Сабуро́. Книга 2. Самурай без меча

Глава 1. Пробуждение

28-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности[1]. Место неизвестно.

Так хорошо мне давно не спалось! Не знаю, откуда взялась эта чудесная перина: сквозь невесомую ткань не ощущается ни единого пёрышка! Это сколько же уток нужно добыть, чтобы набить её чистым пухом? Отец сказывал, у бояр московских такие в домах. И подушки — мягче мягкого… Спать, спать: всю ночь страшные сны мучили. Злодеи с саблями гнались, только от одного убежишь, как другой на пути встаёт. Много их, все на одно лицо. Гнали меня по лесу, как зайца. Насилу убежал, кое-как схоронился. Место надёжное, тут меня никто не найдёт…

— Просыпайся, родненький!

Бабушка — как всегда, не вовремя. Сквозь толстое одеяло её голос еле слышен. Тоже пуховое: совсем ничего не весит. Откуда у нас такое? Притворюсь, что не услышал…

— Василий, проснись!

Снова бабушка. Какого-то Василия зовёт, не меня, я ведь Сабуро́? Ну и хорошо — значит, можно дальше спать…

— Очнись! Замёрзнешь!

Видать, холодно бедолаге! Надо бы его сюда позвать, этого Василия, под одеяло: тут тепло. Но это же вставать придётся! Нет, не буду: очень спать хочется…

— А ну-ка просыпайся! Нашёл время!

Ладно, уговорили! Сейчас быстренько встану, затащу Василия в тепло — и снова спать. Иначе бабушка ни ему, ни мне покоя не даст. Суровая она и строгая: даром что шаманка…

***

Я с трудом разлепил глаза и не понял, где нахожусь. Ясно было только, что перина с одеялом мне приснились: я лежал, скорчившись, в какой-то тёмной яме!

Не ощущая ни рук, ни ног, попытался сесть. Затёкшее тело пронзило судорогой, из груди вырвался хрип, и я вдруг почувствовал, как за шиворот что-то сыплется. Судя по тонкому ручейку, покатившемуся вниз по спине, — снег, совсем не холодный.

Глаза понемногу привыкли к темноте. То, что я поначалу принял за яму, оказалось глубокой снежной норой. Здесь было тепло и тихо. Двигаться не хотелось, и я продолжал сидеть в странном оцепенении, силясь вспомнить хоть что-нибудь.

Постепенно в памяти всплыли смутные видения. Чья-то разъярённая рожа. Снова она, уже перекошенная страхом. Вытаращенные глаза, в которых испуг сменился изумлением. Дрожащие губы, читающие какую-то молитву. Мои собственные руки, изо всех сил сжимающие что-то мягкое и в то же время твёрдое…

Я встрепенулся. Показалось даже, что в норе стало чуть светлее. Скрюченные пальцы, безвольно лежавшие до сих пор на коленях, словно вспомнив о чём-то важном, полезли за пазуху. Несколько мгновений я ощупывал два маленьких мешочка и пару крошечных образков на прочном шнурке. Омамори от домовёнка и костяные нэцке, Эбису с Дайкоку. Мягкое и твёрдое… Вспомнил!

Вот я смеюсь в лицо ронину — одному из близнецов Ноги. В следующее мгновение сижу на верхушке огромного валуна. Вокруг возвышаются заснеженные деревья. Вечереет, холодный ветер насквозь пронизывает одежду. Я понимаю, что долго не выдержу. Скатываюсь с камня и начинаю прямо под ним рыть убежище. Узкий короб, что был за спиной, приходится как нельзя кстати: копать им удобно, благо снег свежий и его вокруг много. Докапываюсь до камня, останавливаюсь, затем продолжаю рыть вглубь, до земли. Расчищаю место под лежанку. Жаль, нечего подстелить, впрочем, пожухлая прошлогодняя трава лучше, чем ничего. К счастью, земля здесь не промёрзла, даже наоборот, набухла весенней влагой. Это сугроб подтаял. Чудно: ведь ещё недавно жара стояла, откуда столько снега намело? Ну да весна всегда переменчива. Главное, чтобы лисы не учуяли: их логово где-то поблизости, а у нас старые счёты…

Сколько же я проспал? Вовремя меня бабушка разбудила: не хватало ещё замёрзнуть на чужбине! Вспоминают родные, скучают. Но ведь я же на службе…

Меч! В коробе был меч! Теперь, когда сэнсэй ранен, никто кроме меня не доставит драгоценность нашему князю. Я пошарил вокруг, но обнаружил только собственную котомку. Выходит, я не расставался с ней даже в беспамятстве. Внутри глухо звякнуло: после вспомню, что там. Где же короб? Он точно был, я им нору копал — не иначе снаружи остался… Надо отсюда выбираться!

Толстые снежные стены моего убежища стали ещё светлее. Да это же солнце сквозь снег пробивается! Скорее на волю, прочь из душной норы! Сон словно рукой сняло. Я с трудом развернулся — тело всё ещё плохо слушалось — и пополз к выходу. А нора-то не маленькая! Как я сумел такую вырыть — хоть убей, не помню!

Выход засыпан, оставлено только маленькое отверстие, через которое поступает свежий воздух. Надо же, всё по уму делал, как учили!

Толчок, ещё один, ещё! Снег смёрзся ледяной коростой. Ба, да это же короб с мечом! Получается, я им вход заложил, а сверху снега добавил. Нашёлся, родимый!

На радостях я сумел извернуться и изо всех сил толкнул короб ногами. Задубевшее от мороза дерево поддалось, отозвавшись раскатистым гулом. На миг ослепнув от хлынувшего в нору яркого света, я выполз наружу…

Когда глаза вновь обрели способность видеть, я с трудом встал на ноги, огляделся по сторонам и обомлел. Вокруг высились заснеженные сопки, а в полусотне шагов справа маячила знакомая ель с обугленной верхушкой! Я был дома!

***

Раздумывать над тем, почему я вновь оказался на Камчатке, не было времени. Несмотря на солнечную погоду, холод уже начал проникать под одежду. Ног я по-прежнему не чувствовал: лёгкая обувка давно перестала их согревать. Первым делом нужно было переодеться, и я заковылял, припадая на отчего-то болевшую ступню, к обгоревшей ели.

Толстая кухлянка-кохч, меховые штаны-чопакэ, торбаса-сфуны[2] — всё, в чём я добирался сюда из дома, лежало на прежнем месте. В мешке из нерпичьих шкур, припрятанном среди корней изуродованного дерева. Благодарствую тебе, ель-хранительница! Сберегла мои вещи от дикого зверя да людского глаза! Пришлось, правда, немного в снегу покопаться, ну да это не твоя вина!

Сил терпеть холод почти не оставалось, и я натянул всё, что смог, прямо поверх японской одежды. Больше всего времени ушло на переобувание. Непослушные пальцы долго возились с перемёрзшими верёвками, но в конце концов я избавился от бесполезных лаптей и сунул окоченевшие ноги в торбаса.

Ненужная обувка отправилась в опустевший мешок, за ней последовала изрядно помятая соломенная шляпа и верная котомка со всем содержимым: запасное кимоно, кольчуга (вот что там звякает!), а уж тем более дощечка-пропуск мне сейчас без надобности. Главное — поскорее согреться!

При заготовке дров вакидзаси топору, разумеется, не замена, однако ничего более подходящего не было. После нескольких неуклюжих попыток я всё же умудрился срубить дедовым клинком пару веток с ближайшей берёзы…

Пожалуй, самой нужной вещью в мешке был походный пояс. Хотел его в Японию захватить, да Тамаси отговорил: уж больно приметный. Ещё бы, мама неделю бисером вышивала! Но всё же главное в поясе не красота, а то, что на нём висит. У каждого нашего мужчины это несколько мешочков, а в них — всё, что необходимо в лесу, от верёвки до иголки. И, конечно, огонь! Точнее, то, чем его добывают. Развязав нужный мешочек, я извлёк оттуда кремень, огниво и кусок бересты…

Когда пламя разгорелось, пришлось наведаться к зарослям стланика — хорошо, снегоступы никуда без меня не ушли — и нарубить большую охапку душистых веток. На этот раз вышло половчее, и вскоре передо мною пылал настоящий костёр.

Помимо прочего, на поясе имелась большая кружка со свистком в ручке: отец подарил. Когда я спросил, для чего свисток, он рассмеялся и сказал: чтобы в лесу не потеряться. Дескать, если заблудишься — свисти громче, авось, кто и услышит. Потом добавил: «А ещё можно зверя отпугивать!»

Пару месяцев я исправно брал эту кружку с собой в лес, благо, она была на удивление лёгкой, и пробовал в неё свистеть. От пронзительных звуков разлетались птицы, ныряли в свои норы суслики, шарахались в кусты зайцы. Зверя крупнее ушастых я так и не встретил, поэтому выяснить, испугается ли свистка рысь или, к примеру, медведь, не смог. В конце концов отец признался: кружку со свистком он выменял в Москве у одного немца. У того на родине такие в каждом кабаке: сидят мужики, пиво пьют, а тот, чья кружка опустеет, в неё свистит — добавки требует.[3] Про само пиво отец чудно рассказывал: хмельная вода из ячменя, к тому же горькая. Зачем её пьют, когда вокруг хорошей полно, да ещё и добавки требуют, я не понял. Одно слово, немцы!

Сейчас кружка пригодилась, чтобы натопить снега и вскипятить воду. Затем в неё отправилась горстка сушёных ягод из другого мешочка, получилось вкусно!

Я потягивал горячий напиток и размышлял. Почему вместо лисьей тропы камень забросил меня на Камчатку, понял сразу, вот только признаться в этом было нелегко и даже стыдно. Выходило, что в душе я всё же струсил и по-настоящему желал одного: убраться из Японии куда подальше! Нутро не обманешь. Представляя себе окрестности горной тропы в Каи, я втайне мечтал поскорее оказаться дома. Надеюсь, хоть маму вслух не звал! Хорош самурай…

***

Отец говорил, дескать, человек предполагает, а Бог располагает. Учил, что намерения людские изменчивы и несовершенны, а Промысел Господний всё творит во благо. Судя по моим недавним приключениям, так оно и есть. Всё было не так, как грезилось пару недель назад, однако и жаловаться не на что: душу деда упокоил, про моряков его не забыл, Тамаси пристроил, меч спас. И к тому же цел и почти невредим — сэнсэю повезло куда меньше…

Я мысленно вознёс хвалу Ворону Кутке, Будде, а также Всемилостивейшей Каннон. Достал из котомки крестик и прицепил его к шнурку рядом с Эбису и Дайкоку — не знаю, обрадовались ли они такому соседству, но заодно с Иисусом я поблагодарил и их. Теперь нужно было решать, что делать дальше.

Родная земля, на которой я сейчас сидел, звала домой, помогать родным. Короб с именем дома Такэда на крышке недвусмысленно намекал: нужно возвращаться. В споре между он, гиму и гири[4], учил покойный дед, победителей нет. Долг долгу рознь, но исполнять приходится любой. В пример приводил яйцо: желток в нём — он, белок — гиму, а скорлупа — гири. Он и гиму — суть долги неоплатные. Перед предками, родителями, племенем. Следовать им радостно, потому как без роду-племени человек и не человек вовсе. С долгом гири сложнее: такой может быть настоящей обузой. Как русские гири: отец сказывал, ими товар взвешивают, а ещё к ногам преступника приковывают, чтобы не сбежал. Вот и долг, что не в радость: тяжек, да никуда от него не денешься. Но и с гирями на ногах человек должен жить так, чтобы не было стыдно за свои поступки. «А коли взять и сбросить гири?» — спросил я деда. Он ответил, что и так можно, но если с яйца скорлупу снять, то путь ему один — в чей-то рот. Так и человек без обязательств: никому ничего не должен, значит, ни род, ни племя тоже ему ничего не должны. А без них человек для любого врага не просто лёгкая добыча, а настоящая приманка. Как голое яичко: грех не съесть.

Но и это ещё не всё. Твои поступки не должны навлечь позор на тех, кто тебе близок. Кажется, что роднее семьи никого нет, однако подвести своего благодетеля, пусть он трижды чужой, тоже подло. У японцев это называется словом До-току, Путь Добродетели[5]. По сути, извилистая дорога между стыдом и срамом, идти по которой придётся всю жизнь.

Кто-то, наверное, плюнул бы на всё, вернулся домой, повесил старинный меч на стену и постарался поскорее забыть обо всём, что с ним связано. Как там иностранцы говорят? Трофей? Кто осудит охотника за рога беспечного оленя или шкуру глупой нерпы? Тамаси вообще считает, что стыд попы придумали, чтоб человеков пасти сподручнее было. Не знаю, может, в их Голландии людей и пасут: народ там изобретательный… Но у нас никаких попов отродясь не водилось, а вот стыд есть, его каждый чувствует. Тамаси сказывал, на европейских кораблях моряков за провинности секут. Разденут догола, четверо за руки-ноги держат, а пятый розгами по спине лупит. И казаки как-то своего за воровство плетью пороли. И ничего — оклемался и снова за своё. Потом-то его уже насмерть зарубили… А любой из нашего племени после порки на себя бы руки наложил. От стыда.

Дед говорил, что хуже всего, когда разные долги друг на дружку накладываются. То есть один долг вернёшь, а от этого кому-то близкому хуже станет. Помнится, тогда я спросил, что же в таком случае делать? Дед ответил, что, во-первых, стоит быть разборчивее в отношениях с людьми. А во-вторых — и это главное — слушаться своего сердца. Оно, благодарное, помнит всё, что для него сделано.

По всему выходило, что бросить начатое и остаться дома нельзя, как бы мне этого ни хотелось. Коли не доставлю меч в срок — подведу не только князя, но и сэнсэя. Ведь это Годзаэмон помог мне упокоить мающуюся дедову душу. А та пуля, что в него попала — может, она мне предназначалась? И сэнсэй, пусть и невольно, мою жизнь спас? Да и Его Милость, как ни крути, всё одно — благодетель. Кабы не он, моё путешествие закончилось бы на первой же заставе! Ну и как можно подвести этих людей?

— Ох, грехи наши тяжкие! — пробормотал я, вспомнив очередную отцовскую присказку, и достал из-за пазухи обереги: Эбису с Дайкоку широко улыбались, словно одобряя мой выбор. Чёрный и серый омамори выглядели надёжно и строго. Отцовский крестик, потеснивший в ладони божков, отмёл последние сомнения. Я невольно покосился на Камень, темнеющий за спиной, как будто хотел удостовериться, что тот никуда не делся. Затем затушил костёр, достал из мешка котомку и лапти-варадзи, ещё раз обернулся. И принялся стягивать с себя кухлянку…

***

Примечания:

[1] То есть 23 марта 1705 года. «Процветающая Вечность» — девиз правления японских императоров с марта 1704 по апрель 1711 года (Эра Хоэ́й).

[2] Названия соответствующих предметов одежды на ительменском языке.

[3] Такие кружки были популярны в XVII — XIX веках в питейных заведениях Англии, Голландии и других государствах Северной Европы. Изготавливали их из различных материалов. Кружка нашего героя, по всей видимости, сделана из сплава олова (так называемый «пьютер»).

[4] Он, ги́му, ги́ри — три категории долга в моральной японской традиции. В общих чертах «он» — это долг, который приобретается самим фактом рождения и жизни человека на земле (благодарность родным богам, предкам и родителям). «Ги́му» — долг перед родиной, семьёй и родом. «Ги́ри» — долг, приобретаемый в процессе взаимоотношений в обществе. Первые два — понятия высшего обязательства, обозначающие «неоплатный долг», который не может быть полностью выполнен: человек должен нести его бремя всю жизнь. Обязательства ги́ри, напротив, определяются более четко, они ограничены временем и могут быть выполнены полностью.

[5] До-то́ку (яп. «мораль») — философская категория, заимствованная японцами из древнекитайского трактата «Да́о Дэ Цзин», авторство которого приписывается Ла́о Цзы (VI век до н.э.). До-то́ку (Да́о Дэ) является сокращением цитаты «Путь (Да́о) рождает Добродетель (Дэ)».

Глава 2. Наука видеть сквозь стены

28-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Селение на Медвежьей реке.

— Говоришь, временами звериный язык понимаешь? Видишь то, что другие не замечают? Молодец, Василий! И ты, дочь, меня порадовала, — бабушка улыбнулась и посмотрела на маму. — Правильных детей родила!

Мама смутилась, но зардевшиеся щёки лучше всяких слов говорили о том, что похвала пришлась ей по душе.

С тех пор как умер дед, я ни разу не видел бабушку такой весёлой. Её глаза лучились радостью, морщины на лице разгладились. За столом напротив меня сидели две женщины, мать и дочь, но понять, кто из них старше, сейчас было невозможно.

— И сестрёнка твоя тебе под стать, — продолжала радоваться бабушка. — Шаманкой её сделаю, будет, кому дело передать. А я-то, глупая, думала, отвернулись от меня боги…

Мама убрала со стола миски из-под ухи и поставила перед бабушкой кружку с душистым травяным отваром. Я попросил себе чаю из дедовых припасов — никто и слова поперёк не сказал. А ведь совсем недавно я бы услышал в ответ, что детям чай вреден! Неужто за какие-то две недели я стал взрослым?

Следом за дымящейся кружкой на столе появилось деревянное блюдо с горкой сушёных ягод. Зачерпнув полную пригоршню, я продолжил рассказ о своих приключениях. Мама охала, всплёскивала руками, недоверчиво качала головой. Бабушка же слушала молча, иногда кивала, словно с чем-то соглашаясь, а с её губ не сходила улыбка.

Дверь распахнулась, и из сеней в избу ворвался морозный пар. На пороге стояла Василиса, моя четырёхлетняя сестрёнка. Щёки румяные, рот до ушей. На кухлянке и торбасах хлопья снега.

— Раздевайся, гулёна, и скорее за стол! — распорядилась мама. — Одёжу на печи разложи: пусть подсохнет!

Василиса послушно стянула с себя кухлянку, но, заметив меня, бросила её на пол и кинулась обниматься:

— Братик вернулся! Я так скучала! А ты мне гостинец привёз?

— Куда по чистому? Сейчас же сними! — вскинулась было мама, но сестрёнка уже сидела на лавке, стягивая с ног торбаса. Через миг обувка улетела к печке.

— А ну-ка, пойди прибери! — раздался строгий голос бабушки. — Иначе ни в какие тайны посвящать не буду!

Василиса что-то пробурчала себе под нос и неохотно повиновалась. Глядя, как её крошечные ручки поднимают с пола одежду, бережно раскладывают её на печи, а затем расставляют у порога маленькие торбаса, я не мог поверить, что ещё вчера над моей головой свистели пули, и было это не во сне, а наяву. За тысячи вёрст отсюда, в чужой стране, увидеть которую этой девочке вряд ли суждено. На сердце было легко и радостно. Хотелось выйти во двор, запрячь собак в нарты, усадить на колени сестрёнку — и покататься вволю по свежему снегу. Вторить её беззаботному смеху и не думать о том, что где-то меня ждут чужие люди, подвести которых я не имею права…

— Бедняжка, чуть не замёрз! — прожурчало над ухом, и тёплые маленькие ладони обняли меня за плечи. — Давай, погрею!

— А ведь это Василиса тебя спасла, — с гордостью произнесла бабушка. — Поднялась ни свет ни заря — буди, говорит, Васю! Замерзает он, никак докричаться не могу. Это сейчас у неё голосок тоненький — дай срок, Василису во всех мирах услышат. Моя кровь, моя…

Этой ночью бабушка поняла, что у Василисы есть Дар. Оттого и весела, что благодаря сестрёнке я вернулся живой и невредимый. Значит, есть теперь у неё преемница, будет, на кого оставить шаманское дело. О том, что я вернулся ненадолго, никто из родных ещё не знал…

***

Я уже взобрался на Камень, когда меня вдруг осенило: торопиться не стоит, иначе придётся объяснять, каким образом я сумел так быстро добраться. И обратно на гору Коя возвращаться нет смысла, на корабль не поспеть: «Нэко-мару» отходит через пару часов…

От «лисьего» Камня до замка — день пути, от Осаки до Кофу — самое малое пять. Задачка проще простого: из пяти вычесть единицу, получится четыре. Выходит, на столько дней нужно где-то задержаться. Попроситься в усадьбу к старику со старухой? А откроется ли на сей раз зачарованное место? Остановиться где-нибудь в гостинице или на постоялом дворе? Но ведь это лишние глаза и уши: Годзаэмон как-то проговорился, что в каждом селении, не говоря уже о городах, орудуют соглядатаи. Вынюхивают, высматривают: не замышляет ли кто супротив власти? Так не лучше ли четыре дня дома провести, родных повидать? Наверняка и по хозяйству дел накопилось, а мужчин в семье, кроме меня, никого…

Дрожа от холода и ругая себя за беспечность, я полез вниз, стараясь не свалиться. Снега-то под камнем изрядно, да вот нога… Надо же было так глупо её подвернуть! Сколько я теперь до дома буду добираться? А ну как вообще идти не смогу?

Дорога до села заняла часа четыре вместо обычных двух. Нога ныла так, что привычная с детства ходьба на снегоступах превратилась в настоящую пытку. Когда вдали показался родной дом, солнце стояло уже совсем высоко. Хорошо, что не придётся идти через всё село: наши избы стояли на самой окраине, там, где когда-то возвышался Острог. Как и все казаки, отец срубил свой дом под защитой крепостных стен. И всё же я молил Кутку и прочих наших богов, чтобы не встретить по пути никого из односельчан. Да только Кутка, видать, попал в очередную переделку[1], а его товарищи были заняты: навстречу ехал Эрем[2], старший сын нашего вождя. Будучи в свои пятнадцать лет выше и сильнее многих взрослых мужчин, Эрем был глуп, жаден, завистлив и драчлив. Про таких русские говорят «с осину вырос, а ума не вынес». Осина в наших краях дерево редкое. Вот и Эрем — редкий дурень! Парни его сторонились: поди узнай, что у такого на уме, девки носы воротили: кому нравится постоянно в синяках ходить? К тому же Эрем был заядлым сплетником: в этом деле самая языкатая баба ему и в подмётки не годилась…

— О, Васька! Давно не виделись! — поздоровался он, придержав собак. — Что, хорош шаман у дальних соседей? Долго ещё учиться будешь?

— Да так, — неопределённо протянул я, не зная, что ответить. — Пока ничего не ясно…

— Ты это… Девок там хороших видел?

— Какие ещё девки? — буркнул я. — Не до них мне сейчас!

— Это потому что мал ты ещё. Я для себя спрашиваю: что-то из наших мне ни одна не глянется…

— Никак, жениться собрался?

— Давно пора! Поспрашивай там, может есть у соседей кто на выданье? Жених я видный, сам знаешь…

На том и расстались. Ай да бабушка — какой слух пустила! Точно она: больше некому. Ну а коли Эрем этот решит к соседям за невестой податься, да и прознает, что меня там в глаза не видели?

До сих пор я не задумывался о том, как объяснять односельчанам своё отсутствие. Народ у нас любопытный, вот бабушка и решила соломки подстелить. Стоит над этим подумать: даже если пока вопросы не задают, что будет, если я на год исчезну?

С соплеменниками-мальчишками у меня не ладилось, они считали, что я не от мира сего. Больших хлопот это, правда, не доставляло: задирать внука шаманки попросту побаивались. Но в главном сверстники были правы — охоте и рыбной ловле я предпочитал учёбу.

Несмотря на десятилетнее соседство и родство многих с казаками, мало кто из племени удосужился овладеть хотя бы азами русской речи. Я же не только говорил, но и писал по-русски. Для наших сами письмена, с помощью которых можно было что-то записать, а потом прочесть, были сродни чуду. Добавьте сюда японскую грамоту и знание многого того, что с точки зрения соплеменников являлось никому не нужной блажью. И, с другой стороны, посредственные навыки в таких важных делах, как, например, свежевание нерпичьей туши… Неудивительно, что для односельчан я был непонятной птицей. Можно сказать, белой вороной — это русское выражение, звучавшее одновременно и загадочно, и пугающе[3], в своё время мне очень понравилось. Тамаси тоже как-то в сердцах меня «чёрной овцой» назвал. Хорошо, хоть не паршивой[4]. Ворона лучше: какая-никакая, а всё Куткина родня!

А бабушкина придумка про учёбу у соседского шамана никуда не годится, надо бы чего похитрее измыслить! Думая об этом, я поднялся на порог родного дома…

***

— Не обращай внимания! Слухи на то и слухи, чтобы их всяк, кому не лень, повторял. Пока я тут шаманка, люди не Эрема и даже не отца его, а меня будут слушать. Сказала, в ученики подался, значит, так оно и есть! А куда да к кому — о том посторонним знать незачем. Наше дело тайное, потому и духи с нами говорят!

Не сказать, что бабушка меня убедила, но и настаивать на своём я не стал. В конце концов, она лучше людей знает. К тому же ничего убедительнее придумать пока не получалось.

— Ты мне, Василий, лучше вот что скажи: надолго ли домой вернулся? — тихо спросила бабушка, когда мама вышла на двор кормить собак. — Мнится мне, что телом ты здесь, а мыслями далече. Тянет тебя в сюземенскую[5] землю, а что именно — не пойму…

Не успел я ответить, как откуда-то снизу донёсся сестрицын голосок:

— Ой, Вась, до чего красивая коробочка! Это ты мне в подарок привёз? Буду туда куколок складывать, а то мама ругается, что игрушки в беспорядке!

Василиса сидела у порога и силилась открыть короб с мечом, оставленный возле двери: на радостях я совсем о нём забыл!

— Братик, как она открывается? Помоги, а я пока куколок соберу. Ужо они новому домику обрадуются!

— Погоди, сестрица! Для тебя у меня другой гостинец имеется, а в этом коробе важная вещь хранится. Не моя…

Василиса потрясла коробом:

— Слышишь, не гремит ничего! Раз коробочка пустая, значит, ненужная. А мне как раз!

Конечно не гремит! Кто же старинную драгоценность просто так в короб сунет? Меч небось в шелка завёрнут, ремнями закреплён… Говорить об этом малявке не имело смысла: всё одно не поймёт. Я подошёл к сестрёнке, погладил её по голове и осторожно потянул короб из маленьких рук. Не тут-то было: лицо Василисы скривилось, вот-вот слёзы хлынут! Знаем, научены… Эх, что бы ей подарить? Про гостинец-то я заикнулся, да только ничего подходящего у меня нет. Или всё же есть?

Недолго думая, я снял с груди шнурок с оберегами. Нэцке не отдам, а вот омамори… На обратном пути они мне вряд ли пригодятся: дорога знакомая, неожиданностей быть не должно. Здесь же от них никакого толку: ни дзасики-вараси, ни каппы у нас не водятся.[6] Сейчас это просто два красивых мешочка. Серый слишком прост, а вот чёрный хорош: серебряной нитью вышит, должен понравиться!

— Глянь-ка, Васька, что я тебе привёз!

— Ух, красота-то какая! — глаза Василисы загорелись. — А что это такое?

— Оберег заморский! — честно начал я, но удержаться не смог. — Для красных девиц особо заговорён. Выбери ленточку получше и носи, не снимая!

Расставаться с омамори было не жалко: главным сейчас было забрать у сестрицы короб с мечом, желательно без слёз и обид. До чего же дети похожи! Совсем недавно нам с Тамаси стоило немалых трудов выманить у одного маленького мальчика другой, не менее важный короб…

С Василисой всё вышло куда проще. Она уже достала из своего сундучка целую пригоршню разноцветных ленточек и сейчас по одной прикладывала их к подарку, разом позабыв о «коробочке»…

На цыпочках, насколько позволяла больная нога, я обошёл сестрёнку, поднял с пола короб, обтёр его рукавом и вернулся к столу.

— Вот, значит, отчего у тебя сердце не на месте! — задумчиво произнесла бабушка, осторожно водя пальцем по знакам на крышке. — И кому же ты это передать должен?

Ни о княжеском поручении, ни о том, что произошло на горе Коя, я родным не сказал, ограничившись известием о том, что всё, ради чего отправлялся в Японию, выполнено. Тамаси не подведёт, и рано или поздно дедовы письма дойдут до осакской родни.

— Такэ… Да… — медленно прочитала бабушка. — Верно? Или совсем я сюземенские письмена забыла?

— Верно… — только и смог ответить я. Бабушка, как и мама, неплохо говорила по-японски. Иногда мы даже переходили в разговоре на язык покойного деда: в нашем часто не хватало нужных слов, а русского она не знала. Однако я и представить не мог, что ей знакома японская грамота!

— Получается, этот Такэда и есть тот, кто тебя ждёт, и подвести его ты не можешь, — заключила бабушка. — Сколько у тебя дней в запасе? На одной ноге ведь далеко не уйдёшь…

До сих пор я не задумывался о том, кто стоит за этим мечом. А ведь верно: сам Такэда Сингэн ждёт! Годзаэмон говорил, что Его Милость спас от опалы многих из рода Такэда. Все эти люди приглашены в храм Эриндзи, а там не просто поминальная служба задумана: живущие потомки хотят показать великому предку, что их род жив и процветает! Без малого меча князь Янагисава не сможет смотреть в лицо своей родне, и только от меня сейчас зависит, состоится ли подношение драгоценного дара. Не только Сингэн, все воины его рода от самых пращуров, живые и мёртвые, ждут возможности гордо поднять склонённые головы. Ждут меня.

— Четыре дня, потом обратно. — прошептал я. — Только маме пока не говори!

— Сегодня же лечить тебя начну, через три дня бегать сможешь! — улыбнулась бабушка. — Ты только скажи мне, Василий, зачем этому Такэде так срочно пустой короб понадобился?

***

Бабушка спокойно смотрела на меня в ожидании ответа. Вдруг позади раздался топот маленьких ножек, и рядом на лавку бухнулась Василиса.

— Смотри, братик, какую я ленточку нашла: серебряная! — радостно сообщила сестрица. — Правда, хороша?

На груди у девочки красовался чёрный с серебром оберег: ленточка и впрямь была на загляденье. «Откуда у неё такая?» — пронеслось в голове. «От батюшки нашего, забыл?» — услужливо подсказала память, почему-то Василисиным голосом.

Верно, отец часто дарил дочери цветные ленточки и всё сетовал, что не умеет заплетать косы. У мамы, сколько она ни пыталась, тоже выходило неправильно: отец лишь качал головой, вспоминая, как хороши ленты в девичьих косах на его родине…

Сестрёнка тем временем вновь обратила внимание на лежащий посередине стола короб:

— Васенька, может, всё же и коробочку подаришь? Куколок много, складывать некуда…

— Не могу. Сказал же: там чужая вещь. Её одному человеку передать нужно…

— Что же это за вещь такая невидимая? — задумчиво пробормотала бабушка.

— Почему невидимая-то? — вспылил я. — Сговорились вы, что ли?

— Да нет же там ничего! Бабушка, скажи ты ему! — всхлипнула сестрёнка. — Вася, ну подари коробочку, жалко тебе, что ли?

— Права Василиса: пусто в Такэдином коробе. Неужто сам не чувствуешь?

Я не поверил своим ушам. Как такое может быть? Собравшись с духом, я хотел было поведать о задании князя, об опасном морском путешествии, о раненом сэнсэе, но вдруг похолодел от предательской мысли. Что, если старая шаманка права?

…Василиса с любопытством наблюдала за бабушкой. Та встала из-за стола, вышла в сени, но вскоре вернулась обратно, держа в руках три маленьких берестяных туеска без крышек. Сняла с груди свой амулет — медвежий коготь на кожаном шнурке — и протянула его мне:

— Сожми в кулаке, сосредоточься и постарайся запомнить, что чувствуешь!

Я послушался. Поверхность когтя была гладкой и немного прохладной на ощупь. Выждав немного, бабушка забрала амулет, положила его на стол и прикрыла сверху перевёрнутым туеском. Два других поставила рядом, также перевернув их вверх дном:

— Закрой глаза! Повремени-ка… Теперь смотри! Что видишь?

Руки старой шаманки несколько раз передвинули туески так, что было уже непонятно, где остался коготь-амулет. Я обвёл их взглядом и с недоумением посмотрел на бабушку, потом на сестрёнку. Та сидела тише воды, ниже травы, раскрыв рот глядя на туески.

— К ладони своей прислушайся, вспомни, что чувствовал. — строго сказала бабушка. — И попробуй сквозь бересту услышать коготь!

Я растерялся. До сих пор ничего подобного делать не приходилось. Разве что там, на тропе, когда я каким-то чудом сумел распознать лисью шерсть, притворявшуюся соломой. Но ведь то морок был, наваждение, не то, что сейчас… Или главное — понять суть? А скрыта она от глаз колдовскими чарами или плетёной берестой, не имеет значения?

Дерево и кость. Шероховатая кора и гладкий коготь — только ли в этом разница? Я попытался представить свои ощущения, мысленно погладив бабушкин амулет. Затем легонько провёл пальцами по донышку одного из туесков. Нет, не годится: в памяти всплыли мелкие трещинки на поверхности когтя, а береста на ощупь была глаже, чем казалось. Тогда я представил, что в одной ладони держу бабушкин амулет, а в другой — кусочек бересты. Сосредоточившись, я вдруг почувствовал, как невидимая береста немного потеплела, а воображаемый коготь остался холодным…

Стараясь не упустить это новое ощущение, я вперился взглядом в стоящие на столе туески. Попытался мысленно взять их в охапку. Нет, ничего не изменилось! Тогда я представил, что принёс их с мороза и сейчас пытаюсь отогреть задубевшую бересту в своих объятиях. Мысленно — и тем не менее вскоре я явственно ощутил, как два туеска начали нагреваться. А вот третий от них немного отставал. Что-то ему мешало, не давая теплу полностью охватить плетёные стенки! Вот оно!

Я протянул руку и приподнял третий туесок, точно зная, что там — ещё до того, как на столе тускло блеснула желтоватая кость!

— Молодец, сумел всё-таки! — воскликнула бабушка.

— Получается, так и сквозь стены видеть можно? — пробормотал я, ещё не до конца осознав случившееся.

— Можно. Но не видеть, а чувствовать. И не только кость, дерево или там железо, а и человека. С человеком ещё проще…

Железо? Через мгновение я уже развязывал свою котомку. Схватив дедов вакидзаси, уселся поудобнее. Стараясь унять предательскую дрожь в руках, вынул его из ножен, погладил стальной узор и пристально посмотрел на короб, одиноко лежащий на краю стола…

Одиночество. Это щемящее чувство ворвалось в меня ещё до того, как я что-либо осознал. Поёжившись, как от озноба, я тряхнул головой, пытаясь прогнать его. Внезапно нахлынув, чувство вдруг исчезло без следа. Но я готов был поклясться, что оно никуда не делось. Ощущение одиночества, тоски и растерянности просто спряталось под покрытую мелкими царапинами крышку и сейчас копилось внутри. Этот короб был создан, чтобы хранить меч великого полководца — ни для чего иного. И сейчас он напоминал опустевшие ножны, из которых выпал клинок. Глядя на четыре выжженных по дереву знака, я вдруг понял, что чувствует воин, лишившийся своего оружия. Самурай, оставшийся без меча.

***

Примечания:

[1] Несмотря на верховный статус божества, в фольклоре ительменов оно постоянно оказывается в смешных или нелепых ситуациях. Рассказы о похождениях Кутки составляют важную часть устной традиции народов Камчатки.

[2] Ительменское имя, в переводе означающее «Повелитель».

[3] Белый цвет у народов Камчатки символизирует небеса, а у японцев — смерть и траур.

[4] Герой ошибается: выражение «чёрная овца в стаде», существующее во многих европейских языках, является аналогом нашей пословицы «паршивая овца всё стадо портит».

[5] Сюземе́н (ительм. «игольчатые люди») — японцы. Через айнов к ительменам попадали японские металлические иглы, изумлявшие аборигенов своим качеством (племена Камчатки не знали железа и умели делать только костяные иглы).

[6] Дза́сики-вара́си — японский домовой в обличье маленького мальчика. Ка́ппа — японский водяной.

Глава 3. Большак, Доброхот, Лизун и другие

29-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Селение на Медвежьей реке.

Сон никак не шёл: не помогали даже мамины ножницы под подушкой[1]! В голове носились беспорядочные мысли, а ещё дурно пахло бузиной[2]: весь вечер женщины готовили снадобье из прошлогодних запасов ягоды и листьев. Сделали с запасом — бабушка обмазала мне всю ступню, туго обмотала её чистой тряпицей, а остальное наказала взять с собой и каждый день менять повязку. Представить себя стоящим перед сэнсэем с вонючим туеском в руке было невозможно, и я решил, что избавлюсь от этой бузины при первой же возможности!

Бабушку можно понять: ей хочется поскорее вылечить блудного внука, но куда мне столько снадобья, да ещё зловонного? Объясняй потом, где взял! И вообще, нога — дело десятое, уж как-нибудь переживу.

Нужно возвращаться. Срочно! А как иначе? Когда выяснилось, что меч непостижимым образом исчез из своего вместилища, я не находил себе места. Всё указывало на настоятеля: сэнсэй получил запечатанный короб от него. Обе печати целёхоньки — выходит, короб был пуст с самого начала, или же меч попросту испарился! В первое верилось куда больше. Выяснить, куда делся драгоценный клинок, можно только на горе Коя, у доброго отца Гогена. В храме Окуноин, где сейчас должен находиться раненый сэнсэй. Туда и нужно спешить!

Время на Камчатке каким-то образом отличается от японского. Почему так происходит, я не знал, но запомнил, что покидал гору Коя, когда солнце только клонилось к закату, а в родных местах оказался уже в сумерках. Значит, если отправиться обратно на заре, в Японии должна быть ночь. Явлюсь в храм под утро, скажу, что в лесу от ронинов прятался…

«На том свете отоспимся!» — пришла на ум одна из отцовских присказок. Видать, я ему сейчас снюсь — оттого и сам уснуть не могу[3]. Прав мой родитель: нужно потихоньку вставать, одеваться и уходить. Да, и не забыть вернуть на место драгоценные, но совершенно бесполезные мамины ножницы!

***

Когда бабушка поняла, что никаких четырёх дней в запасе нет, она объявила, что боль можно заговорить. Правда, поможет это ненадолго и лечить ногу всё равно придётся. Старая шаманка достала из своих тайников древнюю иглу и долго водила ей по моей припухшей ступне, что-то при этом бормоча. А я, поёживаясь от щекотки, вспоминал детство! Стоило кому-то из детей, постоянно игравших с собаками, подхватить лишай, они знали, кто им поможет. Бабушка извлекала откуда-то вот эту самую иглу, приговаривая тайные слова, царапала ею повреждённое место, и на следующий день зараза исчезала без следа!

Сколько я ни просил научить, бабушка отнекивалась: дескать, знание это тайное, мужчинам недоступное. Овладеть им могут лишь те, кто способен рожать детей, да и то не все. Нужно, чтобы у женщины был Дар.

И вот теперь выяснилось, что заговорить можно даже боль. Бабушка пыталась объяснить, что это не лечение. Что она просто заставит меня забыть, как болит нога, но тело всё равно вспомнит об этом через день-другой. Что лечат примочки из бузины, и их непременно нужно менять каждый день… Я почти не слушал: мои мысли были далеко. Туда же следовало как можно скорее добраться и самому. Сейчас нога не болит? Вот и ладно!

Прикинув и так и сяк, я решил, что ночью дорога до Камня займёт часа четыре, не меньше. Нужно было поторапливаться. Я встал с лавки, что служила постелью, и тихо оделся. Первым делом стоило сходить по нужде: оправляться ночью посреди зимнего леса — удовольствие сомнительное…

…Нужник в дальнем углу двора заметно покосился: отец ставил его, когда я ещё не родился на свет. Починить всё руки не доходили, а теперь и заняться этим будет некому. Просить односельчан мама точно не станет: стыдно, да и не умеют они обращаться с русскими пилами-молотками. Уезжая, отец оставил мне свой инструмент — единственный на всю округу и никому, кроме меня, не нужный. Сколько я ни предлагал нашим обучить их пользоваться рубанком, сверлом или хотя бы пилой, все отказывались. Ни к чему им такие премудрости: на Камчатке главное орудие — топор, причём каменный: с железом здесь туго. И строят у нас совсем по-другому.[4] Одна надежда на русских мальчишек, что в других избах живут, но старшему из них всего шесть. Как-то так вышло, что у казаков поначалу больше девчонки рождались…

Грустно вздохнув, я осторожно открыл скрипучую дверь нужника. Нечего сказать, хорош из меня хозяин…

***

Я уже возвращался, когда из избы тихо выскользнула Василиса. Осмотрелась по сторонам, но меня в темноте не заметила. Стараясь не шуметь, сестрица спустилась с крыльца и скрылась за углом. Ей-то чего не спится? И что за дела у ребёнка могут быть среди ночи? Помедлив, я двинулся следом.

Первое, что бросилось в глаза, едва я зашёл за избу, была худенькая спинка сестрёнки, сидевшей прямо на снегу. А перед ней переминались с ноги на ногу низкорослые бородатые мужички — числом не менее десяти, лица угрюмые, на вид — родные братья!

Василиса что-то шептала им, на меня же никто не обращал внимания.

— Вы кто такие? — задал я вопрос, жалея, что под рукой нет палки. — Чего от сестры моей надобно?

Бородачи дружно разинули рты и уставились на меня: взгляды тяжёлые, недобрые. Василиса, ойкнув, вскочила на ноги и обернулась:

— Братик, ты как тут? Чего не спишь?

— Погоди, Васька! Повторяю: кто вы и что тут делаете? — грозно обратился я к недомеркам.

Те продолжали молчать, только злобно зыркали из-под кустистых бровей. В темноте разглядеть этих странных существ было непросто, но я уже понял, что они, хоть и похожи, всё же отличаются друг от друга. В душе начали зарождаться смутные подозрения...

Один из мужичков, чья борода была чуть пышнее остальных, не сводя с меня пристального взгляда, обратился к сестрице:

— Ты уж прости, Василиса Васильевна, но брату твоему мы служить не будем! Хватит с него и Лизуна! Верно, соседи?

«Васильевна»? «Служить»? Слова эти не прозвучали, а подозрительно знакомо возникли прямо в моей голове. В свете луны на груди сестрёнки блеснула серебряная ленточка, и тут я всё понял!

Перед Василисой стояли домовые. Сколько у нас изб? Вот и этих ровно десять. По одному, стало быть, от дома. Говорят про службу, а вид нерадостный. В памяти всплыли слова домовёнка из замка Кофу: «С чёрным омамори тебя каждый дзасики-вараси другом считать будет. Коли понадобится, приютит. А если беда случится, поможет, чем сможет!»

Выходит, иноземное колдовство и тут действует? Только, похоже, не так, как должно: судя по вызывающим взглядам бородачей, в друзья они меня записывать не торопились. Оно и верно: оберег-то у Василисы! Но отчего тогда они к ней по имени-отчеству обращаются?

Между тем в голове у меня на разные лады зазвучали голоса домовых. В морозной ночной тишине — ни одна из собак, дремавших под навесом для нарт, и ухом не повела — бородачи устроили настоящую перепалку! В сочетании с недобрыми взглядами, которые время от времени они бросали в мою сторону, это выглядело одновременно смешно и жутковато.

— Большак[5], это что ж получается: мальчишка тоже нас видит?

— Выходит, так. Эй, Лизун, ты чего, гад, раньше молчал?

— Братцы, чтоб мне в печке угореть: ни сном ни духом!

— Да у них же бабка шаманка! Видать, в неё пошёл…

— Мы что, теперь на всю их семейку работать должны? А свои дома как же?

— Верно, Домовик! Девчонка как снег на голову, а теперь ещё и братец ейный!

— Прикуси язык, Лякайло! Не девчонка, а Василиса Васильевна!

— Кабы не её оберег, ты бы, Жировик, по другому пел…

— Всякая власть от Бога, братцы! Христос терпел и нам велел!

— Окстись, Доброхот! Хозяин твой уж скоро год как за море уплыл, а ты всё не уймёшься. Или он тебе свой крест нательный на прощанье подарил?

— Да я тебе, Лиходей, за такие слова… Иди сюда, нечисть! Будет тебе сейчас око за око!

— Эй, по зубам-то за что? Браток, пошто лыбишься? Пужало, выручай: соседа твово бьют!

— И не стыдно вам, братцы? Люди же смотрят!

— Отойди, Доможил, не мешай…

Перепалка быстро переросла в драку. Домовые, каждый ростом мне по колено, сопели и толкались. Один, видимо, это и был Доброхот, с размаху въехал наседавшему на него Лиходею кулаком по зубам. Буяна тут же повалили и принялись возить бородой по снегу. Кто-то, кажется, Жировик, пытался их растащить. Остальные, разом позабыв о нас с Василисой, сбились в круг, подбадривая дерущихся. Только Большак — тот самый, что разговаривал с сестрицей — остался стоять на месте, с укоризной глядя на своих собратьев, да ещё Лиходей в сторонке молча сплёвывал кровь, вытирая ладонью мокрую бороду. На белом снегу кровь казалась совершенно чёрной.

Я глубоко вздохнул и закрыл глаза. Голоса домовых постепенно исчезли. Когда я вновь посмотрел перед собой, то увидел лишь кружащуюся по двору, несмотря на безветрие, метель. На снегу то здесь, то там появлялись и тут же исчезали следы крошечных ног. Стоявшую вокруг тишину нарушало лишь сопение безмятежно спящих собак…

— И-и-и! Дяденьки, вы чего такое устроили? — раздалось в голове. — Напугали-и-и…

Василиса всхлипнула и вдруг залилась горючими слезами. Шлёпнувшись в снег, она заревела уже в голос, а по её щекам покатились крупные слёзы.

Метель, только что гулявшая по двору, внезапно прекратилась, и я вновь увидел домовых. Они, будто повинуясь приказу, вдруг прекратили свару и, отряхиваясь от снега, потянулись к рыдающей сестрёнке. Обступив её со всех сторон, бородачи как один потупили глаза. Вид у недомерков был донельзя виноватый: кто просто качал головой, кто растерянно чесал в затылке, а Лизун (кто бы мог подумать, что у нас в доме водится собственный домовой!), приобняв всхлипывающую девочку, ласково гладил её по плечу. И только Большак, нахмурив брови, сердито грозил кому-то из зачинщиков кулаком…

Постепенно успокоившись, Василиса вытерла кулачками слёзы и обвела домовых укоризненным взглядом:

— Сами меня среди ночи разбудили, на двор позвали. Вам чего от меня надо?

— Ты уж не серчай на нас, Васильевна, — подал голос Большак. — Не готово обчество к таким переменам! К тебе-то мы со всем усердием, но вот братец твой…

Коли речь зашла обо мне, я не стал отмалчиваться. Едва до домовых дошло, что я не только вижу их, но ещё и слышу, они как будто стали ниже ростом. А услышав мои мысли, и вовсе растерялись.

Вскоре картина прояснилась. Оказывается, стоило Василисе намедни нацепить на шею черный оберег-омамори, как запечные[6] обитатели всех изб в селе разом потеряли покой. Непонятная сила влекла их к нашему дому, убеждая, что отныне нет ничего важнее помощи маленькой девочке с синими глазами. Вот для того, чтобы выяснить, чем они могут быть полезны Василисе, окрестные домовые и собрались у нас во дворе. Сходке бородачей, недовольных тем, что их оторвали от тёплых родных печей, помешало моё появление. Они готовы были помогать в чём угодно Василисе, но никак не мне…

Заверив «обчество» в том, что я не собираюсь никем помыкать и вообще скоро уезжаю, я уже собрался было уходить, как меня посетила удачная мысль.

— Васька, если не знаешь, о чём их попросить, подскажу! — обратился я к сестрице. — Мне тут по делам отлучиться придётся. Надолго ли, сам не знаю. А по дому мужской работы полно…

И я принялся перечислять, что нужно сделать. Вспомнил покосившийся нужник и обветшавший забор. Изрядно сократившийся за зиму запас дров. Старые сломанные нарты, починить которые всё не доходили руки…

Василиса кивала головой, запоминая, и, едва я умолк, повторила всё слово в слово. Верно бабушка говорит: умна сестрица не по годам!

Дослушав до конца, недомерки повеселели.

— И всё? — недоверчиво спросил за всех Большак. — Да это нам раз плюнуть! Не извольте сомневаться, Василиса Васильевна: сделаем в лучшем виде!

Домовые одобрительно зашумели, поддерживая эти слова, а Лизун на радостях даже всплакнул. Я с лёгким сердцем взял сестрёнку за руку и повёл домой: о том, на кого оставить хозяйство, можно было больше не беспокоиться!

***

На крыльце мы столкнулись с заспанной мамой — разбуженная рыданиями Василисы, она запоздало спешила на помощь. Кинулась было к нам, но увидев, что дочка жива и здорова, успокоилась, и в избу мы вернулись уже втроём.

Поднялась и бабушка. Как всегда хладнокровная и рассудительная, к рассказу о домовых она отнеслась как к чему-то совершенно обычному. А вот мама, узнав о необычных помощниках, обрадовалась и попыталась выяснить подробности, однако бабушка сурово её перебила:

— После дочка, после! Василиса тебе обо всём расскажет: она теперь над всеми запечниками главная. А сейчас собирай сына: нам ехать пора!

Заметив моё удивление, добавила:

— А ты как думал? Ногу беречь надо! На нартах тебя довезу, а уж как там дальше — сам решишь…

Сборы были недолгими. Завтракать не стали: бабушка сказала, что захватит еду с собой. Мама обняла меня и расплакалась:

— Чует моё сердце, не скоро мы с тобой увидимся. Ты уж береги себя, сынок!

Василиса прижалась ко мне уже на пороге и сказала, глядя на пустой короб:

— Братик, возвращайся скорее! А гостинцев не привози, разреши только тятин инструмент взять! Бородята сказали, что они на все руки мастера: пускай мне такую же коробочку сделают!

***

Несмотря на глубокую ночь, дорога к Камню на этот раз была лёгкой. Бабушка уверенно направляла нарты, ни разу не сбившись с пути. Уже вторые сутки подряд стояла тихая безветренная погода, снег был плотным и неглубоким. В упряжке бежали все наши двенадцать собак, так что до места мы добрались быстро.

Костровище выглядело так, будто его только что затушили, на углях не было и намёка на снег. Бабушка первым делом распрягла и накормила собак, а затем пошла за дровами. Мне она приказала отдыхать, но сидеть без дела не хотелось, и я принялся лепить снеговика. Едва успел закончить, как вернулась бабушка, окинула взглядом снежного Кутку, усмехнулась и вручила мне свой топорик. Для чего — стало понятно спустя несколько мгновений, когда из мешка, прикреплённого к нартам, на свет появились оселок[7] и склянка с топлёным нерпичьим жиром. Сразу вспомнилось, как мама заставляла меня есть его во время простуд, но сейчас жир был нужен для другого.[8]

Чуть смазав оселок, я ухватил его поудобнее и принялся точить топор. Затем наступил черёд дедова клинка: кто знает, что ждёт меня на той стороне? Небольшая выбоина на лезвии напомнила о том, как прошлой ночью я терзал бедную берёзу. Бабушка удивлённо подняла брови, заметив улыбку на моём лице, но я не стал ничего объяснять…

Потом мы завтракали и долго пили чай, неторопливо беседуя в ожидании рассвета. Я рассказал бабушке про обычай шести монов, о том, как сжигал в китайском храме деньги для покойного деда. И ещё о многом другом, что приключилось со мной на чужбине. Старая шаманка молча слушала, изредка кивая головой. Посторонний вряд ли смог бы прочитать что-либо в её прищуренных глазах. Я же видел в них грусть от скорой разлуки. Бабушка подбросила в костёр новую ветку — хвоя вспыхнула порохом, и выражение родных глаз изменилось: теперь в них жила надежда...

***

Примечания:

[1] Старинное поверье гласящее, что ножницы, положенные под подушку, являются хорошим средством от бессонницы, существует во многих странах, в том числе и в Японии.

[2] Речь идёт о красной бузине. В отличие от чёрной бузины, не встречающейся на Камчатке, она несъедобна, но издавна используется в народной медицине.

[3] В Японии распространено поверье, что человек не может заснуть, потому что в этот момент он снится другому человеку.

[4] В описываемый период ительмены строили лишь примитивные сооружения. Зимние жилища представляли собой полуземлянки с бревенчатыми стенами и крышей из жердей, связанных между собой при помощи верёвок из травы и сыромятных ремней из шкур морских животных. Летом строили из таких же жердей «балаганы» на бревенчатых сваях — своего рода шалаши, приподнятые над землёй. Для сооружения хозяйственных построек использовались всё те же жерди.

[5] Большак и прочие встречающиеся здесь имена домовых не являются именами как таковыми. Это прозвища, которыми называли домовых жители различных областей Руси.

[6] Согласно народным поверьям, домовые обитают за печью или под ней.

[7] Оселок — камень для заточки ножей, точило.

[8] Простейшие точила из мелкозернистых кварцевых пород смазывают маслом или жиром, чтобы частицы металла не забивали поры в камне. В противном случае оселок залоснится и перестанет выполнять свою функцию.

Глава 4. Чудеса Самоцветной речки

1-й день 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Гора Коя.

— Как его к нам принесли, так и лежит. — удручённо произнёс Конэн. — Сегодня, правда, уже приходил в себя, а до того всё время в беспамятстве был. И жар сбить пока не получается…

Человек в постели мало напоминал того Годзаэмона, с которым мы расстались третьего дня на обочине лесной дороги. Оказавшись в этой комнате, я поначалу растерялся при виде что-то бормотавшего в бреду, мокрого от пота незнакомого мужчины. Ввалившиеся щёки, под глазами чернота… Лишь бережно сложенная у изголовья одежда свидетельствовала, что передо мной сэнсэй: бросалась в глаза грубая заплатка с еле заметными разводами вокруг да знак дома Янагисава на рукаве…

— Пулю извлекли сразу, неглубоко сидела, — продолжил маленький травник, вытирая полотенцем лоб раненого. — А вот с колечками врачеватель долго возился…

— С какими ещё колечками? — не понял я.

— Так от железной рубахи, что на господине Ватанабэ была. Пуля об неё расплющилась, вбок ушла и кусок рубахи вырвала. Отсюда и колечки — вся рана была ими забита!

По словам Конэна выходило, что жизнь сэнсэю спасла кольчуга — кабы не она, пуля попала бы точно в сердце…

— А ты сам чего здесь делаешь? — спросил я. — И как твой дед без тебя обходится?

— За дедом другие присматривают. А меня приставили к раненому: ему снадобья нужно по часам принимать. Я их готовил, мне и отвечать!

Сзади раздался громкий стук, настолько резкий и неожиданный, что я вздрогнул и обернулся. По блюду с высокими краями, стоявшему на столике в углу, противно дребезжа, катался железный шарик. Посередине горела большая свеча, сверху донизу утыканная медными чешуйками — они шли через равные промежутки, немного выступая наружу, и на кончике каждой покоился маленький шарик. Несколько таких уже лежали на блюде вперемешку с чешуйками. Зачем утром в светлой комнате зажжённая свеча? Я вопросительно посмотрел на Конэна.

— Не пугайся, это всего лишь часы! — поспешил объяснить он. — Упавший шарик напоминает, что пора пить лекарство.

Хитро́ придумано! Это кто же сумел так точно всё рассчитать?[1] Спросить, однако, не вышло: Конэн уже сосредоточенно размешивал в плошке с водой какой-то порошок, а когда закончил, склонился над постелью:

— Господин Ватанабэ, посмотрите на меня!

Годзаэмон не отвечал. Он по-прежнему лежал с закрытыми глазами, пальцы судорожно теребили край одеяла. Бессвязное бормотание то сменялось скрежетом зубов, то переходило в тяжкий, на пределе сил, стон. Эти звуки пугали даже больше вида раненого.

— Потерпите немного, сейчас станет легче! — с этими словами маленький травник ловко разжал Годзаэмону зубы палочкой, которой только что размешивал порошок, и быстро влил в рот снадобье.

Сэнсэй закашлялся, но проглотил всё без остатка. По телу раненого пробежала лёгкая судорога, и уже через несколько мгновений он расслабился и затих. Конэн поставил опустевшую плошку на столик и посмотрел на меня:

— Сейчас господин Ватанабэ придёт в себя, и до следующего шарика вы сможете поговорить — это меньше четверти часа. Постарайся чем-нибудь его порадовать и запомни: в таком состоянии раненому нельзя волноваться. А я пока ненадолго отлучусь…

Нельзя волноваться? Вот так поворот! Известию о том, что отец Гоген всучил нам пустышку, сэнсэй явно не обрадуется. О чём же мне с ним говорить? О погоде, что ли?

Травник не обманул: едва за ним закрылась дверь, слабая рука попыталась ухватить меня за подол.

— Сабуро… жив… — слова давались Годзаэмону с трудом. Всматриваясь в меня горячечным взором, он попытался приподняться на локте, но тут же обессиленно откинулся назад на постель. — Меч… Цел?

Что я мог ответить? Сказать правду? Неизвестно, как такая новость подействует на сэнсэя, да и поверит ли он мне на слово, ведь печати на коробе целы?

— Пожалуйста не волнуйтесь! — не желая кривить душой, я просто приподнял короб, стоявший на полу, чтобы раненый смог его увидеть. — Вот, смотрите…

— Хорошо… Иди сам… Успеешь… — голос Годзаэмона слабел с каждым мгновением. — Обещай…

Это было всё, что он смог произнести. Я молчал, не зная, что сказать, а сэнсэй, так и не дождавшись ответа, снова впал в забытьё…

Положение было безвыходным. Появившись под утро в храме Окуноин, я попросил монахов, стороживших ворота, провести меня к отцу Гогену. Выяснилось, однако, что настоятель ещё вчера отбыл в Мияко по срочному делу. Хорошо, хоть братию обо мне предупредил, иначе суровые монахи могли меня и на порог не пустить — и так встретили более чем прохладно! Завтраком, тем не менее, накормили и отвели к сэнсэю.

Теперь же все мои надежды рухнули. К тому, что Годзаэмон окажется в столь плачевном состоянии, я был попросту не готов. Отец Гоген подозрительно быстро исчез, скорее всего, вместе с мечом. После того, как я узнал о его поспешном отъезде, все сомнения отпали сами собой: видать, недруги нашего князя перекупили настоятеля или, что более вероятно, как-то запугали. Чем дольше я оставался здесь, тем дальше уходил драгоценный клинок. Нужно было срочно решать, что делать. Самому: от сэнсэя сейчас не было никакого толку!

Уже знакомое дребезжание шарика, покатившегося по блюду, вернуло меня к действительности. Тут же отворилась дверь, и в комнату вошёл Конэн с большим кувшином в руках — неужто подслушивал?

— Прости, Сабуро, но снова поговорить с сэнсэем ты сможешь лишь после обеда, — совершенно по-взрослому начал Конэн. — Сейчас ему нужно дать снотворное, можешь мне помочь, если хочешь.

В кувшине оказался разбавленный водой уксус. По словам травника, сэнсэя следовало несколько раз в день обтирать этим раствором: так раненому легче переносить жар.

Закончив, Конэн смочил остатками уксуса свежее полотенце, положил его на лоб Годзаэмону и принялся размешивать в плошке очередной порошок. Затем мы переодели сэнсэя в сухое, он принял снотворное и вскоре заснул. Однако это было ещё не всё.

Конэн достал из лаковой шкатулки, стоявшей на столике рядом со свечой, несколько листов исписанной бумаги, обернул ими руки и ноги спящего, а один прицепил прямо на перетягивавшую грудь сэнсэя повязку. На вопрос, скоро ли Годзаэмон встанет на ноги, травник уклончиво ответил, что всё зависит от того, когда там — при этом он указал пальцем в потолок — прислушаются к молитвам. Заметив удивление на моём лице, пояснил:

— Якуси[2]. На его помощь уповаем: без этого даже лучшие лекарства не помогут.

— А кто это, Якуси? Божество?

— Видать, не хворал ты ещё, Сабуро, раз это имя тебе ни о чём не говорит! Слушай…

Насчёт хворей Конэн был не совсем прав, однако рассказывал он с таким воодушевлением, что я поневоле заслушался. Этот Якуси при жизни был лекарем где-то в Индии. Знал много, лечил честно, а бедняков — так ещё и бесплатно. Потратил на это не одну жизнь — Конэн так и сказал — и в последний раз возродился уже будучи человеком просветлённым. А после того, как Якуси познакомился с Буддой, открылся ему Истинный Путь. Поклялся тогда лекарь, что и в посмертии не перестанет помогать людям, да не один обет дал, а целых двенадцать: по одному на все мыслимые и немыслимые случаи! Ту жизнь прожил достойно, ничем себя не запятнав и рассудка своего не омрачив. Когда же вознёсся, ни много ни мало, а ещё одним буддой стал. Буддой Исцеляющим!

— Подобно Амиде[3], он собственную Чистую Землю основал, только на Востоке, тем самым уравновесив мироздание. Всякого страждущего там привечает, если тот истинно верует! — торжественно закончил Конэн. — У нас, в Сингоне, все Якуси почитают. Есть мнение, что он где-то неподалёку обосновался: Япония ведь на самом дальнем востоке и расположена…

— То есть вы сейчас самому Якуси молитесь? — уточнил я. — За здоровье сэнсэя?

— Ну да! Думаешь, что это за бумаги, которыми я господину Ватанабэ руки-ноги с грудью прикрыл?

— Я думал, примочки какие…

— Скажешь тоже, примочки! Молитвы на них, к Якуси обращённые. Господин настоятель лично перед отъездом начертали и велели раз в день на раненого накладывать. Таких листков в шкатулке на три недели припасено!

Вот это шаманство так шаманство! Как домой вернусь, непременно бабушке расскажу — и как она сама до такого не додумалась? Снадобья ведь много кто принимает — за всеми уследить никаких богов не хватит — а тут, получается, им чёткий знак дан, на кого в первую очередь внимание обратить! Бумаги с молитвами — всё равно что зарубки на деревьях: Якуси их видит и сразу понимает, кому его помощь требуется. Умно́, ничего не скажешь! А настоятеля, значит, три недели не будет: ровно на столько он этих листков оставил. Любопытно…

Вслух я, конечно, ничего не сказал. Покивал головой, соглашаясь, и как бы между прочим спросил Конэна, нельзя ли попросить уважаемого Якуси моей ноге помочь. Понятно, что не след по таким мелочам самого Будду Исцеляющего беспокоить, но всё же…

Маленький травник к просьбе отнёсся вдумчиво. Осмотрев припухшую ступню, задумался. Запах бузины под бабушкиной повязкой никуда не делся, но Конэн лишь принюхался и покачал головой. Затем куда-то сбегал и вернулся с маленькой склянкой: внутри под плотной крышкой обнаружилась приятно пахнущая мазь. Конэн тут же натёр ею больную ногу, туго перевязал всё чистой тряпицей из своих запасов и протянул склянку мне:

— Втирай хорошенько раз в день перед сном. Много не трать: по полпальца достаточно, тогда на неделю хватит. И вот ещё что…

Тщательно вымыв в лохани руки, травник снова открыл шкатулку, долго перебирал листочки с письменами, пока не выбрал нужный. Приложил его к повязке на моей ноге и обмотал сверху ещё одной тряпицей.

— Будешь делать так же всякий раз, как мазь вотрёшь. И не вздумай выбрасывать! — строго сказал Конэн. — Сила молитвы, конечно, постепенно слабеет, но совсем не исчезает. До тех пор, пока бумага в труху не рассыплется!

— Благодарствую! А чего ты тогда сэнсэю каждый день новые листочки прикладываешь?

— Ну, тебе ведь в ногу не из ружья стреляли? Простое растяжение, оно и само по себе за полмесяца пройдёт, а с мазью и молитвой — через неделю. К тому же всё это время ходить сможешь. Почти без боли…

***

Оставив Конэна со спящим сэнсэем, я решил поговорить с кем-нибудь из монахов. Стоило разузнать поподробнее, что здесь произошло за время моего отсутствия.

Из этой затеи, впрочем, мало что вышло: все были либо заняты своими делами, либо куда-то спешили. Один монах, вроде бы согласившийся меня выслушать, вежливо откланялся, едва речь зашла об отце Гогене. Другой долго выговаривал мне за то, что я бросил сэнсэя истекать кровью вместо того, чтобы достойно пасть рядом, после чего просто развернулся и ушёл. Кажется, самураев здесь не слишком жаловали…

Обойдя весь Окуноин, я решил попытать счастья в гостинице-сюкубо, где мы ночевали после прибытия на гору Коя. Дошёл до ворот подворья и собрался было идти дальше, когда заметил сидящего в тенёчке старого привратника. Тот явно скучал.

— Доброе утро, уважаемый! — поздоровался я. — Тут у вас на излечении мой сэнсэй. Не подскажете, кто его сюда доставил?

— А ты, значит, тот самый маленький самурай и есть? — прищурился старик.

— В каком смысле «тот самый»? — кажется, о нападении на нас тут знали все без исключения.

— Который господина своего помирать оставил, а сам сбежал. Чего вернулся-то?

И этот туда же! Вроде и женщин нет, а сплетни всё равно откуда-то берутся. Не стыдно ему? Какой-никакой, а мужчина… Со стороны, конечно, всё так и выглядит: струсил мальчишка, в лесу схоронился. Откуда монахам знать, как всё на самом деле было? Пришлось сделать виноватый вид, дескать, каюсь, бес попутал…

— Стыдно стало, вот и вернулся. Пусть господин решает, что со мной делать. Повинную голову меч не сечёт, а искупить я готов.

— Чудно́ ты говоришь. Сечёт, ещё как сечёт! Вам ли, самураям, о том не знать? — голос привратника немного потеплел. — Ну да отрока, может, и простят… Ты того — как виниться будешь, говори, что не помнишь ничего. Вроде как затмение разума нашло. Такое бывает…

— Так покаялся я уже. Сэнсэй сказал, дома решать будут, что со мной делать. А пока велел узнать, кто его сюда привёз: господин Гоген исчез, мальчишка-лекарь ничего не знает… Вот я и бросился приказ выполнять, авось зачтётся!

Старик ненадолго задумался и вновь воззрился на меня. Прищур никуда не делся, а взгляд стал ещё более недоверчивым:

— Не «исчез», а отбыл. Слова-то подбирай!

— Простите, это я от возбуждения. А куда отбыл, не подскажете?

— Передо мной они не отчитываются. Знамо, по делам, зачем же ещё? Но чего-то ты, парень, не договариваешь…

— Да я как на духу! Сэнсэй велел… Найди, говорит, Сабуро, моих спасителей! Если б не они, гнить мне в могиле! Истинный… — увлёкшись, я едва не осенил себя крестом, но тут же поправился. — Истинно говорю. Отблагодарить людей сэнсэй хочет…

— Видать, тяжко его ранило, раз память отшибло! Товарищей своих не помнит… Я как раз в тот день на воротах стоял. Едва донесли они сэнсэя твоего. Сами еле на ногах держались, все в синяках, а не бросили раненого. Не то, что ты…

Ага, вот и о ронинах речь зашла. Про «военную хитрость», когда один из близнецов увлёк за собой толпу, чтобы оставить меня наедине со своим братцем, я не забыл. Думал, они просто Годзаэмона монахам передадут, а сами под шумок исчезнут. Видно, недооценил я Сакона с Уконом. Надо же, не побоялись сюда заявиться! Сэнсэй, наверное, без чувств был, иначе тут бы злодеев и схватили…

— В синяках, говорите? Вроде бы по нам из ружей стреляли…

— Так ты же в лес убежал! А товарищи ваши смело на разбойников бросились. Правда, сил не рассчитали: те их крепко побили, а сами скрылись. Вот только господин настоятель… — тут привратник замешкался и замолчал.

— Ну, раз то попутчики наши были, тогда всё ясно. Думаю, отблагодарили их, как положено. Спасибо, уважаемый, так сэнсэю и доложу! — я закинул котомку на плечо, сделав вид, что решил уходить. Расчёт оказался верен.

— Как бы не так! — не удержался словоохотливый старик. — Господин настоятель их прогнали. И нам сказали больше ваших товарищей на порог не пущать!

— Как же так? — притворно удивился я. — Ведь они же смело на разбойников бросились…

— Ничего не знаю. Моё дело — ворота сторожить. — отрезал старик. — Сказано не пущать, значит, не пущать!

— Что ж, тогда пойду их искать. Не должны они были просто так уехать… — решил я попытать счастья ещё раз. И снова угадал!

— Говорят, не далее как вчера их неподалёку видали. Знаешь, где тахото[5] стоит? Там они. Шалаш поставили, ждут, пока сэнсэй твой на ноги встанет. Ну и сами подлечиться решили. — с видимым удовольствием поделился привратник. — Ты не думай, всё чин по чину: у тамошней братии дозволения спросили, дескать, волнуются очень и товарища не оставят. Как тут хорошим людям отказать? Вот туда и иди, а что между ними и нашим настоятелем произошло, мне неведомо. Господину Гогену, когда он не с той ноги встанет, лучше лишний раз на глаза не попадаться…

***

После таких известий нужно было где-то уединиться, спокойно собраться с мыслями и решить, наконец, что делать дальше. Кладбище, окружающее храм, для этой цели никак не подходило: я там ещё ночью страху натерпелся! Особенно жутко было идти мимо могилы Такэды Сингэна: казалось, что вот-вот появится мертвый владелец исчезнувшего клинка, да и спросит за всё сразу! Умом я понимал, что восстать из пепла у него вряд ли выйдет, но душа, ушедшая в пятки, твердила иное. И если за собственные грехи я ещё готов был отвечать, то за чужие — увольте! Пришлось, наплевав на достоинство, припустить бегом, чтобы побыстрее миновать мрачные камни…

Лучше всего думается у воды: дома, если мне хотелось побыть одному, я именно так и делал. На вопрос, нет ли поблизости какого водоёма, старый привратник охотно подсказал, что прямо за храмом по лесу протекает Тамагава. Самоцветная, стало быть, река. Туда я и направился.

Тамагава оказалась просто широким горным ручьём, но всё же это было лучше, чем ничего. Никаких могил поблизости не наблюдалось, и я, пройдясь немного по берегу, подыскал себе укромное местечко под развесистым кустом. В котомке нашёлся чудом уцелевший огрызок кацуобуси. Неспешно пожёвывая солоноватую рыбу, я постепенно смог прийти в себя и даже немного успокоился.

Итак, что мы имеем? Ронины действуют сами по себе, иначе бы уехали вместе с Гогеном. Тот их прогнал: почему? Не оттого ли, что наниматели разные? Получается, что у нашего князя ещё один недруг объявился. Настоятель вернётся через три недели — для того, чтобы передать заказчику меч, времени многовато. А что, если отец Гоген вообще ни при чём и отбыл совсем по другому делу? Нет, никто другой украсть клинок не мог, ведь все печати на коробе целёхоньки. А кто их ставил? Гоген.

Что же делать? Помощи ждать неоткуда, а украденный меч придётся как-то вызволять. Монахи сказали, что настоятель отправился в Мияко, значит, туда и нужно спешить. Кстати, а почему бы не подключить к этому делу чиновника, о котором говорил Годзаэмон, ведь путь в Мияко лежит через Осаку? Как его, Ота? В памяти всплыли слова сэнсэя:

«Ота Ёсихиро… Одновременно главный судья и начальник городской стражи. Найти его можно в Осакском замке…»

Решено! Первым делом — в Осаку! Там иду к господину Оте, всё ему докладываю, и сразу коварного Гогена искать. Даст мне Ота людей — хорошо, нет — сам пойду. В Мияко у меня знакомый есть, Господин Шестой. Хоть и слепой, а человек в городе уважаемый. Глядишь, подскажет, где настоятель может обретаться. Что потом? Из Мияко в Эдо ведёт главная дорога страны, Токайдо. Времени хватает, даже если идти пешком, а ведь можно и носильщиков нанять: слава богам, деньги у меня есть! Заодно и ногу поберегу.

Жаль, не умею я с конём управляться! Как выяснилось, Уголёк наш жив-здоров, пуля вскользь по крупу прошлась. Собственными глазами видел: стоит у коновязи, монахи его кормят-поят, рана небольшая. Это хорошо: когда сэнсэй выздоровеет, Уголёк ему ох как пригодится! А мне остаётся лишь на собственные ноги уповать.

Ноги! Сакон с Уконом! Возвращаясь на священную гору, я не слишком о них беспокоился. Представить, что ронины будут поджидать меня у Камня, было невозможно. Шататься с оружием в руках по монастырским землям чревато даже для самураев: постоять за себя японские монахи всегда умели. Много я таких историй от деда слыхал — и про гору Хиэй[6], и про государство Икко-Икки[7], что целых сто лет с самураями воевало…

Недооценил я братьев-близнецов, недооценил. Хитрые, наглые, смелые: надо же, не побоялись под боком у своей жертвы поселиться! Едва не убитого ими человека собственноручно в храм принесли, да ещё и за товарищей себя выдали! Хорошо, что намедни в темноте я их шалаш не заметил…

Нет, ронинов рано сбрасывать со счетов. Похоже, что они не знают о намерениях отца Гогена, потому и ждут нас. Точнее, меня. Да, а с чего я решил, что три недели это много? Всё зависит от того, куда Гоген меч повёз: у нашего князя недруги по всей стране. А про Мияко настоятель мог для отвода глаз сказать, чтоб следы запутать. И где тогда его искать? Вопросы, одни вопросы. И все без ответов…

И всё же начинать нужно с Осаки. Господин Ота должен помочь, раз у него стражники есть, то и соглядатаи должны быть. Быстро разнюхают, куда настоятель исчез. А уж как Гогена схватят, он всё, как на духу выложит. Кому, где, когда… И никакой духовный сан ему не поможет! Сыщем меч, положу его обратно в короб, и в Кофу, Его Милость радовать!

Мысли снова вернулись к ронинам. Наши дорожки могут вновь пересечься, и что тогда? Немного подумав, я решил первым делом вооружиться. Даже если мне не суждено выстоять против двух головорезов в открытой схватке, встретиться с ними лучше, имея за поясом собственный клинок. Совсем недавно подобная опрометчивость едва меня не сгубила! Я достал из котомки кинжал-вакидзаси и сунул его за пояс, впервые за долгое время.

Хорошо, а ну как и вправду придётся схлестнуться с ронинами? До сих пор я пользовался дедовым клинком, когда ветки на костёр рубил. Смогу ли я сражаться им в бою? Ведь подобного опыта у меня ещё не было…

Оглядевшись по сторонам, я вынул вакидзаси из ножен. Прошёлся по берегу: вокруг ни души. Ухватив кинжал посподручнее, попробовал помахать им, как саблей. Всё бы ничего, но рукоять японского оружия была совершенно для этого не приспособлена. При первой же попытке закрутить вакидзаси, я попросту выронил его. Речка приняла нежданный подарок, отозвавшись радостным всплеском…

Я упал на колени, пытаясь разглядеть в бурлящей воде своё сокровище. Бесполезно: слишком уж сильно блестели на солнце стремительные струи. Ударяясь о камни, они рассыпались множеством искрящихся брызг, а потом вновь сплетались, переливаясь всеми цветами радуги. Я продолжал тщетно вглядываться в воду до тех пор, пока от нестерпимого блеска не начали болеть глаза. Попробовал зажмуриться, затем потёр их кулаками, но разноцветные узоры никуда не исчезли. Название речки в прямом смысле заиграло новыми красками: не из-за этого ли монахи прозвали её Самоцветной?

…Взгляд упал на лежащую рядом котомку, и воспалённым глазам немного полегчало: кажется, их успокаивал неброский цвет грубо выделанной кожи…

Не знаю, сколько я просидел, уставившись на собственный дорожный мешок. Самоцветные узоры в глазах постепенно исчезли. Все, кроме одного, странно вытянутого и слегка искривлённого. Этот тускло мерцал серебристым, и тут до меня дошло, что своими очертаниями узор в точности повторяет дедов клинок!

Но ведь кинжал сейчас покоится где-то на дне ручья! Может быть, это просто его отблеск в лучах солнца? Я медленно, словно боясь спугнуть отражение, перевёл взгляд с котомки на воду и оторопел.

Моему взору предстало несколько совершенно одинаковых очертаний! Они висели, мерцая, прямо в воздухе, причём три дугой уходили в речку, ещё один обнаружился над моей головой, а остальные тянулись через неравные промежутки вдоль берега, к кусту, под которым я грыз остатки кацуобуси!

Пораженный неожиданным открытием, я в чём был кинулся в речку, к счастью, совсем не глубокую! Вакидзаси даже искать не пришлось: кинжал лежал на каменистом дне прямёхонько под последним отпечатком. Выскочив на берег, я подбежал к кусту. За ним на уровне груди тянулись вдаль точно такие же мерцающие серебром следы…

***

Примечания:

[1] Перед Сабуро одна из разновидностей свечных часов. Изобретённые в древнем Китае, они получили распространение и в сопредельных странах. Существовали также свечи, через определённые промежутки времени менявшие цвет пламени или источавшие различные ароматы, каждый из которых соответствовал определённому часу (в медицинском варианте — лекарству).

[2] Я́куси или Я́куси-Нёра́и (яп.) — Будда Медицины (Будда Исцеляющий). Почитается в буддизме Махаяны. В Японии культ Якуси зародился в VII веке. В старейших буддийских школах, в частности, Синго́н и Тэнда́й, образ Якуси считается одним из главных объектов поклонения.

[3] Будда А́мида, владыка обетованной «Чистой Земли», куда попадают праведники. Согласно буддийскому учению, эта земля расположена на Западе.

[4] Тахо́то (яп. «Башня Многих Сокровищ») — разновидность пагод. Подробнее об этом написано в первой книге.

[5] Кацуобу́си — сушёно-копчёное филе тунца. Подробнее см. первую книгу.

[6] На этой горе, расположенной к северо-востоку от Киото, стоит монастырь Энря́ку-дзи, воинственные монахи которого много лет воевали с японскими феодалами.

[7] И́кко-И́кки (яп. «Единство Целеустремлённых») — общее название вооруженных сторонников буддийской школы Дзёдо́-синсю́, действовавших против японских властей с 1488 по 1582 год. Первоначально малочисленные и разрозненные, к середине XVI века группировки Икко-Икки сумели объединиться и организовать на территории современной Осаки собственную квази-республику, контролировавшую также ряд других городов, включая Нагою.

Глава 5. Взяв след

1-й день 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. На горе Коя.

Как-то раз зимой дед взял меня на горячий источник: к тому времени я уже худо-бедно попривык к горячей воде. Сидя в клубах пара, мы болтали о том, о сём, когда он вдруг показал рукой на рощицу, что росла неподалёку:

— Гляди, Сабуро! Корабль!

Поначалу я подумал, что старик шутит. Покрутил туда-сюда головой и улыбнулся. Дед, однако, был настойчив:

— Внимательней присмотрись! Вон там, в ветвях! Заметишь его, завтра же к твоей игрушке новый шарик сделаю…

К источнику мы приехали на нартах. По дороге, пока дед правил упряжкой, я игрался своей любимой кендамой[1]. Много лет назад она вместе с «немецкой книжицей» предназначалась в подарок кому-то в Эдо, но судьба распорядилась иначе, и диковинная игрушка досталась мне.

Жадиной я никогда не был, и вскоре её опробовали все дети нашего села и даже некоторые взрослые. Немудрено, что шнурок в конце концов не выдержал! Шарик алым снегирём порхнул в снег, да там и затаился. Отыскать его не удалось, так что обещание деда заставило меня изо всех сил высматривать «корабль»…

Потемневшие ветви голых берёз клонились под тяжестью налипшего снега. Я долго таращился на их причудливые переплетения, ничего особенного разглядеть не смог и уже почти распрощался с мыслями о новом шарике, как мне вдруг подурнело. Пересидел в горячей воде, такое и раньше бывало… Дед как ни в чём не бывало продолжал париться, а я, не в силах больше терпеть, полез на прохладные камни перевести дух. Кружилась голова, перед глазами плясали мутные круги. Немного отдышавшись, я окинул взглядом источник, торчащую из воды седую голову, и снова посмотрел на берёзовую рощицу. Из черно-белого пятна вдруг явственно проступили очертания большого корабля. Нос, мачта, парус — всё, как на картинке в голландской книжке!

— Вижу! Дедушка, я его вижу! — завопил я, что было мочи. — Вон он, твой корабль!

***

Быстро выяснилось, что отпечатки в воздухе исчезают, если смотреть обычным взглядом. И появляются, если скосить по-особенному глаза. Тогда на источнике такое случилось, когда я разомлел от горячей воды. Сейчас — из-за разноцветной пляски солнечных зайчиков в водах горной речки. В обоих случаях утомлённые глаза отзывались одинаково.[2]

Немного поупражнявшись, я научился сводить их нужным образом, однако стоило серебристым следам проявиться, как всё вокруг расплывалось в один мутный круг, так что одновременно смотреть на них и при этом идти оказалось делом нелёгким. Запнувшись пару раз за торчащие из земли корни, я задумался. Попробовал чередовать обычный взгляд с «косым» — и вскоре убедился, что могу так шагать, почти не останавливаясь.

И я пошёл, а немного приноровившись, побежал едва не вприпрыжку, радуясь своему открытию, как новой игрушке. Мерцающие отпечатки, дразня, манили за собой: они раз за разом прятались, а потом вдруг выглядывали из-за деревьев, будто приговаривая: «Не догонишь!»

Завороженный этой игрой, я петлял по лесу, словно заяц, только, в отличие от косого, пытался распутать волшебные следы. За мной никто не гнался, и оттого на душе было легко и радостно. Стыдно признаться, но я увлёкся: лукавые отблески серебра затмили на время всё остальное…

Весёлая забава кончилась неожиданно: остановившись, я прощупывал взглядом ближайшие кусты в поисках притаившегося где-то отпечатка, когда до меня дошло, что следы попросту исчезли! Спустя мгновение я осознал, что нахожусь неподалёку от башни-тахото, рядом со знакомой сосной! С этого дерева я намедни осматривал окрестности, здесь же и ногу подвернул, сдуру спрыгнув с нижней ветки… Я поневоле задрал вверх голову и тут же увидел серебристый след: он едва различимо светился в голубом небе, там, куда вознеслись давешние повар с поварёнком, и где я сам побывал совсем недавно!

Всё встало на свои места. Объявившись здесь ночью, я двинулся к обители отца Гогена наудачу, лишь приблизительно представляя, где находится его храм. Оттого и петлял меж деревьями, а сейчас просто повторил ночной путь в обратном направлении: видимо, где-то свернул со свежего следа на старый…

«Знаешь, где тахото стоит? Там они. Шалаш поставили, ждут, пока сэнсэй твой на ноги встанет», — пришли на ум слова старого привратника. От внезапной догадки я похолодел, вновь ощутив себя зайцем. Но не беззаботным попрыгунчиком, каким был только что, а растерянным зверем, неожиданно оказавшимся в ловушке. За зайцем никто не гнался: на него расставили силки…

***

Я замер, не решаясь сдвинуться с места. Нужно было просто оглянуться, однако далось это с огромным трудом: я уже знал, что ждёт меня за спиной. В предрассветный час с ронинами удалось разминуться, но сейчас они, к сожалению, бодрствовали: до меня доносились их громкие голоса…

…В какой-то дюжине шагов виднелся шалаш. К ближайшему дереву от него тянулась верёвка, на которой сушилось чьё-то исподнее. Рядом весело потрескивал костёр, едва заметный под огромным котлом. Бросился в глаза свежий деревянный чоп в ржавом боку железного великана. Тамаси говорил, что так делают моряки, когда нужно заделать в борту мелкие пробоины…

До сих пор я оставался незамеченным: недурно устроившиеся близнецы вовсю наслаждались тёплой солнечной погодой. Из шалаша торчали голые мужские пятки, а в клубах пара, поднимавшегося над котлом, можно было разглядеть мокрые распущенные волосы, облепившие крепкую шею. Затылок, которым она завершалась, мерно подрагивал, так, словно его обладатель что-то напевал или просто бормотал себе под нос: слов не было слышно. Кто это — Сакон или Укон? Хотя какая разница? Нужно уходить, и как можно скорее! Сейчас, сейчас — ещё чуток...

Меня подвело собственное любопытство: я продолжал наблюдать за врагами в полной уверенности, что в любой миг смогу скрыться. Хоть бы присел, так нет: стоял и пялился, как баран на новые ворота, пока не стало слишком поздно…

— Сколько можно париться? — раздался напористый голос из шалаша. — Или хочешь Гоэмону[3] уподобиться? Вылезай: уже обедать пора!

— Сейчас, брат-Сакон! — послышался ответ. — Уж больно хороша водичка…

— Вылезай, говорю! Хотя постой, не спеши: тут, похоже, твой босацу[4] объявился. Сейчас гляну, он это или всё же давешний мальчонка…

Речь шла обо мне: произнёсший эти слова уже выбрался из шалаша и сейчас осторожно приближался, успокаивающе подняв руки, будто боясь спугнуть добычу. Совсем босой, в нижнем кимоно, ронин, тем не менее, был при оружии: из-за пояса грозно торчали две плетёные рукояти. То ли от их вида, то ли от пристального, оценивающего взгляда, но я совершенно оцепенел…

— Какая встреча! Вовремя, а то я уже отчаялся братца из котла выманивать! — хохотнул Сакон, не сводя с меня глаз. — Ты подожди немного, очень уж он хотел с тобой повидаться…

Словно в подтверждение этих слов раздался грохот опрокидываемого котла. И истошный вопль, заглушивший шипение гаснущих углей:

— Не трожь его, брат! Не бери грех на душу!

Голый мокрый человек, поскользнувшись, упал, но тут же вскочил и, хромая, устремился в нашу сторону. Отпихнул плечом Сакона и упал на колени:

— Прости нас, о Всемилостивейшая Каннон! Смилуйся и яви снисхождение!

Каннон? И тут до меня дошло: багровая шишка на низко склонённом лбу говорила сама за себя. Этот ронин был свидетелем моего «вознесения»! Сейчас он потрясён тем, что я вернулся «оттуда». За кого он меня принимает? За Каннон? Но ведь она женщина…[5] Что вообще происходит?

Всё разъяснил, сам того не желая, Сакон. По очереди глядя то на своего голого брата, то на меня, он презрительно процедил:

— Совсем ты, Укон, спятил! Не знаю, что тебе привиделось, но я вижу перед собой того самого сопляка, что попортил нам сапоги, а тебя саданул под коленку. Глаза нехорошие, мутные — напрасно он очки снял. А одежда та же... Хороша Каннон в самурайском платье! По-твоему, она у князя Янагисавы на посылках? Поднимайся, брат, хватит придуриваться! Ты лучше погляди, что у него за плечами: наш ящичек!

— Замолчи, брат-Сакон, лучше рядом вставай. Склони голову перед богиней! Прости его, Всемилостивейшая: омрачён он, совсем заплутал впотьмах… Сжалься, развей мрак, укажи путь истинный!

— А вот я сейчас проверю, перед кем ты готов на брюхе ползать, — рука Сакона потянулась к рукояти меча. — Коли это Каннон, ничего ей не сделается…

— Умоляю, брат, не делай этого! Тридцать три ипостаси у Всемилостивейшей, ныне она в облике мальчика в наш мир явилась. Глаза синие, как в древних пророчествах сказано! Ударишь его — больше не возродишься, до скончания веков будут тебя черти в аду терзать!

