоже любопытно, но купец сразу предупредил, чтоб рыжий в его дела нос не совал. Один раз, правда, обмолвился о надёжном человеке в бакуфу...

— В Эдо? — зачем-то уточнил я, уже зная ответ.

— Там...

— А откуда про подростка известно? Вы же только сегодня прибыли.

— Одна из портовых кошек сразу и напела. Тора ей на радостях порошка вдвое против обычного отсыпал!

— Она что, своими глазами того каппу видела?!

— Само собой. С её слов, груз, этакий плоский ящик, получал сам Тацугоро, его в Осаке каждая тварь в лицо знает. Получал из рук некоего самурая, не иначе, того самого, из бакуфу. Кошка описала его как высокого и крепкого мужчину. Встречались за закрытыми дверями, в отдельной комнате. Это всё в портовой управе, где она сама обретается. Посторонних не было, на хвостатую, разумеется, никто внимания не обратил. Купец пожелал взглянуть на груз, самурай открыл ящик, ну а там — соль, в ней небольшой каппа. Раз небольшой, значит, подросток...

— Понятно... Скажи мне ещё вот что: когда вы второй раз к Тацугоро ходили? Ну, на этот званый обед со змеиными яйцами и Сарой-хэби на закуску?

— Скажешь тоже, «на закуску»! Тора, конечно, хищник, но не настолько!

— Да шучу я, шучу. Так когда?

Тамаси задумался. Потом хлопнул себя ладошкой по лбу:

— На следующий день после того, как в Такэмото-дза куклы взбесились. Точно, к Торе с самого утра очередь из кошек выстроилась, и все с одной новостью! Ну да что было, то прошло. Ты лучше послушай, чего мы у голландцев на двух, а то и трёх ёкаев выменяем!

***

...Мой приятель, перескакивая с одного на другое, восторженно твердил про какой-то прогресс[1], поминал англичанина Талла и его выдающуюся сеялку[2], восхищался неведомым барометром[3], неким мотором и «европейской астрономией» [4], а я думал совсем о другом.

О «надёжном человеке» из бакуфу, что работает на толстосума Тацугоро. О неизвестном самурае с корзинкой яиц в руках. О разбойничьих рожах его подручных. О ящике, который те несли. И о смерти учителя Соана.

Казалось бы забытые, прежние подозрения нахлынули с новой силой, обретая очертания ужасной догадки: этим человеком из бакуфу был не кто иной, как следователь Кинсэн!

Поверить в это оказалось непросто. Сердце всё отрицало, рассудок метался в тщетных попытках угодить жизненно важному органу, не замечая, как хоронит под градом своих доводов собственные же возражения. Последние были робкими, первые — неоспоримыми.

Высокий, плечистый самурай с двумя невзрачными на вид подручными. Я встретил их той ночью на одной из улиц Осаки. Слова незнакомца позднее почти буквально повторил в разговоре со мной Кинсэн.

Мальчишки, ставшие свидетелями смерти Соана, описали человека, говорившего с учителем у моста Синсайбаси, как рослого самурая с широким румяным лицом. Сопровождала же его пара низкорослых и тощих простолюдинов!

Спустя двое суток трое в личинах проникают в книжную лавку, где их поджидает засада. Старший умудряется ускользнуть, его подручных хватают, но они кончают с собой, приняв яд. Оба лишены каких-либо примет, внешне похожи на обычных горожан невысокого роста и совершенно заурядной наружности. Исчезнувший главарь, напротив, крепкого сложения и высок!

Если одинаковые слова ещё могут быть совпадением, то что делать с описанием внешности? Во всех трёх случаях под него подходит следователь Кинсэн: он на голову выше обычного японца, плечист, широк лицом и румян щеками!

До сих пор разрозненные, частицы головоломки сложились в стройную картину. В том ящике лежала мёртвая Сара-хэби. Яйца в корзинке принадлежали ей. Уже наутро Тацугоро угощал ими Тору, а незадолго до этого «надёжный человек», охотясь за свитком, убил моего учителя, не коснувшись несчастного даже пальцем!

Как говорит Тамаси, против фактов не попрёшь. Окончательным доказательством стала новость о каппе, которого доставили сегодня на борту «Анрю-мару». Следователь сам привёз «товар» и лично передал купцу...

«Скажи спасибо, что не убили. Имели право!» — так ответил Водоворот на вопрос Кинсэна об изувеченных рабочих. За подробностями отправил к их старосте. А чуть раньше я узнал, что строители охотились на водяных и даже кого-то поймали. Кинсэн сказал, что приказал всех пленников отпустить. Всех, да не всех: видать, один всё же погиб! Перед нашим отъездом следователь отлучался, ездил сообщить, что работы можно продолжать, и забрал мёртвого каппу с собой. Спрятать тело было несложно: ящик, где раньше лежала рука Водоворота, он увёз обратно в Эдо. Взрослый водяной там бы не поместился, а подросток — вполне. Всё, что требовалось, это высыпать лишнюю соль. Странно, что Водоворот не настоял на возвращении тела, наверное, решил, что молодого унесла река. Или ему так сказали.

О, двуличный Кинсэн! Пользуясь своим положением, он служит презренному торговцу, прикрываясь бумагами бакуфу, устраивает собственные мутные дела! Боже, а ведь я ему доверял...

Снова вспомнилась наша первая встреча и те двое, что сопровождали тогда следователя. Негодяи из местных, это они пытались выдать смерть Соана за случайное отравление рыбой-фуку, а потом тащили по ночной Осаке ящик с Сарой-хэби. Тащили к дому своего хозяина, купца Тацугоро. Ныне они мертвы, но, похоже, именно эта парочка следила и за Торой!

Загадкой по-прежнему оставались личины, которые все трое напялили на себя в книжной лавке. И то, каким образом Кинсэн исчез на глазах у стражников. Последнее я списал на огромный опыт следователя и теперь совсем иначе вспоминал предупреждение дедушки Содзё. Главарь в маске Момотаро оказался никаким не колдуном, но крайне опасным преступником!

Больше в Осаке делать было нечего. Я узнал что хотел и даже сверх того. Убедился, что друзья остались друзьями, хоть и ступили на скользкую дорожку. А ещё — вернул злополучный свиток, ставший теперь просто набором причудливых картинок. Главным же было то, что в деле Соана, кажется, всё встало на свои места.

Оставалось придумать, как рассказать обо всём сэнсэю и при этом не выдать товарищей. «Надёжный человек» купца Тацугоро, коварный преступник, Кинсэн должен был предстать перед судом во что бы то ни стало! Прощаясь с Тамаси, я нисколько в этом не сомневался...

***

Надо сказать, за ужином мы засиделись. Об этом напомнил звук колокола, известивший горожан о том, что им пора подумать о грядущем сне. И если для оборотня и невидимки стража и закрытые городские ворота помехи не представляли (парочка решила забрать своё золото этой же ночью), то мне пришлось крепко подумать, как теперь быть.

Тамаси напомнил о Камне во внешней стене Осакского замка и предложил свою помощь. Дескать, путь проторен, способ верный. Я буду ждать снаружи у рва, он проберётся в замок, стащит верёвку покрепче, свесит её в нужном месте и отвлечёт стражу. Мне останется тихонько переплыть ров, подняться к Камню и прильнуть к нему всем телом. Как начну возноситься, верёвку нужно будет просто отпустить: Тамаси подберёт.

Я поблагодарил товарища за заботу, однако решил не испытывать лишний раз судьбу: сегодняшних приключений хватило с лихвой. К тому же при себе у меня имелась бумага с печатями, обещающая полное содействие со стороны властей. С её помощью можно было не только выбраться из города, но и затребовать себе коня. После чего спокойно доехать до горы Коя и воспользоваться другим Камнем, расположенным не в пример удобнее, нежели его собрат в Осаке.

Стоило, правда, немного подумать, как тут же выяснилось, что и этот способ не годится. Коня с собой не заберёшь, а оставить его у монахов значит привлечь к себе ненужное внимание. Просто бросить на горе тоже не выход: скакуна найдут и передадут властям. После чего те займутся поисками юного самурая, который выполнял некое поручение государственной важности и вдруг пропал без вести...

Оставаться в городе на ночь не хотелось: при таком раскладе вернуться в Кофу мне удалось бы только послезавтра к полудню. Я уже начал склоняться к Осакскому замку, но тут на помощь пришёл неутомимый Тамаси — с новым предложением. Узнав о бумаге с печатями, он посоветовал нанять носильщиков, заплатить им, сколько попросят, и спокойно отправляться в ночь. С таким письмом, заверил приятель, стража откроет ворота безо всяких вопросов: люди на государственной службе вольны передвигаться по стране в любое время дня и ночи.

Доводы были неоспоримы. Мысленно отругав себя за то, что не додумался до столь простого решения своим умом, я кликнул хозяина харчевни…

***

Владелец заведения, неприметный худощавый мужчина среднего роста и средних лет, поначалу не переставал кланяться и держался настороженно, однако, выслушав горячую похвалу своим поварам и получив щедрые чаевые, сразу преобразился. Поклоны прекратились, покорно опущенные плечи расправились. Склонённой оставалась голова, но и она теперь выглядела иначе. Коротенький пучок волос на гладко выбритом темени смотрел не на мои чресла, как раньше, а гораздо выше, беспокойно бегающие глаза превратились в довольные щелочки, сосредоточились на рукоятях моих мечей и подёрнулись масляной поволокой. Неуверенная, заискивающая улыбка исчезла, уступив место по-деловому плотно сжатым губам, сквозь которые вслед произносимым мною словам раз за разом прорывалось короткое «хай» [5].

Пока отправленный за носильщиками мальчишка (тот самый, любопытный до моих мечей) отсутствовал, я купил в дорогу немного еды: в харчевне продавали незамысловатые наборы в коробочках — каша из пшена-комэ, кое умники-французы называют коротким словом «рис», горстка мочёных овощей и кусок жареной рыбы. Подумав, решил заплатить за два таких бэнто, этого должно было хватить на остаток пути до Кофу.

Вскоре на пороге появились двое жилистых мужичков со знакомыми посохами. Узнав о том, что их нанимают аж до священной горы Коя, носильщики окинули меня цепкими взглядами, переглянулись и запросили за поездку неслыханные четыре каммона. За позднее время, опасную дорогу, на которой кишмя кишат недобрые люди, а также за то, что возвращаться придётся пустыми и глубокой ночью, когда злодеям тем более не спится.

«Опоздали вы, братцы, — подумалось мне. — На целых полгода!»

За это время я хорошо усвоил и местные нравы, и расценки на самые разные услуги, чтобы не дать провести себя на мякине. Само собой, проснулся и дух осакских предков, помноженный на скромный, но достаточно весомый опыт. Озвучил всё это весьма кстати оживший внутри удалец:

— Насчёт злодеев не беспокойтесь: не одного на тот свет спровадил! На годы мои не глядите: если понадобится, хоть десятерых прикончу, глазом моргнуть не успеете. В бакуфу дела, тем паче ночные, кому попало не поручают!

Пока удалец любовался произведённым впечатлением (носильщики смутились, Тамаси застыл с разинутым от изумления ртом), я вспомнил наставления братьев Куро и Дзюро — вот бы с кем прокатиться ещё разок! — и как можно равнодушнее добавил, что платить больше ста монов за один ри пути не намерен:

— До Ворот на Коя-сан пятнадцать ри, это полторы тысячи монет. Уверен, назад вы двинетесь только утром и не одни, а с кем-то из паломников. Но даже если обратно пойдёте налегке, то только до Сакаи, а там вам точно станет не до скуки. Тем не менее, за возможный «порожняк» накину, так и быть, ещё тысчонку. Плачу серебром...

Продолжил вовремя спохватившийся удалец:

— Поменьше того, что вы, не подумав, запросили, но ведь и мои клинки недёшевы. Обещаю: этой ночью ни один волос не упадёт с ваших голов! Итого — тридцать моммэ. По пятнадцать на брата.

Ровно столько весили монеты, похожие на сплющенные бобы длиной с мизинец, что лежали в моём кошеле ещё с Камчатки. Раньше их было пять, осталось четыре. Я давно выяснил, что за одну такую менялы дают не меньше восьмисот медяков, и что старые гиндама́ в большой цене — в отличие от новых.[6] Удалец не преминул этим воспользоваться:

— Монеты старые, наилучшего серебра, не чета нынешним.[7] Соглашайтесь, парни, до утра вам точно столько не заработать!

***

...Скользнув глазами по развёрнутой бумаге с печатями, старший стражник едва заметно дёрнул головой и встал навытяжку. Крепкая рука ещё возвращала мне письмо, а ворота, не дожидаясь её мановения, уже распахнулись настежь. По обеим их сторонам выстроилась добрая дюжина копейщиков, весь личный состав ночной стражи...

Лиц носильщиков я не видел, но, судя по тому, что их робкий, до сих пор неуверенный шаг сразу за воротами сменился бодрым топотом, а лёгкий каго, несмотря на скорость, совершенно перестал раскачиваться, ответственностью они прониклись сполна. Теперь можно было спокойно поразмыслить над обилием свалившихся как снег на голову новостей...

Мы приближались к Сакаи, когда я задумался о том, что месть бесстрашной мангутки ставит крест на планах моих друзей. Тамаси столько говорил о благах, которые деяния их с Торой товарищества принесут Японии и японцам, что мне вдруг стало не по себе. И хотя я слушал приятеля вполуха, теперь мне не давала покоя мысль о том, что без Тацугоро вся затея с обменом ёкаев на голландские чертежи попросту обречена. С этого мгновения я ёрзал как на иголках, но что делать, так и не придумал.

Не помню, по какому поводу, но Тамаси однажды сказал: «ад полнится благими намерениями». И пояснил, что иногда, делая добро, человек на самом деле совершает зло. Сию мудрость он вычитал в какой-то английской книге.[8] Дескать, то, что хорошо для одних, другим часто несёт страдания и несчастья. Теперь я смог примерить эти слова на себя и своих друзей.

И Тоня, и Тора с Тамаси в своих действиях руководствуются самыми что ни на есть благими намерениями. И сам я, размышляя над тем, как сложились обстоятельства, алчу единственно блага. Для всех, но, видимо, так не бывает. К чему всё это приведёт, чем потом аукнется — непонятно.

Тамаси убеждён, что их затея угодна Господу. Но то же самое можно сказать и о намерениях Тони, хотя вряд ли тануки задумываются о высших силах. В том, что месть мангутки праведна, нет никаких сомнений. Однако волею случая её личный враг, злодей Тацугоро, стал для моих друзей надёжной опорой. Купец, в свою очередь, зависит от преступника Кинсэна, добытчика ёкаев и с некоторых пор моего врага. Опор, стало быть, две. Убери любую, и планы Торы с Тамаси рухнут! Оставь всё, как есть — мечта о Великом Равновесии опять отодвинется, и кто знает, насколько далеко.