Вон оно что! Его Милость, когда меня встретил, тоже о чём-то таком говорил. Дескать, «глаза его синевой подобны священным цветам!» И как теперь выкручиваться?

— Ладно, брат, поживёт ещё твой мальчишка, — пробурчал Сакон, задвигая наполовину вынутый клинок обратно. — Только я тебе всё равно докажу, что никакая это не Каннон… Эй ты, яви-ка нам чудо какое-нибудь! Тогда и решим, что с тобой делать: поклоны бить или прикончить по-тихому. Не спеши, подумай — от этого жизнь твоя зависит. А лучше просто признайся, что ты сопляк никчёмный, отдавай ящик с мечом и ступай на все четыре стороны, пока я добрый!

Видимо, чтобы подчеркнуть свою доброту, Сакон даже немного приобнял меня. Стало ясно: убежать не выйдет. Звать на помощь тоже бесполезно: вокруг ни души. Здесь и раньше монахов особо не наблюдалось, а сейчас и подавно — время-то обеденное! Волей-неволей пришлось взять себя в руки.

Один из близнецов, похоже, спятил: видит во мне ни много ни мало богиню Каннон. Сейчас он точно не опасен. Но вот второй… так и зыркает, по глазам видно: зарежет, не раздумывая. Удерживает его от этого только скорбный умом братец!

Они наседали с двух сторон: Сакон теснил грудью, Укон подполз на коленях почти вплотную, и всё норовил коснуться краёв моей одежды. Под таким напором я медленно отступал — до тех пор, пока не запнулся обо что-то твёрдое, едва устояв на ногах.

«Одним камнем двух птиц сбивай»[6], — наставлял меня дед и приводил примеры из жизни, когда одно действие помогало решить сразу две задачи. Сейчас я бы много дал за то, чтобы избавиться от двух ещё вчера одинаковых, а сегодня таких разных братьев!

Два брата… Две птицы. Один камень. Ещё шаг, и… «Удивил — считай, одолел!» — пришла на ум другая присказка, отцовская. Чуда тебе хочется, рожа разбойничья? Будет тебе чудо!

Чуть попятившись, я ступил на Камень. Нет, не для того, чтобы бежать… Какое всё же хорошее и точное это заморское слово — «план»! В голове созрел именно он, да какой — настоящий План с большой буквы!

Два возгласа прозвучали почти одновременно. Один — изумлённый, другой — восторженный. Сакон провожал меня взглядом, в котором смешались страх и растерянность. В глазах Укона стояли слёзы счастья. Потом всё исчезло, и я провалился во тьму…

***

Всякий раз перед расставанием Камни бережно приподнимали меня, словно выпускали птицу из невидимых рук. Принимали же мгновенно: я просто появлялся из ниоткуда и сразу ощущал под собой чёрную твердь. Прошло всего ничего, но судя по тому, как отпрянул Сакон, моё появление стало для него полной неожиданностью. Укон, напротив, будто этого и ждал: он одарил меня благоговейным взглядом и тут же распластался на земле, всем своим видом являя образец смирения. Вспомнились гонцы-хикяку на горной тропе: те точно так же лежали перед Его Милостью князем Янагисавой…

Однако предаваться воспоминаниям было некогда: руки уже почти ничего не чувствовали. Пока что ронины всего лишь удивились, теперь пришёл черёд их изумить.

— Господин Ноги, держите крепче! Снежная Дева товарища моего, Дзидзо-босацу[7] заморозила! — я сунул в руки Сакону небольшого снеговика. — Отдавать, дура, не хотела, пришлось её того… устыдить!

Ронин непроизвольно подхватил обледеневшее изваяние и явно не понимал, что делать дальше. Он стоял с совершенно растерянным видом, держа снеговика на вытянутых руках. Бледностью лица Сакон мог бы поспорить со своим неожиданным приобретением, а его зубы вдруг начали издавать отчётливые лязгающие звуки, и вряд ли холод был тому виной!

— Что задумался, дядя? В шалаш святого неси! — громко распорядился я, изо всех сил сдерживая смех. — Пока отогреваться будет, все свои грехи вспомни да покайся, глядишь, и зачтётся!

Сакон молча развернулся и медленно направился к шалашу. Ступал он осторожно, словно боялся уронить драгоценную ношу. Клацать его зубы так и не перестали. Я перешагнул через распростёртого на земле Укона и с достоинством двинулся прочь.

***

Откуда взялся ледяной Дзидзо? Несколько часов назад его звали совсем по-другому. Пока мы с бабушкой ждали у Камня рассвета, я от нечего делать вылепил снеговика. Не какую-то там снежную бабу из шаров — этим пускай детвора балуется — а самого настоящего Кутку! Постарался на славу, по памяти воспроизводя костяные обереги, что делал старый Коско, лучший резчик в округе. У меня самого был такой красавец-ворон, больше похожий на пузатого человечка, но по понятным причинам его пришлось оставить дома: мне в Японии отцовского креста хватило — сколько страхов из-за него натерпелся, не пересказать!

Вот этого самого Кутку я и слепил. Получилось не так чтобы похоже, но главное вышло неплохо: выпуклая голова, огромный клюв, свисающий на грудь, толстый живот. Там, у Камня, я снежного божка и оставил, помолившись ему перед дорогой. Как в воду глядел!

Первой мыслью, которая пришла мне в голову, когда Сакон потребовал чуда, было слетать на Камчатку, зачерпнуть в соломенную шляпу побольше снега и, вернувшись, вывалить его ронину на голову. Передать ему привет от Юки-онны[8] и охладить, так сказать, разбойничий пыл. Тем более что сказка, которой меня сызмальства пугал дед, вспомнилась сразу, стоило лишь подумать о снеге как о чуде.

Но едва я оказался на Камчатке, как передо мной предстал наш главный бог! В моём, разумеется, исполнении. Он по-прежнему стоял перед Камнем и как будто даже не удивился моему возвращению. В этот миг меня и озарило! То ли важный вид снеговика был тому причиной, то ли хитрый взгляд чёрных глаз, сделанных из пары угольков, но увидев Кутку, я сразу понял, как разыграть ронинов, одним камнем подбив двух птиц!

Покрывшийся ледяной коркой (видать, утром потеплело, а потом снова ударил мороз), немного оплывший, снеговик одновременно напоминал и валун, и каменных дзидзо, что стоят вдоль японских дорог. Несколько таких я видел даже в горах…[9]

— Выручай, Кутка! — с этими словами я сполз с Камня. — Только клюв немного подправлю, ты уж не серчай…

Соскоблив кинжалом излишек льда, так что клюв ворона превратился в широкий плоский нос, я подхватил своё творение и полез обратно. Как не выронил скользкое холодное изваяние — ума не приложу! Немного отдышался и, обхватив покрепче Кутку-Дзидзо, представил полянку у сосны, башню-тахото, шалаш с перевёрнутым котлом, а заодно и братьев Ноги — такие рожи не скоро забудешь…

***

С чувством выполненного долга я уверенно приближался к храму Окуноин. После дважды пройденного пути между Камнем и обителью, где лежал раненый сэнсэй, никаких подсказок больше не требовалось: каким-то внутренним чутьём я точно знал верное направление. Хотя нет, вру: пару раз всё же пришлось свериться с мерцающими отпечатками и убедиться, что они по-прежнему тянутся туда, куда следует…

***

Примечания:

[1] Кендама́ (яп., буквально «меч [и] шар») — традиционная японская детская игрушка из дерева. Состоит из ручки с поперечной перекладиной виде молотка и соединённого с ней шнурком шара. В торцах перекладины и в основании ручки устроены выемки в виде разноразмерных чашек. Верхний конец ручки проходит сквозь перекладину, образуя выступающий наружу шип. Шар, в свою очередь, имеет отверстие соответствующего шипу диаметра. Принцип игры заключается в подбрасывании шара вверх с последующей ловлей его в выемки-чаши или на шип. Единой точки зрения об истоках и времени появления кендама в Японии нет. Некоторые историки считают, что эта игрушка пришла в Японию в XVII веке из Китая, куда попала из Европы.

[2] Описываемый здесь эффект знаком каждому, кто когда-либо рассматривал стереокартинки (стереограммы).

[3] Исика́ва Гоэмо́н (1558–1594) — легендарный разбойник, своего рода японский «Робин Гуд». Был пойман и казнён властями вместе с сыном: обоих сварили заживо в котле. Говорят, что Гоэмон держал сына на вытянутых руках до тех пор, пока сам не потерял сознание. Память о народном герое увековечена в легендах, книгах, пьесах и даже комиксах, а также в названии традиционных металлических ванн в форме котла — их называют «гоэмо́н-буро́» (яп. «ванна Гоэмона»).

[4] Боса́цу (яп.) — Бодхисатва.

[5] Считается, что бодхисатвы не имеют пола, тем не менее, буддисты традиционно представляют Каннон как женщину.

[6] «Одним камнем [сбить] двух птиц» (яп. «Иссэ́ки нитё́») — считается, что эта японская пословица была заимствована из английского языка в XVII веке. В то же время японцам были известны аналогичные выражения «Одним ударом [поразить] две цели» и «Одной стрелой [убить] двух ястребов» из гораздо более древних китайских источников.

[7] Дзидзо́-боса́цу — бодхисатва Дзидзо́ (санскр. Кшитига́рбха). Опекает странствующих, особо защищая детей.

[8] Ю́ки-о́нна (яп. «Снежная Дева») — в японской мифологии страшный горный призрак в облике прекрасной девушки, своими чарами замораживающий людей.

[9] В описываемый период наряду с культом Досодзи́н-ка́ми, синтоистских божеств, защищающих путников от злых сил, возникает традиция создания похожих по внешнему виду (вертикально стоящие камни) буддийских изваяний бодхисатвы Дзидзо́. Последние устанавливали на территории храмов, тогда как первые — на обочинах дорог. В силу того, что с VIII века синтоизм существовал в качестве составной части буддизма, оба вида изваяний в массовом сознании стали наделяться свойствами друг друга, и статуи Дзидзо́ постепенно начали появляться в самых разных местах. Отличить одни от других случайному наблюдателю непросто.

Глава 6. В неведомое

1-й день 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Горы Ёсино.

Их оказалось трое. Невысоких, выносливых, привыкших к долгой ходьбе по горам. Три человека спешили по едва заметной тропе на восток, унося с собой то, что им не принадлежало. Двое молодых и один постарше. Я не знал, кто этот третий, но отцом Гогеном он точно не был…

Вот уже полдня я с благодарностью вспоминал нашего Апауля, бывшего охотника. Лишившись руки в схватке с медведем-шатуном и оставив свой промысел, Апауль стал учить мальчишек племени всему, что знал, а знал он многое. Как не заблудиться в лесу, выжить в лютую стужу, чем приманить зверя, как различать голоса птиц, и, главное, как правильно читать следы. По незаметным на первый взгляд признакам можно понять, кто и когда прошёл, куда направился, как быстро движется, где прячется и ещё много чего. По лисьему следу Апауль мог точно сказать самец это или самка, и даже определить породу: обычная рыжая огнёвка или чернобурая крестовка. А ещё безрукий следопыт как никто другой умел подражать голосам зверей и птиц. Помнится, однажды он на спор часа два водил за собой стаю глухарей, сманив их с окрестных лесов и болот. Дразнил глупых птиц голосами соперников, обхаживающих самку. Глухари токовали до хрипоты и понапрасну раздували перья: невидимые красотки предпочли им, писаным красавцам, неказистое трёхлапое существо, у которого не было даже крыльев…

Подражание птичьим голосам — а знал я их немало — помочь сейчас не могло. А вот наука читать следы пригодилась, да ещё как! Несмотря на то, что от таинственной троицы меня отделяло не меньше двадцати вёрст, спустя пару часов я не знал разве что имён похитителей драгоценного меча. Почему похитителей? Да потому что мерцающие в воздухе отпечатки в точности повторяли путь этих людей!

***

Всё началось с того, что вернувшись в Окуноин в надежде ещё раз переговорить с Годзаэмоном, я сделал важное открытие. Ожидая, пока маленький Конэн разрешит свидание с раненым сэнсэем, я мерил шагами храмовое подворье и изо всех сил пытался сосредоточиться. Что-то очень важное буквально витало в воздухе, но всё время ускользало от моего внимания. Я чувствовал, что разгадка исчезновения меча где-то близко, однако не знал, с какой стороны к ней подступиться. Очередная попытка разговорить редких по случаю обеденного времени монахов ни к чему не привела: меня хоть и не прогоняли, но явно сторонились. Кажется, отец Гоген дал им на сей счёт исчерпывающие указания: никаких бесед с опозорившим себя и господина самураем, пусть и двенадцати лет отроду.

Конэн всё не появлялся, и примерно через четверть часа мучительных размышлений меня, наконец, осенило. Следы в воздухе! Если их оставляет мой, точнее дедов, вакидзаси, то и пропавший меч должен делать то же самое! Нужен был «слепок» с него, ведь первые отпечатки я обнаружил, держа в голове образ клинка, случайно оброненного в Самоцветную речку. Но как представить древнее оружие, которое никогда не видел? А что, если… Я перекинул на грудь висевший за спиной короб с именем Такэда. Положил на него обе ладони. Закрыл глаза…

Какое-то время ровным счётом ничего не происходило. Но затем в голове начали проступать смутные очертания. Проявляясь поначалу медленно, словно нехотя, постепенно они становились всё чётче. Я затаил дыхание, боясь отвлечься, и самым краешком сознания молил всех знакомых богов об одном: чтобы никто и ничто не вывело меня из этого странного, доселе неиспытанного состояния. Ни Конэн, ни случайный монах, ни птица, ни насекомое…

Бабушкина наука «видеть сквозь стены» не подвела. Вскоре я почувствовал, нет, скорее мысленно нащупал то место, где недавно покоился похищенный клинок. Мягкая шёлковая ткань сохранила его очертания! В этот миг мне показалось, что короб вздрогнул — настолько я был взволнован «увиденным»! Невероятным усилием воли я смог взять себя в руки. Возбуждение постепенно сошло на нет. Его сменило ощущение плотной пелены, окутывающей одновременно со всех сторон. В ней таяли окружающие звуки, вязли и исчезали без следа ненужные мысли. Казалось, что внутри меня вот-вот ничего не останется. Это ощущение подступающей пустоты пугало и вместе с тем обнадёживало. Но пустота тоже исчезла без следа: вместо неё в сознании теперь зияла какая-то бездонная дыра. Дыра без конца и начала, в которой мерцал изогнутый след! По мере того как я вглядывался в него, след становился всё ярче, непостижимым образом отпечатываясь в памяти…

Видение оборвалось совершенно неожиданно, но в нём более не было нужды: я всё запомнил. Настолько хорошо, словно когда-то сам владел исчезнувшим мечом и теперь мог без труда вспомнить каждую его деталь. От причудливого узора на клинке до шероховатости кожаной оплётки рукояти! Я медленно открыл глаза…

***

Уверенность в том, что следы похищенной драгоценности обнаружатся, стоит лишь внимательно осмотреться, вскоре растворилась без следа. Уже в который раз я обводил взглядом храмовое подворье, однако картина оставалась прежней: мерцающих отпечатков вокруг имелось в избытке, вот только все они принадлежали моему собственному оружию… Меня начали одолевать сомнения: а что, если древнего меча здесь вообще никогда не было, и Его Милость купил пустышку в виде старинного короба?

В отчаянии я принялся осматривать окрестности, тут же сделав несколько неприятных открытий. Храм Окуноин занимал обширное пространство на склоне горы. На юг, к воротам, вела почти прямая дорога. Выяснилось, что мой вакидзаси оставлял в пространстве следы так, как сам считал нужным. В лесу я ничего такого не замечал, видимо, мешали кусты и деревья. Здесь же, на открытом пространстве, это сразу бросалось в глаза. Где-то соседние отпечатки разделяла лишь сажень, а где-то — не менее десятка шагов. Во-вторых, спустя некоторое время отпечатки начинали опускаться к земле: если сегодняшние висели на уровне груди или пояса — в зависимости от того, где я держал клинок, то старые следы тянулись на уровне коленей. Судя по всему, вскоре они будут стелиться по земле, а затем и вовсе исчезнут. Таким образом, первое открытие заключалось в том, что отпечатки не вечны и «живут» от силы несколько дней.

Нужно было осмотреть все постройки, а их вокруг было немало. Я медленно начал обход подворья, заглядывая во все закоулки, что встречал на пути. Храмовая братия всё ещё сидела в трапезной, так что заподозрить меня в излишнем любопытстве было некому…

Я побывал возле поварни, у главного здания, или «кондо», а также обошёл вокруг «собо» — пары строений, где жили монахи и где сейчас пребывал на излечении сэнсэй. Постепенно добрался до «хонбо» — дома настоятеля, то есть отца Гогена. И вот здесь мне, наконец, улыбнулась удача! Прямо у крыльца к знакомым отпечаткам прибавились новые. В том, что они принадлежали пропавшему мечу, не было никаких сомнений: его образ накрепко врезался в мою память. Возле «хонбо» я сегодня ещё не появлялся, все старые следы были явно оставлены здесь накануне, когда мы с Годзаэмоном покидали Окуноин. Они тянулись на уровне коленей и вели на юг, к воротам храма. А вот новые висели на уровне груди и уходили куда-то на задворки: кто-то вынес танто[1], за которым мы приезжали, из дома настоятеля и ушёл вместе с ним совершенно в другом направлении!

По спине пробежала лёгкая дрожь, и всё окончательно встало на свои места: у меня за плечами подрагивал опустевший короб дома Такэда! Он настойчиво пытался привлечь к себе внимание и, будь у него руки, наверняка бы вдобавок дёргал меня за подол и рукава. Однако деревянный короб был хоть и старинным, но всё же просто ящиком, и поэтому подавал знаки как мог — этой самой едва уловимой дрожью…

Самым же неприятным открытием стало то, что разные следы мерцают по-разному. У обшитой потемневшими от времени досками небольшой колокольни я обнаружил два разных отпечатка, висевших, тем не менее, рядом. След дедова меча, оставленный три дня назад, когда я проходил мимо, направляясь в поварню, был заметно бледнее нового! Это значило одно: наш клинок унесли позднее, не далее как вчера. Об этом говорила и высота, на которой находился свежий отпечаток — на уровне моей головы. Тот, кто нёс его, был выше, и, скорее всего, меч лежал в заплечной котомке негодяя.

Я понял: если мне суждено вернуть украденное, нужно спешить. Куда несут наш меч — неизвестно. Нагнать похитителей можно, лишь двигаясь быстрее их. Времени же прошло немало: хорошо, если день. А коли два? Действовать следовало незамедлительно. Мысленно попросив прощения у сэнсэя, я бросился по свежему следу, но тут же вспомнил о приличиях и перешёл на шаг: монахи начали возвращаться с обеда, и выслушивать их назидания у меня не было никакого желания.

***

Злоумышленники воспользовались неприметной калиткой за сараем, стоявшим почти вплотную к стене, что окружала храм. Если б не следы в воздухе, я бы нипочём сюда не забрёл!

У двери невзрачного покосившегося строения светились целых три отпечатка: перед тем, как покинуть Окуноин, похитители явно здесь задержались! Почему они не прошли мимо? Из любопытства я заглянул внутрь — сарай был не заперт — и поначалу даже растерялся от увиденного: здесь хранились инструменты, да сколько! Пилы разных размеров, топоры, рубанки, свёрла… И всё это богатство лежало за хлипкой дверью без малейшего намёка на замок! Пожалев, что не смогу взять больше, я выбрал себе небольшой топор — не слишком увесистый, зато сручный[2] и отлично наточенный. Взял на время: сколько можно кинжалом дрова на костёр рубить? Как догоню злодеев — верну. В обмен на украденное!

Калитка, в отличие от сарая, запиралась изнутри на засов. Для чего она здесь? Снаружи высился сплошной лес, и в эту чащу сейчас тянулся намёк на тропку, едва угадывающийся в молодой траве. Однако уже за первыми деревьями рыжий ковёр из опавшей хвои скрыл и эти слабые следы. Для пущей надёжности здесь поработали граблями — вот что искал в сарае тот, кто проводил похитителей до леса, а после вернулся и запер калитку изнутри... Неизвестный хорошо постарался: я сумел отыскать продолжение следов лишь благодаря мерцавшим в воздухе отпечаткам меча — за грудой бурелома, шагах в тридцати от кромки леса!

Загадок становилось всё больше. Как таковой, тропы не существовало. Было некое направление, по которому где-то далеко впереди шли три человека. Они делали всё возможное, чтобы их было труднее выследить: шли от дерева к дереву, выбирая участки, где всё та же рыжая хвоя почти целиком укрывала землю. Лишь через пару вёрст мне посчастливилось наткнуться на чёткие следы, которые смогли кое-что сказать о тех, кого я собирался догнать…

В одном месте загадочной троице пришлось перейти через широкий ручей, замысловато вьющийся с горы. Именно здесь я убедился, что настоятеля среди этих людей нет. Отпечатки ног двоих были совсем неглубокими, почти как мои собственные. Это означало, что они молоды и худощавы. Третий был старше, скорее всего, лет сорока — об этом говорили его более глубокие следы и то, как он шёл. Этот человек немного подволакивал ноги: такое часто встречается у пожилых. Кроме того, при ходьбе он с силой опирался на посох. У молодых они тоже имелись, но служили скорее для равновесия: ими едва касались земли.

Отец Гоген был гораздо старше, лет шестидесяти, довольно упитан и чуть припадал на правую ногу. Когда он водил нас с Годзаэмоном по кладбищу, это бросалось в глаза. Возможно, у настоятеля болело колено, но то, что я видел сейчас, в любом случае было непохоже на следы хромающего человека…

Отсутствие среди похитителей настоятеля меня порадовало. Возможно, я возводил напраслину на достойного человека. Но с другой стороны, как можно вынуть меч из короба, сохранив печати, без ведома настоятеля? Помог неизвестный, что проводил похитителей и замёл все следы? Кто он? Сам Гоген? Или это кто-то из монахов, а настоятель так и пребывает в неведении относительно пропажи? В таком случае его отъезд мог быть вызван неотложными делами и вообще никак не связан с мечом…

Вопросов было больше, чем ответов. Одно я знал наверняка: пока ещё не поздно, нужно нагнать эту троицу. Тогда-то всё и прояснится!

***

Солнце уже клонилось к закату, когда следы древнего клинка вывели меня на широкую нахоженную тропу, тянувшуюся откуда-то с юга дальше на север. Туда же вела и цепочка мерцающих очертаний: сейчас они были видны очень отчётливо. Позади осталось не менее двадцати вёрст, пройденных по горам, точнее, сопкам — пара более-менее впечатляющих вершин высилась на юге, но и тем было куда как далеко до гор Камчатки или Кофу. Непривычно ныли ноги: неужели за неделю, проведённую в море, они настолько отвыкли от ходьбы? И это меня пока ещё не беспокоила больная ступня! О том, что будет дальше, думать не хотелось — настолько я устал. Нужно было решать: искать место для ночлега (об этом молило тело), либо продолжать путь (на чём настаивала совесть). Я выбрал третье: короткий отдых и чего-нибудь поесть. К тому же на левой онуче поистёрлась верёвка: того и гляди, лопнет. Неугомонное сердце прислушалось к голосу разума и согласилось с тем, что остановка вынужденная…

Питьё имелось: навестив в конюшне при храме нашего Уголька, я отыскал и седло. К нему по-прежнему были приторочены наши с сэнсэем фляги… С едой же было туго. Один колобок-онигири, предусмотрительно припасённый после постного завтрака в храме Окуноин, да незадачливая белка, ставшая жертвой собственного любопытства. Когда я набирал свежую воду в одном из ручьёв, зверёк на свою беду слишком долго пялился на меня с ветки росшего рядом дерева. Из пояса вышла неплохая праща, а камушек со дна ручья быстро отправил белку в мир иной…

В очередной раз поблагодарив однорукого Апауля за науку, я быстро развёл костерок, благо теперь у меня был топор, а огниво и несколько кусков бересты я захватил прошлой ночью на Камчатке вместе с отцовской кружкой-свистком и мешочком сушёной жимолости. То, что рано или поздно эти предметы попадутся кому-то на глаза, меня не беспокоило: ягода будет съедена задолго до первой заставы, происхождение кружки можно легко объяснить, кресало — ещё дедово, с "Нисики-мару", а кремень — он и в Японии кремень…

Вскоре белка была освежёвана и разделана. В ожидании, пока прогорит костёр, я разложил куски мяса на траве и с сожалением принялся зарывать в землю потроха вместе с отличной, нигде не попорченной шкуркой: на её выделку не было ни времени, ни возможности. Особенно жалко было расставаться с красивым пышным хвостом, однако такие улики следовало уничтожить как можно быстрее. Кто знает, что по этому поводу в здешних законах написано? Вон, самурая в Эдо за каких-то ласточек казнили, а тут целая белка!

***

Вся добыча уместилась на двух оструганных веточках, однако даже такое количество пришлось долго печь на углях: белка была хоть и молодая, но довольно упитанная, видать, зимних запасов ей хватило с избытком...

За этими хлопотами прошло около часа, но ожидание того стоило: я уже и не помнил, когда в последний раз ел столь вкусное мясо!

Покончив с белкой, я закусил еду онигири и, наконец, почувствовал сытость. Оставалось только заменить истёршуюся верёвку на левой онуче, и можно было продолжать путь. Достав из котомки запасной моток (на этом в своё время настоял сэнсэй), я подкинул в затухающие угли несколько веток — к вечеру становилось всё холоднее — и принялся за работу…

— Смотрите, братья, вылитый Фудо-мёо[3]! — донеслось с тропы за спиной чьё-то громкое восклицание. — Это боги и будды показывают, что не зря мы трижды меняли обувь, дабы пройти Три Испытания!

— Вы как всегда правы, учитель! Это, несомненно, человек, но как же его очертания напоминают Непоколебимого! — присоединился к восклицавшему второй голос. — Разве что шляпа на спине несколько портит впечатление…

— Восседает на камне, в языках пламени, а в руке — меч! Воистину похож! — хохотнул ещё один, низкий и грубый.

— И верёвка, верёвка! Последняя надежда падших грешников! — рассмеялся в ответ четвёртый. — Не так ли, братья?

Вакидзаси, непонятно отчего развеселивший невидимых путников, уже занял своё место в ножнах, с верёвкой я тоже почти управился, но приближающиеся голоса не располагали к продолжению отдыха, а сидеть спиной к гостям, пусть и незваным, так и вовсе никуда не годилось… Перетянув потуже онучу, я поскорее надел шляпу, сдвинул её на глаза и обернулся.

Из-за нависавшей над тропой древней корявой сосны один за другим появлялись странные люди, числом не меньше десятка. Все в одинаковых белых одеждах, в руках посохи, на головах выкрашенные красным соломенные шляпы, а на груди по четыре диковинных пушистых белых шарика на длинной ленте, перекинутой через шею. Кто они, называющие себя «братьями»? Отчего так развеселились? Я встал с камня и шагнул навстречу незнакомцам.

Старший из путников — он шёл впереди и его грудь, в отличие от других, украшали красные шарики — знаком приказал своим людям остановиться, а сам направился ко мне. Приблизившись, откинул свою шляпу и провёл ладонью по седеющим волосам. Точнее, по крошечной шапочке в виде чёрного кружка, украшавшей высокий лоб. Видимо, неспроста, однако я и понятия не имел, что бы это могло означать.

— Э-э… Молодой господин — самурай? — удивился подошедший.

— Вы не ошиблись, уважаемый, — подтвердил я, на всякий случай тронув рукоять дедова клинка. — Такэути Сабуро, пребываю на службе дома Янагисава.

— Примите наши извинения, господин: меч у вас только один, а знак на спине был прикрыт шляпой… Меня зовут Ивасаки, Ивасаки Рюдзо.

— Извинения принимаются, — стараясь говорить как можно увереннее, ответил я. — Однако мне не терпится узнать, что же так рассмешило ваших товарищей…

— Прошу вас, не стоит сердиться! Я и мои люди радовались скорому окончанию трудного пути и незатейливыми шутками просто пытались поднять друг другу настроение! Издали мы приняли вас за одинокого паломника: обычные путники здесь не ходят. С мечом и верёвкой в руках, да ещё напротив костра, вы выглядели в точности, как… Как Фудо-мёо, которого у нас чрезвычайно почитают! От удивления я назвал это хорошим предзнаменованием. Видимо, не стоило так поступать, но я хотел всего лишь подбодрить уставших людей… Прошу вас, не серчайте!

И эти туда же! Его Милость считает, что такие, как я, рождаются раз в триста лет. Спятивший ронин уверен, что лицезрел саму богиню Каннон. Странные путники разглядели во мне какого-то Непоколебимого… Это народ здесь такой легковерный или же со мной что-то не так? Легковерными японцев не назовёшь. Скорее, набожные и суеверные, недаром и будд, и богов своих, коих множество, одинаково чтут. В нашем племени про будд слыхом не слыхивали, но богов и у нас немало. Бывает, шаманы во время камлания маски воронов надевают: вроде как Куткин дух в них вселился. И ведь все верят, хотя как иначе: это же шаманы! Я вспомнил бабушку, затем деда, отца и мать. Во мне кровь трёх народов перемешана, наверное, оттого я и получился не такой, как все. Вижу то, что люди не видят, с духами и домовыми разговариваю. Опять же эти следы в воздухе… Я невольно проводил глазами мерцающую цепочку, уходящую по тропе куда-то на север. Стоявший напротив Ивасаки заметил мой взгляд, но истолковал его по-своему:

— Господин Такэути направляется в Кинпусэн-дзи[4]? Нам по пути, присоединяйтесь, если не против: с добрыми попутчиками даже долгая дорога коротка!

***

Примечания:

[1] Танто́ (яп. «короткий клинок») — малый меч, часто напоминающий кинжал. Вместе с большим, часто двуручным, мечом-та́ти (яп. "великий клинок") составлял парный комплект «тайсё». В отличие от повседневной пары ката́на-вакидза́си, "тайсё́" в мирный период Эдо утратил значение боевого комплекта и использовался символически в ходе различных церемоний и ритуалов.

[2] Сручный (устар.) — удобный в руке.

[3] Фудо́-мё́о, Фудо́ (санскр. Ачала, «непоколебимый, не знающий сомнений») — буддийское божество, особо почитаемое в Японии. Изображается мускулистым человекоподобным существом, восседающим на камне на фоне пламени, где сгорает всё дурное и грязное. В левой руке Фудо держит верёвку или аркан (связывает все заблуждения и вытягивает души из трясины страстей), в правой у него зажат меч (отсекает плохую карму людей и поражает демонов).

[4] Кинпусэ́н-дзи — буддийский храмовый комплекс в горах Ёсино на территории современной префектуры Нара. Древнейший (основан в VII веке) центр учения Сюгэндо.

Глава 7. Спящие в горах

1-й день 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Горы Ёсино.

До места мы добиралиcь около часа. За это время я кое-что узнал о своих спутниках и об их вере, называемой Сюгэндо — что-то вроде «Познание через Испытания»[1]. Господин Ивасаки, оказывается, был наставником, а сейчас и проводником новообращённых учеников, возвращавшихся из первого в своей жизни паломничества на святую гору Оминэ[2]. Своим подопечным он велел запевать, и те нестройно затянули что-то о «золотых вратах» и Будде Амиде, сам же принялся просвещать (так и сказал) меня. Песня вскоре кончилась, и «просвещение» продолжалось дальше под топот шагов и сосредоточенное сопение: ученики внимали каждому слову наставника, не переспрашивая и не перебивая. Тот быстро увлёкся беседой со мной, на время будто позабыв об остальных. Человеком господин Ивасаки оказался весьма словоохотливым, рассказывал с пылом, правда, всё больше о своём Сюгэндо. Слушать его было легко: мало того, что он охотно отвечал на вопросы, так ещё и беседовал со мной, как со взрослым…

Опытных сюгэндзя[3] называют «ямабуси» — «спящими в горах»[4]. В том смысле, что они могут жить там, где обычный человек долго не протянет: высоко в горах, под открытым небом, довольствуясь малым и обходясь почти без пищи. Сыты эти подвижники, можно сказать, Святым Духом, хотя и не тем, что русские старцы-отшельники: жизненные силы, а наиболее выдающимся — ещё и неподвластные человеческому разуму умения, сюгэндзя дают горы. Любые, но особенно те, где в незапамятные времена великими предшественниками были открыты Источники Силы. В одном из таких мест, по словам Ивасаки, мы сейчас и находились.

— Ещё в древних книгах здешние горы называли «золотыми райскими воротами», Такэути-сама! — увлечённо рассказывал мой спутник. — Некоторые мудрецы даже утверждали, что именно тут обитают Бессмертные[5]. А началось всё тысячу лет назад, когда сюда пришёл некто Эн из деревни Кацудзё, что неподалёку. Позднее его станут почитать как святого, а тогда он был ещё мирянином, но при этом человеком поистине выдающихся способностей. Три недели Эн постился, пил одну росу и неустанно обращался к небесам, моля об одном: явить ему могущественное божество, способное научить, как простому смертному противостоять злу и развеять мороки, сбивающие с истинного пути…

— Ого! — восхитился я. — А мог бы просто в храм сходить: там бы ему разъяснили, как душу спасать и эти… омрачения разгонять.

— В храмах, Такэути-сама, учат, как нужно жить, чтобы удачно переродиться. В лучшем случае — как достичь просветления, но на это уходит несколько жизней, да и получается далеко не у всех. Эн же мечтал спасти не столько себя, сколько других, причём в этой жизни и в этом теле. Не откладывая столь важное дело на потом!

— Как Каннон, что ли? — удивлённо протянул я. — Таких самоотречённых раз-два и обчёлся!

— Нет, босацу другого поля ягоды, хотя у Эна с ними много общего…[6] Так или иначе, но горные духи, поражённые истовыми молитвами неизвестного странника, сообщили о нём куда следует. А дальше случилось чудо: на зов праведника явилась сама Бэнтэн[7]! Однако Эн отверг богиню, сказав, что мудрость её созерцательна, а у него нет желания наблюдать со стороны, как зло овладевает миром. И продолжил молиться дальше. Затем появился Дзидзо-босацу, но и он Эна не устроил: очень уж мягок…

— Добро должно быть с кулаками, — вставил я. — Иначе Зла не одолеть!

— Примерно об этом Эн и думал. Даже когда ему явилась упомянутая вами милосердная Кандзэон[8], стоял на своём: мол, её утешения для слабых духом! Дальше больше: отказался и от помощи будд — а к нему и Сяка, и Мироку снизошли[9]! Эн сказал, что у него нет времени учиться у первого всепрощению и ждать пришествия второго…

— И то верно, — согласился я, про себя подумав о «дождичке в четверг». — И что же, разгневались будды на упорствующего?

— Они, Такэути-сама, не гневаются. Гнев — одно из простейших омрачений, от него способен избавиться любой человек, а уж тем, кто призван пробуждать, гнев попросту неведом. Вняв молитвам Эна, будды поступили согласно своей природе.

— Просветление ему ниспослали? — ухмыльнулся я, и тут же испугался: над такими вещами здесь не шутят.

Господин Ивасаки, однако, сделал вид, что ничего не заметил:

— Ошибаетесь. Каннон, Сяка и Мироку чудесным образом соединились, явив Эну доселе невиданную триединую сущность: Дзао, то есть Сохраняющего!

— Простите, никогда о таком не слышал, хотя о прочих вами упомянутых представление имею, — как можно убедительнее произнёс я, стараясь показать, что слова собеседника мне небезразличны.

— Не вы один, Такэути-сама, — торжественно объявил Ивасаки. — Ибо явление Дзао Гонгэна[10] стало для Эна истинным откровением и с тех пор считается одним из главных чудес этих мест! Поскольку для образованной волею будд новой сущности, к тому же триединой, требовался облик, понятный человеку, Сохраняющему придали черты Кодзина, божества огня[11]. Таким его и увидел Эн — свирепым и всесокрушающим.

— Но почему же тогда его назвали Сохраняющим? Вы сказали «свирепый и всесокрушающий» — мне кажется, эти имена куда лучше подходят могучему божеству…

— Трудно сказать, но так его величал сам святой Эн. Мне думается, оттого, что Дзао сохраняет в себе главные качества своих создателей: Разум, Сострадание и Справедливость. Ну а в их могуществе сомневаться не приходится, к тому же стихия Огня, в которую его облекли, сама по себе грозная сила!

— И чем же он помог Эну?

— Возможно, это прозвучит невероятно, но Дзао наделил подвижника чудесными способностями и открыл ему, откуда черпают силы боги, обитающие в горных высях. С тех пор Эн посвятил свою жизнь одному: искал особые горы и строил там храмы. В них он и его ученики передавали всё новым и новым подвижникам свой опыт и тайные знания Сюгэндо…

Мне, наконец, стало понятно, о ком идёт речь. Дед много рассказывал о великом Эн-но Гёдзя. Я думал, что это его полное имя, а оказалось, что «гёдзя» означает «подвижник». Эн-но Гёдзя — подвижник Эн. Бескорыстно помогавший простым людям целитель и знаменитый чародей. Покойному деду очень нравилась история о том, как он бесов на истинный путь наставил…

***

В горах неподалёку от славного города Хэйдзё[12], в древние времена бывшего японской столицей, жили муж с женой. Семья крепкая и большая: пятеро детей, в которых родители души не чаяли.

И всё бы ничего, но были они все нелюди. Взрослые — настоящие бесы, а детки — пока ещё бесенята. Отца звали Сэкиган-Красноглаз, мать — Коко-Желторотка.

Время от времени им, разумеется, хотелось мяса, но поскольку японцы оное почти не употребляли, повадились бесы человеческих детей воровать. Впрочем, продолжалось это недолго: на счастье местных жителей, однажды мимо проезжал Эн-но Гёдзя. Неудивительно, что к нему, как к человеку, известному своей учёностью, обратились за помощью.

Выслушав пострадавших, мудрец понял, что просто так к бесам не подступиться: мало того, что те не оставляли улик, так ещё и жить приноровились в людских обличьях! Крестьяне и крестьяне, каких в Японии полным-полно. Тем не менее, Эн-но Гёдзя взялся за столь непростое дело…

Однажды, пока Красноглаз с Желтороткой работали в поле (человечину они ели не каждый день), он пришёл в их дом и угостил деток-бесенят сладкой настойкой. Все дети знают, что никаких угощений от незнакомцев принимать не следует, но бесы своих такому, видать, не учили. Родительская беспечность Эну была на руку: от сладкой настойки бесенята крепко уснули, после чего он сложил их в большой мешок и спрятал в пещере неподалёку. Сам же пошёл к Красноглазу с Желтороткой и сообщил, что их детки прямо на его глазах в речке утонули, все пятеро!

Кинулись бесы искать своё отродье, но, понятное дело, без толку. Принялись они тогда горевать — точь в точь как люди. И слёзы настоящие, и плач искренний. Ещё бы: свои ведь детки, кровинушки!

Мудрый Эн их, как мог, утешал и будто невзначай посетовал, что, дескать, не им одним тяжело: вон, у таких-то и таких-то тоже дети пропали. То ли утонули, то ли лесные хищники утащили да съели. От таких речей бесы устыдились — совестно нелюдям стало, что их зверям диким уподобили. И так прониклись они чужим горем через своё собственное, что в конце концов сами в своих злодеяниях Эну сознались!

«Что же, — ответил мудрец. — Чистосердечное раскаяние, как говорится, смягчает вину, но не в вашем случае. Рабам собственных желудков и потакателям бесовских прихотей теперь одна дорога — прямиком на плаху. После чего тела ваши сожгут, пепел по полям рассеют, а головы закопают в тайных местах, да сверху неподъёмными камнями придавят. Что касается посмертия, то и тут вас порадовать нечем: без голов вы царю Эмме[13] и даром не нужны. Однако выход всё же имеется…»

Кинулись тогда бесы в ноги Эну, давай молить, чтоб избавил от лютой участи. На всё, дескать, согласны, только не губи и голов не лишай!

«При мне будете, — решил Эн-но Гёдзя. — А поскольку сам я подвижник и праведник, то и дела мои праведные. Приобщитесь, глядишь и простит вас Будда. Однако прежде предстоит вам свою вину многократно искупить!»

И стали бесы ему служить. Поначалу, конечно, за страх, ну а когда поняли, что добрые дела, как ничто иное, сердца радуют, то уже и за совесть. Мудрый Эн им новые имена дал: очень уж тяжкий груз на прежних висел! Дзэнки и Гоки.[14] Бывший Красноглаз отныне впереди шёл, а та, что раньше звалась Желтороткой, чародею спину прикрывала. Так они и защищали своего благодетеля от демонов, ёкаев и кто там ещё в японских горах водится…

Всю жизнь я считал, что это не более чем поучительная притча, а Эн-но Гёдзя просто сказочный герой. Сейчас же мне на память пришли отцовские рассказы о Сергии Радонежском. Тот, правда, не в горах, а в лесах жил, но точно так же дикого зверя приручил. Триста лет спустя русские помнят об этом святом и его медведе. Многие стараются жить по его заветам. Поступок мудрого Эна преподобный Сергий, скорее всего бы не одобрил: где бесы и где медведи! Удивительно другое: мне повстречались люди, которые по-прежнему хранят знания великого чародея и продолжают его дело, а ведь с тех пор прошла почти целая тысяча лет…

Кстати, деток мудрый Эн своим слугам вернул. Кем стали бывшие бесенята, дед не упоминал, но, видимо, и их к богоугодным делам приобщили. А как же иначе?

***

Погрузившись в воспоминания, я прослушал добрый кусок повествования господина Ивасаки, однако он словно и не заметил того, что я перестал участвовать в беседе. Сейчас речь шла о том, чем непосредственно занимаются последователи Сюгэндо…

Каждую весну они ненадолго уходят в горы, где молятся и делают скромные подношения местным богам и буддам. Осенью же Ивасаки и другие наставники проводят в горах целый месяц. За это время их ученикам предстоит пройти ряд испытаний, после чего следует главный обряд. Заключается он в последнем, самом трудном испытании. Тех немногих, кто с ним справляется, наставники посвящают в некие тайны. Именно эти знания и дают человеку право именовать себя сюгэндзя. Самому господину Ивасаки, чтобы получить такое звание, потребовалось целых пять лет!

Есть и третий, зимний поход, но к нему готовятся годами, и участвуют в нём уже одни сюгэндзя. Незадолго до новогодних празднеств они уединяются в самых труднодоступных местах, где подвергают себя невыносимым для обычного человека испытаниям в точном соответствии с древними наставлениями святого Эна и других выдающихся подвижников. Так сюгэндзя могут обрести поистине чудесные способности. Господин Ивасаки не стал уточнять, обладает ли он сам чем-то подобным, пустившись вместо этого в пространные рассуждения.

— Горы, Такэути-сама, горы! В них и только в них источник силы нашего народа! К сожалению, большинство японцев гор не понимает и понимать не желает. Вместо того, чтобы жить вширь и ввысь, предпочитают тесноту низин. Конечно, есть и равнины, но там скоро не останется свободного места. Слава сёгунам, вот уже сто лет как страна не знает войн! Народ богатеет, плодится и размножается, и это хорошо. А если посмотреть с другой стороны? Говорят, всего за один век нас стало в два с лишним раза больше! А что будет дальше — через пятьдесят, сто, двести лет? Посмотрите на Осаку: дома стоят стена к стене, улицы узкие, десятки тысяч живут на четырёх татами[15] и почитают это за счастье! В Мияко то же самое, а про Эдо я лучше промолчу… Вместе с тем три четверти Ниппон[16] покрыто горами, однако там никто не живёт! Кроме наших богов-ками, но ведь они обитают повсюду, и именно их волей Япония такая, какая есть, то есть горная страна. Отчего нам не даровали её в виде одной бескрайней равнины? Да оттого, что это противно божественному замыслу! Но нет, боятся люди, и дабы оправдать собственные страхи, из века в век рассказывают друг дружке небылицы о разных они с тэнгу[17]…

— Судя по всему, к вам и вашим товарищам это не относится? — спросил я, удивлённый услышанным. То, что в Японии полно гор, не было для меня новостью. Но дед говорил иное: горные выси суть жилище богов, и людям там не место…

— Разумеется, нет. Мы, сюгэндзя, ещё и хранители гор. Для новых поколений, которые рано или поздно проникнутся смыслом нашего Пути, отринут прочь суеверия, и, наконец, покинут города, эти рассадники пороков и грехов. Нет-нет, я не призываю никого покорять ледяные вершины, это именно что обители богов. Не стоит доставлять им беспокойства, достаточно время от времени чтить восхождениями, проведёнными по всем правилам, как, например, делают паломники, посещающие Фудзи-сан. Но посмотрите, сколько вокруг прекрасных горных лесов, полных жизни, чистых рек и прозрачных озёр! Они ждут, ждут достойных!

— Господин Ивасаки, а что, по-вашему, суеверия? Сказки про ёкаев? Но разве их не существует?

— Существуют, ещё как существуют! Равно как и медведи, волки, обезьяны и множество других зверей, обитающих в горах. Но бояться их не стоит: если у человека чистое сердце, то и звери с ёкаями ему не страшны. Те же, кто идёт в горы с дурными намерениями, сами роют себе яму, а уж кто их накажет — разгневанный тэнгу или ядовитая змея — не столь важно. Помните: каждому воздаётся по заслугам! Таков Закон.

При этих словах в животе у меня защекотало. Примерно то же самое говорил и отец, вспоминая Сергия Радонежского. Дескать, дикие звери свирепы от жестокости наших нравов. Человек, созданный по образу и подобию Божию, изначально был таков, что все твари склонялись перед ним. Но грехи омрачили в людях сей образ, и звери перестали узнавать его.[18] А японский сёгун? Не о том ли самом он говорит, пусть и иными словами?

Вспомнив съеденную белку, я загрустил. Вот зачем я её убил? Нет, чтобы корешков или грибов каких поесть! Знать бы ещё, что здесь растёт съедобного… Отцу, между прочим, любовь к преподобному Сергию не мешала на зверя охотиться. И даже покойный дед, все свои поступки соотносивший с заветами Будды, тоже к охоте пристрастился! Как тут одно с другим сочетается? А местные охотники? Помнится, Годзаэмон говорил, что они по горам кабанов промышляют… Вопрос об этом я задал своему спутнику.

— Охотник охотнику рознь. — ответил, господин Ивасаки, подумав. — Кому-то семью кормить нужно: эти Закон знают и лишнего в лесу не возьмут. Зверя выследить нелегко, ну а там уж как получится: если нужда у охотника великая, горные боги сами решат, кем из своих питомцев пожертвовать. Но есть ведь и другие — те, кто едят досыта, а на охоту отправляются ради забавы. Вы ещё юны, но, как самурай, должны понимать, о чём я говорю. И воистину прав Его Светлость сёгун, что хоть немного, но приструнил народ, не делая исключений ни для простолюдинов, ни для самураев. Знаю, многие недовольны «Законами о милосердии к живым существам», но до тех пор, пока люди не научатся жить в ладу с природой и её представителями, горы и леса так и останутся для большинства чем-то пугающим и чуждым. А без этого Япония обречена: тесные города с их пороками и соблазнами будут множить омрачения, пока вся страна не погрузится в кромешный ад…

Омрачения. Ад в людских душах, здесь и сейчас. Совсем недавно я слышал эти слова от другого человека. И он, и Ивасаки, каждый по-своему, говорят об одном: спасение в нас самих. Но если с людьми всё более-менее понятно, то как же быть с той частью природы, что против человека? С теми же лисами-оборотнями? Да и прочие ёкаи, насколько мне известно, добрых чувств к людям отнюдь не питают… Недолго думая, я спросил господина Ивасаки и об этом. Ответ последовал незамедлительно.

— Да, многие из тех, кто населяет горы и леса и не являются частью рода человеческого, на первый взгляд, враждебны нам. Однако ни один хищник не нападет на людей просто оттого, что ему этого хочется. Змея не укусит того, кто ей не угрожает. То же самое и с ёкаями. У них полно своих забот, так что нужно просто им не мешать. Вот смотрите, у меня на посохе связка колец: когда я иду, они звенят. Испугать этот звон никого не может. Так я предупреждаю обитателей леса о своём приближении. Если угодно, прошу у них разрешения пройти. И знаете, что? Опасных зверей мне ещё не попадалось — а хожу я по глухим местам, часто в одиночку, вот уже двадцать лет!

Спорить я не стал: на мой взгляд, человеку, что шёл рядом, до сих пор просто везло. Волки у них тут, конечно, мелковаты, однако стаей кого угодно загрызут. Медведь — случай особый, но и он для человека смертельно опасен: однорукий Апауль не даст соврать. Есть, конечно, пример Сергия Радонежского, но то случай исключительный: недаром по разряду чудес проходит. Волков с медведями я пока только издали видел, зато с оборотнями-людоедами сразиться уже успел! И не где-нибудь, а здесь, на японской земле, в тех самых горах, что боготворит господин Ивасаки...

— Ну а коли со свирепым ёкаем столкнётесь, что тогда? — ехидно полюбопытствовал я. — Думаете, эти колечки его остановят?

— Если я никому зла не делаю и даже в мыслях не желаю, с чего бы ему на меня нападать? — последовал встречный вопрос. — Хотя, конечно, всякое может произойти. И ёкаи, бывает, с ума сходят. Что ж, на такой случай у нас и защита имеется!

С этими словами Ивасаки похлопал себя по груди. Заметив моё недоумение, пояснил:

— Всё, что надето на мне, Такэути-сама, подчёркиваю: всё, несёт особый смысл. Объяснять сейчас, что к чему, слишком долго, но поверьте, нас защищает сила богов и будд!

— Охотно верю, но что, если ваши небесные покровители не успеют вовремя прийти на помощь?

— Что ж, если счёт идёт на мгновения, то наши жезлы легко превращаются в копья, — мой собеседник поднял посох на уровень глаз: нижний конец был окован железом и заострён. — К тому же это не единственное оружие, с которым мы умеем обращаться!

Рука господина Ивасаки скользнула вниз, и я заметил ножны, выглядывающие из-под висевшего у него на поясе странного округлого предмета в верёвочной оплётке.

— Всего лишь нож, на ладонь короче вашего клинка, но он заговорён силою молитвы и бьёт без промаха. Разумеется, к оружию мы прибегаем только в случае крайней необходимости…

С этого и нужно было начинать! В лесу, да без ножа… Я с уважением посмотрел на горного монаха. Заговорённые сабли были едва не у каждого из наших казаков, включая отца. Правда, они называли их освящёнными, но сути это не меняло…

***

— Вот мы и пришли, Такэути-сама! Время позднее, и я приглашаю вас разделить с нами кров. Насчёт стола тоже что-нибудь придумаем: сам я обхожусь без ужина, но мои ученики ещё не настолько привычны к монастырскому быту. Вы, думаю, тоже…

Я поднял глаза: чуть выше тропа упиралась в ворота, обнесённые высокой стеной. На их закрытых на ночь створках отчётливо мерцал отпечаток похищенного меча! Знать бы, отчего он столь ярок: темнота ли тому виной, или случилось невероятное, и я, наконец, нагнал злоумышленников, и вся троица ночует здесь же? Как вести себя, когда мы встретимся? Что, если они знают меня в лицо?

Приглядевшись, я заметил очертания исполинских размеров строения, высившегося за стеной. На вид оно легко могло вместить тысячу человек. Неужели, говоря о ночлеге, господин Ивасаки имел в виду именно его? Уточнить я не успел: наставник уже стучался в ворота. Ученики расселись кружком на обочине, смиренно ожидая позволения войти. За меня решение приняли гудящие от усталости ноги: они попросту подкосились, и через мгновение я сидел прямо на тропе, моля невидимого привратника подольше не открывать ворота…

***

Примечания:

[1] Сюгэндо́ (яп. «Путь Опыта через Испытания») — возникшее в VII веке в Японии синкретическое учение на основе древних культов поклонения горам. Сочетает элементы синтоизма, буддизма, даосизма и шаманизма, практикует аскетический мистицизм.

[2] Официальное название — гора Сандзё́ (высота 1719 м). Находится на юге префектуры На́ра. В храме Оминэса́н-дзи, стоящем на горе, расположена штаб-квартира буддийской школы Сюгэндо. Несмотря на включение Оминэ́ в список Всемирного наследия ЮНЕСКО, женщинам вход на гору запрещён.

[3] Сюгэ́ндзя — человек, практикующий учение Сюгэндо (яп.)

[4] Автор сознательно допустил вольный перевод слова «ямабу́си» («бу́си» означает «скрываться, таиться, лежать»).

[5] Так называемые «Восемь Бессмертных» — восемь древних китайских мудрецов, почитающихся в даосизме святыми.

[6] Знаменитый отшельник Э́н-но Гё́дзя, о котором идёт речь, в 1799 году был официально провозглашён бодхисатвой.

[7] Бэндзайтэ́н, Бэнтэ́н — в японской мифологии мудрая богиня воды, распределяющая горные потоки в реки. Одна из «Семи Богов Счастья», предстающая перед людьми в облике несравненной красавицы.

[8] Полное имя бодхисатвы Канно́н — Кандзэо́н (буквально «Воспринимающий звуки [целого] мира»).

[9] Соответственно Шакьяму́ни (яп. Ся́ка) и Майтре́я (яп. Миро́ку), будды Настоящего и Будущего.

[10] Гонгэ́н (яп., буквально «инкарнация») — в средневековой Японии термин, обозначающий явление «иноземных» будд и бодхисатв в образе «родных» для японцев божеств-ками. Примером такого синкретизма является описываемый здесь Дза́о Гонгэ́н — особо почитаемое в учении Сюгэндо́ божество.

[11] Кодзи́н, Санбо́-Кодзи́н (яп. «Яростный бог Трёх Сокровищ») — в японской мифологии ка́ми огня, покровитель очагов, печей и кухонь. Олицетворяющее разрушительную силу природы на службе у человека, это божество является, в частности, одной из ипостасей упоминавшегося ранее Фу́до-мё́о.

[12] Хэйдзё́-кё́ — первоначальное название города На́ра.

[13] Э́мма — правитель подземного ада.

[14] «Тот, что спереди» и «Тот, что сзади» (яп.)

[15] То есть около 7,3 кв. м. Речь идёт о типовой комнате в тогдашних доходных домах. В Японии площадь помещений до сих пор часто измеряется в напольных матах-тата́ми. Размер татами отличается в зависимости от региона: с 0,955 х 1,91 м на западе страны («кё-ма», то есть «киотосское» татами) до 0,88 х 1,76 м на востоке («эдо-ма», «эдосское» татами).

[16] Ниппо́н (яп.) — возвышенное, поэтическое название Японии в отличие от обычного Нихо́н.

[17] Персонажи японского фольклора, отличающиеся нелюбовью к человеческому роду. О́ни — своего рода демоны, тэ́нгу — полулюди-полуптицы.

[18] Автор позволил себе вложить в уста персонажа слова, принадлежащие известному русскому проповеднику, митрополиту Платону (1737–1812).

Глава 8. Голые люди, синие великаны и райский сад

2-й день 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Монастырь Кинпусэн-дзи, горы Ёсино.

Ночь пролетела как одно мгновение. Казалось, я только что опустился на пол в огромной комнате, где вповалку спали, не раздеваясь, десятки людей. Ни постелей, ни одеял, только чурбачки под голову — из кучи, сваленной в углу. Я обошёлся котомкой. Последнее, что помню: багровые пятна на потолке от четырёх жаровен, стоящих по углам…

В комнате всё так же темно: окон нет, однако внутреннее чувство подсказывает, что скоро начнёт светать. Вокруг по-прежнему спят люди. Мужчины-паломники, большинство пожилые. Спят в верхней одежде, но разутыми. Здесь так принято: мои лапти-варадзи тоже остались у входа…

Немного помедлив, я сел и прислушался к своим ощущениям. Тело успело отдохнуть, только чуточку ныли бока после сна на голых досках. А вот нога не болела вовсе: то ли бабушкин заговор действует, то ли Якуси помогает, то ли мазь… Запоздало вспомнив о снадобье маленького Конэна, я размотал онучу, осторожно снял поистёршуюся бумагу с молитвой и принялся натирать ступню. Припухлость ещё не исчезла, но стала заметно меньше — и никакой боли! Неужто Якуси? Нет, наверное, всё же заговор… Или мазь? Впрочем, неважно: главное, есть толк, а значит — пора в путь!

Следы похищенного клинка, виденные накануне, недвусмысленно говорили о том, что злоумышленники побывали в этом месте. Возможно, тоже ночевали, но не там, где я: в комнате отпечатки отсутствовали. Зато снаружи их было много, они тянулись дальше на север, спускаясь с горы, но сразу за дальними воротами вновь сворачивали на восток, в сторону от основной дороги, освещённой факелами: ночью с высоты это было отчётливо видно. Ещё вчера я размышлял над тем, почему троица сделала крюк, заглянув в Кинпусэн-дзи, но так ни к чему и не пришёл. Я даже не знал, удалось ли хоть сколько-нибудь сократить расстояние, отделяющее меня от похитителей. Что ж, новый день — новая попытка. С этой целью я и встал ни свет ни заря, однако сразу покинуть гостеприимное место не удалось…

***

Первое, что бросилось в глаза, едва я вышел из «сюкубо», как намедни назвал это мало похожее на гостиницу строение господин Ивасаки, были… голые люди, ни много ни мало — целый десяток! В предрассветных сумерках их светлые повязки-фундоси[1] почти сливались с телами, так что столпившиеся посреди двора мужчины казались полностью нагими. В руках каждый держал обычное деревянное ведро…

Видимо, я застал самое начало: раздался протяжный переливчатый звук, мужчины окружили огромную каменную чашу и дружно принялись обливать себя холодной водой.

Вчера вечером мы омывали здесь руки, но, оказывается, у этой чаши есть и другое предназначение! Что ж, дело известное: ледяная вода для хвори беда. Закаливать тело я был приучен сызмальства: отец, как и все казаки, обливался по утрам сам и меня приобщил. Полюбовавшись на любителей орошать себя бодрящими струями, я собрался было идти дальше, когда услышал радостный оклик…

— Доброе утро, Такэути-сама! — от толпы мокрых людей отделился приветственно машущий рукой человек, в котором я не сразу признал господина Ивасаки. — Раннее пробуждение — тройная добродетель! Мы скоро закончим и будем завтракать. Приглашаю вас к трапезе: поверьте, важные дела на голодный желудок не делаются!

Предложение было заманчивое. Вчера с ужином ничего не вышло: монах-привратник лишь покачал головой, сказав, что поварня закрыта, и вся братия давно почивает. Господин Ивасаки не стал настаивать, тем более что его подопечные восприняли это известие неожиданно радостно. Один из учеников произнёс целую речь, из которой следовало, что голод — лучшее средство для укрощения плоти и достижения великих целей. Мне оставалось только подчиниться: о том, что «пустое брюхо к ученью глухо», здесь явно не догадывались…

Я ещё не решил, что лучше: идти дальше сытым или натощак, а голова уже согласно кивнула в ответ. Отказываться теперь было поздно, поэтому пришлось ждать, однако быстро выяснилось, что японцев я недооценил. Они с завидным упорством продолжали окатывать себя из вёдер, и, хотя уже рассвело, конца этой странной забаве не было видно. Господин Ивасаки несколько раз бросал взгляд в мою сторону и в конце концов сжалился: отставил в сторону ведро, поднял с земли давешний округлый предмет, обмотанный верёвочной сеткой, и трижды в него протрубил. Услыхав эти звуки, отчего-то показавшиеся мне знакомыми, все тут же прекратили обливаться, отнесли вёдра на место и гуськом потянулись прочь.

— Идёмте, я покажу, где трапезная, — крикнул мне сюгэндзя, замыкая вереницу своих учеников. — Подождёте нас там. Не волнуйтесь, переодеваемся мы быстро!

***

— Скажите, а в чём смысл столь длительных обливаний? — полюбопытствовал я за завтраком. — Меня учили, что для закаливания достаточно окатить себя всего лишь пару раз. И что это за штука, в которую вы трубили? Уж больно звук знакомый…

— Неудивительно, Такэути-сама, ведь вы самурай! Раковина, та же «дзинкаи», только в толстой оплётке… Мы называем это «хора». Незаменимая в горах вещь![2] — последовал ответ, и я вспомнил трубача на заставе в Каи. — А что касается обливаний, то это не просто закаливание, а одно из наших упражнений и своего рода послушание. Таким образом люди готовятся к такигё…

— Такигё? — переспросил я, налегая на ячменную кашу с какими-то травами: ничего существеннее здесь не готовили. — Что-то, связанное с водопадами?[3]

— Вы угадали. Мои ученики пока ещё миряне, только ступившие на Путь. Вскоре некоторым из них предстоит уйти в горы навсегда. Однако это ещё не всё: если жизнь в монастыре протекает среди людей, то настоящий опыт сюгэндзя постигают в полном уединении. Представьте себе три месяца полного одиночества! Самое трудное — это не отсутствие привычного крова и даже не недостаток еды, а ежедневная борьба с собственным рассудком! Без отречения от любых мирских мыслей, не говоря уже о плотских и, упаси Дзао, греховных, не может быть и речи об обретении Силы и, тем более, просветления. Горы божественно чисты и непорочны. Они никогда не откроются тому, кто обуреваем сомнениями. Вот для этого и служит обряд такигё — омовение в священных водопадах. А пока что мы приучаем себя к будущим испытаниям…

— Но для чего это нужно? — удивился я, накладывая себе добавку из стоящего на столе общего котла. Каши в нём уже почти не осталось.

— Потоки воды смывают с человека всё наносное, как в прямом, так и в переносном смысле. Стоящий под священным водопадом может сосредоточиться на главном, отрешившись от всего прочего. К югу от этих мест, в Кумано, есть чудесная долина Нати[4]. В разных её местах с гор струятся водопады, общим числом сорок восемь. В первом месяце, когда зима уже вовсю вступает в свои права, там собираются сюгэндзя из ближних и дальних окрестностей и подолгу очищают свои тела и души. Ежедневно, ведь дело это не быстрое. Монгаку, например, не вылезал из водопада три недели, едва не умер, но сатори[5] с тех пор его не оставляло. Был грешником, стал — подвижником…[6]

Мне очень хотелось узнать о том, кто такой этот Монгаку, столько мучившийся в ледяной воде, причём не зря, но времени на праздные разговоры не было. Я и так задержался среди этих странных людей. Однако попытка встать из-за стола была вежливо пресечена господином Ивасаки: он явно не желал расставаться:

— Такэути-сама, простите моё праздное любопытство, но куда вы теперь направляетесь? В Осаку?

— Нет, гораздо дальше… — я не сразу нашёлся, что ответить на простой, но смутивший меня вопрос.

— В Мияко? В столице у меня есть знакомые, к которым можно обратиться в случае нужды. — сюгэндзя был настойчив и даже не пытался это скрывать. — Уважаемые люди, они непременно помогут…

Оставлять вопрос без ответа невежливо. Но какое ему дело до того, куда я иду? Какие-то уважаемые знакомые… Не слишком ли он навязчив? Что это — простое любопытство или нечто большее? При этом господин Ивасаки ни разу не спросил, зачем я ношу необычные очки: если вчера в сумерках я обошёлся надвинутой на глаза шляпой, то сегодня нацепил окуляры сразу, едва встал! Всё это очень подозрительно. Те, кого я преследую, видимо, останавливались в этом монастыре. Ивасаки здесь частый гость. Где он провёл эту ночь, мне неведомо. Что, если вместе с похитителями? Как иначе объяснить то, что он очевидно пытается меня задержать?

Время шло, выражение лица господина Ивасаки красноречиво свидетельствовало о том, что он ждёт ответа. Можно было ответить уклончиво, но я не мог сообразить, как лучше это сделать. С губ сорвалось первое, что пришло в голову:

— Видите ли, у меня тоже что-то вроде послушания…

— Вот как? — тут же воодушевился Ивасаки. — Самурайское послушание? Никогда о таком не слышал! Не могли бы вы поделиться подробностями? Обещаю хранить вашу тайну!

То, что рядом сидит десяток его подопечных, видимо, не в счёт? Всё это время они молчали, сосредоточенно уничтожая содержимое котла. Но уши-то у них явно на макушке! Да и вообще, как можно доверять первому встречному, пусть он трижды устроил меня на ночлег и накормил хоть пятью завтраками? Нет уж, лучше соврать!

— Да, мой путь лежит в Мияко. Однако беспокоиться не стоит. Насчёт послушания вы меня неправильно поняли. Это, скорее, наказание. Я… оруженосец, провинился перед господином, в наказание он забрал у меня меч, оставив только вакидзаси, и со всей свитой ускакал вперёд. Теперь я должен добираться до столицы самостоятельно…

— Что же, это не самое страшное, что может случиться с юным самураем! — голос Ивасаки прозвучал сочувственно, однако огонёк любопытства в его глазах и не думал угасать. — Будьте добры, Такэути-сама, подождите немного, только не уходите! Я сейчас вернусь!

Сюгэндзя вскочил из-за стола и быстрым шагом удалился. А я остался сидеть: пристальный взгляд десяти пар глаз словно пригвоздил меня к месту. В них читался настоятельный совет дождаться возвращения наставника…

Впрочем, господин Ивасаки не заставил себя ждать: вскоре он вновь появился в трапезной с большим мешком в руке.

Загадочно улыбаясь, отпустил своих учеников, а сам обратился ко мне:

— За сорок лет я много общался с самыми разными людьми. Думаю, что не погрешу против истины, если скажу, что в девяти случаях из десяти способен отличить, когда мне говорят правду, а когда — нет. Судя по всему, у вас имеются веские причины не откровенничать со случайными знакомыми. Это правильно: спящий в лодке с распущенным парусом может никогда не увидеть берега! И всё же мне кажется, что вам предстоит долгий и опасный путь. Вот, возьмите: это от чистого сердца. Не весть что, но, по крайней мере, вы не останетесь голодным в лесной глуши. А если мой скромный подарок сбережёт жизнь кому-то из горных обитателей, будет просто замечательно…

На столе появился видавший виды латунный сосуд, похожий на русский казанок. Господин Ивасаки приподнял немного помятую крышку, и я увидел, что котелок доверху наполнен желтоватой крупой…

Каким-то образом сюгэндзя понял, что вчера я ел мясо. По запаху, что ли? С одним обладателем тонкого нюха я уже сталкивался… Стыдиться своего поступка я не собирался, но стоило мне осознать, что имел в виду господин Ивасаки, как в душе всколыхнулось чувство благодарности, настолько сильное, что я мигом простил ему и назойливость, и многословие. Столь искреннее участие в судьбе незнакомого человека и неподдельная забота перевешивали все недостатки пожилого ямабуси. К горлу подступил ком, но я сумел взять себя в руки:

— Скажите, чем мне отблагодарить вас? Я могу заплатить…

— Не стоит: как я сказал, это просто подарок. Советую не пренебрегать и мешком: в нём поместятся и ваша котомка, и весьма приметный ящичек, с которым вы не расстаётесь! Чем меньше глаз будут его видеть, тем лучше. Не благодарите! А если не хотите оставаться в долгу, то потратьте ещё немного времени и загляните к Дзао Гонгэну, это рядом. Правильно помолиться нашему божеству вы не сумеете, поэтому просто купите в храме оберег…

***

С горы я спускался обладателем «фудзю-у»[7] — скорее всего, бесполезного, но весьма необычного оберега, купленного по совету господина Ивасаки. Его сделали лично для меня!

Старик-монах в Дзао-до[8], том самом огромном здании, что величественно возвышалось над всеми остальными постройками, спросив моё имя, возраст и желаемое назначение оберега (на этот вопрос ответил господин Ивасаки, сказав, что требуется защита в пути), ловко изобразил на бумаге маленького человечка. Немного подумал и исчертил его загадочными линиями, окружив со всех сторон парой десятков знаков, после чего скрепил своё творение аж двумя печатями. Из всего написанного я смог разобрать лишь несколько слов: «гора», «лес», «демон» и названия всех четырёх сторон света. Ещё там стояло моё имя и был указан возраст. А часть знаков вообще была написана на каком-то другом языке.[9]

— Держите при себе, желательно ближе к животу, до тех пор, пока не доберётесь до дома. Там повесьте на стену у двери! — строго произнёс седой как лунь старец, вкладывая сложенный вчетверо лист в новенький мешочек. — Заклинание будет действовать ровно год, а сейчас искренне помолитесь всемогущему Дзао, дабы его сила не покидала вас всё это время!

Три одинаковых изваяния, каждое высотой в четыре человеческих роста, приковывали к себе внимание каждого, кто переступал порог храма. Тёмно-синего цвета, с золотыми волосами и бровями, они были похожи друг на друга, как братья-близнецы: одинаково возмущённые лица, открытые в гневном окрике рты. Правая нога у каждого приподнята и согнута в колене; если три великана одновременно топнут, вздрогнет не только земля. На плечах — чёрные тени, позади — языки пламени, сделанные столь искусно, что не отличить от настоящих…

И который из них Дзао Гонгэн? Все сразу? Тогда с кого начинать? Остановившись перед низкой оградкой, отделявшей яростных божеств от простых смертных, я вопросительно взглянул на господина Ивасаки. Тот увидел моё замешательство и каким-то образом сумел понять причину, не задав при этом ни единого вопроса:

— Перед резчиком стояла задача выразить триединую сущность божества, и он блестяще с этим справился. Пугающий облик скрашивают сине-чёрные цвета, означающие милосердие и прощение. Так любящий родитель, гневаясь, заранее прощает неразумных детей… Дзао един в трёх лицах, соответственно, внешне все его составляющие одинаковы, но при этом незримо отличаются сутью. Знакомьтесь, Такэути-сама, справа налево: Милосердная Кандзэон-босацу, проще говоря, богиня Каннон, Сяка-нёраи, то есть нынешний Будда, и Мироку-босацу, коему суждено стать Буддой Будущего. Уверен, святому Эну эти образы пришлись бы по душе…

«Прости меня, о, великий Дзао! — мысленно обратился я сразу ко всем трём великанам. — Я не тот, за кого себя выдаю, но на то есть причина. Если ты всемогущ, то наверняка знаешь, что привело меня в вашу страну. Оберег, сделанный одним из твоих слуг, мне вряд ли поможет: на нём не настоящее моё имя… Волею судьбы я служу сейчас князю Янагисаве. Не знаю, почитает ли он тебя, но люди, что желают ему позора, точно далеки от богов и будд. Враги моего покровителя идут по пути лжи и обмана, а значит, они и твои враги тоже… Прошу тебя, помоги вернуть то, что у нас похищено! Сделай так, чтобы меч дома Такэда вовремя вернулся к своему владельцу! Не дай моему князю познать бесчестья! Со своей стороны обещаю сделать всё, что в моих силах. А для себя мне ничего не надо…»

— Да! Да! Да! — раздалось под сводами храма.

От неожиданности я вздрогнул. Неужели это ответ? Однако стоявший рядом господин Ивасаки как будто ничего не слышал. Его лицо сохраняло прежнее благоговейное выражение, правда, смешанное сейчас с непонятной озабоченностью…

— Вы закончили, Такэути-сама? — тихо спросил сюгэндзя, косясь в сторону выхода. — Видите ли, колокол известил о скором начале занятий: мне, как наставнику, нужно прийти заранее, посему вынужден откланяться. Желаю удачи! Да, если вдруг самурайская служба окажется не по душе, приходите к нам: уверен, из вас выйдет хороший ямабуси… Прощайте!

Так это был всего лишь колокольный звон? Три удара, три раската… Как же так?

Я поспешил за господином Ивасаки, но на самом пороге замешкался, обернувшись, и вновь вздрогнул: померещилось, что изваяния одновременно кивнули мне головами… По спине пробежал холодок, сердце ухнуло вниз, но тут же вернулось обратно. Ну конечно же! Всему виной игра света и тени: выйдя из храма на утренний свет, я обернулся в полумрак, а глаза, несмотря на очки, не успели приноровиться! Вот и почудилось…

Объяснение было убедительным, и, спеша, наконец, покинуть обитель всемогущего Дзао Гонгэна, я не сразу осознал, что чувство растерянности, не покидавшее меня вот уже который день, вдруг исчезло, сменившись давно забытым ощущением спокойной уверенности в собственных силах…

***

На небе не было ни облачка. Висевшие в воздухе отпечатки древнего меча то и дело терялись в лучах утреннего солнца, бьющего прямо в глаза, но, к счастью, сейчас меня вела тропинка, вьющаяся вниз по склону. На ней были хорошо видны знакомые следы трёх человек, причём довольно свежие: троица прошла здесь не далее как вчерашним утром!

Невысокая сопка, на которую пришлось подняться, едва я покинул Кинпусэн-дзи, вся поросла неказистыми деревцами, на которых кое-где начали появляться красноватые листья. Однако стоило мне добраться до вершины и посмотреть вниз, как от открывшейся картины захватило дух. Издали это было похоже на снег… Много снега, затопившего всю ложбину между сопками!

Не веря своим глазам, я присмотрелся получше.

Море разливанное белоснежных цветов — вот что это было! Я со всех ног кинулся вниз по склону, стремясь как можно быстрее прикоснуться к чуду…

По мере того, как я приближался к цветочному морю, картина начала проясняться. Удивительные цветы росли на тех самых неприметных с виду деревьях, просто в низине они уже вовсю цвели, а наверху ещё и не начинали[10]. Чем ниже я спускался, тем реже бросались в глаза набухающие почки, уступая место на ветвях красным листикам[11], и вот, наконец, передо мной открылся чудесный сад.

Сакура! Память подсказала загадочное слово, напомнившее о навсегда ушедших днях, когда по утрам меня будил весёлый голос отца, а дед был ещё жив…

Вблизи белые цветы оказались похожи на сливовые, только их было много, много больше: сплошь усыпанные ими деревья напоминали заснеженные вершины тысяч маленьких гор, каким-то чудом собранных в одном месте![12]

До сих пор я видел сакуру только на картинках — в дедовых свитках она цвела в изобилии. Принц Гэндзи беседовал под её сенью со своими жёнами, благообразные старцы любовались нежным цветом, попивая чай, а записные пьяницы просто спали в тени цветущих деревьев, но, судя по блаженным улыбкам на лицах, мысли о сакуре не оставляли их и во сне.

То, что окружало меня, невозможно было описать словами! Художники, изображавшие сакуру, очень старались, но никакой кисти не под силу отобразить настоящую красоту этих волшебных деревьев. Замерев от восторга, я стоял посреди райских кущ — здесь, на грешной земле, а не где-то на небесах. Стыдно признаться, но на какое-то время я позабыл и о следах, и о мече, и даже о том, где нахожусь. Вокруг цвела сама жизнь в прекраснейшем из её проявлений!

Я уселся под ближайшим деревом, полной грудью вдохнул свежий горный воздух, перемешанный с едва уловимым горьковатым запахом распустившихся цветов, и закрыл глаза. Под бедром хрустнула сухая веточка, и этот звук словно обозначил границу между двумя мирами. Только что я бежал по тропе, подгоняемый желанием поскорее добраться до белоснежной рощи. И вот я на месте, в окружении ещё вчера неприметных деревьев, распахнувших объятия навстречу весеннему теплу. Словно среди радующихся людей, нарядившихся в свои лучшие платья! Они дождались праздника и теперь наслаждаются каждым его мгновением, ведь скоро всё закончится, и пышные наряды уступят место серой повседневной одежде…

На такие мысли наводили всплывшие в памяти рассказы покойного деда. От него я знал, что сакура цветёт всего неделю, а если в эти дни нагрянет буря или прольётся сильный дождь, то и того меньше. И что японцы хоть и радуются весеннему цвету, видят в его быстротечности собственную жизнь. Тонкие деревья, беззащитные цветы — слабые люди, предрешённые судьбы. Хрупкая, стремительно отцветающая жизнь…

Дед сказывал, что в незапамятные времена боги предложили вождю первых людей двух жён на выбор: стройную красавицу с тонкими руками, прекрасной бледной кожей и алыми губами, и обычного вида круглолицую девицу с широкими бёдрами, крепкими ногами и некрасивым ртом. Недолго думая, вождь повёл первую в свой дом, а вторую отослал обратно. «Что ж, это твоё решение, — сказали боги. — Принимая его, ты доверился не разуму, но взору. Так знай же: останься с тобой круглолицая, твои потомки никогда не узнали бы, что такое смерть, ибо та, что могла стать их матерью, подобна камню — некрасивому, но вечному. Другая дева стройна и белокожа, она прекрасна, как цветок. Однако цветы недолго радуют взгляд, за прелестной юностью неизбежно следует увядание. Так и ваши будущие дети — их ждёт яркая, но недолгая жизнь…

Прошли тысячи лет, землю заселили смертные потомки того вождя. Всё это время рядом с ними росла сакура, подарок богов и напоминание о том роковом выборе.

Сказка была во всех отношениях поучительной, но мне она всегда казалась какой-то чужой. Упомянутый вождь всё же являлся прародителем японцев, а наш Кутка, при всех его слабостях, был совсем иного склада: уж он-то точно выбрал бы себе правильную жену!

Отец частенько приговаривал, что «семи смертям не бывать, а одной не миновать». А Христос вообще обещал людям жизнь вечную. И о чём тут печалиться? Поживём, а там видно будет: и без того забот полон рот!

Встрепенувшись, я открыл глаза. Райский сад вмиг стал просто красивой рощей. Какая сакура? Сейчас опадёт, через год вновь распустится — у всех растений так, Тамаси называет это «круговорот вещей в природе». Японцы учат о новых перерождениях. Русские в такое не верят, но тоже твердят: живи праведно, потом зачтётся. Противоречие, однако, со сказкой получается! Я вскочил на ноги, разом вырвавшись из белоснежного морока.

Моя следующая, а может, и нынешняя жизнь зависела сейчас от совершенно определённого дела. Как об этом можно было забыть? Цветочки… К ягодкам нужно возвращаться, и как можно скорее! Догнать и перегнать известно кого — такая сейчас задача!

***

Примечания:

[1] Фундо́си (яп., «набедренная повязка») — традиционно использовавшаяся в качестве мужского нижнего белья лента из льна, хлопка или шёлка (в наиболее распространённом варианте примерно 30 на 180 см (1 на 6 ся́ку). Фундо́си оборачивали вокруг талии, пропускали между ног и завязывали сзади или спереди, излишек заправлялся или свисал.

[2] Хора́, хорага́и (японское название моллюска Рог тритона). Дзинка́и (яп. «боевая раковина»). Вплоть до конца XIX века — одно из средств подачи звуковых сигналов в японских войсках. Традиционно используется буддийскими монахами во время некоторых ритуалов, а для последователей Сюгэндо́ является как сигнальным средством, так и музыкальным инструментом.

[3] Такигё́ (яп., буквально «познание через водопад») — практика ритуального очищения путём медитации под струями водопада.

[4] Место рядом с селом На́ти-кацуу́ра в префектуре Вакая́ма, известное под общим названием Водопады На́ти. В числе прочих здесь находится знаменитый одноименный водопад высотой 133 и шириной 13 метров.

[5] Сато́ри (яп., буквально «просветление») — персональное постижение «истинной природы» вещей. В дзэн-буддизме считается, что достичь состояния сато́ри можно не только в ходе медитации, но также благодаря событиям — вплоть до самых заурядных — и даже предметам: всё это при определённом стечении обстоятельств способно повлиять на человека, осенив его своего рода озарением.

[6] Речь идёт о Мо́рито Э́ндо (1139 — 1203), раскаявшемся убийце, впоследствии ставшим под именем Монга́ку буддийским монахом и политическим деятелем.

[7] Фудзю́-у, дзю-у (яп.), фулу́, шэньфу́ (кит.) — оберег в виде записанного на бумаге магического заклинания, часто в сопровождении особых рисунков и символов. Подобная практика возникла в древности в Китае среди даосов и получила распространение во всей Юго-Восточной Азии.

[8] Дза́о-до — главное строение храмового комплекса Кинпусэ́ндзи. Существующее здание построено в 1592 году и является вторым по величине (высота 34 м, ширина и глубина — 36 м) после храма Тода́йдзи в городе На́ра. Последний, в свою очередь, считается самым большим историческим деревянным сооружением на планете.

[9] При составлении подобных оберегов помимо собственно китайских иероглифов используется тайнопись, причём в разных странах у разных школ она своя, и её секрет держится в тайне от всех, кроме посвящённых.

[10] Благодаря особенностям местности, сакура в горах Ёсино цветёт тремя этапами, начиная с деревьев, растущих в долине.

[11] Большинство сакур в Ёсино относится к виду «сироя́ма-дза́кура», для которого характерны белые цветы и красноватые листья, распускающиеся до начала цветения.

[12] В настоящее время в Ёсино насчитывается более 30000 деревьев японской вишни.

Глава 9. Неожиданная преграда

2-й день 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Река Ёсино.

Чувство вины заставляло торопиться: нужно было хоть немного, но наверстать упущенное время. Злость на то, что так не вовремя поддался цветочным чарам, утраивала силы.

Одно было хорошо: угрызения совести несли меня словно на крыльях, усталость куда-то подевалась, а больная нога даже не напоминала о себе, видимо, понимала, что к чему.

«Делай, что должен — и будь, что будет!» Ничего иного мне не оставалось. Идти, а лучше бежать что есть сил по следу. Ни на что не отвлекаться. Отдыхать, когда придётся, а не тогда, когда захочу. И — думать, думать, прежде чем делать!

На одном дыхании я перевалил через сопку, затем одолел следующую… Настроение постепенно улучшилось: по всему выходило, что злоумышленники двигаются обычным шагом, а значит, расстояние между мной и троицей с каждым часом сокращается…

…Первой настоящей преградой на моём пути стала неизвестная река, вьющаяся между гор. Широкая и полноводная, она текла куда-то на северо-запад. Уже спускаясь к ней с очередной вершины, я понял, что все сегодняшние усилия вот-вот пойдут прахом: вокруг не наблюдалось ни одного моста!

Неожиданное препятствие, однако, не стало таковым для похитителей: мерцающие отпечатки пересекали реку и терялись среди деревьев на противоположном склоне. Как злоумышленникам удалось переплыть бурный после весенних паводков поток, было непонятно. То ли кто-то приплыл за ними, то ли здесь заранее было припасено что-то вроде лодки, но следы на земле выглядели так, словно все трое друг за дружкой просто шагнули с берега. Нет, не в реку: сколько я ни вглядывался в воду, ничего похожего на отмель не заметил, да и непохоже было, что бурлящую белыми хлопьями быстрину вообще можно перейти вброд! Как же они переправились?

И тут до меня дошло: лодку или плот попросту подтянули с того берега на верёвке! Обычное дело, у нас на Медвежьей реке в нескольких местах стоят "хтымы" — лодки-баты, которыми может пользоваться любой, на каком бы берегу он ни находился…[1]

Делается это так: человек пересекает реку на лодке и тянет за собой длинную прочную верёвку, которую нужно заранее захлестнуть вокруг растущего на берегу дерева. Один конец верёвки прикреплён к борту, другой разматывается до тех пор, пока человек не достигнет противоположного берега. Там остаток верёвки продевают вдоль борта, после чего свободные концы крепко связывают между собой за ближайшим деревом. Лодка оказывается закреплённой внутри верёвочного кольца, и её легко можно притянуть с любого берега. Верёвка не проскальзывает, потому что пропущена сразу через несколько отверстий, проделанных для этой цели в верхней кромке борта, и заглушена. Если пройдут дожди, такой бат никуда не денется: вытащить его, даже полный воды, вполне по силам обычному мужчине!

Впрочем, радость от того, что я сумел разгадать загадку, была напрасной: возвращаться злодеи явно не собирались, переправившись, они обрезали верёвку и вместе с лодкой или плотом припрятали где-то на том берегу. Нужно было срочно что-то решать…

***

Битый час я бродил по берегу и не мог ничего придумать. Вода меня, в отличие от соплеменников, не пугала, хотя плавать я толком так и не научился. Мог держаться на воде и немного грести «по-собачьи»: лет шесть назад отец научил.

Дед, хоть и был мореходом, плавать не умел. Говорил, будь он самураем, непременно выучили бы[2], а купеческим детям иные навыки важны. Самураев на Камчатке не было, поэтому я завидовал казакам — те тоже хорошо плавали — и часто донимал отца просьбами показать, как это делается. «Пока сам не попробуешь, не поймёшь! — отмахивался он. — Никакие объяснения не помогут…»

Вода в окрестных озёрах, не говоря о реках, даже в разгар лета была ледяной, да и море мало уступало им в студёности, так что «пробовать» было негде. Горячих же источников я тогда боялся: лезть в кипяток для того, чтобы не просто утонуть, а ещё и свариться?

Но однажды отец взял меня на дальнюю рыбалку. В том месте, чуть выше по течению, в реку впадал горячий ручей. Дело было жарким летним днём, и отец предложил, наконец, научить меня плавать. Как же я обрадовался — через мгновение стоял в чём мать родила! Отец поглядел на меня сверху вниз, подхватил подмышки и прямо с берега кинул в воду!

Такого «урока» я и представить не мог. «Жертву Митгу[3] принёс, — мелькнуло в голове. — Чтоб рыбалка удачной была!» Взмолиться о пощаде не вышло: слова от страха застряли в горле. Родитель же мой стоял на берегу, смотрел, как я тону и ждал! От обиды я аж зарычал... И вдруг — поплыл. Неумело, как пёс, оказавшийся в воде, но — поплыл!

Вот так и научился… Не помню, как выбрался на берег, как весь мокрый кинулся одеваться, дрожа от страха и обиды, как ругался на чем свет стоит… Это отец уже позже рассказал, добавив, что я ещё и с ножом на него кидался!

Потом вероломный родитель отпаивал меня у костра горячим чаем. «Не сердись, сынок! — повторял он. — Самого так учили. Говорил же: не попробуешь, не поймёшь. А ты молодец, сразу поплыл. Я-то поперву едва не утонул…»

***

Пересекать холодную бурную реку вплавь с моими умениями было чистым самоубийством. К тому же в котомке лежала семейная драгоценность, старинная карта заморских земель. Пребывания в воде она бы не перенесла…

От мысли перебросить на другой берег верёвку пришлось отказаться сразу: коротковата. Можно было бы связать небольшой плот, но тонкие сакуры для этого не годились, а других деревьев вокруг не росло.

Поплавок, вот правильное решение! Река не слишком широка, саженей пятьдесят. Верёвка, хоть и соломенная, быстро размокнуть не должна. О том, что меня снесёт течением, я не волновался: пускай хоть на версту, обратно по тому берегу вернусь. Главное — до него добраться…

Как назло, делать поплавок было не из чего: берега покрывала лишь тонкая высокая трава, камышом и не пахло, а о соломе я, понятное дело, даже не мечтал. Попытался собирать прошлогоднюю траву, но быстро понял, что и она не годится. Я уселся на берегу и пригорюнился…

…Поначалу ласковый, речной ветерок к полудню изменил направление. Теперь он дул на юг и стал заметно крепче. В его порывах мне вдруг послышалось что-то привычное. Звук вскоре повторился, затем ещё и ещё. Последние сомнения отпали: похожий на стук палкой о камень, он был знаком мне с детства! Казаки в шутку прозвали его «Сиси у Дуси»... Там, откуда доносился этот повторяющийся звук, были люди! А значит, была помощь!

***

Сиси-одоси, так это называется по-японски. Простое, но хитроумное устройство, при помощи которого с огородов отпугивают всякую живность, что не прочь полакомиться овощами.[4] Дед соорудил такое у себя на огороде, когда посадил морковь с капустой. Услышав название, казаки долго смеялись и окрестили стучащую трубу на свой лад.

Отец советовал деду поставить обычное пугало. Дескать, зайцев сиси-одоси худо-бедно отпугивает, но птицы стука почти не боятся, а уж если снежный баран забредёт, то «дусины сиси» попросту затопчет, чтоб не мешали.

Дед обиделся и сказал, что за семена, конечно, благодарен, но русского пугала на его огороде не будет: старое исподнее напоказ выставлять — последнее дело. Потом подумал и соорудил из пустых соломенных мешков с «Нисики-Мару» японское пугало-кагаси[5]. Вот его-то казаки оценили по достоинству! Быстро выяснилось, что лучшего охранника для полей и огородов не придумать. А дело было вот в чём: русские пугала камчатскому зверью напоминали деревья. Стоят на месте, качаются, шуршат — чего их бояться? Птицы на те пугала садились без опаски и разве что гнёзда в них не вили.

Кагаси — совсем другое дело. Вылитый человек в дождевике, да ещё и с луком в руках! По огороду оно, разумеется, не ходит, стоит себе тихо, будто в засаде таится. Потом вдруг — как развернётся! А в луке уже стрела приготовлена: того и гляди выстрелит! За многие века камчатские звери и птицы хорошо усвоили, что от человека с луком нужно держаться подальше. Вот и кагаси за версту обходили и облетали!

Рассказал мне об этом Тамаси: сам я в то время только родился. Как отец с дедом без меня общались, ума не приложу. Наверное, знаками… А для Тамаси появление сиси-одоси стало настоящим событием: за годы, проведённые на суше, его совсем скука заела. Поначалу мой приятель бегал на огород просто покачаться, а потом принялся над дедом подшучивать. Беззлобно, конечно: набирал за пазуху камушков, садился верхом на трубу, и устройство переставало работать. Дед, не слыша успокаивающих звуков, в смятении бежал на огород и убеждался, что сиси-одоси исправно: невидимый шалун отбегал в сторону, едва завидев хозяина. Дед в недоумении возвращался домой, но вскоре всё повторялось сызнова.

Когда я возмутился, Тамаси ответил, что был молод и глуп, всё давно осознал, и вообще эта забава ему быстро наскучила. Он хотел повторить то же самое с русскими, но сколько те ни пытались сделать собственные «дусины сиси», у них ничего не вышло. Самый лучший казачий мастер не смог повторить хитроумную японскую штуковину, хотя ложки вырезал отменные. А всё дело было в особой древесине-такэ, из которой дед сделал стучащую трубу. Тамаси сказал, что это кусок перил с «Нисики-мару», не дерево, но трава, на Камчатке не растёт, а по-научному называется «бамбук». Про перила не соврал: дед из них потом ещё много чего смастерил, только насчёт «травы» Тамаси явно загнул…

Вот с какими мыслями я бежал по берегу на звуки бамбука, бьющего по камню. Сухие и размеренные, они будоражили память, одновременно наполняя сердце надеждой. Надеждой на участие незнакомых людей, которые непременно должны помочь…

***

Старый дом с провалившейся крышей был давно заброшен. Поваленная ограда, сломанная калитка — и множество звериных следов на земле. Вот здесь побывали олени, поменьше наших, но точно они. Какие-то собаки неизвестной мне породы: уж больно широко расставлены пальцы. Возможно, обезьяны — похожие следы я видел возле Зачарованной Усадьбы. Несколько лосят, почему-то без взрослых[6]. Наведывался и медведь. Прочих следов я не знал, но человеческих среди них точно не было.

Внутри дом оказался пуст: бывшие хозяева покидали его не спеша и забрали с собой всё, что могло представлять хоть какую-то ценность, сняли и доски с пола, и черепицу с крыши.

Кое-что, впрочем, осталось. В первую очередь, сломанные стропила. Кое-как вытащив их из-под битой черепицы, я направился к берегу с намерением строить плот прямо здесь: какая разница, в каком месте переправляться?

...Только время зря потратил: едва я спустил плот на воду, как его унесло течением вместе с кустиком, к которому он был привязан! Самое же грустное заключалось в том, что я потратил всю имевшуюся верёвку — вязать новый плот было теперь нечем…

Солома, где-то должна быть солома! Из неё получится отличный поплавок. Я вернулся, внимательно осмотрел дом снаружи, заглянул во все комнаты, но нигде не обнаружил ничего соломенного. Мерный стук сиси-одоси как-то сразу перестал ласкать слух: он словно напоминал о том, что с каждым часом похитители уходили всё дальше!

Источник всё более раздражающего меня стука обнаружился недалеко от дома, но не в огороде, а в заброшенном саду. Земля здесь вся была покрыта пожелтевшей старой травой, кусты разрослись и переплелись настолько, что пришлось прорубать проход дедовым кинжалом!

Почерневший от времени и сырости бамбуковый жёлоб был полон воды, медленно стекавшей в такую же неприглядную трубку. Вот она наполнилась и резко опрокинулась. Удар о камень, резкий стук. Троица ещё на полсотни шагов дальше от меня — и на столько же ближе к своей цели…

…В поисках какого-нибудь сарая (уж там-то крыша наверняка из соломы) я обошёл весь немаленький сад. Ограда в дальнем его конце была почти целой, но, как и везде, состояла из полос толстой коры на тонких жердях. Ничего подходящего, разве что прихватить с собой вон ту дощатую калитку: похоже, она будет держаться на плаву!

Вид двери оказался обманчив. Тонюсенькие дощечки прикрывали всё ту же кору и служили, скорее, для красоты. Нужно было искать дальше…

Короткая тропинка за калиткой вела в гору. Поднявшись по ней, я словно попал домой! Нет, огород, разбитый на склоне, мало напоминал дедов, к тому же весь зарос бурьяном. Зато стоявшее на дальнем конце пугало-кагаси выглядело так, словно каким-то чудом перенеслось сюда с Камчатки!

Чучело в соломенном дождевике и такой же шляпе, надвинутой на то место, где должны быть глаза, словно почуяв чужака, вдруг резко развернулось, нацелив мне в грудь стрелу!

Впечатление было жутковатым, но давно привычным: сколько раз я наблюдал, как наш кагаси неожиданно поворачивается из стороны в сторону, тыча луком в невидимого противника! Это просто порыв ветра, не более: пугало стоит на обильно смазанной оси.

…Запах прогорклого жира, по словам деда, дополнительно отпугивает птиц. Судя по тому, что кое где из земли торчали почерневшие за зиму неубранные овощи, а пернатых не было видно, в Японии это до сих пор работает. А вот на Камчатке — нет. Тамаси вспоминал, как впервые распахав огород, дед понатыкал всюду жердей с гнилыми рыбьими головами: так японцы исстари боролись с губителями посевов. Камчатские чайки о заморских ухищрениях слыхом не слыхивали и в первый же день с удовольствием склевали щедрое подношение. Поскольку кагаси тогда ещё не было, угощаться птицам никто не мешал…

Я направился к пугалу, на ходу прикидывая, хватит ли в нём соломы. Кагаси, будто подслушав мои мысли, с очередным порывом ветра обиженно отвернулся. «Вот удача! Голова тоже из соломы, — обрадовался я при виде выглядывающего из-под шляпы тугого жёлтого затылка. — У нашего вместо неё ветхое рубище с листьями…»

***

Примерившись, как бы половчее разобрать невысокое, по грудь, соломенное чучело, я вдруг вспомнил о Куэбико. Это мудрое божество из сказки, принявшее облик кагаси, знает обо всём на свете. С ним даже японские вожди советовались…[7]

А ну как передо мной этот самый Куэбико? Рука, уже потянувшаяся сорвать с головы пугала шляпу, повисла в воздухе. Не приведи Господь, обидится, да и оставит меня куковать на этом берегу до морковкина заговенья. Или ещё чего похуже… В последнее время я таким вещам уже не удивлялся: оборотни, домовые, вон, не далее как утром синие великаны головами кивали! Может, померещилось, а может и нет. Как бы убедиться, что передо мной обычное чучело?

Я опустил руку, обошёл кагаси и встал к нему лицом. Подумав, откашлялся и громко вопросил:

— О, всезнающий Куэбико! Скажи, как мне пересечь реку, что течёт внизу? Сумею ли я догнать злодеев, похитивших меч моего господина?

Пугало не отвечало. Ветер стих, и вместе с ним перестал шуршать жухлый бурьян. Смолкли голоса птиц, только что щебетавших где-то на горе. Лишь река продолжала шуметь, и с её бурными водами утекало драгоценное время…

«Глупости, ну какое это божество? Ясно же, что люди делали!» — рука снова потянулась к соломенной шляпе, но тут... кагаси вздрогнул и громко откашлялся! Я похолодел, ноги то ли подкосились от испуга, то ли напряглись, готовые нести меня прочь.

Пугало на миг замерло, будто задумалось над ответом, а затем его опущенная шляпа поползла вверх. Куэбико желал заглянуть вопрошающему в глаза!

Спасительницы-ноги вдруг сделались ватными. Я почти перестал их ощущать — только чувствовал, как бешено колотится ухнувшее в пятки сердце.

— Очнись! — проскрипел странный, ни на что не похожий голос. — Очнись! Пора в путь!

***

Примечания:

[1] Бат — долблёная лодка, по-ительменски "хтым".

[2] Имеется в виду «суйдзю́цу» (яп. «водные искусства»), часть подготовки самураев, включавшая не только обучение плаванию (в том числе в доспехах), но и выработку таких навыков, как бой на воде (с оружием и без), выпрыгивание из воды, плавание со связанными конечностями, приём пищи и сон на воде и т. п.

[3] Митг — в мифах ительменов водное божество, хозяин рыб.

[4] Си́си-одо́си (яп., буквально «отпугивающий оленей». Так называют различные приспособления для отпугивания птиц и животных, разоряющих посевы. В данном случае речь идёт о «со́дзу» — бамбуковом жёлобе, вращающемся на вертикальной стойке, в который поступает вода. Будучи наполненным, он опрокидывается, вода выливается, а жёлоб, ударившись о плоский камень, размещённый снизу, издаёт резкий звук, после чего возвращается в исходное положение, снова наполняясь водой. Считается, что звук «со́дзу» отпугивает животных-вредителей. Также используется в японских садах для декоративных целей.

[5] Кака́си (яп. «пугало») — в эпоху Эдо слово произносилось «кага́си», являясь производным от глагола «ка́гу» (плохо пахнуть, вонять). В древности японцы выкладывали на полях гниющие рыбьи головы и потроха, так как их запах отпугивал вредителей.

[6] Герой путает следы лося с кабаньими (кабаны на Камчатке не водились, и Сабуро знает о них лишь понаслышке).

[7] Куэбико́ — синтоистское божество-ка́ми, знающее обо всём на свете. Имеет облик огородного пугала и почитается в качестве мудрого покровителя крестьянского труда. Предание, вспомнившееся нашему герою, описано в древнем труде «Ко́дзики» (яп. «Записи о деяниях древности», около 712 г.), где о Куэбико́ говорится: «Божество, не имеющее ног, стоит на одном месте, но при этом знает обо всём, что происходит в стране».

Глава 10. Пугало и Капитан

2-й день 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Река Ёсино.

— Очнись! — повторило пугало, затем громко откашлялось и замерло, словно оценивая противника. Глаз у него не было, но я мог поклясться, что на меня кто-то смотрит!

Происходящее не укладывалось в голове. Лихорадочно соображая, как поступить, я вздрогнул, когда шляпа, не удержавшись на затылке чучела, вдруг шлёпнулась на землю. Без неё страж огорода выглядел не столь грозно, однако мне всё ещё было не по себе.

— Простите, уважаемый Куэбико! — пробормотал я, наклоняясь. — Сейчас подниму…

…С головой пугала происходило что-то непонятное: она мелко дрожала, словно кагаси силился что-то вспомнить. Затем солома на его макушке встопорщилась, и я ощутил, как мои собственные волосы встают дыбом!

— Хотфордомме! — проскрипело пугало и закашлялось.

Непонятное слово прозвучало зловеще. Куэбико разгневался? Из-за шляпы? Я замешкался, уже держа её в руке. В другой был зажат клинок — когда только успел выхватить? Соломенный щит и коротенький меч против древнего божества…

— Хотфордомме!

От страшной догадки свело дыхание: это вовсе не морок! Передо мной действительно Куэбико, и он творит сейчас злую волшбу…

— Дикзак! Ламзак! Клотзак! — как три гвоздя в крышку гроба.

Он решил превратить меня… Во что? Ужас сковал тело, колени подкосились, и я выронил оружие, так и не успев ничего предпринять. А ведь всего-то хотел соломкой разжиться!

В следующее мгновение грязные вихры пугала зашевелились, и из них высунулась белая голова…

***

Я сидел на земле и никак не мог успокоиться. Сил смеяться больше не было, однако остановиться не получалось. Тело била мелкая дрожь, из глаз уже текли слёзы, а изо рта против воли то и дело вырывалось дурацкое хихиканье. Прямо передо мной гневно расхаживала взад-вперёд совсем не страшная красногрудая птица величиной с ворону. Говорящая! Время от времени она останавливалась, брезгливо стряхивая с лапы очередную прилипшую травинку, топырила сизые крылья и хрипло вопрошала, целя в меня острым клювом:

— Как? Как?!

Облегчение всё же наступило. Отсмеявшись, я обессиленно опрокинулся на спину, развёл руки в стороны и попытался перевести дух. Не тут-то было: пернатое существо восприняло это как собственную победу, вспорхнуло мне на грудь и попыталось клюнуть прямо в сердце!

Хотел смахнуть нахальную птицу, но не успел: она соскочила на землю и теперь сосредоточенно копошилась в левой моей подмышке, будто что-то выискивая. Осторожно, чтобы не задавить обитателя соломенного пугала, я повернулся на бок и приподнялся на локте.

Не удостоив меня и взглядом, наглец самозабвенно клевал ячмень! Видимо, я опрокинул стоявший позади мешок, и несколько зёрен из подарка господина Ивасаки просыпались через неплотно затянутую горловину…

— Капитан? — вопросительно проскрипела птица, покончив с нежданным угощением. Ткнула меня клювом в рукав и задрала голову вверх. Требовательный взгляд тёмных глаз-бусинок явно намекал на продолжение. — Капитан, очнись!

— Давай тогда меняться, что ли? — ухмыльнулся я. — Твоё пугало на ячмень?

— Как?!

— Да вот так! Тебе зерно, мне солома.

— Хотфордомме, идиот!

— Снова ты за своё? Мне вон ту реку переплыть нужно, а из пугала выйдет отличный поплавок. Решай скорее, мне некогда…

— Как, осёл? Как?

Только сейчас до меня дошло, что удивительное существо говорит на трёх языках! Спрашивает по-русски, очнуться требовало по-японски, а «капитан» — слово голландское! «Идиот» и прочее, видимо, тоже.[1] Или Капитан — это имя? Тамаси учил, что тот со штурманом — главные на корабле, но при этом как-то заикнулся, что и начальника всех голландцев в Нагасаки тоже зовут Капитан[2]… Ну и при чём тут эта птица? Видел я её впервые, тем не менее, она мне что-то напоминала. Вот только что?

Про себя я уже окрестил разноцветного говоруна Капитаном, ведь к нему нужно было как-то обращаться:

— Слушай, Капитан! Меня Сабуро зовут. Гонюсь за злодеями, что нас обокрали, а без твоего дома мне на тот берег никак не добраться!

Птица слушала молча, лишь топорщила белый хохолок да чистила клювом перья. Уж не знаю, понимала ли она меня, но в сказках герой с каждым встречным зверем разговаривает, а те ему всегда помогают. Я, конечно, не в сказке, но чем чёрт не шутит?

— Не хочешь меняться, просто одолжи! Я тогда пугало целиком возьму, и на том берегу поставлю. Как просохнет, можешь обратно в своё гнездо забираться: какая тебе разница, где жить?

На этих словах Капитан перестал чиститься, поднял голову и уставился на меня своими круглыми глазками. Я вздохнул, не зная, что ещё сказать. Чего я вообще с ним разговариваю, драгоценное время теряю?

И всё же что-то удерживало меня от того, чтобы просто взять и забрать у птицы её жилище. Смешно звучит, но я почему-то ждал ответа. И дождался! Правда, это был не совсем ответ: в голове сами собой начали появляться обрывки смутных видений…

***

…Река, текущая меж скалистых берегов. Редкий лес из невиданных деревьев: одни напоминают бутыли, другие — тонкие столбы, увенчанные пучками узких длинных листьев. Тут и там — странные рыже-зеленые растения. Словно кто-то растрепал капустные кочаны, а сверху навтыкал иголок…

…Другие, обычные с виду деревья, вот только с них свисают какие-то верёвки! Сюда идут люди. У них красные тела и жёлтые волосы… Я вижу это сверху, как будто с ветки — глазами Капитана!

…Тесно. Много прутьев, которые не дают улететь. За ними багровая рожа с шевелящимся ртом. У рожи рыжие усы и водянистые глаза. Толстые волосатые пальцы просовывают сквозь прутья муху с оторванными крыльями. Та пытается уползти, но не успевает…

…То же пространство, но сейчас оно мерно подрагивает. За прутьями голубое небо. Сверху свисают волосы, они того же цвета, что и прежние усы. Дрожь прекращается. Перечёркнутое тёмными полосами небо меняет цвет: поначалу голубое, оно краснеет, а затем становится белым. С красным крестом поперёк…[3]

***

Ничего подобного я ещё не испытывал. Прислушиваясь к тому же Сибе, я улавливал лишь обрывки собачьих мыслей, а тут — целые видения! Либо это птица такая непростая, либо со мной что-то странное происходит. Может, у меня Дар? Бабушка, правда, говорила, что у нас в роду он только женщинам передаётся, да и то не всем, но на свете чего только не бывает! Вон на Камчатке сколько шаманов. Да и в Японии… Тот же Эн-но Гёдзя явно мужского полу был, но видел такое — одни синие Дзао чего стоят! А бесы, что ему служили? Может, прав Его Милость, и я тоже как Эн-но Гёдзя стану? Ладно, поживём — увидим…

— Выходит, брат Капитан, ты не местный. Что, «рыжеволосые» сюда привезли да не уследили? — подытожил я, возвращаясь к действительности. — Я тоже издалека, только на чужбине по своей воле оказался, причём дважды. Долги у меня тут, полный набор…

— Как? — откликнулся Капитан, склонив голову набок: отчего-то ему нравилось переспрашивать.

— Да так: сначала вроде как кровь родная позвала, а теперь долги не отпускают. Оказался я, брат, на службе у князя Янагисавы. Не слыхал про такого?

— Как?

— Янагисава. Он у самого сёгуна в любимцах ходит…

— Сёгуну долгие лета! — раздалось в ответ. — Долгие лета сёгуну!

Это было что-то новое, причём снова сказано по-японски! Любопытные слова. Я уже начал догадываться, что Капитан повторяет услышанное, причём то, что ему нравится, запоминает быстро — «кашель» тому подтверждение. Однако размышлять над этим сейчас было некогда, к тому же что-то подсказывало, что «беседу» с необычной птицей нужно продолжать:

— Согласен. Врать не буду: сам я сёгуна не видел. Но человек, говорят, хороший. Животных в обиду не даёт. Птиц, кстати, тоже.

— Осёл!

— Ты больше так не говори! Не посмотрят, что живое существо, мигом чучелко сделают: вон у тебя какие перья красивые… Слушай, что-то заболтался я с тобой, пора и честь знать! Ну так что — одолжишь мне пугало?

Не дожидаясь ответа, я встал и принялся выдирать кагаси из земли. Капитан, похоже, не возражал: вместо очередного «как» он лишь громко откашлялся, вспорхнул, сделал круг над огородом и приземлился точнёхонько на мой мешок. Ловко распустил клювом тесёмку и спустя мгновение исчез внутри. Согласился, значит, меняться…

Расставаться с привычным местом кагаси не спешил — одолеть его удалось лишь после нескольких попыток. Взвалив пугало на одно плечо, я перекинул через другое свой мешок и побрёл к реке…

***

— Сёгуну долгие лета! — глухо донеслось из-за спины. Судя по всему, птица уже подкрепилась. Пришлось остановиться и выпустить её из мешка.

— Слушай, Капитан, а давай со мной? Доберёмся до Кофу, попрошу князя тебя в замке пристроить. Там сад есть, не чета твоему огороду!

— Ламзак! Как?

— Увидишь. Между прочим, Его Милость сказывал, сёгун часто к нему в гости заезжает.

— Сёгуну долгие лета!

— Вот при случае сам ему об этом и скажешь…

Так мы и шли. Вернее, шёл я, а Капитан ехал. Или, скорее, плыл по воздуху на своём соломенном корабле, хотя мог бы лететь. Ясное дело: ячменя переел!

Перебираться на тот берег я решил там же, где это сделала троица: у заброшенного дома река была чуть не вдвое шире. Разделся догола, одежду с обувкой сложил в мешок и водрузил его на тугое соломенное туловище. Осторожно держа пугало на вытянутых руках, вошёл в воду и тут же добрым словом вспомнил отца: без закалки в таком холоде долго не выдержать!

— Снимай паруса! — явно не к месту воззвал Капитан. — На склад их! Все снимай![4]

Кагаси отлично держался на плаву — его торчащий вверх лук со стрелой сейчас напоминал мачту с парусом, а чуть кривоватый кол, с которым пришлось попотеть, прежде чем я вырвал его из земли, был похож на острый нос корабля. Чтобы необычное судно случайно не перевернулось, я утяжелил его, приспособив снизу топор. Как реку переплыву, сразу насухо вытру: ржавый инструмент — негодный хозяин!

Какой корабль без капитана? Здесь он тоже имелся, важный и отважный: птица широко расставила лапы на голове пугала, цепко держась когтями за соломенный шар, и сложила крылья — ни дать ни взять, маленький рулевой! Был и руль: изо всех сил оттолкнувшись от берега, я вцепился в «корму» и, работая ногами, направил необычное судно вперёд…

А потом началось удивительное. Бурное течение так и норовило унести меня с собой. И унесло бы, будь поплавок в виде пугала-кагаси ему подвластен. Но нет — волны совершенно необъяснимым образом огибали соломенный «корабль». Он уверенно двигался вперёд, не отклоняясь от курса и не снижая скорости, — как по маслу скользил! Более того, ещё и тащил за собой меня, словно и вправду шёл под парусом! К сожалению, выдающиеся судоходные качества кагаси заканчивались там, где начинались мои руки. Здесь река вновь заявляла о себе в полную силу. Барахтаясь в ледяной стремнине, я молил богов об одном: не дать мне выпустить волшебный поплавок…

Боги услышали. Вот он, вожделенный другой берег! Кагаси уткнулся в него и замер. Почувствовав под ногами дно, я разжал руки и едва за это не поплатился: меня тут же сбило течением и мигом отнесло на пару саженей вниз. Спас свисавший с берега корень — удалось за него уцепиться, а затем и выбраться на сушу.

Дрожа от холода, я проковылял к чудо-поплавку и удивился ещё раз: он стоял на прежнем месте «носом» к берегу, и сверху было хорошо видно, как бурлящие волны исчезают под ним без следа, буквально за каких-то пол-ладони от неподвластного стихии предмета! Соломенные бока пугала при этом даже не колыхались, словно оно находилось внутри невидимой прочной оболочки…

Даже говорливый Капитан обомлел от таких чудес: за всё это время он не произнёс ни слова! Лишь при моём появлении птица встрепенулась, в три прыжка оказалась на берегу, громко проскрипела привычную уже здравицу в честь сёгуна и принялась приводить себя в порядок.

Только сейчас я заметил, что перья на груди Капитана во многих местах выщипаны, да и весь он, несмотря на молодцеватость, помят и потрёпан. Впрочем, я и сам выглядел не лучше…

— Ламзак! — птица закончила прихорашиваться и, склонив набок голову, с любопытством смотрела на меня. — Пора в путь! Бандзэй[5]!

Вот это было сказано верно: чтобы мои собственные «лета» не окончились, едва успев начаться, требовалось срочно развести костёр. Благо, дерева, выброшенного на пологий в этом месте берег, имелось в избытке…

***

Обсохнув и согревшись, я решил, наконец, переодеться. Потянул из котомки одежду и заметил, как наружу выпал серенький мешочек, последний из трёх оберегов, что вручил мне домовёнок! Дома я отложил его в сторону, когда выбирал, что подарить Василисе. Подарок от каппы… «С ним тебе самая бурная река не страшна!»

Как, как я мог о нём забыть? Потерять столько времени у реки, имея при себе такое! Вот почему пугало плыло кораблём! Ох и дурень: ведь знал же, что другие омамори действуют — вон, чёрный даже на Камчатке всех домовых переполошил! Один оберег коту отдал, про другой запамятовал! А будь они при мне, давным-давно бы и реку переплыл, и в ледяной воде не замёрз…

Дурень, как есть дурень! Проклиная собственную беспечность, я спешно напялил на себя одежду, затушил костёр и кинулся к тропе, вдоль которой мерцали уходящие на очередную сопку следы, надеясь хоть чуточку наверстать упущенное.

— Как! Идиот! — донеслось сзади. — Ламзак! Как?

Это было совершенно некстати, но, вспомнив о данном обещании, я рванул обратно, выудил из воды пугало, отнявшее у меня столько времени, и принялся вколачивать его в землю.

— Хотфордомме! — перед глазами замельтешил пёстрый клубок из крыльев и перьев. — Осёл!

Капитану явно не нравилось место. Оглядевшись по сторонам, я заметил чуть выше на склоне дивную полянку, окружённую цветущими сакурами, и спешно направился туда…

— Ну, здесь уж точно не хуже, чем на твоём огороде! — заверил я щепетильную птицу, любуясь прочно стоящим кагаси. — Только шляпы не хватает: прости, забыл…

— Ламзак! Как? — из-под белого хохолка требовательно глянули глаза-бусинки, и Капитан скрылся в гнезде.

— Согласен, какой дом без крыши? На, мою забирай — почти новая! — шляпа украсила голову пугала. — Прощай, Капитан! Сёгуна ты теперь точно не увидишь. Жаль…

«А времени-то далеко за полдень! Ещё больше отстал, обедать некогда, да ещё и без шляпы остался! — думал я, шагая к тропе. — Вот уж верно говорят: дурная голова ногам покою не дает.»

— Сёгуну долгие лета! — раздалось над ухом. Остроту впившихся в левое плечо когтей я ощутил даже сквозь одежду. — Долгие лета сёгуну!

***

За сопкой обнаружилась обширная долина, по которой также протекала река, к счастью, не столь полноводная: троица перебралась через неё по камням и пошла дальше. Здешний поток неспешно нёс свои воды на восток, и туда же тянулись мерцающие следы — прямо по берегу и насколько хватало глаз! Мысленно поблагодарив похитителей за такой подарок, я припустил следом.

Долина оказалась обитаемой: тут и там виднелись деревушки в несколько домов, склоны низких гор были распаханы ярусами, и там на крошечных полях работали люди. На меня никто не обращал внимания: местным было не до случайных путников.

Вот уже с час, как небо затянуло облаками, Капитан спрятался от начавшего накрапывать дождика у меня на спине и сейчас помалкивал — наверное, дремал. Сверху его прикрывали поля шляпы: я не поленился за ней вернуться…

…Бег мелкой рысцой располагал к размышлениям. Перебирая в уме собственные недавние поступки и укоряя себя за то, что столь небрежно относился к чудесным оберегам, я пришёл к поразительному заключению: каждый раз, когда я расставался с ними, они продолжали служить мне! И служба эта была куда ценнее свойств самих омамори!

Одарив Тору оберегом банщика, я получил взамен союзника, Тамаси нашёл нового друга, а впридачу нам ещё и раскрыли тайну всеяпонской кошачьей связи!

Утешил сестрицу чёрным мешочком с серебряной нитью — и тем самым решил непростую задачу помощи родным во время моего отсутствия.

Не воспользовался оберегом каппы, зато приобрёл удивительного спутника!

Самое же любопытное заключалось в том, что, не пытаясь извлечь из волшебных предметов никакой корысти, я получал от них нечто большее. Дед учил: «Даже самая малая добродетель не пропадает даром», отец разъяснял: «Даёшь другому — приобретаешь себе.» Сколько раз я убеждался в правоте этих слов!

Вот и теперь: нежданно-негаданно я приобрёл Капитана — странную, болтливую, но несомненно умную птицу. Кстати, я вспомнил, кого она мне напоминала. В дедовой книге была картинка, значения которой покойный не знал. «Попугай, — подсказал мне отец. — Папский петух[6]!» Изображения петухов с курицами там тоже имелись, вот только совершенно непохожие. Отца это не смутило: он объяснил, что в книжке нарисована только одна порода, а на самом деле их много. Не знаю, был ли Капитан петухом, но попугаем — вылитым![7]

Чувство одиночества, щемившее душу с тех пор, как мы расстались с Тамаси, понемногу отступало: за спиной что-то бормотала сквозь сон какая-никакая, а живая душа. Время покажет, станет ли попугай Капитан мне другом и помощником, но сейчас я был по-настоящему счастлив…

***

Примечания:

[1] Птица говорит по-японски и по-голландски. «Хотфордомме», «дикзак», «ламзак», «клотзак» и даже «как» — голландские ругательства. Слово «осёл» по-голландски и по-русски звучит похоже, а «идиот» будет заимствовано нами несколько позднее.

[2] Японцы официально именовали начальника голландской фактории на острове Дэдзима в Нагасаки словом «Капитан», заимствованным у португальцев ещё в XVI веке. По-голландски эта должность называлась «Опперхоофд» («Верховный глава»).

[3] Красный крест на белом фоне изображён на английском флаге.

[4] С голландских кораблей, заходивших в Нагасаки, власти снимали паруса, выдавая их лишь перед отплытием, после тщательного досмотра трюмов и проверки всех документов.

[5] Старая форма известного восклицания «банза́й» («долгие лета», «да здравствует!» (яп., буквально «десять тысяч лет»).

[6] Существует версия, что русское слово «попугай» происходит от итальянского «паппагалло» («папский петух»). Так называл диковинную птицу, привезённую им в подарок княжне Софье (Палеолог) в 1490 году, Георг фон Турн, посол «короля римского» Максимилиана. Говорят, тогдашний Папа Римский был большим любителем попугаев, держал их в своём дворце и даже называл ближайшими к Богу существами.

[7] Судя по уникальной расцветке, Капитан является попугаем гала (розовым какаду), обитающим исключительно в Австралии.

Глава 11. Не кашей единою

2 и 3-й день 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Река Кусида.

Ночевать пришлось прямо на берегу реки. Я бежал до тех пор, пока в сумерках не начал поскальзываться на мокрых камнях: моросило всё сильнее, небо заволокло тучами — по всем признакам вскоре должен был хлынуть дождь.

Далеко впереди в вечереющем небе курились редкие дымки: мне не хватило какого-то часа, чтобы добраться до жилья! «Небось ужин готовят…» — от этой мысли засосало под ложечкой: желудок уже успел подзабыть, когда радовался еде.

— Пора бы и нам разговеться, — обратился я к своему спутнику, — как считаешь, Капитан?

— Во славу богов! — раздалось сзади. — Бей зеркала! Сёгуну долгие лета!

Какие зеркала? Где он таких слов набрался? Ладно, захочет — расскажет, вернее, покажет. Сейчас меня занимало другое.

Прикидывая, где бы устроиться на ночлег, я осмотрелся по сторонам. Русло реки было усеяно плавником, должно быть, недавние паводки принесли сюда всё, что плохо лежало на пути — в основном куски деревьев, от веток до крупных обломков стволов. Среди этих даров леса виднелось кое-что любопытное — останки лодки. Недолго думая, я подошёл поближе.

…Нос отсутствовал, а вот корма с кусками обоих бортов была целёхонька. К тому же хорошо сохранилось днище, примерно половина от прежнего размера. Пришлось поднатужиться, но, переворачивая лодку, я уже знал, где буду ночевать.

Выбрав чуть выше по берегу место без камней, я оттащил туда будущий кров. Капитан стрелой влетел внутрь убежища и, довольно кашляя, принялся обустраиваться. Сунутый следом мешок себялюбец встретил недовольным бормотанием, но вскоре умолк…

***

Длинная толстая ветка, разрубленная пополам, стала подпорками: без этого под перевёрнутой лодкой просторно было лишь попугаю. Теперь, когда появилась крыша над головой, можно было подумать об ужине. «Щи да каша — радость наша!» — поддакнула память отцовским голосом. О щах можно было только мечтать, а вот каша в виде полного котелка ячменной крупы имелась. Дело стало за малым: нужно было как-то её приготовить…

Обычный костёр годился сейчас разве что для того, чтобы подпустить самому себе красного петуха. Без навеса же под дождём кашу не сваришь…

Почесав в затылке, я вспомнил, как пару лет назад атаман показывал казакам «чудскую свечу», очаг, которому при наличии котла с крышкой не страшен никакой ливень!

Племя «чудь» [1] живёт где-то на другом краю света, отчего так называется — неведомо. Наверное, из-за особого дара к изобретательству. Не знаю, как остальное, но «свеча» их — настоящее чудо! В чудской земле много лесов и постоянно идут дожди. Когда дед атамана там воевал, то подметил, что местные жители, если ночь застала в пути, из обычного куска бревна делают хитрые очаги. Такие, что не гаснут всю ночь, греют не хуже печки, и, конечно, годятся для приготовления пищи.

Мысленно похвалив себя за то, что не побоялся позаимствовать у монахов топор, я принялся за дело. Мастерить пришлось по памяти и на скорую руку…

Выбрав среди плавника обломок ствола потолще, укоротил его до нужной высоты и там же на берегу расколол на шесть поленьев. Внутренние их кромки стесал, получился целый пучок тонкой щепы. Принёс всё это добро к лодке и начал делать очаг. Поленья как смог воткнул в землю кругом — так, чтобы вновь получилось бревно, но уже с зазорами, каждый в два пальца шириной. В середину и в зазоры напихал щепы. Для надёжности обложил сооружение камнями: оно должно стоять «свечой» и не разваливаться, когда внутри будет гореть костёр.

Оставалась самая малость: этот самый костёр развести. Достав из котомки кремень, огниво и бересту, я зажёг огонь и подпалил щепу со всех сторон. Остальное довершил ветер — вскоре внутри бывшего топляка заплясало пламя…

«Глаза боятся, руки делают!» — всё вышло куда проще, чем казалось. Однако погордиться собой толком не получилось: урчание в кишках живо напомнило, для чего сооружался очаг. Я встрепенулся и полез под лодку за казанком.

Подарок господина Ивасаки стоял в мешке боком, ячмень наполовину просыпался — даже крышка не помогла! Пришлось расстелить на земле запасную одежду и вытрясти на неё зерно. Освободив котелок, я со всех ног бросился к реке: дождь усиливался, и моему замечательному очагу срочно требовалась защита!

Набрать воды было делом пары мгновений. Чуть больше времени понадобилось, чтобы подобрать подходящие камушки, но я успел вовремя.

Три большие плоские гальки понадобились для подставки: разместив их на краю поленьев, я водрузил сверху казанок с водой и прикрыл его крышкой. Теперь можно было перевести дух: «навес» в виде котелка защитит очаг даже от сильного дождя!

***

Щепа быстро прогорела, занявшиеся от неё поленья начали давать ровный жар: пора было варить кашу. От одной мысли об этом нутро зашлось от радости.

— Капитан, ты там ещё не весь ячмень съел? — пошутил я, заглядывая под лодку. Лучше бы не шутил…

Тусклые блики высветили неподвижно лежащее среди россыпи зерна пернатое тельце! Голова завёрнута назад, глаза закрыты…

— Эй, ты живой? — я робко коснулся прижатого к боку крыла.

Попугай вздрогнул и ещё глубже спрятал клюв в перья. Фу ты, спит! Наелся и с устатку заснул, где сидел, а я уж было чёрт-те что подумал…

Позавидовав птице, обходящейся без всяких очагов с котелками, я осторожно набрал в ладони ячменя и задом пополз наружу.

…Когда мама варила кашу, то брала одну долю зерна на три доли воды. Прикинув на глаз, что примерно так и выходит, я сдвинул вбок крышку и засыпал ячмень в воду.

Пока варилась каша, успел ещё и ложку из куска ветки вырезать! Дома у меня получалось хорошо, даже мама хвалила.

На сей раз вышло так себе: не было подходящего инструмента, пришлось снова мучить кинжал-вакидзаси. Он мне ещё берёзу не простил, не говоря уже о купании в речке, поэтому сопротивлялся изо всех сил, выскакивал из руки и даже немного палец порезал. В конце концов я всё же его обуздал и вскоре держал в кулаке не то чтобы ложку, но вполне пригодное для черпания и хлебания орудие.

Каша вышла примерно как ложка: недоваренная (сил терпеть больше не было), но съедобная. Кое-как набив брюхо, я полез под лодку, снова позавидовав попугаю: тот спал не только сытым, но и сухим. Грохот дождя по крыше Капитану совершенно не мешал. Ничего, главное — «чудо-свеча» в ногах греет, скоро и на мне одежда просохнет…

***

…Снилось, что дождь сменился градом: по груди глухо застучали маленькие молоточки. Вслед за этим сознания достигли знакомые хриплые звуки и непривычный запах гари.

— Очнись, Капитан! — разобрал я среди потока слышанных вчера, но по-прежнему непонятных слов. Птица зарылась в складках одежды, норовя клювом добраться до кожи. Поняла, что не сможет, и переключилась на голую шею. Оказывается, попугаи очень больно кусаются…

Сон как рукой сняло. Ругаясь на чём свет стоит, я выбрался наружу. Капитан порхнул следом и принялся кружить над головой, оглашая окрестности своей тарабарщиной.

Дождь кончился, «чудская свеча» до сих пор горела, исправно нагревая казанок. С самыми мрачными предчувствиями я приподнял крышку и понял, что не ошибся. Эту чёрную корку, что вчера называлась кашей, не отчистить и за полдня!

«Не жили богато, не след и начинать!» С подарком господина Ивасаки придётся расстаться: времени на очистку нет, а тащить с собой воняющий горелым, закопчённый до неузнаваемости казанок глупо, да и незачем. Оставлю здесь, глядишь, кто и подберёт: вещь в хозяйстве нужная…

Себя я успокоил тем, что до сих пор как-то обходился без котелка. И вообще, нет худа без добра: идти будет легче. Ячмень пусть Капитан ест, а я обойдусь, не впервой. Места тут обжитые, три деревни позади остались, вон впереди ещё одна, надеюсь, не последняя. Буду у крестьян еду покупать: деньги имеются. Вот если троица снова в горы уйдёт, придется что-то придумывать: белок промышлять теперь как-то совестно. Ну да не пропаду: чай, не зима на дворе!

Снова ложиться не было смысла, тем более что начинало светать. Наскоро натерев больную ногу мазью (вчера совсем об этом забыл) и перевязав потуже ступню, я быстро собрался, залил очаг водой из реки и двинулся вдоль берега. Не оборачиваясь и ни о чём не жалея.

***

Капитан бодро летел впереди, время от времени делал круг над рекой и, возвращаясь обратно, раз за разом предлагал мне «очнуться» — словно сетовал на отсутствие у человека крыльев. Так продолжалось, пока мы не миновали лежавшую впереди деревню.

Уже совсем рассвело, во дворах начали появляться люди. Они были далеко, и попугай как ни в чём не бывало порхал в воздухе, но когда впереди показалась деревянная пристань, с которой несколько селян что-то грузили в лодку, вдруг круто развернулся, стрелой промчался назад и юркнул мне за спину.

— Как! Ламзак! — судя по тому, как задёргался мешок, птица пыталась забраться внутрь: пришлось остановиться и помочь.

Надо же, а спутник-то мой людей боится! Чего ж меня не испугался? Это ты, брат, ещё очков тёмных не видал. Вот сейчас глянь, страшно? Да шучу я, шучу. Коли хочется, сиди в мешке, только не вздумай орать, даже про сёгуна!

Не знаю, почувствовал ли Капитан мои мысли, но пернатый трусишка тут же перестал возиться и затаился. Вот и хорошо!

Пристань больше напоминала широкие мостки, с каких у нас бабы бельё полощут. Рядом покачивалась на воде лодка, куда четверо плохо одетых мужчин по доскам спускали очередную деревянную кадку, затянутую плотной тканью: две таких уже были погружены, и ещё одна ждала своей очереди. Судя по громкому кряхтению, селянам приходилось нелегко. Хорошо бы, как Тамаси, взять и незаметно подсесть к ним в лодку! Жаль, не умею…

— Доброе утро, уважаемые! — поздоровался я, подойдя ближе. — Далеко ли собираетесь?

Видимо, меня приметили ещё издали, потому что крестьяне молча закончили своё дело и лишь затем повернулись в мою сторону. Нехотя поклонились, и самый старший лениво обронил:

— Знамо куда: на рынок. Цукэмоно[2] торговать.

Обозначил что-то напоминающее полукивок-полупоклон, и тут же отвернулся, сделав остальным знак грузить последнюю кадку.

Вот те раз! Поговорили, называется. Ясно, что не в лес лодка пойдет! Впрочем, название места мне всё равно бы ничего не дало. Главное, мерцающие отпечатки тянулись вдоль берега насколько хватало глаз. Туда же текла и река, стало быть, нам с торговцем мочёностями было по пути.

Дождавшись, пока грузчики разделаются с тяжёлой кадкой, я вновь напомнил о себе:

— На рынок, значит… Мне как раз туда и нужно. Возьмёте попутчика, добрые люди?

Старший кивком головы отпустил двоих, и те, бросая на меня любопытные взгляды, покинули пристань. Ещё один, самый молодой и рослый из всех, остался в лодке и сейчас обвязывал кадки, толстой верёвкой крепя их к бортам.

— Мы бы с превеликой с радостью, но нам ещё моркву везти, — после недолгого раздумья ответил селянин. — Получается, нету места…

Я не поверил своим ушам. Похоже, в этой глуши самурайские одежды ничего не значат! Или дело в возрасте? Неужели, будь на моем месте сэнсэй, он услышал бы то же самое?

В подтверждение своих слов хозяин лодки выразительно шмыгнул носом и уставился куда-то за моё плечо. Там от ветхого сарая, стоящего неподалёку, уже спешили назад прежние двое: плечи мужчин поникли под тяжестью туго набитых соломенных мешков.

По три на брата… Прикинув, сколько места займут мешки, я убедился, что селянин не лжёт. Решение задачи пришло мгновенно. Его Милость гонцам на лисьей тропе по серебряной монете дал — а те ведь хорошо, если за неделю столько зарабатывали…

— Понимаю, уважаемый: товар должен продаваться. — как можно степеннее произнёс я. — Предлагаю начать новый день с выгодной сделки: восемь моммэ[3] серебром за мешок моркови вас устроят?

Крестьянин оторопел: на его широком обветренном лице попеременно отразились удивление, недоверие и ещё несколько не очень понятных чувств. Последним была задумчивость. Продавец мочёностей то ли боялся продешевить, то ли уже прикидывал, как потратит барыш. Ну, думай, думай... Я повернулся к шести мешкам, уже ступившим на пристань:

— Эй, добрые люди! Вы морковь в каком виде предпочитаете?

***

Счастливые обладатели морковного богатства ещё тащили мешок к деревне, а мы уже плыли по реке. Чем дальше, тем шире она становилась, пока, наконец, не превратилась в неспешно несущий свои воды величавый поток. Таким он, впрочем, только казался: судя по тому, что молодой лодочник и вставший на корму хозяин обходились лишь парой шестов, глубины реке очевидно не хватало.

Тяжело гружённая, наша посудина была медлительна под стать реке. Навстречу дул холодный ветер, никак не добавлявший скорости, однако крестьян это, похоже, не беспокоило. Одеты они были хоть и невзрачно, но теплее меня.

Я поплотнее запахнул края хаори, впервые пожалев об отсутствии воротника: не помогло. Пришлось встать и взгромоздить перед собой один из мешков с морковью в надежде хоть так защититься от ветра. Мешок оказался неожиданно тяжёлым, и я едва устоял на ногах.

— Сторожней, мил человек! — донеслось сзади. — Вывалишься, на себя пеняй!

Это были первые слова, произнесённые хозяином лодки с тех пор, как мы отчалили — болтливостью он явно не страдал.

— Шест сунем, а боле — ни-ни! — продолжил крестьянин. — В воду за тобой не полезем.

— А чего так? — обернулся я. — Простудиться боитесь или плавать не умеете?

— Не, к стуже мы привыкшие. Плавать могём, но не будем. Сюда аякаси[4] заплывают…

— Кто такие? — слово было совершенно незнакомым. — Каппы, что ли?

— Какое там! С этими-то мы в ладах: оне тут спокон веку живут. А те — заплывают!

— Откуда заплывают? — снова не понял я. — И кто это, вообще, как их там… окаси[5]?

— Эк у тя шутейно вышло! Окаси мы знаем — скусные… Сами дитятям с городу возим. Я тебе, мил человек, про аякаси толкую! Нежить, с моря сюда заплывает! Не слыхал, штоли-то?

— Не доводилось… Неужто досюда доплывает? Море-то далеко… — представление о том, куда забрёл, я имел весьма отдалённое.

— Далёко-недалёко, а заплывает! — нахмурился селянин. — Сосед о прошлом годе вот так же в реку свалился, еле спасся. Аякаси его ухватил, да не удержал. Так-то!

Торговец мочёностями сплюнул за борт и угрюмо опустил голову, как бы говоря, что ничего с такой напастью не поделать. Я покосился на спокойную, безмятежную воду и на всякий случай отодвинулся подальше от края лодки…

Что сейчас делает Капитан? За всё это время он ничем себя не выдал. Спит, наверное…

Мешок, стоявший в ногах, едва заметно дёрнулся: птица словно услышала мои мысли. Сиди, брат Капитан, не высовывайся: тут так зябко, что хоть самому в мешок полезай…

***

Незаметно навалилась странная, неожиданная дремота: то ли мерное покачивание лодки было тому причиной, то ли сказались усталость с недосыпом, но я вдруг перестал ощущать пронизывающий ветер, звуки плещущейся за бортом воды куда-то подевались, на сердце стало хорошо и покойно, а продрогшему телу — тепло и уютно. Как Капитану в мешке: тишь да гладь и божья благодать...

Благодать кончилась, не успев начаться: на смену ей пришли уже знакомые видения, да вдобавок ещё и с пояснениями. Догадаться, кто так щедро делится со мной своими мыслями, было несложно. Я попытался вступить в разговор, но Капитан меня не слышал:

— Странные красно-жёлтые горы!

(Горы как горы — обычная осень!)

— У здешних деревьев листья меняют цвет…

(Неужто в ваших краях по-другому?)

— Большая река — много влаги…

(Разве это много? Видать, совсем у вас с водой туго…)

— На берегу человеческое жильё! Там может быть еда!

(У тебя в мешке зерна — ешь не хочу!)

— Деревья! Плоды! Раньше я таких не видел: круглые, красные!

(Постой, уж больно мне этот сад знаком…)

— Нет! Вон там замер человек: он меня заметил!

(И огород с кагаси!)

— Человек — ненастоящий! Я долго за ним наблюдал: он стоит на месте и поворачивается только от сильного ветра.

(Да ты посмышлёнее наших чаек будешь!)

— Страшновато, но я всё же попробую… Плоды ничего, есть можно.

(Жаль, сейчас весна. Я бы тоже не отказался!)

— Ненастоящий человек сделан из жёлтой травы. Весь, даже голова! В ней я устроил гнездо: по ночам здесь холодно…

(Да что там чайки! Умище — как у вороны!)

— Гнездо тёплое, а в жёлтой траве полно еды! Обычно она летает и ползает, но сейчас спит. Не знаю, что с ней, но это удобно: еду не нужно ловить…

(Прости, жучки-паучки — это по твоей части. Хотя…)

***

Лодку сильно тряхнуло. Дремоту как ветром сдуло — сырой и промозглый, он, оказывается, и не думал прекращаться!

Проследив взглядом отплывающую от борта корягу, я посмотрел на берег. Унылая картина: камни до самой воды, кучи плавника… Вместо густо заросших сопок — покрытые редким лесом холмы. Сакур не видно, нет и признаков человеческого жилья. Смотреть не на что…

Вот уже второй раз Капитан делился со мной воспоминаниями. Образы стали менее обрывисты, но воспринимались по-прежнему странно: мысли птицы мешали сосредоточиться на увиденном. Я словно подглядывал в узкую щель, к тому же затянутую обрывками незримой паутины… Тем не менее, из этих отрывков начала складываться связная картина!

«Рыжеволосые» европейцы. Они привезли попугая из далёкой жаркой страны, где всегда лето. Каким-то образом птица сумела вырваться, обнаружила заброшенный огород, где и перезимовала. Загадкой оставались её познания в японском языке: объяснения весьма необычному набору слов, которыми пользовался попугай, у меня не было.

Мешок снова задрожал. Я успокаивающе погладил рукой грубую ткань, мысленно призывая Капитана потерпеть. Знать бы, сколько нам ещё плыть!

Радовало одно: по реке мы двигались гораздо быстрее идущего по берегу человека. Значит, расстояние между мной и троицей злоумышленников постепенно сокращается. Надеюсь, я настигну их раньше, чем они доберутся до цели…

...Окрестность вокруг изменилась: снова появились поля, вдали виднелись крестьянские хижины. Ничего особенного — неказистая сельская жизнь. Вместе с тем не хватало чего-то ещё, очень важного…

Следы меча! Мерцающие отпечатки исчезли! Где? Когда?

— Эй! — окликнул я хозяина лодки. — Мне нужно сойти!

— Ты же, мил человек, вроде как на рынок собирался? — последовал неспешный ответ. — Так скоро уже. Не боись, дальше города не проедем…

— Я передумал. Остановите лодку!

— Куда ж ты пойдёшь? Дорога тут одна, и та позади осталась…

— Да какое вам дело? — едва не закричал я. — Деньги уплачены! Причаливайте скорее!

— Как знаешь, наше дело маленькое. Слышишь, Маса: господину самураю приспичило…

Лодка ткнулась носом в берег, и я выпрыгнул из неё, будто ошпаренный. Мешок ударился о борт, изнутри послышалось сдавленное «как». Прости, Капитан!

То, что крестьяне могли услышать говорящую птицу, меня уже не беспокоило: скорее назад, искать, где проклятая троица свернула с пути!

***

…Не помню, сколько я бежал по берегу, позабыв о всякой осторожности. Ноги жили своей жизнью: перескакивая с камня на камень, они несли меня назад — туда, где проходила единственная, по словам лодочника, дорога. Время от времени за спиной раздавался возмущённый клёкот, но приходилось спешить: с каждым мгновением похитители уходили всё дальше. Лишь когда из мешка донёсся сдавленный писк, я остановился, развязал тесёмку и выпустил Капитана. Помятая птица выскочила наружу, взъерошила яркие перья и разразилась хриплым потоком непонятных слов.

Не обращая внимания на жалобы спутника, я осмотрелся по сторонам и похолодел от нехорошего предчувствия. Дороги по-прежнему не наблюдалось, но главным было не это. Меня высадили не на том берегу!

***

Примечания:

[1] Чудь — древнерусское название ряда финно-угорских и прибалтийских племён и народностей.

[2] Цукэмо́но (яп. «маринованное») — общее название мочёных и солёных овощей (репа, редька, огурцы, китайская капуста, дайко́н и т.п.), используемых в качестве приправ и закусок.

[3] Серебряная монета «тёги́н» весила ровно 8 моммэ́ (30 граммов) и разменивалась на 600 медных «монов».

[4] Аяка́си — собирательное название нежити, водящейся в море. На западе Японии считается, что это призраки утонувших рыбаков и моряков, охотящиеся за неосторожными людьми в надежде пополнить свои ряды.

[5] Ока́си — общий термин, обозначающий традиционные японские сладости и десерты.

Глава 12. По воде аки посуху

3-й день 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Река Кусида.

Дорога обнаружилась там, где река делала крутой поворот, огибая холм, на вершине которого краснели большие ворота-тории[1]. От них тянулась широкая тропа, хорошо видная с этого берега: по ней в обе стороны не спеша двигались люди в походных одеждах. Внизу тропа выходила на большак[2], впрочем, тут же и обрывающийся, отчего на берегу собралась целая толпа. Продолжение дороги имелось, но уже на другой стороне реки — именно сюда мы с Капитаном и прибыли. Я пришёл, вернее, прибежал на своих двоих, а мой пернатый товарищ преспокойно долетел. Сейчас он маленькой точкой парил над тем местом, где вопреки здравому смыслу отсутствовал мост.

Присутствие многих десятков людей, скопившихся на противоположных берегах, попугая на сей раз не смутило. Наверное, утром он опасался ещё не разошедшихся туч, с которых вот-вот могла вновь хлынуть вода, потому и летел низко над берегом — так, чтобы в любой миг успеть спрятаться у меня под шляпой. Сейчас же небо было чистым, вовсю сияло восходящее солнце, и птице казалось, что в его лучах, да ещё и в вышине, ей ничто не угрожает…

Неожиданное зрелище столпившихся на обоих берегах паломников — судя по всему, это были именно они — настолько удивило меня, что на время я даже позабыл о Капитане. Оно и понятно: шли себе люди, а дорога раз — и кончилась! И как переправляться через широкую реку, неизвестно. Тут поневоле растеряешься…

Впрочем, подойдя ближе, я понял, что ошибался. Назвать этих людей растерянными было невозможно: отсутствие моста очевидно не было неожиданностью ни для тех, кто уже был на берегу, ни для тех, кто время от времени сюда подходил.

Здесь царил строгий порядок! Все терпеливо ожидали своей очереди. Очереди на переправу, причём речь шла не о месте в лодке или на плоту — ничего подобного не наблюдалось — а о том, как скоро дюжина мужиков перенесут на тот берег очередных путников и вернутся назад с теми, кто направлялся в противоположную сторону.

О чём-то подобном я слышал: сэнсэй как-то упоминал, что во многих местах вокруг Эдо разрушены мосты, и их запрещено восстанавливать, а тем паче строить новые. Там даже местным нельзя пользоваться лодками, а путников переносят на себе особо обученные люди! Делается это для того, чтобы в случае новой войны затруднить неприятелю продвижение к сёгунской столице. Но то Эдо, а почему нет моста здесь?

С этим вопросом я подошёл к двум паломникам, устроившимся на обочине под разлапистой сосной.

— Да уж, незадача! Сами в растерянности. — ответил первый, лет тридцати, рано начавший лысеть, и повернулся к напарнику. — Говорил тебе, поспешать надо. Нет, заладил: Тоба да Тоба[3]!

— Неделю назад в Дзингу[4] шли, был мост, господин самурай, — заверил меня второй, на вид почти ещё юноша. — Теперь уж нет. Припозднились мы обратно, но сами посудите: как можно мимо проходить и на ама не взглянуть? А какая там рыба вкусная! А креветки — в сяку длиной[5]?

— Сколько? — не удержался я, представив эдакое чудище, но тут же напустил на себя строгий вид. — Не морочьте мне голову! «Амы» какие-то… Скажите лучше, куда мост делся?

— Не иначе как паводком смыло, господин! Совсем ветхий был. — откликнулся первый и снова покосился на товарища. — А «амы» — это морские девы. Уж больно кое-кому хотелось узнать, правда ли они свистят…[6]

— Сам-то чем лучше? — принялся защищаться второй. — Я, господин, только свист слушал. Бесплатно. А товарищ мой хотел лодку нанять, аж за двести монов! Чтобы амы ему туда со дна моря ракушки с водорослями таскали…

Стало ясно, что от этих двоих больше ничего не добиться. Узнать поподробнее о свистящих морских девах, было, конечно, любопытно: ручные звери всегда в диковинку. Помнится, казаки выдрёнка приручили, тоже из реки камушки доставал — вот потеха была! Но сейчас не время для праздных разговоров… Я отошёл в сторону и принялся наблюдать за происходящим.

На берегу скопилось под сотню человек, мужчины и женщины всех возрастов, только детей не было видно. Время от времени кого-то вызывал, сверяясь со списком, тощий дед важного вида, восседающий на маленькой скамеечке. Рядом торчал столб с прибитой поверх дощечкой. Надпись на ней гласила: «Переправа». То же самое было написано на грязноватом сером полотнище, которое старик накинул поверх одежды. Услышав свои имена, люди вставали и спускались к реке, где их принимали крепкие мужчины в одних набедренных повязках, чьи поджарые жилистые тела говорили о привычке к самому тяжёлому труду. Господин Ивасаки, большой любитель ледяных струй, здесь годился бы только в ученики: на лицах этих чудо-носчиков, без устали сновавших в холодной воде, не было и следа усталости! Подобной закалкой обладал разве что пресловутый Монгаку — три недели под зимним водопадом не шутка. Только тот сам по себе закалялся, а здешние крестьяне — с тяжкой ношей!

Ноша имела вид дощатых щитов вроде помостов, прикреплённых к паре длинных шестов. На один такой усаживалось сразу по четыре человека, и столько же носильщиков перетаскивали помост на другой берег. Брели медленно, стараясь никого не замочить, щиты несли на плечах, а сами шли по грудь в холодной воде! И никакой передышки — берег левый, берег правый, четверых туда, четверых обратно…

Подойдя к столбу с вывеской, я попросил старого распорядителя внести в список и моё имя. Тот извлёк откуда-то ятатэ, походную кисть с чернильницей наподобие той, что была у Годзаэмона, и окинул меня взглядом:

— Человек князя Янагисавы? По службе или в частном порядке?

Проявив похвальную осведомлённость, старик, однако, и не думал проявлять уважения. Собственно, никто из присутствовавших на берегу ни разу не то что не поклонился, но даже не кивнул. Вспомнились давешние лодочники. Мал я, видать, для таких почестей…

И всё же вопрос обнадёживал. Может быть, удастся переправиться без очереди?

— По службе! — выпалил я. — Личное распоряжение Его Милости князя Янагисава!

— Позвольте взглянуть на ваши бумаги? — ответ озадачил.

— Вот, пожалуйста! — я вытащил из-за пазухи пропуск.

— Вы не на заставе, господин! — старик не удостоил дощечку даже взглядом. — Сопроводительное письмо, приказ, наказ, указ, распоряжение, поручительство: служебная бумага имеется?

— Видите ли, у меня такое дело… — начал я, но был строго одёрнут:

— Личное? Тогда пожалуйте в очередь. Назовите ваше имя и уплатите сбор!

Ох, рано я обрадовался! Это ж сколько ждать? Часа два, не меньше…

— Простите, но может всё же… — я думал не столько о деньгах, сколько о времени, которое придётся потратить в ожидании, пока не назовут моё имя. — В порядке исключения? Насчёт сбора…

— Восемьдесят монов: на столбе ясно указано. — перебил нетерпеливо старик. — Видите, как вода после дождя поднялась? Решайте скорее, не задерживайте остальных!

— …никаких вопросов! — закончил я совсем уже невпопад.

Тем временем меня незаметно оттеснили в сторону: пока я пытался договориться, подошли ещё люди. Увидев, сколько их, я совсем растерялся. Целая ватага, человек десять! Распорядитель выждал пару мгновений, неопределённо хмыкнул и знаком подозвал их к себе. Паломники гурьбой окружили старика и принялись называть свои имена. Кто-то уже совал деньги, взамен получая бумажку с печатью — распорядитель доставал их из небольшого ящика, стоявшего в ногах, туда же со звоном сыпались монеты. Под эти звуки проклятая троица уходила всё дальше и дальше. Может, плюнуть на всё, раздеться и перейти реку вброд? Носильщикам вода по грудь, значит, мне по горло будет…

— Самостоятельно переправляться запрещено, господин! — человек за спиной, похоже, умел читать мысли. Голос показался знакомым. — Видите, на столбе написано?

И этот про столб! Я недовольно обернулся: прямо на меня смотрел, улыбаясь, один из недавних собеседников.

— Вы бы очки сняли, господин: как в таких читать? — любитель «морских дев» указал на дощечку с надписью «Переправа». — Вот тут, внизу…

Действительно, скромное объявление в две строки извещало о том, что собранные деньги пойдут на строительство нового моста. В связи с этим всем предписывалось пользоваться услугами переправы, нарушителям же грозило наказание в виде тысячи монов и трёх суток работ!

— Умная у нас власть, — вполголоса добавил юноша. — иначе бы народ речку на своих двоих переходил, бесплатно. А так — и казне пополнение, и местным заработок…

— А что же делать тем, у кого денег не хватает? — пробормотал я, ошалев от мудрости властей. — Или вовсе отсутствуют?

— Господин поиздержался в дороге? — послышался в ответ вежливый шёпот. — Можно что-нибудь продать. Ну, или с ковшиком денёк посидеть. К тому времени дешевле будет.

— С каким ковшиком? Что будет дешевле? — изумился я.

— Тем, у кого ковшик в руке, подают! Вон трое на обочине сидят: сразу видно, бедолаг либо ограбили, либо обокрали. Я каждому по мону дал, товарищ мой тоже — в дороге всякое бывает. И другие подавали, богоугодное ведь дело. Глядишь, до завтра по сорок монов скопят, на том берегу продолжат, понемногу и до дома доберутся…

— Так завтра переправа подешевеет, потому что вода спадёт? — догадался я.

— Ну да, вон же на столбе написано! — шёпот стал ещё тише: человеку явно не хотелось меня смущать.

Чудесный столб весь был покрыт зарубками. Верхняя находилась на уровне моего носа, а рядом красовалась криво выведенная цифра «80». В самом низу виднелась другая — «20»… Двадцать монов?

— Это что же получается, воды по щиколотку, и всё одно плати? — рассердился я.

— Именно так, господин, а коли река вовсе обмелеет, тогда десять возьмут. Или пять.

— Так зачем тогда носильщики? Люди и сами пройдут…

— Самим нельзя. По бумагам здесь платный мост, а пока его нет — переправа. Тоже платная: есть вода, нет воды — неважно.

— И что, все слушаются? — не поверил я.

— Конечно, это ведь закон. Если не соблюдать, накажут. Вон и стража бдит…

На берегу и вправду скучали двое с копьями — то ли самураи, то ли нет, отсюда не разглядеть. Как же так? Ведь Обезьяний мост бесплатный был! И прочие тоже. Или не для всех? Ну и страна!

— Сейчас паломников мало, а через пару месяцев тысячи по две в день проходить будет! — продолжил юноша. — К тому времени мост, конечно, восстановят, но всё равно двадцать монов вынь да положь. Это всё местный даймё придумал: имеет право. Вот и сидят люди с ковшиками — а куда деваться?

Да уж, здешний князь — голова. Две тысячи человек по двадцать монов, десять рё получается. В день! Хорош прибыток, ничего не скажешь…

Я готов был отдать все свои деньги, лишь бы поскорее перебраться на тот берег, но по всему выходило, что придётся ждать.

Взгляд скользнул по столбу с расценками, старику-распорядителю, пробежал по спящим, жующим, читающим, беседующим людям, их менее удачливым соотечественникам, смиренно сидевшим на обочине с ковшиками в руках (самые обычные, в каждом храме такие у входа), задержался на реке, по которой переправлялись очередные счастливчики, и остановился на противоположном берегу.

Там, на первый взгляд, происходило то же самое. Всё, да не всё: сейчас, когда солнце поднялось выше и не так сильно било в глаза, я отчётливо разглядел следы меча! Слабо мерцая, они тянулись вдоль противоположного берега — оттуда, откуда я приплыл в крестьянской лодке, сворачивали налево и терялись там среди толпы паломников, запрудивших всю дорогу: в святилище Дзингу направлялись всё новые и новые люди!

Меня словно громом поразило — торчу тут уже битый час, не зная, что предпринять, а злоумышленники уходят! Уходят всё дальше — и ведь совсем уйдут, если только не произойдёт чудо! В отчаянии я мысленно воззвал ко всем известным и неизвестным богам, японским и заморским, родным и чужим, прося об одном: помочь мне как можно быстрее перебраться через эту чёртову реку!

***

— А ну, расступись! — раздалось откуда-то сверху. — Именем дома Токугава!

В следующий миг в мои волосы вонзились острые когти. Над головой зашуршали крылья, и воздух прорезал истошный хриплый вопль:

— Все к обочине! Уступи дорогу! Сёгуну долгие лета!

Седой распорядитель задрал голову и выпучил глаза. Попытался встать, но не удержался и опрокинулся вместе со скамейкой назад. Ящик с деньгами упал на бок: монеты, весело звеня, запрыгали по прибрежным камням. Оба стражника вскинулись со своих мест, как ужаленные.

Ну, Капитан, удружил! Сейчас меня схватят — и прощай, драгоценный меч! Нужно убегать — и поскорее: найду укромное место и переплыву проклятую реку! Глупец, что я вообще здесь забыл?

Быстрее соображай, глупая башка! Я лихорадочно озирался по сторонам, не зная, в какую сторону кинуться. Мгновения таяли, но сосредоточиться мешал Капитан. Вцепившись в пучок волос на макушке, птица моталась из стороны в сторону и продолжала орать «Дорогу!» и «Именем!», не забывая время от времени славить сёгуна.

Но что это? Вокруг множество людей, но все они застыли в глубоком поклоне. Стражники почти рядом. А, была не была!

— Именем бакуфу! Срочное донесение! — завопил я во всю глотку, обмирая от собственной наглости. — Все препятствующие понесут наказание!

Перед глазами мелькнули одежды с незнакомым гербом и тут же исчезли из виду: оба самурая припали на колено и склонили головы. Я не успел ничего сообразить, как крепкие руки подхватили меня снизу, подняли и потащили к реке! Вот тебе и авось… Просто искупают или топить решили?

Два резких окрика мгновенно пробили брешь в толпе, стоящей на берегу. Носильщики, уже ступившие в воду, встали, как вкопанные. Помост на их плечах опустел во мгновение ока, и я не успел заметить, как занял освободившееся место. Одна пара самурайских рук пробежалась по моей одежде, разгоняя складки. Другая ласково подложила невесть откуда взявшуюся подушку!

***

Полностью оправиться от изумления я смог только к середине реки. Если высшие силы решили мне помочь, то орудием своего промысла они очевидно выбрали Капитана. Впрочем, сам он, похоже, был иного мнения. Важно расхаживая по дощатому краю, птица время от времени оглядывалась на меня, топорщила хохолок и надменно отворачивалась. При этом я готов был поклясться, что её глаза-бусинки лучились самодовольством!

Меня несли, будто величайшую драгоценность. Нет, не так: я словно плыл по воздуху — ни тряски, ни дрожи… Две головы, перетянутые белыми полотенцами смотрели вперёд, но я кожей чувствовал исходящее от них удивление вперемешку с любопытством. Затылок сверлили взгляды носильщиков, шедших сзади. Сидеть так было неуютно, я поёрзал на подушке и решил поговорить с отважными людьми.

— Дяденьки, а вы аякаси вовсе не боитесь? — этот вопрос беспокоил меня с самого утра. — Говорят, они сюда с моря заплывают…

Щит подо мной затрясся мелкой дрожью: похоже, труженики переправы развеселились. Кто-то сзади громко воскликнул:

— Не волнуйтесь, господин! Мы их насмерть затоптали!

Помост опять задребезжал, и другой голос добавил:

— Остальные и близко не подплывают, боятся: всё дно в дохлых аякаси!

Тут уж не выдержали все четверо. Напуганный громким хохотом, Капитан возмущённо заклекотал, взмыл в воздух и устремился было вперёд, но, увидев людей на берегу, тут же передумал и вернулся обратно. Садиться на трясущийся от смеха щит он побоялся, вместо этого заняв прежнее место — у меня на макушке!

Впрочем, больше никто не шутил: вскоре мы достигли берега, помост был бережно опущен на землю, и я шагнул с него в проход, образованный склонившимися в поклоне людьми. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь редкими всплесками за спиной. Меня не оставляло ощущение чуда: только что я готов был кинуться в реку, и вот уже пересёк её, даже не замочив ног. «По воде аки посуху!» — откуда эти слова?

…Передние носильщики попятились, чтобы уступить дорогу. Бросились в глаза странные знаки на их набедренных повязках. Пятиконечная звезда и то ли сетка, то ли решётка, повторяясь, обвивали мокрую белую ткань… Что бы это значило?

Сэма́н-дома́н[7]

Спросить, однако, не вышло: все четверо уже стояли на коленях, низко опустив головы. От былого веселья не осталось и следа: недавние балагуры словно слились с остальной толпой, выражавшей то ли почтение, то ли благоговение, то ли всё сразу.

Капитан молчал — похоже, он и сам не ожидал подобной встречи. Краем глаза я видел, что по мере того, как мы с ним проходим дальше, люди за спиной распрямляют спины. С берега уже начали доноситься чьи-то тихие голоса, а впереди тянулись вереницей опущенные шеи, голые и волосатые макушки, платки, полотенца, чуть ниже — ряды соломенных шляп, прижатых к коленям. И — долгожданные мерцающие отпечатки: я снова вышел на след!

***

Примечания:

[1] То́рии (яп. «птичье место», «насест») — отличительный признак синтоистских святилищ, П-образные ворота без створок, обычно алого цвета. Название связано с мифом о том, как солнечная богиня Аматэра́су в гневе укрылась от всех в пещере, после чего наступила вечная ночь. Когда же богиня вышла из убежища, поблизости прокукарекал петух, провозгласив таким образом, что над миром вновь взошло Солнце.

[2] Так в старину называли широкие, наезженные дороги.

[3] То́ба — город-порт в одноимённом княжестве (ха́не) на восточном побережье полуострова Ки́и, неподалёку от святилища Исэ́. В настоящее время входит в состав префектуры Ми́э.

[4] Главное и древнейшее (основано в IV веке до н.э.) святилище Японии, Исэ́-Дзи́нгу (официально просто Дзи́нгу) с момента основания является главным объектом паломничества.

[5] Говорящий имеет в виду лангустов (яп. исэ́-э́би, буквально «креветки из Исэ́»). Ся́ку — японская мера длины (30,3 см).

[6] А́ма (яп. «морской человек») — одно из названий японских ныряльщиков, добывавших со дна водоросли, осьминогов, съедобных моллюсков, а также жемчуг. Их профессия издавна была окружена слухами и суевериями. В То́ба этим традиционно занимались женщины, причём молва наделяла их необыкновенной красотой. Пресловутый свист — часть особой дыхательной техники ама.

[7] Сэма́н-дома́н, сокращённо «сэмэ́» -- двойной графический оберег, традиционно использовавшийся для защиты от водных духов и чудовищ японскими рыбаками и ныряльщиками. Со второй половины X века пентаграмма ассоциировалась со знаменитым магом и астрологом А́бэ Сэймэ́ем, а решётка считалась символом его конкурента А́сии Дома́на.

Глава 13. Двое из ларца

3-й день 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Тракт Исэдзи[1].

Ехать в каго — одно удовольствие! Особенно если нет дождя. Но ещё лучше не просто ехать, а нестись во весь опор, когда в лицо бьёт тёплый ветер, по сторонам мелькают деревья, и ты даже не успеваешь разглядеть лица встречных путников — так быстро они исчезают позади!

Устав от ряби в глазах, я опустил занавеску и мысленно поблагодарил Куро и Дзюро, братьев-носильщиков, работавших на этой дороге.

Встреча с ними произошла случайно: оба стояли в самом конце и оказались единственными в толпе, кто не склонил передо мной головы. Две пары глаз, с любопытством смотревших на Капитана, и отсутствие шляп в руках заставили внимательнее присмотреться к этой паре. Шляп, впрочем, не было и на головах: макушку Куро украшала красная, а Дзюро — синяя повязка, причём на обеих были вышиты имена. Прочитав их, я так удивился, что запнулся на ровном месте! Стоял и пялился на эти повязки — куда только подевалась воспитанность? Никакого достоинства…

Девятый и Десятый Сын[2] — вот что это значило! Многодетные семьи у нас в племени имелись, но чтобы десяток одних только сыновей — такого я даже представить не мог. При этом передо мной стояли совсем молодые парни, явно моложе Годзаэмона.

Внутри заскреблась зависть. Подумать только: у каждого по девять братьев! Неужто такое бывает? Или же имена этим двоим давали с каким-то непонятным умыслом? Иного объяснения я придумать не мог, просто стоял и продолжал таращиться на необычные повязки.

Братья сначала смущённо улыбались, несколько раз переглянулись, и в конце концов не выдержали, одновременно прыснув со смеха.

— Простите, господин самурай! — тут же извинился Куро, фыркнув в рукав. — Это не из-за вас…

— Птичка ваша больно смешная, — поддержал Дзюро. — Экие коленца выкидывает!

— Вы бы её как-то утихомирили, — Куро уже еле сдерживался. — А то я сейчас в голос захохочу: неудобно может получиться…

Не знаю, что там вытворял Капитан, но в следующий миг пернатый весельчак с воплем «а ну, расступись!» сорвался с места, пронёсся между оторопевшими братьями и исчез из виду.

Куро с Дзюро запоздало расступились, но попугая уже и след простыл. Зато за их спинами я увидел стоящий на земле каго! И не какое-то там сиденьице на верёвках, а настоящий домик с крышей — почти как норимоно, только попроще и не лакированный.

Капитан обнаружился внутри: птица возлежала на набитом травой мешке, всем своим видом показывая, что устала скакать, летать, орать и вообще что-либо делать. Вылезать лентяй наотрез отказался, так что пришлось нанимать братьев до ближайшего города, каковым оказался Сэки-дзюку[3]. Расстояние в пять ри они обещали покрыть самое большее за три часа.

***

Двигаясь быстрым шагом, Куро и Дзюро, вопреки моим ожиданиям, не молчали. То ли я был слишком лёгкой ношей, то ли братья привыкли разговаривать на ходу, но болтали они без умолку.

Первым делом мне ответили на нескромный вопрос об именах, вышитых на повязках. Я грешным делом думал, что у главы семейства несколько жён, исправно рожающих сыновей — слышал, такое в Японии не редкость[4] — но действительность оказалась куда сложнее.

— Так-то я первый сын, — объяснил Куро. — А Дзюро, значит, второй. Единокровные мы, только родились поздновато.

— Как же так? — не понял я. — Отчего же тогда вы не Итиро с Дзиро[5]?

— До нас в семье уже восемь детей было! — откликнулся Дзюро. — Не считая девчонок…

— Истинная правда, господин самурай! — донеслось спереди. — Причём двое Итиро и столько же Дзиро!

— Это что, загадка такая? — я ничего не понимал. — Или родитель ваш пошутить решил?

— Да какая там загадка! Все, кроме нас приёмные!

Ничего смешного в том, что я услышал, не было. Оказывается, отец Куро и Дзюро разом лишился троих старших братьев: моряки на одном корабле, они сгинули где-то по пути в Эдо.

— Вот так и вышло, что отцу пришлось вдов с детишками в свою семью взять. Восемь мальчишек и ни одной девчонки! — продолжил Куро. — Все совсем малые были, поэтому к новым именам быстро привыкли. А своих у него только две девчонки тогда было. Старшие сестры наши, стало быть…

— Получается, и Сабуро у вас имеется? — догадка была простой, но поразила меня до глубины души.

— Есть, господин. А также Сиро, Горо, Рокуро, Ситиро, Хатиро[6]. Ну а потом и мы на свет появились. — подтвердил Дзюро. — Самому старшему двадцать пять, а мне вот только девятнадцать стукнуло…

Братья продолжали ещё что-то говорить, но слова вдруг потеряли смысл, слившись в сплошной гул. Прошлое словно не хотело меня отпускать: я вспомнил деда и моряков с «Нисики-мару». Для всех они исчезли без следа — просто однажды не вернулись домой. Их забрало море. Поглотила пучина. И это не редкость: сэнсэй говорил, что за один лишь год пропало девять кораблей! А сколько гибнет рыбаков? Моему деду сказочно повезло: он не только выжил, но и сумел продолжить свой род. Пусть на чужбине, пусть одной только дочкой, но без неё не было бы и меня! Душу деда я упокоил, но его люди… Всё ли было сделано правильно? Сообщили ли монахи из Окуноина родным несчастных? Что, если настоятель обманул сэнсэя, никакой службы не провёл, поминальные дощечки, дедом сбережённые, валяются где-то ненужным хламом или вообще уничтожены?

В груди шевельнулось уже подзабытое чувство. Это печаль-тоска возвращается, не желает отпускать… Скорее бы нагнать злодеев, вернуть похищенное, да убедиться, виновен ли отец Гоген, или же кто за его спиной тёмное дело провернул! Тогда и с моряками всё прояснится…

Аякаси! Те, что в здешние реки заплывают: уж не морские ли то призраки-фунаюрэи[7]? Сомнения множились, на сердце совсем по-хозяйски принялась обустраиваться тоска-кручина. Усилием воли удалось загнать её подальше: вроде бы отлегло, но я понимал, что это ненадолго…

***

Чтобы как-то отвлечься от бесплодных метаний души, я вернулся к беседе с носильщиками. Поговорили о том, о сём. Тут и привал подоспел: с самого начала меня предупредили, что останавливаться будем через каждый ри, то есть три с половиной версты…

Узнав, что я впервые еду в каго, братья принялись наперебой рассказывать о своём ремесле, причём о многих вещах я даже не подозревал!

Оказывается, простым людям разрешили ездить в каго лишь тридцать лет назад, а до этого по дорогам ходили пешком.[8] Самураи, если у кого лошадь была, ездили верхом, а знать предпочитала роскошные норимоно. Всем остальным ничего, кроме собственных ног, не полагалось, будь ты дважды хромой. Для меня, не представлявшего жизни без собачьих упряжек, услышанное было сродни каким-то сказкам.

Зато сейчас, по словам братьев, на дорогах раздолье: езди — не хочу, только деньги плати! Однако есть кое-какие тонкости. Каго существует много, и для разных людей они разные. Одними могут пользоваться исключительно высокие чины. Другими — священники. В городах и больших сёлах есть особые дворы, где нанимают носильщиков под стать положению. Даже обычные каго отличаются: для богатых подороже, для бедных подешевле. Есть и вовсе бесплатные — «цыпочкина корзинка» называются. Только не приведи Господь в таком прокатиться: в этих «корзинках» приговорённых переносят. В один конец, из тюрьмы прямиком на плаху! Однако такой чести ещё удостоиться нужно: преступники из простонародья своим ходом на казнь идут…[9]

В повседневной же жизни люди пользуются «четырьмя дланями»[10]. Название, как пояснил Дзюро, происходит от того, что в четыре руки, то есть всего двоим, нести удобно. Куро с братом согласился, добавив, что так они сами считают, а вообще-то «длани» — это бамбуковые жерди, из которых такие каго делают: две спереди с коромысла свисают, две сзади, на них всё и держится. «Всё» — это плетёные из того же бамбука-такэ крыша с полом и занавески со всех сторон. Весит такой каго всего ничего, оттого и большинству, что называется, «по карману». Это если по-русски: никаких карманов в японской одежде не предусмотрено…

Что касается цены, то она договорная: зависит от расстояния, а ещё от веса нанимателя.

— Везли мы как-то одного купца. — поделился Куро. — Еле дотащили толстопузого!

— В Дзингу направлялся — не иначе, грехи торговые замаливать. — подхватил Дзюро. — Сговорились на двести монов за ри, доставили вовремя…

— Тут он давай артачиться, — зло бросил младший. — Дескать, плохо несли: его, видите ли, укачало!

— Прилюдно нас отчитывал, бессовестный! — продолжил Дзюро. — Это нас качало! От усталости: в нём весу шестьдесят канов[11] было, не меньше…

— А потом вдвое меньше заплатил, гад! — пожаловался Куро. — Сказал, что в столице его в лаковом норимоно за сотню носили!

С меня братья запросили пятьсот монов, то есть по сто за один ри. Сказали, что это недорого, вперёд денег не просили. Выбирать не приходилось: других носильщиков не было, да и настоящих цен я не знал.

С одной стороны, пятьсот монет вроде немало: старик, что блох у Торы выводил, брал за услугу всего шесть — столько чашка лапши стоит. Но вот сэнсэй, когда на рынке вяленую чавычу покупал, заплатил за связку из дюжины тонких полос — на них от силы одна спинка ушла — целых триста монов! Сейчас, чтобы догнать проклятую троицу, я отдал бы сто таких связок. Или даже тысячу! Да что там — вообще бы больше рыбы в рот не брал, ей-ей! В общем, торговаться я не стал.

***

Видимо, само Провидение послало мне этих людей: прямо как в той сказке — двое из ларца! После короткого отдыха братья рванули вперёд так бодро, что аж голова закружилась!

Куро, как и раньше, шёл первым, Дзюро вторым. Коромысло на правом плече, в левой руке у каждого особая палка. На вопрос «зачем» было сказано, что она «дыхательная»… Никто, правда, в них не дышал, а вот сохранять равновесие эти палки точно помогали![12]

— Самые честные заказчики, господин, это самураи! — это Дзюро голос подал. — Никогда не обманут!

— Слово воина — закон! — согласился Куро. — Не то, что паломники! Те через одного прижимистые. А самые жадные, конечно, торгаши…

Я молча гладил Капитана, пристроившегося у меня на коленях, и думал о своём. Носильщиков слушал вполуха, да они, похоже, и не нуждались в собеседнике. Обсуждая вслух то, что их волновало, Куро с Дзюро просто изливали душу.

Перемыв косточки скупым представителям торгового сословия, братья вернулись к паломникам. Выяснилось, что последние торгуются отчаянно, особенно крестьяне. Это оттого, что на богомолье их отправляют всей деревней, деньги собирают вскладчину, и молиться им приходится за всех односельчан, вместе и по отдельности. Возвращаются с толстыми книжицами, где на каждой странице указано, где, когда, за кого именно и по какому поводу была вознесена молитва. Дабы никто не усомнился в подлинности, сведения эти скреплены печатями и подписями: вернувшись домой, паломники разбирают книжицы на отдельные бумаги и раздают всем поимённо. Особенно ценятся свидетельства из святилища Дзингу, самого главного в стране. Их хранят всю жизнь и даже передают по наследству, почитая за святыни…[13]

Тут братья вновь вернулись к вопросам оплаты, заверив меня, что, хотя по честности самураям равных нет, иметь дело с лицами духовного звания тоже приятно.

— Священники, господин, всегда исправно рассчитываются. — радостно сообщил Дзюро. — К тому же чудесная благодать от них исходит!

— Речи умные ведут, — поддакнул Куро. — Душеспасительные! Не далее как вчера одного такого несли: у самого нога болит, а он за нас волнуется!

— Беспокоился, не злоупотребляем ли вином, исправно ли храмы посещаем. — донеслось сзади. — Советовал гору Коя посетить, духом Великого Учителя проникнуться. Жизнь, сказал, сразу станет легче и понятнее. Мы бы и рады, да где же время найти?

— Каждая лягушка свой пруд хвалит! — раздалось спереди. — Они сами оттуда, все трое. Коя-сан — место большой силы, кто же спорит, да только благодатнее Исэ во всей стране ничего нет!

— Верно, брат Куро: пока мост был цел, мы в Дзингу едва не каждый день хаживали!

— Вот-вот, причём нам за это ещё и платили. Ничего, скоро новый мост поставят, продолжим. Со всем усердием!

Трое с горы Коя? Я насторожился: не о моей ли троице речь? Расспросил братьев поподробнее и обрадовался! Было от чего…

Пожилой монах и два юных послушника, все в походной одежде. Явились с реки и сразу давай искать носильщиков: старший где-то на берегу подвернул ногу. На мою удачу, выбор пал на Куро с Дзюро, как на самых молодых: уже вечерело, а путникам нужно было срочно попасть в Сэки-дзюку…

— Еле-еле успели — стража уже рогатки выставила, однако этих троих пропустили.[14] Бумаги у них убедительные были: начальник лично до гостиницы сопроводил! — похвастался Дзюро. — Нас-то потом обратно выпроводили, ну да это не впервой. Главное, монахи рассчитались, ещё и сверху накинули. Всё честь по чести!

— А вам они зачем, господин? — полюбопытствовал Куро. — Если по делу, то мы и гостиницу покажем. Только вряд ли монахи там задержались, уж больно спешили.

— Очень даже по делу… Разминулись мы, — мне даже врать не пришлось. — Знаете, что? А давайте-ка прибавим ходу? Глядишь, и нагоню старых знакомых! Насчёт денег не беспокойтесь: не обижу…

Носильщики дружно захлопнули рты, и с быстрого шага перешли на бег так, что у меня зарябило в глазах! Немного пообвыкнув, я решил заняться своими делами: Капитан давно уже намекал, что не прочь подкрепиться…

***

…От пригоршни ячменя оставалось одно, последнее зерно, но попугай не спешил. Он принялся гонять его лапами по мешку, служившему нам сиденьем, ловко останавливая у самого края, где подкидывал вверх, ловил клювом, клал на середину и начинал всё сначала. Время от времени птица поднимала голову и строго глядела на меня, словно проверяла, на месте ли единственный зритель…

Любое занятие наскучивает, и вскоре зерно было отправлено к заждавшимся собратьям, а безжалостный пожиратель кувыркнулся в воздухе и скакнул под потолок, где тут же и застрял. Одной лапой — вторую Капитан поджал к груди и теперь болтался из стороны в сторону прямо у меня под носом.

— Батавия! — глубокомысленно изрёк попугай. — Батавия!

Слово было смутно знакомо, но вспомнить, где и по какому поводу довелось его слышать, я не успел. Капитан прохрипел что-то на неизвестном языке и закрыл глаза. Я потянулся помочь птице высвободиться, но понял, что ей это не нужно: попугай вцепился в бамбуковый потолок когтями уже обеих лап и, похоже, дремал!

Так у нас на Камчатке кожаны с ночницами спят, но то не птицы, а мыши, пусть и летучие. С каждым днём Капитан удивлял меня всё сильнее…

Сквозь занавески пробивались тонкие лучики солнца. Они то появлялись, то исчезали с одинаковой частотой — это мелькали снаружи деревья. Ещё когда мы ехали в Эдо, сэнсэй рассказал, что почти сто лет назад сёгун Токугава Иэясу — тот что деду деда карту заморских земель подарил — занялся приведением в порядок японских дорог. Какие-то существовали с древности, но за века пришли в упадок. Во многих местах их не было вообще, пришлось прокладывать новые. Завершали начатое уже внуки правителя, тоже сёгуны.

Помню, тот рассказ поразил меня даже не размахом строительства (речь шла о многих сотнях вёрст), а тем, что вдоль пяти главных дорог, соединивших разные уголки страны, были высажены сосны, причём по обеим сторонам — для того, чтобы простые путники могли отдыхать под их сенью! Тысячи и тысячи деревьев полагалось садить через равные промежутки, едва не через три сажени, что и было выполнено. Приглядывать за посадками обязали местных жителей[15], и люди отнеслись к этому поручению со всей ответственностью.

Тени деревьев за занавеской, мерно сменяющиеся полосками света, плавное покачивание каго и комок разноцветных перьев, мотающийся перед глазами, убаюкивали лучше колыбельной. Меня охватило давно забытое чувство безмятежной радости и блаженного покоя. Ощущение того, что рядом надёжные люди, знающие, что нужно делать, успокаивало — доверившись Куро и Дзюро, я мог ни о чём не беспокоиться. Краешком сознания я понимал, что через какой-то час тревоги вернутся, но сейчас он казался мне вечностью.