Что же делать? Первой мыслью было убедить мстительницу подождать. В корнях священного дерева осталось лежать кимоно бирюзового цвета: Тоня должна была вернуться за ним, как только освободится. Это место мы миновали совсем недавно!

Я развернул носильщиков, но всё оказалось напрасно: мангутка уже забрала своё сокровище. Ну почему я не подумал об этом раньше?

«На всё воля Божья!» — мелькнуло в голове, и мне вдруг страшно захотелось, чтоб так оно и было.

Тетива уже спущена, стрела летит к своей цели. Тоню не остановить, помешать Тамаси мне оказалось не под силу, а судьба следователя уже предрешена. Даже если я промолчу, власти выйдут на след убийцы Соана самостоятельно.

Оставалось уповать на богов — местных, японских, вкупе с буддами. Рука сама собой потянулась к поясу...

«Простите меня, мои верные спутники и добрые защитники! Видите, как всё переплелось? Малая справедливость грозит всеобщему благу. Первое спасает жизни, второе их отнимает. Речь не о людях, но та, что вершит справедливость, перед вами чиста, благо же творится с помощью негодяев. Рассудите, кто прав и решите, нужен ли этой земле пресловутый прогресс? Лучшая доля для одних созданий — за счёт жизней других, ведь и те, и другие одинаково ваши...»

Свет фонаря в руке первого носильщика рассекал тьму впереди, до меня доносились лишь неверные, ломаные лучи. Может, и померещилось, но Эбису с Дайкоку выглядели иначе, чем прежде. Былые беззаботные улыбки исчезли, лица костяных божков, что покоились у меня на ладони, странно осунулись, словно оба пребывали в глубокой задумчивости. Чело Дайкоку омрачала печаль, лик Эбису тоже потускнел. Видать, с непростой задачей столкнулись. А может, они совещались сейчас с другими ками, коим, как известно, несть числа. Что-то решат японские боги?

Что ж, пока там, наверху, советуются, стоит подумать о себе. Как встретят меня в замке? Простят ли самовольную отлучку?

Разжав ладонь, я сунул руку за пазуху — проверить, на месте ли заветный свиток. Хвала Господу, вещица никуда не делась, однако на душе всё одно было неспокойно. Победителей, конечно, не судят, но ведь из каждого правила бывают исключения...

***

Примечания:

1. Уже на рубеже XVI—XVII веков (ок. 1600 г.) слово «прогресс» в европейских языках обретает значение «движения к чему-то лучшему, продвижения по пути развития или совершенствования».

2. Изобретения агронома Джетро Талла (1674—1741), в частности, экономичная ря́довая сеялка (1701) и, позднее, конная мотыга, во многом обеспечили успех т.н. Британской аграрной революции.

3. Исследования, проведённые Робертом Гуком (1635—1703) с помощью изобретённого им морского барометра, «предсказывающего» штормовую погоду, ознаменовали новый этап в развитии метеорологии.

4. В книге «Astronomia Europea» (1687) миссионера-иезуита Фердинанда Вербиста (1623—1688) описывается паровая тележка, якобы построенная им для детей китайского императора, и впервые используется слово «мотор» в значении двигателя.

5. Хай — да (яп.) В зависимости от ситуации может нести смысл, аналогичный «так точно», «слушаюсь».

6. Серебряные монеты «гиндама́» отливались в виде мелких слитков от 1 до 10 моммэ (1 моммэ — 3,75 г), не имели ни номинала, ни определённого стандарта и оценивались исключительно по весу.

7. Содержание серебра в монетах образца 1601 года (т.н. «монетах годов Кэйтё») составляло более 80%, в монетах 1695 года — 64% и далее неуклонно снижалось.

8. Полная цитата: «Ад полнится добрыми намерениями и желаниями». Из «Jacula prudentium» (1652), сборника пословиц и афоризмов, составленного английским священником Джорджем Гербертом (1593—1633). По одной из версий, отсюда происходит позднее выражение «Благими намерениями вымощена дорога в ад».

Глава 31. Вернуться к началу

8-й день 8-й Луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Далее на юг, затем на восток, после на запад и снова на восток.

Ворот на въезде в Сакаи не было, только рогатки на дороге, возле которых скучала пара немолодых копейщиков. Старший, если таковой и имелся, отсутствовал, и я самонадеянно решил, что много времени проверка не займёт. Не тут-то было: эти двое бдели за восьмерых, а обязанности начальства выполняли одновременно!

Мой пропуск-тэгату проверяли в четыре руки, едва не пробуя дощечку на зуб, после чего долго и придирчиво сличали имя на ней с тем, что стояло в письме. Ровно то же самое повторилось и на выезде, правда, там бдели трое молодых. Старший смены, совсем юный на вид воин, даже попытался устроить мне допрос, однако содержание письма быстро охладило пыл ретивого начальника.

С такой стражей портовый город мог спать спокойно, чего никак нельзя было сказать обо мне. Стоило Сакаи остаться позади, как в голову начали лезть нехорошие мысли. Опрометчиво пообещав носильщикам защиту, в глубине души я опасался встречи с разбойниками!

С шайкой Князя мы едва справились втроём, причём Укон в той схватке погиб, пусть потом и ожил. Меня, если что, воскрешать некому и нечем, а значит, полагаться можно только на себя. Но ведь не зря говорят, что один в поле не воин. Что я смогу один против десятерых? Схватки с птицелюдьми не в счёт, отчаянный прорыв в замок Кофу тоже. Ни там, ни там никто не собирался меня убивать. А что на уме у местных разбойников, известно: душегубы, они везде душегубы...

Удивительное дело: до сих пор я как-то не задумывался о собственной жизни, а теперь вот начал. Однако вовсе не трусость была тому причиной. Скорее, осторожность — с некоторых пор меня не отпускало странное чувство: коли не доберусь до Кофу, случится что-то ужасное!

К счастью, лихие люди были заняты своими делами где-то в другом месте. Нам не встретилось ни единой, даже законопослушной, души, только редкие огни костров в придорожных кустах время от времени напоминали о незадачливых путниках, которых ночь застала в пути.

Вскоре исчезли и костры. Дальнейший путь запомнился почти кромешной тьмой: молодую луну заволокло тучами, перестал помогать и без того слабый фонарь. Выручало то, что дорога была ровной, ухоженной и, по всей видимости, хорошо знакомой носильщикам. Только на последнем отрезке, там, где она пошла в гору через лес, всё больше напоминая широкую тропу, мужички решили поберечься. Из-под каго была извлечена — экая рачительность, ведь до последнего берегли! — пара отличных факелов, и дело сразу пошло веселее...

У Ворот мы расстались. Получив обещанную плату, носильщики, не скрывая радости, принялись обустраиваться на ночлег. А я двинулся дальше, к заветному Камню, в который уже раз мысленно благодаря здешних монахов за то, что им не пришло в голову отгородиться от мирской суеты глухой стеной.

Врата Нандаймон не запирали на ночь, у них не было створок. Не было и сторожей: врата скромно обозначали вход на священную гору. По замыслу создателей, они лишь внушали людям необходимое благоговение и указывали правильный путь. Обойти величавое сооружение не составляло труда, но я поднялся по ступеням, шёпотом поздоровавшись с деревянными стражами.

Исполины со зверскими лицами, Агё и Унгё. Вспомнив свой испуг при нашей первой встрече, я улыбнулся. Ничего плохого японские истуканы мне до сих пор не сделали, скорее наоборот. Бояться стоило людей, но вокруг всё словно вымерло. Вдохнув полной грудью ночную прохладу, я шагнул вперёд...

***

...Чем ближе становился Кофу, тем беспокойнее делалось на душе. Заметно окрепший за эти дни Уголёк (чем же его кормили — неужто персиками?) задорно скакал по дороге, пугая своей статью и крутыми боками бесчисленных поутру путников. Люди молча кланялись, вслед нам неслось только завистливое фырканье малорослых сородичей Уголька, гружёных поклажей сверх всякой меры. В другой раз я бы немало собой погордился, но сейчас было не до того.

Впереди ждала встреча с сэнсэем, вряд ли приятный разговор и, главное, неизбежный рассказ о том, где меня носило. Если с первой его частью я давно определился (свиток украли залётные ёкаи, их удалось выследить, похищенное отбить — поди-ка проверь!), то со второй было сложнее.

Выбор, конечно, имелся. Между плохим и плохим. Рассказать, что мне известно о следователе Кинсэне и тем самым ускорить его поимку — или промолчать, чтобы выиграть немного времени для друзей.

Что хуже: предать господина или подвести товарищей? Первый меня облагодетельствовал, вторые не раз выручали из беды. С тем, что в обоих случаях я остаюсь не в ладах с собственной совестью, уже ничего не поделать. Долг и честь, такие одинаковые — и такие разные...

У каждой из сторон своя правда и совершенно благие намерения. На одной чаше весов покойный Соан, на другой — мёртвые ёкаи. А держит эти страшные весы проклятый Кинсэн!

— Неверные то весы, внучек! — раздалось за спиной. — Верные ты видел, нешто забыл?

Оборачиваться я не стал, лишь горько мотнул головой:

— Не забыл. Только это другое. Тебе, дедушка, не понять: ты никогда никому не служил!

— Обижаешь... Сколько себя помню, столько и служу! Не людским правителям, но родной земле: главнее её никого нет.

— Твоими бы устами да мёд пить... Скажи лучше, что делать, когда сам с собой не в ладах? Что мне выбрать, долг или дружбу?

— Мёд я люблю, это верно. Насчёт прочего скажу: не о том печалишься! За суетными мыслями ты о главном забыл. Ну да ничего: вернёшься, откуда начал, разом вспомнишь! Тогда всё само собой образуется...

— Где же оно, это место? — прошептал я, зная наперёд, что ответа не будет.

***

Оба наставника встретили меня у входа во дворец. Ямамото почему-то был в боевом облачении и при оружии, только шлем держал подмышкой.

— Ты как нельзя вовремя, Сабуро! — голос Годзаэмона прозвучал непривычно строго и в то же время будто бы с облегчением. — С докладом, однако, придётся повременить...

Я соскочил с коня. Спрятал очки, достал свиток и, припав, как положено, на колено, со склонённой головой двумя руками протянул искупление своих грехов вперёд. Словно щитом заслонился...

Сэнсэй принял это как должное, не выказав ни радости, ни удивления. Просто спрятал свиток в рукав, развернулся и уже на крыльце бросил короткое:

— Поступаешь в распоряжение господина Ямамото!

Когда он скрылся в дверях, я недоуменно уставился на начальника замковой стражи. Тот тоже был краток:

— Сбор здесь же, к Часу Лошади[1]. Доспех обязателен, не забудь про шлем. Очки оставь, не понадобятся. Лук и стрелы получишь в оружейной, еду — у повара. Если конь устал, смени на любого другого. Выдвигаемся незамедлительно, подробности позже...

Менять коня не было нужды: Уголёк выглядел прекрасно, надо было только его напоить. Так я и сказал. В ответ услышал:

— Предоставь это мне, а сам поторопись!

Господин Ямамото указал глазами на дворцовые двери, взял Уголька под уздцы и повёл в направлении конюшен.

Доспехи? Лук? Часом, не на войну идём? Теряясь в догадках, я посмотрел на небо. Выходило, что времени на сборы немного: светило стояло совсем высоко. Что же здесь произошло?

Размышлять пришлось на ходу: нужно было успеть в три места разом...

***

Лук мне выдали хорошо знакомый: с ним я упражнялся ещё с весны. Подобран по росту, тетиву менял лично, незадолго до отъезда. Надеюсь, и краснеть особо не придётся: ябусамэ́ у меня давно получается, а на последнем занятии впервые худо-бедно справился и с касагакэ́.[2] В обычной, правда, одежде и попадал через раз, но всё равно это был успех!

Вручив мне туго набитый колчан, старый оружейник заверил, что все стрелы боевые, правильной длины и пожелал «удачной охоты». Я удивился, дескать, что за охота такая, на которую ездят в воинском облачении? Вместо ответа старик лишь хитро улыбнулся.

На поварне загадок стало ещё больше. Вместо ожидаемых коробок с бэнто я получил особую походную перевязь. Точно такие были у сотни Кинсэна, когда мы ездили на Солёную реку: длинная лента с округлыми кармашками, сшитая из прочной белой ткани. Из белой — чтобы содержимое меньше нагревалось на солнце. Воины из Эдо в шутку называли эти перевязи «чётками».[3] Кармашки, когда полные, и вправду на большие бусины смахивают, вот только столичные самураи хранили в них мешочки с сухой кашей хо́си-и́и, мне же повар выдал нечто, завёрнутое в широкие зелёные листья. Девять свёртков (ровно по числу карманов), каждый величиной с мужскую ладонь, а более — ничего.

Сухая каша вещь в походе незаменимая. Весит мало, долго не портится, готовится быстро: только кипятком залить и чуток подождать. Варят её прямо в шлемах: собственными глазами видел, как воины на привале бросали жребий, кому воду кипятить.[4]

Тут одно из двух: либо я слишком припозднился, и каши не хватило, либо умный повар просто пожалел мой шлем, дорогой харикакэ́-кабуто́[5], местами даже золочёный. Такой на огонь ставить нельзя: украшение в виде клюва сокола сгорит, а позолота оплавится. Непонятно, правда, как повар о шлеме узнал. Верно, служанки разболтали, больше некому. Ох уж эти женщины!

А может, всё куда проще, и в свёртках — рыба? А что? Ещё недавно меня ею каждый день баловали! Не веря такому счастью, я схватил один из свёртков...

Нет справедливости на свете! Внутри обнаружился бурый брусок непонятно чего. На вид как заморское мыло, только запах не шибко приятный. Эй, а это точно едят?

Повар уже ушёл, пришлось ловить поварёнка: как раз один мимо пробегал. Не сразу сообразив, чего от него требуют, мальчишка пояснил, что свёртки эти зовутся акума́ки, и, когда спешишь, лучше еды нет:

— Прямо так жуют! Хоть на ходу, хоть в седле. Запах немного непривычный, да и вкуса никакого, зато одна штука целый ужин заменяет! Говорят, сацумцы придумали, а наши уже у них переняли...[6]

На вопрос, нельзя ли получить вместо подозрительных акумаки немного вяленой рыбы или чего другого, поварёнок только головой замотал. Сослался на приказ «господина временного управляющего», сказал, что еда всем воинам выдана одинаковая, извинился, поклонился и был таков.

Ай да Годзаэмон! Наверняка в очередной книжке про эти акумаки вычитал, а сам, небось, и не пробовал! Ладно, если что, жевать буду зажавши нос и запивать почаще... Ещё раз мысленно попеняв сэнсэю, я повесил перевязь на шею (воины из Эдо так носили) и поспешил во дворец. По дороге, дабы не запамятовать, раз за разом перечислял в уме, что ещё осталось сделать. Взять доспехи, не забыть югакэ́, особую рукавицу с перстами, без которой из лука не постреляешь, переодеться в чистое и хотя бы умыться с дороги...