***

…Дорога изгибается вправо, минуя высокий холм, по ней вереницей бредут люди. Судя по одеждам, иностранцы вперемешку с японцами. Последних меньше, все самураи — они возглавляют шествие. Встречные уступают им дорогу: стоят, склонив головы, вдоль обочины. Несколько иностранцев сжимают в руках длинные древки, с концов которых свисают какие-то полотнища. Похоже, это стяги, но разобрать, что на них, невозможно: обвисли. Хотя нет — лёгкий порыв ветра на мгновение расправляет ткань, и я вижу на одном латинские буквы, а на другом — три цветные полосы: красная, белая, синяя. Картина видна совершенно отчётливо, однако тут же сменяется другой, и в голову лезут чужие мысли. Смутные, как и новое видение…

…Снова прутья, но это другое место. Здесь гораздо лучше кормят и даже есть настоящая ветка, но сейчас мне страшно. С той стороны белеет знакомое лицо, оно пугает, но почему? Человек с голой головой не сделал мне ничего плохого! Он даёт еду и разговаривает со мной, но сейчас от его взгляда не по себе: у человека другие глаза… Вчера — цвета неба, а сегодня вдруг пожелтели. И ещё они могут растягиваться — вверх и вниз…

…Гнездо с прутьями качается, меня куда-то несут. Что это? Там спит тот же самый человек с голой головой! Тогда кто не сводит с меня своих странных глаз? Он раздвоился! Как, как такое может быть? От нахлынувшего ужаса я падаю с ветки…

…Свобода! Выше, выше — как можно дальше от страшного второго человека! Он только что раздвинул прутья и пытался вытащить меня наружу — жуткой когтистой лапой! У людей таких не бывает… Я клюнул его! Да-да, между пальцев, туда, где самая нежная кожа…

…Ненавистное гнездо валяется на земле, половины прутьев нет, а с человеком что-то происходит: голова зарастает, он… превращается в мохнатого зверя! Пытается достать меня в прыжке, но промахивается. Я поднимаюсь выше, делаю круг в ночном небе. Внизу со всех сторон сбегаются люди с горящими палками в руках, и зверь бросается прочь, неловко поджимая отрастающий на глазах хвост. Появляется первый человек с голой головой, бросает взгляд на сломанное гнездо, потом пристально смотрит вверх. Я поднимаюсь ещё выше и захожу на новый круг. Внизу яркое пятно: люди с горящими палками сбились в кучу и тычут руками в небо…

…Тьма исчезла, ярко светит солнце. В его лучах хорошо видна другая дорога: по ней в обе стороны шагают путники. Сверху они кажутся почти одинаковыми: у всех на головах широкополые соломенные шляпы. У всех, кроме двоих, что несутся во весь опор с маленьким домиком на плечах, ловко огибая странников в шляпах. Красная повязка на том, кто бежит впереди, синяя — у замыкающего… Да это же Куро и Дзюро несут свой каго!

Наваждение кончилось, как его и не было. Я сидел на прежнем месте, а вот Капитан исчез. Только щель под не до конца опущенной занавеской намекала, куда подевался мой спутник… Это что же — происходящее сейчас на дороге виделось мне глазами попугая?

Удивлённый таким открытием, я попытался повторить неожиданный опыт. Вышло не сразу: в голове роились мысли, наперебой предлагающие самые невероятные объяснения последним воспоминаниям Капитана… Разгадка его истории таилась где-то рядом, но сейчас мне было не до того. Возможность наблюдать за происходящим со стороны, глазами птицы, определённо могла пригодиться в погоне за мечом. По сравнению с этим всё остальное было делом второстепенным.

Отогнать лишние мысли, грозившие утянуть в трясину сомнений, удалось лишь огромным усилием воли. Я закрыл глаза, изо всех сил пытаясь вновь нащупать сознание Капитана…

***

Предыдущие смутные видения больше напоминали сны, но на этот раз всё происходило наяву. Как только удалось настроиться на летящую где-то снаружи птицу, передо мной словно распахнулось огромное окно. Совершенно непостижимым образом я видел почти всё, что происходило вокруг — впереди, по бокам и даже сзади! Увиденное было похоже на диковинные движущиеся картинки, которые вдруг начинали накладываться друг на дружку: стоило мне сосредоточиться на чём-то одном, как поверх этого изображения тут же возникал другой предмет. Глаза, хоть и были закрыты, при этом буквально разбегались, как будто желали смотреть на что-то своё — по отдельности, отказываясь подчиняться рассудку… Начала болеть голова, и я попытался мысленно объяснить Капитану, что именно хочу видеть: к примеру, вон ту проплешину на горе впереди…

Попугай летел высоко над дорогой, опережая нас — внизу медленно двигались желтые кружки соломенных шляп, а яркие повязки Куро и Дзюро можно было заметить лишь краем ока. Птичьего ока, которое непрерывно обшаривало сверху донизу всё, что было справа. Левый глаз не менее зорко следил за своей половиной, в моём же восприятии оба изображения, дергаясь, постоянно сменяли друг друга, так что я урывками видел то одно, то другое. Голова болела всё сильнее…

С некоторым запозданием, но птица поняла, что от неё требуется. Мельтешение прекратилось, уступив место виду белесой песчаной выемки на горном склоне, окружённой кустами и деревьями. Я сосредоточился на ней, и проплешина тут же приблизилась, заняв всё видимое пространство. Похожим образом действовал драгоценный телескоп, вернув который, мы с Тамаси и домовёнком доблестно спасли Его Милость от потери княжеского лица. Стоило подкрутить заморскую трубу, как далёкое тут же приближалось, едва умещаясь в круглом окуляре!

Я продолжал всматриваться в обнажившийся, видимо, после обвала, склон горы и умолял Капитана не сводить с него глаз. Не знаю, как, но он меня понял — изображение дёрнулось лишь однажды, когда попугай на что-то отвлёкся, после чего стало ещё чётче. Головная боль немного утихла: теперь я видел всё так, будто смотрел собственными глазами!

За горой показалось селение, вытянувшееся между двумя большими холмами. Дорога проходила через него и являлась, по сути, главной улицей: большинство домов стояли вдоль неё. Капитан поднялся выше, развернулся и полетел назад. Навстречу ему мчались, мощно отталкиваясь от земли ногами, Куро с Дзюро. Лиц видно не было — только красная и синяя повязки, слившиеся в одно целое с каго, да руки, крепко прижимающие к плечам коромысло…

Я открыл глаза и задумался. Из забавного спутника Капитан превращался в ценного помощника. Непременно нужно будет ещё поупражняться: если я научусь направлять птицу по своему желанию, это станет отличным подспорьем в погоне за похищенным мечом! Не этим ли попугай привлёк оборотня? Вряд ли тот охотился за Капитаном, чтобы просто сожрать… Хорошо, что пернатый сумел сбежать — неужели для того, чтобы повстречать меня? Неисповедимы пути Господни… Так часто говорил отец, не находя чему-либо объяснения. Однако сейчас эти пути вели меня туда, куда следует!

— Прибыли, господин самурай! — два голоса раздались почти одновременно. — Сэки-дзюку!

***

Вопреки названию, никакой заставы в городе не имелось: по словам братьев, в незапамятные времена таковая действительно была, но от неё даже развалин не осталось — одни воспоминания.[16]

— Стража есть, господин, куда без неё: место бойкое, люди, сами понимаете, разные. — объяснил Куро. — Здесь западные даймё по дороге в Эдо останавливаются, но они из хондзинов[17] никуда не выходят. А вот за теми, кто в хатаго[18] ночует, глаз да глаз нужен: где купец, там и удалец — и попробуй его от честного человека отличи!

Действительно, понять по одежде, кто из паломников зажиточный горожанин, а у кого в кармане блоха на аркане, было непросто. Я это ещё на переправе подметил: большинство предпочитало обычную дорожную одежду. Похожие шляпы, одинаковые лапти из той же соломы, простые, без затей, посохи. Разве что котомки были разные: у кого видавшие виды, у кого новёхонькие, но все из простой суровой ткани, только у некоторых — неожиданная мысль смутила — кожаные! Как там Тора говорил? «Из кожи невинноубиенных четвероногих»? Оно, конечно, дедово наследство, а всё же хорошо, что моя котомка теперь в неприметном мешке путешествует. Вряд ли кто на такой позарится… Представив себя сидящим на обочине с ковшиком в руке, я поёжился. Нужна стража, ох нужна!

— Так что вы, господин, по сторонам не зевайте! — Куро словно прочитал мои мысли. — Соблазнов в городе много, а лихой люд не дремлет. Начальство, если, что, дальше по главной улице сидит…

Мы стояли на обочине дороги, по которой шли и шли люди. Покидающие Сэки-дзюку были бодры и веселы. Те, кто подходил к городу, больше похожему на средних размеров село (это его я видел с высоты глазами попугая), выглядели иначе: запылённые, усталые, кое-кто из пожилых паломников брёл с трудом. Новоприбывших зазывали к себе многочисленные заведения, стоящие по обеим сторонам. Здесь можно было не только поесть и переночевать: взгляд выхватил в череде вывесок упоминания о разминальщике ног, врачевателе иглами и прижиганиями, каких-то «банных женщинах» и даже о предсказателе судеб!

— В Сэки-дзюку сходятся три дороги, — объяснил Дзюро, пока его брат пересчитывал полученные деньги. — Кроме нашей ещё та, что на Нару идёт, ну и главная — Токайдо.

— Благодарствуем, господин! — присоединился Куро, пряча в свой широченный пояс разом потолстевший кошель. — Жаль, что нам только досюда работать дозволено: с вами мы бы хоть на край света отправились!

— Ну да не беспокойтесь: через город пройдёте, на том конце нашего брата полно, новых носильщиков наймёте. Главное, помните: один ри — сто медяков, на большее не соглашайтесь! — поделился ценным советом Дзюро. — И непременно отведайте здешней еды: в других местах таких блюд не найти!

— Кстати, вон та гостиница, куда мы вчера трёх монахов доставили! — вовремя напомнил Куро. — Хорошая, и харчевня при ней. Загляните, поспрашивайте: может статься, знакомые ваши ещё в городе…

— А что с птичкой, господин? В мешке спит? — полюбопытствовал Дзюро.

— Она у меня самостоятельная, делает, что хочет! — усмехнулся я. Капитан до сих пор не вернулся, но упоминать об этом было ни к чему. — Значит, советуете местной еды отведать?

Кивнув братьям, я направился к дверям указанного заведения. Исключительно для того, чтобы наскоро пообедать. Троица уже покинула город: об этом свидетельствовали следы в воздухе, хорошо заметные даже при свете дня. Они действительно заворачивали к дверям гостиницы, но, к сожалению, тянулись дальше. Хорошо, что тут есть носильщики: мальчик-самурай, бегущий по людной дороге, зрелище противоестественное…

***

Примечания:

[1] Дорога Исэ́дзи — ответвление на юг от тракта Токайдо́ к святилищу Исэ́. Длина 74 км.

[2] Соответственно, Куро́ и Дзюро́.

[3] Сэ́ки-дзю́ку — 47-я (из 53-х) станция тракта Токайдо́. В настоящее время — город Сэ́ки в префектуре Ми́э.

[4] Наш герой заблуждается: многожёнство, распространенное среди аристократии VIII—XII веков в форме гостевых браков (когда жёны вместе с детьми проживали отдельно, а муж навещал их по очереди), в эпоху Эдо обрело иные черты. Сёгунат законодательно закрепил единобрачие, при этом аристократам разрешалось иметь наложниц (с согласия жены и не из числа куртизанок). Простолюдинам же, независимо от степени богатства, содержание наложниц воспрещалось.

[5] «Первый» и «второй» сыновья (яп.)

[6] «Четвёртый», «пятый», «шестой», «седьмой» и «восьмой» сыновья (яп.)

[7] Фунаюрэ́й (яп. «призрак корабля») — привидения, порождённые неупокоенными душами тех, кто погиб в море.

[8] Система паланкинов-каго как массового транспортного средства развивалась постепенно. В 70-80-х годах XVII века они были разрешены только на тракте Токайдо (всего 300—400 единиц), но уже к началу XVIII века стали обыденными и общедоступными как в городах, так и на всех основных дорогах.

[9] Речь идёт о «тома́ру-ка́го» — особых паланкинах закрытого типа, в которых к месту казни доставляли высокопоставленных осуждённых.

[10] Ёцудэ́-ка́го (яп. «четыре руки») — распространённый тип недорогих паланкинов, отличающийся простотой конструкции.

[11] Кан (или каммэ́) — традиционная японская мера веса. 1 кан = 1000 моммэ́ = 3,75 кг.

[12] Короткие посохи «и́ки-цу́э» (яп. «дыхательная трость») помогали носильщикам удерживать равновесие, ими поправляли навьюченный багаж, и опирались на них во время коротких остановок, когда паланкины не опускали на землю.

[13] Паломничества к святым местам рекламировали странствующие священники (яп. «о́нси»), своего рода туристические агенты. Они составляли подробные маршруты, организовывали проживание паломников и выступали в роли гидов. Со своей стороны, жители городов и сёл объединялись для сбора средств: из-за дороговизны от всей деревни или городского квартала в такое путешествие могли отправиться 1—2 человека. Кто именно, ежегодно решалось с помощью жребия среди участников.

[14] Движение по основным дорогам прекращалось примерно с 8 часов вечера до 4 часов утра.

[15] В обязанности местных крестьян также входил уход за состоянием дорог: в частности, на поверхности не должно было быть никаких ям и рытвин — их требовалось регулярно засыпать песком или гравием.

[16] Название Сэ́ки-дзю́ку можно перевести как «гостиница (постоялый двор) при заставе». Неподалёку, на дороге через перевал Судзука́, в 701 — 789 годах существовала одна из трёх укреплённых застав, защищавших столицу Хэйан (Киото) с востока.

[17] Хо́ндзин — особый постоялый двор высшего ранга для размещения феодалов-даймё и крупных правительственных чиновников.

[18] Хатаго́ — гостиница для простолюдинов, предоставляющая помимо крова ещё и еду.

Глава 14. Расплох тороват

3-й день 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Сэки-дзюку.

— Назовите ваше имя, звание и возраст. Откуда и куда направляетесь?

Этот вопрос мне задали уже в третий раз, причём разные люди. Всё началось с той четвёрки, что поджидала меня у гостиницы. Едва я показался в дверях, скучавшие до сих пор мужчины вдруг насторожились — чисто псы при виде добычи — и …поклонились. Ничего не подозревая, я шагнул вперёд и тут же был взят в «коробочку» — двое по бокам, один спереди и один сзади.

Одеты все четверо были в одинаковые косодэ[1] из грубой синеватой ткани и узкие чёрные штаны, волосы на головах собраны в пучок — этих людей можно было бы принять за обычных простолюдинов, если бы не знакомые железные палки с крюком у каждого на поясе. Дзиттэмоти, городская стража из числа местных жителей — в Синдзюку такие вязали злодеев-душегубов. Я-то им зачем?

До сих пор меня никто и пальцем не тронул: я просто шёл по улице, а эти четверо шагали рядом. Стоило задержать шаг, как сопровождающие тут же останавливались, я трогался с места — они делали то же самое. Попробовал заговорить — безуспешно, ни один даже рта не раскрыл. Попытки обойти впереди идущего пресекались ловкими действиями тех, кто шёл сбоку: они просто делали шире шаг, загораживая свободное пространство так, что я был вынужден отступать назад…

Ну конечно же! Платная ведь переправа: «двадцать монов вынь да положь, или с ковшиком сиди». А я четыре раза по столько должен был заплатить! Выходит, украл? Ох, Капитан, Капитан — что же мы с тобой натворили!

Попугая нигде не было видно. Сбежал, подлец — пусть товарищ один отдувается! Хотя какой с птицы спрос? А вот меня накажут, как пить дать — накажут! Что там на доске было? Тысяча монов и трое суток работ? Бог с ними, с деньгами, но три дня?! Почти нагнал похитителей, а теперь, выходит, прощай меч? Но как же быстро власти обо всём узнали!

Нет, даже самому проворному соглядатаю не поспеть за Куро с Дзюро, разве что тот всю дорогу бежал — пять ри, почти двадцать вёрст! Подлую мысль о том, что донесли сами братья, я отмёл сразу: грех о хороших людях такое думать!

Может, меня за ряженого приняли? А что — какой-то мальчишка без взрослых по дорогам бродит. Платье самурайское, а на плече простой мешок, да какой — втрое больше обычной котомки, мечта татя! За поясом — старый кинжал, а где катана? Вместо неё топор в мешке? Ну-ну…

Если так, то ещё не всё потеряно. Разберутся и отпустят: пропуск настоящий, там всё написано. Или дело всё же в деньгах за переправу? Тогда пиши пропало…

На улице было полно народу, но нас никто не обгонял, а идущие навстречу привычно уступали дорогу. Со стороны могло показаться, что стражники охраняют самурая, на самом же деле они вели преступника. Настоящего или мнимого, но — злоумышленника. Со знанием дела, в полной уверенности, что тот никуда не денется…

Так мы и шествовали, пока не дошли до распахнутых ворот в середине высокого забора. Бросились в глаза исписанные дощечки разных размеров, висящие под отдельным навесом, и вывеска — «Тонъя». Допросная?![2]

Слыхал я о таких местах… Если кто в Москве услышит, как ругают власть или царя, обязан в особую избу[3] бежать и кричать «Слово и дело!» Там его сперва для острастки кнутом потчуют: чтоб хорошенько подумал, с честным доносом пожаловал или со злым наветом, и только потом допрашивают. Если и здесь закон похожий, плохо дело: я, дурак, на переправе «именем сёгуна» грозился, а это уже не просто мошенничество…

Мы остановились, и тот, кто шёл впереди, знаком пригласил войти в ворота. Его узкое лицо показалось мне каким-то хищным… Впрочем, оно ничего не выражало — человек просто исполнял приказ. Перечить я и не думал, однако идти неизвестно куда и отвечать на всякие вопросы, было боязно. Ну как им мои ответы не понравятся?

Я медлил. На глаза навернулись слёзы… Прощай, княжья служба! Не вышло из меня самурая. Коготок увяз — всей птичке пропасть!

Но что это? Отпечатки в воздухе, совсем свежие — вон как светятся! Троица здесь? Скорее вперёд, настоящих злодеев на чистую воду выводить!

За спиной раздались удивлённые возгласы: никто не ожидал, что робкий до сих пор отрок вдруг охотно ринется вперёд. Ворота я миновал чуть ли не бегом — дзиттэмоти едва поспевали следом.

Отпечатки тянулись к дому в глубине обширного двора. Справа — коновязь с десятком лошадей: все косятся на пару взмыленных сородичей, что поит из ведра бесштанный мальчишка в латаной-перелатаной безрукавке и в гэта на босу ногу. Слева — длинное строение, похожее на склад: несколько крестьян таскают тюки и навьючивают ими коней. Рядом ждёт некто в дорожном платье…

Странное для дознания место! И, между прочим, ни одного самурая не видно…

Вот и дом — богатая черепичная крыша, у дверей прохаживается охранник — в ножнах на поясе та же палка-дзиттэ, только шнур на рукояти другого цвета.

Мерцающие отпечатки кончились, но троица определённо сюда заглядывала. Для чего?

Окинув меня, а затем поотставших соратников удивлённым взглядом, стражник нахмурился, потребовал пропуск, после чего задал знакомый ещё по заставе вопрос. Выслушал ответ, скрылся в доме и вскоре вернулся со старшим, на вид то ли чиновником, то ли торговцем средней руки.

Этот небрежным кивком отпустил дзиттэмоти и долго крутил цуко-тэгату в руках, словно не верил собственным глазам. То подносил её к самому носу, то отводил подальше — должно быть, плохо видел, а очки по неизвестной причине не носил.

Внимательно изучив дощечку со всех сторон, включая торцы, получиновник-полуторговец поскрёб ногтем надписи и задал тот же самый вопрос. Однако стоило мне открыть рот, как он неожиданно развернулся и исчез в дверях, откуда только что вышел. Я остался наедине с охранником — ему и пришлось выслушать мой ответ во второй раз. Что ж, повторение — мать учения…

Где-то там, на главной улице, кипела жизнь, сновали туда-сюда люди, и никому до них не было дела. Ну да, это же просто паломники, а что у таких может быть запретного? То ли дело подозрительный мальчишка с большим мешком за плечами! Недодавший в казну целых восемьдесят монет, обманом пробравшийся через переправу, и, главное, всуе поминавший имя великого сёгуна!

В том, что меня отпустят, я был уже не уверен: пропуска, выданные в замке Кофу, конечно, на дороге не валяются, но название места, куда меня привели, заставляло готовиться к худшему…

Ожидание затягивалось. Мальчишка во дворе давно напоил коней и поставил их в стойло, человек в дорожной одежде исчез вместе со своими лошадьми, но работа не прекращалась: прибывали новые люди, конные и пешие, складские работники забирали один груз и выдавали другой — словом, все делали своё дело.

Стражник тоже бдит, глаз с меня не сводит. Взгляд пристальный, цепкий. Не смотрит — ощупывает! Я повернулся к нему спиной, но неприятное ощущение не исчезло…

В дом вошло уже несколько человек, и ни у одного из них не спросили пропуска! Кто все эти люди? На допрашиваемых не похожи: идут вроде бы по своей воле. Соглядатаи? Доносчики? Больше на торговцев смахивают… А из самураев по-прежнему никого: небось, внутри сидят, снаружи только стяг вывесили — прямо на стене.

«Девять томо́э» — герб клана Ита́кура

Вон огромное полотнище свисает — не иначе, знак местного даймё. Никаких цветочков: большой круг и каймой восемь маленьких, в каждом по три серпа. Всего выходит двадцать семь — только попадись, вмиг исполосуют…[4] Слышал от братьев-носильщиков, что сам князь обитает на некоей Черепашьей горе, а замок у него стоит без башни.[5] Башни нет, зато герб зловещий и подручные как на подбор…

А вот и один из них — лёгок на помине! Близорукий начальник появился из-за дальнего угла дома (там что, ещё один вход?) и мелко семенил, то и дело оглядываясь назад, на неспешно вышагивающего господина, явно недовольного тем, что его оторвали от дел. Дорогое кимоно, поверх тёмно-серое хаори, на плечах бирюзовая накидка. Лицо холёное, щёки толстые, а губы — наоборот, тонкие, некрасивые. Роста высокого, оружия не видно, но причёска самурайская — наконец-то! Такому и поклониться не грех…

— Назовите ваше имя, звание и возраст. Откуда и куда направляетесь? — эти слова были произнесены скороговоркой и даже как-то брезгливо: словно важный господин думал о чём-то другом.

— Такэути Сабуро, двенадцати лет, на службе Его Милости князя Янагисавы! — быстро начал я: с каждым разом выходило всё лучше, вот и сейчас оттарабанил без запинки. — Возвращаюсь из Осаки в Кофу!

— Из Осаки? — зачем-то уточнил обладатель бирюзовой накидки. Губы его при этом почти исчезли, и рот стал похож на кривой порез. — Вы уверены?

Зачем он переспросил? Ошибки быть не может, в пропуске чётко указано: «…проездом через Эдо и Осаку, а также и обратно…»

В чём тут подвох? Не зная, что сказать, я лишь кивнул и поклонился ещё раз. В пояс, как дед учил: руки опущены, прижаты к бёдрам. Спину не распрямлять, пока не удостоят ответом. Ох, я так низко только Его Милости кланялся!

— Пройдёмте со мной, господин Такэути, — раздалось сверху, когда у меня уже начала затекать спина, — вас-то мы и ждали!

***

…С тех пор, как меня завели в эту комнату, прошло часа три, не меньше. Так и не представившийся дородный господин всё не возвращался. Открыл дверь, пригласил внутрь, но толком ничего не объяснил: прибежал давешний получиновник, что-то шепнул на ухо, и оба быстро удалились. Мне сказали ждать и заперли дверь — не иначе, для пущей острастки!

Вещи остались при мне — все, кроме пропуска: его так и не вернули. Хорошо, хоть еды с питьём оставили! Впрочем, всё стояло на низком столике с самого начала: как будто заранее приготовили…

Не то, чтобы я был голоден — в харчевне при гостинице на скорую руку отведал хвалёной местной еды (обычная лапша, разве что непривычно красная из-за каких-то особых бобов) — но заняться было больше нечем. Так что спустя час ожидания я решил немного подкрепиться — исключительно для того, чтобы отогнать лезущие в голову нехорошие мысли.

Еда была так себе: каша в глиняном котелке под крышкой, но уже остывшая, и три крошечных плошки с цукэмоно. Мочёные овощи оказались хороши, особенно кислая репа и острая редька. C ними вполне можно было есть и холодную кашу. Квашеная капуста-хакусай мне сначала не понравилась: какая-то сладкая, но тяжёлые раздумья не отпускали, и я даже не заметил, как прикончил её…

Всё случившееся выглядело донельзя странно: о неоплаченной переправе никто не заикался, однако пропуск отобрали. Посадили под замок, а осмотреть вещи не удосужились! Может быть, вид короба со знаменитым гербом дал бы понять, что я спешу по важному делу? Или они с самого начала знали, кто я такой и что несу? Точно! Платье со знаками не последнего дома в стране восприняли как само собой разумеющееся. Их даже тёмные очки не смутили, как будто такие каждый второй носит! Меня ждали. Этот чиновник, или кто он там, так и сказал…

Дзиттэмоти опознали меня по описанию. Старшему было известно имя, пропуск же он так долго изучал, чтобы удостовериться: не хотел понапрасну главного тревожить. Ну а тот уже всё знал, непонятно только, над чем размышлял, пока я стоял, в поклоне согнувшись… Решал, наверное, что делать: то ли сразу меня вязать, то ли прежде накормить и тем самым бдительность усыпить!

Что всё это значит? А то, что ростовщик Мицунага со своими ронинами здесь ни при чём. Недруги Его Милости сидят на самом верху, да на таком, что их указания безропотно выполняет важный чин, может статься, сам городской голова.

«От сумы да от тюрьмы не зарекайся!» Первое мне пока не грозило, а вот место, где я оказался, напоминало узилище: комната чистая, этого не отнять, но дверь на петлях обита железом, с той стороны тяжёлый засов, единственное окошко под потолком, а на нём — кованая решётка!

По всему выходило, что в деле участвует третья сила. Мицунага, конечно, многих может подкупить. Но не в этом случае: чиновник — не ронин, который сделал своё дело и ищи ветра в поле! Важный чин никуда деться не может и прекрасно понимает, что после такого он уже не жилец, как и вся его семья, между прочим. Чиновник может только выполнить приказ сверху. Вот он и выполнил — как полагается, чётко, не задавая лишних вопросов…

Пока не поздно, нужно уносить ноги, но только как? Шальную мысль о том, чтобы подпалить дом, я отмёл сразу: пока хватятся, угорю. А не угорю, так казнят: за такое по японским законам костёр полагается. Нет, поджог не выход…

Составив посуду на пол, я подтащил столик к окну: слишком низко. Поразмыслив, поставил его на бок, а сам осторожно взобрался с топором в руке на верхний край, медленно выпрямился и заглянул в окошко…

Смотреть получалось только вперёд и чуть-чуть по сторонам: мешала решётка. Задняя стена дома выходила на другую улицу, больше напоминавшую широкую тропу. Напротив не было ничего, если не считать множества пеньков, оставшихся от вырубленных деревьев. Дальше виднелись голые ещё поля, за ними темнели горы. Всё.

…Попытка расшатать решётку закончилась тем, что столик подо мной опрокинулся, топор выскочил из рук, и я еле успел ухватиться за прутья. Они даже не дрогнули…

***

Что делать? Молиться? Это успеется, а вот поговорить с местными богами стоит, благо двое из них всегда при мне. Эбису с Дайкоку — происходящее как раз по их части! Путешественник я? Ещё какой. Дитя? По возрасту вроде гожусь…

Рука потянула из-за пазухи шнурок. Тут они, улыбаются как ни в чём не бывало. Что скажете, уважаемые? Злые люди маленького странника обижают, а вам весело? Или эта беда — ещё не беда? Эбису-сама, тёзка, тебе ли не знать, каково одному да на чужбине? Великий Тёмный[6], разгони тучи чёрные, выведи на свет белый! Молчите? А мне плохо… Хоть знак какой подайте!

Время шло, но боги не отвечали. Эх, будь здесь бабушка, мигом бы их разговорила…

Нужно было хоть чем-то заняться: ощущение, что с каждым часом троица приближается к своей цели, сводило с ума. Дома, если на душе было тягостно, я брал в руки книгу — ту самую, то ли немецкую, то ли голландскую — и разглядывал картинки. Жаль, с собой не взял…

Карта! За все эти дни она покидала котомку лишь однажды. Мне вдруг захотелось хотя бы приблизительно понять, где я нахожусь…

…Знакомый с детства вид маленькой страны, окружённой морями, привычно завораживал. Нарисованная Япония казалась родной и близкой — сколько раз я мысленно путешествовал по ней! Сейчас очертания этих островов словно говорили: не отчаивайся, ты проделал долгий путь — осталось совсем немного, потерпи!

Кофу — Эдо — Осака… Мысленно прочертив этот треугольник, я поневоле улыбнулся: сколько приключений уместилось всего на трёх вершках!

Ни дорог, ни рек на карте не наблюдалось, а вот святилище Дзингу было. И, само собой, стольный град Мияко. Понять, где единственная дорога, ведущая от святилища на север, выходит на большак Токайдо, было можно. Пусть приблизительно, но и то хорошо.

На душе стало как-то спокойнее: по крайней мере, я знал, что прошёл немало, не отступил и не сдался. Видите, боги, я сделал, всё, что мог…

Боги задорно улыбались, глядя поверх серого омамори: как обереги оказались на столе, было непонятно, я не помнил, чтобы снимал с шеи шнурок. Эбису и Дайкоку… Сэнсэй говорил, что вместе вы — сила?

В следующее мгновение комната погрузилась во мрак. Великий Тёмный снизошёл? В душе блеснул лучик надежды…

— Очнись! — от резкого голоса, прорезавшего тишину, я вздрогнул и обернулся.

В проёме окна трепыхался Капитан. После пары неудачных попыток попугаю удалось протиснуться сквозь решётку, и он ловко соскочил вниз, даже не расправив крылья. В комнате сразу посветлело.

— Как? — птица клюнула мешок и требовательно уставилась на меня. — Ламзак!

Вон оно что: проголодался и сразу о товарище вспомнил! А вот не дам тебе ячменя, пока не поможешь!

Капитан ещё немного потерзал крепкую ткань, понял, что не справится и вспорхнул мне на колени. Обиженно отвернулся и принялся чистить перья, но нет-нет, да и поглядывал назад — как бы между делом. Что, побеседуем?

***

На этот раз наладить связь с попугаем удалось быстро: он словно только того и ждал. Однако стоило мне закрыть глаза и сосредоточиться, как в голове возник образ кучи зерна, рассыпанного по мешковине. Настолько яркий, что рука сама собой потянулась зачерпнуть пригоршню! Э, нет, брат Капитан, так дело не пойдёт. Я вообразил окно с решёткой и изо всех сил попытался через него пролезть. Мысленно и, разумеется, безуспешно. После чего представил вид на допросный дом, двор, склад и коновязь сверху — как сумел.

Капитан понял едва не с полуслова: ощущение когтей на коленях исчезло, за лёгким шелестом крыльев последовало отчаянное шуршание, сдавленное «как», и всё стихло. А в следующий миг я увидел свою тюрьму с неба — так ясно и отчётливо, будто сам взлетел над неприветливым городком под названием Сэкидзюку…

…Вскоре вид поменялся. Теперь попугай шагал по коньку крыши, крутил головой — в глаза бросились ряды плотно уложенной черепицы слева и справа — и смотрел по сторонам. Дескать, сам гляди, может, чего выглядишь…

Храни тебя боги, дорогая моя птица! Высмотрел: за домом, где поле и деревья вырублены, на пеньке грелась кошка. Самая настоящая, и притом тощая! То, что нужно. Погоди, Капитан, я мигом!

Мысль о том, чтобы передать весточку Тамаси с Торой, возникла сразу, едва я увидел хвостатое, а может, и бесхвостое животное: кошка была трёхцветной. Наличие хвоста, впрочем, ничего не значило — главное, она была тощей, а значит, голодной.

Разъяснения рыжего оборотня с «Нэко-мару» накрепко врезались в память. Накормить, передать суть, не забыть назвать себя. Через несколько часов «Тора-Мататаби», а значит, и Тамаси, узнают, что я в беде. Но сначала накормить: это было главным условием кошачьей связи…

В голове лихорадочно метались мысли. Чем кошку угостить? Каким образом? Как вообще её подманить?

В одной из коробок оставалось немного каши. Станет она это есть? Эх, была бы рыбка! Но рыбки больше нет: её один мальчишка слопал!

Проклиная себя за обжорство, я вытряхнул на стол содержимое котомки: ничего съестного. Запасная одежда, кольчуга, лаковая шкатулка, кружка и кремень с огнивом отправились обратно, на столе оставалась только дедова карта. Я начал её складывать, как что-то вдруг шлёпнулось на стол. На тёмной лаковой поверхности алел полураздавленный слипшийся комок. Всё, что осталось от связки вяленой чавычи…

Убедить Капитана приблизиться к кошке с кусочком сушёной рыбы в клюве удалось не сразу. Вернувшись в комнату, попугай начал радостно клевать чавычу, приняв её за вознаграждение — еле отобрал!

После долгих мысленных увещеваний всё повторилось: едва я протянул пернатому слежавшийся комочек, как тот мигом уменьшился ещё на четверть. Пришлось дать птице немного зерна и прибегнуть к иному способу.

Когда попугай насытился, я сунул чавычу ему в клюв и крепко обмотал поверх заранее припасённой ниткой.

Возмущённый Капитан скакал по комнате, тряс головой и даже пытался клевать стену. Устав, забился под стол и замер там, преисполненный праведного гнева. Мне с трудом удалось достучаться до сознания оскорблённой птицы. В конце концов попугай уразумел, что будет освобождён от рыбьего кляпа только когда приманит к окну кошку. Взамен я пообещал ему ячменя от пуза…

***

— Ещё чуток... Ещё, сокол ты мой ясный! Орёл!

Не знаю, кого я больше подбадривал: себя или птицу. Смотреть на разъярённого зверя глазами Капитана было жутко, про самого попугая и говорить нечего. Он мужественно дразнил хищницу, ловко отскакивая назад всякий раз, стоило ей сделать шаг навстречу. Глаза попугая закатывались от ужаса — в такие мгновения я не видел ничего, кроме неба — но он всё же сумел подманить бесхвостую (Тамаси не соврал) почти под самое окошко.

Когда до меня дошло, что кошке нужны не жалкие высохшие крохи, а вся птица целиком, было поздно. Такому прыжку позавидовала бы и рысь: вот только что зверь был на расстоянии в сажень, а в следующий миг перед глазами мелькнули жуткие когти врастопырку! Я в ужасе отшатнулся назад…

Утробный вой и шум снаружи не оставили сомнений в судьбе несчастного попугая. Я вскочил, хватая столик, и кинулся к окошку…

Нет мне прощения и не будет — сгубил товарища глупой придумкой! Я приник к решётке и… еле успел увернуться от острого клюва: Капитан стрелой влетел в комнату, непостижимым образом не задев прутья, а меня пронзило болью. В следующий миг в проёме возникла ощерившаяся острыми клыками усатая морда!

Кошка шипела и орала, вцепившись в мои кулаки, сжимавшие решётку. По пальцам текла кровь, а я, зажмурившись, твердил ей про Тору, мататаби, злых людей и свою беду. Шёпотом и срываясь на стон, потому что собраться с мыслями не было никаких сил…

В конце концов хищница поняла, что добычи ей не видать, и спрыгнула вниз. Я сделал то же самое по свою сторону стены и принялся зализывать кровоточащие царапины…

Пришедший в себя Капитан терпеливо выслушивал мои мысленные извинения, обещания самого лучшего корма и трепетной заботы, начиная прямо с сегодняшнего дня. Бедолага, со связанным клювом он не мог даже привести себя в порядок, лишь топорщил свой хохолок и время от времени кивал, будто соглашаясь. Хотя кого я обманывал? Ведь всё осталось по-прежнему: затея с кошкой провалилась, помощи ждать неоткуда, драгоценное время уходит, а обо мне, похоже, забыли. Может быть, в этом и состоит замысел недругов? Подержат меня взаперти ещё денёк, да и выпустят, сославшись на ошибку. К тому времени проклятая троица будет слишком далеко, либо вообще доставит меч по назначению…

Кровь, наконец, остановилась. Первым делом я развязал попугаю клюв и насыпал вдоволь зерна. На что-то ещё надеясь, кинул за окно то, что осталось от ломтика чавычи — жадное чавканье с подвыванием подтвердило, что угощение принято. Что ж, не мытьём, так катаньем… На всякий случай повторил сообщение для Торы — хищница наверняка всё слышала: стена мыслям не преграда…

Наевшись, попугай долго чистился — кажется, на его хвосте стало на пару перьев меньше — и отправился гулять. Взлетел, сделал круг по комнате, вытянулся в струнку и пулей проскочил через решётку. Предосторожность была не лишней: под окном раздался кошачий вопль, полный разочарования…

***

Снаружи стемнело. Я поблагодарил Эбису с Дайкоку за помощь. О том, к чему она привела, умолчал: сие богам известно. Договорились, что и в будущем они меня не оставят. По крайней мере, так я понял их молчание.

Укрыв жизнерадостно улыбающуюся парочку на груди, я вспомнил о больной ступне, хорошенько натёр её мазью и заново перемотал. Подумал, и на всякий случай смазал свежие царапины. В отличие от божьей помощи, снадобье маленького Конэна действовало безотказно: за прошедшие дни нога меня ни разу не побеспокоила.

За стеной что-то зашуршало, и дверь в комнату неожиданно приоткрылась. Две руки быстро поставили на пол чёрную лаковую коробку и небольшую бутыль, после чего дверь захлопнулась. Надо же, а кормить-то не забывают! Выходит, так и будут держать взаперти…

Дверь вновь распахнулась, стоило мне донести еду с питьём до столика. В проёме возник здоровенный охранник. Новый, не тот, что был прежде. Я было встрепенулся, но он предупреждающе поднял руку:

— Вам надлежит оставаться здесь до распоряжения Тоия-сама[7]. К сожалению, до утра он занят: прибыли важные гости…

Две неприметные женщины с трудом внесли тяжёлую чашу и поставили её посреди комнаты. Затем выскользнули наружу и спустя некоторое время вернулись — одна с железным ведёрком, полным раскалённых углей, другая — со скатанной в трубу постелью. Через мгновение одеяла были расстелены в углу, а угли перекочевали в чашу, после чего служанки удалились. Всё это время страж не сводил с меня глаз, и от одного его взора сразу становилось зябко: вот к чему ему с таким ледяным взглядом ещё и палка?

Когда дверь закрылась, я перевёл дух и подсел поближе к теплу, прихватив с собой ужин. Снова каша! Немного сушеными водорослями присыпана, и больше ничего. Хорошо хоть горячая. А в бутыли — обычная вода. Ну да мне сейчас не до жиру…

Жуя рассыпчатое пшено-комэ, я разглядывал чашу. Сама по себе она мало чем отличались от тех хибати, что встречались мне раньше: внутри пепел, сверху угли.[8] Не печка, конечно, жару от неё немного, но покойный дед свою очень любил: у него была медная, на ножках, ещё с «Нисики-мару». Подобные жаровни имелись везде, где мне приходилось ночевать — где-то попроще, где-то побогаче. Здешняя не уступала красотой хибати в княжеском дворце — те тоже были расписаны узорами и сделаны из блестящей обожжённой глины. Тамаси сказал, что это — «порцеллан»[9], и европейцы давно обещают тому, кто расскажет, как его делают, большие деньги. Никто, однако, им этого не говорит, потому как страшная тайна…

На белоснежной поверхности хибати в струях хлещущего с синей горы водопада барахталась синяя рыба-кои. Карп силился подняться вверх в очередной попытке сделаться драконом. Получится ли? Синие струи напоминали прутья клетки, а ещё — зарешеченное окошко… Сколько ни бейся, всё тщетно… Додумать эту мысль помешала сытая дремота…

…Сон пришёл в образе птицы. Кажется, Капитан понял, что может быть моими глазами. Или я сам наловчился влезать ему в голову. Так или иначе, но в этот раз попугай не лез со своими мыслями, а я не мешал ему смотреть по сторонам. За отсутствием всякой цели мне нравилось просто наблюдать: тело, оказавшееся взаперти, успело истосковаться по воле…

…Мы покружили над ночным городом, спустились к блестящей в лунном свете реке, пролетели вдоль темнеющих холмов, и вскоре прибыли обратно. Двор перед домом опустел, ворота были закрыты, и только на скамеечке у дверей сгорбился одинокий стражник — то ли дремал, то ли о чём-то задумался: в тусклом свете пары факелов видно было плохо.

Утро вечера мудренее, пора и нам спать. Я мысленно предложил Капитану вернуться в комнату, и он вроде бы согласился, но, перелетев через крышу, ни с того ни с сего решил задержаться.

Причину я понял не сразу. У задней стены шевелилось что-то громадное. В темноте белели головы стоящих рядом людей, на бритых макушках поблескивали капли пота. Откуда здесь монахи? Что они делают?

Яркая вспышка. Безмятежную тишину прорезал истошный рёв. Вздрогнув, я открыл глаза. В следующее мгновение раздался оглушительный треск. От последовавшего за ним грохота невольно захотелось пригнуться, но изумление было сильнее. Окно с решёткой исчезло, в стене на их месте зияла громадная, до пола, дыра!

Ещё не успела осесть пыль, как в проломе возникли две одинаково голые головы, и та, что была справа, срывающимся голосом прокричала:

— Скорей, Всемилостивейшая! Уходим!

***

Примечания:

[1] Косодэ́ (яп., буквально «короткие рукава») — в разные периоды этим словом называли различные типы одежды, в целом напоминающие кимоно упрощённого покроя с более узким проёмом рукава. В тексте идёт речь о коротком мужском косодэ́, повседневном одеянии обычного населения эпохи Эдо.

[2] То́нъя (яп. дословно «дом вопросов», также тонъяба́ или то́ия) — контора оптовых торговцев или грузоперевозчиков. В отличие от городских и портовых учреждений, то́нъя, прикреплённые к почтовым станциям, по контракту с властями отвечали за общее управление, безопасность, логистику. В их обязанности входило размещение проезжающих чиновников и официальных делегаций даймё, в связи с чем многие владельцы то́нъя совершенно легально содержали гостиницы и постоялые дворы (в том числе и высокого ранга). Не являясь официальными служащими, они, тем не менее, часто занимали должности глав поселений при станциях, старост и т.п.

[3] Преображенский Приказ, с 1686 года выполнявший в России функции политического сыска, именовался, в частности, «съезжей избой в Преображенском».

[4] У страха глаза велики: опасаясь за свою судьбу, герой видит на гербе острые серпы. На самом деле там изображены три капли-томо́э. Данный символ известен с древности (две таких капли представляют собой известный символ женского и мужского начал Инь-Ян). Три капли (ми́цудомо́э) в древней Японии считались символом бога Хатимана, покровителя воинов и защитника населённых пунктов. В силу этого подобный знак традиционно размещали на черепице в качестве оберега (аналогия с каплями воды, защищающей от пожара, возникнет позднее).

[5] В описываемый период княжеством Исэ-Камэя́ма правил Ита́кура Сигэфу́ю (1672 — 1709). Замок Камэя́ма («Гора-черепаха») находился неподалёку от Сэки-дзюку и с 1632 года стоял без главной башни — её снесли по ошибке, перепутав название Камэя́ма с одноименным замком в другой провинции. Разрешение на восстановление башни так и не было получено: сёгунат предписал перенести на её место княжеский дворец, а там, где он стоял, построить роскошные палаты для отдыха сёгуна на случай визитов последнего в императорскую столицу Киото.

[6] Перевод имени Дайко́ку.

[7] Что-то вроде «Господин Контора». Избегая называть фамилию уважаемой персоны, японцы часто используют вместо этого название должности, профессии или даже места, где данная персона обитает.

[8] Хиба́ти — традиционное японское приспособление для обогрева помещений. В качестве хиба́ти используются различные ёмкости (горшок, чаша, ваза, ведро и т.п.) из жаропрочных материалов (глина, фарфор, камень, металл), наполненные пеплом или песком, на которые сверху выкладываются раскалённые угли. В средние века хиба́ти использовали для отопления, иногда на них кипятили воду для чая. На рубеже XIX — XX веков на хиба́ти стали также готовить небольшие порции пищи.

[9] Голландское название фарфора. В России его называли «порцелином».

Глава 15. Пни, колоды и банные листья

Ночь 4-го дня 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Окрестности Сэки-дзюку.

— Чего стоишь, твоё милосердие? Приглашения ждёшь? Приглашаю! — в дыру просунулась широкая ладонь. — Скорее, вот-вот стража пожалует!

Сакон и Укон. Я с трудом признал их: усов нет, головы обриты… От прежних ронинов остались только голоса. Даже шишка на лбу Укона — и та пожелтела, приобретя почти благообразный вид. Глаза её обладателя горели восхищением и надеждой. Взгляд Сакона был иным — требовательным и одновременно оценивающим… Но как они меня нашли?

Представить ронинов своими спасителями я не смог бы и в горячечном бреду, однако выбирать не приходилось. Надежда на возвращение меча вспыхнула с новой силой: свобода была всего в двух шагах!

Спустя мгновение я стоял по ту сторону пролома. Псы ростовщика Мицунаги были без оружия и в новом облике казались совсем не страшными, но я знал, что это не так. Приготовился удирать со всех ног — и оторопел. Ронины неожиданно расступились и… уставились на меня:

— Теперь твоя очередь, босацу!

— Выручай, на тебя уповаем!

Сакон указал налево, Укон направо. Может, и наоборот, но суть была та же: с двух сторон по дороге сюда спешили люди с факелами…

— Скорее, Лучезарная[1], не выдай на расправу…

— Помолчи, Укон! Эй, ты, соображай быстрее! Сам исчезнешь, а нам конец? Так не пойдёт: забирай и нас!

Это было бы смешно, если б не приближающиеся стражники. Не меньше десятка, откуда только повылазили? Сомнений в их намерениях не было. С двух сторон враги, сзади стена. Взгляд скользнул по лесу ровных, под один аршин, пеньков. Совсем недавно здесь стояла целая роща: даже ночная тьма не могла скрыть многие десятки свежих спилов. Днём я не придал этому большого значения, но сейчас мне стало не по себе.

Чуть поодаль темнели груды стволов. Со многих ещё не успели обрубить ветви…

— Чего стоим? Вырубок не видел? — две пары рук цепко ухватили меня за одежду. — Налётчиков купчишки опасаются! Хватит пялиться, взлетай уже!

Налётчиков? Купцы? Так рощу вырубили ради этого?! В глазах на миг потемнело, голову пронзила резкая боль, и я вдруг отчётливо разглядел дрожащие грязно-жёлтые пятна, много пятен цвета смолы — там, где были свалены спиленные стволы. Смола кипела тихой бессильной злобой. Страшная догадка морозом прошлась по коже: деревья были НЕУПОКОЕНЫ! Загубленная роща взывала об отмщении. Немым, беззвучным воплем, который не слышал никто, кроме меня…

***

— За мной! След в след! — заорал я. Только бы голос не сорвался… — Звёзды не считать, под ноги гляди!

Съехав с насыпи на собственном заду, я кинулся к вырубке, лихорадочно вспоминая слышанные когда-то слова. Ронины с громкими криками ринулись следом. Укон молил, Сакон — бранился:

— Пожалей, богиня, ведь не видно ничего!

— Куда тебя несёт? Все ноги переломаем!

— Смилуйся! Может, всё же по воздуху?

— Чтоб тебя самого так милосердили, босацу чёртов!

Здесь, в низине, сплошь покрытой глубоким, почти по колено, слоем жухлой травы, пни были едва различимы, однако иного пути не было…

Сам я едва успевал глядеть под ноги: все мои мысли были там — среди тёмных груд и жёлтых пятен. Нужно было во что бы то ни стало достучаться до умирающих деревьев. Перемежая мольбу и заговор, я жалел их и убеждал пропустить. А ещё — принять последний бой!

Меня услышали. В отчаянном усилии деревья пробудили свои бывшие корни. Одна за другой над мёртвыми пнями вздымались серые тени, повторяющие очертания стволов, ветвей и крон. Духи рощи указывали мне путь и готовились мстить своим убийцам!

…Погоня выдохлась первой: судя по первым воплям, пеньки с корнями разом покалечили несколько человек, но на том не успокоились: со всех сторон слышались всё новые стоны и проклятия. Несчастным не помогли их факелы…

С нашей стороны потерь не было: ронины явно превосходили в выучке и сноровке сельскую стражу, так что от преследователей мы оторвались быстро и уверенно. Я даже не запнулся, близнецы — лишь поначалу, раз пять на двоих, точнее не считал…

***

— Нана короби, я оки![2] — усмехнулся Сакон, отряхивая одежду.

— А я только раз упал, — откликнулся Укон, — дальше уж приноровился: куда богиня, туда и я!

— Да, босацу наш куда как ловок оказался! Скакал меж пнями, что твой заяц! — Сакон достал из огромного тюка, служившего ему вместо котомки, объёмистую бутыль, отхлебнул сам и предложил мне. — Промочи горло, твоё милосердие! Чего насторожился? Это просто бантя[3], та ещё отрава…

— Челом бьём, Всемилостивейшая! — низко поклонился его брат. — Не бросила на погибель!

— Что верно, то верно. — посуровел Сакон. — Иначе висеть нам к полудню на крестах… Куда дальше, босацу?

Мы остановились посреди большого поля, представлявшего сейчас пространство хорошо взрыхлённой земли — никакой растительности, лишь редкие деревца по краю. Задерживаться здесь не стоило: мой путь лежал дальше. В горы, до которых оставалось всего ничего…

Глубоко вдыхая холодный ночной воздух, я понемногу приходил в себя. То, что произошло, было сродни чуду…

Никому из нашего племени и в голову не придёт срубить дерево просто так: его дух непременно отомстит! Не он, так оставшиеся в лесу сородичи. Прежде чем забрать дерево, его следует уговорить, объяснить, для чего оно понадобилось. Причина должна быть важной: строительство жилья — не шалаша, не балагана для сушки рыбы, а дома, без которого человеку не выжить. Или лодки. Для всего прочего, включая костры, есть плавник, ветки или, на худой конец, молодые, ещё не вошедшие в разум деревца, которые тоже нужно сначала вежливо попросить. Разговаривают с хозяевами леса на особом языке, не похожим на наш — на всякий случай, чтобы они приняли человека за чужака. Духи бывают мстительны…

Те деревья были подобны людям, которых бросили истекать кровью, прежде отрубив ступни. Умирая, они проклинали всё человечество разом. Дед говорил, что японские жрецы, из тех, что служат не Будде, а родным богам, знают, как упокоить древесных духов, но в Сэки-дзюку обошлись без этого. Слова Сакона о купцах и налётчиках всё объяснили: жадные торговцы решили не тратиться на этот обряд…

Сострадание — вот что я испытал, глядя на ту вырубку. В благодарность же получил помощь. Само сердце подсказало, что поверженные деревья поймут, более того, выручат. Я был с ними искренен: душа разрывалась от жалости к загубленным лесным душам, внутри всё кипело от презрения к тем, кто учинил расправу над безмолвными существами…

Уже в конце, петляя между последними белесыми тенями, я решил осмотреться и был вознаграждён: вдали виднелась знакомая светящаяся цепочка — там, где заканчивались последние дома, мерцающие отпечатки сворачивали с большой дороги и уходили в сторону гор. Кратчайший путь к ним лежал как раз через вырубленное пространство и безлюдные ночью поля…

***

— Так куда дальше? — повторил Сакон, пряча бутыль. Её содержимое и вправду напоминало болотную водицу.

— Мне — туда! — я кивнул на темнеющие вершины.

— Мы с тобой, Милосердная! — воскликнул Укон. — Не гони, разреши сопроводить!

— Будем тебе заместо царей небесных, — хохотнул его брат. — Не боись, босацу, на земле мы четверых стоим![4]

Вместо ответа я молча подхватил мешок и двинулся дальше. Ронины тронулись следом — наверное, приняли молчание за согласие. До самой горы близнецы больше не проронили ни слова, как воды в рот набрали. Ни шуток, ни восклицаний, только приглушённое дыхание за спиной. Что ж, оно и к лучшему…

Внезапно открывшийся дар общения с деревьями следовало осмыслить в более спокойной обстановке. Сейчас рядом были те, кого стоило опасаться. В какие бы одежды ни рядились ронины, что бы ни говорили, им всё так же нужен драгоценный клинок. Откуда близнецам знать, что его у меня нет?

Впрочем, на старинный короб пока никто не посягал. Хотели бы, уже отобрали: вокруг глухомань, кричи не кричи — никто не услышит. Всё дело в этом Уконе: похоже, он не умом тронулся, а искренне уверовал в то, что я — Каннон. Ну а Сакон, видать, слишком любит брата, чтобы у того на глазах злодейство чинить…

Если так, то всё идёт неплохо. Глядишь, близнецы и вправду пригодятся. Ну а если они притворяются, и всё это лишь очередная «военная хитрость», то ронинам достанется пустышка. Я же пока буду держать ухо востро…

Теперь, когда появилась хоть какая-то определённость, на душе стало легче. Настроение улучшилось, и я ускорил шаг, а затем и вовсе перешёл на бег, благо с поля в нужном направлении тянулась тропинка, хорошо различимая даже ночью. Капитан до сих пор не появлялся, но я был уверен, что попугай где-то рядом…

Сакон с Уконом не отставали: мягкий топот был тому подтверждением. Смотри-ка, а ведь в ногу бегут, дышат дружно — как один человек! Хороша выучка у бывших самураев…

Итак, непоправимого не случилось. Было жаль потраченного впустую времени, но я всего лишь вернулся к тому, с чего начал. Троица опережает меня примерно на день, но движется медленнее: у их старшего повреждена нога. Скорее бы рассвет, по следам на земле станет понятно, кто несёт старика: если молодые, это ещё полбеды, куда хуже, если наняты носильщики. Так или иначе, но мы бежим почти налегке, а они — с неудобной ношей. Значит, отрыв неизбежно будет сокращаться. Главное, чтобы троица как можно дольше добиралась до конечной точки своего путешествия…

***

Вот и гора. Мерцающие следы в каком-то десятке шагов, в лунном свете видна широкая тропа, уходящая в лес. Знать бы, что там…

Уже у подножия меня окликнул Сакон:

— Эй, твоё милосердие, тебе точно туда?

— Неисповедимы пути Каннон, не нам их осмысливать! — строго возразил Укон. — Следовать за Ней, это ли не счастье?

— Если наш босацу вернётся, я здесь подожду. Ну а коли с горы в небеса отчалит, лучше прямо тут попрощаться, чего ноги зря сбивать?

— Что ты, брат, как можно богиню одну оставлять? Ночь, лес, дикие звери, а она — сам видишь, в каком обличье…

— Верно! Слушай, твоё милосердие, может, другую ипостась выберешь? У тебя их аж тридцать три, так какая разница? Вот, к примеру, лошадь — чем плоха?[5]

— Опять святотатствуешь? — не выдержал Укон. — И как у тебя язык не отсохнет?

— А что? Я-то без седла ездить могу, а ты — нет. Значит, рядом пойдёшь. — последовал ответ. — Слышь, босацу, за мешок не переживай: мы его на тебя же навьючим. Ну и свои заодно…

— Перестань! — Укон едва не плакал. — Прости брата, Милосердная: это гордыня в нём говорит…

— Чего? Просто здравый смысл! Богине всё равно, а нам облегчение…

— Прошу, уймись! Нам каяться нужно, а тебе всё шуточки…

— Ладно, уговорил… — Сакон замолчал, но тут же вновь оживился. — Смотрите, указатель! Сейчас поглядим, что там написано!

Действительно, у тропы виднелся столб с прибитой поверх доской. Вот только в темноте надпись на ней было не разобрать…

— Отойди-ка, твоё милосердие! — в руке ронина блеснуло что-то, похожее на пистоль без дула. — Не ровен час, волосья подпалю!

Тьма озарилась короткой вспышкой, настолько неожиданной, что я зажмурился. Сакон хмыкнул и огласил прочитанное:

— Гора Мёдзё. Утренней Звезды, значит. Наверху — храм Ходзёин.[6] Что, хороша штучка? Бычку понравилась: убегал в полном восторге!

О каком бычке идёт речь, я не понял. А вот кургузая пистоль заслуживала внимания: ишь, как огнём пыхает! Надо будет получше рассмотреть, что это за приспособление…

— Так что, нужны мы тебе? Наверху храм стоит, в нём слуги Будды. Твои, стало быть, тоже. Может, сама по-быстрому сходишь да вернёшься? — Сакон явно не горел желанием тащиться в гору. — А то подумай, я про лошадь не просто так брякнул…

Странно: а как же меч? Он им что, больше не нужен? Чудеса какие-то! Ничего не ответив, я поспешил вперёд: чем скорее непрошенные спасители от меня отвяжутся, тем лучше. За то, что вызволили — благодарствую, но сюда я уже не вернусь: мерцающие следы ведут лишь в одну сторону. Вверх.

— Богохульник! Погоди, Лучезарная: я с тобой!

Недовольное ворчание, вздох, и шаги за спиной вновь слились воедино. Ну и попутчиков мне боги послали — не отвязаться, прилипли, как банные листья!

Так мы и брели: бежать вверх в кромешной тьме было глупо. К тому же и тропа оказалась непростой: крутая и извилистая, кое-где она просто обрывалась, и лишь благодаря светящимся следам я не свернул себе шею. Собственно, с Саконом это едва не произошло: он шёл последним и в одном таком месте оступился. Укон едва успел ухватить брата за руку…

— Бес меня дёрнул за вами идти! — ругнулся ронин, вскарабкиваясь обратно на тропу. — Ладно, босацу в темноте видит? Но ты-то как не свалился?

— Нет в мире ничего, что утаилось бы от очей Каннон. — ответствовал смиренно Укон. — Я же лишь следовал за ней. Открой богине сердце, брат, и опасности минуют тебя!

***

Тропа заканчивалась у покосившихся ворот. Они оказались заперты — скорее для порядка: по бокам не наблюдалось не то что стены, но даже плохонького забора.

Недолго думая, я обошёл ворота и оказался посреди небольшого дворика, вымощенного камнем.

— Эй, твоё милосердие, а чего не напрямик? — донеслось сзади. — Бренное тело не даёт?

Очередное шиканье, ворчание, тихие шаги, и я ощутил на затылке чужое дыхание, вернее, сразу два.

Мы стояли перед храмом размером со средний дом. Ставни и двери заперты, вокруг никого, только посреди двора горит резной фонарь, этакая маленькая избушка на каменном столбе. Крошечные окошки затянуты бумагой, внутри свеча. Я уже видел такие: Годзаэмон сказал, что их зажигают по особым случаям. Любопытно, что празднуют здешние монахи — уж не прибытие ли проклятой троицы?

— Кокубун-дзи, — благоговейно произнёс Укон, разобрав надпись у входа, — этому храму почти тысяча лет. Такие строили во всех землях по указу государя…[7]

— Понастроили, и народу на шею повесили: слышал, на каждого дармоеда-монаха чуть не по три крестьянина горбатилось! — проворчал Сакон и уставился на скромную дощечку пониже. — Что? Собственность Сингона?! Наложили, значит, лапу на государево…

— Не забывай, что и мы теперь из их братии! — в голосе Укона прозвучала укоризна. — Ты в монастырь зачем просился?

— Чтоб тебя, дурака, не потерять! А на святош я с пагоды Тодзи[8] плевать хотел!

Вон оно что! Я грешным делом думал, что эти одежды ронины попросту украли, а они и впрямь в монахи подались? Вот почему головы обриты и мечей-сабель не видно! Но чего тогда они здесь, а не в своей обители?

Близнецы тем временем продолжали переругиваться. Тихо, вполголоса, однако если раньше бурчал один Сакон, то сейчас, похоже, у его брата вконец лопнуло терпение:

— Только и делаешь, что Будду поносишь! Как только язык поворачивается? Да если бы не Его свет, блуждать нам по сию пору во мраке!

— Этот свет людям только глаза слепит! Тебе уж точно: совсем спятил! Все беды от того, что мы родных богов забыли! Слушай, что старший брат говорит!

Ого, а Сакон-то, оказывается, старший! Как же так, ведь они близнецы? Впрочем, сейчас меня волновало другое. За воротами я обнаружил лишь один светящийся след. Монахи, судя по всему, спят. Что, если и троица решила здесь задержаться?

Оставив спорящих ронинов у фонаря, я обогнул храм. Сразу за ним на небольшом возвышении располагалось другое строение. К нему вела широкая лестница. В темноте было не разобрать, что это за здание, но у его стены мерцал ещё один отпечаток.

В три прыжка преодолев каменные ступени, я оказался на большой поляне, где не было ничего, кроме погружённого во тьму дома и пары бревенчатых амбаров. На другом конце виднелись очертания невысокой пагоды в три яруса, окружённой деревьями. Догадаться, что похитители здесь побывали, было несложно: новые следы пересекали поляну по направлению к пагоде, и я поспешил туда же…

Не знаю, что я ожидал увидеть — спящих прямо на земле злоумышленников, шалаш или хижину, приютившую их на ночь… Разум подсказывал, что от города до этой горы всего ничего, и троица никак не могла задержаться тут на целый день, однако мне вдруг померещилось, что удача близка…

Действительность быстро расставила всё по местам: сразу за пагодой светящиеся отпечатки скрывались в буйно разросшемся кустарнике. Судя по всему, этот склон был почти отвесным: прямо внизу, у подножия, мерцали хорошо различимые сверху следы. Они тянулись дальше и исчезали на склоне соседней горы. Как похитители умудрились здесь спуститься, да ещё с носилками? Со стороны узкий проход напоминал разверзшуюся пасть. Соваться туда в кромешной тьме было жутковато…

…Время шло, а я всё не решался шагнуть в чёрный, темнее ночи, проём. Где ты, Капитан? С тобой я бы чувствовал себя куда смелее!

Попугай всё не появлялся. Попытка настроиться на сознание птицы успехом не увенчалась… Неужели Капитан предпочёл остаться в городе, поближе к еде и теплу? И всё же я лелеял себя надеждой, что мой товарищ где-то неподалёку и просто выжидает удобного случая. Так или иначе, придётся лезть в эту нору одному: время не ждёт. Я глубоко вздохнул и шагнул вперёд…

— Погоди, босацу! Нас твои лучи ещё не озаряют…

Ронины стояли прямо у меня за спиной. Я и не заметил, как они подошли! Сакон, поставив на землю мешок, колдовал над своей куцей пистолью. Укон держал в руке какие-то палки, обмотанные тряпками:

— У хозяев позаимствовали, богиня! Грех, конечно…

— Сами виноваты: нечего ценности без присмотра оставлять! Сейчас, только пороху подсыпать… — в лунном свете блеснул замок с взведённым курком и открытой полкой.

Спустя мгновение темноту разорвала ослепительная вспышка, и Укон поднял над головой с треском разгорающееся пламя. Сакон, довольно крякнув, спрятал в мешок чудесное приспособление (я уже догадался, как оно работает) и принял у брата плюющийся смолой факел:

— Прости, твоё милосердие, таимацу[9] всего два было, но тебе ведь оно без надобности?

***

Тропа оказалась неожиданно удобной. Её делали люди, вложив в обустройство немало сил. Вырубленная в скале, она плавно опоясывала гору, в одном месте пересекая тропу, по которой мы только что поднимались к храму. Самые отвесные участки были снабжены прочными бревенчатыми мостками, вбитыми прямо в гору, а кое-где имелись даже поручни в виде верёвок, туго натянутых между вкопанными в землю деревянными столбиками.

Несмотря на то, что на узкой тропе не разминулись бы и два человека, двигаться в одном направлении можно было без особых усилий даже с носилками. На это ясно указывали встречающиеся то здесь, то там мерцающие следы, оставленные троицей.

Ронины поначалу шагали осторожно, но, убедившись в безопасности тропы, расслабились. До меня не сразу дошло, что первым идёт Укон, а замыкает шествие Сакон. Берегут, стало быть… Меня или всё же драгоценный короб?

— Куда же вы своё оружие подевали? — полюбопытствовал я. — В монастыре оставили?

— Ха-ха-ха, а я уж было подумал, что наш босацу язык проглотил! — раздалось сзади. — Не боись, твоё милосердие, всё своё несём с собой!

— Послушание у нас, Лучезарная! — откликнулся Укон. — До лета денег собрать на новые ворота. Тогда нас в братию и примут, а пока что испытательный срок. Оттого и головы обриты, и платье соответствующее. Без этого кто нам подаст?

— А вот раньше монахи с оружием ходили! Славные времена! — мечтательно протянул Сакон, но тут же поправился. — Ну да когда это было… В мешке наши клинки, босацу, чего народ зря пугать?

— Не беспокойся, Всемилостивейшая! — раздалось спереди. — Моргнуть не успеешь, как мы вновь при мечах! От кого угодно защитим!

Свалились на мою голову, защитники самозваные! И что бы я без вас делал?

«За мечом бы гнался! — подсказала совесть. — Во сне: чем ещё под замком заниматься?»

Возразить было нечего. Внутренний голос прав: благодаря ронинам я вновь на свободе, а значит, жива и надежда. Вот только не вышло бы так, что из огня я попал в полымя…

***

Примечания:

[1] Бодхисатва Канно́н традиционно изображается, стоящей в лучах солнечного света.

[2] «На́на коро́би, я о́ки» — «Упал семь раз, поднимись восемь» (японская пословица)

[3] Бантя́ — низкосортный чай поздних сборов, из крупных, жёстких листьев, стеблей и веточек чайного куста. До середины периода Эдо — массовый напиток простолюдинов. В зависимости от обработки некоторые из двух десятков видов бантя́ имеют крайне непривычный вкус (лежалых листьев, старого сена, дыма и даже земли).

[4] «Четыре небесных царя» (яп. «ситэ́нно») — буддийские божества, защищающие стороны света и поклявшиеся оберегать Будду. В японской самурайской традиции так стали называть четырёх главных сподвижников (иногда вымышленных) знаменитых полководцев, воинов и героев.

[5] Помимо 33-х ипостасей, бодхисатва Канно́н имеет шесть форм, соответствующих шести мирам (богов, полубогов, людей, животных, голодных духов и адских существ). В мире животных она проявляет себя в облике Б́ато́-Канно́н (яп., «Каннон с головой лошади»). Этот образ был очень популярен среди самураев: считалось, что Б́ато́-Канно́н оберегает лошадей, покровительствует всадникам и конным путешественникам.

[6] Мёдзё́-гатакэ́, гора высотой 550 м в перефктуре Ми́э. Маленький, но древний буддийский храм Ходзё́ин сохранился до наших дней.

[7] Кокубу́н-дзи — сеть из 138 буддистских храмов-монастырей, созданная в 741—747 годах. После череды бедствий и эпидемий император Сё́му (701—756) издал указ, согласно которому в каждой провинции было построено по мужскому и женскому монастырю. По замыслу правителя, там должны были непрестанно возносить молитвы, которые защитят страну от дальнейших потрясений. Головным храмом мужских монастырей стал Тода́йдзи, женских — Хоккэ́дзи, расположенные в тогдашней столице Хэйдзё́ (ныне На́ра).

[8] В 1643 году в храме То́дзи (город Кио́то) по приказу сёгуна была построена грандиозная пятиярусная пагода высотой около 55 метров, по сей день остающаяся самой высокой в стране.

[9] Таима́цу (яп.) — факел, как правило, сосновый.

Глава 16. Ронинами не рождаются

4-й день 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Восточный склон Драконьей горы[1].

…Очередная тропа вела на север. Бессонная ночь осталась позади вместе с тридцатью, если не больше, верстами пути по горным склонам. С рассветом как будто прибавилось сил, и я давно бы уже бежал, но совсем некстати начала беспокоить ступня. Втирать мазь на глазах у ронинов было чревато: хороша богиня, у которой ноги болят… Если ещё и бумагу с молитвой к Якуси заметят — пиши пропало!

Вскоре я начал прихрамывать. Нужно было срочно уединиться, но где? Слева — крутой склон, справа — не уступающий ему обрыв…

К счастью, через полсотни шагов тропу пересекал широкий ручей. Когда-то здесь произошёл обвал, и сейчас среди груд валунов с горы струился красивый водопад, образовавший небольшое озерцо, которое можно было легко перейти по торчащим из воды камням. Тут и там росли причудливо искривлённые старые сосны. Место было подходящее, и я остановился.

Близнецы, до сих пор неотступно следовавшие за мной, явно обрадовались:

— Никак притомился, твоё милосердие? — прогудел Сакон, утирая со лба пот. — Давно отдохнуть пора!

Словно в подтверждение этих слов Укон тяжело опустился на ближайший камень и принялся осматривать свою обувку. Я же молча направился к дальней сосне: за ней можно было незаметно привести себя в порядок.

— Ха, гляди, брат: босацу, похоже, приспичило! — донеслось вслед. — А ты ещё спорил! С человеческим естеством даже богине не совладать…

Отлично, даже объяснять ничего не нужно: естество оно и есть естество!

Уже у самого дерева я обернулся: ронины вовсю располагались на отдых, не обращая на меня внимания. Оно и к лучшему: можно не спешить, природа у людей одна, а вот надобности бывают разные…

Когда я вернулся, у озерца уже вовсю пылал костёрок — на нём красовался видавший виды, но начищенный до блеска медный котелок, а на камне рядом стояла объёмистая чаша с чуть сколотым краем. Укон, сгорбившись, рылся в своей котомке.

— Сейчас чай пить будем, Лучезарная, — улыбнулся он, заметив меня. — Коли не побрезгуешь…

Второго брата нигде не было видно. Наверное, по нужде отошёл. Я подсел к костру, так, чтобы спину прикрывал водопад:

— И что, хорош чай? — вкус болотной жижи из бутыли Сакона до сих пор стоял у меня во рту. — Если снова бантя, я, пожалуй, обойдусь…

— Обижаешь, богиня! Маття из Удзи, такой к сёгунскому двору поставляют! [2] — отозвался Укон и покосился на соседний камень. — Тясэн[3] имеется, а вот с посудой оплошали. Прости, уж чем богаты…

— Ничего, у меня своя есть… — я поспешил успокоить непривычно радушного ронина, но осёкся. Уместно ли японской богине пить из кружки «рыжеволосых» варваров?

Укон рассеянно кивнул: похоже, пропустил сказанное мимо ушей…

— Вот ты где! — на свет появилось красивое лаковое яйцо, в похожем держала чай хозяйка зачарованной усадьбы. — Насилу отыскал! Вовремя: водичка уже закипает…

***

Напиток действительно оказался хорош: густой, чуть горьковатый, он бодрил и придавал сил. Ещё бы поесть чего-нибудь…

— Всемилостивейшая, позволь спросить? — робко произнёс Укон, допив чашу до дна. Выражение блаженства на его лице сменилось озабоченностью. — У тебя, как я понимаю, в нашем мире есть задача и выполнить её нужно в человеческом теле. Намерения богов смертным неподвластны, но скажи, зачем ты нас через пни да колдобины тащила? Отчего не по воздуху? Могли бы ведь просто улететь?

Отчего не по воздуху? Я прекрасно помнил, как ронины вцепились в меня в надежде поскорее сбежать из той каши, которую заварили, и был готов к такому вопросу.

— Вы меня выручили, хоть я о том и не просил. Бросить вас было бы чёрной неблагодарностью, однако и взлететь с таким грузом я не мог: уж больно на вас зла много, помыслы нечисты, и эти… — я вспомнил слова священника Тэссина. — Омрачения. Тучи грехов над вами — никак не пробиться!

— Какие ещё грехи, босацу? — донёсся откуда-то снизу весёлый голос. — Ни отца, ни мать мы не убивали, просветлённых и пальцем не трогали…[4]

На тропу вскарабкался Сакон. Ловко, помогая себе лишь одной рукой: другая была занята кривоватой острогой, явно вырезанной из первой попавшейся ветки. На заострённом конце трепыхалась крупная рыба.

— Вот и завтрак подоспел! — блеснул зубами ронин. — Оскоромишься, твоё милосердие?

Проверяет, гад! С трудом отведя взгляд от жирной и наверняка вкусной добычи, я покачал головой. Как там сэнсэй говорил?

— Умерщвлённая плоть сия от семени рождена и крови… Воздержусь, и вам не советую…

Задор в глазах Сакона сменился разочарованием. Неопределённо хмыкнув, он уселся у костра, примостил рядом острогу и подвесил рыбу над огнём, не потроша и даже не оглушив.

— Боги рыбу для нашего пропитания породили. Наши боги, родные![5] — ронин выделил последнее слово и с вызовом посмотрел на меня. — Что бы там святоши ни утверждали!

Смотри-ка, а он ведь мои собственные мысли повторяет! Тут я был с Саконом целиком согласен, вот только богине Каннон такое никак не могло понравиться…

— Оттого и не смог я вас в небеса вознести: ни капли милосердия, сердца чёрствые, всё о брюхе своём думаете! Вот и сёгун о том говорит! — вышло вроде бы складно.

— А что нам твой сёгун? — Сакон, похоже, испытывал удовольствие, глядя на предсмертные корчи своей добычи. — Мы ему не служим. Да хоть бы и предложили: воинского духа в нынешнем правителе отродясь не бывало…[6]

Мысли о печёной, с дымком, рыбе куда-то улетучились. Смотреть, как она из последних сил бьётся над огнём, было тошно. Укон молчал, но весь его вид говорил о том, что поведение брата ему неприятно. Я вспомнил о своих припасах и потянулся к мешку. Сакон только осклабился — радуется, видать, что вся рыба ему одному достанется! Та уже перестала трепыхаться и начала покрываться румяной корочкой. Ноздри защекотал соблазнительный запах, и мысли о скоромном вновь взбудоражили моё воображение. Погоди же, искуситель!

Я распустил тесёмку на своём мешке и положил его набок, распахнув пошире горловину. Вместе с зерном наружу показался и край старинного короба. Укон не сводил с мешка глаз, но когда я кивнул на ячмень, приглашая поучаствовать, схватил котелок и метнулся к озерцу — будто только этого и ждал.

Сакон же, напротив, скользнул по коробу равнодушным взглядом, а вот заметив зёрна, оживился:

— Это что — ячмень? Был у меня конь, тоже ячмень любил. Всем иноходцам иноходец! Жаль, загнал я его. А верхом ездить люблю… Решайся, босацу: лошадью быстрей доскачешь! А коли ячмень кончится, так вокруг сена полно…

Эх, если бы я мог… Не раздумывая, стал бы хоть конём, хоть лошадью — только бы поскорее троицу догнать! Как-то там Уголёк? Как сэнсэй? Я покосился на почти готовую рыбу, вдохнул поглубже дым от костра, чтоб хоть немного сбить дразнящий запах, и обозлился:

— Ячмень люди едят. Родные боги, говоришь? А земледелию они вас зачем обучили? Чтобы вы у бессловесных тварей жизни понапрасну не отнимали! Ну да воинам этого не понять: мечом махать — не землю пахать. Жуй свою рыбу, только потом не спрашивай, отчего тебя небо не принимает…

— Богиня верно говорит, брат! — вернувшийся Укон пристроил на огонь котелок, полный воды, и продолжил взволнованным голосом:

— Больших грехов за нами, может, и не водится, но прегрешениям давно уж счёт потерян. Чему нас родители учили? Не убий, не укради, не прелюбодействуй, не лги, не дурмань разум свой! А мы? Эх…

Укон махнул рукой, словно обрубая что-то, что до сих пор удерживало его, и принялся исповедоваться. Никак иначе назвать его сбивчивую, но несомненно искреннюю речь было нельзя…

***

Братья Ноги родились в Эдо в семье небогатого самурая и воспитывались в строгости («ничего, кроме додзё[7] и книг не видели»). Когда близнецам исполнилось пятнадцать, отец подыскал им первую службу. В благополучном и влиятельном, как казалось, семействе. С этого всё и началось.

— Хатамото-якко[8]! Не слыхал, небось, твоё милосердие? — перебил брата Сакон. — Мы там сами кого хотели, того — миловали. Правда, больше наказывали: весь город нас боялся!

— Дураками были! — вздохнул Укон. — А что делать? Куда хозяин, туда и слуги…

Наследник семейства, которому служили близнецы, был старше их на каких-то два года, однако уже успел стать одним из помощников известного негодяя Сиги Ниэмона[9]. Будучи всего лишь гокэнином[10], тот хвалился, что вхож к самому сёгуну и под этим предлогом вымогал деньги у владельцев крупных лавок и увеселительных заведений. Те безропотно выполняли прихоти злодея: проверять его слова было себе дороже. Тем более что в шайку, получившую название «Божья ватага», тянулись всё новые молодые бездельники, привлеченные безнаказанностью и возможностью вволю потешиться. Вели себя вызывающе, городской страже затыкали рот взятками, но чаще угрожали связями: многие происходили из семейств настоящих хатамото.

— Эх, Лучезарная, тебе этого не понять! — горько усмехнулся Укон. — Все перед тобой расступаются, в харчевню зайдёшь — через миг стол ломится! И всё бесплатно…

— Старшие вином угощают! — поддакнул Сакон. — Девчонки глазками стреляют…

— Мы поначалу думали, что горожане нас благодарят: Ниэмон хвастал, что чуть ли не всех воров из Эдо прогнал… А когда поняли, что и он, и наш хозяин такие же преступники, а народ нас ненавидит, было поздно…

Новый сёгун, принявшись наводить порядок в стране, бродячими собаками не ограничился: вскоре «Божья ватага» была разгромлена.

— Двести с лишним человек схватили — в один вечер! — продолжил Укон. — Соглядатаи своё дело знали, это у властей воли не было. До поры до времени…

— Если бы с Ханбэем не схлестнулись, — вставил Сакон, — в бакуфу ещё долго бы на наши проделки глаза закрывали: Ниэмон кому надо исправно заносил…

Упомянутый Ханбэй по прозвищу Сёки защищал жителей Эдо от бесчинствующих молодчиков Ниэмона. Ронин, подрабатывавший плотником, он собрал вокруг себя горожан, больше не желавших терпеть наглеющую с каждым днём шайку.[11]

— Сам здоровенный и дружки у него соответствующие. То здесь наших побьют, то там… Вот народ ему прозвище и придумал: Сёки, что в Китае чертей лупил почём зря.[12] — перебив брата, Сакон увлёкся. — Ниэмон терпеть не стал и решил плотника наказать. Прилюдно, чтоб другим неповадно было. Послал Наконечника и ещё с десяток ребят, они и подстерегли Ханбэя, когда тот с товарищем представление смотрел. Прямо в заведение ворвались, только все пошло наперекосяк. Ханбэй Наконечника зарубил и других бы не пощадил, кабы не стрела. Из лука его кончили: иначе было не справиться… Как настоящий воин погиб. И врага своего прихватил!

Сакон отвлёкся, вспомнив о своей рыбе, и запустил крепкие зубы в нежную плоть. Укон не преминул этим воспользоваться:

— Власти такой наглости не спустили: резня в общественном месте, и не где-то на задворках, а прямо у Нихонбаси[13]! Верно брат говорит: Сёки кончину свою в бою принял, как самурай. А вот Ниэмона повесили: позорней смерти трудно придумать!

Раз ступив на кривую дорожку беспутства и разбоя, будущие ронины больше с неё не сворачивали. Следующим местом, где они постигали азы преступного ремесла, стала тюрьма…

— Вот куда тебе, босацу, заглянуть надобно! — ещё больше оживился Сакон, разделавшись с очередным куском. — Ты ведь всем без разбора сострадаешь?

— Народ там, конечно, разный, кто за дело сидит, кто по навету. Но ведь живые же существа! — подхватил Укон. — Ты представь, богиня, большую клетку, где людей набито как стрел в колчане. В дождь и в снег внутри — что снаружи, и крыша над головой не спасает. В двери у пола окошко, куда еду подают и нечистоты забирают. Мрут люди там, как мухи…

— Что твой сёгун на этот счёт говорит? Ему смердячие псы милее людей! Про приюты в Накано слыхал? Вот где, босацу, его пресловутое милосердие!

— Прости, брат, тут ты не прав. Если б не сёгунский указ, мы бы ту зиму не пережили. Вспомни: вторые одеяла выдали и каждую неделю в баню водили! Раньше ведь и того не было…

Про собачьи приюты я слыхал: Сибу в такой едва не отдали. Сэнсэй говорил, что тамошним псам многие бедняки завидуют. В японской тюрьме, выходит, куда хуже. У нас в Остроге провинившихся казаков под замок сажали, правда, ненадолго. Но там хоть стены толстые, а тут… Я представил клетку посреди снежных сугробов, насквозь продуваемую всеми ветрами, и внутри шевельнулось что-то похожее на жалость. Лучше сразу казнить, чем так измываться! Какими бы душегубами ни были те люди, божьи ведь создания. По образу и подобию… Главное, чтоб покаялись: отец говорил, кто прежнее возненавидит и исправится, наверняка душу сбережёт.

Укон явно стыдился своего прошлого. Потупив глаза, он продолжил рассказ…

…Из тюрьмы братьев в конце концов выпустили: в шайке оба были, что называется, «подай-принеси», в нападении на Ханбэя не участвовали — мне всё рассказали с чужих слов — и никаких тяжких проступков за ними не водилось. Однако, едва оказавшись на свободе, близнецы узнали, что идти им некуда: семьи всех участников шайки сослали на север, в самое дальнее захолустье. Отец братьев не перенес позора и покончил с собой. Мать вскоре последовала за мужем…

— Так что, богиня, в тюрьму мы садились самураями, а вышли ронинами. — грустно заключил Укон.

— И началась у нас новая жизнь! Не такая веселая, как прежде, но тоже ничего. — осклабился Сакон. — О службе мы уже не мечтали, однако теплое местечко нашли. Бакуто-икки[14]! Ты, твоё милосердие, небось, и слова такого не знаешь?

— В игорном доме нас приютили. Вначале за еду работали, потом охранниками стали. Там мы и познакомились с господином Мицунагой: он был из завсегдатаев, дня без картишек прожить не мог… К нам хорошо относился, постоянно выручал из тюрьмы — мы ведь ещё не раз туда попадали…

Укон замолчал на полуслове и о чём-то глубоко задумался. А вот Сакон, наоборот, вошёл в раж:

— Тюрьма, скажу тебе, босацу, это школа жизни! — назидательно прочавкал он, отхватив зубами изрядный кусок уже уполовиненной рыбы. — Был у нас там один сиделец, тоже из ронинов. Вот он-то и раскрыл мне глаза на истинную суть вещей: не свет нам Будда принес, а сплошные беды!

Японцев, ругающих Будду, я ещё не встречал. Впрочем, до убеждений Сакона мне не было никакого дела. А вот испытание видом исчезающей в его зубах рыбы было не из лёгких. Чувствуя, как слюна заполняет рот, я едва совладал с собой. Ронин, однако, принял выражение на моем лице за изумление и продолжил:

— Вот объясни, твоё милосердие, как так получается, что твои слуги закон Будды всяк на свой лад толкуют и меж собой до смертоубийства грызутся?

Вопрос застал меня врасплох. Я слышал от деда, что есть разные буддийские школы и спорят они меж собой так, что даже храмы у соперников сжигают. Дед объяснял, что всё дело в обычной человеческой жадности и корысти, и к сути закона Будды никакого отношения не имеет. Пока я соображал, как лучше ответить, Сакон огорошил меня ещё сильнее.

— Мало им своего, до наших родных богов дотянулись. Дескать, не боги они, а какие-то проявления! — продолжил он, откусывая очередной кусок. — Ты вот, к примеру — Аматэрасу! Или врут святоши? Скажи мне честно, босацу, ты — это ты или она?[15]

У меня аж голова пошла кругом. Ладно, один брат меня за Каннон принимает — к этому я уже привык. А для второго я теперь ещё и Аматэрасу? Надо же, как местные попы людям головы задурили…

Сакон, не дождавшись ответа, вдруг оставил недоеденную рыбу и кинулся к костру:

— Ну вы и раззявы! Вода уже почти выкипела!

С этими словами ронин зачерпнул ладонями ячменя из моего мешка…

— Как? — прохрипело откуда-то сверху. — Разойдись! Уступи дорогу!

В воздухе промелькнуло красно-бело-сизое пятно, и в руки Сакона приземлился невесть откуда взявшийся Капитан. Прямо в ячмень!

Ронин от неожиданности отпрянул назад, но не устоял на ногах и шлёпнулся на землю, да ещё и ударился боком о соседний валун.

Зерно высыпалось на землю, и попугай, гордо топорща хохолок, принялся клевать добычу.

— Что, брат, дошутился? — просипел севшим голосом Укон. — Безгранично терпение Всемилостивейшей, но даже райские птицы — и те уже не выдерживают!

Сакон молчал: он сидел с выпученными глазами и тупо глядел на скачущего по земле Капитана...

***

…Немного оправившись от изумления, Укон прочистил горло и хрипло выдавил:

— Посланник твой, Лучезарная? Неужто с самой Фудараку[16]?

Такое название я слышал впервые, но на всякий случай кивнул. Укону этого оказалось достаточно: он с благоговением воззрился на попугая, который продолжал выискивать разлетевшиеся по земле зёрна.

Чтобы скрыть смущение, я засыпал в котелок пару новых горстей и принялся сосредоточенно помешивать ячмень. Довершал, так сказать, начатое Саконом. Тот зачем-то шарил под ближайшим валуном, время от времени косясь на Капитана.

— Смотри, птичка, что у меня есть! — наконец воскликнул ронин. — Угощайся!

В крепких пальцах извивался жирный червяк. Сакон медленно положил его перед попугаем и хищно прищурился. Капитан, однако, на червяка даже не взглянул: то ли был сыт, то ли зерно нравилось ему больше. Оно и понятно: червяков полно, а ячмень обычно на дороге не валяется.

— Не хочешь? — разочарованно протянул Сакон, раздавил несчастного червяка попавшимся под руку камнем, но на этом не успокоился. — Ну уж от рыбки-то не откажешься?

Он обошёл костёр, отщипнул от остававшегося на остроге печёного хвоста небольшой кусочек и предложил его попугаю. Капитан, уже склевавший с земли весь ячмень, и головы не повернул — вспорхнул мне на плечо и принялся чистить перья.

— Видишь, брат, на Фудараку даже птицы заповеди чтут, — восторжествовал Укон. — а ты всё норовишь Будду охаять! Нет, не видать тебе Чистой Земли…

— Так уж и райская? — недоверчиво пробормотал Сакон, отправляя несостоявшееся угощение в рот. — Райских на картинах по-другому изображают…

Братья принялись спорить. Выяснилось, что Фудараку — ещё одна Чистая Земля, представляет собой остров где-то в южных морях. Посреди того острова — гора до небес, у её подножия — дивный лес, полный чудесных птиц. На той горе у меня, то есть у Каннон, стоит сияющий дворец. Нет на Фудараку ни горестей, ни болезней, а попадают туда те, кто на Земле вёл праведную жизнь и верил в богиню милосердия!