***

Мы действительно ехали на охоту. Вернее, неслись во весь опор, отчего путники, бредущие впереди, расступались к обочинам, едва заслышав топот двух сотен копыт. Навстречу нашей полусотне из Эдо спешил ещё один такой же отряд, и всё это войско было отправлено на поимку одного-единственного человека! Бывшего следователя, а ныне особо опасного преступника.

Когда я услышал до боли знакомое имя, то не поверил своим ушам, ведь Кинсэн сейчас был в Осаке! Сказать об этом значило бы вызвать ненужные подозрения. Пришлось промолчать, ну а вскоре всё прояснилось.

Руководил отрядом господин Ямамото, однако двигались мы с ним в самом хвосте, подальше от чужих ушей. Поварёнок не соврал: у каждого самурая поверх облачения висела такая же белая перевязь, что и у меня. Судя по очертаниям кармашков, в них были те же свёртки-акумаки. Не стал исключением и Ямамото. Свои «чётки» он, правда, повязал поверх пояса. Так было удобнее, но примеру старшего больше никто не последовал. Воздержался и я, спрашивать же разрешения поостерёгся.

Ехать в доспехах поначалу было неудобно, но вскоре я освоился, и даже шлем на голове перестал мешать: моим вниманием целиком завладел наставник, который на полном скаку делился последними новостями.

...Мою записку обнаружили поздно, к тому времени его человек уже покинул город. Столичный отряд лазутчик настиг только заполночь: усмирители водяных остановились у Обезьяньего моста. Как и предполагалось, людям и особенно коням требовался отдых...

«Надо же, — подумал я. — Не сверни Тоня тем вечером к реке, мы бы снова с Кинсэном повстречались!»

Впрочем, зверушка наверняка почуяла бы скопление вооруженных людей, а привлекать к себе внимание самураев, пусть и знакомых, мне было не с руки. Но с чего вдруг теперь все решили, что Кинсэн опять где-то в этих краях, когда он совсем в другом месте?

— Дождавшись утра, мой человек проследовал за отрядом до Эдо, — продолжал Ямамото. — Всё это время он держался на расстоянии, но ни на миг не упускал Кинсэна из виду. Тем не менее, ни малейших признаков того, что следователь держит при себе свиток, заметить не удалось. Теперь мне понятно, почему. Зато обнаружилось нечто иное...

Внимание лазутчика привлёк необычный ящик, притороченный к седлу Кинсэна. День выдался солнечный, и, когда солнце начало припекать, следователь извлёк из своей котомки белое полотнище, коим тщательно, в несколько слоёв, обернул ящик, а поверх ещё и набрызгал воды. Стало ясно, что его беспокоит сохранность содержимого.

— В Эдо пришлось спешиться: мой человек не имел соответствующего разрешения. Однако город он знает как свои пять пальцев и сумел проследить за Кинсэном до самого конца!

Расставшись с отрядом, следователь направился на службу в Бугё-сё[7], но не сразу, а наведавшись прежде к кому-то, жившему неподалёку.

Выяснить, кто владелец дома, куда первым делом заглянул Кинсэн, оказалось несложно — хозяина, крупного чиновника на должности матика́та-ёрики [8], знала вся улица.

— Улица-улицей, а вот я его имя запамятовал! — вздохнул Ямамото. — Ну да немудрено: слышал всего пару раз. Главное, он — непосредственный начальник Кинсэна! И тот ящик, укутанный в белое, остался у него!

На этих словах я насторожился, хотя до сих пор слушал вполуха: в отличие от господина Ямамото, мне было известно, что за ценный груз вёз с собой следователь.

Ну конечно! В Осаку приплыл кто-то другой, тот, кому Кинсэн передал ящик с мёртвым каппой! Значит этот кто-то и есть «надёжный человек» купца Тацугоро! Судя по рассказу портовой кошки, схожий со следователем ростом и статью. Так может, и учителя Соана убил он, а не Кинсэн?! Но если последний невиновен, почему приказано его изловить?

Пока я соображал, как лучше об этом спросить, господин Ямамото ещё раз меня озадачил:

— Дальнейшее наблюдение за Кинсэном ничего не дало, а после того, как тот прибыл, наконец, на службу, и вовсе потеряло смысл. Пробраться в Бугё-сё мой человек мог, но только тайком. Отдавать ему подобный приказ никто, разумеется, даже не думал, и он вернулся обратно. А у нас тем временем началось такое...

***

После некоторого затишья события в Кофу стали стремительно развиваться. За день до возвращения лазутчика пришли новости из Осаки. То, что Его Милость доверил Годзаэмону читать в своё отсутствие сообщения голубиной почты, я уже знал. В этот раз сэнсэй, пробежав глазами письмо от градоначальника Оты Ёсихиро, схватился за голову.

... Ёрики Маэда, что вёл дело об убийстве Соана, приказал подчинённым просмотреть отчёты городской стражи, а также донесения соглядатаев за пять дней, что предшествовали гибели учителя. Искомыми предметами были названы любые упоминания о «рослом мужчине из воинского сословия, крепкого сложения, который был замечен в сопровождении двух простолюдинов мужеского полу», а также об «украденных либо утерянных свитках, рукописях, картинах, рисунках и тому подобных вещах из разряда ценных».

Изучив выписки, сделанные подчинёнными, Маэда остановился на трёх донесениях. В двух упоминались одни и те же лица, подходящие под описание. Самурай с двумя слугами покинул город через Тамаэба́си[9] ранним вечером в день гибели Соана. Спустя несколько часов все трое вернулись назад по тому же мосту. Несмотря на ночное время, страже пришлось их пропустить: основанием стала предъявленная бумага о чрезвычайных полномочиях.

— Это был Кинсэн! — воскликнул Ямамото. — Двое, что его сопровождали, несли некий тяжёлый груз в виде большого ящика. В отчёте особо отмечено, что содержимое осталось неизвестным, дескать, в той же бумаге ясно говорилось, что вещи предъявителя досмотру не подлежат! Можешь себе представить? Я, сколько служу, ни о чём подобном даже не слышал!

Прочитав имена, следователь Маэда быстро навёл справки. Выяснилось, что некто Кинсэн Катаро, чиновник по особым поручениям, действительно был направлен приказом бакуфу в помощь известному осакскому купцу Ёдоя Тацугоро.

— Как ты уже понял, бумаги Кинсэну выписывал его начальник, тот самый матиката-ёрики! Из Осаки пишут, что участок, куда ходил Кинсэн с двумя подручными, новое приобретение Тацугоро. Купец собирается строить там склады: расширяет свои владения. Это прямо напротив острова Наканоси́ма, которым уже владеет его торговый дом.[10] В непосредственной близости новый зерновой рынок, так что место очень выгодное, на берегу реки, хоть сейчас ставь причалы! Правда, болотистое, кое-где настоящая топь. До Тацугоро за этот участок никто не хотел браться, поэтому разрешение он получил без труда. Денег на осушение не жалеет, работы идут днём и ночью...

— Не понимаю, какое это имеет отношение к смерти Соана? — спросил я, с неожиданной радостью отметив, что ни о Саре-хэби, ни о её яйцах власти пока не узнали. — Вы сказали, что сообщение срочное. Срочные ведь короткие, а это похоже на подробный отчёт. Насколько я знаю, такие доставляют гонцы. Что же заставило господина Оту использовать голубя?

— Ты прав, Сабуро: в этот раз птица принесла не одну-две записки, как обычно, а целый ворох. Да, похоже на отчёт, но осакцам было важно показать весь ход расследования. Они пришли к выводу, что нашего Соана убил не кто иной, как Кинсэн! Именно поэтому мы за ним и едем!

***

Господин Ямамото продолжил рассказ. Чем дольше я слушал, тем отчётливее понимал, какую огромную работу проделал ёрики Маэда. Он и в нашу первую встречу поразил своей наблюдательностью, а теперь, когда прямо на глазах из разрозненных сведений волшебным образом складывалась цельная и, главное, верная картина, чутью осакского следователя оставалось только позавидовать!

Третья выписка, ничем на первый взгляд, не примечательная, оказалась ключевой. Именно с её помощью Маэде удалось распутать весь клубок и доказать вину Кинсэна в смерти учителя Соана!

...Обычный вечерний обход одной из улиц. Единственное происшествие отражено в отчёте старшего стражника десятком скупых строк. Нарушение общественного порядка. Громкая брань, рукоприкладство (удары в живот). Зачинщиков двое, оба успели скрыться. Требовали вернуть некий свиток. Место происшествия: у входа в мастерскую. Пострадавший — её хозяин, некто Морио́ка Ганбэ́й, краснодеревщик-кара́ки[11]. Утверждает, что обидчиков видел впервые, ни о каком свитке не знает. Возможно, его с кем-то перепутали. Личность подтверждена.

Число указывало, что всё случилось за день до убийства Соана, и Маэда приказал доставить к нему книжника Касая и того самого Ганбэя. На очной ставке Касай опознал продавца свитка с ёкаями. Отпираться краснодеревщик не стал и признался, что свиток нашёл на улице, указал и точное место. На вопрос, не появлялись ли снова те двое, ответил отрицательно. Добавил, что перед встречей с покупателем заметил за собой слежку, однако после того, как сделка состоялась, его больше никто не беспокоил.

Запоздалым раскаяниям Ганбэя следователь не поверил, но и наказывать нечистого на руку горожанина не стал, ведь о пропаже свитка так никто и не заявил. Отпустив краснодеревщика с миром, Маэда лично посетил указанное тем место и заключил, что дорогая вещь могла появиться там только из богатого соседнего дома, вернее, из беседки за лёгким заборчиком на краю необычно высокого каменного основания. Скорее всего, лёгкий свиток сдуло оттуда ветром. Дом с садом почти целиком занимали одну сторону тихой улочки. Напротив тянулась длинная глухая стена, слишком высокая, чтобы через неё могло что-то случайно перелететь.

Усадьба за стеной вот уже полгода как пустовала: после смерти владельца, богатого торговца шёлком, наследники выставили её на торги. А в доме с беседкой жил знаменитый Ёдоя Тацугоро. Люди, связанные с этим купцом, обнаружились в недавних изысканиях Маэды и по описанию как нельзя лучше подходили под тех троих, кого видели вместе с покойным Соаном свидетели-мальчишки, удившие рыбу у моста Синсайбаси.

Рослый крепкий воин с парой ушлых подручных. Показания краснодеревщика касательно незнакомцев, что били его, требуя вернуть свиток, в точности повторяли слова мальчишек. Более того, рост и сложение негодяев совпадали с внешностью грабителей, покончивших с собой в книжной лавке — этих Маэда видел собственными глазами.

Единственным самураем, бывшим в эти дни в распоряжении купца Тацугоро, оказался приезжий из Эдо, Кинсэн Катаро. Стража на мосту Тамаэ записала также имена его спутников. Выяснилось, что оба числились приказчиками торгового дома Ёдоя, были уволены (явно задним числом) в день убийства Соана, после чего исчезли. Круг таким образом замкнулся, и Маэда решил доложить об итогах расследования выше.

— В письме Ота Ёсихиро просит у нашего господина содействия, — ухмыльнулся Ямамото. — Поистине, что-то неладно в государстве, если целый мати-бугё не решается допросить пусть богатого, но простолюдина! Выходит, этот Тацугоро и есть настоящий хозяин города...

***

Письмо осакского градоначальника Годзаэмон незамедлительно переслал голубиной почтой в замок Эдо, для пущей надёжности отправил и конного гонца. Его Милость быстро откликнулся новой птицей, а вчера вечером в Кофу прибыл верховой с письмом-приказом: подготовить к утру полсотни воинов и срочно выдвинуться в указанное место.

— И ещё столько же спешит из Эдо? — грохот копыт по настилу очередного моста вынуждал кричать. — Не много на одного преступника?

— Боюсь, что маловато, — откликнулся Ямамото, когда мост остался позади. — Ты знаком с Кинсэном, но вряд ли представляешь, что это за человек...

До вчерашнего дня в Кофу этого не знал никто, да и для Его Милости справка о деятельности ёрики Кинсэна Катаро стала откровением, о чём сам князь открыто написал в письме.

Решение принимал лично Его Светлость сёгун. После беседы с нашим господином правитель распорядился допросить Кинсэна и его прямого начальника. Выяснилось, однако, что обоих нет в городе: первый только что отбыл в какую-то глухомань на очередное задание, второй уплыл в Осаку на корабле «Анрю-мару». Допрос начальника решили отложить до его возвращения, подчинённого же было приказано незамедлительно задержать и доставить в Эдо: Кинсэн пользовался большим уважением сослуживцев, и сёгун справедливо опасался, что подозреваемого могут предупредить.

Подняли бумаги — просто, чтобы понять, где его искать. Показать их чиновники бакуфу согласились только личному порученцу Его Светлости, нашему князю, второму человеку в государстве, судя по всему, отказали. Тут-то и обнаружилось, что Кинсэн не просто следователь по особо важным делам, а главный знаток ёкаев во всём управлении!

— И не какой-то там книжный червь, а многоопытный переговорщик и вдобавок ко всему знатный боец, — добавил Ямамото. — Можно сказать, истребитель чудовищ! На счету Кинсэна десятки дел, едва ли не каждое второе завершалось убийством той или иной твари. Причём расправлялся он с ними всегда собственноручно, часто даже помощников не брал. Кабаны-людоеды, лисы-оборотни, нежить навроде пожирателей трупов... Там даже демон с какого-то острова упомянут — никогда бы не поверил, что о́ни ещё существуют! Кинсэн убил его в одиночку, и случилось это всего лишь год назад. Вот и представь, на что способен этакий головорез...

Далее выяснилось, что в Осаку, к купцу Тацугоро, следователя отправляли без согласования с руководством бакуфу, простым приказом непосредственного начальника. По сути, незаконно — в отличие от той же поездки на переговоры с каппами, где всё было сделано в соответствии с уставом. Кинсэн таким образом становился соучастником должностного преступления. И если в деле Соана он пока был подозреваемым, то данное деяние неизбежно влекло за собой служебное расследование, а до этого — прекращение полномочий в должности ёрики.

— Хорошо, что нынешнее поручение Кинсэна выправлено как положено! — услышал я далее. — Теперь мы точно знаем, где его искать!

Кровожадные кицунэ в горах за Обезьяньим мостом вновь напомнили о себе не далее, как месяц назад. Затем ещё и ещё, последний раз на прошлой неделе. За это время жертвами оборотней стали девять человек. Шесть местных крестьян, один торговец-ботэфу́ри[12] и двое травников из Эдо.

«А ведь я был совсем неподалёку! — мелькнуло в голове. — Мог бы кому-нибудь помочь, да, видать, не судьба...»