Укон рассказывал с таким жаром, будто сам там побывал. Сакон же вновь принялся зубоскалить:

— В Кумано сумасшедшие храм себе отгрохали: с утра до вечера на нашего босацу молятся, просят, чтоб к себе пустил. А иные в лодочку садятся и с попутным ветром на юг, Фудараку искать.[17] Как, твоё милосердие, много доплыло?

— Много доплыло? — проскрипело у меня над ухом. — Много!

Сакон оторопело уставился на Капитана, а тот вдруг взмыл в небо и принялся кружить над водопадом.

— Много! Много доплыло? Слава сёгуну, много! — неслось сверху. — Много!

Укон склонил голову, сомкнул ладони и начал скороговоркой бормотать молитву. Слова было не разобрать, но «Каннон-босацу» он повторял часто. Сакон лишь присвистнул. Не знал, видать, что возразить райской птице, прилетевшей прямиком из Чистой Земли. Острога, опрометчиво оставленная у костра, перегорела пополам, и остатки рыбы шлёпнулись прямо в огонь. Ронину было не до того: запрокинув голову, он глядел в небо…

***

Кашу ели молча, по очереди передавая друг другу котелок. Близнецы с любопытством наблюдали за Капитаном: тот надумал купаться. Облюбовав один из длинных вьюнов, свисающих со скалы рядом с водопадом, попугай уцепился за растение и принялся за дело: кувыркался в сверкающих на солнце брызгах, подставлял им бока, переворачивался вниз головой так, чтобы вода попадала на живот, бил крыльями по ближайшей струе, потом отлетал в сторонку, тщательно отряхивался, возвращался и начинал всё сызнова.

— Ну до чего чистоплотная птица! — одобрительно воскликнул Сакон и хлопнул себя по коленям. — Уже в который раз крылья полощет, и всё ей мало!

— Одно слово, райская! — радостно согласился Укон. — В прозрачных струях водопада хвоинки — перья райских птиц![18]

— Да ты, брат, поэт! — Сакон почесал голый затылок. — Погоди, я тоже хокку сложу…

Продолжение я не слышал. Встал, чтобы завязать так и лежавший нараспашку мешок, и под ногой хрустнуло: из песка торчали оброненные кем-то деревянные чётки. Простенькие, неприметные. На крайних бусинах было вырезано знакомое слово: «Окуноин»…

***

Примечания:

[1] Имеется в виду гора Рю́гатакэ́, расположенная на границе современных префектур Ми́э и Си́га. Одна из семи вершин, образующих хребет Судзука́. Высота 1099 м.

[2] Маття́ (яп. «тёртый чай») — порошковый зелёный чай, традиционно используемый в японской чайной церемонии. Чай из местности У́дзи (префектура Киото) считался наилучшим, в связи с чем в 1633 году была учреждена система его доставки во дворец сёгуна.

[3] Тясэ́н — венчик для взбивания чая. Изготавливается из бамбука.

[4] Понятие греха в буддизме носит специфический характер: христианского «первородного греха» здесь не существует, аналогами же смертных грехов (проступков, совершив которые, человек уже не перерождается, а отправляется после смерти в ад) являются только убийство собственных родителей, «просветлённых» (будд, бодхисатв, архатов и т.п.) и сознательное внесение раздора в буддийскую общину. Прочие же преступления и проступки рассматриваются лишь как «омрачения», мешающие освобождению души из колеса перерождений и отягощающие её карму. Тем не менее, самые серьёзные из них всё равно обрекают человека на адские муки (достаточно длительные, но всё же временные), после чего искупивший свои преступления возвращается в круг перерождений.

[5] Сакон имеет в виду божеств Синто (синтоизма), исконной веры японцев (по сравнению с заимствованным извне буддизмом).

[6] Сёгун Токуга́ва Цунаё́си в детстве воспитывался не так, как это было принято среди самураев: видя любовь мальчика к книгам, отец приказал не обучать его воинским искусствам, а вместо этого готовить к карьере учёного. Злые языки позднее утверждали, что это было сделано, чтобы Цунаё́си не смог лишить власти своих братьев.

[7] Имеется в виду место, где упражняются в боевых искусствах. Термин до-дзё́ (буквально «место Пути») был заимствован самурайским сословием у буддистских монахов — изначально так называли пристройки к храмам, где занимались духовным обучением, а в дзэн-буддизме — медитацией.

[8] Хатамо́то-я́кко́ — хулиганствующие группировки из молодых хатамо́то (самураев из семейств, пользующихся доверием сёгуна). Подобные банды действовали в крупных японских городах на протяжении всего XVII века.

[9] Си́га Ниэмо́н (год рождения неизвестен — 1686) — последний главарь банды «Дайсё Дзинги-гуми» (дословно «Объединение Больших и Малых Богов»).

[10] В эпоху Эдо гокэни́нами называли вассалов клана Токугава низшего ранга. Их часто назначали мелкими, максимум средними чиновниками. В отличие от хатамо́то, гокэни́ны не имели права аудиенций у сёгуна.

[11] «Сё́ки» Ханбэ́й (год рождения неизвестен — 1686) — старшина бригады плотников в Эдо, организатор народных дружин «ма́ти-я́кко́», защищавших городские заведения от бандитов. После своей гибели стал героем японского фольклора. Его подвигам посвящены книги и театральные постановки.

[12] Чжун Куй (яп. Сё́ки) — в китайской мифологии бог-истребитель нежити и нечисти. Изображается гигантом с огромной чёрной бородой и выпученными от ярости глазами. Культ почитания Чжун Куя распространился и по соседним странам: в Японии, Корее, Вьетнаме он стал персонажем народного фольклора.

[13] Нихо́нба́си — центральный район Эдо (и нынешнего Токио), расположенный возле одноименного моста.

[14] Ба́куто — подпольные игорные дома. Сёгунат запрещал азартные карточные игры, тем не менее, региональные даймё нередко брали этот криминальный бизнес под своё покровительство, в результате чего бакуто существовали на протяжении всей эпохи Эдо и всё более крепли, начав с конца XVII века объединяться в ба́куто-и́кки, незаконные, но богатые и влиятельные ассоциации владельцев игорных заведений.

[15] Когда в VIII веке правители Японии объявили буддизм официальной верой, синтоистские святилища были объединены с буддийскими храмами. В дальнейшем божества Синто стали объявлять проявлениями в иной форме будд и бодхисатв. В частности, богиню Солнца Аматэра́су долгое время пытались позиционировать как одно из проявлений бодхисатвы Канно́н.

[16] Фудара́ку (с санскр. Потала́ка, «Сияющая») — японское название одной из буддийских Чистых Земель, легендарного места пребывания бодхисатвы Каннон.

[17] Речь идёт о «фудара́ку-тока́и» (яп. «странствие к Фудараку»), древней и редкой практике религиозного самопожертвования. «Достигший просветления» человек добровольно уединялся в лодке, которую торжественно сопровождали в открытый океан и там отпускали на волю стихии. Он вёз с собой письменные молитвы других людей, обращённые к Каннон: таким образом верующие надеялись на посмертное возрождение в её Чистой Земле. Храм Фудара́куса́ндзи в Кума́но (префектура Вакая́ма) был известным местом проведения подобных мероприятий.

[18] Парафраз стихотворения Басё («Прозрачный водопад… Упала в светлую волну сосновая игла». — перевод В. Марковой)

Глава 17. Бывших самураев не бывает

4-й день 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Восточный склон Драконьей горы.

…Быстро сунув чётки в рукав, я огляделся. Близнецы ничего не заметили: они снова спорили — на сей раз о стихах. Укон разглагольствовал о том, как правильно писать хокку: ему явно не нравилось творение брата. Тот ерепенился, приводил примеры и всё твердил о богатом воображении. Смотреть на них со стороны было смешно и даже трогательно: сидят два бугая, на лицах ни капли учености, и читают друг дружке возвышенные строки.

Вот только обманываться на их счёт было опасно. Эти двое по-прежнему оставались лихими людьми. Сколько волка ни корми… «Богиня» богиней, а добыча добычей. Судя по речам Сакона, в его голове одно другому не мешает. Хотя на короб, выглянувший из мешка, он смотрел равнодушно, а о мече даже не заикался, как говорится, бережёного боги берегут… Найденные чётки живо напомнили о главном. Я закинул мешок за спину и пошёл прочь. Захотят — догонят. Капитан, видя такое дело, бросил плескаться и рванул следом, на лету стряхивая с крыльев капли воды…

— Эй, птичка, поосторожнее: тут люди внизу! Босацу, а ты куда? Хорошо ведь сидели! Да погоди же ты!

— Милосердная, постой! Мы больше не будем!

Ну и что прикажете с ними делать? Пришлось остановиться и уточнить:

— Что именно не будете?

Укон вскочил с камня, пробежал несколько шагов и с размаху бухнулся на колени:

— Отвлекаться не будем! Суете предаваться! Никаких стишков… и про Будду больше ни одного плохого слова, да, брат?

Сакон подошёл не спеша, вразвалочку, кинул неодобрительный взгляд на Укона и ухмыльнулся:

— Не серчай, твоё милосердие! Если на «лошадь» обиделся, так это я как лучше хотел…

— Вставай, Сакон, рядом! — Укон потянул брата за подол. — Клянись, что отныне не оскорбишь ни самого Будду, ни его учение! И скабрезничать по поводу и без перестанешь! Покойными родителями клянись!

Сакон сердито дёрнул полу обратно, оправил одежду и процедил, глядя мне в глаза:

— Отцом с матерью сроду не клялся и сейчас не буду. Вот тебе, босацу, моё слово: Будду ругать прекращаю, но только вслух: насчёт его законов моё мнение прежнее. Что до всего прочего, прости, не смогу. Без шуток жизнь не жизнь…

Я молчал. В голове крутилась дерзкая мысль. Раз уж оба твердят о моей божественной природе, грех этим не воспользоваться. За язык близнецов никто не тянул…

— Так уж и быть, прощаю! Встань, Укон! А ты… — я вперился взглядом в Сакона, — обещай, что на меч дома Такэды больше не посягнёте! Коли ещё не понял, за ним боги стоят. Ваши боги, родные! Раз меч Каннон вручен, значит, такова их воля. Отчего так — уж не вашему Мицунаге решать: у нас с ками свои дела, людей, тем более ростовщиков, они не касаются. И — да, Аматэрасу тоже я! Много у меня проявлений, много… Стихи же сочиняйте, сие и богам и буддам угодно!

Укон поднялся на ноги другим человеком. Кажется, ещё больше уверовал… Сакон же явно опешил: отвёл взгляд и медлил с ответом…

— Хотфордомме! Очнись, пора в путь! — раздалось над головой. — Много доплыло! Много!

Сакон поднял глаза и улыбнулся. Спустя мгновение смеялись оба ронина:

— Значит, и мы доберёмся! Веди, Лучезарная!

— Да пропади он пропадом, этот меч, когда вокруг такие чудеса творятся! Мы мигом, босацу, только вещички прихватим!

— Возьми и моё, брат! А я костёр затушу…

«Пропади пропадом»? Меч давно пропал, только Сакон о том не догадывается. А насчёт «пропадом» — это мы ещё поглядим…

— Догоняйте! — бросил я вслед близнецам.

— В путь! А ну, расступись! — Капитан захлопал крыльями, опустился на мой мешок и замер.

Что, дружище, притомился? Не знаю, где ты пропадал всю ночь, но явился вовремя! Отдыхай, заслужил…

Я осторожно, чтоб не побеспокоить товарища, взвалил мешок на плечо и зашагал вперёд.

***

…Тропа тянулась по пологому склону. Помнится, ронины называли эту вершину Рюгатакэ — Драконьей, и теперь я начал догадываться, отчего у нее такое прозвище. Если не считать деревьев внизу, здесь не росло ничего, кроме неизвестного мне кустарника: он заполонил всё вокруг, кроме тропы, прорубленной кем-то прямо сквозь заросли.

К моему удивлению, Капитан им сильно обрадовался и самозабвенно порхал сейчас над ветками, что-то высматривая. Невысокие, по пояс, кусты эти так переплелись между собой, что стали похожи на курчавые бороды айнов, что приплывают к нам торговать. С высоты и издали, например, вон с тех заснеженных вершин, Драконья сопка — называть её горой у меня не поворачивался язык — вполне могла показаться сплошь покрытой чешуёй…

— Эй, твоё милосердие! Хоть намекни, куда идём! Токайдо в стороне остался…

— Не мешай богине, брат! Помнишь притчу о слепцах, что слона щупали? Так и мы с тобой… Как озарение случится, вмиг поймём! Лучезарная всё вокруг своим светом освещает, с пути не собьёмся!

— Ага, а кто первый предложил факелы у монахов позаимствовать?

— Её свет, брат, невидим: он поначалу в сердце разгорается. Нам с тобой ещё долго впотьмах спотыкаться…

Внизу, по правую руку, лежала узкая долина, пересечённая несколькими речками. Пара небольших деревень и вновь ни одного моста. Становилось понятно, почему троица предпочла эту тропу: текущие с сопки ручьи, которые мы без труда переходили по камням, внизу сливались в пусть и не великие, но реки. Опыт переправ у меня имелся, и не сказать, что слишком уж удачный. Очевидно, похитителям не хочется терять времени: они и так двигаются медленнее прежнего. Это стало ясно пару часов назад, когда мне наконец встретились чёткие следы на земле. Никаких носильщиков, молодые послушники сами тащили захромавшего. Не имея привычки, они то и дело спотыкались, оскальзываясь там, где земля была влажной. Привалы следовали теперь чаще: если троица будет в пути ещё хотя бы дня два, мы её непременно догоним…

Мерцающие отпечатки завернули уже в два храма: в одном монахи ночевали, в другом остановились скорее всего поесть. Мы прошли мимо, благо следы в воздухе чётко указывали дальнейший путь, но ронины подметили, что обе обители принадлежат Сингону, той же школе, что и храм Окуноин на горе Коя. По всему выходило, что похитители выясняют у местной братии, как быстрее и безопаснее пройти в нужном направлении. Вот откуда им известны все эти хитрые тропы!

Знание местности близнецами удивляло не меньше. Придумать бы ещё, как найти этому применение, не раскрывая себя. Поразмыслив, я решил зайти издалека:

— Всё понять не могу, как вы меня отыскали? — Такое не всякому под силу…

Расчёт оказался верным, тут же откликнулся словоохотливый Сакон:

— Не обижайся, твоё милосердие, но если у тебя при себе клинок для князя Янагисавы, а на одежде — знаки его дома, куда как не в замок Кофу лежит твой путь?

И добавил с еле заметной усмешкой:

— На «Нэко-мару» ты опоздал, на дороге в Осаку не появлялся, стало быть, решил напрямик идти, к Токайдо. А на ту дорогу кроме как через Сэки-дзюку не выйти. Туда мы и отправились. Честно говоря, без особой надежды: я-то был уверен, что ты уже в Кофу по воздуху перенёсся, но брат меня переубедил…

— Просто ты, Сакон, привык по себе судить, — откликнулся до сей поры молчавший Укон, — а я сразу понял, что раз уж Каннон в виде отрока в наш мир явилась, то и будет им оставаться, покуда все дела не завершит! А иначе зачем ей это? Ты ведь, богиня, даже когда друга своего Дзидзо из ледяного плена спасала, и то облик не меняла…

Выяснилось, что ледяное изваяние поразило ронинов едва ли не больше, чем моё «вознесение». Они действительно приняли всё за чистую монету и до последнего перечисляли свои преступления и проступки, пока, по словам Укона, «Дзидзо не утонул в море слёз от печали за многое зло, нами людям причинённое». Эх, знали бы братья, перед кем исповедовались! Кутка, небось, слушал и хохотал: уж он-то мою придумку точно оценил… А может, и плакал: кто знает, о каких злодействах шла речь?

Как бы там ни было, потрясенные этим «морем слёз» близнецы решили начать новую жизнь и подались в монахи… Рассказывали оба вроде искренне, но Сакону я всё ещё не верил: он ведь так ничего насчёт меча и не пообещал…

Когда братьям поручили собирать подаяние, Укону пришла в голову мысль разыскать мальчика-босацу и испросить благословения: по его мнению, люди будут жертвовать много больше тем, кто озарён светом Каннон. Сакон неожиданно легко согласился. Думаю, у него на меня имелись иные виды…

В лесу у ронинов были спрятаны кони. Не обошлось, видимо, и без сообщников: кто-то ведь следил за главной дорогой, да и коней нужно кормить… Об этом не было сказано ни слова.

Так или иначе, братья добрались до Сэки-дзюку уже к вечеру следующего дня — как раз когда мы с Капитаном устраивались под дождём на ночлег. Нашли местных воров (вот о ком меня предупреждали братья-носильщики!) и за небольшую мзду договорились, что те сообщат, если в городке появится кто-то, подходящий под моё описание.

Я был замечен, когда обедал в придорожной гостинице, так что близнецы видели всё, что произошло после. Проследив, куда именно меня увели, они даже сумели вычислить комнату: наблюдали за окнами и заметили, как я выглядывал из-за решётки. Тогда и было решено «срочно спасать босацу». Хорошо, что братья сразу ускакали в Камэяму и не видели продолжения с кошкой!

Главный город княжества, оказывается, располагался совсем рядом. Очень хотелось спросить, правда ли, что тамошний замок стоит без башни, но я поостерёгся. Зато узнал, что неподалёку от Черепашьей горы есть известный рынок, где продают всякую всячину, даже животных — туда-то братья и поспешили.

Ради благого дела ронины не пожалели собственных коней: одного продали, другого обменяли на здоровенного быка! С помощью рогатого приобретения и выломали стену: к решётке привязали прочную веревку, обмотали ею бедное животное, а затем подпалили ему хвост…

— Гляди, босацу, что «рыжеволосые» придумали! — Сакон на ходу вытащил из мешка свое сокровище. — На, подержи…

— Где же вы такое раздобыли? — полюбопытствовал я, взвешивая на руке пистолетик без дула. — И как через заставы проносите?

— Места знать надо… — ухмыльнулся ронин. — Пронести нетрудно, если знать, как. Да коли и найдут — игрушка же, ни пуль, ни ствола…

Я вспомнил синего самурая с обнаженной саблей и то, как бегали по спине мурашки, пока я держал ладони на камне… Хвастается Сакон! Впрочем, у лихих людей наверняка способы имеются. Как говорится, «голь на выдумки хитра». На заставе и поглядим, как он со своей… «поджигалкой» станет выкручиваться!

Вслух я ничего не сказал, только кивнул и спросил, возвращая пистоль:

— Ладно, скажите лучше, что потом делать собираетесь? Я ведь тут ненадолго. На этом… Фудараку уже заждались: праведники едва не каждый день прибывают!

Сакон промолчал, зато подал голос Укон:

— Так ведь послушание у нас, богиня: на новые ворота денег много нужно. Собирают по всей стране, однако и на нас братия надеется. Если не подведём, с лета новая жизнь начнётся…

— В монастыре оно, может, и хорошо: тишь, благодать, голова ни о чем не болит, — рассудил Сакон. — но кормёжка скудная, сакэ только по праздникам, и нравоучения с утра до вечера… Лично я бы служить пошёл, только некому: даймё через одного торгашами стали, одни деньги на уме!

— Нет, брат, у нас теперь одна дорога: столько пакостей до конца дней не отмолить! Да и какие из нас самураи? Давно всё быльём поросло: полжизни в разбойниках!

— Бывших самураев не бывает! — отрезал Сакон. — Если они и их господа — воины, а не счетоводы!

— Не бывает! — донеслось из кустов. — Не бывает!

— Слышишь, Укон? Райская птица того же мнения! Потому как истина. Я о том и в книге своей пишу…

Книга? Этот головорез пишет КНИГУ? Да ну, не может такого быть: где Сакон и где Слово? С языка сорвалось:

— Тюремные будни описываете? Или как деньги из должников выбивали?

Сакон насупился: сказанное явно пришлось ронину не по нутру. Он долго не отвечал. Шагнул в сторону, полез за пазуху, негромко свистнул обшаривавшему очередной куст Капитану, и когда тот вскинул голову, протянул на ладони большую желтоватую ягоду. Попугай оживился, подлетел поближе и… сел на потёртый рукав.

— Нет, босацу… Жизнь среди отбросов пусть другие живописуют: хорошего в ней меньше, чем в одной этой ягоде! — задумчиво произнес Сакон, глядя, как Капитан клюёт угощение. — А вот насчёт должников ты угадал…

***

Однажды Мицунага отправил близнецов собирать скупленные по случаю долги. В числе прочих в списке значился бывший переводчик из Тёсю[1], недавно перебравшийся в Эдо. В пути его обокрали, и никого не знавший в городе человек обратился к местным ростовщикам. Занял немного и вроде бы ненадолго, но вовремя расплатиться не сумел. За полгода его долг был дважды перепродан и вырос в несколько раз — до целого рё!

— Пришли мы к нему, а взять нечего: в комнатушке, за которую он тоже задолжал, кроме книг ничего, и те всё больше китайские! Спит на голом полу без одеяла, под голову книжку кладёт. — посетовал Сакон. — Сам тощий, бледный, а глаза живые: учится, да к тому же ещё и переводит, что-то там про реки и заводи. Знаменитое, сказал, в Китае произведение…

— По возрасту почти ровесник, а разговорились — умнейший человек оказался! — вставил Укон. — Ну и как такого бить? Может, он будущий мудрец? Пришибёшь ненароком, и лишится страна своего Сюки[2]…

— Договорились, что отдаст бумагой, — хохотнул Сакон, — сколько сможет. С этого всё и началось…

От должника ронины возвращались, навьюченные связками книг. Почти всё удалось продать прямо в Эдо, правда, вырученные деньги не покрывали и трети долга…

— Ох и попотели мы, пока ходили по лавкам! На улице нас даже за книгонош принимали! — продолжил Сакон. — Кое-кто, правда, нос воротил: дескать, китайщину мало читают! Ну да мы уговаривать умеем…

— Убедили лавочников. Не подумай, богиня, исключительно словами, — подтвердил Укон, — ведь на всякую книгу найдётся свой читатель! Он же и покупатель.

— Во-во, пару книжек даже мы прикупили! — развеселился его брат. — Сами у себя, причём втридорога!

— Втридорога! — откликнулся Капитан. — Слава сёгуну!

Мой товарищ преспокойно восседал у Сакона на плече. Прикормил, подлец — и где только ягоду раздобыл? Не иначе когда по нужде отлучался, но разве бывают весенние ягоды?[3] Я почувствовал укол ревности. Ещё два дня назад попугай шарахался от простых крестьян, а сейчас не боится отпетого разбойника! Чувствует, что Сакон не держит камня за пазухой? Проверить это я никак не мог. Что ж, посмотрим, что будет дальше…

— Да, птичка, растут цены при нынешнем правителе, скоро всё будет втридорога! — согласился ронин. — Только я о другом толкую…

…Братья пожалели нищего переводчика и …доплатили разницу из своих кошельков. Говорить о столь постыдном случае зареклись. Мицунага отругал подручных за то, что позволили должнику соскочить с крючка, и на том успокоился. На память о проявленной слабости братьям остались две книги. Об одной Сакон ничего не сказал, зато о другой…

— «Записки монахини Рикей[4]». Великая вещь! Не поверишь, босацу, даже меня проняло! Я про самураев много читал, но всё про битвы да подвиги. А тут…

Упомянутая монахиня была из самурайского рода, замужем за двоюродным братом Такэды Сингэна. После гибели мужа в бою ушла в монастырь. Спустя годы именно туда отправил своих женщин разбитый врагами Кацуёри. Тот самый Кацуёри, что всё потерял, но честь сохранил и погиб, как истинный самурай. Такэда Кацуёри, сын Сингэна. Это у их могилы на горе Коя стояли мы с сэнсэем. За их мечом сейчас следую я…

…Кацуёри был уверен, что в монастыре, которому он покровительствовал, женщины рода Сингэн будут в безопасности, но обитель отказалась принять их. И тогда эти жёны, наложницы, служанки — девяносто женщин — покончили с собой. Девяносто жизней оборвались у ворот…

— Читаешь, как прощались с этим миром госпожа Ходзё[5] и её спутницы, и в жилах кровь стынет! Весна, природа оживает, сакура только зацветает. А под ней — обагрённые белые шелка: самурайские женщины расстаются с жизнью. Одна за другой. Решительно и без сожаления… — Сакон осёкся и умолк.

— И на этом конец? Что дальше было? — не услышав ответа, я обернулся.

Торжественное благоговение озаряло лица братьев, глаза сияли восторгом, а осанка внезапно стала гордой и благородной. Такими я их ещё не видел…

— Очнись! Что дальше было? — вот и Капитан не выдержал…

Близнецы вздрогнули и переглянулись. Сакон вздохнул:

— А дальше — всё. Только семь коротких стихов в конце… В них суть: если от каждого взять по первому слогу, они станут молитвой: «Наму Амида Буцу»… И хоть я тогда в Чистую Землю не верил, без слёз читать не мог. Сам бы хотел так умереть…

По лицу Сакона было видно, что говорит он о крайне важном, и я вдруг поймал себя на мысли, что всё это важно и для меня. Давно нет на этом свете ни Кацуёри, ни его жены, и всё же незримая нить судьбы удивительным образом связала нас вместе. История ли с похищенным мечом тому причина, или кровь далёких предков-самураев напомнила о себе?

— Вот так и решил я собственную книгу написать, — голос Сакона вывел меня из раздумий. — Если уж монахиня смогла, то почему бы и мне не попробовать?

— И о чём же тогда ваша книга? — мне вдруг захотелось узнать, что пишет этот видавший виды человек с преступным прошлым, но отнюдь не загубленной душой.

— О том, что настоящий самурай всегда остаётся самураем. О том, что бывших не бывает… Рикей одну-единственную книгу написала, но какую… И я так же хочу! Вот, послушай…

***

Один даймё много и щедро жертвовал святилищу Дзингу, и жрецы решили его за это отблагодарить. Приготовили дорогой подарок: старинный меч. А везти нужно было морем, хоть и недалеко.

Доставить подарок вызвались двое послушников, что умели управляться с парусом. Отплыли утром, к вечеру должны были вернуться, однако не объявились ни через день, ни через два. Как в воду канули!

Вскоре в святилище пожаловал и сам князь. Помолился, передал новое пожертвование и разговорился со жрецами. Тут и выяснилось, что никто ему ничего не привозил!

В святилище подумали было о краже, но послушников знали как людей честных, посему сочли их погибшими: в море всякое случается.

Земля же слухами полнится. Прознали о том власти и заподозрили князя в убийстве! Доказать ничего не смогли, однако земель лишили. Отказали даже в сэппуку, назначили мелким чиновником, а на княжество поставили другого. Кто-то влиятельный желал насладиться унижением бывшего даймё…

Княжеские самураи, лишившись жалованья, стали ронинами. Выживали как могли: кто учительствовал, кто торговал, а кто и в разбойники пошёл. Большинство же, уподобившись крестьянам, кормилось со своих скудных наделов.

Хэйдзи и Сохэй были как раз из таких. Родом из одной деревни неподалёку от святилища Дзингу, они дружили с самого детства. Друзья ещё ничего не успели добиться, и теперь их сердца тяготило одно: в жизни больше не было места подвигу. Войны давно закончились. На службе ещё была надежда отличиться и прославить свой род, но теперь оставалось только биться за урожай да сражаться с сорняками. Однако обоим была уготована иная доля…

У Хэйдзи заболела мать. Деревенский лекарь не помог, и сын повёз страдалицу в город. Обошёл всех врачей, однако не нашёл никого, кто взялся бы вылечить недуг.

Уже оставил надежду Хэйдзи, но тут на богомолье в Исэ приехал врач по имени Рокуон. Из самого Эдо! Узнав, где тот остановился, Хэйдзи пришёл в гостиницу и упросил столичного гостя осмотреть больную. Рокуон согласился: отправляясь в паломничество, он дал обет лечить всех, кого встретит, бесплатно. За свой счёт Хэйдзи придётся купить лишь снадобья, что будут прописаны.

Выяснилось, что помочь матери может только отвар из чешуи рыбы «ягара»[6]. Проводив врача, окрылённый надеждой сын поспешил в город. Там на рынке продавали всё, чем богато море!

Но радость Хэйдзи оказалась преждевременной. Рыбаки качали головами: они никогда не слышали такого названия! Правда, один старый дед вспомнил о «ягара» и даже сумел ее описать: длинная, как копьё, морда узкая, чешуя алая. Водится в южных морях, а в Японии — в одном-единственном заливе…

Вновь воспрял духом любящий сын. Но едва старик назвал место, как стало ясно, почему рыбаки не встречали такой рыбы. Залив Акоги, вотчина святилища Дзингу. Вроде бы и рядом, да только туда даже заплывать нельзя, не то что рыбу ловить: заповедные воды, владения самой богини Аматэрасу! Нарушителям грозит не только небесная, но и самая что ни на есть земная кара. Смертная казнь: так в законе прописано!

Пригорюнился Хэйдзи, с пустыми руками домой вернулся. Глядеть на мучения матери он не мог и решился на святотатство. Купил сети, снарядил лодку и тайком от всех, как последний тать, отправился под покровом ночи в море.

Много раз забрасывал Хэйдзи невод. Наугад, огня не зажигая, чтобы себя ненароком не выдать. Богаты были заповедные воды, много рыбы, да всё не та, приходилось улов выпускать обратно…

Перед самым рассветом смилостивились боги, мелькнуло в сетях узкое, длинное, алое! Ахнул наш герой и, позабыв об осторожности, запалил факел — получше разглядеть долгожданную добычу. Присмотрелся и снова ахнул: то был меч в богатых ножнах, тот самый, что везли его господину!

Не ведал Хэйдзи, что ещё вечером властям донесли о лодке в заповедном месте. Те вызвали старост окрестных сёл: залив большой, а стражников по пальцам пересчитать. Приказали выделить в помощь людей. Многие вызвались сами: вот и Сохэй, друг Хэйдзи, оказался в их числе.

Он первым заметил факел на воде, прикинул, куда направляется злоумышленник, и послал за стражей мальчишку-связного. Сам же пошёл по берегу встречать покусившегося на священные воды. Знал бы Сохэй, кого увидит!

…Лицом к лицу стояли два ронина, и каждый себя проклинал. Один — за то, что отправляет лучшего друга в руки палача, другой — за то, что дни его сочтены, а спасительная рыба так и не поймана...

Когда на берегу показались стражники, навстречу им, отстранив товарища, шагнул Сохэй. «Доставь меч нашему господину, спаси его от позора! — шепнул он на прощание. — И помолись за меня…»

Через день Хэйдзи привёз меч бывшему господину. Тот поблагодарил, однако принять дар отказался: для властей меч стал бы доказательством княжеской вины!

Вернулся ронин домой, места себе не находит: пока был в отъезде, безвинного Сохэя уже казнили.

Но чему быть, того не миновать. Отправился Хэйдзи в святилище — вернуть злополучный меч и восстановить доброе имя господина. Без утайки рассказал, как что было. Попросил не оставить больную мать и приготовился понести наказание...

Впечатлённые бескорыстием и самопожертвованием ронинов, служители Дзингу спрятали Хэйдзи. А верховный жрец отбыл в Мияко, где встретился с самим Тэнно[7]. Рассказ поразил государя до глубины души, и он написал в Эдо письмо с просьбой помиловать Хэйдзи. «Поистине не бывает бывших самураев!» — изрёк сёгун, прочитав послание, и вскоре опальный князь был восстановлен в должности. Ему вернули все изъятые земли, клеветников выявили и наказали, а Хэйдзи вернулся на службу. Стоит ли говорить, что князь приблизил к себе честного и бесстрашного человека?

В память о верном Сохэе на дороге, ведущей в Исэ, поставили большой камень. Всяк, кто проходит мимо, может прочитать высеченное на нём имя героя.

А что же мать Хэйдзи? Её излечил знаменитый целитель, приехавший по личной просьбе сёгуна. На вопрос, не из чешуи ли рыбы «ягара» приготовлены его снадобья, он рассмеялся и ответил, что ничего, кроме редких трав, в них нет. Когда же Хэйдзи поведал о совете проезжего лекаря, целитель сильно удивился. Сказал, что знает в Эдо всех врачей, но среди них нет ни одного по имени Рокуон…

***

Закончив пересказ, Сакон обогнал меня и спросил:

— Знаешь, босацу, я всё думал: кто же такой, этот врач Рокуон? А сейчас прямо осенило: может, это ты был?

— Каннон — богиня милосердия! — перебил Укон. — Разве способна она отнять жизнь у одного, чтобы спасти другого? Где тут сострадание?

Братья принялись спорить, а я молчал: сердце ещё не успело отойти от рассказа о женщинах дома Такэда, как новая история взбудоражила душу. Война и мир. «За други своя…»

Выбор и долг. Верность и честь…

***

Примечания:

[1] Тё́сю — княжество (хан), существовавшее в эпоху Эдо на западной оконечности острова Хо́нсю (территория современной префектуры Ямагу́ти).

[2] Чжу Си (яп. Сю́ки, 1130—1200) — китайский философ и учёный, «отец» неоконфуцианства, ставшего в Японии эпохи Эдо фактически официальной идеологией.

[3] Эриобо́трия япо́нская, или мушмула́ (яп. би́ва), начинает созревать в описываемой местности в марте, а в апреле уже собирают урожай.

[4] Рике́й (1530–1611) — японская аристократка самурайского происхождения, монахиня монастыря Дайдзэ́ндзи, каллиграф и поэтесса. Старшая дочь военачальника Кацуну́мы Нобуто́мо, служившего клану Такэ́да. Светское имя Мацуба́.

[5] Ходзё́ Фудзи́н (1564 — 1582) — жена Такэды Кацуёри. Посмертно имя — Кэйри́н‐ин.

[6] Ягара́ (яп.) — Гладкая (или розовая) свистулька, рыба с длинным тонким телом до 200 см и массой тела до 4,7 кг.

[7] Тэ́нно (яп. «Небесный Правитель») — титул японских монархов.

Глава 18. Люди и черти

4-й день 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Горный массив Ёро[1].

— Ну как, хорошая книга выходит? — Сакон так и пятился задом, поедая меня глазами: ему явно не терпелось услышать похвалу. — И другие истории есть, все взаправдашние: сам ничего не выдумываю…

— Рассказчик из тебя хорош, брат, — вмешался Укон, — а писатель пока не очень: пишешь с ошибками…

— Это чтобы ты не скучал! Он, твоё милосердие, из нас самый грамотный, страсть как любит ошибки исправлять. Зато двумя мечами биться не умеет и стреляет плохо, хотя иногда оно и хорошо… Так что, понравилось тебе или как?

Я медлил с ответом, и дело было вовсе не в книге. До сих пор близнецы казались врагами: несколько дней назад они едва не убили сэнсэя и лишь чудом не задели меня. А теперь… Эти двое вдруг открылись с иной, хорошей стороны. Вон и Капитан не чувствует в них зла…

Попугай хоть и не сидел уже на плече Сакона, вновь увлёкшись вездесущими кустами, только что склевал из его руки новую жёлтую ягоду!

Похоже, я начал к ним привыкать. Говорят: с волками жить — по-волчьи выть… А что делать, если волки вдруг выть перестали: стихи сочиняют и книгу пишут? Нет, что-то они не договаривают…

— История хороша! — искренне ответил я. — Но другие…

— Второй рассказ ещё лучше! — просиял Сакон и приготовился продолжать, но был строго одёрнут:

— Погоди, брат! Не перебивай! Прости, Милосердная… Что ты сказать хотела?

— Другие ваши рассказы, которые о себе… Что-то в них не сходится!

Сакон бросил быстрый взгляд мне за спину. Уверен, Укон ответил ему тем же. Близнецы молчали, я же продолжил:

— Говорите, у вас кони были? Что-то я на дорогах ни одного монаха верхом не видел…

Два вздоха облегчения. Еле слышных, и улыбка на лице Сакона засияла пуще прежнего:

— Верно говоришь, твоё милосердие! Нынче слуги Будды верхом не ездят. Не то, что раньше…

— Старую одежду у нас никто не забирал. — объяснил Укон. — А в эту мы снова только на рынке переоделись. Монахи быка ведут: обычное дело…

— Особенно если бык вот такими мешками навьючен! — Сакон приподнял над плечом свой тюк. — Ничего подозрительного, босацу…

— А коней не жалко, богиня! — продолжил Укон. — Всё одно теперь не по чину верхом ездить. Быка — тем более: всё ради тебя…

— Ты за себя говори! — огрызнулся Сакон. — Мне вот моего жалко, хороший был жеребец. Совсем власть народ придушила, не продохнуть. Раньше-то никому дела не было: можешь коня содержать, так хоть задом наперёд езди!

Я представил сэнсэя, сидящего в седле лицом к хвосту, и против воли прыснул:

— Разве так ездят? На затылке же глаз нет!

— Он благочестивого Рэнсё вспомнил, Лучезарная! — пояснил Укон. — Жил когда-то такой монах в Мияко. Тоже, кстати, из самураев…[2]

— Верно, брат! Глаз на затылке у Рэнсё не было, даром, что просветлённый. Поспорил, что никогда спиной к западу не повернется, так и ездил. На заход — как все, а на восход — задом наперёд!

— Не поспорил, а обет дал. И ни разу того обета не нарушил!

— Я и говорю: упрямый был дядька, хоть и благочестивый. — хохотнул Сакон. — Думаю, ему просто нравилось так ездить.

— Шею же сломать можно! — в услышанное не слишком верилось. — Неужто ни разу не сверзился?

— Ни разу! — заверил Сакон. — Когда Рэнсё восточные земли посещал, его лошадь служка под уздцы вёл. А благочестивый не на дорогу пялился, — что он там не видел — а в бутыль с сакэ да в коробку с бэнто[3]…

— Опять ты за своё? — рассердился Укон. — Не слушай его, Милосердная: молился Рэнсё, ибо дал обет лицезреть Светлую Землю будды Амиды. А она, как известно, на закате находится…

— Скажи ещё, что он и во сне туда же глядел! — ухмыльнулся Сакон. — А когда тучи небо затягивали? Ладно, в Мияко — там улицы по сторонам света проложены[4], — а в деревнях он как обходился?

— Чего не знаю, того не знаю, брат! Но в монастырь Рэнсё ушёл, ужаснувшись тому, что в жизни натворил. И мы поступили так же!

— Ладно, согласен. Раз ты такой умный, скажи: отчего монахи больше верхом не ездят? Молчишь? То-то! А я… Ой!

Только что Сакон маячил передо мной, и вот он уже сидит на земле, потирает ушибленный зад и чертыхается! От яркого солнца — до сих пор его загораживал ронин — я на мгновение зажмурился и остановился. Рядом с братьями Ноги можно было не носить очки. Цвету моих глаз они давно не удивлялись, людей на горных тропах мы до сих пор не встречали, последние два храма обошли стороной… Всю дорогу я незаметно для близнецов сверялся с мерцающими следами. Вот и теперь, проморгавшись, обнаружил, что тропа в этом месте раздваивалась, а прямо у развилки стояла пара больших камней — кто-то повязал на них красные платочки. Жаль, что Сакон этого не заметил: глаза на затылке ему бы точно не помешали…

***

Писатель с чутким сердцем и свирепой наружности перестал ругаться только когда мы уже спустились к реке — от развилки похитители пошли по правой тропе, ведущей в долину.

На тот берег был перекинут покосившийся мост на брёвнах, вбитых прямо в дно, без перил и прочих изысков. Сразу за ним вдоль реки тянулась дорога, однако похитителей она не привлекла: следы в воздухе спускались с обочины и по неприметной тропинке снова уходили в горы…

Капитан мосту обрадовался: с привычным уже «расступись» он приземлился на почерневшие старые доски, проскакал до самого конца, взмыл вверх и принялся нарезать круги над дорогой.

— Бьюсь об заклад: дальше вон туда! — Сакон указал на поросшую лесом, в отличие от Драконьей сопки, вершину. — Наш босацу лёгких путей не ищет!

— Ничего, места знакомые… — откликнулся Укон и осёкся.

— Туда! Туда! Босацу лёгких путей не ищет! — Капитан был тут как тут.

— Вот и я, птичка, о том же… Слышь, твоё милосердие, может по дороге двинем? Вон Сэкигахара уже близко: и поужинать есть где, и переночевать. Не хочешь героям былых времён поклониться, милость к павшим проявить? Их там много полегло…[5]

— Нет, брат, ты неисправим! Сколько раз повторять: пути богов не-ис-по-ве-ди-мы! Иди и терпи: мы своё уже отгуляли…

— Ладно, как скажешь! — пробурчал Сакон. — Может, там уже и нет никого…

Я промолчал: ронин был прав, лёгких путей троица не искала. Судя по всему, похитители двигались к своей цели кратчайшим путём. То, что он лежал через горы, их не останавливало…

…Близнецы терпеливо, но как будто бы нехотя тащились за мной. От самого моста оба о чем-то перешёптывались, а обычно словоохотливый Сакон не отпустил ни одной шутки. Лишь когда Капитан, время от времени пугавший хриплыми криками затаившихся обитателей леса, заверещал то ли на голландском, то ли на ещё каком чужом языке, он тронул меня за рукав и тихо спросил, нельзя ли «райской птичке» как-нибудь "заткнуть клюв"…

Солнце уже начало клониться к закату, когда мы поднялись, наконец, на гору, отмахав от Драконьей сопки не меньше пятнадцати вёрст. Я порядком устал, да и с близнецами творилось что-то непонятное. Предложение отдохнуть они приняли с радостью и даже немного расслабились. Сказали, что гора эта зовётся Тагиямой[6], то бишь Искусницей, и что места здесь красивые, но опасные. На вопрос, почему, Укон промямлил что-то о нечистой силе. Сакон охотно поддержал брата:

— Черти тут водятся, босацу! Во плоти и на людей похожи, но настоящие черти! Вон там, сразу за горой поселились. Не знаю, зачем ты сюда забрёл, но птичку надо утихомирить: она то сёгуна поминает, то вообще не по-нашему говорит. Неровен час…

— Они, богиня, власть не жалуют, а чужаков тем более. Скажи, чтоб не орала: если на этих… наткнёмся, можем и не справиться.

Первую просьбу я пропустил мимо ушей, но сейчас насторожился.

Капитан продолжал шерстить окрестные кусты и, похоже, ругался на отсутствие корма. К вящему моему удовольствию, попугай перестал уделять Сакону прежнее внимание: ягоды у того давно закончились. Ячмень же я берёг до вечера: другой еды у нас, похоже, не было.

То, что ронины не шутили, было яснее ясного: из громадного тюка на свет появились две пары мечей. Вооружившись, братья заметно приободрились, однако это было ещё не всё.

Укон извлёк из своего мешка кожаный чехол. Внутри, завёрнутые в промасленное тряпьё, лежали аж четыре пистоли! Не кургузые «поджигалки», а самое настоящее оружие «огненного боя», и не с допотопными фитилями, а с кремнёвыми замками, как у наших казаков. Не из них ли стреляли в нас с сэнсэем?

— Кусачая лошадь иначе не может![7] — озорно усмехнулся Сакон, заметив моё удивление. — Слава богам, зубы пока не выпали…

— Это, богиня, от прежней жизни осталось. Как знал, что пригодится! — деловито сообщил Укон. — А ты пока птицу угомони: в таких делах главное — скрытность…

***

Капитан послушался сразу же. Сдавленное «как» — и вот он уже у меня на плече, молчит, нахохлившись. На кусты не смотрит, глазки-бусинки следят за тем, как ронины заряжают пистоли…

Я вновь закрыл глаза: самое время попросить птицу осмотреть окрестности. Сакон не уточнил, о ком идёт речь — ёкаях или демонах-они, но если братья собираются стрелять, наверное, здешних чертей видно издалека?

Сосредоточиться не вышло: в сознание стремительно ворвались мысли Капитана — и снова обрывками…

…Знакомые прутья. Сквозь них виден склонившийся над столом человек. Рыжая макушка, волосы на лбу слиплись от пота. На столе пара пистолей. Толстые волосатые пальцы достают из засаленного мешочка пулю, отправляют её в ствол. Человек высунул язык, облизал обвисшие усы. В руке появился шомпол. Забит пыж, взведён курок. Из помятой мерки на полку сыплется порох…

…Рыжая косица будто делит широкую спину надвое. Человек стоит, направив пистоли на дверь. Видно, как та сотрясается под могучими ударами и в конце концов не выдерживает. В проёме возникают трое, у них взбудораженные лица, рты искривлены, в кулаках сверкают ножи. Две вспышки сливаются в одну…

…Дверной проём затянут дымом, из троих там остался только один. Он пятится назад, а рыжий человек отшвыривает одну пистоль и тянет из-за пояса саблю…

«Не время сейчас, брат Капитан. Дальше идти нужно, а там какие-то черти… — прервал я поток птичьих воспоминаний. — Слетай, дружище, посмотри, нет ли кого на склоне!»

Попугай раздумывал недолго. Наверное, ему хотелось оказаться подальше от страшных железных трубок, плюющихся огнём и дымом. Видения пропали, и спустя несколько мгновений я увидел со стороны себя, неподвижно сидящего посреди небольшой поляны, и ронинов — Сакон, то и дело прикладываясь к знакомой бутыли, махал Капитану, а у его ног застыл, сложив ладони, Укон. Он молился…

Птица сделала круг, и картинка изменилась. Теперь попугай летел вдоль склона, и, как и было договорено, внимательно оглядывал лес с высоты. Вот только направлялся он не туда!

После короткой борьбы — Капитана отчего-то тянуло на юг — попугай нехотя подчинился…

…Прошло уже не меньше получаса, но я не заметил никого, если не считать сгорбившегося под тяжестью огромной вязанки хвороста человека. Он медленно спускался с горы, помогая себе кривоватым посохом. Черти в моем представлении выглядели иначе…

…Горную речку, бурлящую по камням, я разглядел не сразу: её скрывали деревья, нависающие над потоком. А впереди тем временем показался её исток: с огромной высоты вниз хлестал дивный водопад!

Чего-чего, а воды на Камчатке полно, так что водопадов я повидал изрядно. Но такой большой видел лишь однажды, на Чаохче[8]. Мама рассказывала, что когда она была маленькой, эта гора несколько недель подряд извергала из себя потоки жидкого огня. Чаохч и сейчас дышит жаром, а сверху с неё течет горячая речка, почти кипяток. Так вот, в одном месте она падает с обрыва саженей в десять! Там всё в пару, если ближе подойти — будто в бане побывал, но всё равно красиво…

Водопад, к которому приближался Капитан, был выше раза в полтора, если не больше! Холодные — никакого пара не видно — струи образовывали мощный поток, низвергавшийся в маленькое озерцо. Отсюда и брала начало горная речка, к которой нам предстояло спуститься. Может быть, троица прошла мимо этого водопада? Хорошо бы им вживую полюбоваться…

— Эй, твоё милосердие, долго ещё будешь дзэн постигать?

Пора возвращаться. Послав эту мысль Капитану, я открыл глаза. Передо мной с решительным видом стоял Сакон. За поясом от мечей с пистолями свободного места нет, в ногах — тюк: даже не похудел…

— Вставай, босацу! Или ты прямо здесь ночевать решил? Скоро темнеть начнет…

Нет, конечно: пока светло, нужно пройти как можно больше. Я молча встал и кивком позвал ронинов за собой…

***

— Прости, Лучезарная, что лезу не в своё дело, — вполголоса начал Укон. — Тогда, на дороге… Ну, где мы сдуру твоего сэнсэя подстрелили… На тебе ведь кольчуга была? Если ещё с собой, стоит надеть…

— Босацу, ты что, ещё и раздумываешь? Нацепляй скорей: у этих… чертей и луки, и ружья имеются! Тебя-то, может, пули не берут, но ты о мальчонке подумай! И о нас: думаешь, приятно такого красавца хоронить?

Поколебавшись, я достал из котомки кольчужную рубаху. Такая же спасла жизнь Годзаэмону. Близнецы правы: если черти ещё и вооружены, лучше заранее соломки подстелить.

Вслух я, однако, усмехнулся и сделал умное лицо:

— Игрушка, конечно, но чем чёрт не шутит…

— Забавно ты говоришь, босацу! Шутить эти черти давно разучились…

— Игрушка не игрушка, богиня, а кабы не она, не жить твоему сэнсэю.

— Вообще-то я в коня стрелял, да рука дрогнула… Мы ж не дураки, твоё милосердие, помощника самого Янагисавы убивать. Напугать хотели…

Напоминать братьям о том, что на корабле они договаривались именно что убить, причём и Годзаэмона, и меня, я не стал. Во-первых, об этом сообщил перепуганный Тамаси, а у страха, как известно, глаза велики. Во-вторых, что было, то прошло, и сейчас ронины на моей стороне. Это куда важнее, в конце концов, кто старое помянет — тому глаз вон…

«А кто забудет — тому оба!» — напомнила совесть. Ох, не ко времени!

— Ты верь нам, Лучезарная, — Укон словно услышал мои мысли, — мы не подведем!

— Главное, босацу, на чертей не напороться: их логово в стороне, но сами они тут повсюду шастают…

***

К подножию горы мы спустились, когда уже вечерело. По дороге я сообщил братьям, что вокруг ни души. Сказал, что если б кто и был, я бы почувствовал. Укон, кажется, поверил. По крайней мере, вспомнил, что я вдобавок ко всему ещё и Всеслышащая[9]. Он, конечно, имел в виду Каннон, но сути дела это не меняло.

Сакон только хмыкнул и ничего не сказал, но было видно, что от моих слов ему полегчало. Что же это за черти такие, которых побаиваются головорезы, прошедшие сквозь огонь и воду? Может, и мне пора начинать бояться? Однако сколько я ни прислушивался к себе, никакой опасности не ощущал…

…Мерцающие следы вели вдоль шумной речки прямиком к водопаду — наверное, похитители знали о нём и не смогли отказать себе в удовольствии взглянуть на природное чудо. Что ж, раз уж это по пути, от такого зрелища грех отказываться! Вот только почему до сих пор не возвращается Капитан?

Впереди уже шумел водопад, когда что-то коснулось макушки. Я провёл по волосам ладонью, но спустя мгновение всё повторилось. Потом ещё и ещё. «Для листьев рановато… Или это хвоя осыпается?» — подумал я и на всякий случай нацепил шляпу, до сих пор болтавшуюся за спиной. Неприятное ощущение исчезло — чтобы через миг смениться болезненным тычком. Что за чудеса? Новый толчок — будто бы изнутри… Это что, Капитан до меня достучаться пытается?

Я закрыл глаза, стараясь не сбиться с шага. Тычки прекратились, и в голове возникла удивительная картина: далёкие горы в туманной дымке, сплошь заросшие лесом. То тут, то там этот серо-зелёный ковёр прогибался под невидимой тяжестью, как будто кто-то огромный шагал по верхушкам деревьев…

Зрелище было завораживающее, особенно для птицы из далёких южных краёв. Такого Капитан у себя дома точно не видел: судя по картинкам-воспоминаниям, ничего выше заурядных холмов на родине попугая не было. Я же знал, что в горах чего только не случается. Тут тебе и внезапные снежные обвалы, и кипяток, бьющий из-под земли посреди ледяного царства, и ветры, дующие одновременно со всех сторон. Ладно, дружище, подивился — и хватит. Давай скорее к нам, не успеешь, весь ячмень в котёл отправится!

Капитан внял. Развернулся хвостом к туманным горам и полетел обратно. Я открыл глаза — и вовремя: ещё десяток шагов, и стоять бы мне прямо под водопадом! Впрочем, нет: дорогу к нему перегораживали два громадных, выше человеческого роста, камня, украшенных соломенными верёвками-симэнава. Пройти дальше можно было только между ними…

— Что, босацу, не ожидал? Небось таких красот и на твоём Фудараку раз-два и обчёлся! А у нас сплошь и рядом. Это — водопад Ёро[10]. Не Нати, конечно, но тоже ничего!

О водопадах Нати мне рассказывал господин Ивасаки. Это там достиг просветления некто Монгаку, якобы выдержавший три недели под ледяными струями. Я посмотрел на низвергающийся с горы поток, представил себя стоящим под ним и внутренне содрогнулся. Нет, такое человеку не под силу!

— Монгаку… — пробормотал я, отворачиваясь от величественного зрелища. — Монгаку…

Ронины уже устраивались на привал. Судя по их повеселевшим лицам, демоны на сегодня отменялись. Об этом я и спросил.

— Видишь ли, богиня, местные черти — они на людей похожи. По вечерам ужинают, по ночам — спят.

— До утра, твоё милосердие, про них забудь: сейчас вина напьются, и на боковую. Сторожиться нужно было, пока светло… Слушай, а чего ты там про Монгаку бормотал?

— Да так… Водопад увидел, и сразу это имя на ум пришло…

— Ну да, ну да: это ж ты на пару с Фудо-мёо его оттуда вытаскивал…

Что, и этого Монгаку — тоже я спасал? Не перестаю себе удивляться: что ни день, то новые открытия!

— Давненько это было… — протянул я. — Как звали, помню. А с чего всё началось — запамятовал…

— Немудрено, Лучезарная! — воскликнул Укон. — Уж сколько этих праведников за века было — всех не упомнить! Но Монгаку стал таковым далеко не сразу…

***

Давно это было, ещё до войны Гэмпэй[11]… Служили в дворцовой страже двое: Э́ндо Мо́рито и Ватана́бэ Вата́ру, оба — из благородных семейств, ну да других рядом с государем и быть не может. Умные, образованные, в воинских искусствах впереди всех. На этом сходство и заканчивалось, во всём остальном были они людьми совершенно разными! Морито — жадный и завистливый. Ватару — великодушный и добросердечный.

На службе соратники, в любви — соперники: оба ухаживали за юной красавицей по имени Кэса́.

Неудивительно, что скупому Морито та предпочла щедрого Ватару, и вскоре пара поженилась.

Тут бы Морито и успокоиться, да где там! Всеми правдами и неправдами продолжал он домогаться молодой женщины, слал дорогие подарки, писал проникновенные письма. Своему супругу Кэса ни о чем не рассказывала, на подарки с письмами не отвечала. В конце концов Морито перешёл к запугиваниям: намекнул, что если красавица не будет к нему благосклонна, Ватару отправят служить в самое захолустье, на границу с варварами!

Угроза была не пустой: отец Морито возглавлял дворцовую стражу и имел при дворе большое влияние. Ватару же происходил из семьи хоть и известного, но всего лишь учёного, предпочитавшего книги полезным знакомствам. И прекрасная Кэса сдалась. Согласилась увидеться с назойливым ухажёром и при встрече заявила:

— Пока я замужем, ничего у нас не получится. Убей моего мужа, и тогда я стану твоей!

— Согласен! — восторжествовал Морито. — Вот только как это сделать? Вызвать его на поединок?

— Нет, в честной схватке неизвестно, кто кого одолеет, — ответила Кэса, — давай сделаем вот что…

И красавица предложила коварный план: в условленный вечер, когда муж вернётся домой, она, как обычно, согреет ему офуро, накормит ужином, а в вино подсыплет снотворного. Слуг отпустит по домам, сама же навестит родителей…

— Приходи ночью, задняя калитка будет не заперта. Как найдешь мужа, сразу руби ему голову. Потом всё на воров спишем!

Обрадовался Морито: желанная добыча сама в руки плывет. А уж спящего человека зарубить — вообще плёвое дело!

В назначенный час пришёл он к усадьбе Ватанабэ. Калитка, как и договаривались, была открыта, огни погашены. Прокрался Морито в дом, спальню нашёл сразу: по винному духу. Тихо приоткрыл дверь: вот и постель — в изголовье пара мечей, под одеялом пьяный муженёк дрыхнет… Всё, как Кэса обещала.

Отринув последние сомнения, примерился Морито и с одного удара отсёк голову спящему! Схватил её за волосы — ещё влажные — и не поверил своим глазам…

Говорят, лунный свет обманчив. Врут… Даже когда убийца запалил трясущимися руками лампу, ничего не изменилось: смежив веки в безмятежном спокойствии, на него смотрело знакомое лицо… Лицо прекрасной Кэса!

***

Укон прервал свой рассказ и задумчиво уставился на разгорающийся костёр.

— Понимаешь, твоё милосердие, какого подлеца ты спас? — Сакон поставил на огонь котелок с водой. — Где там у тебя ячмень?

— Этот подлец, брат, потом совсем другим человеком стал, — тихо возразил Укон, — в ужасе бежал в горы, без оружия и припасов. Скитался по лесам, морил себя голодом в надежде, что когда умрёт, дикие звери растащат его кости, так что и памяти никакой не останется…

— Другими словами, струсил, с повинной не явился. И с голоду не помер!

— Потому что решил содеянное замолить! Ушел в долину Нати и там истязал себя лютым холодом, неделями молился, стоя под водопадом!

— Ага, эту сказку все знают… со слов самого Морито, когда тот в Дзингодзи[12] попросился. Свидетелей-то не было!

— Став монахом Монгаку, он сделал много хорошего и тем самым вину искупил. Мы тоже так поступили!

— Не знаю, что он там искупил: государь его тут же в ссылку отправил.

— И все же, брат, он настоящий подвижник! Сколько деяний совершил во славу Будды!

— Дурак ты, Укон! Героиня в этой истории одна — сама Кэса. Какая женщина! Честь мужа для неё была дороже собственной жизни! Вот на такой я бы женился! Надо будет о ней в книге написать… А святоша твой мало того, что с тэнгу якшался, не к ночи будь помянут, так ещё и войну развязал…[13]

Братья пустились в очередной спор, а я занялся кашей. Горстку зерна отложил для Капитана: тот где-то задерживался…

Услышанное тронуло меня до глубины души. Помнится, отец рассказывал о боярыне Феодосии, что прошла через пытки, не убоялась угроз сожжения на костре, и была уморена голодом в земляной яме.[14] Всё, что от неё требовали — поддержать царёв указ об изменениях в церковной службе. Феодосия же сочла это предательством веры и предпочла смерть… Несчастная Кэса пожертвовала собой ради благополучия мужа. Столь разные причины, а выбор один. Между позором и честью. Сакон прав: она заслуживает почетного места в его книге…

От трудных мыслей меня оторвал вернувшийся наконец Капитан: его возмущённый клёкот доносился со стороны водопада, перекрывая шум падающей воды. Я помешал готовую уже кашу, снял с огня котелок и решил посмотреть, что задержало попугая…

***

Сразу за камнями моим глазам предстала необычная картина. Высокий толстый старик, весь обвешанный деревянными флягами наподобие тех, что были у княжеской свиты, только раза в два больше, отмахивался от Капитана длинной веткой. Попугай кружил над его головой, уворачиваясь от сучковатого орудия…

— Ну что за несносная птица! — воскликнул старик, заметив меня. — Твоя, внучек? Угомони её, дай водички спокойно набрать!

Капитан послушался не сразу. На мысленные уговоры отстать от человека он не обращал внимания и продолжал порхать над дедом, явно норовя клюнуть того в темечко. Лишь когда я вспомнил о ячмене и засомневался, долежит ли зерно до нашего возвращения, попугай сдался. Обругав старика последними словами (незнакомыми на слух, но тем не менее понятными), птица, наконец, оставила его в покое и улетела к костру.

— Что же ты, внучек, за питомцем не следишь? Летает где ни попадя, на мирных путников бросается… — старик быстро прицепил к концу ветки глубокую чашку и потянулся к водопаду…

— Что случилось? — раздался сзади знакомый голос.

— Смотрим: ты куда-то делся. А это ещё кто такой? — вот и Сакон подошёл.

Старик ловко подтянул к себе ветку, зачем-то понюхал воду в чашке, не спеша перелил её в одну из фляг, тщательно заткнул и лишь тогда поднял глаза на вопрошавших:

— Здорово, Хидари! И тебе не хворать, Миги![15] Вот уж кого не ожидал тут встретить! Совсем страх потеряли?

***

Примечания:

[1] Ёро́ — горная цепь на границе современных префектур Ми́э и Ги́фу.

[2] Знаменитый воин Кумага́и Наодза́нэ (1141 — 1207), служивший клану Минамо́то, на склоне лет под именем Рэнсё́ стал ревностным адептом амидаистской школы Дзёдо́-сю (буддизма Чистой Земли).

[3] Бэнто́ (яп. «удобная вещь») — общее название для упакованного в коробку с крышкой комплекта готовой пищи, рассчитанного на один приём. Современное бэнто́ обычно состоит из порции риса, небольшого количества рыбы или мяса, а также овощей. «Коробчатая» концепция бэнто́ возникла лишь в XV веке, а широкое распространение получила лишь спустя пару столетий, поэтому упомянутый Рэнсё никак не мог возить с собой подобную коробку.

[4] Улицы города Киото действительно ориентированы по четырём сторонам света.

[5] Сэкигаха́ра-дзю́ку — 58-я из 69 станций тракта Накасэндо́ в 443 км от Эдо. Рядом, на перекрёстке трёх дорог (Накасэндо́, Хокко́ку-кайдо́ и Исэ́-кайдо́), находилась одноименная застава. Из-за своего стратегического расположения у входа в единственное ущелье, соединявшее провинции Мино́ и О́ми, Сэкигаха́ра часто становилась местом битв. В 1600 году здесь произошло крупнейшее сражение в японской истории.

[6] Тагия́ма — старое название горы Ёро́. Высота 859 м.

[7] Имеется в виду японская пословица «Кусачая лошадь кусается до последнего» (аналог русского «Горбатого могила исправит»).

[8] Вулкан Кошелева (Чао́хч) — действующий вулкан на юге Камчатского полуострова. Последнее извержение произошло в конце XVII века. Высота 1500 м.

[9] Дословный перевод имени Кандзэо́н (Канно́н) — «Слышащая все звуки мира».

[10] Водопад Ёро́ — знаменитый водопад на одноименной горе в префектуре Гифу. Включён в список «Ста красивейших водопадов Японии». Высота 32, ширина 4 м. Славится вкуснейшей водой.

[11] Война Гэмпэ́й (1180—1185) — гражданская война между кланами Та́йра и Минамо́то, в результате которой власть в Японии окончательно перешла в руки воинского сословия. Глава победившего клана Минамо́то Ёрито́мо объявил себя бессменным сё́гуном и впервые в истории страны установил режим военной диктатуры (сёгунат).

[12] Дзинго́дзи — буддийский храм школы Синго́н. Расположен на горе Така́о (северо-западная граница города Киото). Основан в 824 году.

[13] Познакомившись в ссылке с будущим сёгуном Минамо́то Ёрито́мо, Монга́ку в дальнейшем пользовался у того большим доверием. Существует легенда, что Монга́ку тайно доставил Ёрито́мо череп его отца, убитого людьми Тайра, и убедил поднять восстание против узурпировавшего власть клана Тайра. В одной из летописей записано, что буддийский сан не мешал Монга́ку поклоняться демонам-тэ́нгу.

[14] Морозова Феодосия Прокофьевна (1632—1675) — героиня движения старообрядцев, сподвижница протопопа Аввакума. Более известна как «боярыня Морозова».

[15] Хида́ри — «Левый», Ми́ги — «Правый» (яп.)

Глава 19. Дедушка Содзё

Вечер 4-го и ночь на 5-й день 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. У водопада Ёро.

Наступила тишина. Нет, шум падающей воды никуда не делся, но за моей спиной словно выросла глухая стена. Ни шороха, ни звука: я даже скосил глаза, чтобы удостовериться, там ли ещё близнецы. Они вдруг замешкались, старик же, не дождавшись ответа, вновь занялся своим делом.

— Вы нас с кем-то перепутали, уважаемый! — почти выкрикнул, наконец, Укон.

— Тебя, старый, мы знать не знаем и вообще первый раз видим! — поддержал брата Сакон.

Оба говорили громко, но как-то неуверенно, будто опасались, что старик глуховат и может не расслышать. А незнакомец, посмеиваясь, продолжал резво таскать воду из водопада самым странным способом, какой только можно было себе представить.

— Дедушка, а чего вы просто из озерца воды не наберёте? — полюбопытствовал я. — Она ведь вся одинаковая…

— Вся да не вся! — весело откликнулся тот. — Не мешай, внучек, вот-вот солнце сядет!

В полном недоумении я повернулся к ронинам, но им было явно не до меня. Сакон погладил рукоять меча и покосился на брата. Укон, задумчиво жевавший губы, еле заметно качнул головой. Что их так насторожило? Может, это один из тех самых чертей, что в человечьем обличье?

Я повнимательнее присмотрелся к совсем не страшному на вид старику, однако ничего особенного не заметил. Платье смахивает на одежду горных отшельников — вон и шарики на груди, только тёмные. На голове чёрная шапочка-ермолка, похожую один казак носил из казанских татар — смешная… Седой как лунь, волосы длинные, бородёнка жидкая. Лицо обычное, только загорелое, глаза для японца кругловаты, ну и нос выдающийся — крючковатый, орлиный. Такой у нашего атамана был, только покороче… Ну какой же это чёрт? Старый ямабуси, может, даже с господином Ивасаки знаком. Видать, водохлёб: иначе куда ему столько воды?

Таинственный дед, метко определивший в близнецах «левого» и «правого», тем временем наполнил очередную флягу, отхлебнул излишек, смачно крякнул и наконец удостоил ронинов ответом:

— Выходит, перепутал! Ошибся, с кем не бывает… Вижу плохо, годы уж не те. Миги-то с Хидари помоложе были и в монахи ни в жизнь бы не пошли. Подсяду-ка я к вашему огоньку: продрог у воды... Да, зовите меня дедушка Содзё!

Близнецы шумно перевели дух, однако трогаться с места не спешили. Старик же отцепил чашку, спрятал её за пазуху, кинул ветку в кусты, поправил потяжелевшую перевязь и направился к нашему костру. Уселся там поудобнее, протянул руки к огню и крикнул:

— Ну, чего встали? Давай скорей: ячмень остывает!

***

Вскоре мы кружком сидели вокруг котелка и ужинали. Кашу ели втроём: я, Укон и дедушка Содзё. Сакон отказался и, прихлёбывая из бутыли свой болотный чай, настороженно поглядывал на седого нахальника, усевшегося прямо на его место. Капитан был с ронином заодно: сидел у того на плече и внимательно следил за стариком. Разговор не клеился. Только сейчас я заметил, что дедушка Содзё совершенно бос, но отсутствие обуви его, похоже, не беспокоило…

Наевшись, старик сыто отрыгнул и обвёл нас озорным взглядом:

— Да хранят вас родные боги, ребятки! Сжалились над старым больным человеком, не дали умереть с голоду!

Укон отмалчивался, изо всех сил стараясь скрыть свое раздражение: странный дедушка не был похож ни на голодного, ни тем паче на больного. Сакон неопределённо хмыкнул и собрался было ответить, но старик его опередил:

— Теперь мой черёд вас благодарить! Ты, внучек, подожди немного, начнём со старших, а то они, сделав доброе дело, не знают, куда от смущения деваться. Надобно эту неловкость исправить…

С этими словами дедушка Содзё распустил перевязь и выстроил перед собой фляги — словно забором отгородился.

— А что, сынок, — продолжил он, улыбнувшись Укону, — не найдётся ли какой чашки поглубже, пусть и треснутой?

Сакон, заметив, что брат взялся за мешок, хотел было вспылить, но неугомонный дедушка и его озадачил:

— Как зовут-то вас, сынки? Чем дольше гляжу, тем лучше понимаю, что никакие вы не Миги с Хидари. Те тоже близнецы, но негодяи, каких поискать. А вы, надо полагать, духовного звания особы: уж больно лица умные, располагающие…

Братья нехотя назвали себя, и дед совсем развеселился:

— Ноги! Слышал, как же: почтенный род! Для таких людей и угощение соответствующее. Редкое сакэ, какого и в столицах не сыскать. Закуска тоже имеется…

Старик бросил лукавый взгляд на Укона, и тот беспрекословно достал из мешка знакомую чашу с выщербленным краем. Я заикнулся было о чае, но дедушка Содзё перебил:

— Чаёвничать, внучек, после будем! Если досидим…

Длинные узловатые пальцы не по-стариковски сильной руки пробежались по пузатому «заборчику» и остановились посередине. Постучав ногтем по боковинам двух соседних фляг, дед схватил их, ловко извлёк затычки крепкими, молодыми зубами и сноровисто, с двух рук, высыпал содержимое в чайную чашу.

— Хосигаки[1], слаще не бывает! — объявил старик. — И гиннан[2]. Взрослым по восемь, детям — нельзя! Эх, глупая голова: где ты детей видишь? Отрокам — можно. Три орешка в день, не больше! Иначе рожки вырастут…

Рожки? От удивления у меня аж глаза на лоб полезли, еле справился. Потом, как бы невзначай, провёл рукой по волосам. На всякий случай.

Первым на приглашение откликнулся Капитан. В стремительном броске попугай выхватил один из бурых кругляшей этого самого «слаще-не-бывает», и только его и видели! Мгновение спустя из кустов донеслось довольное клекотание…

— Доставай уже своё сакэ, дед! — прогудел Сакон, сдерживая смех. — Пока птичка всю закуску не съела!

Тут и Укон не выдержал, рассмеялся. Старик, однако, не спешил. Хохотнул и повторил всё то же самое ещё с двумя флягами. К орехам и неизвестному «хосигаки» добавились «лепёшки от бабушки Осэн» и россыпь неведомых «итимонгаси»[3]!

Близнецы уже ёрзали в предвкушении, а весёлый дед всё никак не открывал обещанного вина. Вместо этого он с загадочным видом достал из-за пазухи маленький свёрток и протянул его мне. Затем придвинулся поближе — я сидел по правую руку — и заговорщически прошептал на ухо:

— Угощайся, внучек! Суваяри, закуска скоромная, но ты на спутников не гляди: им сейчас не до того станет!

Я понял, наконец, природу необычного загара на лице старика: прямо перед моими глазами маячил длинный сизый нос… Дедушка Содзё был закоренелым пьяницей!

***

Получив по фляге сакэ каждый, близнецы преобразились. Словно и не было странной встречи у водопада, прозвучавших невпопад чужих имён, подозрительных взглядов и последовавшей за всем этим неловкости. Разом позабыв о «босацу», Сакон пересадил меня на противоположный край, и сейчас дедушка Содзё сидел между близнецами, а те уважительно внимали его речам, разве что сакэ не подливали — в могучей длани старика была зажата такая же объёмистая фляга. Ни дать, ни взять, глава семейства в окружении сыновей!

По мере выпитого языки начали развязываться и у «сынков» — по-другому удивительный дед их не величал…

— Чувствуешь, брат, дагаси прямо как в наших краях! — Укон выудил из чаши крошечную желтоватую лепёшечку и с хрустом разжевал её. — Откуда это у вас, почтенный Содзё?

— Из Айдзу[4], сынок! — откликнулся тот. — А те, что потемнее, в Сэндае[5] сделаны!

— Где мы, а где Айдзу, отец? — удивился Сакон. — И вот эти… бабушкины лепешки — ты сказал, они аж из Мусаси[6]?

— Сэнбэй-то? Сама Осэн жарила![7] — горделиво согласился старик. — А что с другого конца страны, так сушёное же всё… С прошлого года хранил, когда родню навещал. Ты это, размочи, ежели черствоваты…

— Силён ты, дед! Неужто аж до Сэндая добрался? И обратно? Такое путешествие не всякий молодой выдержит…

— Так я потихонечку, от деревца к деревцу… Посижу в тенёчке, отдохну, и дальше. Куда спешить-то?

Слушать взрослых мне быстро надоело. Я вспомнил о свёртке, который так и держал в руке. Лучше бы я его не открывал! Внутри оказалась горстка небольших алых ломтиков. За незнакомым словом «суваяри» скрывалась любимая вяленая чавыча![8] Старый пьяница знал толк в закуске! Но каким образом он угадал моё сокровенное желание?

Покосившись на близнецов, я тайком сунул в рот нежданное лакомство…

***

…Заборчик из деревянных фляг сильно поредел; три пустые лежали в сторонке, выпивохи же, вооружившись новыми, общались, словно знали друг друга много лет. По-прежнему бодрый, дедушка Содзё втолковывал порядком осоловевшему Укону что-то о добрых делах и отмахивался от Сакона, как от назойливой мухи. Тот, разгорячённый выпитым, вяло наседал на старика:

— Отец, а отец? Признавайся… Где такое… сакэ берешь?

— Говорю тебе: все ушли на дело, сторожить добро оставили двоих, самых хворых… — дед отвлёкся от Укона, зыркнул в мою сторону, подмигнул — взгляд был совершенно трезвым — и, отхлебнув из фляги, сунул её под нос Сакону:

— Отсюда, сынок, отсюда…

— А там… оно как… по… является? — удивлённо протянул ронин заплетающимся языком.

— Так я же и подливаю! — дедушкина рука выудила из заметно опустевшей чаши белый орешек.

— Вон оно что… Просто подливаешь? — изумился Сакон. — Я думал, ты… колдун. Воду в вино… превращаешь… Как этот… Кирисуто[9]!

— Закуси-ка, сынок, — орешек перекочевал в рот Сакону, — а то я гляжу, уже не ты сакэ пьёшь, а оно тебя…[10]

…Божественное «суваяри» давно закончилось. Так и не дождавшись обещанного чая, я решил ложиться: перед завтрашним днём следовало хорошенько выспаться. Сходил к водопаду, прополоскал рот и тщательно почистил зубы. Если утром ронины учуют запах рыбы, объяснить его происхождение будет непросто…

У костра продолжалась беседа. От «заборчика» осталось всего две фляги, видимо, те, что с водой: остальные валялись порожними. О чем шёл разговор, было непонятно — пьяные голоса близнецов звучали невнятно и вразнобой, а дедушка Содзё, то и дело повторяясь, талдычил что-то о разбойниках. Я было навострил уши, но вскоре махнул на всё рукой: из десяти слов не разобрал и половины!

Устроившись ногами к костру, я подложил под голову мешок, немного понаблюдал за Капитаном, упорно терзавшим половинку сухой лепёшки, и не заметил, как задремал…

***

Мне снился удивительный сон, временами настолько яркий, что казалось, будто всё происходит наяву. Вот только взаправду такого быть просто не могло…

Как будто меня будит дедушка Содзё и зовёт к себе в гости. Там, по его словам, я стану настоящим мужчиной. Называет он меня Усивакой, то есть Бычком, и гладит по голове, вроде как рожки щупает… Я пытаюсь потрогать макушку руками, но отчего-то не могу их поднять. Силюсь вспомнить, сколько белых орешков съел, и всё время сбиваюсь со счета…

От страха пересыхает во рту, а дед лишь качает головой и трясёт перевязью с пустыми флягами. Я зову Укона с Саконом, но они не отзываются. Напоминаю старику про водопад и слышу в ответ, что набирать воду нужно было вчера, а теперь уже поздно, и чем быстрее мы доберёмся до места, тем лучше. Только там я смогу утолить жажду…

Затем мы неслись в ночном небе, внизу в лунном свете мелькали верхушки деревьев, пустынные дороги, горные речки… Наконец впереди показались редкие огни. То была большая поляна на самом верху огромной горы. Нас ждали: в тусклых бликах смолистых факелов стояли в ряд жутковатого вида существа — малорослые, в людской одежде, с человеческими телами и птичьими лицами! Большие острые клювы, круглые жёлтые глаза с чёрными зрачками… При виде нас они низко поклонились… Сильные руки опустили меня на землю, рядом, шумно отдуваясь, встал благоухающий вином старик.

— Это мои слуги. Тебе, внучек, не стоит их опасаться! — с этими словами он подвёл меня ближе. Под тканью, обтягивавшей спины птицелюдей, угадывались крылья…

На вопрос, когда я вернусь обратно, дедушка Содзё рассмеялся:

— Как только сумеешь их всех одолеть!

…Меня поставили против самого маленького птицечеловека. В когтистых пальцах тот сжимал длинную, гладко оструганную палку. Обнажённое по пояс тело сплошь покрывали перья…

Я потянулся к своему кинжалу, но старик лишь покачал головой:

— Побереги клинок, внучек! Обойдёмся боккэнами[11].

По мановению его руки слуга поднёс мне такую же палку. Она была похожа на меч, только деревянный…

И потянулись неотличимые друг от друга дни вперемешку со столь же одинаковыми ночами!

С утра до вечера в воздухе мелькали мечи-боккэны, на теле десятками вспухали ссадины и синяки. Небо то и дело менялось местами с землёй. После заката всё повторялось снова и снова. Счёт времени был давным-давно потерян… Сколько раз я пытался проснуться, но не мог!

Всё происходило будто наяву — и вместе с тем это был, несомненно, сон. Во-первых, мне не давали еды, однако голода я не чувствовал. Силы восстанавливались, стоило только напиться воды. Утолять жажду разрешалось дважды: на заре и с наступлением сумерек. Во-вторых, меня ни разу не беспокоила больная ступня — я даже не вспоминал о мази Конэна! В-третьих, бодрствование на протяжении многих суток… Говорят, есть такая пытка: человеку не дают спать, он постепенно сходит с ума и умирает. Я же чувствовал, как мышцы с каждой бессонной ночью становятся только крепче, а рассудок яснее...

Схватки, поначалу больше похожие на драки, становились всё осмысленнее. Мне никто ничего не объяснял, однако чудесным образом я превращался в настоящего воина…

…Позади остались сотни дней и ночей, но вспоминались они как один затянувшийся миг. Я давно побеждал всех птицелюдей поодиночке, даже после того, как старик разрешил им летать. К этому времени я овладел немыслимым наяву искусством затяжных прыжков, почти полетов. Поединки теперь проходили на огромных скользких валунах, ветвях вековых деревьев, острых выступах скал. Количество противников всё увеличивалось: я бился уже против троих, пятерых, семерых…

Человек может привыкнуть ко всему. Сумел и я. Свыкся — да так, что всё реже вспоминал былую жизнь. Казалось, в ней и не было ничего, кроме крови, пота и слёз. Последние, впрочем, давно высохли…

…Очередная схватка. Один против пятнадцати. Последние три я почти выиграл: сломанных лап и клювов было не счесть, в воздухе клубились клочья пуха, вырванные перья не успевали оседать. Один за другим раненые птицелюди покидали место боя, чтобы к следующему разу вернуться целыми и невредимыми. В конце оставался один, самый сильный противник. Про себя я называл его Непобедимым. Он и был таковым. Ростом почти с меня, обладатель здоровенного клюва и огромных крыльев так ловко перебрасывал свой меч между четырьмя руками-лапами, что я никак не мог понять, с какой стороны будет нанесен решающий удар. На мне не было ни царапины — до самого последнего мгновения, после которого меркло в глазах, боккэн вдруг наливался свинцом, и ладони уже не могли его удержать…

В этот раз всё повторилось в точности, но когда мы остались с Непобедимым наедине, я пошёл на хитрость. Решиться на такое можно было только во сне: когда противник опустил боккэн к земле, — этим он каждый раз как бы обозначал начало решающего поединка — я взял, да и прыгнул на деревянный меч обеими ногами. Не для того, чтобы сломать…

Оттолкнувшись что было сил, я рыбкой перелетел сопернику за спину и, уже опускаясь вниз, хлёстко рубанул его под колени. Этого хватило бы любому — Непобедимый не стал исключением. Правда, в последний миг птицечеловек всё же успел развернуться и достал меня, вложив в удар всё своё отчаяние. Слава богам, увесистый меч лишь скользнул по предплечью…

…В следующее мгновение на землю рухнули двое. Поднялся один…

— Ай да Усивака! Не ожидал... — хлопнул себя по коленям старик. — Молодец, внучек! Теперь я спокоен…

***

…Дедушка Содзё, улыбаясь, суёт мне в руки круглую коробочку со знаком «Оммё»[12] на крышке:

— Это тебе на память, внучек. Зелье, чудодейственное! Коли ранят, капни из чёрной склянки чуток на рану, а из белой отпей глоток — вмиг на ноги встанешь! Говорят, этим зельем и убитого можно к жизни вернуть. Сам не пробовал, но слыхал, что прежнему Усиваке помогло…

…Облик старика постепенно размывается, тает. Я открываю глаза…

***

Примечания:

[1] Хосига́ки (яп.) — вяленая хурма.

[2] Гинна́н (яп.) — семена дерева гинкго́. В Китае и Японии их издревле употребляли в пищу в жареном или отварном виде, а также использовали в традиционной медицине.

[3] Итимонга́си (яп., буквально «сладости ценой в одну монету») — дешёвые сладости-дага́си, изготавливавшиеся из различных зёрен и густого солодового сиропа. В условиях нехватки сахара и запрета его использования простолюдинами, дага́си можно было назвать «сладостями» лишь с большой натяжкой.

[4] А́йдзу — княжество (хан), располагавшееся в эпоху Эдо на территории современной префектуры Фукуси́ма.

[5] Сэнда́й — княжество (хан), располагавшееся на севере острова Хо́нсю (на территории современных префектур Иватэ́, Мия́ги и Фукуси́ма).

[6] Муса́си — историческая провинция на востоке Японии. Сегодня её территорию занимает мегаполис Токио, бо́льшая часть префектуры Сайта́ма и часть префектуры Канага́ва.

[7] Сэнбэ́й (сэмбэ́й) — небольшие рисовые лепёшки, обжаренные на углях в солёном соевом соусе, а затем высушенные. По одной из версий название (буквально «лепёшки от Сэн») возникло благодаря предприимчивости некоей госпожи Сэн (Осэ́н — вариант имени с уважительной приставкой о-), державшей харчевню на тракте Ни́кко-кайдо́. Впоследствии слово «сэмбэ́й» стало нарицательным и в наши дни используется для названия широкого ассортимента рисовых крекеров.

[8] Сувая́ри — старинное (с VIII века) название блюда в виде тонко нарезанных отборных кусочков копчёно-вяленых рыб лососевых пород.

[9] Кири́суто (яп.) — (Иисус) Христос.

[10] Имеется в виду японская пословица: «сначала человек пьёт сакэ́, затем сакэ́ пьёт сакэ́, а потом сакэ́ пьёт человека».

[11] Боккэ́н (также бокуто́, яп. «деревянный меч») — деревянная копия японского меча для тренировочных поединков. Дубовые боккэ́ны получают широкое распространение, начиная с эпохи Мурома́ти (1336 — 1573). В настоящее время используются в различных школах единоборств, в первую очередь, в кэндо́.

[12] Оммё́ (яп.) — Инь и Ян.

Символ Оммё (Инь и Ян)

Глава 20. Благое дело

5-й день 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. На просёлках Мино[1].

Новый день начинался — хуже не придумаешь. Тело ломило, руки едва шевелились. Ноги… О ногах лучше не вспоминать.

Как-то мне пришлось в одиночку вскопать наш, а впридачу ещё и немаленький дедов огород: отец был в отлучке, у старого морехода некстати прихватило поясницу, мама готовилась рожать, бабушка вторую седмицу камлала над заболевшей дочкой вождя... Счёт шёл на дни: сеять позже по причине короткого камчатского лета не имело смысла, так что пришлось крепко поднатужиться, а мне тогда только семь стукнуло! Управиться-то управился, да потом неделю с печки не слезал: надорвался. Бабушка хотела устроить деду выволочку, но передумала: не успей я вскопать огород, остались бы мы осенью без урожая… Сейчас я чувствовал себя примерно так же — и без всякого огорода!

Началось всё с того, что, проснувшись, я по привычке вскочил, чтобы поразмяться — к этому меня с малых лет приучил отец. Почти каждое утро начиналось с приседаний, прыжков на месте, размахиваний руками. В завершение следовало окатить себя парой вёдер холодной воды. В Японии, конечно, было не до обливаний, и я немного обленился, но всё же по утрам старался хоть немного поупражняться.

Вот и сегодня — продрал глаза, подскочил с земли, да и сел обратно! Так… Ноги едва держат, будто всю ночь по горам бегал. Тело ломит. Плечо саднит. Хорошо во сне было: к вечеру весь в синяках, а дедушка Содзё тут как тут со своей водичкой — попьёшь, от ушибов ни следа и будто заново родился! Наяву-то всё не так, всё взаправду… Вроде бы и отдохнул, а ощущение такое, будто на острых камнях почивал!

Приспустив одежду, я обнаружил на предплечье свежую ссадину размером с ладонь. Где успел ушибиться — ума не приложу! Полез в мешок за мазью и похолодел: старинный короб словно испарился!

Беда не приходит одна: оглядевшись, я обнаружил, что вокруг никого…

Костёр ещё теплился, а людей и след простыл. Ладно, дедушка Содзё — он, наверное, дальше пошёл. Ронины же исчезли вместе с вещами. Сомнений в том, куда делся короб, больше не оставалось.

Такого вероломства я не ожидал. То, что короб пуст, это понятно. Но ведь как притворялись! Воистину — волки в овечьих шкурах… То бишь разбойники в монашеских одеждах! Обвели меня вокруг пальца, а напоследок ещё и ногами попинали. Спящего! Иначе отчего на мне синяки, и всё тело болит?

От обиды хотелось плакать, но слезами ведь горю не поможешь… Короб пропал? Что ж, без него хоть немного, а всё легче идти. Главное — сам клинок вернуть…

***

Намазав снадобьем Конэна руки и бока, я добрался до ног. Ещё вчера припухшая, ступня оказалась совершенно здорова! Отёк исчез без следа, и сейчас это было единственное место на всем теле, которое не болело…

Порадовавшись столь быстрому исцелению, я всё же на всякий случай обработал и ступню, приложил к ноге уже распавшуюся на несколько частей бумагу с молитвой, перемотал всё заново свежей тряпицей и обулся. Склянку с остатками мази сунул обратно в котомку. Кстати, а где же Капитан? Может, он подскажет, что произошло?

Попугай откликнулся сразу, стоило только позвать. Птица летела над склоном незнакомой горы, а внизу куда-то спешили близнецы! В том, что это они, сомнений не было: бритые головы, одинаковые одежды, за поясами у обоих сабли с пистолями — и никаких мешков!

Один тащил огромную охапку каких-то связок, другой… Другой толкал перед собой гружёную тачку! В ней бугрилось что-то тёмное, и это явно был не серый тюк, в котором Сакон хранил свои припасы. Судя по мокрым от пота макушкам, и охапка, и тачка весили немало. При этом близнецы то и дело оглядывались назад, словно кого-то опасались…

В ответ на просьбу показать окрестности Капитан поднялся выше, и я заметил далеко впереди знакомый водопад. Неужели они возвращаются?

Хорошо, но где же тогда мой короб и вещи близнецов? Размышляя над этим, я обошёл поляну, собрал хвороста сколько было, подкинул в костёр и уселся рядом. В тепле думалось куда лучше…

Ну конечно же! Следы в воздухе! Вон они мерцают! Яркие — от самого меча, ведь троица не далее как вчера здесь останавливалась. А бледненькие, едва различимые, это то, каким клинок коробу запомнился. По ним и нужно идти…

Пропажа обнаружилась в дупле старого дерева, что росло шагах в тридцати от водопада. Там же лежал и мешок Укона, а само дупло было заткнуто огромным тюком Сакона: целиком он внутри не поместился. Не отзовись короб знакомой дрожью, я бы мимо прошел: ронины понацепляли снаружи веток и обложили всё мхом — с трёх шагов от обычного нароста не отличить!