Поочерёдная гибель травников переполнила чашу терпения властей: с прошением как можно скорее навести порядок в данной местности к ним обратились известные в столице торговцы снадобьями, а также врачи из числа окуи́си[13]. Оказалось, что какая-то очень редкая, но крайне необходимая им трава произрастает именно в тех горах. Разбираться с лисами отправили, разумеется, Кинсэна.

Вспомнились слова Тамаси: «Девять хвостов это вряд ли, но два точно будут». Выходит, и Сару-хэби Кинсэн убил не случайно. И мёртвого каппу вёз вовсе не для отчёта перед властями...

— Все убийства произошли на одной и той же горной тропе, — пояснил Ямамото. — Точнее, на одном из её участков. Примерно там, где господин впервые встретил тебя...

— Вон оно что! Так я нужен для того, чтобы указать место?

— Нет, его знают и без тебя: в голове отряда пара воинов из тех, кто сопровождал тогда господина. Ещё двое ведут столичный отряд. Через гору тянется единственная тропа, наша задача — подняться до нужного места, оцепить его и прочёсывать лес волна за волной, до тех пор, пока не обнаружим Кинсэна. Мы делаем это со стороны Сарухаси. Самураи из Эдо — с другой стороны горы...

— А в чём тогда заключается моё участие? — спросил я. Признаваться, что лес для меня (пусть и камчатский) сродни второму дому, отчего-то не хотелось.

— Ты нужен для переговоров с лисами, Сабуро, — раздалось в ответ. — Никто не знает, как повернётся дело, если Кинсэн уже успел кого-то убить. Таков приказ господина!

***

За Обезьяньим мостом, там, где начиналась тропа, отряд остановился. Ямамото приказал всем спешиться, сам же остался в седле.

«Часа через четыре начнёт смеркаться, — подумал я. — Примерно столько же у меня ушло ночью, чтобы добраться сюда от Камня. Днём и верхом раза в три быстрее, но времени всё равно в обрез. Успеем ли?»

Я покосился на Ямамото, тот определённо чего-то ждал, но был при этом совершенно спокоен. А мне вдруг стало не по себе: вспомнились слова Большого Тэнгу: «Вернёшься, откуда начал, разом вспомнишь!»

Неужели здесь? На другом краю широкого луга темнели стены Зачарованной Усадьбы, ворота были закрыты. Я присмотрелся к остальным: никто не обращал на усадьбу никакого внимания. Только господин Ямамото неотрывно смотрел в ту сторону, но и он, кажется, ничего не замечал, глядя куда-то поверх черепичных крыш...

Сегодня мне уже довелось побывать в этих местах. И вот я вернулся назад. Не на это ли намекал дедушка Содзё?

***

Примечания:

1. Час Лошади — 11:00—13:00

2. Ябусамэ́ и касагакэ́ — две основные дисциплины в конной стрельбе из лука. В первой всадник стрелял на скаку по достаточно крупным мишеням и с одинакового расстояния, во второй мишени были меньше и сложнее, стрелять в них приходилось, также не останавливая лошадь, но с различных дистанций и под разными углами.

3. Речь идёт об одном из способов переноски воинами походного рациона, «утига́и-букуро́» (яп. «мешок для пайков» (букв. «сухого риса»), когда пайки заворачивали в широкую и длинную ленту из хлопка, перевязывая дневные порции узлами. В эпоху Эдо появляются перевязи, разделенные на карманы-секции. Из-за визуального сходства с бусинами на монашеских чётках за ними закрепилось название дзю́дзу-утига́и (яп. «пайки в виде чёток»).

4. Недорогие шлемы дзинга́са в виде широкополой шляпы, ранее бывшие атрибутом формы пехотинцев-асигару, в эпоху Эдо стали носить и конные самураи. Дзингаса делались из различных материалов, в т.ч. и из тонкого железа. Такие шлемы действительно использовали в походах для приготовления пищи.

5. Харикакэ́-кабуто́ — разновидность «статусных» самурайских шлемов с дополнительным декоративным украшением из покрытого лаком аналога папье-маше (яп. харикакэ) на деревянной основе.

6. Изобретённые в самом конце XVI века в княжестве Сацума, «пироги» акума́ки быстро вошли в походный рацион воинов других княжеств. Преимущества нового продукта были очевидны: простой способ приготовления (клейкий рис, завёрнутый в листья бамбука, замачивали на сутки в щелоке), относительно длительный (около недели) срок хранения и отсутствие надобности в дополнительной обработке. Листья бамбука образуют мягкую съедобную корочку, которая не даёт рисовой начинке развалиться. Почти безвкусные и немного горьковатые акумаки в описываемый период ели просто подсоленными. В настоящее время это традиционная сладость префектуры Кагосима (основной продукт вымачивают в меду, либо добавляют сахарную пудру).

7. Бугё-сё — управление городского магистрата. В Эдо их было два, Северное и Южное. Несмотря на название, в юрисдикцию обоих входил весь город, разница заключалась в том, что магистраты занимались судопроизводством на ротационной основе «месяц через месяц».

8. Матика́та-ёрики — в магистратах Эдо особый чиновник, старший следователь, в обязанности которого входил общий надзор за деятельностью следователей-ёрики.

9. Тамаэба́си — один из главных мостов на северной границе Осаки в её тогдашних пределах.

10. Наканоси́ма — небольшой (3 км на 300 м) остров в дельте реки Ёдо, освоенный торговым домом Ёдоя. В непосредственной близости (через судоходную протоку) с 1697 года находился главный рисовый рынок страны, Додзима. В начале XVIII века этот район непрерывно расширялся, здесь строили всё новые и новые склады и причалы для транспортировки риса в Эдо и другие места. Вскоре здесь возникнет первая в мире фьючерсная биржа.

11. С конца XVII века Осака становится центром производства мебели из ценных пород импортной древесины-кара́ки (яп. букв. «китайское дерево»): палисандра, эбена, китайской айвы и др.) Такая мебель (яп. кара́ки-сасимо́но) собирается без использования гвоздей или шурупов и отличается гладкими как зеркало лаковыми поверхностями.

12. Бoтэфу́ри — продавец, торгующий вразнос, коробейник.

13. Окуи́си – врач высокого ранга, которому дозволялось лечить высокопоставленных лиц.

Глава 32. Под маской героя

Тот же день. В окрестностях Обезьяньего моста

В небе над горой возникла яркая точка. Не успел я и глазом моргнуть, как на её месте набух большой жёлтый шар. Мгновение спустя шар разлетелся во все стороны красивыми рыжими каплями.

Ва́би, «японские огни».[1] Есть такое и в других краях: у голландцев это фейерверк, «огненная работа», у русских же — «огни потешные», потому как стреляют ими на потеху честному люду. Отец сказывал, царь Пётр больно охоч до этой забавы. О тех огнях я знаю лишь понаслышке, зато здешних уже успел насмотреться. В Японии их запускают по праздникам и другим торжественным случаям.

«Местные что-то отмечают!» — сама собой родилась догадка, однако продолжения не последовало.

— Пора! — громко крикнул Ямамото. — По коням! Проводникам занять свои места!

Так это нам знак подали? Лихо, ничего не скажешь![2]

Всадники споро вытянулись гуськом: ехать парами не позволяла ширина тропы. Меня наставник поставил замыкающим.

— Если понадобишься, то только в конце, — пояснил он вполголоса, прежде чем ускакать вперёд. — Это не всё: доберёмся до места, приставлю к тебе охрану. Не удивляйся и не перечь! Преступник крайне опасен, случись что с тобой, мне не сносить головы...

Охота на Кинсэна началась. Воины не скрывали радостного возбуждения. Дождавшись, пока вся полусотня ступит на тропу, я пристроился, как было велено, в хвосте и прислушался к себе. В голове царила звенящая пустота.

Я вернулся туда, откуда начал, но так ничего и не вспомнил. Прощальный взгляд, брошенный на Зачарованную Усадьбу, ничего не изменил. Подумав, я снял тяжёлый шлем и водрузил его на луку седла. Ещё раз с надеждой обернулся назад, но усадьба уже скрылась из виду...

***

Ехать предстояло долго, смотреть вперёд было скучно: доспехи воинов не отличались разнообразием, крупы коней — тоже. Так что я больше вертел головой, глядя по сторонам.

Малахит травы, смарагд[3] листвы и бирюза мха на валунах, то и дело проплывавших мимо в окружении бесконечных кустов, быстро перестали радовать глаз, превратившись в огромное лоскутное покрывало. Лоскуты отличались оттенками, но это ничего не меняло. Всюду господствовал зелёный цвет. Зелень, зелень, зелень. Зелень на любой вкус, и ни одного, даже захудалого, цветочка!

«Что ж, — подумал я. — Это даже хорошо. Ничто не отвлекает, пока едем до цели, самое время поразмышлять!» Собраться с мыслями, впрочем, не вышло: где-то впереди раздался грозный рык, тут же перешедший в истошный лай. Невесть откуда взявшаяся собака всполошила всю округу: с ближайших деревьев стаями разлетелись птицы, а немного погодя лаю принялись вторить лесные обезьяны. Этих вроде бы было две: одна то ухала, то визжала, вторая, наоборот, визжала, а затем ухала, словно передразнивая товарку.

Лай, визг и уханье не прекращались ни на мгновение. Собака, судя по звукам, двигалась вместе с нами, прячась в кустах слева от тропы, и убегать не думала. Обезьяны верещали где-то то впереди. Сосредоточиться на важном никак не удавалось, и я отвлёкся на Уголька, мысленно пытаясь его «разговорить». Пару раз, хоть и не надолго, у меня уже получалось.

Конь, однако, был занят: справа вдоль тропы росли какие-то особо вкусные кусты, и он на ходу объедал с них листья. Громкий жадный хруст говорил о том, что останавливаться Уголёк не собирается.

«Ешь-ешь, — усмехнулся я про себя. — Скоро кусты закончатся, впереди целый лес одинаковых деревьев-су́ги, где так темно, что даже трава не растёт. Там-то мы с тобой и побеседуем!»

В ответ Уголёк то ли фыркнул, то ли чихнул, отвернулся от кустов и встал как вкопанный, продолжая издавать те же странные звуки.

Отряд уходил всё дальше, мой конь отказывался двигаться следом. Фырканье, оно же чиханье, не прекращалось. Решив, что Уголёк перебрал с листьями, я спешился, чтобы его осмотреть.

Дело, оказывается, было в другом. Посреди тропы, почти под конскими копытами, сидела птица! «Ки́дзи[4], — с ходу определил я. — Только очень крупная. Подбитая, что ли?».

Красивая, с сизой грудью, белой шеей и длинным хвостом, отливающим воронёным железом, птица время от времени хлопала большими рыжими крыльями, издавая те самые фыркающие звуки, и внимательно глядела на меня. То ли ждала помощи, то ли чего-то выжидала.

Впрочем, стоило мне сделать шаг вперёд, как она стрелой метнулась влево и скрылась в зарослях, даже не попытавшись впорхнуть. Ничего удивительного в этом не было: бегают кидзи невероятно быстро.[5]

А в следующий миг из тех же зарослей в небо взмыло разноцветное пятно. Широко расправив крылья, птица быстро набрала высоту, сделала неспешный круг и направилась куда-то назад, к подножию горы. Вспомнились слова Соана о том, что кидзи — суть дикие куры. Одну из их пород в Китае так и прозвали: «золотая курица». Покойный учитель много чего знал, но тут он явно ошибся. Курицы, что простые, что золотые, летать не умеют. Эта же парила в небесах не хуже вороны!

***

Проводив необычную птицу взглядом, я уже вставил ногу в стремя, когда заметил ...ягоду. Багровое на зелёном — как не заметить? Вторая висела чуть ниже. Третья — почти у земли. Спелые, сочные, они напоминали крупную бруснику. В животе заурчало: последний раз я ел ещё ночью, позавтракать в замке не удалось, а потом началась бешеная скачка, и стало не до того.

Соблазн нарвать ягод и подсластить ими безвкусный, по словам поварёнка, свёрток-акумаки, был велик, и я уже протянул вперёд руку, когда внутренний голос напомнил, что незнакомые ягоды могут оказаться ядовитыми.

Стоило только приглядеться получше, как подозрения укрепились: ягоды росли по одиночке и прямо на листьях!

«Хм, а листья-то отличаются! Немудрено: кусты совсем разные, просто растут рядом...»

Я раздвинул упругие ветви. Трава по ту сторону была густо усеяна багровыми каплями. Каплями крови!

Первым порывом было кликнуть наших, но отряд ушёл далеко вперёд, да и камчатская порода взяла своё...

Чёткие отпечатки ног во мху рассказали немало. Высокий мужчина, плотного сложения, несёт что-то тяжёлое: его следы в полтора раза больше моих и много глубже. Судя по крови, ранен. Спускался вдоль тропы, а за этими кустами остановился, чтобы передохнуть. Или пропустить вперёд наш отряд.

Свою ношу путник опустил на траву. Трава не мох, много не расскажет, но продолговатый след на ней был похож на невысокое худощавое тело, вроде бы подростка. Этот тоже был ранен: на траве осталось большое бурое пятно...

***

«Вряд ли это Кинсэн, — думал я, выбираясь из кустов. — Он должен быть там, впереди и далеко отсюда. Причём один: Ямамото сказал, что следователь опять не взял помощников. А до других мне нет дела!»

На тропе, недовольно пофыркивая, одиноко ждал Уголёк. Я вскочил в седло и уже собрался догонять своих, когда внутри зашевелился пресловутый червь сомнения.

Судя по всему, оба отряда двинулись на гору разом, сразу после того, как был подан огненный знак. С тех пор прошло не более получаса, спуститься за это время с горы пешком, да ещё и с грузом, невозможно. Но это смотря как считать. Да и то, что Кинсэн уехал из Эдо один, вовсе не означает, что следователь всё это время пребывал в одиночестве!

В горах могло случиться всякое. Что его решили схватить, Кинсэн не знал. По крайней мере, до тех пор, пока не заметил нас и не понял, что к чему. Во времени следователь вроде бы не ограничен. Если он ещё до нашего появления наткнулся на заблудившегося в лесу раненого мальчишку, наверняка решил спасти несчастного!

В том, что человек сошёл с тропы, а не обратился к нашим за помощью, ничего необычного. Простой путник, увидев вооружённых воинов, скорее всего, испугался. У Кинсэна причин опасаться ещё больше. Ни с того, ни с сего полсотни конных самураев в глуши не появляются. Преступник понял, что едут за ним, и принял единственно верное решение: укрылся за кустами, пропустил отряд и двинулся дальше...

Допустим, но тогда почему он идёт к Обезьяньему мосту? Следователь приехал из Эдо и должен был оставить коня на той стороне горы. Правда, если оставил у подножия, и там поблизости нет жилья, лучше идти сюда, ведь раненому требуется помощь. Зачарованную Усадьбу убийца, конечно, не увидит, но от неё до Обезьяньего моста не больше трёх вёрст, а там большая дорога, дома, гостиницы, одним словом, много людей. Должен быть и врач.

Отринув последние сомнения, я повернул Уголька назад: неизвестный не мог уйти далеко. Рассуждал так: если это Кинсэн, упускать его нельзя, ну а если посторонний, господин Ямамото поймёт. Сколько раз он твердил мне, что воин должен быть бдительным? И потом, понадоблюсь я ему ещё не скоро. Если вообще понадоблюсь.

***

Как я и предполагал, неизвестный вскоре вернулся на тропу. Об этом говорила кровь на земле — совсем недавно её не было. И чем ниже я спускался, тем чаще попадались на пути россыпи багровых капель, давно уже не похожих на ягоды...

...Я заметил его издали, миновав очередной извилистый поворот. Крепкий высокий мужчина в соломенной шляпе, то и дело спотыкаясь, быстро спускался с горы.

Понять с такого расстояния, есть ли на одежде путника гербы, не вышло: мешал огромный мешок за его плечами. Не видно было и оружия, а значит, незнакомец мог оказаться простолюдином. Для крестьянина он был крупноват, те обычно низкорослые, худые и жилистые. А вот среди горожан кого только нет: взять хотя бы тех же борцов. Или ронинов...

«Но где же второй раненый?» — недоумевал я, поторапливая коня. Руки путника были пусты!

Спускаться по горным тропам всегда труднее, чем подниматься. Уголёк пару раз поскользнулся на камнях, и я пустил его шагом, поэтому нагнать незнакомца удалось только у самого подножия горы. На звук копыт тот не обернулся и ничуть не убавил неровного шага. Человек был одет в обычную походную одежду, правая его нога от бедра и ниже представлял собой сплошное кровавое пятно. Удивительно, но незнакомцу это не особо мешало. Присмотревшись, я понял, что кровь сочится из большого заплечного мешка: его низ был окровавлен, и тоже справа.

— Эй! — гаркнул я как можно твёрже. — Стой!

Путник остановился и замер, не оборачиваясь и опустив голову.

— Шляпу долой! — приказал я, всё больше убеждаясь, что передо мной простолюдин, притом весьма подозрительный. — Кто таков?

Поколебавшись, незнакомец откинул шляпу назад, но голову так и не обнажил: под шляпой обнаружилась странная круглая шапочка из блестящей чёрной ткани. Мужчина натянул её поглубже, немного подождал и лишь потом со вздохом обернулся, пряча глаза:

— Здравствуй, Сабуро! Значит, слухи не врут... Прости, я спешу!

Кинсэн! Ещё недавно пышущего здоровьем следователя было не узнать. На впалых щеках застыл нездоровый румянец, осунувшееся, бледное лицо напоминало сейчас небрежно раскрашенную маску.

«Врага нужно знать в лицо!»

Тело будто ледяным копьём пронзило, слова застыли на губах. Теперь замер уже я сам. Более того — оцепенел, чувствуя себя зайцем, которого охотник застиг врасплох.

«Куда я лезу? — стучало в висках. — Этот человек в одиночку одолел настоящего демона!»

...Кинсэн прошёл с полсотни шагов, когда я кое-как сумел прийти в себя. Страх никуда не делся, но теперь он жил сам по себе, где-то в дальних уголках души. Уголёк будто того и ждал: рванул вперёд и спустя несколько мгновений преградил преступнику путь. Волей-неволей пришлось соответствовать.

— Негодяй, ты убил учителя Соана! — прохрипел я и стиснул покрепче губы, чтоб не выдали предательской дрожью. Левая рука уже сжимала лук, правая тянула из колчана стрелу...

Бывший следователь остановился, зло мотнул головой и уже открыто взглянул на меня:

— Вон оно что! Значит, всё же по мою душу явились... Нет, Сабуро, я не убивал твоего учителя! То был несчастный случай, роковое стечение обстоятельств... Пожалуйста, уступи дорогу!

«Но ведь всё говорит за то, что убийца — он... Неужели многомудрый ёрики Маэда ошибся?»

— Не пропущу! — собраться с духом оказалось непросто. — Рассказывай, как всё было! И не вздумай юлить!

— Что ж, будь по твоему. Заодно отдохну.

Кинсэн неловко скинул с себя мешок и тяжело опустился на траву:

— Надо беречь силы...

— Не заговаривай мне зубы! — выкрикнул я. — Что случилось с учителем Соаном?

— Погоди. Видишь, на кого я похож?

В руке Кинсэна возникла небольшая бутылочка. Выдрав зубами пробку, он в два глотка осушил склянку и спрятал её за пазуху:

— Без этого зелья помер бы ещё по дороге! Восстанавливает силы и немного ослабляет действие яда...

Бывший следователь потянулся к мешку и извлёк оттуда пару мечей в ножнах. Следующим стало окровавленное мохнатое тело. На мёртвой морде застыл мстительный оскал огромных клыков, а слежавшаяся юбка из множества русых хвостов лучше всяких слов говорила о том, с кем столкнулся Кинсэн.

— Семихвостке достаточно укусить всего один раз, — донеслось до меня. – Жертва начинает терять силы, лисица же питается ими на расстоянии! Смерть чудовища ничего не меняет, силы продолжают вытекать. Говорят, как только жертва умрёт, лисица вновь оживает...

— Получается, ты уже мертвец? — опешил я, разом позабыв о собственных страхах.

— Даже не надейся! Негоже воину помирать от укуса зверя. Противоядие имеется, и добраться до него нужно во что бы то ни стало. Дело даже не во мне: если семихвостка оживёт и вновь примется за старое, остановить её будет уже некому. Поэтому не обессудь: расскажу, что успею...

***

Ёрики. Звучит громко, а должность подневольная: над тобой начальник, но не старший соратник, с кем вы занимаетесь одним делом, а надзиратель, приставленный следить за работой следователей. Вдобавок — доверенное лицо градоначальника-бугё, только ему одному и подотчётное...

— Наверху виднее, кого куда назначать, — криво ухмыльнулся Кинсэн. — Ну а наше дело — отдуваться!

...То было обычное поручение. В Осаке осушали топи под склады для зерна. Много складов, снабжение растущих городов продовольствием — дело государственной важности. Работы шли днём и ночью, но внезапно встали: в глубине болот объявилась тварь, которая убивала рабочих! Чудовище требовалось уничтожить как можно скорее.

— В Осаку меня отправили одного: работа несложная, опыт имелся, — продолжил рассказчик. — Всякое дело, однако, нужно готовить: разведка и так далее. Рассчитывал управиться дня за три, но уже на месте услышал, что с тварью нужно покончить за сутки. Заправлял всем Ёдоя Тацугоро, не воин — купец, да только спорить с ним себе дороже. Единственное, что оставалось — просить помощников. С этого всё и началось.

Людей в подчинение следователь получил незамедлительно. Двоих ушлых молодцев, в которых сразу распознал лиходеев. Отступать было поздно, и скрепя сердце Кинсэн промолчал: всякая задержка означала новые смерти невинных людей.

Помощники оказались толковыми и прекрасно знали местность. Обнаружить логово чудовища удалось всего за один вечер...

— Сара-хэби, змея с женской головой. Или женщина с телом змеи. Задушила и затем сожрала пятерых рабочих, прежние её жертвы никто не считал. Помнишь нашу первую встречу? В том ящике была она...

— Знаю, — перебил я. — Расскажи, зачем ты преследовал моего учителя!

— Мне нужно было всего лишь поговорить...

...Перед тем, как отправить Кинсэна на болота, Ёдоя Тацугоро будто бы невзначай попросил о небольшой услуге. Некий самурай по имени Соан купил в книжной лавке свиток, намедни пропавший из дома купца. Купил по случаю, о том, что вещь краденая, не знал. От следователя требовалось переговорить с этим Соаном и убедить того вернуть покупку законному владельцу. Сам Тацугоро сделать этого не мог из-за принадлежности к презренному торговому сословию, но пообещал полностью возместить расходы Соана и даже доплатить сверху за доставленное беспокойство.

Просьба показалась обоснованной, и следователь согласился. В конце концов, борьба со скупкой краденого входила в задачи ведомства, которое он представлял.

— Кто же знал, чем это обернётся? — потемнел лицом Кинсэн. — Беда не приходит одна.

...Стоило Соану услышать предысторию своей покупки, как ему тут же стало плохо. Учитель схватился за сердце и осел на землю.

— Сердце честного человека не выдержало позора! Он умер...

Сначала я подумал, что ослышался, но Кинсэн повторил ещё раз, веско и сокрушённо:

— Умер со стыда, Сабуро!

От изумления я лишился дара речи. Вспомнилось, как удивило меня однажды умиротворённое выражение лица покойного учителя. То было лицо донельзя усталого, насквозь пропотевшего человека, который едва не загнал своего коня, но тем не менее сумел исправить огромную ошибку. Это случилось, когда Соан наконец нагнал нас на пути к священной горе. Парой часов ранее он случайно обнаружил, что в чайной лавке в Удзи ему дали больше сдачи, чем следовало, и тут же поскакал обратно — ради того, чтобы вернуть пару медяков! Соан действительно был на редкость честен...

***

Во мне опять жили трое. Правда, камчатский мальчик без имени молчал, завороженно глядя на тело чудовища в лисьей шкуре. Василий Казанцев мешкал с ответом, всё больше склоняясь к мысли, что сидящий перед ним измученный человек не лжёт. А Такэути Сабуро ёрзал в седле и думал совсем о другом.

Обезьяна, собака и странная курица-кидзи, которая отлично умеет летать... Вот кто помогал сегодня Кинсэну! Вся ватага действовала слаженно: собака с обезьяной отвлекали внимание противника, последняя вопила на разные голоса, оттого и казалось, что обезьян самое меньшее двое. Птица же наблюдала сверху и наверняка сообщала обо всём, что видит, охотнику. А ещё она намеренно преградила путь Угольку, когда тот оказался рядом с местом, где прятался беглец! Иноходец слишком увлечённо жевал листья с кустов, и птица сочла это угрозой хозяину. Пока всадник и конь удивлялись её повадкам, Кинсэн сумел незаметно уйти. Вспомнились и странные оговорки в разговоре следователя с вожаком водяных. Тогда Сабуро не придал им значения, а ведь одни только вздохи по временам Такэды Сингэна ясно указывали на то, что Кинсэн и Водоворот знакомы уже полтора века! И этот бледный лик, так похожий сейчас на личину героя неизвестно кем задуманного спектакля! «Врага нужно знать в лицо» — для Большого Тэнгу легендарный охотник на демонов не мог быть никем иным...

Сомнений не оставалось: на траве, в двух шагах от конских копыт, сидел тот, кого вся Япония знала как Момотаро!

«Мой герой, для чего ты стал мужчиной? Чтобы так низко пасть?»

Камчатский мальчик жалобно вздохнул: он тоже любил эту сказку. Василий Казанцев встрепенулся и попытался остановить Сабуро, но тот уже вскинул лук. Стрела легла на тетиву:

— Судьям будешь объяснять, что случилось с учителем! Прислужник торговца, воин, ставший татем, ты не достоин зваться героем! От былого Момотаро ничего не осталось, одна оболочка, пустая, как та личина!

— А ты догадлив! Давным-давно меня действительно знали под этим именем. Став взрослым, я взял себе новое. Люди вообще часто меняют имена, не так ли?

Бывший следователь смотрел на меня в упор:

— Тем проклятым вечером я понял, что такое настоящий страх. Это страх того, что твоя тайна больше тебе не принадлежит. Словом, я дрогнул...

Вздрогнул и я, но быстро взял себя в руки: если это и был намёк, то туманный. Между тем Кинсэн вернулся к своему рассказу.

...Узнав о нелепой гибели Соана, толстосум как ни в чём не бывало предложил следователю и двум своим приказчикам тайком забраться в книжную лавку и выкрасть злосчастный свиток. Следом купец достал четыре новенькие личины-номэн и будто бы в шутку раздал по одной каждому из троицы. Последнюю, в виде клювастой птичьей головы, нацепил на себя, со смехом заявив, что станет зорко следить за происходящим с неба.

К изумлению Кинсэна, ему достался образ Момотаро! И следователь дрогнул, дал слабину. Подумал, что его великая тайна известна Тацугоро, а личины — намёк. К тому же в душе он переживал за смерть Соана, считая себя пусть и невольным, но виновником его смерти, а после того, что сделали с телом учителя люди купца, ещё и соучастником преступления!

Лишь много позже Кинсэн сообразил, что, не будь он среди троих главным, личину героя отдали бы другому...

— Предположим, всё это правда. Давай поговорим о другом. Почему, убив Сару-хэби, ты не сдал тело властям? — спросил я.

— Участок и всё, что на нём находится, принадлежит дому Ёдоя, — был ответ. —Исключение предусмотрено только для кладов и месторождений серебра, золота, меди. Что до убитых гадов, то при осушении болот счёт идёт на десятки и сотни. С точки зрения закона между обычной змеёй и Сарой-хэби нет разницы. Это всего лишь помехи, которые надлежит устранить...

— А тело водяного? Ты привёз его в Эдо, но оставил в частном доме, доме твоего начальника!

— Не устаю поражаться твоей осведомлённости! Простодушию, впрочем, тоже... Знаешь, сколько времени требуется на сдачу и приёмку, если следовать правилам? Увези я тушку каппы в управление, она бы десять раз протухла. Чиновная волокита у нас в чести, а в той усадьбе имеется ледник.

— Твой старший лично доставил водяного в Осаку, продал купцу Тацугоро, а деньги, разумеется, присвоил себе!

— Подлец... Мне он сказал, что сам всё опишет, подготовит докладную и сдаст останки на хранение!

— Постой, разве ты не знал, что купец платил ему и раньше?

— Догадался, но уже в Осаке...

— И всё равно прислуживал мздоимцу? А ещё герой! С каких пор честь стала для тебя пустым словом?

— Юнец... Когда-то и я был таким. Только сказка это одно, а жизнь — совсем другое. Чтобы чего-то добиться, нужно служить. Другого пути для воина не существует. Вот я и служил, но не начальникам, а государству, которое единственно и удерживает страну от новых распрей. Нашу страну, Сабуро! Ты сам носишь доспехи, скажи, ты служишь или прислуживаешь?

Я не нашёлся, что ответить. Жизнь самурая неожиданно приоткрылась совсем с другой стороны, о которой я до сих пор не задумывался. Быть под началом людей, подобных начальнику Кинсэна, мне ещё не приходилось. Ямамото — воин до мозга костей, про своё жалованье он никогда даже не заикался. Сэнсэй и Его Милость искренне считают деньги средством, но никак не целью. Их помыслы благородны и чисты. Оба посвятили жизнь служению своей стране, ничего не требуя взамен. Да, князь Янагисава богат и влиятелен, однако над златом не чахнет. Торговцев презирает, но не за их ремесло, которое полагает нужным и важным, а за тягу к наживе. Точно так же он относится и к нечистым на руку сановникам. А его поэтический сад? Закопал в землю целое состояние — просто ради красоты — и счастлив, что сад переживёт его самого и будет радовать далёких потомков, а то и совсем чужих людей!