Притащив вещи близнецов к костру, я достал котелок, набрал воды и поставил на огонь. Настроение улучшилось, а перед дорогой надо хоть чаю попить…

Однако зачем ронины спрятали свои пожитки, да ещё и так близко? Эта мысль не давала мне покоя. Хотели бы уйти, отнесли бы подальше… Куда они вообще отлучались? Что это за тачка, которую тащит один из них? А охапка в руках другого?

Я вновь связался с Капитаном. Теперь попугай порхал рядом с близнецами. На моих глазах те поменялись местами, и сейчас за тачкой шёл Сакон. Мне наконец удалось разглядеть, что он везёт… Два чёрных мешка размером с мою котомку, пузатых и очевидно тяжёлых…

Сама тачка выглядела непривычно. Не сказать, что я их много повидал, но эта сильно отличалась от русской: два горбатых коромысла, выгнутые вниз, скреплённые между собой несколькими поперечными перекладинами — чёрные мешки лежали прямо на них. Спереди — колесо цельного среза, из хорошего бревна таких можно напилить под сотню. Поверх колеса — деревянная решётка…

У нас на Камчатке вместо колёс полозья, зимой всё тяжёлое перевозится на нартах. А летом — на лодках-батах, по рекам, ведь все у воды живут. Первое в жизни колесо я увидел у казаков, и именно на тачке. Русские проложили между избами и Острогом гать — дорогу из брёвен, уложенных поперёк. По ней можно было не только ходить, но и перевозить всякие тяжести — для этого в брёвнах были сделаны особые выемки под колею для тачек. Я не раз видел, как казаки их чинят, а однажды наблюдал, как делают новую.

Две толстых прямых жерди на поперечных распорках с одного конца были рукоятями на ширине плеч, к другому — сужались до пяди, и крайняя распорка служила осью для колеса. Поверх крепился большой короб. Колесо было самой сложной частью: восемь спиц и восемь косяков для обода. И ещё ступицы… Всё это с превеликим мастерством вырезали из лиственницы. Клеили рыбным клеем, сетуя на отсутствие железа, которым хорошо бы обить обод. Но даже и без того колёса служили изрядно. Возить такую тачку было нетрудно и даже весело: ось и обод смазывали нерпичьим жиром, и колесо легко скользило в колее…

Покойный дед называл русские тачки «нэко-гурума»[2], то есть «тележками для кошек», а на вопрос, отчего, только посмеивался. Наверное, шутил…

***

— Эй, босацу! — усталый, но весёлый голос Сакона вывел меня из раздумий. — Пора ноги уносить, и чем быстрее, тем лучше!

— Прозорливость твоя, Лучезарная, поистине не знает границ! — Укон снял с огня кипящий котелок и принялся вываливать в пламя толстые пучки, кипа которых сейчас лежала у его ног. — Не дала костру угаснуть!

Приглядевшись, я понял, что это. Стрелы в колчанах, сотни стрел!

— Пообломали чуток чертям рога! — ухмыльнулся Сакон, перехватив мой взгляд. — На дело ходили, прости, что не предупредили…

— Благое дело, Лучезарная! Богоугодное! — поспешил уточнить Укон. — Слава Будде, без смертоубийства обошлось!

— Слава птичке, брат! — поправил Сакон. — Нашей птичке…

Капитан, сидевший у него на плече, при этих словах гордо встопорщил хохолок — будто понял! В груди всколыхнулось чувство ревности, но тут же и угасло: сейчас мне было не до того. Стрелы? Благое дело? Без смертоубийства? Я вопросительно посмотрел на близнецов.

— Подкрались мы, значит, к их логову. Чертей всего двое, не соврал старик! По одному на брата, да ещё и хворые: таких придушить — что комара прихлопнуть… — начал Сакон. — Только изготовились, а птичка как заорёт: «Именем сёгуна! Расступись!» Дальше я не разобрал, но черти всё правильно поняли: уткнулись носами в землю, и глаз не подымают…

— Мы их, Лучезарная, по темечку только: легонько, не до смерти. Потом связали, рты заткнули и…

— Позже, брат, позже! — спохватился Сакон. — Уходить пора. Я за вещичками, а ты котелок выплесни да остуди: не время чаи распивать! Стой, откуда он тут взялся?

— Там ваши вещи лежат. — я указал на камень, за которым оставил мешки ронинов. — Скажите лучше, зачем пытались короб с мечом стащить? Опять за старое?

Близнецы ошарашенно уставились на меня. Сакон растерянно молчал, Укон же бухнулся на колени:

— Прости, богиня! Чисты перед тобой! Помилосердствуй!

— Не крали мы твой меч, — заявил Сакон, быстро справившись с изумлением, — короб и пожитки от старика спрятали. Знали: случись что, сам всё отыщешь.

— От дедушки Содзё? — удивился я. — Вы же вроде сдружились…

— Поднимись, Укон! Богиня уже не гневается… Собутыльник он хороший, босацу, да всё одно не наш человек. Сам посуди: пьёт, а не пьянеет! И откуда у него с собой столько сакэ?

— Мы, богиня, как на дело собрались, пытались тебя разбудить. — Укон отряхнул с колен землю и посмотрел на меня преданными глазами. — Хотели предупредить, да не смогли: уж больно крепко ты спала…

— Старик и говорит: ступайте, дескать, а я за вашим мальчиком пригляжу. Вот и приглядел… — вздохнул Сакон. — Ты это… проверь на всякий случай котомку, всё ли в целости. Мы ведь торопились, потому только самое ценное спрятали…

— На благое дело спешили! Такая удача выпадает раз в жизни…

— Хватит рассусоливать! Куда дальше, босацу? Только не говори, что в горы…

***

Следы меча вели в долину. Сверху открывался вид на обширное пространство, раскинувшееся на многие вёрсты. Места, судя по всему, были обжитые: сразу за лесом, заканчивающимся у подножия, начинались поля, по ранней весне ещё пустые, тут и там виднелись небольшие деревеньки — привычная картина японской глубинки. Известию о том, что горы на сегодня отменяются, ронины чрезвычайно обрадовались и принялись уговаривать меня заглянуть в городок под названием Кано-дзюку[3], до которого «всего-то» семь ри, то есть почти тридцать вёрст!

— Нам бы только гостинец передать. Не откажи, твоё милосердие!

— Четверть часа, богиня, не более! Дальше пойдём налегке, втрое быстрее …

— Еды на рынке купим, а то птичку нечем кормить!

— Всемилостивейшая! Там ещё тюрьма есть... Вот бы тамошних страдальцев мимоходом утешить!

Догадаться, что «гостинец» в виде двух чёрных мешков сейчас покоился в тачке, стоявшей поодаль, было несложно: ещё вчера ронины ни о каком Кано-дзюку даже не заикались. Но тридцать вёрст?!

Загадывать так далеко я не мог и ограничился неопределённым «посмотрим». Кажется, близнецы восприняли это как обещание…

В путь двинулись натощак, погрузив на тачку все вещи, что были. Получилась изрядная горка. Капитан, в полном соответствии со своим именем, занял место на самом верху и теперь, не отрываясь, глядел вперёд, изредка издавая непонятные хриплые восклицания — будто командовал, куда править. Наверное, он просто устал без толку кружить над поляной, но всё равно было приятно: в кои-то веки попугай променял плечо Сакона на мой мешок!

От водопада спустились по широкой тропе, которая за лесом выходила на просёлок. Здесь ронины спрятали пистоли обратно в тюк, оставив только сабли. Пока они этим занимались, мне удалось незаметно осмотреть следы, оставленные на тропе троицей. Вернее, двумя молодыми монахами: старшего по-прежнему несли в каго. Судя по всему, похитители меча двигались небыстро. Впрочем, и нас задерживала тяжело гружёная тачка. Братья толкали её по очереди, и было видно, что занятие это не из лёгких…

Мне очень хотелось прибавить скорости, но, честно говоря, в душе я был рад тому, что мог идти не спеша: при каждом шаге тело отзывалось ноющей болью. Выказывать ронинам свою слабость я опасался. Оставалось надеяться, что со временем ломота пройдет…

Похоже, мы шли в нужном близнецам направлении: несмотря на явную усталость, они с каждой верстой становились всё веселее и разговорчивее. Услышав, что братья тоже именуют тачку «кошачьей тележкой», я представил, как крошечный Тамаси везёт в ней толстого Тору, невольно рассмеялся и полюбопытствовал, откуда взялось такое название.

— К кошкам это никакого отношения не имеет! — уверенно объявил Сакон. — Был у нас в тюрьме один сиделец. С рудников на острове Садо бежал, даже малость золотишка умудрился с собой прихватить.[4] Добрался до Эдо, думал в большом городе затеряться. Ага, как же! Первым делом дурень отправился в Ёсивару[5]: решил хорошенько гульнуть, а уж потом на дно залечь. Там-то его и сцапали… Так вот, он, помнится, рассказывал, что в давние времена руду называли «нэко», звучит как «кошка», но пишется иначе. Так и появилось это «нэко-гурума». С чего всё началось, со временем позабыли, а слово осталось. Нынче все его понимают как «тележка для кошек»…

***

Несмотря на утреннюю прохладу, близнецы подозрительно часто утоляли жажду. Сначала я думал, что это из-за тачки, но когда ронины опорожнили собственные фляжки и начали коситься на мою, догадался, что дело тут скорее в похмелье. Оба сейчас напоминали казаков наутро после праздничной гулянки...

— Слышь, Укон, как считаешь: будды совсем без воды обходятся? — как бы невзначай спросил Сакон.

Ответа не последовало. Вздохнув, я протянул ронину свою флягу. Тот благодарно кивнул, сделал мощный глоток и передал её насупившемуся брату.

Укон отказываться не стал, но, поднеся флягу ко рту, вдруг остановился, опустил тачку на землю — сейчас была его очередь везти Капитана — и радостно воскликнул:

— Всё сходится! Старик сакэ прямо из водопада черпал!

— Давай-ка лучше я тачку повезу… — озабоченно произнёс Сакон. — Ты, смотрю, переутомился?

— Отстань! Верно говорю: помнишь, как он воду набирал? Ты когда-нибудь такое видел?

— Ну, выжил дед немного из ума, и что?

— А то! Хочешь верь, хочешь нет, а там точно вино течёт! — Укон не спеша напился, вернул мне фляжку и снова взялся за тачку. — Все струи как струи, а одна — особая. Вот её-то он чашкой на ветке и выцеливал! Я тут кое-что вспомнил...

По словам Укона, когда-то в этих местах жили два бедняка, старик-отец и сын. Чтобы заработать на жизнь, собирали в лесу хворост и продавали на рынке. Однажды отец тяжело заболел. Обычные средства не помогали, а денег на врача не было.

Каждый день сын относил на рынок огромную вязанку, но вырученного едва хватало на самые дешёвые овощи. Пили же оба простую воду, давно позабыв вкус чая. Спустя некоторое время старик совсем перестал вставать с постели…

В канун Нового года сын собирал валежник в верховьях водопада Ёро. Уходя, набрал там воды, а вернувшись вечером домой, обнаружил, что во фляге — сакэ! Подивился такому чуду, однако отцу сказал, что много дней откладывал по монетке: хоть чем-то угостить богов и отметить приближающийся праздник.

Больной старик сильно обрадовался: попробовать вина впервые за полгода — само по себе событие!

Фляга была вместительной, сакэ хватило на целую неделю, и в первый день нового года отец проснулся совершенно здоровым…

— Потом оба не раз ходили к водопаду, набирали фляги в разных местах, однако вина больше не попадалось. — продолжил Укон. — Эту историю местные рассказывают. Вроде бы сказка, да только тысячу лет назад государыня Гэнсё, посетив Ёро, назвала тамошние воды «молодильным источником», а потом взяла да и переименовала в честь водопада годы своего правления! Вот и думай, с чего бы…[6]

— Получается, брат, вчерашний старик владеет древней тайной?

— Так я о том и толкую! Вспомни: он только у нас на глазах три фляги набрал, сколько до этого — неизвестно. Но выпили-то мы почти всё, полными, помнится, только две оставались… Бьюсь об заклад: в них тоже было вино!

Сакон мечтательно задумался, а я напомнил, как он в подпитии пытал дедушку Содзё, откуда тот берёт сакэ.

— Точно, босацу! Выходит, даже я вчера что-то такое почувствовал… Жаль, не расколол деда!

— Подозрительный старик, — согласился Укон, — однако нам он не сделал ничего плохого, угостил от души и на благое дело подвигнул.

— Что верно, то верно! Теперь уж точно попрошайничать не придется... — воскликнул и тут же осёкся Сакон, сменяя брата за тачкой.

Я не выдержал:

— Мне давно ясно, что вы «чертей» ограбили. И мешки в тачке явно не с грибами! Дело, может, и благое… Но откуда вы знали, где их искать?

Сакон сгорбился и прямо на ходу принялся озабоченно осматривать колесо. Обитое, между прочим, железом. Его брат, шедший рядом, сунул руку в серый тюк, выудил бутыль с остатками «болотного» чая и надолго к ней приложился. Потревоженный Капитан встрепенулся, по-русски обозвал ронина «ослом» и взмыл вверх. Мгновение спустя голая макушка Укона украсилась липкой бурой каплей. От неожиданности тот споткнулся, провел ладонью по голове, но не выругался, а облегчённо рассмеялся:

— Это райская птица напоминает, что от Каннон ничего не утаить! Прости, брат…

***

Те, кого ронины называли «чертями», оказались отпетыми разбойниками. Неуловимая шайка некоего Князя много лет наводила ужас на жителей здешних мест, а больше всего — на купцов, проезжавших по главной дороге, Накасэндо[7].

У разбойников был излюбленный приём. Под видом случайных путников они один за другим прибывали в намеченный городок и заселялись в одну и ту же гостиницу. Выбирали те, что подороже: в таких останавливались богатые торговцы. Затем вязали хозяина и слуг, переодевались в их одежду — в шайке были даже женщины — и продолжали принимать гостей. Опаивали сонным зельем, ночью всех скопом грабили и исчезали, повесив на дверях объявление о том, что заведение закрыто.

Народу в шайке много, городов и сел на Накасэндо — десятки, гостиниц и постоялых дворов — сотни. Заранее составляли список целей, одновременно захватывали гостиницы на разных, удалённых друг от друга, участках дороги. Отряды постоянно менялись местами, нигде не появляясь дважды. У всех разбойников имелись настоящие пропуска: за умеренную плату их из-под полы выдавали нечистые на руку чиновники. Поскольку ночью движение по Накасэндо прекращалось, достаточно было покинуть тот или иной городок закоулками, в обход застав и спящих стражников, а дальше по пустынной дороге двигаться к месту сбора…

Злодеев много раз пытались выследить, за голову главаря обещали баснословную награду, однако всё было тщетно…

Рассказывая мне о своей судьбе, близнецы умолчали о том, что, едва выйдя из тюрьмы, прибились к этой шайке и провели там два года: всем её участникам грозила смертная казнь без срока давности. Подельники не знали настоящих имён ронинов, одни прозвища: Миги и Хидари…

Когда я повёл братьев в горы Ёро, оба испугались, ведь из шайки они сбежали: в одну из ночей просто не явились в условленное место. Люди Князя убивали и за меньшее.

Бывшие подельники, скорее всего, списали исчезновение близнецов на успех властей. Никто не сомневался, что Миги и Хидари давно казнены, и с годами братья успокоились. До вчерашнего вечера.

Услышав из уст дедушки Содзё давно забытые клички, ронины насторожились. Однако тот был совершенно непохож на разбойника, признался, что ошибся, ещё и выставил щедрое угощение.

На том бы всё и кончилось, но пьяный Укон принялся клянчить у дедушки Содзё на новые ворота. Старик словно того и ждал. Предложив ронинам ещё вина, он намекнул, что всего за одну ночь можно выручить столько, что хватит и на ворота, и на новый храм, и ещё останется!

— Убедил он нас! Заверил, что сторожей только двое... И ведь не обманул…

— А дорогу мы нашли бы и с закрытыми глазами: в своё время всё там облазили, знаем каждую тропку!

— Вот и посуди, Лучезарная, как можно было от такого отказаться?

— Никак, босацу, никак! Чтобы милостыню не просить, я на что угодно был готов подписаться…

— Не милостыню, брат, а пожертвования… Это другое! Ну да уж теперь-то нас точно в братию примут!

— Не зарекайся! Сперва надо от ноши избавиться. С тачкой далеко не уйдем: больно приметная...

— Выручай, Лучезарная, не обойтись нам без Кано-дзюку! Сделай благое дело! А мы в твою честь часовенку поставим...

***

Примечания:

[1] Мино́ — историческая провинция Японии, располагавшаяся в южной части нынешней префектуры Ги́фу.

[2] Нэ́ко-гурума́ — тачка (яп.)

[3] Кано́-дзю́ку — 53-я из 69 станций тракта Накасэндо, связывавшего Киото и Эдо через горные провинции центральной части острова Хо́нсю. В описываемый период здесь жило более 2700 человек. В городке имелось 2 постоялых двора для знатных особ и 35 гостиниц всех уровней.

[4] Остров Садо́ у побережья современной префектуры Ниига́та в средние века был главным центром японской золотодобычи и одновременно традиционным местом ссылки неугодных. С 1615 по 1645 здешние рудники давали около 400 кг золота и 37,5 тонн серебра ежегодно. Во второй половине XVII века залежи начали истощаться, добыча становилась всё более рискованной, и власти постепенно стали использовать труд заключённых, число которых к концу XVIII века превысило количество вольнонаёмных рабочих.

[5] Известный район увеселительных заведений в пригороде Эдо.

[6] Императрица Гэнсё́ (680—748) начинала править под девизом Рэ́йки (715—717), но затем изменила его на Ёро́ (717—724).

[7] Накасэндо́ -- один из пяти трактов государственного значения, как и Токайдо́, соединявший две столицы, Киото и Эдо, но при этом проходивший через центральные районы острова Хонсю. Строительство тракта продолжалось с 1604 по 1694 годы.

Глава 21. Cеребро, золото, бумага

5-й день 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Кано-дзюку.

— Передайте старине Мицунаге, чтобы ни о чём не беспокоился: с этого мгновения я нем, как крошка Усивака на известной картине!

Господин Уэда щёлкнул замком, захлопывая на крышке сундука пасть диковинной железной рыбы, и поднялся с подушки.

— Наслышан об этой истории... — Укон спрятал в рукав стопку узких бумажек, испещрённых надписями и украшенных печатями. Голос ронина стал суше. — Надеюсь, жрецы избавились от ключа: вдруг кому-то взбредёт в голову опять разбудить малыша?

— В отличие от священников нам приходится иметь дело хоть и с презренными, но вполне осязаемыми предметами, — ответил меняла, провожая нас к выходу, — равно как и с их владельцами. Эти люди всем свойствам природы предпочитают тишину, поэтому умение держать язык за зубами не менее важно в нашем ремесле, чем навыки быстрого счёта. Семейство Уэда связано с деньгами более ста лет, а это о чём-то да говорит… Знаете, у заморских купцов есть пословица: «О серебре — вслух, о золоте — молча». Вторая её половина мне нравится больше первой...

***

На пороге заведения под странной деревянной вывеской, похожей на обгрызенное по бокам днище бочки с загадочной надписью «Уэда Рёгаэ»[1], мы появились меньше часа назад. Сам дом заметно отличался от других: мощные белые стены, три крошечных оконца под самой крышей — не пролезет и ребёнок — да единственная дверь на могучих петлях, сама похожая на кусок толстой стены, окованный железом.

Мерцающие отпечатки тянулись вдоль главной улицы городка, насколько хватало глаз. Было очевидно, что отсюда троица двинулась по дороге, ведущей на восток. Глядя вдаль, я поймал себя на мысли, что несмотря на ноющее до сих пор тело и саднящее плечо, разум мой на удивление ясен. Словно не было ни прошлой ночи, переполненной странными сновидениями, ни долгой дороги позади! Более того, самым непостижимым образом я вдруг начал видеть висящие в воздухе следы меча, не прилагая к этому никаких усилий! Ещё вчера ничего подобного не было и в помине!

Наверное, моё тело приспособилось, наконец, к этой бесконечной ходьбе, нога зажила быстрее, чем предполагалось, а глаза просто приноровились и больше не отвлекаются на постороннее…

Было, правда, кое-что ещё. С самого утра в душе крепло ощущение, что цель уже близка. Объяснить это было невозможно, однако чувство не исчезало и с каждым часом только усиливалось. Постепенно оно переросло в твёрдую уверенность. Оттого я и согласился ненадолго задержаться в городке под названием Кано-дзюку…

С совестью, конечно, пришлось повозиться: поначалу внутренний голос восстал, заявив, что мне просто хочется узнать, что ронины сделают с награбленным. Упрёк упрёком, однако доводы рассудка о том, что монахи намучились со своей ношей и вынуждены остановиться где-то на отдых, и что за полчаса-час они далеко не уйдут, в конце концов возымели действие: совесть понемногу успокоилась.

Думалось и о другом. Я давно ждал возможности расстаться с близнецами, а сейчас как раз подвернулся удобный случай: городок на вид немаленький, наверняка здесь можно нанять носильщиков повыносливее и уже завтра нагнать усталых похитителей!

Однако, как говорится, человек предполагает, а боги располагают: всё оказалось одновременно и проще, и сложнее, чем я представлял…

***

…Едва впереди показалась первая деревенька, братья спрятали свои мечи. Вслед за оружием в безразмерный тюк Сакона отправились и монашеские одеяния. По словам близнецов, поселения вдоль главных дорог кишели соглядатаями. Впрочем, это было и так известно.

Из того же тюка на свет появилась пара видавших виды косодэ неопределённого цвета. Мне же было предложено просто вывернуть верхнюю одежду наизнанку, а хаори со знаками дома Янагисава и дедов кинжал спрятать до лучших времён. Штаны также пришлось снять: простолюдинам такие не положены, а других у меня не было. Честно говоря, шагать в одной набедренной повязке оказалось куда удобнее. Не зря гонцы-хикяку по дорогам без штанов бегают! И как я раньше до этого не додумался?

Обрывки верёвок вместо поясов и надвинутые на глаза соломенные шляпы завершили наряд: теперь все стали похожи на обычных крестьян...

В Кано-дзюку мы пробрались по запутанным узким проулкам. Городок раскинулся вдоль торной дороги, служившей одновременно и главной улицей, не меньше, чем на две версты. Ронины держались настороженно, однако чувствовалось, что они здесь уже бывали, и не единожды.

Руководил всем Укон. Я уже и забыл, каким он может быть. Обычная с недавних пор суетливость, граничащая с подобострастием, вдруг исчезла без следа. Сейчас передо мной вновь был хладнокровный, расчётливый мужчина, знающий, что делает…

Сакон без споров уступил первенство брату и теперь выполнял хоть и тяжёлую, но простую работу: толкал перед собой тачку с драгоценным грузом.

Остановившись возле первых крайних домов, Укон вполголоса заметил, что стража стоит только на главных въездах и, конечно, возле замка, после чего внимательно осмотрелся по сторонам и уверенно зашагал вперёд. Сакон двинулся следом, бормоча, что алчным стражникам есть дело до всего, даже до последних нищих, не говоря уже о селянах с полной тачкой добра, а в замки по своей воле суются только безумцы. Похоже, он немного волновался…

Крепость местного князя осталась далеко в стороне, а в том месте, куда нас вывел Укон, никаких самураев не наблюдалось. Нас вообще никто не останавливал и не проверял. Возможно, причиной тому было обеденное время. Не сказать, что улицы совсем обезлюдели, но многие горожане и путники сейчас явно утоляли голод за дверями многочисленных заведений.

Одним словом, обошлось без происшествий, только в самом конце у тачки заклинило колесо, и оставшуюся сотню шагов братья попросту протащили её на руках. Переведя дыхание, Укон взялся за медного дракона с локоть длиной, распластавшегося на двери, и трижды ударил хвостом о позеленевшую от времени пластину, служившую гаду лежбищем. Сакон в это время загораживал спиной доверху нагруженную тачку и бдительно озирался по сторонам.

Мысленно кликнув Капитана, я попросил его посторожить наверху и сразу же дать знать, если рядом появятся вооружённые люди. Попугай, до сих пор витавший где-то в облаках, возвращался неохотно. Наконец в небе промелькнуло трёхцветное пятно, послышалось недовольное "осёл", и сквернослов опустился прямо на чело уродливой рогатой личине, что по чьей-то странной прихоти украшала конёк крыши.

Вскоре я ощутил лёгкое щекотание в корнях волос, как если бы там пробежал муравей, и закрыл глаза. Небольшое усилие, и вот уже передо мной как на ладони вся улица, из конца в конец. Вроде бы ничего подозрительного…

— Не стой истуканом, босацу, скорее заходи! — жаркий шёпот прямо в ухо вернул меня к действительности. — Шляпу сними, только очки надевать не вздумай! Просто встань у стены, смотри в пол и молчи: внутри полумрак, так что никто твоих глаз не заметит!

Выходит, ронины не слишком доверяют получателю «гостинца»? Мысленно согласившись с Саконом, я склонил голову и вошёл в дом…

Судя по голосам, за порогом нас встретили двое мужчин. Оба были вооружены: складки одежды на левом боку у каждого повторяли очертания ножен. Тоже ронины? Не удивлюсь, если так оно и есть…

Тачка уже стояла за дверью, а рядом с ней с кем-то перешёптывался Укон. Немного освоившись, я бросил туда быстрый взгляд и тут же опустил голову. Сухонький неприметный человечек с зачесанными назад длинными седеющими волосами определённо был здесь хозяином. Велев своим людям сторожить снаружи, он дождался, когда те выйдут, и деловито предложил следовать за ним. Братья вытащили из тачки чёрные «гостинцы» и, кряхтя от натуги, понесли мешки вглубь дома. Я, разумеется, двинулся следом.

Господин Уэда — так обращался к хозяину Укон — остановился у одной из дверей, снял с пояса связку ключей, отомкнул замок и пригласил нас внутрь. Ронины с облегчением опустили тяжёлую ношу на пол. Сакон, не дожидаясь приглашения, тут же уселся на скамью, стоявшую у входа. Укон покосился на брата, но ничего не сказал. Сам хозяин вошёл последним и сразу опустил за собой тяжёлый засов, затем ещё один. Пока он этим занимался, я, озираясь по сторонам, направился в дальний угол — там вроде бы было потемнее…

Бывать в подобных местах мне ещё не доводилось… Вся правая половина комнаты была приподнята над полом, а поверху ещё и огорожена …забором — хоть и невысоким, но самым настоящим!

Стоящему рядом человеку эта ограда доходила едва не до плеч, а за ней всё было заставлено сундуками. И большие, и маленькие, они были обиты железом, и на каждом висел замок.

Дальняя стена до самого потолка сплошь состояла из множество ящичков, то ли стоящих друг на дружке, то ли устроенных прямо в ней.

Посреди нагромождения сундуков имелось свободное пространство в сажень шириной. Видимо, здесь и работал господин Уэда: большая мягкая подушка ещё хранила на себе отпечатки сидевшего человека, перед ней стояли большие весы, рядом на крошечном столике виднелись счёты-соробан. Тут же лежали письменные принадлежности, а по другую сторону возвышались две стопы, одна из медных чашек разного размера, другая — из толстых книг.

Хозяин дома отворил в необычном заборе неприметную калитку, споро разулся и забрался на возвышение. Развернувшись, запер дверцу за собой, оправил одежду и занял место у весов:

— Приступим, господа? Показывайте, с чем прибыли…

Близнецы дружно приподняли один мешок и тяжело перевалили его через ограждение. Затем Укон, просунув руки в широкие щели между досками, развязал «гостинец» и принялся передавать господину Уэде содержимое.

Из своего угла мне было хорошо видно, что это. В неровном свете двух фонарей, обтянутых тонкой бумагой, переливались тусклым серебром деньги — россыпи крошечных шариков, напоминающих орешки, и горки монет в виде пальца, наподобие тех, которыми Его Милость одарил незадачливых гонцов. Затем из мешка появились слитки, похожие на наконечники то ли стрел, то ли копий, и уж совсем неожиданно — десятки заколок для волос, курительных трубок и даже палочек для еды!

Нацепив на нос очки, господин Уэда тщательно осматривал монеты со слитками и складывал их в те самые медные чашки. При этом он несколько раз с одобрением в голосе произнёс слово «сома»[2]. Мне оно ни о чем не говорило, а ронины молчали: Укон наблюдал за действиями менялы, а Сакон попросту задремал.

С монетами господин Уэда обращался очень бережно. Любовно поглаживая каждую, он раскладывал их правильными кучками. То же самое происходило и со слитками, а вот заколки с трубками меняла, наоборот, почти не глядя и даже как-то брезгливо откладывал в сторону. Когда мешок опустел, он быстро взвесил чашки с монетами. Несколько раз щёлкнули костяшки соробана.

— Итого четыре кана сто шестьдесят моммэ… в монетах.[3] Фундо[4] настоящие, от «Гото Сиробей»! — из-за весов высунулась узкая ладонь, на которой лежала толстая железная лепёшка без боков. — Убедитесь: клейма на месте, всё по закону…[5]

Гиря-фундо́. С XVIII века её силуэт изображался на вывесках японских меняльных лавок, а в наши дни стал символом, которым на картах городов помечают отделения банков.

Так вот что изображено на здешней вывеске! Гиря, какими менялы золото с серебром взвешивают! Присмотревшись получше, я заметил лежащий рядом с весами короб, полный похожих гирек разных размеров — от крошечных, с ноготь, до большущих, едва не с кулак…[6]

— Всецело доверяю вашему многолетнему опыту! — с улыбкой заверил менялу Укон. Прозвучало это, на мой взгляд, чересчур вежливо. — Однако вы позабыли об изделиях. А ведь там ещё почти столько же…

— Эти, как вы выразились, «изделия», я не могу принять даже из уважения к моему другу Мицунаге… — последовал сухой ответ. — Никогда не слышал, чтобы должники расплачивались палочками для еды…

— Трудные времена наступают, господин Уэда. То ли ещё будет! — усмехнулся Укон. — Ну а если без шуток, то в любых правилах бывают исключения, вот и мой брат не даст соврать!

Сакон, встрепенувшийся ото сна ещё когда меняла огласил количество серебра, похоже, до сих пор не решил, соглашаться с этим или буянить. Он хмуро прислушивался к дальнейшему разговору, услышав же своё имя, сграбастал второй «гостинец», выставил его перед собой, но опускать не спешил.

Укон шагнул к брату, не спеша развязал мешок и, запустив внутрь руку, выгреб пригоршню золотых. Показал её меняле и нарочито медленно, одну за другой, высыпал монеты обратно.

— Полный мешок таких красавиц, одна к одной! — доверительно сообщил Укон. — Прекрасная возможность сделать этот день вашим семейным праздником…

На лице менялы не дрогнула ни одна жилка, однако полностью совладать с собой он всё же не сумел. Облизнув губы, господин Уэда прокашлялся, опустил глаза долу и тусклым голосом произнёс:

— Что ж… В свете вновь открывшихся обстоятельств незначительное нарушение устоявшегося порядка вполне допустимо. Очевидно, что …изделия принадлежат вам по праву и, соответственно, могут быть оценены в треть их веса!

— Вы хотели сказать в половину, господин Уэда? — уточнил улыбающийся Укон. Из него определённо мог выйти неплохой торговец.

— Хм… Кажется, я оговорился, — голос менялы дрогнул, — разумеется, в половину… Как можно наживаться на старых знакомых?

Уэда выбрал из стопки самую большую чашу, в три приёма взвесил все трубки с заколками, не забыв и про палочки, после чего подытожил:

— Три кана девятьсот двадцать моммэ, для ровного счёта пусть будет четыре… Обратите внимание: я уступаю целых восемьдесят моммэ!

— Восемьдесят? Вычитаем вашу половину, остаётся лишь сорок. — усмехнулся Укон. — Ну да ладно: плох тот торговец, что обвешивает самого себя. Мелочь, а приятно!

Меняла открыл одну из книг, опустил кисточку в чернила и сделал какие-то пометки:

— Итого два кана в …изделиях и четыре кана сто шестьдесят моммэ в монетах. Всего — шесть канов сто шестьдесят моммэ серебром! Шесть с лишним каммэ[7]! Записал. Продолжим, господа?

***

С золотом управились куда быстрее: мешок был доверху набит хорошо знакомыми мне кобанами. Господин Уэда сосредоточенно осматривал каждую монету и бережно раскладывал их в две большие чашки. Я понял причину, вспомнив рассказ сэнсэя о кобанах старой и новой чеканки и, соответственно, разного содержания в них золота.

Вид у менялы при этом был подчёркнуто деловитый. Правда, когда Сакон передал ему стопку одинаковых кожаных чехольчиков, господин Уэда всё же не смог сдержать удивления. Вынув из них несколько больших обанов — похожая монета лежала у меня в кошеле — он изумлённо воскликнул:

— Обаны Большого Будды[8]? В столь превосходном состоянии? Не верю глазам!

Укон со скорбным лицом сложил ладони перед грудью, что-то прошептал себе под нос и объявил, что одну такую монету следует разменять, причём непременно золотом. И добавил, покосившись на меня:

— На богоугодное дело. Во славу Всемилостивейшей Каннон!

Сразу погрустнев, господин Уэда снял очки — только сейчас я заметил, что держались они с помощью двух шнурков с грузиками, свисающих за ушами — и с шумом втянул в себя воздух. Протерев окуляры рукавом, меняла вернул их обратно на нос, снял с пояса связку ключей и задумчиво на неё уставился. Наконец, выбрал нужный и решительным движением открыл замок в виде диковинной рыбы, запиравшей острыми железными зубами небольшой сундучок.

Пошарив внутри, меняла извлёк пару туго набитых кошелей и с постным лицом сообщил:

— Простите, господа, но в наличии только «гэндзи итибубан»[9] свежей чеканки. Закон вы знаете — сорок монет за один обан.[10]

К моему удивлению, рядиться близнецы не стали. Сакон спросил, нельзя ли отлучиться к вещам. Господин Уэда окинул ронина цепким взглядом и благосклонно кивнул, разрешая.

Я хотел тоже сходить за своей котомкой: разменять дедов обан было бы не лишним, но так и не решился. Сакон ловко отодвинул засовы и, оставив дверь открытой, быстро удалился.

Меняла ещё не успел отсчитать все монеты — маленькие и прямоугольные, доселе мною невиданные, — как ронин вернулся обратно. В здоровенном кулаке он сжимал пару кинжалов-вакидзаси!

Оружия господин Уэда, однако, нисколько не испугался и понимающе растянул тонкие губы в подобие улыбки.

Сакон один за другим обнажил клинки и …отложил их в сторону. Затем, подковырнув ногтем, осторожно вытянул из ножен необычные узкие решёточки, разделённые на мелкие ячейки. Одну протянул брату, вторую оставил себе. Укон тут же принялся набивать вставку полученными от менялы монетами: в каждую ячейку тонкой деревянной решётки помещалась ровно одна штука!

Сакон проделал то же самое со своей вставкой и уже засовывал её обратно в ножны, когда почувствовал мой взгляд. Обернулся, весело осклабился и шагнул навстречу.

— Видал, твоё милосердие, что люди вместо кошелька придумали? — возбуждённо зашептал он. — Тут тебе и оружие, и мошна! Так сказать, два в одном! Каковы умельцы?

Я промолчал. А ведь и вправду ловко придумано! В кошеле можно медяки носить, даже если украдут — невелика потеря. А клинок всегда на поясе. Правда, не у всех: мой собственный, к примеру, большую часть времени проводил в котомке…

— Это нам в Сакаи сделали, под заказ. — шёпот стал тише. — Мы тогда уже награду за вас поделили. В мыслях… Думал, зря потратились, а оно вон как вышло!

Шкуру неубитого медведя делили, а он вам не по зубам оказался? Хотя… Я вспомнил о раненом сэнсэе, похищенном мече и приуныл. Сакон растолковал это по-своему:

— Слышь, босацу, ты сам — что, вовсе без денег обходишься? Вон сколько по горам отмахал, а ел один ячмень! На хорошую еду не хватает? Или вообще пустой? Давненько ты у нас не появлялся: нынче без звонкой монеты никуда… О себе не думаешь, так хоть о птичке подумай! Ладно, не переживай! Сейчас что-нибудь сообразим!

Ронин кинулся к брату. Тот, держа в руках какие-то бумажки с печатями, разговаривал с господином Уэдой. Сакон одной рукой сделал меняле знак помолчать, другой увлёк Укона в сторону. Некоторое время близнецы перешёптывались, изредка бросая взгляды в мою сторону. Затем Укон вернулся к господину Уэде и о чём-то того попросил.

Меняла принялся отнекиваться: качал головой и указывал то на весы, то на книгу, в которой делал пометки. Потом с явной неохотой кивнул, взял со стола заметно похудевший кошель и принялся отсчитывать монеты. Те же итибубаны. Вручил их Укону, затем поднялся и долго гремел ключами, один за другим открывая и закрывая свои сундуки. Наконец, нашёл искомое — длинный меч в облупленных ножнах — и передал его приплясывающему от нетерпения Сакону. Тот забрал у брата монеты и вернулся ко мне.

— Вот, босацу, считай, твоя доля… Ты с нами по-людски, и мы, значит, со всем почтением! — даже сквозь шёпот чувствовалось, как ронин горд собой. — Ну и про птичку не забывай! А это… это дзэнигатана[11]. Будешь теперь при двух мечах, как полагается… Не смотри, что ножны старые, под одеждой не видно. Главное, рукоять красивая! Ты глянь, как оно устроено!

Стоило мне потянуть клинок из ножен, как сразу стало ясно, что с ним что-то не так… И действительно, вместо лезвия наружу показалась сплющенная железка, судя по весу, пустотелая. Выдвинуть её до конца я не сумел, но в этом, как оказалось, не было необходимости…

— Смотри, вот тут, у самой рукояти, дырочка! — Сакон положил руку на странное изделие и развернул его другой стороной. — Напихал монет, и готово! Всё своё носишь с собой! Каково?

— Это что же, вроде кошелька получается? — удивился я. — А как из него деньги доставать?

— Легко! Дай-ка! Вот, смотри… — ронин принялся набивать железку золотом, — …девятнадцать, двадцать… А теперь так: конец вверх, рукоять вниз — хо́ра[12]!

На широкую ладонь выпал блестящий жёлтый кусочек. Сакон перевернул хитрый «меч» ножнами вниз, сунул монету обратно в щель, клацнул рукоятью и вернул мне удивительную дзэнигатану:

— Поупражняйся пока, босацу, но на выходе не забудь спрятать: вид у тебя сейчас неподходящий! А я пойду брата потороплю: что-то мы подзадержались!

***

Потом был обед в ближайшей харчевне. Подкрепиться предложил Сакон, и я, несмотря на спешку, согласился: желудок давно напоминал, что со вчерашнего вечера во рту не было и маковой росинки. К тому же меня по-прежнему не оставляло невесть откуда взявшееся чувство уверенности в том, что встреча с похитителями уже близка…

Хозяин харчевни поначалу принял нас за крестьян и показал на лавку у входа, но, оценив толщину мошны в руке Укона, быстро передумал и отвёл в отдельную комнатку с видом на крошечный садик. С пола, покрытого татами, на нас призывно глядели изящные шёлковые подушки, перед каждой из которых стоял крохотный низенький столик.

Здесь пришлось разуваться. Глядя на свою поизносившуюся обувку, я вспомнил, что эта пара лаптей у меня последняя. Покосился на ноги близнецов и понял, что покупать новые варадзи скоро придётся каждому из нас.

Сакон разулся быстрее всех и вошёл первым, сразу заняв собой едва не половину комнаты. Окинув взглядом игрушечное помещение, он, недолго думая, сдвинул вместе сразу пять столиков и бухнулся на пол. Укон, также не заботясь о приличиях, кинул себе под бок целых три подушки и с видом победителя улёгся напротив брата. Тот поёрзал-поёрзал и сделал то же самое. Мне пришлось довольствоваться местом сбоку: хорошо, что хоть подушек имелось в достатке.

К тому, что мои спутники — люди не слишком обходительные, я уже привык. Однако, поразмыслив, понял, что по-другому этим бугаям здесь было никак не устроиться. Собственно, широкие столы я до сих пор видел лишь в усадьбе у Обезьяньего моста, да ещё там, где Господин Шестой угощался суппоном. В прочих же заведениях столики были скромного размера, а кое-где отсутствовали вовсе, так что обедать приходилось, просто держа в руках коробочку с едой. Помнится, Годзаэмон, увидев в «черепашьей» харчевне большой стол, удивился и назвал его «варварским»… [13]

Двум девицам, присланным хозяином, было сказано нести всё сразу, и более нас не беспокоить. Вскоре перед нами стояли все яства, какие только имелись в заведении. Близнецы были в приподнятом настроении и ели, что называется, за троих.

Не успели мы приступить к трапезе, как в приоткрытое по случаю тёплой погоды окно влетел Капитан. Опустившись прямо на стол, птица вопросительно уставилась на Сакона и заскрипела что-то на незнакомом языке, то и дело вставляя своё «как».

Ронин пододвинул к попугаю плошку с варёными бобами. Капитан, оценив угощение, тут же замолчал. На время, конечно: склевав всё, что было в плошке, пернатый охальник предложил «побить зеркала», но, к счастью, заметил на столе кислые сливы-умэбоси и не успокоился, пока не склевал их все. Затем внимание обжоры привлекла одна из мисочек с закуской-цукудани[14]. Насытившись, попугай устроился прямо посреди посуды и задремал…

***

Возвращаться на гору Коя близнецы наотрез отказались. Стоило мне только заикнуться о том, что наши пути расходятся, как Укон твёрдо заявил, что будет сопровождать «богиню» до последнего. Недавняя его деловитость понемногу уступала место привычной набожности. Сакон брата горячо поддержал, как бы невзначай заметив, что «похождениям босацу» конца-края не видно, однако он всё равно готов ждать. Вопрос — как долго.

Я почесал в затылке и сказал, что выполню все дела в этом мире, когда доставлю князю Янагисаве меч, но прежде — найду монаха, что идёт где-то впереди. Раскрывать близнецам свою тайну я, конечно же, не собирался…

Брехать — так брехать! На вопрос Укона, зачем мне этот монах, я ответил, что должен передать тому ценную вещь, причём сделать это нужно срочно. Для пущей убедительности показал оброненные похитителями чётки — вовремя вспомнив о случайной находке, я решил немного приукрасить выдуманную историю.

Сакон начал было зубоскалить, но, услыхав, что чётки волшебные, прикусил язык. Укон с моего разрешения принялся рассматривать чудодейственный предмет. Глядя на выражение его лица — ну чисто дитя! — я таинственным шёпотом поделился «великой тайной», сообщив, что каждая бусина — даром что невзрачная — исцеляет. Восемнадцать бусин — восемнадцать хворей!

Подумав, добавил, что тот, кто мне нужен, не просто монах, а известный целитель, направленный от храма Окуноин к некоей духовной особе. Особа заболела, вылечить её непросто, поэтому сам отец Гоген лично попросил меня догнать лекаря и вручить ему чётки: без них тот может не справиться. Чётки же эти когда-то принадлежали самому Якуси, так что сила их велика и неоспорима!

Услыхав о Будде Исцеляющем, ронины принялись вспоминать все свои болячки и спрашивать, нельзя ли и им подлечиться, пользуясь случаем.

Выяснилось, что у Сакона в последнее время иногда звенит в ушах, неделю назад он маялся животом, а в прошлом месяце лишился зуба. Укон пожаловался, что после печально закончившейся поездки на «Нэко-мару» побаивается комнат без окон, целую неделю по ночам у него болела голова, но сейчас, когда шишка почти рассосалась, боли прекратились, зато теперь его беспокоит чирей под мышкой.

Я ответил, что, к сожалению, от звона в ушах чётки не спасают, а волдырь лучше выдавить или вырезать. Предложил свои услуги (я не раз видел, как казаки это делают, и был уверен, что справлюсь), но Укон только покосился с опаской и сказал, что потерпит, а когда появится время, сходит к врачу…

***

Перед самым уходом от господина Уэды, буквально на пороге, герой дня вдруг вспомнил, что в новых монетах золота на треть меньше, чем в старых, и вытребовал сверх прочего ещё и кошель серебра. В утешение расстроенному меняле была оставлена «кошкина тележка». Поглядывая на лежащий рядом с братом пухлый кожаный мешочек, Сакон вдруг загорелся желанием купить коней:

— Не знаю, как тебе, Укон, а мне надоело ноги сбивать! Что, босацу, говоришь, твой монах дальше по Накасэндо двинулся? Как считаешь, верхом мы его быстрее догоним? Есть, правда, одно но…

Троица действительно продолжила путь на восток по главной в этих местах дороге. В горах монахам с носилками пришлось не больно сладко, так что в ближайшее время они вряд ли захотят туда идти. В общем, мысль о лошадях показалась мне заманчивой. Я одобрительно кивнул и спросил ронинов, что же мешает нам прямо сейчас обзавестись скакунами.

— Не серчай, босацу, но с чего вдруг тебя в седле возили? — начал Сакон. — О богатстве князя Янагисавы все наслышаны, а скупцом его даже наш прежний хозяин не называл. Тем не менее, конь у вас был один на двоих. Стало быть, управляться с ним ты не умеешь…

— Это, брат, как раз не беда: две лошади — не три, дешевле обойдутся! — вмешался Укон. — Тут дело в другом: ездить верхом по Гокайдо[15] дозволено только самураям. А из нас троих, Лучезарная, ты одна на службе. Не сама, конечно, а вот это вот твоё тело…

Меня вдруг осенило: сам того не подозревая, Укон подсказал, что нужно делать. Тело — в дело! Оно у меня сейчас самое что ни на есть самурайское, а стало быть…

— Так за чем же дело стало? Поступайте ко мне на службу!

Ронинам вдруг расхотелось лежать. Вскочив со своих подушек, братья поправили одежду, чинно уселись и, не сводя с меня недоверчивых взглядов, принялись засыпать вопросами:

— Сколько жалованья положишь, твоё милосердие?

— Постой, брат, а что же монастырь?

— Да никуда он не денется! Договор будет?

— Богиня, скажи ему: ведь братия на нас надеется…

— Босацу, у тебя ведь своего герба нет. Получается, ты нас Янагисаве служить зовёшь? Высоко взлетим, случись что, падать будет больно...

— Ладно, но как теперь с воротами быть? Мы ведь столько денег собрали…

Предлагая близнецам службу, я, разумеется, далеко не заглядывал, да и законов на этот счёт никаких не знал. Слышал только, что купцы часто ронинов нанимают. Самураям на такое наверняка разрешение господина требуется. Будем считать, что оно у меня есть: в конце концов, не для себя стараюсь!

Всё, что мне было нужно, так это догнать похитителей и вернуть меч. Кони могли это ускорить, а ронины — помочь. Ещё полчаса назад я намеревался справиться в одиночку, но сейчас в голову пришла иная, лучшая мысль. Кроме близнецов везти меня в седле некому, однако ездить верхом по этой дороге могут лишь самураи. Значит, пусть ненадолго, но ронинов нужно сделать таковыми. Делай что должен, и будь что будет!

— Служить предлагаю лично мне. Одежда обычная, оружие не прячете. Только мечи, никаких пистолей! С властями, если понадобится, я разберусь... — в последнем я сомневался, но отступать было поздно. — Нанимаю вас на время, жалованье — итибубан в день. На двоих. Долго я в вашем мире не задержусь, так что к лету вернётесь в свой монастырь героями. Договор — устный, под моё честное слово. Коли согласны — подчиняетесь беспрекословно. Умные советы приветствуются. Первоочередная задача: догнать монаха. Что скажете?

Укон просиял: похоже, он готов был служить и даром. А вот Сакон, видимо, рассчитывал на большее. Впрочем, раздумывал он недолго:

— Почти два рё[16] в неделю? Щедро. У кого другого я бы бумагу с печатью затребовал, но тебе, босацу, верю на слово. Вы тогда пока тут оставайтесь, а я схожу лошадок поищу! Только переодеться бы не мешало…

Давно известно, что встречают по одёжке. Хозяину харчевни придётся нас по ней провожать…

Сменив одежду и вооружившись, ронины ещё больше приободрились. Я с не меньшим удовольствием вывернул хаори как полагается, гербами наружу. Надев штаны, от которых уже успел изрядно отвыкнуть, я почувствовал себя почти что настоящим самураем, ведь теперь за поясом у меня было два клинка! То, что один из них ненастоящий, вспомнилось не сразу...

— Ну, я пошёл! — Сакон надвинул на глаза шляпу и двинулся к выходу. — За вещами приглядывайте…

— Брат, ты, главное, про сёдла не забудь! — напомнил Укон. — И стремена!

— Да помню я, помню… — донеслось уже из-за двери. — Один без седла ездить не умеет, другого вообще возить нужно. Что бы вы без меня делали…

Ворчание удалилось, и Укон тут же принялся просить прощения за обидные братовы речи. Куда только подевался хладнокровный, расчётливый и немногословный мужчина, каким он был всего час назад! Дабы прервать поток извинений, я спросил, что за бумажки ему выдал меняла взамен золота и серебра.

Укон прервался на полуслове, перевёл дух и с не меньшей страстью принялся объяснять:

— Выдающееся изобретение торговцев из Исэ, Всемилостивейшая! Господин Уэда с самим Такатоси работал, слыхала о таком? Мицуи Такатоси[17] из Миэ! Большой человек… Между прочим, внук ронина! Сначала он торговал шёлком, потом в Эдо открыл «Итигоя»[18]. До него все шили кимоно под заказ. Это дело долгое, людям приходилось ждать по полгода! А Такатоси придумал заготавливать одежду, так сказать, впрок. Нанял мастеров, те ему нашили тучу кимоно, но это было лишь полдела. Такатоси установил на готовую одежду цену вдвое меньше, чем обычно! Приходит в «Итигоя» человек, выбирает себе кимоно, платит деньги, уходит в обновке! Быстро, недорого, выбор большой. Вот народ к нему и повалил. Богатых, может, и маловато, зато прочих — тысячи! С каждого прибыли вроде бы пустяк, но если всё вместе сложить… Такатоси уж лет десять, как помер, а деньги в семью как текли рекой, так и текут!

— Оно и понятно: с миру по нитке — голому рубашка. Но при чём здесь те бумажки, что вам выдал господин Уэда?

— Мудрёны твои речи, богиня! Прости, не всё разумею… Но голым из «Итигоя» никто не уходил! А бумаги те выписаны домом Мицуи, наследниками упомянутого Такатоси. Покойный был ещё и менялой, а сыновья его вообще развернулись: у них и в Мияко, и в Эдо, и в Осаке обменные лавки, общим числом не меньше сотни![19]

— Это что же получается: вы им мешок золота и мешок серебра, а взамен — какие-то бумажки?

— Прости, богиня: не какие-то, а самые настоящие «Мицуи-сацу»[20]! По ним хоть в Эдо, хоть в Осаке можно деньги получить, хочешь серебром, хочешь — золотом.

— И сколько же господин Уэда взял за свои услуги?

— Десятую часть. Когда расписки обратно на деньги менять будем, ещё полстолько отдадим…

— Что-то многовато… А не обманут вас?

— Многовато, конечно. Обычно менялы одну сотую берут, много одну пятидесятую…[21] Но ты, Лучезарная, не забывай, откуда у нас те сокровища. А насчёт обмана… Мицуи своим именем дорожит, так что всё будет по-честному. Раз оступятся, те же Десять Осакцев[22] их мигом сожрут…

Увлёкшись, Укон рассказал, что сто лет назад купцы из Исэ придумали выдавать расписки, которые в их лавках в других городах можно было обменять на деньги.[23] Отныне, например, торговцу из Осаки, доставившему в Исэ свой товар, не нужно было возвращаться обратно с полной мошной, искушая тем самым воров и разбойников. По особой бумаге он получал деньги у себя дома! Более, того, мог оплатить той же распиской другой товар, в любом крупном городе, где имелись лавки из Исэ! Новшество пришлось по вкусу и удельным князьям-даймё. Когда казна пустела, они расплачивались с крестьянами собственными именными бумажками, а после выплаты налогов и продажи урожая возвращали по распискам деньги.[24] Ныне же, когда и люди стали позажиточней, и торговля расцвела, подобным обменом стали заниматься почти все купеческие дома, причём расписки лучших из них ценятся сами по себе и ходят как особые деньги: ими расплачиваются и даже торгуют. Каждый меняла, разумеется, с этого что-то имеет. Вот как господин Уэда. Ну и в рост все дают, куда ж без этого?

Отец мой лихоимцев на дух не переносил: сказывал, что при прежнем царе лихва была запрещена, а вот нового друзья-немцы подбили старый закон отменить, и теперь те с православных опять кровь сосут, а с кого и последнюю рубашку снимают. Покойный дед тоже японских ростовщиков ругал на чём свет стоит. Говорил, что многих людей они ссудами разорили, и что даже среди торговцев ростовщики стоят ниже всех, такое это презренное ремесло… Мне отчего-то казалось, что их в Японии мало — кому охота позориться? Ничего подобного: полным-полно! И Уэда, упырь, туда же! Десятины ему мало… А ведь поначалу приличным человеком казался!

Поймав себя на мысли, что переживаю за ронинов и уже готов считать их своими, я смутился и покраснел. Хорошо, что Укон увлёкся и ничего не заметил: разложив на столе расписки, он говорил что-то о бумаге, из которой их делают, а затем пояснил, что знаки на них не пишут, а печатают с особых досок.[25] Примерно как картины-укиёэ[26] . Доски те берегут как зеницу ока и хранят под семью замками…

Картины? Под замками? Что-то такое я сегодня уже слышал… Прощаясь, господин Уэда упомянул некую картину и маленького Усиваку, который молчит. Укон, отвечая меняле, сказал про какой-то ключ… Я тогда удивился, услышав знакомое имя, но значения этому не придал. А ведь дедушка Содзё тоже называл меня Усивакой, то бишь Бычком! Может, просто совпадение, однако не мешало бы узнать поподробнее, о чём там шла речь…

Укон прибрал драгоценные расписки и охотно ответил на этот вопрос. Правда, рассказал он такое, отчего мне стало не по себе…

***

Примечания:

[1] «Уэ́да Рёга́э» — «Меняльная [контора] Уэ́ды» (яп.)

[2] Сома́ (яп.) — профессиональный термин, которым обозначались серебряные слитки «сэ́кисюги́н», изготавливавшиеся до денежной реформы 1601 года в провинции Ива́ми и отличавшиеся высоким качеством. Официально чеканившиеся с начала XVII века монеты имели содержание серебра 80%, которое в дальнейшем постепенно снижалось, в то время как в старых слитках «сома́» оно составляло 97,6%.

[3] Традиционные японские меры веса. 1 моммэ́ равен 3,75 грамма. 1 кан = 1000 моммэ́, т.е. 3750 граммам.

[4] Фундо́ (яп.) — гири для взвешивания.

[5] После проведённой в 1665 году унификации системы мер и весов эксклюзивным правом на изготовление гирь для взвешивания драгметаллов на протяжении 200 лет обладало семейство Гото́ из Киото, работавшее под товарным знаком «Гото́ Сиробе́й». Бронзовые гири и гирьки разного веса были защищены от подделок особыми клеймами и специальной гравировкой.

[6] В рамках существовавшей триметаллической денежной системы (золото, серебро, медь) обмен монет осуществлялся не только по номиналу, но и по весу. Причина этого заключалась в том, что монеты разных годов сильно отличались по содержанию в них драгоценных металлов.

[7] Каммэ́ — тысяча моммэ́. То же, что и «кан».

[8] Оба́н Большого Будды (яп. Дайбу́цу Оба́н) — большие золотые (вес 164,9 грамма, содержание золота около 74%) монеты, чеканившиеся с 1608 по 1612 год в Осакском замке Тоёто́ми Хидэё́ри с целью финансирования строительства в Киото гигантской статуи Будды. Хидэё́ри решился на собственную чеканку вопреки денежной политике сёгуната Токугава. После победы над армией Тоётоми в 1615 году власти изъяли эти монеты из обращения.

[9] Гэ́ндзи Итибуба́н (или Гэнро́ку Итибуба́н) — маленькая прямоугольная монета номинальной стоимостью в 1/4 коба́на. Чеканилась с 1695 по 1710 год. Вес около 4,5 граммов, содержание золота около 57%.

[10] Меняла диктует свои условия: обмен по номиналу старых монет с гораздо более высоким содержанием золота на новые не учитывает их реальную стоимость.

[11] Дзэ́нигата́на — буквально «денежная ката́на» (яп.)

[12] Хо́́ра! (яп.) — восклицание, аналог русского «оп», «опля» и т. п.

[13] Широкие общие столы на несколько человек действительно были непривычны для японцев эпохи Эдо. Период изоляции был не лучшим временем для заимствования иностранных обычаев. «Варварские» столы начнут появляться в этой стране лишь в конце XVIII века, поначалу в отдельных заведениях на западе Японии, а в относительно широкий обиход войдут уже в эпоху Мэйдзи.

[14] Цукуда́ни (яп.) — в описываемый период морские водоросли или рыбная мелочь, сваренные на медленном огне в соевом соусе. Традиционная приправа к рису, вариантов которой существует ныне множество.

[15] Гокайдо́ («Пять главных дорог») — дорожная сеть государственного значения, в которую входило пять оборудованных трактов «кайдо́», управляемых центральными властями.

[16] Рё — название золотой валюты в средневековой Японии, основанное на мере веса (1 рё = 4,4 моммэ́ = 16,5 грамма золота). В описываемый период рё официально соответствовал золотой монете под названием коба́н с обменным курсом 1 коба́н = 60 моммэ́ серебром (225 граммов) = 4000 медных монет мон.

[17] Мицу́и Такато́си (1622–1694) — знаменитый предприниматель и основатель современной корпорации «Мицу́и». С 1687 года — официальный поставщик галантерейных товаров ко двору сёгуна.

[18] «Итиго́я» — легендарный магазин готового платья, от которого ведёт свою родословную современная международная сеть универмагов «Мицуко́си». Основан в 1673 году.

[19] В 1683 году Мицу́и Такато́си занялся финансовыми операциями, открыв сеть меняльных контор в крупнейших городах страны. В конце XIX века на их основе был создан крупнейший банк "Мицу́и", в наши дни существующий под названием "Мицу́и Сумитомо". В историю банковского дела Японии Такато́си вошёл как человек, разработавший и внедривший новаторскую для своего времени систему междугородних займов.

[20] Мицу́и-са́цу (яп.) — буквально «расписка дома Мицуи».

[21] Комиссия за саму процедуру обмена составляла 1—2% от общей суммы. Кроме того, менялы сами назначали обменный курс, несмотря на существование официального (в описываемый период 1 рё золотом = 60 моммэ́ серебром = 4 каммо́на (4000 монет-мо́нов) медью. Делалось это совершенно легально. Государство вмешивалось в эти «рыночные» отношения лишь в случае очевидных злоупотреблений.

[22] «Дзюни́н Рёга́э Накама́» — «Товарищество Десяти [Обменных Контор]» (яп.), такое название взяла себе в 1670 году гильдия крупнейших менял города Осака. Наряду с «Хон Рёга́э Накама́» («Главное Товарищество [Обменных Контор]) в Эдо являлась организацией, наделённой правом устанавливать обменные курсы. Обе гильдии играли важнейшую роль в финансовой системе страны, причём их деятельность выходила далеко за рамки банковских операций (посредничество при сборе налогов, осуществление контроля над реализацией рисового урожая, обеспечение пополнения государственной казны и т.д.).

[23] Точная дата начала обращения этих предтечей бумажных денег неизвестна. Самый ранний из сохранившихся образцов (так называемая «Открытка из города Яма́да» («Яма́да-хага́ки») датируется 1610 годом и считается старейшей японской банкнотой.

[24] Речь идёт о так называемых «ханса́цу» («княжеских расписках»), выпускавшихся многими феодалами-даймё. В 1707 году из-за большого количества подделок и ряда вопиющих случаев неисполнения даймё своих обязательств были запрещены, но в 1730 запрет был снят, а законодательство в этой области серьёзно ужесточено.

[25] Ханса́цу и прочие подобные расписки печатали на толстой плотной бумаге и старались защитить от подделок, для чего использовался весь спектр существовавших мер (водяные знаки, сложный орнамент, тайные отметки и т.п.)

[26] Укиё́-э (яп., «картины бренного мира») — популярное направление в традиционном японском изобразительном искусстве, ксилографические изображения с видами природы, зарисовками из повседневной жизни, сюжетов из мифов и легенд, портреты знаменитостей и т. д. Широкий спрос на подобные гравюры возникает с середины XVII века.

Глава 22. Страх и задор

5-й день 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Кано-дзюку, далее тракт Накасэндо.

…Однажды знаменитому святилищу Ицукусима, что стоит прямо на воде[1], поднесли в дар картину. На гладких досках ценного дерева художник изобразил хрупкую женщину с маленькими детьми. Каждый, кто видел её прекрасное лицо, отмечал, что оно удивительно точно выражает одновременно и трогательное материнское чувство, и жертвенную отстранённость, и отважную готовность идти наперекор судьбе. Несломленная госпожа Токива, бросившая вызов самому Киёмори…[2]

— Её муж, Ёситомо, восстал против дома Тайра, но мятеж был подавлен…[3] — вздохнул Укон. — Спасая детей, Токива бежала из столицы. Зимой, по снегу, в чем была...

…Ночью всех всполошил горький детский плач. Удивлённые жрецы — на священном острове не было ни мирян, ни тем более детей — заподозрили, что кто-то тайком привёз с большой земли младенца…

— Это и сейчас не редкость — сёгун даже отдельный указ издал — а уж в те времена вообще обычное дело! — пояснил ронин. — Куда беднякам лишние рты девать, особенно если девочка родится? Вот и подбрасывали детишек в храмы: там хоть с голоду не умрут. Монахи добрые…

…Источник плача найти не удалось. Служители трижды обошли святилище, обыскали все помещения — безуспешно. К утру, правда, рыдания стихли — но лишь до следующей ночи!

— На этот раз искали тщательнее и вскоре поняли, что звуки доносятся из тайной комнаты, где хранились разные ценности и дары. — продолжил Укон. — Однако стоило открыть двери сокровищницы, как звуки тут же прекратились. Жрецы обследовали каждый уголок, но без толку. Когда же помещение заперли, всё началось сначала…

...Еженощные рыдания сводили обитателей святилища с ума. Мудрейшие из мудрейших силились понять, что происходит. В конце концов кто-то предположил, что плачет… картина. Точнее, изображённый на ней в объятиях матери младенец. Возможно, дитя было сильно напугано, оказавшись вдруг в заточении у тех, кто до сих пор почитал убийцу его отца. Ведь святилище Ицукусима пользовалось особым покровительством Киёмори и именно ему было обязано как известностью, так и влиянием.[4]

— Выход жрецы нашли весьма необычный. — Укон внимательно посмотрел на меня, выждал немного и продолжил, таинственно понизив голос: — Они заказали замок, заговорили его особыми заклинаниями и врезали младенчику прямо в сердце. Закрыли на ключ, и — о, чудо: ночные рыдания прекратились!

— Прямо в сердце? Ребёнку? — содрогнулся я, уже позабыв, что речь идёт о картине. — Страх-то какой!

— Хочешь верь, Милосердная, хочешь нет, но с тех пор плача больше не слышали: успокоился Усивака! Говорят, даже лицо его матери изменилось. Спокойнее стало, что ли... — подытожил ронин. — А знаешь, почему меняла об этой истории с нарисованным Ёсицунэ вспомнил? Господин Уэда таким образом намекал, что знает, как сохранить в тайне вверенные ему ценности, не обидев дающего и не потеряв при этом собственное лицо! Очень образованный и воспитанный человек, хоть и жадноват...

***

Усивака. «Бычок». Оказывается, так звали в детстве великого воина Ёсицунэ из рода Минамото! Знаменитого героя, что разгромил войско Киёмори, главы могущественного дома Тайра и помог своему брату свергнуть власть убийцы их отца…[5]

Я много слышал об этих событиях, раз и навсегда изменивших жизнь целого государства. О подвигах Ёсицунэ и его верного соратника Бэнкея[6] мне рассказывал покойный дед. О гибели воинов Тайра и восхождении к вершинам власти брата Ёсицунэ, будущего великого сёгуна Ёритомо[7], пел Господин Шестой.

Казалось бы, всё это — дела давно минувших дней. Однако дедушка Содзё и во сне, и наяву называл меня детским именем героя, павшего много веков назад! Почему?

— А что с Усивакой на самом деле стало? — спросил я, потирая некстати напомнившее о себе плечо. — После того, как мать с детьми бежала из столицы?

— О, это отдельная история! — воскликнул Укон. — Тебе, богиня, название Курама о чём-нибудь говорит?

— А ну, кончай болтать! — прогрохотал в дверях знакомый весёлый голос. — В дорогу пора!

Вошедший Сакон держал в руках два новеньких седла и прямо-таки сиял от счастья.

— В дорогу пора? — проскрипело над столом, и из-за пустой миски показался взъерошенный хохолок. — Очнись, Капитан! Пора!

— Верно, птичка! Лети на двор, полюбуйся, кого я привёл! — расхохотался Сакон. — А про детство Усиваки, босацу, я тебе сам расскажу, да такое, что не поверишь! Но уже в пути…

***

Сначала я подумал, что это ещё одна пара жеребят. На дорогах мне не раз встречались путники, ведущие их в поводу. Взрослых коней, таких, как наш Уголёк, почти не было — за все эти дни я видел лишь несколько: красавца-скакуна князя Янагисавы, лошадь незнакомого самурая у ворот Кофу, коня, на котором мы с сэнсэем добирались до Эдо, жеребцов в конюшне Его Милости — вот и всё. Нескольких верховых я наблюдал издали, как, например, людей дома Санада, что двигались впереди нас под стягами с изображением шести монет. Кони под ними тоже были крупнее…

Все остальные шли гружёными и были заметно меньше. Поначалу я недоумевал, отчего обычные люди сплошь и рядом используют недорослей, но потом решил, что всех взрослых коней забирают себе самураи. Уточнить же не удосужился. И вот теперь выяснилось, что все виденные мною животные были вполне зрелыми, просто низкорослыми, и что крупные лошади в Японии большая редкость!

— Чего замер, твоё милосердие? — засмеялся Сакон, закрепляя на пегом коньке седло. — Не бойся, не укусит!

— До вашего жеребца, богиня, им, конечно, далеко, — присоединился Укон, прилаживая сбрую на второго, рыжего недомерка, — но тоже годные кони. Сколько заплатил, брат?

— Что значит «тоже годные»? — возмутился тот, пропустив вопрос мимо ушей. — Отличные лошадки, отечественная порода! На заморских пускай богатые даймё ездят. У них свои причуды.

«На заморских»? «Отечественная»? Это что же получается, наш Уголёк — иностранец, а вот эти два недоразумения — местные? Я шагнул к пегому и провёл ладонью по его гриве. Холка мне по макушку, на такого вскочить — раз плюнуть. Помнится, на княжеских скакунов меня подсаживали…

Конёк повернул морду, втянул ноздрями воздух и потянулся к моей подмышке. Лизнул её раз, второй, и, видя, что я не против, принялся жевать заскорузлую от пота ткань. Да, пора бы уже помыться и в чистое переодеться: последний раз я делал это, когда с пугалом речку переплывал, да и то не по своей воле…

Ровно олень какой — до чего соль любит! Опустив руку, я отстранил от себя тёплые влажные губы: угостился и хватит! За Угольком такого не замечалось.

Уголёк… Хоть я и не разбирался в лошадях, разница между двумя конями бросалась в глаза. И дело вовсе не в росте. Уголёк был строен и красив. Пегий же… Голова непомерно велика, живот отвис, отчего тело похоже на пузатую бочку. Ноги мощные, этого не отнять, но и смахивают больше на мохнатые обрубки! Второй конёк вроде бы поизящнее…

Потрепав пегого по гриве, чтоб не сердился, я подошёл к Укону. Он уже разделался со сбруей и теперь крепил поперёк седла наши вещи.

— Ты, босацу, со мной поедешь! Мешки повезёт брат. — окликнул меня Сакон. — Не гляди, что рыжий мал ростом: номаго — лошади выносливые![8]

И действительно: когда Укон одним ловким движением вскочил в седло, рыжий конёк и ухом не повел. Взрослый человек и груз в виде трёх полных мешков были ему явно нипочём. А ведь в большом тюке лежали тяжёлые пистоли и неизвестно что ещё! Животное было заметно стройнее пегого, но при этом и ниже на пол-ладони… На таком малютке Укон, пожалуй, всю дорожную пыль лаптями соберёт!

Нет, и это предусмотрено: стремена висят достаточно высоко, правда, ехать здоровенным близнецам придётся, подогнув ноги. Хотя если судить по красующемуся в седле Укону, для него такая посадка была привычна. Всем своим довольным видом ронин словно говорил: ну и что, что колени врастопырку? Зато спина прямая!

— Прыгай уже, твоё милосердие! — в голосе Сакона сквозило нетерпение. Похоже, он брату завидует...

— Стойте! — вспомнил я. — Вы же меня ещё в местную тюрьму зазывали, тамошних страдальцев утешить…

— Ну какая тюрьма, Лучезарная? — скривился Укон. — Было дело, но ты уже не только сидельцев — всех в округе утешила! От тебя такая благодать исходит, что всякий почувствует. Кто верует…

— Всё в порядке, босацу, поехали уже! Нам ещё кое-что купить нужно… — поторопил меня Сакон. — А в тюрьму спешить не стоит, ты уж поверь. Такие заведения лучше объезжать стороной…

***

Из Кано-дзюку выехали без происшествий. Немногочисленная стража, как сообщили ронины, проверяла пропуска лишь у тех, кто въезжал в городок. Мы же его покидали, а значит, были вне подозрений.

— Дорога торная, путников много. У властей столько людей нет, чтоб каждого по два раза останавливать! — пояснил Сакон. — Вот и разделили, так сказать, ответственность: одна половина стражников с одного конца бдит, вторая — с другого. Работают с ленцой, потому как на заставы надеются. Вот где проверки! Впрочем, и на них способы имеются. Хотя о чём это я? Мы же нынче на службе, верно?

— Именно что на службе. Теперь я за всё отвечаю, со мной вы как за каменной стеной! — важно начал я и осёкся: мой пропуск остался там, в Сэки-дзюку, у самурая-чиновника, что посадил меня под замок! Совсем вылетело из головы!

Внутри, однако, ничего не дрогнуло. Столько уже пройдено, авось и дальше не споткнёмся!

— А что, далеко ли ближайшая застава? — весело осведомился поселившийся внутри удалец. Его бесшабашность и пугала, и обнадёживала.

— «Как за каменной стеной!» Никогда такого не слышал… — прогудело над ухом. — Хорошее выражение, надо запомнить! А ближайшая застава в Фукусиме, рядом с долиной Кисо.[9] Ты что, босацу, в такую даль собрался? До Фукусимы отсюда сорок ри, не меньше!

— Да нет, просто так спросил. Всё зависит от того, когда мы монаха догоним. Может, и до Кисо с Фукусимой проедем…

— Ну, за это не переживай! Куда раньше повстречаетесь! — заверил Сакон и тут же поправился. — Если только он не на заморском скакуне во весь опор скачет…

— В каго его несут. Человек немолодой, какие там скакуны! — усмехнулся я. «Не боись, Василий! – подбодрил внутренний голос, как будто и не мне принадлежащий. — сорок ри это, почитай, вёрст сто тридцать, нескоро ещё. Ну а там видно будет!»

Я вновь прислушался к своим ощущениям. Уверенность в том, что встреча с похитителями уже близка, никуда не делась. Наверняка раньше троицу догоним… Верну украденный меч, но что потом? Как без пропуска добираться до Кофу?

«Как, как… Как-нибудь! — удалец внутри не унимался. — Всему своё время! Смотри, какая вокруг лепота! Сакуры зацветают, солнышко светит, на небе ни облачка…»

Действительно, чего это я? С такими помощниками — что мне два с половиной святоши? А заставу и обойти можно. По горам, по долам… К тому же верхом, не на своих двоих! Вон как пегий резво бежит, да и Уконов рыжий, судя по цокоту копыт, не отстаёт…

— Неплохой конь. Что за порода? — бодро полюбопытствовал я, окончательно отогнав ненужные мысли. Сакон, однако, удивился:

— Что с тобой, твоё милосердие? Кисоума[10] не признал? Или ты в лошадиной ипостаси конём-великаном наподобие варварских становишься?

Ох, чуть впросак не попал! Удалец внутри только хохотнул: "Гляди, как надо выкручиваться!"

— У того коня особенная стать, он ни на каких других непохож. — сорвалось с губ (хорошо, ещё больше уверенности в голосе!) — Божественная стать! Или ты думал, что Каннон вот такой невзрачной лошадкой может предстать? Стыд и позор!

Вышло веско, даже слишком. Сакон смутился:

— Прости, босацу, не хотел тебя обидеть… С языка сорвалось! Небесных лошадей я, конечно, не видал, но из земных та, что под тобой — самая лучшая! На таких наши прадеды не одну войну прошли…[11] А варварских сколько ни привозили, всё не то: баловство, а не кони! Красивые, рослые, быстрые, но выносливости — никакой. Кормёжка вообще отдельный разговор… То ли дело кони из Кисо! Им ни горы, ни снега нипочём, едят что дают — хоть старую солому, хоть прошлогоднюю траву! У заморских лошадей копыта хрупкие: представь, их железом подковывать нужно! А у наших — кремень! Ну разве что конь перегружен или стар, и то — варадзи ему сплёл, и достаточно!

Пожалуй, Сакон прав. Помнится, отец хвалил бурятских коней: дескать, хоть и неказисты, и низкорослы, зато выносливы и неприхотливы. Как и сами буряты. Это племя обитает у озера Байкал, много их и в Иркутске. Веруют в Будду, хотя и родных богов не забывают. У соседних монголов то же самое. Оба народа кочевые, знают толк в лошадях. Отец сказывал, что китайцы у монголов издревле коней покупают. А японцы испокон веков торгуют с Китаем. Может, оттого и кони у них похожи?

И про подковы я наслышан: нашего казачьего кузнеца прямо так и звали: Иван Подкова. Неимоверной силы человек, на спор кулаком валуны раскалывал! Дальний предок его, тоже Иван и тоже Подкова, тот по слухам вообще мог пальцами медную монету ребром в бревно вдавить, да так глубоко, что только топором и вырубишь!

У русских одни казаки коней подковывают. И ещё новое войско, драгуны.[12] Народ так обходится: где лошадям рогожей копыта оборачивают, где обувку из соломы плетут. Хорошее железо дорого, а плохое на подковы не годится…

Из тех лошадей, что я видел, только конь Его Милости был без ума-варадзи[13]. По камням он кстати, цокал звонко. Может, был подкован на заморский лад? Однако сейчас я больше думал об Угольке: он-то ведь так в лаптях и остался! Додумались ли его разуть? Сэнсэй каждый вечер так делал, а на корабле Уголёк вообще босиком стоял: онучей кони не носят, оттого верёвки им быстро ноги натирают. Знают ли об этом монахи?

— И вообще, без коня из Кисо самурая трудно представить… — продолжал тем временем Сакон. — Вот ты, босацу, про Ёсицунэ спрашивал, а ведь его любимец наверняка той же породы был, что и наш: тогда ни о южных варварах, ни о рыжеволосых никто ещё и слыхом не слыхивал! Так что и у этого героя конь был отечественный. Может, вообще предок нашего рыжего, разве что чёрной масти… Знаешь, как его звали? Дайюгуро![14]

Надо же, вспомнил! И напоминать не пришлось…

— Ну, это уже когда Ёсицунэ взрослым стал… — как можно равнодушнее протянул я. — О его подвигах всем известно. А вот отчего ему такое странное имя дали — Усивака? Неужто был на бычка похож?

— Имя как имя, ну да тебе простительно не знать: чай, не Дзидзо![15] — рассмеялся Сакон. — У нас так часто неугомонных мальчишек называют. Вон, братца его сводного вообще Чертёнком звали![16] Ну да тот и по жизни чёртом был, даром что сёгуном сам себя назначил…[17]

— Понятно. А что, не сбеги госпожа Токива из столицы, Киёмори бы точно и её, и детей казнил?

— Да кто ж его знает? Одно известно наверняка: взрослые сыновья мятежного Ёситомо погибли, а младшие выжили. Считается, что ради них Токива согласилась быть наложницей Киёмори. Тот вроде как был в неё влюблён, потому слово сдержал и детей пощадил. На свою голову…

— Верно. Вырос Усивака, стал великим воином, сподвиг братьев на бой и отомстил за отца!

— Так в песнях поют, твоё милосердие… Вот только сложены они уже при победителях. Дескать, боги и будды помогли Минамото… Вам там, конечно, виднее, но в случае с Усивакой без чертовщины точно не обошлось!

По словам Сакона, старшие братья Ёсицунэ были сосланы куда подальше и там усыновлены верными Киёмори людьми. Маленького Усиваку оставили матери, но в десять лет забрали и отдали в монастырь на горе Курама, что близ столицы…

— Вот тут-то и начинается необъяснимое! Спустя четыре года мальчишка бежит от святош куда глаза глядят: не по душе ему пришлась монастырская жизнь… Там из него слугу Будды делали, однако вышло нечто совсем иное! Первым делом юнец пришиб знаменитого разбойника по кличке Длинный Веер![18] И чем — деревянной палкой!

— Простой палкой? — изумился я. — Вот это да!

— Не совсем палкой: боккэном. Вроде как сам себе выстрогал.[19] — уточнил Сакон. — Да ведь и это ещё не всё…

— Про его знакомство с Бэнкеем я знаю. Говорят, Ёсицунэ был ловок не по годам?

— Я вообще-то о другом, но что касается встречи с Бэнкеем… Кабы Усивака был просто ловок, то убежал бы, как ты тогда от брата, и всё. А он в схватку вступил. Монаха-воина не убоялся!

Покойный дед любил рассказывать эту историю. Поп-расстрига Бэнкей, человек недюжинной силы, обидевшись на то, что его изгнали из горного монастыря за буйный нрав, отомстил братии тем, что у всех на глазах сорвал с колокольни колокол и унёс с собой. Таскать такую тяжесть он не собирался: отошёл к обрыву и скинул колокол вниз.[20] А сам отправился в Мияко навстречу своей судьбе.

Судьба явилась ему в виде юного самурая, возвращавшегося поздним вечером в столицу. К тому времени Бэнкей, обиженный на весь свет, жил под одним из мостов, а по вечерам выходил на большую дорогу и предлагал каждому встречному померяться силами в честном бою. Простых людей он, надо сказать, не трогал: задирал одних самураев. Побежденных не убивал и почти не калечил: даже малые мечи им оставлял. А вот большие отбирал. С девятисот девяносто девяти встреченных им воинов набралось столько же мечей. Для ровного счёта не хватало одного.

Обладатель заветного тысячного клинка казался лёгкой добычей: совсем юный и, судя по виду, в боях не закалённый. Это и был Усивака!

Бэнкей жестоко просчитался: отрок оказался ему не по силам. Потерпев поражение, здоровенный монах поклялся до конца дней служить победителю. Тот поначалу отказался, но Бэнкей принялся всюду ходить за ним, как верный пёс, и в конце концов Усивака, он же Минамото Ёсицунэ, смилостивился и взял монаха к себе на службу…

Куда потом делась без малого тысяча клинков, в легенде не уточнялось. Каким мечом бился с Бэнкеем Усивака, тоже не упоминалось. Об этом я и спросил.

— Чего не знаю, того не знаю! Может, настоящим, а может и деревянным. — честно признался Сакон. — Главное не в этом! Ответь мне, босацу, как за четыре года из мальчишки-сопляка мог получиться великий воин?

— Небось на горе и научили, — предположил я, — как там её, Курама?

— В корень зришь, твоё милосердие! — неизвестно чему обрадовался Сакон. — На горе. Только не монахи!

— Кто же тогда? — удивился я. — Сам же говоришь, монахи-воины. Как тот же Бэнкей…

— Э, нет! Монастырь на Кураме мирный, там совсем другому учат. В «Гикэйки»[21] вот пишут, что в те времена жил в столице один колдун-оммёдзи[22], якобы он мальчика и учил воинскому искусству. Усивака же вместо благодарности украл у него редкий свиток, где все военные тайны были описаны! Оттого, дескать, и стал выдающимся полководцем… Врут, конечно: битвы по книгам не выигрывают! Усиваке нужно было в доме того колдуна дневать и ночевать, чтобы хоть чему-то научиться. А как же тогда монастырь?

Выяснилось, что книга «Гикэйки», о которой говорил Сакон, целиком посвящена жизни Ёсицунэ, однако написана спустя два века после гибели самого героя. Кроме того, в народе ходит множество легенд. Разобраться, где в них правда, а где нет, сложно: что ни год, новые появляются!

Рассказы деда о Ёсицунэ я тоже считал сказками, тем более что в то же самое время слышал от отца о подвигах старинных русских богатырей. Минамото Ёсицунэ для меня был сродни Илье Муромцу. Сакон же говорил о событиях многовековой давности так, словно они произошли совсем недавно. Для него всё это было взаправду и отчего-то очень важно. Вот и мой родитель верил, что богатыри — не выдумка, ведь былины — они от слова «быль»!

— Да какая разница, кто Усиваку воинскому делу обучил? — громко произнёс я. — Главное, что герой за отца отомстил!

— Нет, босацу, разница огромная. — откликнулся Сакон. — Навыки у Ёсицунэ были не от мира сего, и исполнял он, похоже, чужой замысел. Нечеловеческий.

— Божественный, что ли? — воскликнул я. — Кто же тогда из Усиваки великого воина сделал?

— Я уже говорил: насчёт божественного тебе виднее. Но мне думается, тёмные силы двигали Ёсицунэ. А научил его всему тэнгу. Большой Тэнгу с горы Курама!

Я не поверил своим ушам. Кто такие тэнгу, известно: краснолицые демоны, плуты и обманщики из японских сказок. Живут в горах в дуплах старых деревьев, пугают путников грохотом, а ещё умеют летать. Личина тэнгу висела в доме у деда на стене: он получил её в дар от знакомого лицедея, часто путешествовавшего на «Нисики-мару». Багровая рожа с широким мясистым носом, глаза хитрые, губы поджаты, рта не видно, ощущение такое, будто тэнгу замышляет недоброе. Дед, однако, верил, что обэсими[23], так он её называл, отпугивает злых духов. Помнится, мне изрядно перепало, когда я тайком стащил личину и отправился пугать односельчан…

— И чему же тэнгу может научить? Пакостить по мелочам? — удивился я. — Не летать же…

— Ох, твоё милосердие, ничего-то ты не знаешь! Почаще надо бы наш мир посещать! — вздохнул Сакон. — Это я так: понятно, что у тебя и в других местах дел полно…

И ронин объяснил, что тэнгу бывают разные. Есть малые, каких много, а есть другие, что над малыми поставлены. Этих всего трое, они с незапамятных времён обитают в окрестностях Мияко, на горах Курама, Атаго и Хира. Зовут их Дайтэнгу, то есть Большими Тэнгу. Обликом они как люди, сложения крепкого, а главный среди них — тот, что живёт на Кураме. По мнению Сакона он-то и был учителем маленького Усиваки!

— Неужто демон прямо в монастырь приходил? — не поверил я. — Или Усивака сам к нему по ночам бегал?

— По ночам, босацу, по ночам…

Известно, что иногда тэнгу похищают человеческих детей. Потом те возвращаются, но где были, не помнят. Большинство теряет рассудок, однако некоторые обретают дар предвидения и становятся кем-то вроде юродивых.

— Долго такие не живут, хотя, возможно, их попросту убивают: кому охота жить рядом с безумцем? — продолжил Сакон. — Но бывают и исключения…

В грозные времена словно из ниоткуда появляются вдруг герои, своими умениями превосходящие любого воина. Причём исключительно юные и из тех, кого называют словом «безотцовщина». Ещё недавно ничем не примечательный, отрок вдруг становится настоящим мастером меча! Покоряя врагов, он даже не подозревает, что является лишь орудием в руках демона, что вершит судьбы мира…

— Из недавних — Мусаси Кэнсэй[24]. Его история нас с братом на такие мысли и натолкнула. — поделился Сакон. — Об этом моя следующая книга будет…

— Что, и он тоже у тэнгу учился? Не может быть! — про Мусаси я, разумеется, слышал. Знаменитый мастер, равных которому не было…

— Истинная правда. Он сам о том рассказывал! — по голосу было ясно, что ронин не шутит.

…Много лет назад дед братьев Ноги побывал в Хиго[25], где познакомился с самим Сонносукэ[26]. Тот был уже в преклонных годах. Посидели, поговорили, выпили. Потом ещё и ещё. Охмелев, престарелый наследник Мусаси проговорился, что однажды учитель раскрыл ему тайну своего мастерства: великий мастер не был самоучкой, дар же его — от Большого Тэнгу с горы Курама!

— На следующее утро, протрезвев, Сонносукэ сказал, что просто пошутил. — усмехнулся Сакон. — Вот только пустословом и хвастуном он никогда не был…

— Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке! Но какое это имеет отношение к Усиваке?

— У пьяного на языке? Метко подмечено! Когда дед нам об этом рассказывал, Укон — он тогда больше моего читал — сразу вспомнил, что на той же горе провёл детство и Ёсицунэ. А ещё брат обратил внимание вот на что. Первый свой подвиг Мусаси совершил в тринадцать лет. Усивака — в четырнадцать. Мусаси победил известного Кихэя[27], а Усивака — знаменитого разбойника. Оба при этом бились деревянными палками, но насмерть: у их взрослых противников оружие было боевым, однако это им не помогло.

— Должно быть, совпадение… — предположил я, всё больше увлекаясь беседой. — Откуда у мальчишек настоящие клинки?

— Слушай дальше, босацу: оба отрока — из воинского сословия, растили их матери! Не много ли совпадений?

— Ага… Мальчик, оставшись без отца, тянется к сильным мужчинам, каковыми этих Дайтэнгу и описывают, — начал догадываться я, — а из самурайских сыновей подготовить воинов проще, чем из детей крестьян или торговцев!

— Верно! У тех кровь — что водица. Но и это ещё не всё. Дед было усомнился в словах Сонносукэ, ведь мать не могла не заметить исчезновения ребёнка. И услышал в ответ, что по словам самого Мусаси, тэнгу забирал его к себе на гору по ночам. Прямо во сне!

— А к утру возвращал? — по спине пробежал лёгкий озноб. — Разве такое возможно?

— Тело маленького Мусаси спало в своей постели, путешествовал его дух. По крайней мере, так утверждал Сонносукэ. Мы с братом потом не раз всё это обсуждали, и многое в истории с Усивакой встало на свои места. Днём он работал в своём монастыре, а по ночам гостил у Большого Тэнгу! Ну, не гостил, а постигал воинские искусства. На мечах, думаю, Усивака со слугами дрался: котэнгу[28] хорошие бойцы, у которых есть, чему поучиться. И ростом мелкие, отроку под стать. Стрелять из лука в горах тоже есть где, ну а полководческие премудрости ему уже сам хозяин растолковывал. Непонятно только, как Усивака конным делом овладел. Впрочем, этому его могли обучить и в монастыре: в те времена монахам никто не запрещал ездить верхом, да и лошадей храмам дарили в избытке…

— А какие они, котэнгу? Которые слуги… — спросил я, уже догадываясь, каким будет ответ.