Вспомнились худенькие одеяла, набитые сеном, на которых мы спали в храме Гэнко-ан, походная еда, что князь ел наравне с другими, его задушевные беседы с простолюдинами. Он никогда не кичился своим положением... Такэути Сабуро определённо повезло со старшими — в отличие от следователя Кинсэна!

Память подсказала кое-что ещё. Ощущения, которые я испытал когда-то, пытаясь «почувствовать» маску Момотаро. А потом вместе с сэнсэем терялся в догадках, почему владелец личины казался сразу и подлецом, и героем. Теперь всё стало понятно. Осакский толстосум примерял её не раз и оставил на вещи множество отпечатков своего тёмного сердца. А следователь надевал лишь однажды, но даже этой малости хватило, чтобы передать личине немного света — столь благородно было его сердце, сердце Момотаро!

Оставалось убедиться в том, что с Соаном действительно произошло несчастье, и Кинсэн даже в мыслях не желал учителю плохого.

— Погляди туда! — потребовал я, указывая на другой конец луга. — Что ты видишь?

— То же, что и ты. Большую усадьбу, в которой живут люди, — прищурился бывший следователь. — Судя по дыму над крышей, там сейчас готовят ужин...

У меня отлегло от сердца. Момотаро не изменил себе! Дрогнул — да, но не продался. Не продался!

***

Василий Казанцев принял, наконец, решение. Возможно, самое важное в своей недолгой пока жизни: Кинсэна следовало отпустить на все четыре стороны, потому что так справедливо!

Камчатский мальчик внутри радовался как дитя. Самурай дома Янагисава пытался возражать, дескать, «суд разберётся», но как-то неуверенно — и осёкся, когда Кинсэн спокойно произнёс:

— Не волнуйся, я сам сдамся властям и отвечу за свои поступки. Путь воина не бесконечен... Прошу об одном: дай мне завершить его как подобает! Самурай должен расставаться с жизнью во всей красе и с высоко поднятой головой, а я похож на ходячего мертвеца. В прежние времена мы шли в бой умытыми и причёсанными, чтобы достойно выглядеть даже убитыми. От нас пахло не потом, а благовониями...[6] Всё, что мне нужно, это принять противоядие и хорошенько вымыться. Без снадобья я умру ещё до суда, семихвостка оживёт и опять возьмётся за старое, а обо мне будут вспоминать как о неудачнике. «Знаете, от чего умер наш охотник на демонов? Его укусила лиса!»

— Тебя ждёт не суд, а судилище! — я убрал ненужный более лук в чехол и слез с коня. — В историю с гибелью Соана никто не поверит, не простят и участие в ограблении. Приговором станет смерть.

— Знаю, — согласился Кинсэн. — И не боюсь. Воин...

— Воин должен воевать, — перебил я, усаживаясь рядом. — А если и погибать, то в бою! Тем более, если он герой. Момотаро, добровольно идущий на заклание, грустное зрелище. Грустное и... смешное!

— Думаешь? — в голосе Кинсэна скользнуло удивление.

— Уверен! — хмыкнул я. — «Уселся наш герой поудобнее и вспорол себе живот! Демоны обрадовались и давай лютовать пуще прежнего: больше-то им никто не мешал... Спи, малыш, засыпай!»

— Плохой конец. Сказки так не заканчивают!

— Ты сам такой придумал.

— Разве может быть иначе?

— Еще как может! Настоящий Момотаро и сам бы спасся, и всех вокруг спас, даже судей!

— Жаль, что в жизни так не бывает. И насчёт судей ты преувеличиваешь. Их-то от кого спасать?

— От них самих! Судьи у нас сплошь самураи, верно? Служат той же власти, что и Момотаро. Выходит, героя судят самые что ни на есть соратники, можно сказать, товарищи по оружию. Судить-то судят, а всей правды не знают. Думают, преступника наказывают, на деле же губят благородного мужа, а вместе с ним и себя, ибо разум их омрачён неведением. Слышал, у царя Эммы для таких ретивцев особое место приготовлено, хоть и отдельно от убийц, но где-то рядышком! Герой просто обязан уберечь соратников от неверного шага. Для этого он прибегает к хитрости...

— Хитрят слабые духом! — возразил Кинсэн.

— То военная хитрость! — уточнил я. — Один умный китаец так и сказал: «Война — путь обмана».

— Известное изречение. Но мы же не на войне?

— Так и Момотаро свои первые подвиги не на войне совершил!

— Что верно, то верно... И как же он ...товарищей по оружию, то есть судей, спас?

— Героически отступил. Скрылся. Чтобы потом вернуться!

— Шкуру свою сберечь решил? Что же здесь героического?

— Вовсе нет! О себе он вообще не думал! Отступил, чтобы спасти заблудших товарищей. А вернулся, потому что зло-то на свете никуда не делось. Кому ещё с ним бороться, как не герою?

— Хм... Действительно, чудовищ ещё не на один век хватит. Значит, отступил, передохнул и обрушился на врага с новыми силами?

— Именно! Заодно и соратников сберёг. Одним камнем двух птиц подбил!

— За соратников я в огонь и в воду! Но как же долг самурая? Закон, в конце концов?

На языке вертелось: «закон — что дышло», но как по-японски будет «дышло», я, к счастью, не знал. Не сразу смекнув, что на такие слова недолго и обидеться, ответил по-другому, вежливо:

— Вы, Кинсэн-сама, не просто самурай, вы — герой! Героями не разбрасываются, от их гибели польза разве что врагам рода человеческого! А законы писаны, чтоб в государстве порядок был. От того, что герой помрёт раньше времени, порядка не прибавится. И потом, как без него с чудищами да демонами сражаться? Простым воинам это не под силу, там, где он один справлялся, целый отряд положить придётся, а то и всё войско!

— Япония большая, народу много. Глядишь, и других герои появятся...

— Непременно появятся, только пока с ними не густо. Мне, к примеру, всего один знаком. Что, если он — последний?

— Честно говоря, об этом я даже не задумывался. Но если исходить из худшего, то...

— Совершенно верно, кроме вас — некому! Поэтому просто исчезните на время, подлечитесь и наберитесь сил перед новыми подвигами. Вам даже далеко идти не нужно, если что!

— Знаю, о чём ты, — Кинсэн посмотрел на темнеющие вдали стены. — Именно туда я и направляюсь. Там живут мои родители...

Ну и поворот! А ведь сэнсэй ещё когда мне говорил, что родина Момотаро где-то в этих местах! Признаться, я ему не сильно верил, думал, очередные байки, а оно вон как вышло... Но в сказке родители героя жили совсем бедно, и чудесный плод-момо, что старуха выловила из реки, был всего один! Стало быть, молодильные персики в Зачарованной Усадьбе — его далёкие потомки? Из одной косточки целый сад вырос? Вот это трудолюбие!

— Благодарю тебя, Сабуро! — голос Кинсэна был тих и задумчив. — За то, что сумел убедить, и за то, что напомнил о том, кто я! Момотаро совсем позабыл, с чего начинал... Следуй он всем законам, люди никогда бы не вернулись на Ониси́му[7]! Пожалуй, я пойду: зелье уже перестаёт действовать...

— Обещайте только, что непременно вернётесь! — воскликнул я. — И вовсе не на судилище!

— Обещаю, — устало, но твёрдо ответил герой, поднимаясь с земли. — На земле ещё слишком много зла!

Сунув за пояс мечи, Кинсэн указал на мешок и лежащую рядом лису-семихвостку:

— Её помощницы остались там, наверху. Всего лишь шайка изгоев-ногицунэ́[8], лисье племя не станет из-за них ссориться с людьми. Передай это начальству и скажи, что Кинсэн Катаро задание выполнил. Прощай, Сабуро! Я рад, что не ошибся в тебе!

Проводив бывшего следователя взглядом, я упал на траву — так, чтобы не видеть остекленевших глаз оборотня с семью хвостами. Ни сил, ни желания догонять своих не было...

***

...Человек в доспехах лежит навзничь в высокой траве, широко раскинув руки. Не отрок — воин. Я с трудом узнаю в нём себя. Рядом склонил голову чёрный с рыжими подпалинами конь. На луке опустевшего седла блестит в лучах солнца шлем с клювом сокола.

На другом конце большого луга высятся стены Зачарованной Усадьбы, в распахнутых настежь воротах – знакомые люди, хозяин с хозяйкой, их слуги. Старушка, похоже, плачет. Старик машет кому-то рукой. Неужели мне?

Нет, через луг несётся огромный лохматый пёс. За ним вразвалку спешит обезьяна с увесистой дубинкой на плече. Между животными и стариком никого, только ветер смешно мнёт траву, словно по ней ступают чьи-то невидимые ноги. Пёс останавливается, не добежав до ворот, задирает голову, смотрит вверх. С неба спускается большая разноцветная птица и садится старику на плечо...

...Ветер больше не мнёт траву. В воротах прямо из ниоткуда возникает Кинсэн! Раненой рукой он осторожно обнимает плачущую хозяйку. В другой руке смятая чёрная шапочка, ею бывший следователь нежно утирает слёзы старушки. Рядом улыбается старик с птицей на плече, сзади радостно виляет хвостом пёс. Обезьяна что-то рассказывает слугам, те слушают, разинув рты...

Очертания людей и зверей истончаются и медленно исчезают. Растворяются в воздухе стены, крыши, строения. Откуда-то издалека доносится знакомый с детства голос:

«Вот так с помощью верных друзей победил он демонов. Истребил всех до последнего, и на острове вновь поселились люди. Домой наш герой вернулся с богатой добычей. Прекрасной работы меч и редкой красоты доспех оставил себе, ведь чудовища на свете ещё не перевелись. А волшебный молоточек, что с каждым ударом рождал какую-нибудь драгоценность, подарил родителям, дабы те более не знали нужды. Говорят, там ещё шапка-невидимка была, но то, скорее, выдумки. Спи, родной, завтра трудный день!»

Голос покойного деда умолкает, я засыпаю. Охотно и безмятежно: с родными и любимыми даже трудный день в радость...

***

— Очнись, Сабуро! Что с тобой?

На лицо льётся прохладная вода. Я пытаюсь поймать её губами: очень хочется пить. Чья-то рука милостиво подносит к моему рту флягу...

Голосов становится больше:

— Это Кинсэн его из седла вышиб!

— Вроде не ранен! Повезло так повезло!

— Смотрите, мёртвая лиса!

— Ишь, сколько хвостов! Матёрая...

— Сама, что ли, из мешка выбралась?

— Вряд ли. Видать, Кинсэн бросил.

— Куда только сам делся?

— Отставить разговоры! Падаль — закопать! Место — запомнить: вдруг понадобится. И мешок прихватите!

Господин Ямамото?

— Зачем ты снял шлем, Сабуро?

Я через силу открываю глаза, медленно поднимаюсь на ноги и виновато развожу руками. Наставник недовольно хмурится. Озираюсь по сторонам: рядом несколько наших, ещё двое уносят убитую лисицу, остальные ждут поодаль, не слезая с коней. Уже вечереет — сколько же я провалялся?

— Ехать сможешь? — снова Ямамото.

Я уверенно киваю, лишь сейчас замечая, что усадьба исчезла. Там, где она стояла, теперь пусто, только ветер колышет высокую траву...

***

Вот так волею Небес я повстречался с героем своего детства. Любимая сказка оказалась былью: спустя многие десятилетия, а может, даже века, Момотаро продолжал защищать людей от демонов и чудовищ. Мальчик-персик стал служителем закона, и не его вина, что служба эта прервалась. Уверен, прервалась лишь на время. Сын вечно живых стариков, Момотаро непременно вернётся, он будет носить новое имя, но помогать ему, как и прежде, будут старые верные друзья: Пёс, Птица и Обезьяна!

Непонятно только, как при таком раскладе лисам удалось едва не смертельно ранить Кинсэна. А ведь, казалось бы, опытнейший боец, да ещё в волшебной шапке! И пёс не помог, хотя считается, что кицунэ боятся собак. По крайней мере, так сэнсэй говорил. Наверное, это не про семихвостых, которые, похоже, ещё и видят невидимое. Неужели герой, столько повидавший на своём веку, об этом не знал?

Кстати, о шапке-невидимке. Признаться, когда во сне я перестал видеть Кинсэна, то сильно испугался, что мой дар исчез. Волновался до самого Кофу, но все страхи развеялись, стоило только увидеть нашего домовёнка. Узнав о моём возвращении, он навестил меня в первый же вечер!

Так или иначе, одной тайной стало меньше: теперь я точно знал, благодаря чему Кинсэн исчез на глазах у стражников! А вот действительно ли он понял, что я ношу чужое имя, осталось неизвестным. Хотя при таких родителях это не очень-то и удивительно. Мать-старушка, она же хозяйка усадьбы, ведь как-то узнала про то, что весной на горе Коя я подвернул ногу?

То, что герой дал вовлечь себя в тёмные купеческие делишки, я ему почти сразу простил. Когда у тебя на глазах ни с того ни с сего умирает хороший человек, а потом злодей, из-за которого всё началось, намекает на то, что знает твою сокровенную тайну, недолго и растеряться. Я бы точно растерялся, а там бы и на кражу согласился, пусть и скрепя сердце: семь бед — один ответ. Хотя тут другая поговорка на ум приходит: коготок увяз, всей птичке пропасть!

Хорошо, что в случае с Кинсэном «птичка» оказалась непростой. Подобно легендарной птице Хо-о, раз за разом восстающей из пепла[9], Момотаро будет уходить и снова возвращаться — до тех пор, покуда в мире существует зло.

«И покуда растут волшебные плоды в Зачарованной Усадьбе», — всякий раз думаю я, глядя на личину-номэн над своей постелью. Связанные с ней страхи давно прошли, и теперь мне очень даже нравится засыпать и просыпаться под маской героя. Моего героя!

Рядом висит красная картинка-оберег. Момотаро на ней уже не мальчик, но юный самурай. А у маски лицо совсем взрослого человека. Глядя на оба этих изображения, я чувствую, что и сам повзрослел и возмужал. Детство прошло, вот-вот закончится и недолгое отрочество. Печалиться глупо, впереди целая жизнь, а память о недавней поре никуда не уйдёт. Светлая и добрая, она незримо будет рядом в радости и в горести — словно уютная Усадьба, где ещё недавно я был желанным гостем, а потом ушёл, навсегда затворив за собой дверь. Навсегда ли?

***

Примечания:

1. Сейчас японцы называют фейерверки «хана́би», «цветочные огни» из-за их разноцветья. В эпоху Эдо в ходу было слово «ва́би» («японские огни»). Из-за примитивного состава тогдашние фейерверки имели всего один, желтовато-рыжий цвет.