— Ты что, босацу, ни картин ни статуй не видел? Известно какие: с крыльями и на птиц похожи. На ворон: чёрные, большие, клювастые. Ростом с тебя…

Сердце ухнуло куда-то вниз: перед глазами как наяву предстали птицелюди с боккэнами в когтистых лапах. Вековые деревья, острые скалы, замшелые валуны — и дедушка Содзё со своей чудесной водичкой…

— А ещё я думаю, что Большой Тэнгу умеет время останавливать. — словно издалека донёсся задумчивый голос Сакона. — Сам посуди, твоё милосердие: хорошего воина готовят десять лет. Выдающегося — все двадцать. Усиваке же хватило всего четырёх, и не было во всём Хиномото[29] никого, кто мог встать с ним хотя бы вровень! И с Мусаси та же история…

Четыре года… Я пробыл там одну ночь. Пусть она показалась мне вечностью, но второго Мусаси из меня явно не сделали. Я даже не был уверен, что, взяв в руки меч, смогу повторить то, чему научился во сне. Для чего же тогда я понадобился дедушке Содзё? Эй, удалец, что скажешь?

Задорный молодец не отвечал: сосредоточенно сопя, он изо всех сил отгонял лезущий в душу страх...

— Хорошо. Допустим, Большому Тэнгу нужны были великие потрясения. — спросил я, справившись с волнением. — Из-за Ёсицунэ началась большая война. Но чего добился демон благодаря Мусаси?

— Широко мыслишь, босацу! — рассмеялся Сакон. — Я так не умею. Спроси лучше брата: Укон у нас любит о больших делах порассуждать…

***

Во время первой же остановки, пока Сакон поил коней из придорожного родника, я обратился к Укону. Выслушав меня, он понимающе кивнул и, немного помедлив, ответил:

— О намерениях сильных мира сего можно лишь догадываться. Если уж ты, Всеслышащая, пребываешь в неведении, то чего ожидать от простого смертного? И всё же у меня есть на этот счёт кое-какие мысли…

Молодой Мусаси участвовал в сражении при Сэкигахаре. Вышло так, что его сторона проиграла. Но что, если бы у битвы был иной итог? Ты только представь, богиня: война затягивается на годы, герой проявляет себя так, что не заметить его нельзя. Он растёт, становится полководцем и однажды, подобно Ёсицунэ, окончательно сокрушает врага. Дом Токугава повержен, южные варвары вновь ходят по нашей земле, их священники ткут свои паучьи сети, смущая всё больше и больше умов. И вот уже для половины страны слова Будды — пустой звук. Кажется, что это те же люди, мы говорим на одном языке, но переубедить их невозможно: они иные внутри. И ладно бы только это! Обратившись к чужому богу, они видят в нас дикарей, хуже того — животных, которых следует истребить. Дальше — новая война, иностранцы вооружают своих приспешников и их руками захватывают Японию. Страна богов становится страной рабов… Не о том ли мечтал Тэнгу с горы Курама? Так было везде, куда приходили испанцы с португальцами.[30] Да и нынешние «рыжеволосые» ничем не лучше, разве что на людские души не посягают. Но это лишь пока. Мы правильно делаем, что держим их на поводке, однако рано или поздно ржавеет даже самая прочная цепь…

Меня словно громом поразило. Я не слишком хорошо знал историю Японии, но главное мне было известно. После того как Ёсицунэ тараном сокрушил старый порядок, к власти пришёл дом Минамото. Их сменили коварные Ходзё.[31] Эти никого не устраивали, и вскоре уже братья Асикага[32], начав с обещаний вернуть трон Небесному государю, воюют против него, а затем и друг с другом. Старший побеждает, устанавливается хрупкий мир, но длится он чуть дольше века. Вспыхивает новая война, и недавно единая страна едва не погибает в пожарах междоусобиц. Погасить их сумел только дом Токугава, железной рукой наведя порядок. Долгожданный мир наступил меньше века назад…

Добрый дедушка Содзё, значит, ты и есть Большой Тэнгу, демон, вредящий людям? Неужели едва усмирённую страну ожидают новые потрясения? Куда же смотрят ваши многочисленные боги? И зачем тебе я, чужак, случайно оказавшийся здесь?

***

Примечания:

[1] Главные строения этого синтоистского святилища стоят на сваях. Расположено оно на острове Ицукуси́ма (Миядзи́ма) в современной префектуре Хиросима.

[2] Токива́ Годзэ́н (1138 — ок.1180) — японская аристократка и известная красавица. Та́йра Киёмо́ри (1118–1181) — японский политик и полководец, глава клана Та́йра, создатель первой в истории Японии системы военного управления государством. Картину, о которой идёт речь, можно увидеть в музее Ицукуси́ма-дзи́ндзя.

[3] Имеется в виду попытка государственного переворота, известная как Смута Хэ́йдзи (январь-февраль 1160 года). Одним из организаторов был Минамо́то Ёсито́мо (1123–1160).

[4] В 1168 году Та́йра Киёмо́ри, будучи тогда местным губернатором, восстановил пришедшую в упадок святыню и сделал Ицукуси́ма-дзи́ндзя семейным святилищем своего клана.

[5] Минамо́то Ёсицунэ́ (1159—1189) — японский военачальник, один из главных полководцев войны Гэмпэ́й (1180–1185), знаменитый герой самурайских эпосов.

[6] Бэнке́й (1155–1189) — знаменитый воин-монах, ставший другом и сподвижником Минамо́то Ёсицунэ́. Полное имя Сайто́ Мусасибо́ Бэнке́й.

[7] Минамо́то Ёрито́мо (1147–1199) — японский военный и политический деятель, основатель сёгуната Кама́кура (1185 — 1333). Сводный брат (по отцу) Минамо́то Ёсицунэ́.

[8] Номаго́ (также номагома́, номаума́) — «Лошадь из Нома́» (яп.) — название самой низкорослой породы японских лошадей (высота в холке 110—112 см), выведенной в начале XVII века в княжестве И́ё-Мацуя́ма на острове Сикоку. По современной классификации лошади высотой ниже 149 см относятся к пони.

[9] Долина реки Кисо́ в современной префектуре Нага́но. Фукуси́ма — название 37-й из 69-ти станций на тракте На́касэндо́. Там же располагалась и одноимённая застава.

[10] Кисоума́ — «Лошадь из [долины] Кисо́» (яп.) — название наиболее распространённой в средние века породы японских лошадей. В настоящее время находится под угрозой исчезновения.

[11] Высокие и крупные относительно других японских пород (высота в холке 132-134 см), кисоума́ использовались в качестве боевых: при раскопках на местах сражений XII — XIV веков были найдены многочисленные скелеты этих лошадей.

[12] Сабуро не совсем правильно понял рассказы русских. Драгунские полки «иноземного строя» существовали уже с 30-х годов XVII века и новыми их называли лишь сравнивая со старым стрелецким войском. Подковать коня мог любой владелец, но многие на этом экономили. Подковы постепенно сделаются широкодоступными после указа Петра I о развитии коновального дела (1715).

[13] Ума́-вара́дзи (яп. «лошадиные лапти») — плетёные из толстой рисовой соломы мешочки, с помощью которых японцы защищали копыта коней.

[14] Да́йюгуро́ (яп. «Чёрный Камергер») — кличка скакуна, подаренного Минамо́то Ёсицунэ́ в честь присвоенного ему императором почётного придворного звания «да́йфу» (примерный аналог камергера).

[15] Детей в японской буддийской традиции опекает бодхисаттва Дзидзо. Каннон же занимается спасением взрослых, способных осознавать свои поступки и отвечать за них. По мнению Сакона, знание детских имён не входит в её компетенцию.

[16] Сакон очевидно недолюбливает Ёритомо: оба известных варианта детского имени будущего сёгуна (О́ниму́ся и О́нитакэмару) всё же носят более героический характер: "серьёзный" перевод: Воин-Демон, "шутливый": Боевой Чертяка).

[17] Ёрито́мо (многие считали его самозванцем) смог получить заветный титул сёгуна лишь в 1192 году, спустя семь лет после окончания войны Гэмпэ́й, из рук двенадцатилетнего императора Го-То́ба. Предыдущий государь не желал возвышать человека, истребившего в борьбе за власть всех своих родственников. С этого момента звание сёгуна, до сих пор носившее временный характер, вплоть до 1868 года сделалось наследным постоянным титулом всех военных правителей, а японский император утратил фактическую власть.

[18] Имеется в виду Кумаса́ка Тёха́н (Кумасака-Длинный Веер) из постановки театра Но «Кумаса́ка» (XV век), популярный персонаж легенд о подвигах Ёсицунэ́.

[19] О схватке юного Усиваки с разбойниками ходило множество легенд, где героя наделяли самым разным оружием.

[20] События, происходившие в монастыре Энря́кудзи, расположенном на горе Хиэ́й близ Киото. В наши дни легендарный колокол хранится в близлежащем храме Ми́и-дэ́ра.

[21] Гикэ́йки (яп. «Хроники Ёсицунэ́», XIV век) — повесть в жанре эпоса гу́нки-моногата́ри («военные сказания»), сборник легенд о жизни Минамо́то Есицунэ́. Этим произведением вдохновлялись авторы последующих литературных произведений и театральных постановок. С развитием в эпоху Эдо книгопечатания повесть завоевала огромную популярность: за один только XVII век её переиздавали не менее десяти раз!

[22] Оммё́дзи — практикующие последователи оккультного учения «Оммёдо́" (яп. «Путь Инь и Ян»). Занимались предсказаниями на основе астрологических наблюдений, гаданиями, изгоняли злых духов и т. п. Некоторые из них служили официальными предсказателями при императорском дворе.

[23] Обэси́ми (бэси́ми, бэси́ми-мэн) — в театре Но так называются маски тэнгу и ряда других нечеловеческих персонажей. В тексте описан внешний вид подобных масок XVII века. Знакомая многим алая маска с длинным носом появится намного позднее.

[24] Кэнсэ́й (яп. «Священный Меч») — прозвище ронина Миямо́то Муса́си (1584—1645), легендарного фехтовальщика и автора философского трактата «Гори́н-но Сё» (яп. «Книга Пяти Колец»), посвящённого воинскому искусству.

[25] Хи́го — название исторической провинции на западе острова Кю́сю. С 1871 года это префектура Кумамо́то.

[26] Сонно́сукэ — под таким именем был известен Тэра́о Магонодзё́ (1611 — 1672), любимый ученик и наследник Миямо́то Муса́си.

[27] Ари́ма Кихэ́й — фехтовальщик из знаменитой школы Каси́ма Синто́-рю. Путешествовал по стране и демонстрировал своё мастерство, вызывая на поединок всех желающих.

[28] Котэ́нгу — «малые тэ́нгу» (яп.)

[29] Хиномо́то — то же, что и Нихо́н, т. е. Япония. Иероглифы в слове «Нихо́н» обычно читаются на китайский манер, однако в самурайской среде часто предпочитали «родное» прочтение.

[30] Считается, что одной из причин, побудивших сёгунат Токугава изгнать из Японии иностранцев, запретить христианство и изолировать страну, стала информация о судьбе колонизированных испанцами Филиппин, население которых в течение первой четверти XVII века было практически целиком обращено в католичество.

[31] Ходзё́ — клан, породнившийся с семейством Минамото. Начиная с 1203 года, Ходзё́ правили Японией на протяжении ста тридцати лет в качестве регентов.

[32] Асика́га Такау́дзи (1305—1358) — глава клана Асикага, с 1338 по 1358 годы — сёгун Японии. Асика́га Тадаёси (1306—1352) — брат Такау́дзи, вначале его сподвижник, а затем противник в борьбе за власть.

Глава 23. Турусы на колёсах

5-й день 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Тракт Накасэндо.

Японские боги молчали. По крайней мере, те двое, что были сейчас со мной. Я даже украдкой вытащил их из-за пазухи — просто в глаза поглядеть.

Лыбятся как ни в чём ни бывало — что Дайкоку, что Эбису. И всё так же хитро щурятся. То ли моя печаль не их забота, то ли не так страшен тэнгу, как его малюют…

Место, где мы остановились, так и называлось: «татэба»[1]. Здесь, у придорожной чайной, можно было напоить коней. Сакон как раз этим и занялся.

Заведение не пустовало: у коновязи стояла пара быков, нагруженных разномастными ящиками, и низкорослый гнедой конёк. Вместо седла его спину украшал ворох больших тюков.

Укон, посчитав разговор оконченным, отошёл поглядеть, что здесь продают. Я потянулся следом: любопытно ведь…

У дверей неказистого строения под соломенной крышей, больше похожего на сарай, чем на дом, стояла широченная лавка, со всех боков которой свисали связки новеньких лаптей. На ней, подогнув под себя ноги, восседала в окружении больших и малых коробов женщина средних лет. Круглое обветренное лицо, поношенное синее кимоно, волосы перетянуты повязкой из такой же дешёвой ткани.

Вид вооружённых гостей ничуть её не смутил. Поклонившись Укону, торговка принялась расхваливать свой товар:

— Варадзи, господин! Лучше соломенных, а сделано как? Верёвочка к верёвочке! И совсем недорого. Или вот коси-бэнто[2], если не обедали, ещё свежие…

— Брат, новую обувь купить не мешало бы, моя совсем износилась! — донеслось сзади. — И для лошадок, если есть, тоже возьми, да побольше!

— Есть, как не быть? — отвечала торговка. — Нам чем больше ног, тем лучше!

Я покосился на быков, смирно ожидающих, пока хозяин напьётся чаю. Нет, эти стояли босыми, а вот их гривастый сосед был обут в новёхонькие ума-варадзи!

— Наша работа, господин! — женщина смотрела мне прямо в глаза, нисколько не стесняясь.

Как она почувствовала? Ведь я в очках…

— Это сколько же такие стоят? Дорогая вещица, её правильно хранить надобно! — не дожидаясь ответа, торговка высыпала передо мной целый ворох маленьких мешочков, расшитых узорами.

Смущённый такой бесцеремонностью, я молча разглядывал разноцветный товар.

— Столичные шелка! Поглядите, какая вышивка! — пока я соображал, короткие, но от того не менее ловкие, женские пальцы быстро перебрали весь ворох и сунули мне три мешочка. — Вот эти точно подойдут… Ну, который на вас смотрит?

Рука сама собой потянулась к среднему: продолговатый золотистый мешочек был сплошь покрыт неброским узором из косых крестов с загнутыми посолонь концами. В памяти всплыли образы деда и отца: знаки, украшающие вещицу, нравились им обоим. Первый называл их «мандзи», удивляясь, что у многих казаков на рубахах и рушниках вышиты «десять тысяч перерождений». А отец говорил, что это — «ярга», солнечная коловерть, означающая вечную жизнь во Христе…

— Сайягата[3]? Отличный выбор, господин! — похвалила торговка. — В столицах такую красоту меньше, чем за триста монов не найдёте. Но я уступлю за двести…

Когда монеты уже перекочевали в чужие руки, я вспомнил, что для очков у меня уже имеется особый ящичек, из дерева «кири»[4]. Ничего, в нём и мешочек поместится! А как домой вернусь, будет Василисе подарок!

***

Торговкины лапти братья одобрили: плетёные из прочной травы-«аса»[5], они были явно лучше обычных соломенных. Хотя, услышав заверения, что им нет сносу, Укон молча улыбнулся. Я мысленно поддакнул: варадзи, подаренные Его Милостью, тоже были не из простых, однако и двух недель не выдержали. Немудрено, если учитывать, сколько было пройдено за минувшие дни по горным тропам…

Пока я предавался воспоминаниям, ронины успели расплатиться и уже переобувались в обновки. Недолго думая, я последовал их примеру.

На вопрос, куда девать старые варадзи, Сакон только хмыкнул. Поднял с земли свои и брата и без всяких усилий, будто обувка была сделана из бумаги, разорвал обе пары на куски. Свалил всё на стол рядом с торговкой, сосредоточенно нанизывающей на шнурок медную выручку, и протянул руку за моими лаптями. Покачал головой, заметив добротные подмётки, двумя резкими движениями отодрал кожу от подошв и вернул её мне: дескать, не пропадать же добру. Изорвал то, что осталось, сгрёб со стола предыдущие куски и направился …к быкам.

Не столь громадные, как те, на которых перевозили имущество наследника, но всё равно раза в три крупнее стоящего рядом конька, рогатые великаны восприняли подношение как должное. Мне оставалось только дивиться тому, как куски грязной жёсткой соломы один за другим исчезают в их мерно жующих пастях.

Гнедой конёк косился на рогатых соседей, презрительно фыркал, но когда ронин угостил и его, благодарно тряхнул гривой и сожрал изрядный пучок соломенной верёвки. В отличие от быков, для него Сакон сделал исключение: распустил эту самую верёвку, хорошенько растёр в ладонях и лишь затем предложил коньку.

Из-за столь вопиющей заботы о чужих заголосили и пегий с рыжим, привязанные поодаль. Сакон, однако, и о них не забыл: осчастливив торговку покупкой сразу пяти коси-бэнто, он тут же скормил пару нашим коням. При виде колобков, посыпанных крошечными сушёными рыбками[6], я громко сглотнул слюну, позабыв о всякой осторожности. Сакон покосился на меня, однако ничего не сказал. Вернув женщине пустые коробки, он вручил оставшиеся брату, а сам достал бутыль из-под чая и скрылся в дверях заведения.

Вскоре мы дружно угощались местными онигири, позабыв о недавнем обеде. Я едва удержался от того, чтобы не выдать тягу к скоромному, терпеливо выковыривая самое вкусное, прежде чем впиться зубами в ещё тёплое пшено. На помощь пришёл, вернее, прилетел Капитан. Пристроившись на моей коленке, попугай одного за другим склёвывал вяленых мальков, не забывая в промежутках пугать торговку гортанными здравицами в честь сёгуна. Та, прикрыв рот ладонью, каждый раз громко ойкала, чем изрядно веселила близнецов…

Проклятым рыбёшкам, казалось, не будет конца: желая подольше помучить несчастную торговку, братья принялись счищать их с оставшихся колобков и наперебой угощать Капитана. Птица, разумеется, не отказывалась. Не в силах вынести этой пытки, я закрыл глаза. Выяснилось, что так даже вкуснее: онигири по-прежнему сохраняли запретный вкус…

***

Посёлок в три десятка домов под названием Унума-дзюку[7] мы проехали, не останавливаясь. Он стоял на перекрёстке двух дорог, и немногочисленные стражники на въезде явно не справлялись с потоком людей, лошадей и быков, двигавшихся сразу во все стороны. Пропуска почти ни у кого не проверяли…

Сакон объяснил, что местные власти не желают столпотворения: часа через три дороги будут перекрыты, и сотням путников придётся ночевать под открытым небом — в гостиницах попросту не хватит мест. Властям от этого одни беспокойства и никакого прибытку. А проверками пускай заставы занимаются: на то они и поставлены!

…Дальше дорога шла вдоль полноводной реки. С холма на другом её берегу на путников молчаливо взирали башни небольшого замка. До него было ещё далековато, но Сакон заметно оживился:

— Собачья Гора! Там местный князь живёт, а под горой — его самураи.

На вопрос, отчего это место так прозвали, ронин ответить не смог:

— Верно, босацу, странное название. Инуяма![8] Другого такого, наверное, и не найти. Не знаю, откуда оно пошло, но прежний хозяин замка последней собакой был!

— Что же он такого натворил? И кто вообще тут правит?

— Известно кто, молодой князь Масаюки из дома Нарусэ. Плоды отцовского расточительства пожинает: тот в позапрошлом году помер, а перед тем едва княжество по миру не пустил.[9]

— Это как же? Вон вокруг сколько полей! Большая река, людные дороги…

— С дорог даймё уже давно ничего не имеют: запрещено. Это раньше князья за проезд мзду взимали, каждый в меру собственной жадности. Оттого и торговля не развивалась. Река, конечно, дело выгодное, особенно такая, как эта. На Кисо круглый год жизнь кипит![10] Вон, видишь, лес сплавляют? Но это с одной стороны, а с другой — беда и разорение.

— Отчего же? — я внимательно посмотрел на широкую гладь, простирающуюся справа. — Река полноводная. Течение быстровато, но не так чтобы очень…

— Паводки, босацу, паводки. Летом — проливные дожди. Видишь, как вода поднялась? Раньше каждую весну заливало всё вокруг. Первый сёгун много сделал, чтобы укрепить русло, но он больше ради своих близких старался.[11] Всем прочим пришлось защищаться от наводнений самостоятельно. Старый князь на этом и погорел: бакуфу такие работы не оплачивает, но за вверенные земли спрашивает по всей строгости!

— Не понимаю… — признался я. — В чём здесь расточительство? Ведь нужное же дело!

— Это смотря что понимать под нужным делом. Покойный роскошь любил, её и ставил во главу угла. Настолько, что промотал всё, скопленное предками! А на нужды княжества собирал деньги с подчинённых и брал взаймы у ростовщиков. Говорят, теперь на его сыне висит долг в тридцать пять тысяч коку. Может и преувеличивают, но правда в том, что за сорок лет княжество в конец обнищало…

— Куда же смотрела власть? — поразился я: названная цифирь не укладывалась в голове.

— А что власть? Ей важно, чтобы в замке сидел свой человек, вовремя платил налоги и не забывал ездить в Эдо. Слыхал про санкин-котай, твоё милосердие?

— Слыхал… — грустно улыбнулся я, вспомнив пышное шествие самураев из дома Санада.

— Вот-вот. Умные не нужны, нужны верные. А то, что кого-то там народ проклинает, дело десятое. Так и Нарусэ: верные псы сёгуна, так что название замка им отлично подходит. Помяни моё слово: они на Собачьей горе до скончания века сидеть будут!

— Грустно всё это слышать. Ну а хоть что-то хорошее здесь есть?

— Есть, как не быть! Народ, он всегда повод для радости найдет. Гулянья у них тут знатные проходят, Инуяма-мацури[12]!

И Сакон рассказал, что посмотреть на местное празднество приезжают даже из других мест. Как и везде, народ пляшет и поёт, радуется скорому урожаю, после чего следуют обильные возлияния. А по улицам возят …горы! Не настоящие, конечно, но деревянные, богато украшенные и расписанные разными узорами… Представить себе деревянную гору я не мог даже с трудом — слышал, что в Японии растут деревья-великаны, но чтобы размером с гору? Посему слушал, раскрыв рот (хорошо, Сакон сидел сзади и этого не видел) и навострив уши…

Выяснилось, что горы те стоят на колесах и сколочены из досок, но так, что любо-дорого посмотреть! Здесь их величают курума-яма — «повозка, огромная, как гора».[13] Украшены они цветами, покрыты златом-серебром, а сверху ещё и лаком. Красота, по словам Сакона, неописуемая.

— У нищего народа — и такое богатство? — усомнился я. — Ещё и возлияния обильные… Откуда, коли все погрязли в долгах?

— Все да не все, — хохотнул ронин, — люди будут голодать, но последнюю монетку в храм отнесут. Кому как тебе о том не знать? Хотя сейчас речь о ками, родных наших богах: это в их честь такие шествия устраивают. Святилища не скупятся на угощения, не отстают и правители: этим гневить богов вообще не с руки. Отсюда и возлияния — хоть раз в году народ и власть едины! Потому как боги с нами и в горе, и в радости, а уж на своём-то празднике…

Добавив, что подобные праздники-мацури есть и в других местах, Сакон сообщил, что «горы» на колёсах — их общая примета. Повозки эти почитают святынями, строят им отдельные дома, а во время праздников на них возят по улицам главные сокровища, какие обычно хранят за семью замками. Тем самым показывая ками, что люди их помнят и чтут. А для пущей убедительности наверху сидит особо обученный мальчик: он изображает местное божество.

Инуяма-мацури же отличается от прочих тем, что здесь на «горах» вместо детей возят… кукол!

— Обычно повозки делают в два яруса, но у местных их целых три! — с придыханием в голосе поделился Сакон. — На нижнем музыканты играют, на верхнем — кукла…

— Сидит? — подсказал я: ронин отчего-то замешкался.

— Нет… Не знаю, как сказать… — последовал ответ. — Разные они, босацу. Двух одинаковых не найти, на каждой «горе» своя особенная. Одни пляшут, другие в барабаны бьют, третьи…

Пляшущие куклы? Отец сказывал, в Москве прямо на улице натягивают занавеску, что за ней творится — не видать, да никто и не любопытствует, ведь главные страсти кипят наверху. А там — куклы, разговаривают, спорят и даже дерутся! На самом деле это рукавицы на руках скомороха, сверху сделанные в виде маленьких смешных человечков. Говорит за них тоже скоморох, людям же кажется, что разговаривают куклы: уж больно голоса пронзительные, у человека таких не бывает. А всё дело в пищике, который скоморох во рту держит — оттого куклы и пищат. Народу это нравится: герой пискляв, на вид — кроха, а смельчак, каких поискать. Стрельцов не боится, попам не кланяется, перед боярами не заискивает, и даже сам чёрт ему не брат!

— Понял! — воскликнул я. — Три яруса, говоришь? Снизу музыканты, сверху куклы? Значит, посерёдке — люди, что этих кукол водят. Вот почему те и пляшут, и в барабаны бьют!

— Это, босацу, мальчишка в тебе говорит! — засмеялся Сакон. — Ясно, что второй ярус неспроста, однако что внутри — никто не знает. Говорят, он вообще наглухо заколочен… А если там нет никого, значит, либо колдовство, либо куклы — самодвижные. Слышал, есть такие.[14] Оттого люди и валят на Инуяма-мацури: каждый пытается загадку разгадать! Не зря этих кукол «каракури» прозвали…[15]

Эх, взглянуть бы на них хоть одним глазком! Что, если это и есть те самые турусы, которые мой родитель поминал? Как кто небылицу какую расскажет, отец только улыбается. «Турусы, — говорит, — на колёсах!» И ничего толком не объяснял: дескать, присказка такая, и всё.[16] Казаки потом говорили, что это башни для осады крепостей, из них лучники во врага стреляют. Только я казакам не сильно поверил: какая же это небылица?

***

— Прости, твоё милосердие, надо бы спешиться! — прогудело над ухом. — Дальше коней в поводу поведём: скользко.

Увлечённый беседой, я и не заметил, как дорога впереди упёрлась в нечто вроде широкой, сажени в две, пологой лестницы, тянущейся насколько хватало глаз вверх по склону горы. Низкие ступени были сплошь выложены большими плоскими камнями.

Видимо, недавно прошёл дождь: кое-где блестели лужи. На дороге всё впитала земля, а камни ещё оставались влажными.

Навстречу спускались какие-то путники: шли медленно, внимательно глядя под ноги, очевидно боясь поскользнуться…

Мы спешились. Ронины принялись обувать коней в купленные у давешней торговки умаварадзи. Только сейчас я понял настоящий смысл этой обуви: даже без седока лошадь могла легко оступиться на гладких мокрых камнях, упасть или ещё чего похуже…

А хорошо бы повстречать впереди обезноженную троицу, да так, чтоб в луже сидели и охали! Глядишь, сами меч отдадут. Если нет — силой заберём! То-то ронины удивятся, когда я им прикажу монахов хватать!

Это опять удалец во мне говорит. Смелый он, да глупый. Ну как близнецы смекнут, что здесь что-то нечисто? Поймут, что никакое я не божество? Подумаешь, по небу летал! Скажут, померещилось… Братцы Ноги сами уже наполовину монахи, а что будет, коли они эту троицу за своих признают? Гора-то у них общая! Накинутся на меня впятером — и прощай, меч, прощай воля! Нет, тут хитростью надо действовать…

— Готово! Идём, Лучезарная! — окликнул меня Укон. — Надо спешить, иначе не успеем.

— После часа Петуха[17] дороги перекроют, — пояснил Сакон, — а впереди ещё перевал…

***

Величественная река Кисо осталась позади, и вскоре совсем исчезла из виду. Мощёную дорогу близнецы назвали словом исидатами. Метко: она действительно была похожа на выложенный камнем пол![18]

— Это сколько же труда сюда вложено! — вырвалось у меня, когда позади осталось уже с полверсты, а гладко обтёсанные ступени и не думали заканчиваться. — Идём, идём, а камням конца-краю не видно. Зачем всё это?

— А как иначе? — пробурчал Сакон, озабоченно глядя на пегого конька: тот хоть и шёл сейчас налегке, ни с того ни с сего начал прихрамывать. — За долю малую даймё не то что камнями — людскими костями дорогу вымостят!

— Если горную дорогу размоют дожди, по ней уже не пройдёшь. — пояснил Укон. — А брат имеет в виду, что князья нередко путают государственную мошну со своей. За такие работы ведь платит бакуфу…

— Верно! А виноватым назначают какого-нибудь счетовода. Помнишь, сколько с нами таких сидело? — настроение Сакона портилось на глазах. — Да что же с конём такое?

Пегий вдруг заартачился, жалобно заржал и встал, не желая идти дальше. Чувствует опасность? Я настороженно огляделся по сторонам: на первый взгляд всё было спокойно.

Судя по всему, мы добрались до вершины перевала: шагов через тридцать дорога исчезала из виду, видимо, дальше шла уже под гору. Я прислушался к себе, но ничего особенного не почувствовал. И всё же что-то было не так.

Ронины особого беспокойства не выказывали. Укон, пользуясь остановкой, свёл своего рыжего с дороги и сейчас подтягивал ремень под конским брюхом. «Подпруга» — всплыло в памяти полузабытое слово. Я и слышал-то его пару раз, но сейчас почему-то вспомнил. Сакон присел у обочины напротив и ощупывал солому на копытах нашего пегого.

Тем временем вокруг происходило что-то странное. Навстречу подул сильный ветер, сразу заметно похолодало. Затем одновременно заржали кони. Рыжий фыркал и закидывал вверх голову, будто ему что-то мешало. Пегий больше всхрапывал: похоже, от боли. Длилось это считанные мгновения…

Порывы ветра вдруг прекратились. Вместе с ветром исчезли привычные звуки леса: крики птиц и шум листвы. Высокие деревья, обступавшие дорогу на всём её протяжении, словно замерли. Холодный, немного влажный после дождя воздух, только что распиравший грудь, вдруг сделался столь сырым, что я не мог даже толком вдохнуть. Затопившая всё тишина давила на уши.

Просвет между деревьями впереди заслонила тень. Я поднял глаза: навстречу нам двигались двое. Даже трое, если считать огромного белого коня — его вёл под уздцы рослый широкоплечий мужчина. В седле же восседала женщина с распущенными волосами. Разглядеть их лица было непросто, но я всё отчётливее понимал, что на японцев пара не похожа. Мужчина был слишком высок, на голову, если не больше, выше Сакона с Уконом. Ехавшая верхом если и уступала своему спутнику, то ненамного. Столь же плечистая, она смотрела прямо перед собой, не обращая на нас ни малейшего внимания.

Солнце, и без того клонившееся к закату, заволокло тучами: вокруг резко стемнело. Воцарившийся полумрак мешал толком разглядеть приближающуюся пару, но кое-что я всё же успел заметить…

На незнакомцах не было привычной одежды: вместо дорожных кимоно их тела покрывали шкуры невиданных зверей, рыжеватая с чёрными полосами на мужчине, жёлтая пятнистая — на его спутнице.

Лица странников показались мне грубыми, почти звероподобными — если бы не намёки на женственность, проступающие сквозь резкие черты у всадницы, и усталая отстранённость в глазах пешего великана.

Всклокоченные волосы на головах обоих больше напоминали длинные гривы, но, несмотря на это, в них угадывалось подобие странной причёски: и у мужчины, и у женщины волосы на лбу были собраны в подобие короткого рога…

...Я едва успел отскочить к обочине. Перед глазами проехало голое женское бедро. Кожа на нём была воспалённой до красноты, словно женщина обгорела на солнце. Но больше всего меня поразил цвет её волос! Определить его издали, да ещё и против света, было трудно, сейчас же я изумлённо смотрел на удаляющуюся рыжую копну. Ниже цвет переходил в белый: хвост на могучем конском крупе казался продолжением длинных женских волос…

Рядом маячило такое же белесое пятно: спутник удивительной наездницы был, подобно древнему старцу, полностью седым! В неверном свете мне показалась, что кожа на его руках и ногах отливает синевой, как у покойника! Замёрз, бедолага, хоть и держится молодцом: сейчас не лето, шкура едва чресла прикрывает, а больше на нём и нет ничего — одна повязка-фундоси. Не больно-то она и греет, особенно в горах…

Незнакомцы удалились шагов на десять, когда я заметил, что из-под седых волос торчит кончик шипастой палицы! Может, это местные дикари? Точно! Дед сказывал, раньше в Японии жили какие-то «волосатые люди», ужасные на вид, злобные великаны, кстати, носатые и рогатые![19] Носы у этой парочки вроде обычные, а вот пучки на лбу очень даже смахивают на рога… Видать, недобитки: дед говорил, что японцы почти всех извели. «Почти» не считается — кто-то да выжил!

Это многое объясняло. Дикари и дикари… По дорогам ходят? А где им ещё ходить? Вот только почему они столь странно себя ведут? На людей не смотрят, молчат… Языка не знают? Или им запрещено говорить? Надо бы у ронинов спросить…

Я посмотрел вслед «волосатым людям», но те уже скрылись за поворотом. Солнце вышло из-за туч, высветив мелькнувшее среди деревьев рыжее пятно, и всё вокруг вновь наполнилось звуками — как будто разом отложило заложенные уши!

— Видели? — обратился я к близнецам. — Кто это такие?

— Не мешай, твоё милосердие… — пробормотал Сакон, стоявший на коленях перед нашим конём. — Не до тебя сейчас…

— Ты о чём, богиня? — откликнулся Укон. Обняв пегого за шею, он ласково гладил его по гриве. — Никого, кроме нас, тут нет: я бы заметил…

Как же так? Ведь я видел этих двоих воочию! «Дзасики-вараси ты тоже видел…» — напомнил внутренний голос. Действительно, будь здесь домовёнок или тот же Тамаси, Укон бы и их не заметил!

Недолго думая, я обратился к Капитану. Попугай, по своему обыкновению изучавший окрестные кусты, воспринял просьбу как должное: уже через пару мгновений я смотрел на дорогу глазами птицы!

…Вот и поворот, за которым скрылись дикари. Далеко уйти они не могли. Выше, Капитан, выше: мне плохо видно!

Однако ни за этим, ни за следующим поворотом никого не было, только далеко позади следом за нами брели четверо. Соломенные шляпы, на груди и за плечами дорожные короба. Обычные путники, а «волосатые люди» как сквозь землю провалились!

«Коли вышел на дорогу, идти посерёдке не стоит: эта часть для духов предназначена!» — всплыл в памяти забытый совет. Отец говорил, что это вздор, очередные «турусы на колёсах», но выходит, суеверные казаки оказались правы. Не знаю, кто нам повстречался, но явно не люди. Капитан никого не обнаружил, однако я был уверен, что рыжая всадница и седой великан по-прежнему движутся навстречу тем четверым — по этой же дороге, ровно посерёдке. Пройдут мимо, и соломенные шляпы их не заметят. Как не заметили Укон с Саконом…

Кто те двое? Древние призраки тех, с кем когда-то воевали японцы? Неведомые ёкаи? Я перебирал в памяти всех удивительных существ, о которых когда-либо слышал, но ответа не находил…

— Уф, насилу вытянул! — довольный голос Сакона вернул меня к действительности. — Глубоко засел!

Ронин с любопытством разглядывал окровавленный гвоздь, извлечённый из ноги пегого. Чуть выше копыта виднелась свежая алая ранка, однако в тихом беспокойном ржании конька я не услышал прежней боли. Это было скорее долгожданное облегчение…

— Потерпи, дружок, — в руках Сакона появилась знакомая пистоль без дула, — сейчас, ещё чуть-чуть…

Насыпав на ранку немного пороху, он щёлкнул курком. Короткая вспышка, жалобный, почти детский вскрик, тут же сменившийся недовольным фырканьем…— Готово! Ну-ну, успокойся, — Сакон сунул пистоль за пояс и погладил дрожащего пегого по груди, — всё будет хорошо!

— Держи! — Укон протягивал брату чистую тряпицу. — Только туго не затягивай: рану сейчас лучше не бередить…

— Погодите! — крикнул я. — У меня мазь есть!

Снадобье маленького травника предназначалось для другого, однако я рассудил, что хуже от него не будет. Пегий, видимо, был того же мнения: стоило щедро намазать ранку и перетянуть её тряпицей, как животное сразу перестало дрожать и даже позволило надеть на копыто новый лапоть. Верёвку, которой умаварадзи крепился на ноге, Сакон умело обернул так, что она легла вокруг раны, после чего конёк совсем успокоился…

— Откуда он взялся? И как мы его не заметили? — Укон подобрал с земли выброшенный братом гвоздь и сейчас оттирал его от крови пучком травы.

— Да кто ж знает? — задумался Сакон. — Обронил кто-то, а в такой куче лаптей поди найди... Но ты прав, в хозяйстве пригодится!

— Я не об этом… — задумчиво произнёс Укон. — Обрати внимание: госункуги, причём без шляпки. Ох, непроста эта торговка…[20]

— А, вон ты про что! Брось, это не так действует! — рассмеялся Сакон, — Главное, онигири у неё хороши! Пошли уже, а то придётся на обочине ночевать!

Из этого разговора я ничего не понял. Гвоздей на стоянке не продавали, это точно. Небось, заезжий плотник какой выронил, когда обувку выбирал. То, что нашему коньку ногу поранило, это, конечно, плохо. Конь захромал — к беде. Старая казачья примета... Однако сейчас меня больше занимали мысли о невидимой паре. Кто они? Откуда и куда идут? Вряд ли я когда-нибудь узнаю ответ...

— Глядите: Ота-дзюку![21] Кажется, мы тут застрянем... — раздался голос Сакона. — Вот это паводок!

— Тот монах наверняка здесь, — воскликнул Укон, — ждёт, когда вода спадет!

Мы остановились на вершине перевала — отсюда открывался вид на долину, лежащую внизу. Там раскинулся небольшой городок, с двух сторон окружённый реками. С севера поселение подпирала высокая горная гряда...

Цепочка мерцающих следов уходила из-под наших ног, тянулась вниз с горы, выныривала из леса, росшего у подножия, рваной строчкой повторяла изгибы короткой дороги и терялась среди домов. Похитители, а значит и меч, скрывались где-то там: сразу за селением всё было залито водой!

Я не верил своим глазам: обе реки разлились так, что пересечь это бурлящее пространство шириной едва ли не с версту было попросту невозможно…

«Радуйся, бродяга, недолго осталось!» — пронеслось в голове. Воспрявшему духом удальцу вторила нетерпеливая дрожь за спиной: старинный короб почувствовал пропавшего хозяина…

***

Примечания:

[1] Татэба́ (яп. «остановка, стоянка») — неформальные безымянные места для отдыха путников, часто с придорожными заведениями. Содержались местными жителями.

[2] Ко́си-бэнто́ (букв. «бэнто́-на-поясе») — «дорожный» комплект из нескольких рисовых колобков-ониги́ри. Их продавали завёрнутыми в бамбуковые листья или в плетёных коробочках.

[3] Сайяга́та (яп. «паутинка») — традиционный японский свастичный орнамент, напоминающий ярги русского Севера.

[4] Ки́ри (яп.) — Павловния (Адамово дерево). Её древесина имеет малый вес и чрезвычайно устойчива к воздействию влаги.

[5] А́са (яп.) — конопля.

[6] Сухие приправы к рису, известные как «фурикакэ́», появятся лишь в начале XX века, однако посыпка рисовых блюд стружкой или мелкими кусочками вяленой рыбы описывается уже в документах эпохи Муромати (1336 — 1573).

[7] Унума́-дзю́ку — 52-я из 69 станций тракта Накасэндо. В описываемый период население посёлка составляло около 200 человек.

[8] Замок Инуя́ма находится на территории одноимённого города в современной префектуре А́йти. Построен в 1537 году на фундаменте старой крепости середины XV века.

[9] Нарусэ́ Масаю́ки (1680 — 1743) — японский даймё́, в 1703 — 1732 годах правитель княжества Инуя́ма. Его отец, Нарусэ́ Маса́тика (1639 — 1703), печально прославился тем, что за 44 года правления привёл свою вотчину в полный упадок.

[10] Кисо́ — 5-я по величине река Японии (длина 229 км, площадь бассейна 5275 км²). Протекает с севера на юг от гор Нага́но до города Наго́я, где впадает в море (залив Исэ́).

[11] В 1608 году вдоль берегов реки Кисо были построены защитные валы длиной 47 км. При этом восточный берег, за которым начинались личные земли дома Токугава, был сознательно сделан почти на метр выше, чем западный: в случае сильных наводнений вместо правящего клана должны были страдать вассалы.

[12] Мацу́ри — праздничное шествие, фестиваль (яп.)

[13] Курума́-я́ма (яп. «повозка» + «гора»). В других регионах Японии используют названия санся́, дася́, хоко́, ята́й и пр. Представляют собой колёсные сооружения высотой до 8 метров (не считая верхних декоративных элементов типа шпилей) и весом до 12 тонн. Перевозятся вручную двумя-тремя десятками человек с помощью канатов.

[14] В 1662 году осакский часовщик Такэ́да О́ми продемонстрировал публике удивительные механические куклы, повторявшие движения и жесты актёров театра Но. В том же году в городском районе Дотонбо́ри им был открыт Такэ́да-дза, кукольный театр, просуществовавший 110 лет.

[15] Караку́ри-нингё́ — (яп. «хитроумная кукла»). В дальнейшем их конструкция будет совершенствоваться, и в XVIII—XIX веках появятся выдающиеся образцы: куклы, метко стреляющие из лука, подносящие гостям чай и даже пишущие кистью иероглифы!

[16] Выражение «турусы на колёсах» в значении «выдумка, небылица» появляется в текстах XIX века, однако время его возникновения точно не установлено. Автор допускает, что оно могло существовать в устной речи гораздо раньше. Возможно, и придумал его не кто иной, как отец главного героя.

[17] Час Петуха — время с 5 до 7 вечера.

[18] И́си-дата́ми (яп. «каменные тата́ми») — так назывались участки дорог, вымощенные камнем.

[19] «Волосатые люди» (яп. «модзи́н») — одно из прозвищ протоайнов, автохтонных жителей севера и востока Хонсю, в сражениях с которыми расширялось японское государство. Их также называли «э́миси» (яп. «креветочные варвары»). На картинах представители этих племён часто изображались японцами именно так, как описано в тексте.

[20] Госунку́ги (яп. «гвоздь длиной в 5 су́нов») — кованый гвоздь длиной около 15 см. Отсутствие шляпки говорит о том, что он использовался в колдовских ритуалах, целью которых было наведение порчи или медленное убийство. Жертву изображала особая соломенная кукла, которую в определённое время прибивали такими гвоздями к дереву.

[21] О́та-дзю́ку — 51-я из 69 станций тракта Накасэндо. Располагалась у слияния крупных рек Кисо́ и Хи́да. Мосты отсутствовали, поэтому через реку Хи́да была организована паромная переправа. Даже в обычное время она считалась особенно сложной, а во время весенних паводков реки разливались так сильно, что путники были вынуждены ждать по несколько дней, пока вода спадёт.

Глава 24. Толкущему — отверзется[1]

Вечер 5-го дня 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Ота-дзюку.

В Ота-дзюку не было мест. Разномастные дощечки на дверях гостиниц твердили одно и то же: «Приносим извинения, всё занято». Вывески же, словно издеваясь, наперебой предлагали кров, пищу и даже некие утехи.

Утешало одно: единственная улица приветливого селения вела нас прямиком к цели. Кони, правда, брели понуро и уже начали спотыкаться, но ронины держались бодро, а Капитан всё так же деловито нарезал круги в вечереющем небе. Потерпите, родимые, скоро уже...

…До казавшегося сверху таким близким городка пришлось идти ещё несколько вёрст, половину из которых занял спуск. Когда впереди, за мостом через узкую бурную речку, показались первые дома, начало темнеть.

Час Петуха был на исходе, и мы едва успели: стража уже выдвигала на дорогу ночные рогатки. Старший скользнул глазами по знакам на моей одежде и нетерпеливо махнул рукой, пропуская…

…До сих пор почти прямая, улица вдруг резко свернула направо, затем, через полсотни шагов, налево, и ещё раз налево. Здесь было на удивление пустынно, лишь редкие стражники провожали нас скучающими взглядами.

— Это, богиня, называется масугата[2]. Слыхала, что злые духи только по прямой двигаются, а на крутых поворотах застревают? Тут то же самое, но против людей: дорога проложена так, чтобы воспрепятствовать быстрому продвижению неприятеля, — постарался объяснить Укон, — вынужденный сбавить шаг, он попадает под огонь обороняющихся…

Знакомые слова. Нечто подобное говорил Годзаэмон о военных хитростях замка Кофу. Я огляделся: на обочинах вместо привычных домов высились обложенные снизу большими камнями прочные стены, а в них темнели узкие бойницы!

— Гляди-ка: в хондзине сразу двое остановились! — обернулся к брату Сакон. — Видать, переправа не первый день закрыта…

Что такое «хондзин», мне рассказывали братья-носильщики, Куро и Дзюро. Постоялый двор для князей, что к сёгуну на поклон ездят. Простого самурая, не говоря уже о прочих, в такой и на порог не пустят…

И действительно, на длинной стене богатой усадьбы, вдоль которой мы проходили, рядом висели два больших полотнища с гербами, пепельное и сизое. А чуть дальше в роскошных резных воротах под отдельной черепичной крышей застыли два воина при оружии — один в сером, другой в голубом. К знакам на их одежде я приглядываться не стал — и так понятно: слуги разных господ…

— Небось уже и передраться успели, — усмехнулся Укон, когда усадьба осталась позади. — Заметил, какие у них лица кислые?

— Ещё бы: пока ты в воротах торчишь, кто-то хозяйские запасы уничтожает! — поддакнул Сакон.

— Да, есть от чего переживать: вдруг к концу смены вино закончится? Думаю, и нам сегодня чарка-другая не повредит…

— Верно, брат! Я бы вообще ежедневно употреблял. Впрок, пока не закрылись за нами ворота монастыря, — Сакон хитро глянул на меня, — но ведь босацу не даст…

Ишь, разбалагурились! Да я и сам как-то воспрял духом, хотя в удачу всё ещё не верилось. Неужто и вправду похитители здесь? Сакон будто услышал мои мысли:

— Как, твоё милосердие, отметим радостную встречу? Тут твой святоша, негде ему больше быть!

До «радостной встречи», однако, было ещё не близко. Следы меча, отчётливо видимые в сгущающихся сумерках, вели дальше. Они то исчезали, то появлялись опять через неровные промежутки — на обеих сторонах улицы. Похоже, монахи искали, где можно остановиться на ночлег. Любопытно, нашли или где под кустом устроились?

На подобные мысли наводило зрелище людей, расположившихся прямо под закрытыми воротами местного храма. Впрочем, и у его стен всё было занято лежащими и сидящими путниками…

— Чует моё сердце, ночевать нам нынче у костра. Погляди, Лучезарная: даже в твоей обители места свободного нет! — приподнятое настроение Укона таяло на глазах. — Ещё полчаса, и придётся прямо на обочине устраиваться!

— Пойдёмте к реке, — предложил Сакон, — здесь нам огонёк развести не позволят.

— Покуда лавки открыты, надо бы купить чего-нибудь на ужин… — Укон взглянул на меня. — Кони тоже голодны…

— О, да: лошадкам сена, птичке семечек, а нам — еды получше и питья стоящего! — подхватил Сакон. — Может, ну её, гостиницу, босацу? Всё одно без толку. А утром порасспрашиваем народ, мигом твоего монаха отыщем!

Я только брови нахмурил: до ночи нужно во что бы то ни стало найти, где остановились похитители. Завтра, когда улица заполнится людьми, сделать это будет труднее.

— Обойдёмся без расспросов: я его и так чую. За мной!

Не сказать, что ответ братьев устроил, однако деваться им было некуда. Вызвались служить — извольте слушаться!

Укон молча опустил голову и прибавил шагу, попутно подгоняя своего коня. Пегий двинулся за приятелем, увлекая за собой ворчавшего Сакона. Тот нехотя подчинился. С разбродом и шатаниями было покончено.

***

Следы вели к большой усадьбе, стоявшей особняком от других зданий, сразу за старым святилищем, где под высокими каменными фонарями ютились какие-то люди. Улица в этом месте заканчивалась спуском к реке, но сейчас его наполовину затопила высоко поднявшаяся вода. О том, что здесь находится переправа, напоминали лишь десятки лодок и плотов, которыми был сплошь покрыт крутой берег...

Название усадьба, точнее, расположенная в ней гостиница, имела самое что ни на есть подходящее: на доске, прибитой сбоку от ворот, было крупно выведено: «Каватия́» — «Речная». Чуть ниже болталась на верёвке скромная дощечка с уже примелькавшимся: «Мест нет. Приносим свои извинения!» Наглядным подтверждением этих слов служили сидевшие вдоль стены кучками по двое, по трое путники.

Из ворот выскочил чумазый мальчишка, на вид — мой ровесник. В каждой руке он тащил по тяжёлому, пышущему паром чайнику. Стрельнул в нашу сторону глазами и принялся раздавать желающим кипяток, причём сразу с двух рук! Желающих было много: со всех сторон благодетелю протягивали чашки, миски, котелки. Взамен опускали медяки в висящую у него на шее суму…

— Чего стоим, твоё милосердие, чего ждём? — устало бросил Сакон. — Нет мест, и не будет! Пошли к реке: там хоть огонь можно развести!

— А я думаю, надо прямо тут устраиваться! — возразил Укон. — Народ подвинется, а коней вон к тому камню привяжем!

— К реке! Там воздух свежий, а тут даже не воняет, а смердит!

— От нас, брат, тоже не цветами пахнет: три дня назад мылись!

— А костёр? Не знаю, как ты, а я по ночам мёрзну!

— Ничего, спина к спине ляжем!

Препирались близнецы скорее по привычке, лениво и вполголоса, но мне вдруг стало стыдно. Не за них — за себя. Это ж надо так опростоволоситься! И что теперь делать?

Мальчишка с чайниками уже исчез, люди у стены готовились к вечерней трапезе: доставали из котомок завёрнутые в листья онигири, открывали коробочки с квашеными овощами. Одни заваривали в кипятке чай, другие, достав из мешочков какие-то белесые лепёшки, похожие на большие снежинки, выкладывали их в пустые чашки и чего-то ждали.

Ронины замолчали, так ничего и не решив. Теперь оба выжидательно пялились на меня. В воротах возник прежний водоноша, снова с полными чайниками. На этот раз он обошёл владельцев странных лепёшек, наполнил их чашки, после чего собрал со всех по монетке, окинул нас насмешливым взглядом и неспешно удалился. Близнецы наверняка видели столь вопиющее неуважение, но вместо того, чтобы приструнить наглеца, снова принялись ругаться.

— Из-за тебя и кипяток проворонили! — напустился на брата Укон. — Грызи теперь сам свои хоси-ии[3]. Всухомятку!

— А они у нас разве были? — опешил Сакон, но тут же взял себя в руки: — Так пол-ужина, считай, уже есть! Воды — полная река, а уж костёр я обеспечу!

— Всё равно в лавку нужно!

— Что ж ты раньше не зашёл: вон мы их сколько прошли!

— Так ведь спешили, да и винных ни одной не было!

— И то правда. Надо бы у местных узнать, где тут сакэ продают…

Так мы и торчали у всех на виду — слева гостиница, справа река. Разброд вновь поднимал голову. Хорошо, что из-за ржания коней, будто чувствующих, что с хозяевами творится неладное, близнецов вряд ли кто слышал. Тем не менее, к нам прислушивались. Хуже того, приглядывались: до путников, сидевших под стеной, было саженей десять, но оттуда так и блестели любопытные глаза…

Решение пришло неожиданно. До сих пор я силился представить, как бы повел себя покойный дед, окажись он на моем месте. Ничего лучше костра на берегу реки на ум не приходило. Но стоило только вспомнить родного отца, как все сомнения отпали сами собой. Едва сдержался, чтоб шапку (то бишь соломенную шляпу) оземь не кинуть!

— А ну, хватит препираться! Как дети малые! — рука уже тянула из котомки дедов кошель. — Вот! Как думаете, найдётся теперь для нас местечко? За такие деньги хозяева сами вам за лучшим вином сбегают!

Лучшего времени я выбрать, конечно, не мог: в воротах опять возник наглый малец, уже без чайников, зато с горящей лучиной. Открыв затянутую бумагой дверцу, мальчишка ловко запалил стоящий у входа деревянный фонарь…

Сияние золотого обана отразилось в десятках наблюдавших за нами глаз. Вдоль стены пронёсся восхищённый гул. Малец обернулся, разинул изумлённо рот, уставился было на меня, но спохватился и со всех ног кинулся в гостиницу…

— С ума сошёл, твоё милосердие? — прошипел Сакон. — Ну всё, жди теперь ночных гостей!

— А вы мне на что? — вот и удалец о себе напомнил! — Готовьтесь: бдить будете. С катанами наголо и очей не смыкая!

— Спрячь обратно, босацу, — Сакон ещё больше понизил голос, — не искушай людей.

— Успокойся, брат! — так же тихо произнёс Укон. — Велика Всеслышащая в непостижимой мудрости своей!

И ронины вновь принялись препираться. Теперь, правда, шепотом:

— Сорок тысяч за ночлег? От силы монов пятьсот!

— Дурень ты, хоть и старший: к чему богине деньги?

— Целый обан? На него же месяца два жить можно, ни в чем себе не отказывая!

— Какие два месяца? Она не сегодня-завтра нас покинет! Что ей на Фудараку с этим золотом делать?

— Не скажи, брат: денежка, она и в раю пригодится…

Запал иссяк. Чем дольше спорили ронины, тем тоскливее становилось на душе. Заветный меч совсем рядом, но вместо того, чтобы заняться делом, я вынужден стоять и ждать, пока близнецы выяснят, кто из них прав. Делов-то: сходить в гостиницу, показать хозяину вот эту красивую блестящую монету — он столько и за месяц не выручит — и поселиться рядом с ненавистной троицей! Впереди целая ночь: под утро, когда все уснут, проберусь в комнату к монахам, стащу тихонечко клинок, и поминай, как звали!

В вечереющем небе мелькнуло и исчезло на крыше гостиницы трехцветное пятно — каким-то образом Капитан понял, что дальше мы сегодня не пойдём.

А я пока что был вынужден торчать на виду у десятков незнакомых людей и дразнить их видом денег, которые им, небось, и не снились…

Время шло, а вместе с ним таяла уверенность. Та самая, что не оставляла с самого утра. Вот и удалец куда-то исчез, оставив меня наедине с нахлынувшими сомнениями. Подлец...

А ну как ничего не выйдет? Проснутся монахи, навалятся скопом… С тремя мне не совладать!

Сомнения одолевали, рука, сжимающая обан, начала предательски подрагивать. Сама по себе, помимо моей воли! Проклятая монета… И кто придумал делать их такими большими? В кулак не спрячешь, в ладони не помещается, зато сияет так, что хоть свет туши! Дёрнул же чёрт мальчишку так не вовремя фонарь запалить…

Я уже собрался идти договариваться с хозяевами гостиницы сам, не имея ни малейшего представления, как японцы торгуются, не представляя, что из этой затеи вообще выйдет, когда на дрожащую, будто и не мою вовсе руку легла крепкая широкая ладонь.

— Колодезной лягушке море неведомо![4] Я всё сделаю, Лучезарная, — блеснул улыбкой прежний, надёжный Укон, — только за конями присмотри. А ты, брат, объясни пока самым глазастым, что к чему…

Стоило руке сжать поводья, как она сразу перестала дрожать. Или это из-за того, что Укон забрал монету?

Две широкие спины неспешно удалялись. Уверенная походка ронинов вселяла надежду: они и сзади внушали почтение, а уж спереди… По мере приближения Сакона все сидевшие у стены как-то сникли и принялись внимательно изучать землю у себя под ногами. Укон тем временем уже скрылся в воротах.

***

Сколько всего сказано о жадности торгового сословия! На это я и уповал, однако такого её проявления и представить не мог!

Сакон только что закончил короткую проповедь о вреде чрезмерного любопытства (содержания я не слышал, но воздействие наблюдал воочию) и возвращался ко мне, когда из ворот буквально вытолкали, едва не взашей, троих невзрачных, крепко подвыпивших мужичков.

Занимались этим безобразием двое крепких молодых людей разбитного вида. Весело ухмыляясь, они прогнали ближних ко входу путников и глумливо поклонились мужичкам, которые, кажется, не совсем понимали, что происходит.

Один из парней ткнул рукой на освободившееся у стены место и подошёл к стоящему у ворот товарищу. Разом позабыв о тех, кого только что выпроводили, оба вразнобой изобразили нечто похожее на поклон и уставились на нас с Саконом. Нагло, не отводя глаз — будто оценивали…

— Видишь, босацу, как бывает? — с укоризной в голосе тихо изрёк ронин. — И где твоё хвалёное милосердие? Ясно ведь написано: нет мест. Откуда лишним взяться, пусть и за большие деньги?

Сумерки милостиво скрыли от чужих взоров мои разом побагровевшие щёки, но отступать было поздно. В воротах появился Укон. С каменным лицом он направлялся к нам, а за его спиной семенили сразу две служанки. Последним шёл нестарый ещё мужчина с выбритым по-самурайски лбом. Этот двигался с ленивым достоинством: сразу видно — хозяин. Впечатление от степенной осанки, впрочем, портило восторженно-угодливое выражение лица. В тусклом свете фонаря оно казалось наспех надетой личиной…

— Знаешь, богиня, сейчас я уже не уверен, что мы правильно поступили… — шепнул мне Укон, когда служанки удалились с нашими вещами, ловко справившись с увесистыми мешками, а подручные хозяина повели следом коней. — Может, и прав был брат: переночевали бы на берегу, зато лицо б сохранили. Надеюсь, твои чётки того стоят…

Бритый Лоб ничего этого не слышал: подойдя к своим бывшим гостям, он, похоже, извинялся и возвращал им деньги. Надо же, не совсем ещё совесть потерял!

Мужичкам, впрочем, было уже всё равно: двое громко храпели, забывшись в пьяном сне, а третий клевал носом, сжимая в одной руке связку медяков, а в другой — порожнюю глиняную бутыль. Густой винный дух, с которым не мог справиться даже свежий речной ветерок, хозяина гостиницы не смущал: осторожно вынув из вялой ладони деньги, он поглубже сунул их за пазуху незадачливому постояльцу, подобрал отлетевшую в сторону котомку и заботливо подложил её пьянчужке под голову. Тот не сопротивлялся…

— Что же вы стоите, господа? Идёмте, я лично провожу вас в ваши покои!

Странная ухмылка мгновенно сменилась выражением угодливости, очевидно фальшивым. Я готов был поклясться, что за миг до этого владелец «Речной», склонившийся над незадачливым постояльцем, выглядел иначе — напряжённым и озабоченным, но, приглядевшись получше, понял, что всему виной лишь моё воображение и неверный свет фонаря. Мужчину уродовал едва заметный шрам от виска до подбородка. Из-за старого ранения одна половина его лица навсегда осталась неподвижной — она-то и превращала улыбку в кривую усмешку …

***

Обещанные «покои» на деле оказались скромным помещением в шесть татами, видимо, обычным для подобных заведений. Близнецы были рады и никакого недовольства не выказывали. Внутри нас ждали постели: три пары одеял на полу и чурбачки под голову — ничего лишнего.

Окошки отсутствовали, но к такому я уже привык: их не имелось ни в зачарованной усадьбе у Обезьяньего моста, ни в монастырской гостинице-сюкубо на горе Коя, ни в столичном доме Его Милости. Отдельное окно, и то непохожее на русские, было в моей комнате в замке Кофу, вернее, в тамошнем дворце. Оно не имело рамы, вместо неё в проём были вставлены две решетчатые перегородки-сёдзи, покрытые толстой бумагой, едва пропускавшей свет...

На Камчатке в наших домах-полуземлянках окон вообще не делают, чтобы не терять тепло. В русских избах по этой причине их закрывают на зиму ставнями, саму же оконницу казаки придумали затягивать сушёным паюсом[5], благо недостатка в нём у нас не было.

Здесь же вся наружная стена состояла из сёдзи. Тут и там в них зияли дыры, бережно заклеенные кусочками бумаги. Пожелтевшие от времени татами шелушились, кое-где виднелись пятна, а низкий столик, стоявший посередине комнаты, был в двух местах прожжён!

Теперь я прекрасно понимал Сакона: заплатить кучу денег за такие «хоромы» мог лишь безумец. Или некто не от мира сего. Ронин был прав и в то же время ошибался: для меня всё это не имело ни малейшего значения. Главное, я наконец-то сумел подобраться к похитителям вплотную. Оставалось только узнать, в какой комнате они остановились.

— Скажите, а нет ли среди постояльцев монахов? — обратился я к хозяину.

— Есть, как не быть? — уверенно отвечал тот. — Где паломники, там и монахи, господин!

— Отлично! Скажите, пожалуйста, в какой комнате они остановились?

Видно, этот вопрос застал хозяина врасплох. Он долго морщил бритый лоб, вспоминая, а потом покачал головой:

— Не знаю, господин! Видите ли, я весь день был в отлучке, вернулся незадолго до вашего прихода. Всё это время гостей селили мои помощники…

В памяти всплыли глумливые рожи молодчиков, что выпроваживали из гостиницы пьяных мужичков, освобождая для нас эту комнату. Никакого желания общаться с ними у меня не было. Ладно, обойдусь. Отпечатки меча подскажут!

Отпустив владельца гостиницы, я сообщил ронинам, что иду искать лекаря. Дескать, чем быстрее передам ему чётки, тем лучше. Братья обрадовались:

— Давай, твоё милосердие, действуй! А мы пока сполоснёмся с дороги: служанки уже воду греют. Как закончишь, приходи на задний двор, тело, даже временное, надобно держать в чистоте!

— Я, богиня, не только насчёт офуро договорился: через час ужин подадут. С вином! Тебе — сливового разбавленного заказал. Оно совсем не хмельное: просто согревает. Так что не задерживайся и будь, пожалуйста, поосторожнее.

— Золотишком ты, босацу, конечно, знатно посветил. Ну да ладно... Слушай, если святоше скучно там или грустно, зови его в гости: вмиг повеселеет! Да не смотри ты так: пару чарок, не больше. И сразу — бдить! Хотя катаны наголо всё же перебор...

— Забыл, брат? Для монаха вино только по праздникам!

— Ну тогда не зови: нам больше достанется. Экая печаль! Главное, сам не исчезай: больно хорошо у тебя служится!

На том и расстались. Я вытащил из мешка котомку (авось, короб из-под меча что подскажет) и отправился на разведку…

***

Примечания:

[1] «Ищите, и обрящете, толцыте, и отверзется». Это изречение на церковнославянском языке из Святого Евангелия от Луки стало русской народной пословицей. В современном синодальном переводе фрагмент текста, откуда оно взято, выглядит так: «…просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам, ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят.»

[2] Масуга́та (яп., буквально «в форме коробки-ма́су») — изогнутые под прямым углом участки дорог на крупных станциях, помимо военных целей, мешали лазутчикам наблюдать за гостиницами для важных персон («хондзи́нами»), а также будили в душах путников суеверия: опасаясь скоплений на углах злых духов, люди проходили их быстро и вели себя смирно. Квадратные коробки-ма́су служили мерками сыпучих продуктов (риса, соли и т.п.) и выпускались в виде целой линейки изделий с установленными объёмами от 1 «го» (180 мл) до 1 «то» (18 л).

[3] Хо́си-и́и или карэ́-и́и (яп., буквально «сушёная еда») — известный ещё с VIII века способ заготовки впрок риса или проса путём его заливания водой и последующего высушивания. Лёгкие и компактные, мешочки с хо́си-и́и использовались воинами, моряками, монахами и путешественниками: для приготовления порцию достаточно было залить водой (на 10—20 минут горячей или на 40—60 холодной). Способ сохраняет свою актуальность и в наше время (хо́си-и́и в качестве резервной пищи запасают как в частных домохозяйствах, так и в промышленных масштабах).

[4] «Лягушка в колодце не знает, что такое океан» (И́-но у́ти-но кава́дзу тайка́й-о сира́дзу) — японская пословица, представляющая собой полуцитату из книги китайского философа и патриарха даосизма Чжуа́н-цзы (369–286 до н.э.).

[5] Па́юс — рыбий икряной мешок.

Глава 25. Первый блин комом

Вечер 5-го дня 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Гостиница «Речная».

Первым делом следовало искать мерцающие отпечатки, но с ними было не густо: кроме яркого следа, что висел в воздухе прямо у ворот, других пока что не наблюдалось…

Снаружи «Речная» выглядела огромным длинным домом в два яруса. Однако вскоре выяснилось, что гостевых комнат внизу всего три: они располагались в ряд, слева от главного прохода. Нам досталась средняя.

Пространство напротив занимало одно большое помещение, отделённое от гостевой половины. В глубине его виднелась подсвеченная двумя бумажными фонариками токонома: две полки, свиток с изображением цветущей сливы, под ним, видимо для наглядности, ветка той же сливы в глиняном кубке. У стены высились стопки подушек-дзабутонов. Похоже на зал для собраний. Сейчас он пустовал.

В гостинице царил полумрак, кое-где тускло освещаемый редкими фонарями или лампадами наподобие той, из которой лакомился маслом рыжий Тора. Мне эта полутьма была только на руку: я наконец-то мог снять надоевшие очки!

Из комнаты справа доносились звуки разговора: двое громко обсуждали цены на дрова. Беседуют на равных, голоса взрослые, степенные: на монаха с послушниками никак не похоже… Короб за спиной еле слышно подрагивал, но он вел себя точно так же ещё с перевала — то затихнет, то задрожит. Ощущение, впрочем, было на грани восприятия: думаю, посторонний бы ничего не заметил, даже взяв короб в руки…

У других соседей было тихо. "Загляни, не бойся! — шепнул внутренний голос. — Скажешь, что ошибся!" Пока я прикидывал, стоит ли, дверь комнаты чуть приоткрылась, и в образовавшейся щели возник чей-то глаз. Судя по тонким пальчикам на краю створки, явно женский. Глаз внимательно осмотрел меня с головы до ног, после чего дверь тихо закрылась.

Хотел отчитать глазастую соседку, но вовремя сообразил, что она мне сильно помогла.

Воодушевлённый успешным началом, я двинулся вглубь заведения. Сразу за гостевыми комнатами располагалось закрытое помещение, скорее всего, склад: на двери висел небольшой замок. Справа тянулась стена из перегородок-фусума, продолжение зала для собраний.

За складом обнаружился ещё один проход, узкий и заканчивающийся дверью, видимо, запасной выход. Дальше шла просторная поварня, где кипела работа. Пищу — не иначе, наш ужин — готовили двое: один, сидя за низким широким столом, резал какие-то овощи, другой склонился над приземистой печкой, что-то помешивая в большом котле. Бросились в глаза широкие спины: таких упитанных японцев не часто встретишь. Впрочем, неудивительно: всю жизнь при еде — вон какие бока наели! И загривки — крепкие, толстые… Хорошо устроились!

В иное время я бы непременно попросил показать печь: уж больно на русскую не похожа. Сейчас, однако, было не до того. Миновав ещё одно запертое на замок помещение, я дошёл, наконец, до конца главного прохода, где меня встретили сразу три двери!

Правая выходила на задний двор: приоткрыв её, я заметил сидящую на корточках служанку — та следила за огнём, разведённым под большой бочкой, полной воды.

Две другие вели, судя по надписям, в отхожее место, разделённое на две половины, мужскую и женскую — прямо передо мной оттуда выпорхнула вторая служанка.

Шустрая девица едва не сбила меня с ног, но тут же потупила взгляд и низко поклонилась. Вышло так, будто она и меня приглашает сходить по нужде. Таковой я вовсе не испытывал, но выход во двор теперь был заслонён, а просто развернуться и уйти мне показалось невежливым. Пришлось подчиниться…

Когда господин Тэссин водил нас по храму Хоундзи, он рассказывал, что дзэнские обители состоят из семи строений, почитаемых за главные.[1] Помнится, я удивился, услышав, что в трёх из них запрещено говорить вслух, но когда узнал, в каких именно, изумлению моему не было предела!

Ладно «дзэндо», это зал, где монахи упражняются, как душу из тела выпускать, да так, чтобы при этом самим не помереть: дело ответственное, тут не до болтовни. Понять, почему в парилке-ёкусицу нужно держать язык за зубами, было сложнее: в нашей бане даже без русских сплошной гул стоит! Как можно молча париться, когда душа поет? Ну да ладно, японские монахи, как я понял, таким образом плоть усмиряют, им по жизни терпеть предписано.

Последним же из «трёх молчаливых мест»[2], священник назвал …нужник! Так и сказал: в «тосу» предписывается рта не раскрывать, ибо «избавление тела от нечистот требует особого сосредоточения»! Дед, когда оправлялся, песенки напевал — ну да где торговля шёлком, а где Дзэн…

За дверью меня поджидали выстроившиеся в ряд деревянные гэта — по гостинице все ходили в носках, здесь же, как и при выходе во двор, следовало обуться — и длинный рукомойник в виде чуть скошенного вбок каменного жёлоба. Над ним на полке лежали деревянные ковшики (вот где можно ими разжиться, коли придётся милостыню просить!) вперемешку с мыльными мешочками, а на полу стояло ведро с водой.

Чуть дальше, друг напротив друга, тянулись в два ряда возвышения, в которых через равные промежутки были проделаны дыры: слева побольше, с корзинками, полными сушёных водорослей и ведёрками, чтобы место после себя ополоснуть[3], справа — поменьше, малую нужду справлять. В подобных отхожих местах я уже бывал, но до сих пор их как-то удавалось посещать в уединении. Здесь же сидели люди, целых двое, причём один из них, судя по обритой голове, был из служителей Будды…

В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Не вспомни я вовремя рассказ господина Тэссина, непременно поздоровался бы с монахом, и как знать — что бы он ответил? В лучшем случае промолчал, в худшем — принялся бы учить уму-разуму, привлекая ненужное внимание. В Окуноине я с таким любителем читать наставления уже сталкивался, еле отделался…

Повесив на стену котомку — хорошо, вовремя заметил торчащий гвоздь — я приподнял полы одежды, распустил повязку-фундоси, намотал её на руку, как полагается, и пристроился рядом с монахом…

К сожалению, высидеть ничего не удалось. Сосед молчал, целиком уйдя в себя: кажется, он даже не заметил моего появления. Разговаривать с ним я, понятно, не стал: зачем занятого человека беспокоить? А вот приглядывался внимательно, однако никак не мог понять, имеет ли этот монах отношение к похитителям. На старшего он, конечно, не тянул, но на послушника — вполне.

Возрастом чуть младше Годзаэмона, телом тощ, ростом мал — такой глубоких следов на земле не оставит. Стать подходящая, однако отметок от коромысла, к которому носилки-каго крепятся, не видно: нет на правом плече ни малейшей потёртости, одежда же давно не меняна. Почему на правом? На нём каго носят, правой рукой коромысло придерживая. В левой — палка для равновесия.

Куро с Дзюро на плечо особые подушечки надевали, и княжеские носильщики тоже — а у монахов-то таких нет!

Хотя… если они носилки купили (надо, кстати, поискать, где их оставили), может и про подушечки не забыли? Получается, это и не примета вовсе? Рано я себя хвалить собрался, надо какую другую зацепку искать!

Вскоре мы остались вдвоём. Сидеть впустую было невмоготу, и я уже начал скучать, но, к счастью, монах встрепенулся и, закончив, направился к рукомойнику. Кое-как надев повязку, я кинулся следом…

Удача не заставила себя ждать: выяснилось, что перегородка-фусума напротив нужника служила дверью! Отодвинув её, монах двинулся дальше. Я немного выждал и крадучись последовал за ним.

Осторожность была излишней: первое, что я увидел, оказавшись за дверью, было зрелище тощих ног, быстро поднимавшихся по широкой лестнице. Она, оказывается, находилась в самой глубине гостиницы, сразу за залом для собраний, а вела к ней обычная в японских усадьбах энгава[4]. Её изучим потом, а сейчас нужно проверить что там наверху и узнать, где остановился этот монах…

***

Навстречу спускалась давешняя служанка с пустым подносом в руках. Опустив глаза, она хотела прошмыгнуть мимо, но не успела:

— Скажи-ка, сестрица, в какой комнате живёт постоялец, что только что прошёл?

— Простите, господин, — девица попыталась вытянуть рукав кимоно из моей руки, — но я не знаю…

Сговорились они, что ли? Хозяин ничего толком объяснить не может, и эта туда же!

— Что значит «не знаю»? Ты вообще чем здесь занимаешься?

— Разношу чай, господин! Пожалуйста, не гневайтесь: я работаю в вечернюю смену, час как заступила…

Да чтоб тебя! И как мне теперь быть?

— Кто-то внизу чётки обронил, не иначе, этот монах…

— Не скажите: чётки и паломники носят. Знаете, что? Давайте их мне! А я объявление напишу и на видном месте повешу — сразу хозяин отыщется!

Ага, сейчас! Совет служанки, вполне здравый, мне никак не годился:

— Хорошо, сестрица, так и сделаем. Только я их лучше вашему хозяину отдам: больно вещица ценная… — я отпустил рукав.

— Как скажете, господин! У меня и без того забот полно!

Почувствовав свободу, служанка побежала дальше, но в самом низу вдруг остановилась и крикнула из-под лестницы:

— В одзасики[5] сейчас священник народ собирает, будет про муки адские рассказывать! Может, это его чётки? Сами говорите, вещь дорогая, а он явно не из простых. Точно не скажу, но вроде как чего-то там настоятель! — протараторила девица и понеслась по своим делам.

— Благодарю! — крикнул я вдогонку. И добавил, уже тише: — Кажется, он-то мне и нужен…

«Не из простых». «Настоятель». Значит, не молод. А если ещё и хромает… Надо будет взглянуть, что это за знаток адских мук такой. Но прежде…

Миновав последние ступени, я очутился посреди длинного прохода. Тусклый свет лампад, стоявших на маленьких полочках, позволял разглядеть дощечки на дверях, но нужных мне мерцающих следов не наблюдалось.

Впрочем, нет: один я всё же обнаружил, хоть и случайно. Он притаился за перилами, у самого пола: кто-то из похитителей, видимо, ставил здесь котомку с мечом. Ждал, пока товарищи найдут нужную комнату?Которую из девяти? Ровно столько дощечек глядело на меня с разных сторон — поди, угадай!

Я прошёлся вдоль закрытых дверей, разглядывая надписи: на корабле хотя бы имена гостей писали, а здесь — названия деревьев, прямо как у нас во дворце! Вон, даже «Ивушка» имеется… Эх, дорого б я дал, кабы всё это происходило в Кофу!

«Кабы да кабы…» Из-за некоторых дверей доносились приглушённые голоса, однако кто и что говорит, было не разобрать. Старинный короб за плечом молчал. Внизу дрожал, а тут притих, словно растерявшись… Близок локоть, да не укусишь!

Я вздохнул и закрыл глаза, пытаясь представить себе похищенный меч. Однако бабушкина наука не работала: мешал сосредоточиться разнобой тихих голосов.

Вскоре от этой затеи пришлось и вовсе отказаться: почти одновременно открылись две дальние двери, и проход начал заполняться людьми. Восемь… Десять… Двенадцать человек! Как они вообще там поместились?

С виду то ли богатые крестьяне, то ли торговцы средней руки. При деньгах — и в такой тесноте? Ну хоть ни одной бритой головы — и то хлеб! Остаётся семь комнат. И ещё одна внизу. Немало…

На меня никто не обращал внимания. Никакого почтения к самураю: один даже плечом задел, правда, тут же попросил прощения. Но ведь даже не поклонился, грубиян!

Сэнсэй говорил, если простолюдин тебя толкнёт, нечестивца непременно надо призвать к ответу: руку на меч — и отругать построже. Не извинится — рубить, не мешкая! Не насмерть, конечно, лучше по предплечью, вполсилы и вскользь, дабы не отрубить, но и чтоб порез долго заживал. Так сказать, «на память»: мертвые с калеками стране не нужны, но и собственную честь терять не след, потому как мы — воины.

Хорошо, что обошлось: ни с того ни с сего хватить человека клинком я бы не смог…

Галдящая толпа спустилась вниз. Не иначе, пошли проповедь слушать. Двое, однако, встали посреди лестницы, продолжая что-то обсуждать. И эти о ценах! Ну, растут они — и что? Поговорить больше не о чем? Вниз идите: вам там про вечные муки расскажут!

Но нет: парочка никуда не торопилась. А времени у меня было в обрез: надо и на адского проповедника взглянуть, и успеть помыться с дороги, и к ужину успеть…

Я ещё раз прошёлся вдоль закрытых комнат, пытаясь мысленно заглянуть внутрь, однако и в этот раз ничего не вышло. Короб по-прежнему молчал. Что же с ним такое?

И всё же удача не желала меня оставлять. Дойдя до крайних дверей, откуда только что вышли те самые то ли торговцы, то ли крестьяне, я заметил, что одна закрыта не до конца. Воровато оглянувшись, я осторожно потянул створку вбок…

Мне нужно было убедиться, что комнаты не запираются изнутри: в нашей я не заметил на дверях ничего, похожего на засов.

Так и есть: всё, что могут здешние гости, это поплотнее задвинуть на ночь створки, а значит, и открыть их не составит никакого труда! Это уже кое-что, осталось главное — выяснить, где всё-таки остановилась проклятая троица и не спутать её с другими монахами: тот, что из нужника, похоже, из другой братии…

Воспрянув духом, я спустился по лестнице, попутно узнав, что налоги в этом году «неподъёмны» и от мытарей «вовсе жизни не стало». Дед, помнится, сборщиков налогов клял на чём свет стоит и радовался, что на Камчатке их нет[6], как, впрочем, и денег. А вот цены есть, но при этом они не растут. Когда дед у нас появился, за каменный топор просили три взрослых нерпы. И за без малого тридцать лет эта цена не изменилась!

***

На сей раз я решил обойти гостиницу с другой стороны, по наружному проходу-энгаве. Он оказался длинным — ровно восемьдесят восемь шагов, удачное число[7] — и вёл прямо ко входу. Вернее, к отдельной комнате, где встречают гостей. По левую руку тянулась сплошная стена из красиво обрезанных высоких кустов, усеянных пышными багровыми цветами. По правую — ряд одинаковых бумажных решёток-сёдзи. Одна из них была приоткрыта, и из широкой щели доносился чей-то размеренный громкий голос.

— Лишь возрождение в Чистой Земле навсегда избавит человека как от перерождений в юдоли скорби, так и от ещё более ужасной участи, что готовит ему преисподняя…

Попытка подглядеть в щель ничего не дала: за спинами сидящих людей говорящего было не разглядеть. Я ускорил шаг.

В самом конце прохода, у большого фонаря на высокой ножке, показался один из парней, которые выгоняли пьянчужек, освобождая нам комнату. Заметив меня, он недобро зыркнул исподлобья, повернулся спиной и сделал вид, что проверяет фонарь.

Ну и славно: общаться с наглецом у меня не было никакого желания!

Проскочив мимо, я повернул за угол и едва не налетел на второго молодца. Этот стоял перед открытой кладовкой и переставлял вещи постояльцев — ими были забиты все полки. Нам тоже предлагали такую услугу «для наилучшего сохранения имущества», предупредив, что за пропажу из комнат гостиница не отвечает. Ронины наотрез отказались. Теперь понятно, почему: не удивлюсь, если эти двое по ночам в чужих мешках копаются! С таких станется…

***

— …а между алмазными горами лежит долина, укрытая тучами. Тучами чёрными, подземным пламенем просмоленными! — изрёк пожилой священник, сидевший за низким столиком. Обвёл собравшихся пристальным взглядом и продолжил:

— В четырёх концах той долины — четверо ворот во владения Эмма-Дай-О[8], которые есть по сути одна огромная тюрьма!

Собравшиеся внимали молча. Стопки дзабутонов, прежде стоявшие в углу, исчезли: теперь на них сидели люди, душ двадцать, не меньше. Подушек хватило не всем: несколько человек устроились прямо на полу. Стоять перед говорящим было неприлично, и я последовал примеру остальных, присев у ближней стены рядом со входом — отсюда мне было видно краешек прихожей, одну из двух гэта-бако, полок для обуви, и, самое главное, щель в приоткрытой перегородке-сёдзи напротив. Если кто пойдёт по внешнему проходу, сразу замечу!

— Для тех, кто туда попал, Эмма отныне единственный царь и бог, — старик развернул перед собой какой-то свиток, — однако в первую очередь он — судия, суровый и беспристрастный!

Первый блин вышел комом, но, может, сейчас мне повезёт? Я внимательно разглядывал проповедника, пытаясь понять, принадлежит ли он к троице похитителей. По возрасту и чину вполне подходит. Опять же грузный, значит, ходит тяжело. Но единственной известной мне приметой была больная ступня, именно из-за неё послушникам пришлось тащить старшего на носилках. Говорящий, однако, ничем этого не выказывал: сидел, скрестив ноги, согнутые в коленях, и пока ещё ни разу к ним не притронулся. Да и ступней почти не видно — обут вроде бы в белые носки, но под одним из них вполне может скрываться и повязка. Оставалось только ждать, наблюдать и слушать…

***

Примечания:

[1] Типовой дзэн-буддистский храмовый комплекс включает в себя главные ворота Саммо́н («Врата Трёх Освобождений») и шесть отдельных зданий: буцудэ́н («Зал Будды»), дзэндо́ (или со-до) («Зал Медитации»), хатто́ («Зал Закона [Дхармы]»), общежитие-куи́н, баня-ёкуси́цу и уборная-то́су. Этот принцип семичастной структуры, известный как «ситидо́-гара́н» («обитель из семи строений»), характерен для буддийской архитектуры в целом, хотя состав и названия сооружений могут отличаться в зависимости от определённого направления и эпохи. Так, старейшие школы Синго́н и Тэнда́й включали в «ситидо́-гара́н» главный зал, зал для проповедей, пагоду, колокольню, хранилище сутр, монашеское общежитие и трапезную.

[2] Саммокудо́ (яп. «три молчаливых места») — так дзэнские монахи называют зал для медитаций, баню и уборную.

[3] В средневековой Японии в качестве туалетной использовалась и рисовая бумага-васи, однако обходились и пучками сушёных водорослей, и бамбуковыми дощечками. Отхожее место ополаскивали водой.

[4] Энга́ва — открытая галерея или длинная веранда, как правило, без поручней, устроенная иногда с одной, но чаще с двух или даже трёх сторон традиционного японского дома (также буддийского храма). Представляет собой открытый дощатый настил на опорах, примыкающий непосредственно к дому. Раздвижные внешние перегородки-сё́дзи позволяют выходить на энга́ву из различных помещений. Так как такие галереи считаются частью внутреннего пространства, по ним передвигаются без обуви.

[5] Одза́сики, дза́сики (яп.) — в широком смысле гостиная. В описываемый период так называли большие комнаты, целиком выложенные матами-тата́ми.

[6] Племени Сабуро ещё только предстоит узнать, что такое «ясак».

[7] Число 8 считается самым счастливым: оно созвучно понятиям «развитие» и «богатство», а в буддизме символизирует Будду Ша́кьямуни (Гаута́му).

[8] Э́мма-Дай-О́ (яп., «Великий Царь Эмма») — правитель подземного царства, судящий умерших по их земным поступкам. В Индии это Я́ма-Раджа́, в Китае — Яньло́-Ван.

Глава 26. Адовы бездны

Вечер 5-го дня 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Там же.

— Тех, кто при жизни ничем себя не запятнал, Эмма-Дай-О отправляет на новое перерождение: чем праведнее жил человек, тем лучшая судьба ему уготована. Это известно каждому. С теми же, кто грешил, всё обстоит сложнее, ибо нет наказания без вины, однако вина у всех разная, а стало быть, отличаются и наказания. Для того держит царь Эмма на службе демонов с бесами: это, помимо известных Годзу с Мэдзу, целое сонмище палачей с тюремщиками. Если Годзу с Мэдзу[1] встречают умерших и сопровождают их на суд владыки подземного царства, то у прочих работа иная: терзать и не пущать, причём последнее едва ли не главное. Преступник должен мучиться именно там, где ему предписано, но от боли и ужаса всяк норовит сбежать и где-нибудь укрыться. Сие лишь нарушает установленный порядок, а с этим в подземном царстве строго, ибо каждому наказуемому определена лишь одна мера…

Старик испытующе оглядел притихших слушателей и провозгласил:

— Главных адов, именуемых также нараку[2], шестнадцать. Восемь огненных, эти висят в бездне друг над другом, а вокруг каждого из них ещё по одному, ледяному. Повсюду грязь и кровь, и чем глубже ад, тем он ужаснее! Обычно спрашивают, откуда сие известно…

— Вот-вот, кисоо-сама[3], откуда? — неожиданно подала голос худенькая старушка. Женщин в зале было немного, по виду все паломницы, и сидели они отдельно от мужчин. Задав вопрос, старушка озорно покосилась на своих озадаченных товарок и склонилась в глубоком поклоне.

Проповедник вовсе не разгневался, а наоборот, благосклонно кивнул. Кажется, именно этого он и ждал.

— Не кто иной, как преподобный Гэнсин, почитаемый ныне под именем Эсин Содзу[4], открыл нам глаза на то, что ожидает нерадивых в адовых безднах. Для маловеров… Есть здесь маловеры? — старик обвёл зал пристальным взглядом, — для маловеров уточню: знания сии были разрознены, Гэнсин собирал их по крохам из древних рукописей, а затем упорядочил, написав «Одзёёсю»[5], главный труд своей жизни. Достаточно сказать, что эту книгу высоко ценил сам святой Гэнку, Великий Учитель, Озарённый Совершенным Светом, более известный под скромным именем Хонэн[6]!

— Благодарствую, кисоо-сама! — только что дерзкий, голос старушки сделался само благоговение. Соседки наградили её восхищёнными взглядами, а проповедник уже обращался к залу:

— Если у кого-либо возникнут вопросы, прошу: задавайте их безо всякого стеснения! Чем больше вы получите ответов, тем чаще будете задумываться над последствиями своих поступков. Итак, продолжу: иногда то, что кажется нам совсем незначительным, способно, накопившись, столкнуть человека в глубины ада…

— Приведите, пожалуйста, примеры! — раздалось где-то в самой гуще собравшихся. — Такие, чтоб из жизни…

— С удовольствием, хотя ничего приятного вы не услышите! — охотно откликнулся священник. — Мало кто знает, что помимо упомянутых преподобным Гэнсином шестнадцати главных адов, существует множество меньших. Сколько их, точно неизвестно: говорят и о ста двадцати восьми, и о бо́льших числах. Почему так много? На каждый проступок свой малый ад, отдельный: царь Эмма любит, чтобы порядок был во всём. Но пусть не обманывает вас слово «малые» — для грешников муки в них ничем не легче мук в адах основных…

— Вот я из Нагано, владею там винной лавкой. — продолжил прежний голос. — Сейчас возвращаюсь из паломничества. В Будду Амиду верую, повторять молитву не забываю. Живу вроде бы достойно, но, сами понимаете, всякое бывает. Скажите, чего лично мне избегать, чтоб уж наверняка в Чистую Землю угодить?