2. Использование фейерверков в качестве сигнальных огней началось ещё в XVI веке. Как и в других странах, применять их имели право лишь специально обученные военные.

3. Смара́гд — изумруд (устар.)

4. Ки́дзи (яп.) — фазан

5. Фазаны развивают скорость до 70 км/час, легко обгоняя большинство лошадей.

6. Говорят, именно так шли в бой воины Токугавы Иэясу. Во времена самурайских войн существовала традиция устраивать после сражения «смотры» отрубленных вражеских голов. Их помещали на особые подставки, предварительно умыв и расчесав. Занимались этим обозники из касты «э́та», японских «осквернённых». Согласно легенде, Иэясу хотел, чтобы их руки как можно меньше касались его поверженных воинов.

7. Ониси́ма (яп. «Остров демонов») — место, с которого Момотаро начал свои подвиги. Крепость, в которой засел враг, герой сумел взять хитростью, а на сам остров добрался с друзьями, без спросу позаимствовав чужую лодку.

8. Ногицунэ́ (яп., букв. «дикая лиса») — в противоположность «добрым» лисам-оборотням, это кицунэ, которые сознательно вредят людям.

9. Птица Хо-о — это популярное в дальневосточной культуре мифологическое существо в определённом смысле сродни древнегреческому фениксу.

Глава 33. Воздаяние

3-й день 11-й Луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Замок Кофу.

— Не знаю, кто и как сумел такое устроить, — князь с прищуром поглядел на меня, и его губы тронула едва заметная улыбка. — Однако этот кто-то, возможно, спас страну от великих потрясений!

— Может быть, всё же помутнение рассудка? — спросил я, ещё не понимая, к чему клонит господин. — Временное. Так ведь бывает?

— Вряд ли, — возразил Его Милость. — Ёдоя Тацугоро совершенно вменяем. Но, великий Будда, как же вовремя всё произошло!

Мы беседовали наедине, в той самой комнате, где когда-то Янагисава-доно впервые вручил мне тёмные очки и одарил новенькой одеждой со знаками своего дома. Казалось, с тех пор прошла целая вечность...

***

В этот раз наш господин прибыл в Кофу, чтобы лично представить обитателям замка нового управляющего. Не знаю, зачем позвали меня — в зале присутствовали исключительно ответственные лица, — но приказ есть приказ, пришлось подчиниться.

Ябута́ Сигэмо́ри[1], так звали этого человека, подтянутый моложавый старик с острым взглядом, вскоре ушёл вместе с Годзаэмоном: сэнсэй должен был передать ему дела. А Его Милость шепнул, что желает поговорить наедине и повёл меня прочь. Видя такое дело, господин Ямамото тоже вспомнил о чем-то неотложном. В общем, все разошлись — к великому разочарованию дворцового повара, который только что доложил, что в трапезной накрыты столы.

Начало беседы напоминало урок арифметики.

— Годзаэмон говорил, ты изрядно преуспел в искусстве счёта, — начал князь, — но до каких пределов вы с ним дошли, не сообщил. Скажи, тебе знакомо число «о́ку»[2]?

— Десять тысяч раз по десять тысяч! — бодро, с улыбкой доложил я, в который уже раз с благодарностью вспоминая дедову науку. Признаваться, что из известных мне чисел это самое великое, пока что не стал. Отец тоже учил меня счёту, но только малому, да и то урывками. Помнится, когда я решил узнать, как будет это самое «оку» по-русски, родитель сначала обозвал меня «чернокнижником».[3] Потом смягчился и поведал, что сия цифирь зовётся «кла́да», делится она на десять «вра́нов», один «вран» это десять «лео́дров», а «лео́др» — десять «легионов».[4] «Легион» же равен десяти «тьмам», и последнего числа человеку в жизни более чем достаточно. Потому что «тьма» это целых десять тысяч, и даже это число непросто вообразить — что уж говорить о «кладах» с «вранами»!

— Верно, только ничего смешного здесь нет, — нахмурился Его Милость. — Я позвал тебя не для того, чтобы испытывать. Про «оку» спросил, дабы убедиться, что ты поймёшь, о чём я говорю...

***

Ещё по пути сюда князь сказал, что у него для меня хорошие новости. Прозвучало и имя: Ёдоя Тацугоро. С этого мгновения я буквально сгорал от нетерпения, однако Янагисава-доно, как обычно, начал издалека и завёл речь ...о деньгах. Со слов князя выходило, что купец Тацугоро ссудил разным важным людям больше двухсот тридцати тысяч пудов серебра — десять тысяч раз по десять тысяч каммэ́![5]

Цифирь просто не укладывалась в голове, ведь каммэ это целая тысяча моммэ! Не так давно двое мужичков полночи тащили меня на себе всего за тридцать, и с превеликой охотой! Я представил тридцать три пары носильщиков, идущих по дороге со своими каго. Вышло, что займут они примерно десятую часть версты. Мысленно умножил это число в десять тысяч раз, получилась тысяча вёрст. Умножил ещё на десять, вышло пять дорог, протянувшихся из конца в конец Японии, полностью, по обеим сторонам, забитых носильщиками. Сию картину требовалось умножить ещё в тысячу раз, но у меня уже не хватило воображения, получалась какая-то тьма тьмущая![6]

— На допросе Тацугоро заявил, что одалживал серебро не столько с целью прибыли, сколько ради развлечения... — медленно, с расстановкой произнёс князь. — Баснословные, невероятные деньги. Ради развлечения!

— Вы сказали «на допросе»? — уточнил я, думая, что ослышался. — Его что, схватили?

— Скажем так, задержали. Бежать купец вовсе не собирался. Он вообще не чувствует за собой никакой вины, случившееся называет не иначе как колдовством и во всём винит недоброжелателей и завистников. Скорее всего, так оно и есть, но мы решили идти до конца, ведь другой такой случай вряд ли когда представится!

— Простите, Янагисава-сама, а что вообще произошло? — осторожно, чтобы не спугнуть удачу, спросил я. — Тацугоро всё же оступился? И что значит «мы»? Вы и...

— Совет старейшин, разумеется, — недовольно оборвал князь. — Оступился — не то слово, но случившееся с купцом не столь важно. Важно то, что это было можно и нужно использовать. Имей терпение, Сабуро! Ты узнаешь все подробности, но прежде о главном! Речь идёт об угрозе новой смуты!

— Я весь внимание, господин! — смиренно опущенная голова должна была скрыть внутреннее ликование. Кажется, осакский толстосум угодил в большой переплёт. А вот самостоятельно, или же с чужой помощью, было пока неясно.

— То-то! — голос князя подобрел. — Да выпрямись ты уже, чай не в храме! Итак, я остановился на том, что, занимая деньги чиновникам и даймё, Тацугоро якобы развлекался. Дескать, если в долг у него просили тысячу рё, он с удовольствием давал полторы, а ридзо́ку[7] брал, как с тысячи, причём по значительно меньшей ставке, чем принято. С его слов выходит, что он ссужал едва не в убыток себе, соответственно, у следствия возник вопрос...

Его Милость строго посмотрел на меня:

— Большой вопрос, Сабуро!

Пришлось опустить глаза и даже прикусить щёку, дабы не вскрикнуть от радости: грозное слово «следствие» означало, что просто так купец уже не отделается.

Янагисава-доно между тем продолжал:

— И звучал этот вопрос так: отчего почти все заёмщики дома Ёдоя из числа западных даймё?

— Отчего же? — не удержался я.

— Тацугоро не может это объяснить. Клянётся, что ссужал всем, кто к нему обращался. Действительно, среди его должников есть и крупные чиновники, и даже представители правящего дома, но таковых единицы, и суммы там относительно скромные. Четыре же пятых от общего невероятного числа ушло к «сторонним»!

***

Так вот к чему клонит Его Милость! Слово «западные» мне мало о чём говорило, и я пропустил его мимо ушей, а вот «сторонние»... Тодзама́ даймё, князья, чьи предки воевали против дома Токугава. Или отсиживались в стороне, выжидая, чем кончится великое противостояние, чтобы присягнуть победителю!

Вот уже век, как тодзама отстранены от власти. При том, что многие обладают такими вольностями, о которых «свои» князья могут только мечтать.[8] Говорят, некоторые из «сторонних» до сих пор втайне ненавидят правящий дом, поэтому власти относятся к ним с подозрением, причём ко всем сразу. Выходит, не зря?

— Сима́дзу, Мо́ри, даже Маэ́да![9] Никто из них не бедствует! В расточительстве не замечены: зачем им занимать у Тацугоро, да ещё столько? — князь гневно потряс кулаком и обрушил его на собственное колено. — Ответ один: чтобы снарядить огромное войско и попытаться свергнуть власть!

— Но почему же раньше этого не замечали? — удивился я. — Ведь не в один же день всё случилось?

— Верно, торговый дом Ёдоя занимается ссудами на протяжении всего своего существования. Так уж сложилось: никто из купцов не брезгует ростовщичеством. Мы просто не подозревали подобного размаха!

— Разве купцы не отчитываются перед властями?

— Отчитываются, но без утайки просто не могут, уж такова их презренная порода. Обычно на подобные шалости власть закрывает глаза: главное, чтобы торговцы исправно платили налоги и участвовали по мере сил в общественных делах. А с этим у дома Ёдоя всё всегда было в полном порядке, до сих пор их ставили в пример другим. Если бы не недавние обыски, мы бы так и пребывали в неведении. Только обнаружив долговые расписки, следователи смогли свести всё воедино. Открылась поистине ужасающая картина...

— Обыски? — не сиди я на коленях, непременно подпрыгнул бы от радости! — Уже и до этого дошло? Как же так, ведь ещё недавно вы говорили, что наказать Тацугоро просто невозможно?

— Вижу, тебе совсем невтерпёж! — неожиданно рассмеялся Его Милость. — Потерпи ещё чуточку! Действительно, до сих пор дом Ёдоя занимал особое место в хозяйственных делах государства, слишком многое было на него завязано. В определённом смысле навредить главе дома, то есть Тацугоро, означало навредить Японии. Но теперь всё изменилось: подозрение в заговоре против власти, тайная — в отчётах не отражалось и трети истинных сумм! — денежная поддержка возможного мятежа, да даже подделка отчётности на протяжении ряда лет в особо крупных размерах — слишком тяжкие преступления, чтобы оставить их без внимания. Однако прежде, чем предъявить дому Ёдоя, а уж тем более его западным должникам, такие обвинения, их требуется обосновать. На следствие уйдут многие месяцы, возможно, годы. К счастью, Тацугоро облегчил нам задачу. Можно сказать, сделал половину дела, причём в этом ему кто-то сильно помог!

Вот мы и добрались до главного. Для меня важнее всего было узнать не то, в чём купец Тацугоро провинился перед властями, а то, как он умудрился оступиться настолько, что за него взялись с небывалым доселе рвением. И, разумеется, то, приняла ли в этом участие мангутка по имени Тоня. Пока Его Милость рассуждал об угрозах государству, я терпеливо ждал. И, наконец, дождался!

***

Месяц назад Ёдоя Тацугоро устроил в Осаке большой пир. Повод имелся, да ещё какой! Открытие новых зерновых складов на севере города знаменовало очередную важную веху в истории почтенного торгового дома, равного которому по богатству и могуществу ещё не было в Японии.

К выбору места подошли соответственно: за малую мзду один из крупнейших храмов предоставил в полное распоряжение купца свой огромный сад, ведь только главных гостей ожидалось под три сотни! Всё городское начальство, крупное купечество, прочие знаменитые люди Осаки — ни одно из заведений не вместило бы и половины этого количества! Вдобавок Тацугоро предложил главам всех трёх округов[10] выбрать по полсотни наиболее достойных тёнинов и уже от имени властей пригласить этих простых горожан. Для полного, так сказать, благолепия.

Властям затея пришлась по душе: что-что, а единство с народом они подчёркивали при каждом удобном случае, так что разрешение Тацугоро получил незамедлительно.

Люди купца постарались на славу. Угощениями занимались лучшие рёритя́я[11], певчие плясуньи-одорико́ были приглашены аж из Мияко: часть с самого Гио́на, часть — из не менее знаменитой слободы Камиситике́н.[12] Музыкантов отбирали со всем тщанием, благодаря обширным связям, Тацугоро даже удалось заполучить в своё распоряжение знаменитого столичного бива-хоси.

— И не кого-нибудь, а нашего знакомца, самого Исияму Шестого! — подчеркнул Его Милость. — Тот как раз гостил неподалёку, в Химэдзи, и хозяин Белой Цапли[13] согласился уступить музыканта в счёт своего долга. Подумать только: воин уступил купцу! Всего на один вечер, но тем не менее. На радостях Тацугоро послал за Исиямой свой личный корабль!

Гостей, разумееется, рассадили «по ранжиру» — самураев слева, торговых людей со знаменитостями справа, прочих простолюдинов поодаль. Получилось и красиво, и назидательно.

— Ота в своём письме вспоминает о легендарных чаепитиях Хидэёси Тайко.[14] Пишет, кабы не последующее позорище, память о пире дома Ёдоя наверняка осталась бы в веках, несмотря на отсутствие сакуры, — ухмыльнулся князь. — Да только богам было угодно иное!

Многие ожидали, что Тацугоро появится в своём белом кимоно, о котором давно судачила вся Осака. Однако тот предстал перед собравшимися в обычном платье, какие носит полгорода. Желание богача быть ближе к простому народу приятели купца не оценили и, когда юные одорико спели и сплясали всё, что умели, а уставший, но по-прежнему несравненный Исияма Шестой отправился обратно в замок Химэдзи, принялись наперебой уговаривать Тацугоро переодеться в знаменитое белое платье.

«С вензелями!» — мелькнуло в голове.

— С этими... излишествами! — вспомнил Его Милость слова градоначальника Оты. — Со множеством излишеств! И, представь себе, уговорили...

Обласканный вниманием, разомлевший от вина, купец послал слуг за любимой вещью. Пока те отсутствовали, было выпито ещё больше, так что доставленное платье Тацугоро просто накинул поверх одежды и продолжил возлияния.

— К тому времени уже начало вечереть, присутствующие изрядно выпили и давно разбились на мелкие кучки, где всяк говорил о своём, как это обычно происходит на пирушках, — поведал Янагисава-доно, да так уверенно, будто сам был очевидцем. — Никто и внимания не обратил на то, что кимоно на купце совсем не белое, а...

«А запретного цвета-киндзи́ки, — закончил я про себя, чувствуя, как замирает сердце. — Неужто не сработало? Где же тогда Тацугоро оступился?»

— А какое-то ...желтоватое, — продолжил князь. — Но вскоре устроителю пира приспичило отлучиться по нужде. Когда он поднялся на ноги и повернулся ко всем спиной, тут-то люди и ахнули!

— Почему ... ахнули? — переспросил я с робкой надеждой. — Разглядели, что цвет не тот?

— Куда там! — злорадно улыбнулся князь. — То, что цвет другой, поняли только наутро и совсем другие люди, трезвые и рьяные. Следователи, которым Тацугоро давал показания. В том же платье, только сильно помятом. А тогда взорам гостей предстало такое, что каждому сразу захотелось забыть как страшный сон!

— Что же они такое ужасное увидели? — пробормотал я, теряясь в догадках.

— Герб правящего дома! Во всю спину негодяя! Помнишь корабль, на котором мы плыли из Осаки?

— Помню... — только и смог выдавить я: в груди от избытка чувств спёрло дыхание.

— Вот! Точь в точь, как там: огромный, шитый золотом «Токугава-мон» на полосе чёрного шёлка!

— Не белого? — зачем-то спросил я.

— Чёрного, именно чёрного! А всё остальное платье — цвета «ота́ни», что дозволен только наследному принцу! Тацугоро подписал себе приговор! Как, как такое могло случиться?

Его Милость от возбуждёния вскочил с места, раз за разом повторяя что-то о святотатстве и оскорблении. Я почти не слушал его: перед глазами стоял парус входящего в Осакский залив корабля «Анрю-мару», в ушах — восторженный шёпот отважной мангутки:

«Листики в кружочке! Раз, два, три... Я тоже листики хочу!»

Ай-да Тоня, отомстила-таки убийце! Да как! Если бы не её «листики в кружочке», столь тщательно продуманный план с треском бы провалился! Ну какая же умница! Я-то, дурак, думал, что мой план — само совершенство, а она это «совершенство» усовершенствовала по-настоящему!

Я не учёл, что большинство японцев про цвета-киндзики знает лишь понаслышке, в жизни с ними не сталкивается, а значит, и отличить запретный оттенок от дозволенного мало кто способен. А Тоня... Стоило мангутке услышать про «Токугава-мон», как она сразу сообразила, что делать. «Сплю и вижу, как купчишку припечатываю!» Да, именно так Тоня и сказала, а я и не понял, что эти слова нужно понимать буквально. Вот и припечатала...

***

Его Милость наконец успокоился, вернулся на место и неожиданно весело посмотрел на меня.

— Что же будет с Тацугоро? — спросил я, гадая, насколько удалась месть девочки-тануки. — Его казнят?

— Нет, Сабуро, он будет жить, — последовал ответ. — Купец безусловно заслуживает смерти, но в Японии главенствует закон. Это означает, что прежде, чем вынести приговор, судья должен ознакомиться с выводами следствия. А с этим у нас неважно.

— Почему? — возмутился я, совсем сбитый с толку. — А как же святотатство? Оскорбление дома Токугава? Серебро для мятежников? Улики, в конце концов? Свидетели?

— Не всё так просто. У нас... — Его Милость запнулся на полуслове. — У нас нет ни малейших сведений о наличии заговора, одни подозрения. Отдельные горячие головы предлагают схватить кого-то из тодзама и пытать, добиваясь признания. Только без прямых улик это ничего не даст, скорее мы получим настоящий мятеж...

— А ссуды? Там же далеко не всё чисто!

— Ссуды совершенно законны, даже такие огромные. Нарушение же отчётности Тацугоро объясняет отсутствием опыта и беспорядком в бумагах после смерти отца: значительную часть должников покойный передал сыну в наследство. Тацугоро возглавил дом Ёдоя года четыре назад, когда ему было всего шестнадцать. За неопытность у нас пока не казнят...

— Ну а платье, платье запретного цвета? С гербом Токугава? — едва не крикнул я, чувствуя, как немеет внутри. — Разве этого недостаточно?

— А ты кровожаден, — усмехнулся князь. — Впрочем, я тебя прекрасно понимаю... В случае с платьем состав преступления налицо, прямое оскорбление что государя, что правящего дома, карается смертью. Свидетели никуда не делись, их много, но, как ни странно, этого мало.

— Неужели? Почему всё так сложно? — возопил я, уже не скрывая своего разочарования. — Ведь платье было!

— В том-то всё и дело, Сабуро! Именно что «было»: главная улика неожиданно исчезла! Без неё все слова свидетелей ничего не стоят. Тацугоро задержан, но его люди на свободе. Им что одного человека подкупить, что полтыщи, вопрос лишь в цене. В Осаке, коли не забыл, даже градоначальники берут взятки!

— Как «исчезла»? — до меня не сразу дошло, что Тоне просто наскучило быть хоть и главной, но всего лишь уликой.

— В самом прямом смысле. Описанное по всем правилам, запертое под замок вещественное доказательство взяло и исчезло, будто испарилось! Следователи допрашивают охрану, но всё без толку. И тут одно из двух: либо дом Ёдоя подкупил стражников, либо мы имеем дело с какой-то чертовщиной. Причём одно другого не исключает. Кроме того, у преступника должен быть умысел. А умысла-то и не наблюдается!

— Почему? Ведь Тацугоро нарядился в это своё платье у всех на виду!

— Пьяный. Надел что принесли, не глядя. Так может, его просто решили подставить? Этого платья никто раньше не видел. Более того, слуги клянутся, что принесли из дома и вручили хозяину белое кимоно!

— Тогда это какое-то колдовство, — буркнул я, прекрасно понимая, что кривлю душой. Мне уже хотелось рассказать князю всю правду, останавливало одно: эта тайна принадлежала двоим. — Значит, Тацугоро всё же выкрутится?

— А вот тут ты ошибаешься! Упустить такую возможность было бы поистине преступно. Принято решение, которое позволит не только примерно наказать зарвавшегося купца, но и крепко прижать западных князей, да так, что ближайшие сто лет им будет не до заговоров!

То, что я услышал далее, звучало как сказка, невероятная сказка, в которой вконец обессилевшее, почти поверженное добро в последний миг одолевает уже уверовавшее в свою победу зло. И не просто швыряет оземь, а разносит в клочки, те, что летят потом по закоулочкам! О таком исходе мы с Тоней не смели и мечтать! Месть убийце её семьи превратилась в месть дому Ёдоя. Не только толстосуму Тацугоро, но и всем его потомкам до седьмого колена, а также великим предкам, ведь дело, которому те посвятили свои жизни, во мгновение ока перестало существовать! Знай негодяй, как отольются ему слёзы несчастных тануки, он скорее наложил бы на себя руки, ибо наказание, задуманное властями, было во сто крат хуже смерти!

Да, Ёдоя Тацугоро даровали жизнь. Без средств, с запретом появляться не только в крупных городах, но даже в сколько-нибудь значимых частях Японии. Всё имущество торгового дома Ёдоя, включая личные вещи его главы, переходило в собственность государства, а сам дом прекращал своё существование!

— Работа уже идёт, — поделился Его Милость. — Следователи составили предварительный список того, что надлежит изъять. Список будет дополняться, но даже в таком виде он поражает воображение! Там одних только крупных судов две с половиной сотни! Около тысячи складов, почти двести домов, множество земельных участков, огромное количество серебра и золота, ну и, разумеется, те самые долговые расписки![15] Теперь уже неважно, что там замышляли на западе, важно то, что отныне главные тодзама даймё должники государства. Выплатить такие суммы никто из них не в состоянии, стало быть, отдавать долги они будут всевозможными уступками и образцовым поведением!

— Простите, Янагисава-сама, но я так и не понял, в чём обвинили Тацугоро. Думал, пока что его только допрашивают да дом обыскали, а выходит, что уже и обвинение предъявлено?

— Совет старейшин решил не мудрствовать: Ёдоя Тацугоро вменяется в вину нездоровая тяга к роскоши, неприемлемый образ жизни, вопиющее оскорбление общественного вкуса в нарушение законов о надлежащем внешнем виде горожанина![16]

— Внешнем виде... — повторил я, даже не пытаясь скрыть переполняющей меня радости. — Значит, всё же платье?

— Да, но прежнее. Всем известное белое кимоно, которое обнаружили за домом купца в яме с нечистотами. Как оно туда попало — загадка. Но ничего, отчистили. Решено было сделать его главной уликой и объявить, что всякому долготерпению рано или поздно приходит конец. Наказание, конечно, суровейшее, но мы подадим это в правильном виде. Я уже отправил сочинителю Тикамацу письмо с предложением подумать над сюжетом новой постановки. Побеседуем и с писателями — судьба Ёдоя Тацугоро станет уроком всем любителям роскоши![17]

— Как-то стремительно всё произошло...

— Ну что ты! По бумагам миновало уже полгода, правда сам виновник узнал об этом лишь намедни...

— Как это? — не понял я.

— Соответствующий указ подписан задним числом. Я не хотел, чтобы моё имя хоть как-то связывали с именем зарвавшегося торгаша. Совет пошёл навстречу, ведь, кроме всего прочего, Тацугоро причастен и к гибели моего слуги...

— Учителя Соана? — ещё более оживился я. — Это доказано?

— Пока нет. Главный подозреваемый, знакомый тебе Кинсэн Катаро, бывший ёрики, до сих пор не найден. Следствие склоняется к мысли, что он давно мёртв. Для Тацугоро Кинсэн был крайне опасным свидетелем, ведь при обыске в доме купца нашли четвёртую личину!

— Неужели? — притворно ахнул я, прекрасно понимая, о чём идёт речь.

— Да, в виде птичьей головы. На допросе Тацугоро подтвердил, что все четыре но-мэн делал один мастер и назвал его имя.

— А ...зачем они вообще ему понадобились?

— Наш богач оказался не чужд высокому искусству. Задумал создать собственную постановку по известной легенде о Момотаро, где сам собирался играть героя... Вместо этого стал преступником и изгоем. Поистине злая насмешка судьбы!

***

Уже после, вернувшись в свою комнату, я вспомнил давешний страшный сон, о котором уже успел позабыть. Зловещее действо, зрители в масках с ликом героя, исполинские весы, на которых маленький платочек из шкурки детёныша тануки перевесил груды богатств. И хор, поющий на разные лады одно и тоже:

«Врага нужно знать в лицо!»

Меня как громом поразило! Дедушка Содзё имел в виду вовсе не Кинсэна-Момотаро! Не победителя демонов, совершенно случайно оказавшегося в гуще событий, а самих чудовищ. Только не сказочных, а тех, что рядом, и куда более опасных — двуногих хищников с их безудержной алчностью, для виду прикрытой самыми благими намерениями. И купца Тацугоро — как воплощение всего этого.

Пророческий, вещий сон! А прологом к тому был платочек синего меха. С пятном крови и присохшим вороньим пером. Хотел сжечь, да руки не дошли. Что теперь с ним делать? Оставить на память? Похоронить?

Я бросился к своим вещам, достал заветную шкатулку, однако та оказалась пуста...

Похоже, дедушка Содзё решил, что платочек выполнил свою задачу. Не знаю, того ли ожидал Великий Тэнгу, но злодею всё аукнулось сполна. Воистину, «как ты поступал, так поступлено будет и с тобою, воздаяние твое обратится на голову твою». И ещё: «горе тому, кто строит дом свой неправдою и горницы свои беззаконием»![18]

Золотые слова. Жаль только, что сама по себе справедливость торжествует не часто. Иногда ей и вовсе приходится помогать.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ КНИГИ

***

Примечания:

1. Ябута́ Сигэмо́ри (1664—1747) — талантливый управленец, осуществивший модернизацию замка Кофу. Бывший ронин, он был в возрасте 23 лет принят на службу князем Янагисавой, а спустя десять лет стал одним из каро́, главных вассалов князя.

2. О́ку (яп.) — сто миллионов.

3. До реформ Петра I книги по сложным наукам, в т.ч. математике, в народе называли «чёрными», т.е. непонятными, тайными.

4. До повсеместного введения арабских цифр (XVIII век) числа на Руси записывали буквами (большинство имело числовые соответствия), добавляя сверху знак «ти́тло». Для больших чисел использовались особые знаки на основе кириллицы: тьма (10 тысяч), легион (100 тысяч), лео́др (миллион), вран (10 миллионов), кла́да (100 миллионов) и т.д.

5. Герой понимает слова князя буквально, однако речь идёт не о физическом серебре, а об общей стоимости как денежных, так и товарных кредитов, выраженной в серебряном эквиваленте, что было типично для того времени.

6. Тьма тьмущая — великое множество, нечто неисчислимое.

7. Ридзо́ку — ссудный процент.

8. Ряд княжеств, которыми правили кланы «тодзама́», имели особые экономические преференции. Так, Сацу́ма обладало монополией на торговлю с Рюкю́ (ныне Окинава), а Цусима — на торговлю с Кореей.

9. Клан Сима́дзу владел Сацумой, Мо́ри — княжеством Тёсю. Полтора века спустя оба клана примут активное участие в свержении сёгуната Токугава. Клан Маэ́да (княжество Ка́га) имел годовой доход в миллион коку риса, уступая по богатству только правящему дому.

10. Административно Осака состояла из трёх округов: Кита́ на севере, Тэ́мма в центре и Мина́ми на юге (яп. Санго́, букв. «три города»), которые были разделены на 620 кварталов (яп. «тё»).

11. Предтечи японских ресторанов, рёритя́я активно практиковали, помимо прочего, и обслуживание выездных банкетов.

12. Одорико́ (яп. «дети танца») — поющие танцовщицы, во многом предвосхитившие искусство гейш. Гио́н и Камиситике́н — знаменитые увеселительные кварталы Киото.

13. Химэ́дзи — город в совр. префектуре Хёго, в эпоху Эдо — центр одноменного княжества. Замок Белой Цапли (яп. Сираса́ги-дзё) — одно из названий замка Химэдзи.

14. Тоётоми Хидэёси любил отдыхать с размахом. Одажды он провёл грандиозную чайную церемонию в лесу Кита́но близ Киото, куда пригласил более 1000 гостей из разных сословий. А позднее на всю страну прогремело устроенное им в Ёсино (совр. префектура Нара) празднество по поводу начала цветения сакуры, т.н. «хана́ми», на 5000 персон.

15. По оценкам исследователей, общая стоимость конфискованного имущества Ёдоя составила около триллиона в современных долларах США. Помимо денег, недвижимости и драгоценностей, государство изъяло у Тацугоро множество предметов искусства, в том числе бесценные картины, когда-то принадлежавшие японским аристократам и даже китайскому императору, а также 700 старинных самурайских мечей.

16. Формулировка официального обвинения никак не соответствовала суровости наказания. Помимо главы торгового дома, были осуждены десять его подчиненных, пятеро казнены. Историки до сих пор спорят об истинных причинах случившегося. Одна из версий — огромные займы региональным князьям, что было расценено властями как теневое спонсирование возможного мятежа.

17. Историю падения дома Ёдоя опишут не только литераторы. Куда более важной станет реакция купечества. С этого момента демонстративное потребление и тяга к роскоши подвергнутся остракизму со стороны самого торгового сословия, а жизненные ориентиры богатых японцев претерпят сильные изменения в лучшую сторону.

18. Библейские цитаты из Ветхого Завета (книги Авдия и Иеремии) даны в переводе на современный русский язык.