— А я мореход из Ниигаты! — громко сообщил крепкий нестарый ещё мужчина, сидевший совсем рядом. — В позапрошлом месяце мы попали в бурю, сами чудом уцелели, но кораблику досталось. Пока его чинят, я тоже решил сходить в Дзингу, поклониться богам: ведь за что-то же они меня наказали? Подскажите, что там в аду для плохих моряков?

До сих пор я слушал вполуха, больше следил за входом да приглядывался к тем, кто в зале. Вопрос морехода заставил вспомнить о покойном деде. Непонятно, правда, как всё это сочетается с шестью монетами и рекой Сандзу[7]. Или переправа через неё лишь начало? А что тогда дальше? Для кого-то новая жизнь, а для кого-то — адские муки? Прямо головоломка какая-то выходит. У наших, к примеру, всё просто: в подземном мире то же, что и тут, только наоборот — кто здесь беден, там богат, кто здесь сыт, там голоден и так далее. С русскими сложнее: для них геенна огненная, кромешная тьма и скрежет зубовный — не пустые слова. Японцев вообще не понять: для господина Тэссина ад существует только у человека в душе, а этот старик утверждает совсем обратное.[8] И кто же прав? Ох и верно говорил отец: во многой мудрости много печали! И всё же надо послушать…

— Начну с вопроса о моряках, ибо про торговцев вином будет сказано особо! — объявил проповедник, и я навострил уши.

Дзюмухэнкусё[9]. Непонятное слово было повторено дважды, после чего разъяснено. Получилось что-то вроде «Моря страданий без конца и без краю». Ну и названьице! А между тем выходило, что именно туда попадают те, кого Тамаси наверняка назвал бы подлейшими из капитанов. Оказывается, бывают среди них настоящие мошенники: обещая владельцу доставить груз в целости, тайком договариваются с морскими разбойниками, отвозят тем товар, получают свою долю, а купца извещают, что стали-де жертвой нападения! В царстве Эммы таким хитрецам вырывают их лживые языки. Раскалёнными щипцами. После чего язык отрастает вновь, и всё начинается сначала!

По залу пронёсся изумлённый гул. Задавший вопрос взволнованно провёл мозолистой рукой по своим коротко остриженным волосам, однако продолжения не последовало. Приунывший было мореход низко поклонился священнику, и до меня донёсся еле слышный вздох облегчения.

Вежливо кивнув в ответ, старик перешёл к рассказу о том, что ожидает в посмертии нечистых на руку виноторговцев:

— В первую очередь стоит упомянуть тех, кто обманывает покупателей, разбавляя вино водой. Уловка эта настолько распространена, что давно никого не удивляет. Не стоит, однако, думать, что сей проступок не наказуем: для тех, кто занимается подобными вещами, отведено особое место, называемое Камацутюсё[10]. Там грешника заживо, если можно так выразиться, поедают бесчисленные насекомые, выползающие из его тела. Сами они при этом горят, но не сгорают. И это ещё не всё: несчастного одновременно мучают четыреста четыре смертельных недуга!

— Четыреста четыре! — ахнул кто-то, и зловещее число[11] эхом отдалось в десятке голосов. — Четыреста четыре!

Рядом со мной возникла давешняя девица с подносом — на этот раз он был уставлен дымящимися чашками.

— Уважаемые гости! — обратилась она, улучив мгновение, когда проповедник решил промочить горло из фляжки, что принес с собой. — Пожалуйста, угощайтесь! Чай за счёт заведения!

Пройдя чуть дальше, служанка поставила поднос на татами и принялась раздавать напиток. Со всех сторон к ней потянулись руки, слышались слова благодарности. Под шумок старик сделал ещё пару внушительных глотков, громко крякнул и продолжил:

— Думаю, все вы согласитесь, что разбавленное вино уже не вино! Но ведь есть ещё и те, кто даже его недоливают — это у нас, уважаемые, сплошь и рядом. Таких негодяев здоровенный бес суёт головой в огонь, а затем не спеша разрывает надвое! И так много раз — голова и тело, как вы понимаете, вновь отрастают — до тех пор, пока не искупят всё, что натворили…

— Значит, можно и искупить? — раздался неуверенный голос. Это был тот самый лавочник из Нагано. — А потом что?

— Разумеется, новое перерождение, скорее всего животным. Ну а как иначе? — явно довольный произведенным впечатлением, проповедник вновь отхлебнул из фляги. Глаза его заблестели, хотя, может мне это только показалось. — У нас ведь не как у этих, «южных варваров». У нас все вину искупают, даже святотатцы. Будда милостив, надо только потерпеть…

Ещё один глоток. Нет, не померещилось: во фляге явно не вода. Вон отчего виноторговцам столько внимания! И снова лавочник, уже поувереннее:

— И долго ли терпеть?

— По-разному. За недолив — недолго. — священник сделал ещё глоток и улыбнулся доброй, отеческой улыбкой. — Представьте себе мешок зерна, самый обычный. Одно зёрнышко в нём равно ста годам. Вот сколько в мешке зерна, столько и терпеть!

В зале повисла тишина. Спустя мгновение пространство наполнилось тихим гулом: люди вразнобой повторяли услышанное, силились сосчитать, сколько же это будет, охали, спорили, ужасались. А потом на проповедника посыпался град вопросов.

Меньше чем за четверть часа я узнал, что клеветников в аду пожирает лев с огненными клыками, продавцов поддельных лекарств клюёт ворон с алмазным клювом (вот бы нашему Кутке такой!), тех, кто дерётся с родными или лжёт им, демоны режут ножницами на мелкие кусочки, кои тут же скармливают самому нечестивцу.

Недоплачивающих своим работникам рубят на части топором до тех пор, пока не останется одна голова: она должна видеть, как куски её бывшего тела тщательно взвешивают на весах, а затем скармливают адским псам.

Тем, кто обманом пролез на тёплое местечко, демоны протыкают тело во многих местах, куда садят колючую траву. Трава растёт быстрее, чем капает вода, заполняет собой раны, после чего палачи выдёргивают её пучками, как морковь из грядки…

У растлителей детей изо рта течёт струя расплавленной меди и тут же устремляется к их ягодицам, замыкая круг всепожирающей похоти.

Мужеложцев искушают вожделенные образы, но стоит только слиться с ними в объятиях, как те образы вспыхивают, и обуреваемый греховными помыслами медленно сгорает в огне своей страсти.

Пристрастившимся к дурману адские птицы выклёвывают глаза в то время как бесы охаживают грешника железными палицами…

Отвечая на каверзный вопрос, есть ли в аду управа на сильных мира сего, старик не моргнув глазом сообщил следующее:

Чиновников, злоупотребляющих своим положением, изнутри выедают брызжущие кислотой змеи.

Всякого начальника, кто предвзят к подчинённым и осуждает последних без вины, в аду ждут одиннадцать огней: пламя будет медленно жарить его с десяти сторон, а также вырываться изо рта, обжигая самодуру язык…

После того, как у проповедника опустела фляга, он окончательно вошёл в раж. Теперь досталось не кому-нибудь, а самим князьям-даймё!

Услышав это слово, порядком возбуждённый зал мгновенно притих. В наступившей тишине слова старика звучали так веско, что у меня мороз прошёл по коже:

— Для тех, кто по пустой прихоти своей увеличивает народное бремя, уготовано особое место! Правитель, лгущий, что налогов не хватает и повышающий их сверх всякой меры, будет, невзирая на прочие заслуги, связан верёвкой, пропитанной жгучим ядом, подвешен вверх ногами, после чего слетятся на него адские птицы и начнут клевать, не ведая ни жалости, ни отдыха. Без малого вечность будет пить он собственную кровь, пока, наконец, не истечёт его срок!

Замерший было зал буквально пришёл в восторг. Все загалдели, повскакивали с мест, а один древний дед высунул язык и закрутился на месте, хлопая себя по бокам. Не иначе, изображал те самые «одиннадцать огней». Какой-то юный озорник из паломников прошёлся на руках перед кучкой женщин, дёргая в воздухе ногами, и делая вид, что захлёбывается. Старушке, что спрашивала, откуда известно количество адских пространств, от такого зрелища сделалось дурно: прижимая руку ко рту, она промчалась — куда только годы подевались! — к выходу из гостиницы.

— Господин, ваш чай! — прозвенел над ухом девичий голосок.

Служанка, усевшись передо мной на колени, протягивала поднос с одинокой чашкой уже остывшего чая. Нежный, чуть горьковатый запах, исходивший то ли от волос девицы, то ли от её кимоно, обволакивал и успокаивал, а вот содержимое чашки пахло не так приятно, но очень знакомо… Я повёл носом: ошибки быть не могло, точно так же благоухал напиток из бутыли Сакона!

— Тише, тише! Успокойтесь, уважаемые! — повысив голос, проповедник призывал людей к порядку. — Ещё пару слов о тех, кто пользуется доверчивостью странников! Таких же путников, как каждый из вас…

— Господин, угощайтесь! — девица была настойчива.

— Благодарю, не хочется! — даже если бы меня мучила жажда, пить «болотную водицу» я стал бы в последнюю очередь…

— Каждого, кто хоть раз ограбил путника, ждёт в аду дождь из раскаленных камней. Побивая преступников, он смывает их в реку из огненной лавы. Тех немногих, кто сумеет выбраться на другой берег, давит огромный слон!

— Ну пожалуйста, господин! — взмолилась служанка. Склонив голову, она подняла поднос повыше. Рукава распахнулись и обнажили тонкие запястья. Нежный запах неизвестных благовоний усилился. — Последняя чашка, для вас ведь несла…

— А кто смешивает питьё с зельем и угощает путников, тех бесы привязывают к крутящемуся железному колесу и стреляют по ним из лука, — проповедник сопроводил эти слова соответствующими движениями, — огненными стрелами!

— Ладно, уговорила! — я повернулся к девице, но её уже и след простыл. Не дождалась, бедняжка…

— Приглашаю всех взглянуть воочию на те адские муки, о которых вы услышали! — донеслось до меня. Священнику пришлось едва не перекрикивать в конец возбуждённых людей. — Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать!

Зал, только что похожий на бурлящий котел, замолчал будто по мановению руки. Как это у них так дружно получается? Оба шутника, старый и малый, быстро вернулись на свои места и тоже притихли. Все, однако, остались сидеть. Глаза людей светились любопытством, многие вытягивали шеи, пытаясь издали разглядеть свиток, лежащий перед стариком, но подходить ближе никто не спешил.

Боятся, что ночью дурное приснится? Что же там такое нарисовано? Неужто картинки могут быть страшнее собственного воображения? Пожалуй, надо подать пример: где ещё подобное увидишь?

Я встал и подошёл к священнику. Тот удовлетворённо кивнул и бережно расправил края свитка. А бумага-то древняя: от времени края крошатся![12]

— Только, пожалуйста, не трогайте руками… — попросил старик, не сводя глаз с моего лица, но мне уже было не до осторожности…

Страсти-то какие, прости, Господи! Художник постарался на славу: два великана, один с конской, другой с бычьей головой, гонят перед собой голых людей… На следующей картинке несчастных топили в огненной реке. Рогатые палачи, страшные даже на бумаге, сталкивали людей в пламя копьями, били по головам палками. В стороне за происходящим наблюдали два грозных существа. Тот, кто рисовал всё это, постарался изобразить их ужасными демонами огромного роста, но мне они кого-то напоминали. Спустя мгновение мозг пронзила страшная догадка: на картинке были изображены те, кого я сегодня видел на дороге! Рыжие волосы и красная кожа у одного, седая копна на голове второго. У этого великана тело было синего цвета, а в руке он сжимал шипастую палицу! Звериные шкуры на плечах, и у каждого на лбу короткий рог! Это были несомненно они — невидимая обычному взору пара, принятая мной за дикарей! Не хватало лишь белого коня…

— Кто это? — тихо спросил я. — Вот эти двое…

— Демоны-о́ни, главные среди бесов. Подручные царя Эммы… — последовал ответ.

— А что… — в горле мгновенно пересохло, слова давались с трудом, — что они делают?

— Надзирают... Говорят, время от времени эта пара появляется в нашем мире. Для чего — никто не знает, но вскоре происходит нечто ужасное.

— Вскоре по людским меркам или… по тем зёрнышкам, что в сто лет каждое?

— По людским, господин самурай, по людским. Я бы с удовольствием побеседовал с вами, но сейчас не могу. Извините…

Старик многозначительно посмотрел мне за спину. Ого, сзади-то уже целая очередь выстроилась!

А вскоре я понял, что старый монах не имеет никакого отношения к похитителям меча. Уступая место заждавшейся толпе, он привстал из-за столика и пересел на угол — так, чтобы не мешать людям разглядывать свиток. Священник сделал это без видимых усилий, даже не поморщившись: его ноги оказались совершенно здоровы...

***

Больше делать в зале было нечего, и я решил выйти во двор поглядеть, где троица пристроила каго. Может, хоть носилки что-то подскажут?

Искомый предмет обнаружился под навесом сбоку от дома, там, где располагалась коновязь. Рассчитанная не меньше чем на десяток лошадей, сейчас она пустовала, так что пегому с рыжим никто не мешал. Оба недомерка мирно дремали, вволю наевшись свежего сена: перед каждым стояло по большой корзине, причём остатков должно было хватить и на утро. С водой всё также было в порядке: рядом виднелись почти полные вёдра…

В том, что носилки принадлежат похитителям, не было никакого сомнения: входная занавеска, закинутая на такую же плетёную крышу, открывала взору сиденье в виде двух набитых травой мешков, а прямо между ними мерцал до боли знакомый изогнутый отпечаток.

В воздухе раздался шелест крыльев, и на моем правом плече угнездился Капитан. Соскучился, приятель?

— Осёл! Штурбод[13]! — попугай легонько клюнул меня в шею. Есть, что ли, хочет?

— Прости, брат, не купили семечек… Я тебе с ужина чего-нибудь принесу, договорились?

Вместо ответа Капитан всплеснул крыльями и снова клюнул меня, на сей раз угодив в щёку!

— Штурбод, идиот!

Таких слов я не знал. Вроде как по-голландски, на "штурман" похоже, но всё одно непонятно...

"Влево погляди!" — пронеслось в голове. Это что же — птичьи мысли? Или моё воображение?

Уточнить не удалось: недовольно что-то проскрипев, попугай взмыл вверх. Проводив его взглядом, я на всякий случай посмотрел налево, в сторону крыльца. Вроде ничего необычного…

Тяжко вздохнув, я поплёлся обратно. Меня обуревала злость: ничего нового узнать не удалось, а ведь прошёл почти час! Проповедь об адских муках была, конечно, любопытна, а короткий рассказ о красном и синем демонах в чём-то познавателен, но сейчас всё это не имело никакого значения: время к ночи, а я так и не разведал, где её проведут похитители. Куда, чёрт побери, они попрятались?

И всё же боги не оставили мою едва не впавшую в грех уныния душу! Оказалось, что Капитан клевался не зря: только что у входа в гостиницу было пусто, а сейчас там кто-то стоял, и в свете фонаря блестела бритая наголо макушка! Я напрягся, словно пёс, учуявший добычу. Человек сунул свёрток, что держал в руках, подмышку и вошёл внутрь. Боясь дышать, чтобы не спугнуть удачу, я последовал за ним…

Пока монах разувался (как и везде, здесь следовало оставлять обувь на татаки[14], полоске плотно утоптанной земли сразу за входом), я присел на другом конце широкого крыльца, стараясь получше разглядеть вошедшего.

Так и есть! Вытертое пятно на его правом плече — я всё-таки не ошибся насчёт подушечек — говорило само за себя. Более того, монах был молод и строен, совсем ещё юноша, а на свёртке, который он принёс, виднелась надпись «кусурия»[15]! Значит, старший посылал за мазью. Или за припарками — неважно. Я нашёл тех, кого искал! Теперь дело оставалось за малым.

Выходя во двор, я воспользовался обувью в виде деревянных гэта, по здешнему обычаю выставленной в прихожей. Очень удобно, как и халаты-юката, которые здесь выдавали всем гостям!

Так что монах ещё возился с верёвками на своих лаптях, а я уже шёл к лестнице, ведущей наверх: на то, чтобы скинуть деревянную обувку много времени не потребовалось.

К моему удивлению, проповедь ещё не закончилась: перегородка-сёдзи была теперь отодвинута наполовину — видно, в зале сильно надышали — и до меня донеслось:

— … ордой железных муравьев. Железные собаки кусают грешника за ноги, орел клювом пронзает череп и выпивает мозг…

Очень хотелось узнать, кому же так не свезло, но приходилось спешить: ещё немного, и я узнаю, где таится заветный меч!

…Опередив монаха, я занял место у крайней комнаты, откуда намедни вывалила толпа тех самых то ли крестьян, то ли торговцев. Отсюда был виден весь проход, и когда впереди возник бритоголовый юнец, я медленно, будто прогуливаясь, двинулся ему навстречу. Расчёт оказался верным: послушник равнодушно покосился в мою сторону и быстро вошёл в одну из средних комнат.

Я тут же прибавил шаг и за считанные мгновения, пока задвигалась дверь, успел заметить пожилого мужчину, лежащего на постели в глубине комнаты. Бросилась в глаза плотная повязка на его колене…

Котомка за спиной дёрнулась с такой силой, что я едва не вскрикнул. Впрочем, старинный короб тут же успокоился, словно согласился подождать ещё. Потерпи, родимый, недолго тебе осталось пустовать! Твой хозяин вернётся сегодня ночью…

Мысленно вознеся хвалу богам, Капитану, гостиничной обуви, а заодно и халатам, я едва не кубарем скатился по лестнице вниз и выскочил на задний двор.

Всё складывалось как нельзя лучше: над бочкой ещё клубился лёгкий пар, рядом одевался разрумянившийся Укон, а впереди ждал хоть и поздний, но самый настоящий ужин!

— Прости, Лучезарная, мы тебя честно ждали, — шепнул мне ронин, — но, как видишь, не дождались… Ты долго не сиди: там такие яства приготовлены, что и святой не устоит, а уж мы с братом тем более. Так что поспешай, но, как говорится, не торопясь!

***

О, это было ни с чем не сравнимое наслаждение! Погрузившись по самые уши в горячую воду, я млел от удовольствия. Священник Тэссин был прав: вот он, маленький рай, здесь и сейчас! Не столько в этой чудесной бочке, сколько в моей мятущейся душе. Там, где ещё недавно царил ад. Для того, чтобы это понять, всего-то и нужно было повстречаться со смертью и не струсить, сносить три пары лаптей, пересечь горы и реки, но не отступиться от задуманного…

***

Примечания:

[1] Го́дзу и Мэ́дзу (яп. «Бычья Голова» и «Лошадиная Морда») — знаменитые подручные царя Эммы, демоны с человеческими телами и головами указанных животных.

[2] Для традиции Китая и Японии характерно слияние двух представлений об аде, фольклорного Подземного Царства (кит. Дию́й, яп. Дзиго́ку) и буддистского мира адских существ-нара́ков (санскр. Нарака, кит. Нало́дзя, яп. Нара́ку), куда попадают в результате совокупности причинно-следственных событий прошлых жизней в виде накопленной негативной кармы. В отличие от христианского и мусульманского ада, муки здесь не вечны: после того, как негативная карма исчерпывается, души вновь перерождаются в более высоких мирах животных или людей.

[3] Кисо́о-сама́ (яп., буквально «господин благородный монах») — форма обращения к духовному лицу, примерно аналогичная обращению «Ваше преподобие».

[4] Гэнси́н (Эси́н Со́дзу) (942—1017) — японский религиозный деятель, влиятельный философ, монах школы Тэнда́й. Один из первых популяризаторов учения о Чистой Земле.

[5] «Одзёё́сю» (яп. «Основы возрождения в Чистой Земле») — трактат, составленный Гэнсином в 985 году на основе старинных китайских текстов и некоторых сутр. Трёхтомный труд представляет собой всесторонний анализ буддийских практик, связанных с перерождением в Чистой Земле будды Амиды. Также известен описаниями страданий в мире адских существ. Трактат оказал большое влияние как на буддийскую философскую мысль, так и на японскую культуру.

[6] Хонэ́н (посмертное имя Гэ́нку) (1133 — 1212) — японский религиозный деятель, основатель Дзёдо́-сю (Школы Чистой Земли). Впервые обратился к амидаизму под влиянием, среди прочего, «Одзёёсю» Гэнсина.

[7] Са́ндзу (яп. «Три распутья») — река, отделяющая согласно японским поверьям, мир живых от царства мёртвых. За переправу через неё взимается плата в шесть монет-мо́нов. Подробнее об этом написано в первой части.

[8] Противоречия здесь нет. Священник Тэссин, с которым Сабуро встречался раньше — дзэн-буддист, а читающий лекцию в гостинице — амидаист, адепт Школы Чистой Земли. Взгляды на многие вопросы в дзэн-буддизме сильно отличаются от догматов как традиционного буддизма, так и амидаизма.

[9] Дзюмухэнкусё́ (яп. «Место безбрежных страданий») — один из малых адов, согласно буддистской традиции находящийся в пятом «огненном» аду-нараке (т.н. «Ад Великих Воплей»).

[10] Кама́цутюсё́ (яп. «Место огненных насекомых») — один из малых адов, находящийся в четвёртом «огненном» аду-нараке (т.н. «Ад Воплей»).

[11] Число 4 традиционно ассоциируется со словом «смерть» и считается несчастливым.

[12] Cуществовал целый ряд подобных свитков, некоторые из них сохранились до наших дней. Один из наиболее известных примеров — "Дзиго́ку дзо́си" (яп. "Адский свиток") XII века, экземпляры которого хранятся ныне в Национальных музеях городов Токио и Нары.

[13] "Лево руля!" (голланд.)

[14] Тата́ки — участок «земляного» пола в прихожей традиционных японских домов. Название происходит от одноименного материала, получаемого путём смешивания в определённых пропорциях почв, образовавшихся в результате выветривания гранита с гашёной известью и маточным солевым раствором. Затвердевая, подобная смесь образует прочное, долговечное и водонепроницаемое покрытие, сопоставимое по своим качествам с бетоном. Японцы использовали этот материал на протяжении нескольких столетий, и не только для покрытия полов —в первой половине XX века его усовершенствованный вариант применялся при строительстве дамб, каналов и даже взлётно-посадочных полос.

[15] Аптека (яп.)

Глава 27. На исходе ночи

Ночь 6-го дня 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Там же.

…Драгоценный клинок молчал. Беспомощный пленник, связанный по рукам и ногам и брошенный в темницу — я мог рассмотреть его во всех подробностях, от мелких трещинок, покрывавших ножны, до отдельных нитей в оплётке рукояти!

Вот он, танто Сингэна, совсем рядом — и по-прежнему недоступный: стоит открыть глаза, как взгляд упирается в потёртую ткань. Стены узилища, сшитые из грубого холста, оказались сродни каменным…

Отыскать меч, спрятанный в тёмной комнате, было непросто, однако сейчас передо мной стояла куда более сложная задача. Свёрток с клинком покоился в тощем дорожном мешке, горловину которого захлёстывал тугой шнур. Другой конец был завязан сложным узлом на мокрой от пота лодыжке. Старший из троицы безмятежно похрапывал во сне, но в этих звуках чудилась насмешка над незадачливым лазутчиком.

Дедов кинжал был со мной, так что перерезать обвисший шнур было делом нехитрым, кабы не одно обстоятельство: свёрток опоясывала полоска бумаги, покрытая подозрительно знакомыми письменами…

Я разглядывал их мысленно, внутренним взором. Бабушкина наука пошла не просто впрок: ещё тогда, в Окуноине, мне каким-то чудом удалось представить образ похищенного клинка, каким его запомнил короб-хранитель. Сейчас ничего воображать не приходилось, я видел сквозь ткань так же ясно, как если бы разглядывал танто при свете дня. Видел не только рукоять с лезвием в казавшихся полупрозрачными ножнах, но и шёлк, в который они были укутаны, и вот эту таинственную полоску бумаги.

Вряд ли она приложена для красоты: смахивает на тайнопись — похожие знаки выводил в Дзао-до старый смотритель, делая мне оберег. Если это так, то свёрток защищён заклятьем, причём ловушка, судя по свежести бумаги, приготовлена совсем недавно. Не оттого ли старинный короб перестал чувствовать своего хозяина? Со вчерашнего вечера он встрепенулся лишь однажды — когда я проходил мимо этой комнаты. Или в тот миг бумага на свёртке отсутствовала?

До рассвета было ещё далеко, и гостиница спала мертвым сном. Один я бодрствовал, сидя в душной темноте и медлил, пытаясь понять, чем опасен обнаруженный оберег. Будить бумажное лихо было чревато: если оно поднимет тревогу, это одно. А ну как от начертанного на нём заклятья у злоумышленников руки-ноги отнимаются?

"Смелость города берёт![1] — зудил удалец внутри. — А ежели что, так за одного битого двух небитых дают!"

В конце концов он меня убедил. Мысленно вздохнув, я взялся за кинжал — резать шнур на авось, но в этот миг дверь в комнату неслышно отворилась…

***

Тусклый отсвет ночной лампады за дверью на мгновение выхватил из темноты чумазое лицо. Да это же малец, что продавал путникам кипяток! Что он здесь делает?

Мальчишка задвинул за собой створку. Комната вновь погрузилась во тьму, но вскоре в руках ночного гостя возник бледный зеленоватый комочек.

Коробочка с гнилушками! Похожими пользовался на «Нэко-мару» моряк по имени Сато… Спокойно! Меня по-прежнему скрывает темнота: света от них всего ничего. Главное не двигаться...

Я замер, боясь пошевелиться, однако внимание мальчишки было приковано к вещам постояльцев: о том, что в комнате может быть кто-то посторонний, тать явно не задумывался. Начал он с того, что поближе — с котомок, лежащих в ногах у послушников.

Шуршание развязываемых тесёмок. Шорох пальцев, шарящих внутри. Еле слышный вздох, ещё один. На что ты надеялся, дурачок? Ценности хранят под подушкой! Или на привязи… Я покосился на мешок со свёртком. Заметит или нет?

Заметил. Зеленоватый огонёк сделал полукруг и замер. Тихий шелест одежды по татами, и вот уже грабитель ощупывает сокровище, за которым пришел я! Пока что сквозь ткань…

От напряжения обострились все чувства. Сначала зрение: показалось, что в комнате стало чуть светлее, тьма немного расступилась, и я даже начал различать очертания окружающих предметов. Затем тишина комнаты наполнилась новыми звуками: стало слышно, как кто-то из спящих послушников облизывает пересохшие губы, а другой поскрипывает зубами — так бывает, когда человеку дурное снится. Тихое до сих пор похрапывание старшего превратилось в рокот, перемежающийся с рычанием. В ноздри ударили ранее неприметные запахи — к уже привычной кисло-сладкой смеси благовоний и пота от давно немытых тел добавились терпкая пряность снадобья — это пахла повязка на ноге увечного — и еле уловимая дымная горечь костра, пропитавшая вещи и одежду монахов...

Маленький тать не терял времени даром. Похоже, он сызмальства занимался ночными кражами — настолько уверенными были его действия! Коробочка с гнилушками опустилась на пол, и в руке мальчишки сверкнул заточенный до блеска край монеты. Перехватив шнур у ноги спящего, он одним уверенным движением вспорол боковину мешка!

Монах даже не шевельнулся, а вот мне тихий треск распадающейся ткани показался грохотом. Я вздрогнул, но грабитель по-прежнему меня не замечал…

«Чего ждёшь? Тюкай по темечку, хватай меч и беги! — вновь поднял голову удалец. — Пока поймут что к чему, тебя и след простыл!»

«А как же бумажка с заговором?» — хотел возразить я, но было уже поздно. Стоило драгоценному свёртку показаться наружу, как малец вдруг всхлипнул и уронил голову на грудь. Я ещё не осознал, что случилось, а ножны уже вернулись обратно за пояс, руки успели придержать обмякшее тело и сейчас тянули добычу на себя — они действовали самостоятельно, отдельно от рассудка!

«Молодец! Уважаю! — похвалил удалец. — Видишь, как всё просто? Сильнее дёргай!»

Не тут-то было: свёрток словно прилип к рукам бесчувственного татя. Как я ни старался, но разжать тонкие мальчишечьи пальцы не мог. Заклятие всё же сработало!

А в следующий миг ночную тишину прорезали истошные крики. Послушники заворочались. Монах рядом со мной вдруг перестал храпеть и сел на постели, протирая глаза…

***

Не помню, как я выскочил из комнаты. Принимать решение пришлось так быстро, что мысли вернулись, когда я уже скатывался по лестнице. Рядом бежала по ступеням служанка, что давеча разносила чай. Её лицо до самых глаз скрывал тёмный платок, и если бы не знакомый нежно-горьковатый запах, я бы нипочём не признал девицу: вместо кимоно на ней теперь была чёрная рубаха и такие же штаны!

Перегородку внизу, служившую дверью, кто-то выломал: изуродованная, она валялась на полу. Я перепрыгнул через острые обломки и кинулся на шум, доносящийся со стороны нашей комнаты. Громкие крики не прекращались, сейчас в них отчётливо слышались женские стоны и грубая мужская ругань вперемешку с проклятьями.

В поварне тоже было жарко. Там шла драка: дородный повар, тяжело дыша, отмахивался тесаком от двух монахов в исподнем. Его товарищ лежал у печи без чувств.

— Вот тебе каменный град! Получай, грешник! — вопил один из наступавших, ловко орудуя сучковатым посохом. — А сейчас я тебе зверя по имени Дзо[2] покажу!

Второй — я признал в нём давешнего соседа по нужнику — сосредоточенно сопел, норовя стукнуть противника сковородой, но всякий раз мазал: несмотря на упитанность, повар ловко уворачивался от посоха, умудряясь одновременно отражать тесаком удары чугунного орудия.

Почему они не спят? Что не поделили? Задержавшись на мгновение у поварни, я бросился дальше.

Запасной выход открыт — кажется, через него выбежала опередившая меня служанка в чёрном. Двери склада тоже нараспашку. Внутри вповалку лежат люди, среди них две женщины. Неужто кого-то и сюда поселили? Нет, непохоже: в глаза бросились заткнутые рты, связанные руки и ноги. В гостинице творится что-то ужасное!

***

Я успел к шапочному разбору. Вся прихожая — пол, стены и даже потолок — была в крови. Один из вчерашних молодчиков, вернее, то, что от него осталось, лежал у полок с вещами постояльцев — будто и не отходил от них. Другой, перерубленный наискось, валялся у выхода.

— Пока твоё милосердие до ветру ходить изволили, нас чуть не порешили! — со стороны энгавы показался Сакон, волочивший за собой что-то тяжёлое. — А эта тварь едва не сбежала, пока мы с её дружками общались…

В руке ронин держал окровавленный клинок. В другой — пучок отрезанных женских волос. Их бывшую обладательницу он только что швырнул к моим ногам. Вторая служанка, та, что грела нам воду. Уже бездыханная. И тоже в чёрной мужской одежде!

— Ишь как вырядилась, — угрюмо процедил Сакон, — и по повадкам чисто синоби[3]. Гляди, чем кидалась: чудом увернулся…

В слипшихся от крови волосах лежала небольшая железка с торчащими во все стороны острыми концами и дыркой посередине. Каждое её острие напоминало хорошо заточенный ножик.

— Хаппо-сюрикен[4], cтрашная вещь в умелых руках. — пояснил Сакон. — В голову мне целилась, гадина!

— А волосы-то зачем? — пробормотал я, с трудом отводя взгляд от мёртвой девицы. — И где ваш брат?

— Укон скоро вернётся: он за главарём погнался. А волосы… Отмою, сплету в верёвочку и сюрикен повешу. — ронин произнёс это совершенно обыденно. — Знатный оберег будет!

В чём-чём, а в силе местных оберегов я убеждался не раз. Поэтому спросил о другом:

— Главный, это тот, что с самурайской причёской? Ну, у которого лоб выбрит? А Укон с ним один справится?

— Ага, он самый. Хозяин гостиницы. За брата не переживай, босацу: ты просто его в бою никогда не видел!

— Ясно. Только это не хозяин был. Настоящий хозяин вон там связанный спит. — я показал рукой в сторону склада.

— Так вся гостиница спит! Уж какой тут шум стоял — никто не вышел. А ведь народу в комнатах полно! — Сакон, похоже, пропустил сказанное мимо ушей. — Сдаётся мне, опоили народ сонным зельем! Хорошо, я настоял, чтобы всё вино в запечатанных бутылках принесли. Твоё умэсю[5], кстати, тоже. Можешь не благодарить…

Вон оно что! Неспроста, значит, служанка так настойчиво чай предлагала. Те, кто его не пил, те и бодрствуют. Мы с ронинами да монахи. Старый проповедник как чувствовал, что чаёк с подвохом, винцом из собственной фляги обходился… Выходит, тут вся обслуга с грабителями заодно? Вот почему монахи с поварами драку затеяли! Я прислушался: со стороны поварни не доносилось ни звука. Одолели, стало быть, супостата. Или всё же он их?

***

Снаружи послышался стук деревянных гэта, и в гостиницу вошёл расстроенный Укон. Мокрый от пота, в одном халате и с обнажённой саблей в руке. Лезвие было совершенно чистым.

— Ушёл, значит… — полуутвердительно обронил Сакон. — Что ж ты так?

— Лучше б я босиком бежал! — Укон раздражённо задёргал ногой, пытаясь скинуть непослушную обувку. — Догнать-то догнал, но уже на берегу. Так он лодку схватил — и давай ей, как щитом, прикрываться! Сильный, чёрт… А потом изловчился и в реку сиганул.

— Вместе с лодкой? — хмыкнул Сакон. — Умно!

— Ага. И днище, как назло, прочным оказалось: едва катану не сломал, да так и не прорубил…

— Судьба благоволит отважным! — раздался торжествующий голос. Из глубины дома появился знаток адских мук с посохом наперевес. Окинув прихожую цепким взглядом, проповедник заметил лежащие тела и не преминул высказаться:

— Закон Будды не для вас писан, сынки? Неужто нельзя было без смертоубийства обойтись?

— Твои бы речи да этим в уши! — невесело откликнулся Укон. — Не мы первые начали: вон их ножи валяются.

— Защищались, значит? Что ж… Только, очистив тела свои, не забудьте и про души!

— Мы, отец, не столько себя, сколько Каннон-босацу защищали! — покосился на меня Сакон. — Понимаешь, на святое тати замахнулись…

— Обойдёмся без подробностей, брат! — резко перебил Укон. — Образ Милосердной по-прежнему с нами…

— Так они ещё и святотатцы? — возмутился проповедник. — Ну тогда поделом! Для таких в Восьмом пекле уготовано…

— А что же с поваром? — перебил я священника, чувствуя, что разговор грозит затянуться. — Живой?

— А то как же! Оба живы: жирный нынче улов! — радостно уточнил старик. — Хотя, по правде сказать, на них и места живого нет: не подвёл посошок, да и я ещё кое-что могу… Там помощник мой остался, вяжет негодяев. Добрые люди нам денег пожертвовали, поваришек же не иначе как зависть обуяла. А это, между прочим, грех! Но где же все люди? Где, в конце концов, хозяин?

Пока ронины объясняли священнику, что произошло, я думал, как быть. Вызволить меч теперь можно было только силой. Сила в виде двух всамделишних воинов имелась, но как убедить их поучаствовать, не раскрывая при этом себя? Богиня, и не может каких-то людишек покарать? Так не бывает…

Совет, сам того не подозревая, дал старый проповедник. Слова близнецов о том, что те защищали «образ Милосердной Каннон», слуга Будды понял по-своему. Сейчас он убеждал ронинов как можно скорее доложить обо всём властям и призывал стать свидетелями преступления. Близнецы упирались и отнекивались, ссылаясь на некие срочные дела и необходимость незамедлительного отъезда. Какие срочные дела могут быть у разбуженных посреди ночи людей, не уточнялось…

— Всякий, восставший против осквернителей святынь и не пожалевший живота своего, достоин всемерного уважения! — увещевал священник, расхаживая по комнате. Вид залитого кровью помещения его нимало не смущал. — Скромность украшает человека, но ведь вас, господа самураи, несомненно наградят, и стесняться здесь совершенно нечего: поступок ваш и богам, и буддам угоден!

Старик решил привести в пример самого себя и настолько увлёкся, что не заметил, как наступил в лужу, натёкшую из-под любителя шарить по чужим вещам. Теперь за проповедником тянулись липкие бурые отпечатки босых ног — как будто кто-то невидимый продолжал рисовать адские картинки прямо на деревянном полу:

— После долгой вчерашней проповеди мне плохо спалось, так что я сразу услышал, как в комнату кто-то лезет. В темноте, разумеется, было не видно, что это служащие гостиницы. Воришки ведь бывают разные, и часто это просто нищие, которым нечего есть. Я много хожу по стране, и когда останавливаюсь в гостиницах, всегда держу при себе отдельный кошелек для таких нуждающихся! Сотня медяков: достаточно, чтобы не единожды утолить голод, не так ли? Ложась спать, кладу эти деньги на видное место. Обычно этого хватает, но ничтожествам в поварском обличье ста монет показалось мало! Не отказавшись от злого умысла, они добрались до мешочка с пожертвованиями, однако я по-прежнему молчал: известны случаи, когда даже закоренелые преступники добровольно раскаивались, осознав, что творят. Ничего подобного, правда, не произошло. Возможно, следовало подождать ещё, но один из грабителей обнаружил Свиток! Святыню, доверенную мне нашим храмом! Он достал её из чехла, осмотрел — воры чем-то себе подсвечивали, такой странный зелёный свет — и что же? Вместо того, чтобы ужаснуться зрелищу адских мук, опомниться и образумиться, злодей сунул свиток за пазуху! Прямо так, чехол же швырнул на пол! Этому свитку четыреста лет! Стерпеть такое было выше моих сил…

Дальше можно было не слушать: продолжение я видел собственными глазами. Вот то, что мне нужно: у богини украли святыню! Богине нужна помощь, и уж в этом-то ронины ей не откажут! Что именно украли? Да какая разница? Что-нибудь придумаю. Жаль, чётки сдуру вернул: положил одному из послушников в изголовье. Это они — воры, а мне чужого не надо…

— Свиток у вас редкостной работы, истинная драгоценность и несомненно святыня! Но где он сейчас? — обратился я к проповеднику. — Мы тут, постояльцы спят, а по гостинице, возможно, кто-то ещё шастает…

— Обычно за вещами следит мой помощник… — неуверенно начал священник. — Ах я старый глупец! Комната-то наверху...

И знаток адских мук кинулся прочь.

— Тут такое дело, Лучезарная… — вдруг замялся Укон. — Чётки ведь уже переданы? И больше нас здесь ничто не держит?

Разумеется, я кивнул. А что ещё оставалось? Слово — не воробей, вылетит — не поймаешь!

— Уходить надо, твоё милосердие! — без обиняков заявил Сакон. — И чем скорее, тем лучше. Правы мы или нет, но с властями лучше не встречаться.

— Это, брат, ещё полбеды. — добавил Укон. — Главарь улизнул. Раньше мы его не видели, но чую я, это люди Князя. Здесь ведь его вотчина...

— Верно! Всё сходится: босацу сказал, где-то там настоящая обслуга спит. Связанная! Я сразу-то не сообразил: и без того впечатлений хватало. Точно, Князь: больше некому. И почерк один в один!

— Что же мы стоим? Идёмте скорее за вещами! — выпалил я и, не дожидаясь ответа, бросился в комнату.

***

Сделать изумлённый вид не составило большого труда. Стоило лишь открыть котомку и посмотреть на давно опустевший короб, как моё и без того богатое воображение пустилось вскачь — только успевай направлять!

— Чувствовало моё сердце! Умыкнули злодеи святыню! — завопил я что было мочи, аж слёзы на глаза навернулись.

Укон, стягивавший с себя пропотевший халат, от неожиданности прыгнул к стене. Его брат поперхнулся и выронил из рук бутыль: пользуясь случаем, он допивал остатки вина.

— Что? Не может быть, богиня! Один к брату в тюк лез…

— Второй в твою котомку, босацу, нос сунул, но взять ничего не успел. Нет, они точно пустые были, я проверял…

— Неужели кто-то ещё посмел? Клянусь, Лучезарная: он больше не жилец!

— Положись на нас, твоё милосердие! Погоди, сейчас допью: видишь, бутыль цела. А ты пока скажи, что делать-то?

Вот это правильный вопрос. Оставалось направить столь искренние порывы в нужное русло. Ни с того ни с сего обвинить в краже неких монахов нельзя, а значит, нужно грамотно всё обставить:

— Собирайтесь, я мигом!

Я выскочил за дверь и кинулся к лестнице. В том, что троицу давно уже ветром сдуло, сомневаться не приходилось. Но убедиться наверняка всё же стоило…

…Комната стояла пустой. Ну, почти пустой: посреди смятых постелей и раскиданных подушек сидел, обхватив голову руками и что-то причитая, маленький воришка. На миг мне стало его жалко, но помочь чумазому недотёпе я ничем не мог…

— Их трое. Переодеты в монахов, но явно из той же шайки! — сообщил я Укону, быстро переодеваясь. — Только что покинули гостиницу. Один в спешке ногу подвернул, так они чьи-то носилки прихватили. А где Сакон?

— Брат побежал коней седлать. Значит, трое монахов? Узнаю Князя: в кого мы только не переодевались... А что они похитили, богиня? И куда направились?

— Потом, всё потом. Надо спешить, иначе уйдут!

***

За воротами «Речной» нас ждал возбуждённый Сакон. Рядом били копытами пегий с рыжим, а над ними кружился встревоженный Капитан. С такими товарищами — хоть на край света!

Вот только не то что край света — ближайшую обочину дороги сейчас было не разглядеть. В ночном небе толклись низкие чёрные тучи, предвещающие скорый ливень. Пугало, впрочем, не это: я не видел ничего, что могло бы подсказать, куда двинулись похитители. Никаких следов на плотно утоптанной земле, освещённой единственным фонарем. И ни одного мерцающего отпечатка вокруг. Гостиницу окружала кромешная тьма. В ней таяли очертания стен и деревьев, а вместе с ними — моя последняя надежда…

***

Примечания:

[1] Крылатую фразу "Смелость города берёт" обычно приписывают полководцу А.В. Суворову: он произнёс её после взятия турецкой крепости Измаил. Однако это лишь наиболее распространённая версия, поэтому автор взял на себя смелость вложить её в уста своего героя.

[2] Слон (яп.)

[3] Сино́би (яп. «крадущиеся», другое название «ни́ндзя») — специально подготовленный разведчик-диверсант, шпион, лазутчик и наёмный убийца в средневековой Японии.

[4] Сюрике́н (яп., «меч, умещающийся в ладони») — японское метательное оружие в виде небольших клинков различных форм. Хаппо́-сюрике́н («восьмигранный сюрикен») — одна из разновидностей подобного оружия.

[5] Умэсю́ (яп. «сливовое вино») — настойка из слив японского абрикоса, рисового спирта и сахара.

Глава 28. Вокруг да около

Ночь 6-го дня 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Подножие горы Онитоби[1].

— Давай, помогу, твоё милосердие! — Сакон подхватил меня подмышки и усадил в седло. — Поспешим: они скоро будут здесь!

Вдали показались огни: люди с факелами, много. Идут со стороны хондзина — кто-то уже сообщил властям или сбежавшая служанка всё-таки попалась? Ронинам я о ней говорить не стал: вид окровавленного пучка женских волос до сих пор стоял перед глазами…

— Куда двигаемся, Лучезарная? — Укон привстал на стременах. — К этим навстречу нельзя. Задержат до выяснения, ну а потом — известно, что!

Можно было и не продолжать: в Сэки-дзюку мне тоже предложили «просто пройти». И всё же я колебался.

— Ну что ты медлишь? Хоть пальцем покажи, — сзади взгромоздился Сакон, — мудрствовать после будешь!

Ронины ждали приказа, а я… Я просто растерялся. Мысли путались, наскакивая друг на друга — им было тесно в голове. Куда идти? Почему меч больше не оставляет отпечатков? Неужели причина в бумажке с заговором? Но каким образом монахи догадались? Как теперь быть? Всемогущие боги, подскажите! Хотя бы намекните: я пойму!

Боги молчали. Беспокоились кони, да ещё Капитан без умолку скрипел, летая над головами. Слов было не разобрать, опять что-то на чужом языке, но вёл он себя странно, да ещё и несколько раз задел меня крылом…

Попугай раз за разом удалялся к черте, разделявшей свет и тьму, возвращался к фонарю у ворот и снова летел обратно. Не кругами, как обычно, а почти по прямой: взад-вперёд, взад-вперёд — будто рвался из освещённого круга наружу, силясь пробить стену мрака. В одном и том же месте.

— Туда! — я ткнул кулаком в сторону птицы, только что отвернувшей от чёрной завесы.

Стоило нам тронуться с места, как Капитан тут же замолк и, не долетев до фонаря, опустился мне на плечо.

***

— Богиня, ты уверена? — недоумённо произнёс Укон, когда еле различимая в темноте тропинка вывела нас к подножию какой-то горы. — Шайка Князя всегда собирается неподалеку от главной дороги: оттуда удобно уходить с награбленным. Вспомни, их логово за водопадом Ёро, это на юго-западе, а мы сейчас в противоположной стороне…

— Видать, брат, они в горах отсидеться решили. Я бы так же поступил. Говорите, трое их, один увечный? И куда им с носилками деваться? — возразил Сакон. — Дорога перекрыта, вдоль берега сплошные камни, а факел зажечь — всё равно что по своей воле властям сдаться. Нет, всё по уму сделано… Что дальше, босацу? Ты-то в темноте видишь, а лошадки — не очень. Предлагаю их поберечь, проявить, так сказать, милосердие к живым существам!

— Сакон прав, Лучезарная: надо переждать. — согласился Укон. — Меж полей пробираться это одно, а в горах по темноте кони точно ноги повредят. Можно, конечно, факелы соорудить, но в городе сейчас такой переполох, что огни зажигать неслед. Злоумышленникам это делать тоже не с руки.

— Ну вот, дошло наконец! — хмыкнул Сакон. — Думаю, через денёк-другой, как шумиха стихнет, назад пойдут, а пока затаятся. Здесь их сторожить надо!

Я молчал, размышляя. Троица собиралась двигаться дальше по дороге Накасэндо, в этом нет сомнений: остановившись в гостинице, монахи явно дожидались, пока не заработает переправа. Постояльцы говорили, что вода спадёт через пару дней. Из этого и надо исходить. Ронины считают, что похитители — люди Князя. Пускай считают. Сакон прав в одном: они просто решили переждать. При первой же возможности монахи вернутся к переправе и продолжат путь: к чему им мучиться с тяжёлой ношей на горных тропах?

— Согласен! Остаёмся здесь до утра, с рассветом пойдём в разведку. — объявил я. — Надо только куда в сторонку отойти и о крыше над головой подумать: вон тучи какие!

— Вот это правильно! — обрадовался Сакон. — Давай, брат, поводья и сходи посмотри, что за теми деревьями! На, подсветишь там себе!

Хозяйственный ронин, оказывается, прихватил коробочку с гнилушками! Я вот подобрать такую же не додумался…

Зелёный огонёк удалился и исчез в темнеющей неподалёку рощице. Вскоре до нас донёсся негромкий голос:

— Идите сюда! Только осторожнее: там у тропы яма…

Не знаю, как, но Укон умудрился найти отличное место. В роще тут и там торчали замшелые валуны, а прямо у большого раскидистого дерева четыре больших камня образовали почти что домик! За крышей дело не стало: пока Укон разводил под одним из валунов костёр, Сакон извлёк из своего тюка отрез ткани и натянул её над тремя оставшимися. Вышло ловко и вовремя: едва мы забрались под этот навес, как с неба упали первые капли, и тут же полило как из ведра.

— Не протечёт? — полюбопытствовал я: струи били по холсту с такой силой, будто хотели пробить его насквозь.

— Что ты, босацу! Парусина совсем новая: всего пару раз пользовались! — усмехнулся Сакон. — Главное, воду вовремя сливать.

— Парусина? — в памяти всплыл давний рассказ сэнсэя. — Из травы «аса»?

— Нет, эта не из наших краёв, не в пример легче… — ответил Укон и тут же осёкся, бросив быстрый взгляд на брата.

Я присмотрелся внимательнее. В тусклом свете костра холщовый «потолок» чуть отливал серебром, неуловимо напоминая о чём-то близком. Не веря своим глазам, я провёл по нему пальцами: поверхность оказалась на удивление гладкой. А в следующее мгновение до меня дошло: это же лён!

Отцовская рубаха… Она, конечно, была потоньше, но сколько же раз я прижимался к ней щекой! Отец надевал её только дома, после бани. Садил меня на колени, гладил по волосам и обязательно рассказывал какую-нибудь сказку. Со временем льняная рубаха становилась всё мягче — и роднее… Я даже привстал, чтобы понюхать удивительную ткань, но вовремя опомнился, сделав вид, что усаживаюсь поудобнее.

Одной рубахой воспоминания не ограничились. Они нахлынули разом, стремительным потоком, словно состязаясь с льющимся с небес дождём…

Отец. Русские. Парус… На ладье, что уносила с собой казаков, он тоже был льняным! В памяти всплыл образ покойного деда, одиноко стоящего на берегу. Слезы в глазах старого морехода, серый четырёхугольник, тающий вдали посреди столь же серых вод…

К горлу подступил комок, и я стиснул зубы, прогоняя непрошенные мысли. Но всё же — где ронины раздобыли такую ткань, ведь отец говорил, что лён ткут в России?[2]

— Откуда это у вас? — я поднял глаза к уже начавшему провисать «потолку».

— Оттуда… — нехотя буркнул Сакон. — Откуда надо, твоё милосердие!

— Из Нагасаки? — попытался уточнить я, памятуя, что все новинки попадают в Японию через этот порт, единственный, куда приплывают голландские купцы.

Ответа, однако, не последовало. Переспрашивать я не стал, хотя любопытство, разумеется, никуда не делось. Повисло неловкое молчание.

Так мы и сидели, стараясь не смотреть друг на друга. Близнецы хоть и были до сих пор со мной откровенны, сейчас, похоже, давали понять, что всему есть предел.

Что ж… Я и так узнал слишком много, а увидел, стало быть, ещё больше. Кургузая зажигалка, настоящие, явно иностранные пистоли, теперь вот парусина. Всё это не с неба свалилось, но и на рынке таких вещей не купишь. Сэнсэй говорил, что из-за обычной заморской книги у человека могут быть неприятности с законом. А тут — оружие, неизвестно каким способом добытое. Парусина лишь очередное о том напоминание. Может я и божество, да только на одежде у меня знаки первого сторонника самого сёгуна. Разбойничья молодость братьев Ноги — это одно. Дело прошлое, как говорится, давно быльём поросло. Запрещённые пистоли — совсем другое. И что я потом расскажу князю Янагисаве — неизвестно. Примерно так думают сейчас ронины. Неужто уже пожалели, что со мной связались?

— А давайте чаю попьём! — как-то фальшиво воскликнул Укон, вытаскивая из своего мешка котелок. — Благо и за водой ходить не надо!

— Это ты кстати предложил! — поддержал брата Сакон. В его голосе скользнуло облегчение. — Взбодриться не мешает: скоро уже светать начнёт. Только покрепче завари!

Укон высунул руку наружу, оттянул край парусины и, наполнив котелок, слил остальную воду на землю. Туго натянутый «потолок» тут же выровнялся, и дождевая дробь зазвучала звонче. Ронины как-то сразу повеселели, только дремавший с краю Капитан, до которого долетели брызги, недовольно встрепенулся, придвинулся поближе и клюнул меня в колено: дескать, разбудил — теперь угощай!

Пошарив в котомке, я нашёл несколько завалявшихся зёрен и положил их рядом с птицей. Не успел и глазом моргнуть, как ячмень исчез. Вместо благодарности Капитан обозвал меня «ослом», пожелал сёгуну долгих лет и снова задремал. Можно подумать, это Токугавы его кормят!

— Хорошо сейчас нашему правителю: небось, с наложницами забавляется. Их у него много. И слуг — хоть отбавляй… А ты что делать думаешь, Лучезарная? — спросил Укон, поставив котелок на огонь. — Нас-то у тебя всего двое: маловато будет, чтобы целую гору обследовать…

— «Маловато» — не то слово! — подхватил Сакон. Найти злодеев не найдём, зато спугнём наверняка. Подстеречь их надо!

— Именно так. Я, богиня, осмелюсь предложить следующее: как рассветёт, ты остаёшься с вещами, а мы с братом переодеваемся в крестьян и осматриваем подножие горы. Ищем другие тропы, затем выбираем две, самое большее три точки для наблюдения и ждём. Как только разбойники спустятся с горы…

— Нападаем и рубим их, пока не опомнились! — подытожил Сакон. — Одного оставляем. В таком деле без «языка» никак: вдруг они похищенное куда заховали? Уловка известная. Кстати, а что именно они спёрли?

— Не пойми брата превратно, Милосердная, но надо бы всё же знать, в чём заключается пропажа. Неизвестно, что взбредёт негодяям в голову. «Заховать», как выразился брат, то есть припрятать, не самое страшное. Что, если они думают сей предмет уничтожить?

— Это вряд ли, — пробормотал я, — не для того крали. Большего пока сказать не могу: посоветоваться надо. Не с вами — с богами и буддами. Их это тоже касается.

Услышав о богах с буддами, братья притихли. Вопрос застал меня врасплох: я так и не решил, что именно говорить ронинам. Боюсь только, как бы новое враньё мне боком не вышло. С чётками ловко получилось, но они хотя бы были…

Наблюдая, как Укон роется в своём мешке, я отметил про себя, что место он выбрал со знанием дела: нависающий над кострищем огромный валун надёжно защищал пламя как от дождя, так и от чужих глаз. Даже с горы заметить наше укрытие было непросто: обзор полностью перекрывали растущие вокруг деревья.

План ронинов, конечно же, имел смысл. В том, что похитители вернутся в городок как только откроется переправа, не было никаких сомнений. Братья думают, что искать на огромной горе трёх человек всё равно что иголку в стоге сена, однако это не так. Хоть мерцающие отпечатки и исчезли, оставался Капитан. С его помощью можно обнаружить, где прячется троица. Ну а дальше действовать по обстоятельствам.

Эх, отправить бы птицу на поиски прямо сейчас, не теряя драгоценного времени! Не выйдет… И дело не только в ливне. Неожиданно выяснилось, что я переоценил способности попугая: в полной темноте он был слеп, как трёхдневный кутёнок!

***

Когда мы пробирались впотьмах к подножию горы, я попросил Капитана слетать на разведку. Он никак не хотел слушаться, но я продолжал стоять на своём. В конце концов птица неохотно поднялась в воздух. И что же? Тьма египетская[3] — вот что! Меня будто кинули в глубокую яму, сверху завалили землёй, не забыв перед тем выколоть глаза! Выскочил я оттуда как ошпаренный и призадумался. Совсем недавно попугай летал ночью над Сэки-дзюку, и мы с ним спокойно разглядывали город сверху. Что же произошло?

Капитан, едва не промахнувшись, опустился на плечо, и в голове возникла уже виденная картина: серебристая лента реки, редкие огни городка, вытянувшегося на её берегу, полная луна и искорки звёзд, рассыпанных по небесной тверди. Что же получается? Ни луны, ни звёзд сейчас не видно, их скрывают грозовые тучи, от реки мы удалились, городские огни остались далеко позади, и попугай сразу ослеп?[4] Как же он сумел нас найти: не на ощупь же? «На слух, осёл!» Это уже я от себя добавил…

***

— Так и сделаем! — вырвалось у меня. Оба брата удивлённо подняли брови: кажется, молчание слишком затянулось.

— Ну, это… Разведка, засада и прочее. — пояснил я. — Вы обходите гору, я с конями сторожу вещи!

— Да уж, босацу: лошадки тебе насторожат! — усмехнулся Сакон, кивнув в сторону соседнего дерева. — За ними самими следить надо!

Пегий остервенело грыз натянутую узду, пытаясь добраться до своего товарища. Рыжий, кося блестящим глазом, чавкал сочными листьями со свисающей рядом одинокой ветки…

— Вот и чай готов! — объявил Укон. — Угощайтесь!

Отхлебнув терпкого напитка, я благодарно склонил голову и передал чашу Сакону.

— Слушай, босацу, — уже поднеся чай ко рту, вдруг спросил он, — а ты свистеть умеешь?

Неожиданный вопрос. Свистеть я так и не научился. Казаки все умели, да ещё как, а я — нет. Сколько отец со мной ни бился, всё напрасно. Оттого и кружку со свистком подарил…

Выждав немного и не получив ответа, Сакон с довольным видом приложился к чаше. И чего здесь весёлого?

— Знал бы, другое тело выбрал! — ответил я, нахмурившись. — У этого со свистом не особо.

— Не повезло тебе, босацу! — опять усмешка. Что бы это значило?

— Брат правильно беспокоится, богиня! — вмешался Укон. — Как ещё на расстоянии общаться?

— Ага. Мы, как с утра разбредёмся, будем по-птичьи пересвистываться. Для разных случаев — свой свист. — пояснил Сакон. — А вот ты, случись что, как нам знак подашь?

Подражать птицам я тоже умел, но только камчатским. Кто знает, какие из них обитают в этих краях? Глухари вряд ли. Аисты? Те больше щёлкают и клювами стучат. Утки? Эти вообще крякают. Может, кукушки? Начну выяснять, Сакон чего доброго меня снова на смех поднимет. Да уж, задачка: вроде и есть, чем похвастаться, но как бы мне с этими умениями впросак не попасть. Погоди, Василий! У тебя ведь кое-что другое имеется...

— Хм… — я сделал вид, что задумался, и незаметно опустил руку в котомку: она так и стояла в ногах, открытая нараспашку. — Может, заграница поможет?

***

В прошлый раз я поостерёгся её доставать: вроде как негоже японскому божеству пить из варварской посуды. Теперь же отцовский подарок пришёлся как нельзя кстати:

— Вот! Знаете, что это? — я поднял кружку повыше, чтобы ронины смогли её разглядеть.

— «Моку»[5], из таких рыжеволосые пьют. Моются редко, руки всегда грязные, вот и придумали колечко сбоку приделывать. — проявил неожиданную осведомлённость Укон. — Откуда у тебя это, Лучезарная?

— Точно, брат! Нам же Сатико в Маруяме[6] похожей хвасталась! — воскликнул Сакон. — Голландский подарок, помнишь? Только на её чашке кроме колечка ещё и крышка была…

Насчёт грязных рук я спорить не стал: не знаю, как там у голландцев, но русские хоть и часто моются, даже к хлебу ручки приделывают. «Калач» называется. Калач съел— ручку выбросил.[7] Удобно. А на кружках они — чтобы пальцы не обжигать, когда горячее пьёшь! Странно, что японцы до этого не додумались. Хотя из моей кружки пресловутое пиво пили, а оно холодное. Ну так то немцы, у них всё не как у людей!

— Откуда? Оттуда же, откуда и ваша парусина… — неторопливо начал я, внимательно наблюдая за ронинами. Кажется, угадал: судя по удивлённым взглядам, оба видели эту кружку впервые, а значит, в моих вещах не копались. — Решил посмотреть, как там дела в Нагасаки, увидел подходящую вещицу, и вот…

— Не понял. Это когда было? — поперхнулся чаем Сакон. — Только что?

— Тело моё тут, но сам я повсюду, разве не так? На голландских складах позаимствовал. Ну да вы-то не там отоваривались!

— Твоя правда. На Дэдзиму лезть — что добровольно в тюрьму сесть… — прокряхтел Сакон, не сводя глаз с кружки. — Для мицу-боэки[8] иные места существуют…

— Видишь, брат, ничто не укроется от очей Всевидящей! Мы перед ней как на ладони! — погрустнел Укон. — Но объясни, пожалуйста, богиня, зачем тебе эта варварская «моку»?

— Ну как же? Ежели что случится, дам вам знать. Услышите — сразу ко мне бегите! Вот так…

И я тихонько дунул в свисток.

— С ума сошёл? — вздрогнул Сакон. — Прекрати, чего доброго, ещё тэнгу накличешь!

Да чтоб тебя... Совсем из головы вылетело: у них же это плохая примета![9]

— Ничего, я только для примера, показать, как она звучит. Надо ведь как-то недостатки тела исправлять…

— К чему такие сложности-то? — пробурчал посрамлённый Сакон. — Свистеть в посуду: это ж надо додуматься! Я б тебя и так научил, невелика наука.

— Не стоит, брат: «моку» так «моку». Главное, свистит. — заключил Укон. — Начнёшь учить, сюда не только тэнгу сбегутся!

— Э, твоё милосердие, постой! Ежели ты вот так запросто аж до Дэдзимы дотянулся, чего бы и свою пропажу не стащить? Ты ж у нас многорукое, а гора — вот она, поближе, чем Нагасаки!

Да, этого на мякине не проведёшь. Укон вот глупых вопросов не задаёт. А Сакон, стало быть, сомневается. Пытливый какой… Для кого сказано: блаженны невидевшие и уверовавшие?[10]

— Заговор на ней, издалека не подступиться. Думаете, отчего я про богов с буддами упомянул?

— Ты, Сакон, варварскую железку со Святыней не путай! Вон, орехи всем по зубам, а ты попробуй алмаз разгрызи!

Верно, блаженный ты мой Укон. Вот что значит уверовавший, пусть и видевший! Знал бы ты, как трудно ходить вокруг да около…

— Понял тебя, брат. И тебя, босацу. Не боись: подсобим. Вот этой самой рукой святыню добуду!

Сакон растопырил похожую на грабли пятерню и медленно сжал её в огромный кулак…

***

Примечания:

[1] Гора Онито́би (высота 291 м) расположена к северо-востоку от О́та-дзю́ку. В настоящее время это территория города Минокамо́ в префектуре Ги́фу.

[2] Сабуро ошибается. Парусину изо льна изготавливали во многих странах.

[3] Одна из «казней египетских», упоминаемых в Ветхом Завете. Никакой факел не мог рассеять тьму, затопившую Египет: тьма эта была осязаема, а затем начала сгущаться так, что египтяне не могли в ней даже пошевелиться.

[4] Дикие попугаи обладают ночным зрением, но безлунными ночами они предпочитают оставаться в укрытии. У домашних эта способность полностью атрофируется.

[5] Мо́ку — искажённое голландское «мок» (кружка)

[6] Маруя́ма — название «весёлого» квартала в Нагаса́ки. Его обитательницы обслуживали персонал голландской фактории на острове Дэдзима́ и помимо оплаты часто получали в качестве подарков различные безделушки.

[7] Так возникла известная идиома «дойти до ручки», т.е. опуститься настолько, чтобы подбирать на рынке «ручки» от калачей.

[8] Ми́цу-боэ́ки (яп., буквально «тайная торговля») — так называли сбыт контрабандных товаров.

[9] Ночной свист до сих пор числится среди японских суеверий. В старину считалось, что он приманивает демонов-тэнгу, которые похищают людей. Позднее стали опасаться преступников, которые могут явиться на свист, приняв его за условный знак своих коллег.

[10] В Евангелии от Иоанна рассказывается об апостоле Фоме, который не желал поверить в Воскресение до тех пор, пока своими глазами не увидит воскресшего Христа. Когда же Фома убедился в этом, то услышал: «Ты поверил, потому что увидел Меня; блаженны же невидевшие и уверовавшие» (то есть те, кто принял веру сердцем). Отсюда происходит выражение «Фома Неверующий».

Глава 29. Соловей Муромец

6-й день 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Горы в окрестностях реки Хида[1].

Соловей-Разбойник и Илья Муромец в одном лице. Вот уже с четверть часа я ощущал себя одновременно и тем, и другим. Ощущалось хорошо, получалось плохо: первый оглашал окрестности не диким посвистом, а почти что соловьиными, под стать имени, переливами, второй бегал вокруг коней, не умея толком к ним подступиться. «Соловей» проклинал себя за то, что так и не научился свистеть. «Муромец» сгорал со стыда, осознавая, что без чужой помощи никакой он не богатырь…

Начиналось всё как нельзя лучше. С первыми лучами солнца ливень прекратился, небо просветлело, и мы, наскоро позавтракав размоченными в кипятке лепёшками хоси-ии из запасов Укона, ещё раз обсудили план действий. Братья, напялив на себя те же рубища-косодэ, в которых намедни посещали менялу, под видом сборщиков хвороста отправились на разведку.

Предлагать им услуги Капитана я не стал: во-первых, это была моя маленькая тайна, во-вторых, в поисках тропинок на покрытом лесом подножии толку от него было всего ничего. Ну а в-третьих, у меня на попугая имелись свои виды. Пока ронины ищут внизу, следовало осмотреть гору сверху: зная, где схоронились похитители, я чувствовал бы себя намного увереннее.

Выспавшийся Капитан рвался на простор. Он только что плотно поел (семечек мы так и не купили, но Сакон к вящему удовольствию «птички» выкопал из-под камней с полдюжины жирных червей) и желал гулять. Пришлось немного поумерить пыл птицы, объяснив, что дело предстоит ответственное: сегодня требуется не в облаках витать, а искать логово злых людей.

Хоть и не сразу, но попугай проникся. Образы кустиков с мошками, которые он упорно пихал мне в голову, исчезли, и трёхцветная стрела взмыла в небо.

По мере того, как Капитан набирал высоту, новые открытия посыпались, как горох из мешка, и были они одно другого хуже. Сначала выяснилось, что склоны слишком сильно заросли, чтобы на них можно было что-то разглядеть. Затем оказалось, что и гора эта — лишь отрог огромной цепи, уходящей далеко на север: о том, чтобы её обойти, можно было и не мечтать. А в довершение ко всему на самом верху обнаружились рассевшиеся, точно напоказ, похитители!

Монахи, похоже, разговаривали: ни еды, ни питья не было видно. И никакого намёка на костёр, стало быть, дождь они пережидали в другом месте. Три бритых головы в окружении столь же гладких валунов на совершенно голой в отличие от склонов вершине. Как на ладони!

Не успел я порадоваться этому открытию, как послушники вскочили на ноги, заботливо усадили старшего в каго, нахлобучили на головы соломенные шляпы, ловко — и когда успели научиться! — взяли носилки на плечо да и пошли себе потихоньку. Только вовсе не к городку с переправой, а совсем в противоположную сторону!

***

Кружка из неметчины[2] была хороша. Свистнуть разок-другой, подозвать разносчика и тут же забыть о нём, пока снова дно не покажется — что может быть удобнее? Больше я так не думал.

Проклятый свисток быстро стал орудием пытки. Губы давно онемели, в ушах стоял звон, от которого ныло в затылке, звуки выходили всё хуже и хуже, но я продолжал дудеть, покуда хватало сил. В общем, всё шло по плану, только Сакон с Уконом никак не возвращались.

Вместо них прилетел возбуждённый Капитан. Игра на кружке попугаю так понравилась, что он тоже решил поучаствовать. Выяснилось, что птица умеет свистеть. Похуже, чем немецкое изобретение, но очень похоже.

Впрочем, Капитан быстро смекнул, что тягаться с железной вещью бесполезно и принялся кружить над рощицей, хрипло призывая в дорогу и требуя именем сёгуна расступиться. Тут кружка была ему не соперник.

Решив передохнуть от свиста, я поднял голову и приуныл: безмолвные верхушки деревьев, будто сговорившись, гнулись в одну сторону — и, как назло, не в ту. Свежий ветер дул с горы, и ронины по всей видимости меня даже не слышали. Пой, соловушка, пой… Настоящему-то Соловью ветер не мешал, да и на деревья разбойнику было плевать: сколько он их свистом переломал. Эх, мне бы так уметь!

Чтобы не терять зря времени, я решил готовиться к отъезду. Худо-бедно оседлал коней. Навьючить мешки тоже оказалось делом нехитрым, а вот с хитросплетением уздечек и поводьев разобраться не вышло. Сколько раз я наблюдал, как сэнсэй запрягал Уголька, а повторить не смог!

Пегий с Рыжим нетерпеливо рыли копытами землю, но у меня уже опустились руки. Столько усилий, и все без толку! Загасив костёр, я ещё раз свистнул в бесполезную кружку и обречённо опустился на ближайший камень. Похитители уходили всё дальше и дальше, а мы ещё даже с места не сдвинулись! Где эти ронины? Куда подевались?

Так одиноко я себя ещё не чувствовал. Вроде и Капитан тут, и кони под боком, а всё не то. Не хватало удальца внутри. После того, как выяснилось, что свисток в кружке так себе затея, подлец словно испарился. А как красиво пел: «Тело моё тут, но сам я повсюду!» Тьфу…

Мысль отправить на поиски ронинов попугая умерла, не родившись. В отчаянии от того, что уходит драгоценное время, я никак не мог сосредоточиться. К тому же и сам Капитан не желал слушаться. Он как заведённый продолжал нарезать круги в небе. Орать попугай не перестал, только теперь сверху неслись сплошь чужеземные речи, звучавшие одним длинным сквернословием.

Сидеть сложа руки оказалось и вовсе невмоготу. Непонятные слова, летевшие с небес, всё больше напоминали гневную отповедь. Капитану вторили кони: в их ржании мне чудились упрёк и насмешка. Только что уютная и безопасная, рощица вдруг стала казаться западнёй. Ещё немного, и всё, на что потрачено столько сил, пойдёт прахом! Не в силах больше терпеть, я бросился прочь — сломя голову, лишь бы не слышать ругань с небес, не видеть эти безмолвные деревья и давящие своим мрачным величием камни. У них впереди целая вечность, моё же время таяло на глазах, утекая как песок сквозь пальцы!

***

Братцы, родненькие! Близнецы спешили назад — я заметил их сразу, как только поднялся на тропу. Значит, ещё не всё потеряно!

Ждать было невтерпёж. Я скакал на месте и отчаянно размахивал руками, как будто это могло что-то ускорить. Над головой мелькнула тень, и на тропу опустился Капитан.

— Хотфордомме! Осёл! — попугай запрыгал по влажной после дождя земле, взбивая крыльями воду из луж. То ли подражал, то ли передразнивал. — Пора в дорогу! Бандзэй!

Лесок в низине больше не казался ловушкой. Там были кони, почти готовые к погоне. Мы ещё поглядим, кто кого!

Заметив меня, ронины перешли на бег. Даже в этом они были похожи как две капли воды. Одинаковые движения, одежды, шляпы, вязанки хвороста за спиной…

— Бросай! Бросай хворост! — закричал я. — Бросайте же! Они уходят!

— Бросай! — хрипло откликнулись небеса. — Уходят!

И свист, как из кружки. Капитан пулей рванул навстречу одному из братьев. Кажется, Сакону:

— Бросай хворост!

— Эгей, птичка! Понял тебя! — ронин отшвырнул в сторону вязанку и сразу прибавил в скорости.

Укон сделал то же самое, и вскоре оба брата стояли передо мной, тяжело дыша:

— Что случилось, босацу? Где лошадки?

— Кто уходит, Лучезарная? Наши кони? Куда?

— Какие кони? Меч уходит! Скорей в погоню! — выпалил я и кинулся к роще. «Прикуси язык, дурень!» — мелькнуло в голове, но было уже поздно.

***

— Меч? Ты про катаны, богиня?[3] — пытался уточнить на бегу Укон.

— Тюк с пистолями цел? — вторил ему Сакон. — А что с конями?

До меня не сразу дошло, что ронины беспокоятся о своём оружии. Уходя на разведку, они взяли с собой только кинжалы, а катаны оставили. Объяснять я ничего не стал: сами всё увидят. Мне же нужно было как-то выкручиваться. Дёрнул же меня чёрт за язык!

Добежав до нашего убежища, братья огласили лесок радостными криками. Укон кинулся к костровищу и уже через миг тряс над головой мечами в ножнах, своим и брата. Лицо ронина было само облегчение:

— Всё на месте! А я уж неизвестно что подумал: гора-то Горой Прыгающих Чертей зовётся.[4] Там на камне написано. Придумают же!

— Как прыгать надоест, спустятся. Тут-то мы им рога и пообломаем. — засмеялся Сакон, одной рукой обнимая пегого, другой рыжего. — Главное, наши лошадки целы!

Глядя на меня, братья глупо, по-детски, улыбались. Есть у нас в селе пара дурачков — очень похоже. Осталось ещё слюну пустить…

— Чему радуетесь? — в отчаянии возопил я. — Клинок Такэды Сингэна в чужих руках! Запрягайте коней: ещё немного, и злодеи уйдут!

Ох, чего же мне это стоило! Однако слово — не воробей, вылетит — не поймаешь. Начал говорить — договаривай! Но как объяснить, почему меч украли, а короб оставили, да ещё и печати не тронули? Кому из людей такое под силу? Каждый из этих вопросов тянул за собой другие, куда более непростые. Ответить на них честно — значит признаться в том, что я обычный человек. Ну а если ронины во мне разуверятся, пиши пропало! Чего доброго, зарубят, как тех, в гостинице. Одним самозванцем больше — какая разница? Всё одно им в монастырь идти, там все грехи скопом и замолят…

Но всё это если и будет, то потом. Сейчас братья спешно выполняли приказ. Улыбок как не бывало, лица решительные, губы сжаты, глаза сверкают. Вопросов пока никто не задаёт — вот и ладно.

— По коням! Вперёд! — я и не заметил, как оказался в седле. Вернее, перед ним, на крепкой шее пегого. В седле мог поместиться только один человек, и он не заставил себя ждать.

— На гору, твоё милосердие?

— Туда, и как можно скорее!

— Тогда держись крепче! Погнали, брат!

***

Мы настигли «чертей» только к полудню, чудом не угробив коней на коварных скалистых тропах. Здесь, в горах, ещё таял снег, и монахам пришлось совсем нелегко. Они спотыкались на влажных проталинах, скользили на обледеневших камнях, но упрямо, не оборачиваясь, шли вперёд, а в спины им летели грозные окрики: нас разделяла какая-то сотня шагов.

— Стоять, негодяи! Отдадите меч, оставим в живых! — гремело за ухом.

— Именем сёгуна! Уступи дорогу! — хрипело над головой.

А потом воздух разорвал резкий — куда там моей кружке! — свист, от которого душа ушла в пятки, а Капитан поперхнулся на полуслове и замолчал.

Сакон осадил коня, и вовремя: в стволе кривой сосны, росшей впереди, задрожало красное древко с сизыми перьями на конце. Миг спустя, хищно клюнув кору, рядом с ним возникло второе. От ужасного свиста я невольно съёжился и втянул голову в плечи.

— Это просто кабура-я[5], — Сакон рывком стащил меня вниз, — но лучше пригнись, босацу!

Когда он успел спешиться? Прикрываясь взмыленным боком Пегого, ронин глядел куда-то назад, и на губах его блуждала нехорошая усмешка.

— Эй, Хидари! И ты, Миги! — раздался незнакомый хриплый голос. — Давно не виделись!

Ничего не понимая, я проводил краем глаза уходящих монахов и осмотрелся по сторонам. Тропа в этом месте огибала небольшую пустошь. Когда-то здесь стояло святилище: об этом говорили выбеленные дождями деревянные ворота-тории и обложенная камнем площадка с остатками каменных же ступеней, сейчас заросшая бурьяном.

— Оставьте коней: они вам не помогут! — повторил голос. — Подойдите, поклонитесь: может и помилую!

В покосившихся воротах показались какие-то люди. Шесть… семь… восемь человек, все вооружены. Трое с луками, среди них два знакомых лица: Бритый Лоб, что прикидывался хозяином «Речной», и давешняя служанка в чёрном. Добрались, значит. Сообщили, кому следует.

Лучники замерли в воротах, остальные встали по краям: двое справа, напротив Укона, трое слева, шагах в двадцати от тропы, на которой стоим мы. Деваться нам некуда: позади обрыв.

— Откуда они здесь? Погони за нами не было, я бы заметил. — недоумённо пробормотал Сакон. — Сам Князь! Как знал, где подстеречь! Жаль, пистоли не заряжены…

Тот, что говорит, получается, вожак. Неужто это и есть Князь? С виду и не скажешь, больше на купчишку средней руки похож. Точно, он: единственный, на ком доспехи. Недешёвые, заморские, аж в два панциря: большой на груди, малый пузо прикрывает.

— Как я погляжу, вам и сёгун не указ! Он сказал лошадей беречь, а вы? Мало того, что едва не загнали бедолаг, так теперь ими же и прикрываетесь. Нехорошо…

Вожак лениво махнул лучникам рукой. Сакон с утробным рыком устремился на него, размахивая сразу двумя клинками. Укон выскочил из укрытия, держа перед собой мешок, в который тут же воткнулась стрела.

В его брата целили двое, но оба промахнулись: Сакон ловко упал на бок и перекатился вперёд. Я не успел и глазом моргнуть, как он вскочил на ноги — всего в нескольких шагах от Князя.

Сглотнув застрявший в горле комок, я выхватил клинок из ножен…

***

Теперь лучники выжидали: им мешали собственные товарищи. Сакон бился с парой, заслонившей вожака, а двое, что были справа, преградили путь Укону.

Как только стало ясно, что делать, страх, сковавший меня поначалу, разом испарился. А может, просто вернулся удалец. Я спешил на помощь младшему из ронинов, и в мозгу свербило: «Он двумя мечами биться не умеет!»

Рослый детина лихо орудовал катаной, тесня Укона назад. Другой, коренастый крепыш, раскручивал над головой цепь со сверкающим серпом на конце[6]!

Мысли не поспевали за телом, оно действовало само по себе: резко присев, я что было сил рубанул разбойника по ногам. Сдавленный стон, и противник начал валиться назад. Его серп мелькнул в воздухе и вонзился в мешок, которым прикрывался Укон. Цепь рванулась за падающим телом, и ронин остался без щита…

"Ты невнимателен, внучек!" — голос дедушки Содзё прозвучал так отчётливо, как если бы он стоял сзади. Я тряхнул головой, отгоняя морок, и оторопел: руки сжимали пустую рукоять — лезвие меча попросту исчезло!

Звон клинков над головой сменился жутким звуком разрубаемой плоти и истошным воплем. Меня окатило горячей алой струёй, и рядом рухнул на колено воющий от боли детина. Левой рукой он зажимал кровоточащий обрубок правой! Мгновение спустя крик захлебнулся, и о землю ударилась голова разбойника. Подпрыгнула раз, другой, и остановилась, уставившись на меня остекленевшим взглядом выпученных глаз!

Не в силах отвести взор, я засмотрелся на эту голову. Она вдруг стала похожа на мёртвый плод, которым надумало разродиться чрево земли! Грязной земли, перемешанной со снегом, обильно сдобренной кровью и щедро украшенной золотом — оно-то здесь откуда?

Да ведь это же мои деньги, монеты из дзэнигатаны, меча-копилки, вон обломок валяется! А рядом — катана убитого Уконом разбойника, настоящая! Выходит, тот, что с серпом цел и невредим?

Все эти мысли пронеслись в голове стремительным вихрем. Косясь в сторону крепыша (стонет, лёжа на боку, руки прижаты к коленям), я отшвырнул бесполезную рукоять и метнулся к чужому клинку.

— Стой, куда? — Укон, весь в крови, оттолкнул от себя обезглавленное тело и бросился наперерез. — Назад, богиня!

Там, где он только что стоял, просвистела выпущенная стрела. Другая, мелькнув между нами, воткнулась в землю поодаль. Третьей не последовало.

Ронин схватил меня за рукав и с силой швырнул себе за спину. В последнее мгновение я успел встретиться взглядом с третьим лучником. Вернее, с лучницей: девица в чёрном, закусив губу, целилась прямо в нас.

Укон тоже её заметил. Закрыв меня собой, он поднял меч, словно намереваясь рубить сплеча. Кого? Я понял его замысел лишь когда служанка спустила тетиву…

Половинки стрелы отскочили от вспоровшего воздух лезвия, но невероятной красоты удар лишь отсрочил неизбежное. В следующий миг Укон вздрогнул и будто нехотя опустился на колени!

Всё вокруг вдруг странным образом замедлилось. Куда-то исчезли звуки, но видеть я, наоборот, стал чётче.

Вот лучники неспешно достают из колчанов новые стрелы, натягивают тетиву… Три зловещих древка медленно, но неотвратимо приближаются к своей цели. Ещё немного, и их стальные клювы поразят человеческую плоть. Я пытаюсь оттолкнуть Укона в сторону, но не могу: он словно окаменел.

Три чавкающих шлепка один за другим — будто ребёнок по болотцу пробежал. Укон вздрагивает, но не падает. Я касаюсь налившейся буграми шеи ладонью, и по спине пробегает озноб: мой товарищ не дышит!

Слух вернулся, но вокруг все по-прежнему двигаются медленно, будто продираясь сквозь незримую паутину.

Слева звенят клинки. Там устало кипит схватка: перед Саконом теперь лишь один супостат, и это сам Князь! Бритый Лоб бросил лук и спешит к вожаку, на ходу вытягивая из ножен меч.

Оставшиеся лучники не сводят с меня глаз и снова лезут в свои колчаны. Укон так и стоит на коленях лицом к врагу. Неужели убит? Словно подтверждая это, левая рука ронина, до сих пор прижатая к груди, безвольно обвисает. Из рукава вываливается гвоздь без шляпки. Тот, что ранил Пегому ногу? Сейчас он больше напоминает шило. Когда Укон успел его так заточить? Для чего?

Надо добраться до валяющегося в какой-то сажени меча. От кинжала сейчас мало толку. Хотя…

Я вынимаю дедов клинок из ножен, перехватываю за лезвие и взвешиваю на ладони. Отец учил меня метать ножи, получалось неплохо.

Другой рукой хватаю с земли гвоздь вместе с пригоршней грязи и что есть силы швыряю всё это в лицо незнакомому лучнику. Следом, но уже в служанку, летит вакидзаси. Жалости к ней больше нет.

Бросок за чужой катаной удаётся на славу: мгновение, и я держу её в руках. Свистят стрелы, но одна уходит куда-то вбок, а другая вообще в небо. Значит, не промахнулся!

Рывок к лучникам, время как будто остановилось. Незнакомый стрелок — лицо в грязи, брошенный гвоздь оцарапал щёку — в отчаянии пытается защититься луком, но валится наземь, рассечённый надвое. Нелепо раскинутые руки сжимают изогнутые половинки с кусками тетивы. К горлу подкатывает тошнота, но я справляюсь…

Служанке повезло куда меньше: несчастная сидит на земле, обхватив руками торчащий из живота кинжал, и тихо стонет. Голова опущена, лук валяется в стороне.

Но что же Сакон? Видно, что он устал, лицо залито потом, однако мечи в его руках снуют, как прежде. Схватка продолжается на тропе. Князь и Бритый Лоб хоть и уступают ему в мастерстве, но их двое, и они медленно, но верно теснят ронина к обрыву…

Я делаю шаг вперёд, однако хрип за спиной заставляет обернуться. Девица вновь стоит на ногах и уже замахнулась на меня. Моим же кинжалом! В выдержке ей не откажешь — там, где он только что торчал, расплывается кровавое пятно, едва заметное на чёрной ткани! Но удара не следует: на помощь приходит Капитан — как гром среди ясного неба! Вцепился злодейке в волосы и бьёт её по голове крыльями, норовя клюнуть в лицо. Над тонкой бровью распускается алый цветок, и дедов клинок валится на землю.

Удар плашмя сбивает разбойницу с ног. Наверное, это глупо, но ведь враг без оружия! Девица падает, как подкошенная, Капитан устремляется следом.

— Клотзак! Ламзак! Димзак! — и противное шмяканье в промежутках.

— Дружище, ты уже помог. Охолони: ей недолго осталось!

Ругань и шмяканье разом прекращаются. Я подбираю свой вакидзаси и не оглядываясь спешу дальше…

Сакону совсем туго: на моих глазах Князь выбивает из его руки катану.

Я успеваю в самый последний миг: ронин стоит на краю обрыва, отбиваясь от наседающих супостатов одним коротким мечом. На могучем плече кровоточит свежий порез.

От удара по хребту ноги Бритого Лба подкашиваются, и он заваливается прямо на Сакона. Бить в спину, конечно, подло, но мне сейчас не до правил.

Ронин умудряется выскользнуть из-под падающего тела, и разбойник, не издав ни звука, падает с обрыва.

Князь с перекошенным от ненависти лицом делает отчаянный выпад в мою сторону, но не достаёт. Роковая ошибка: Сакон с торжествующим криком всаживает клинок подмышку знаменитому налётчику, а когда тот оказывается на земле, рубит наотмашь по горлу.

Время снова пошло своим ходом…

***

С шайкой было покончено. К шестерым убитым злодеям вскоре добавился ещё один: стонущего любителя размахивать цепью с серпом походя упокоил Сакон.

Заметив брата, недвижно замершего посреди чужих тел, ронин с горестным воплем кинулся к нему.

Я поспешил следом, на бегу окидывая взглядом поле боя. Совсем недавно здесь было полно людей. Остались одни мертвецы. И мы с Саконом. Нас звали, но мы так и не переступили порог царства смерти…

Укон стоял на коленях, устремив вдаль невидящие глаза. Стрелы, торчащие из широкой груди, казались игрушечными, но я знал, что это не так: все пять просто глубоко вошли. От такого падёт любой, но ронин устоял. Даже меч из руки не выпустил.

— О, возлюбленный брат мой! Ты выбрал достойную смерть! — опустившись напротив, Сакон положил руки брату на плечи. Казалось, он гладит собственное отражение…

Их следовало оставить наедине. Я отошёл в сторону и отвернулся. Изуродованные тела, ещё дымящиеся лужи крови на грязном снегу. Накатила усталость и отвращение. От моей руки пали трое: дедушка Содзё мог бы мной гордиться, вот только никакой радости я не чувствовал. Погибли хоть и нехорошие, но люди. Как там: «не убий»? А я убил…

«Вытри сопли! — возразил внутренний голос. — Око за око: вспомни об Уконе!»

Укон… В его гибели была и моя вина. Как вышло, что я, почти взрослый мужчина, не сумел уберечь товарища, а меня самого спасла маленькая слабая птица? Как?

Глаза отыскали лежащую навзничь служанку. Она не подавала признаков жизни, но попугай сидел рядом и не думал улетать. Птица молчала, словно понимая, насколько неуместны сейчас её крики. Глаза-бусинки, однако, бдительно следили за красивым бледным лицом, которое не портила ни рана над бровью, ни даже залитый кровью глаз…

— Бэнкэй-но тати-одзё![7] Помнишь, мы восхищались его подвигом? И вот ты встал вровень с героем! — донеслось до меня. — Какая завидная смерть... Об одном жалею: ты пал, не успев сложить прощальных строк!

Может быть, встать рядом? Нет, нельзя: в этой скорби не было места чужим.

— Уходить без дзисэй[8] некрасиво. Позволь… — голос ронина дрогнул. — Позволь, помогу тебе, брат!

Горькие мысли роились в голове, как комариная стая — только дай слабину, вмиг закусают!

Вспомнив о лежащей где-то у обрыва катане Сакона, я отправился на поиски: убитый горем, ронин совсем забыл о своем оружии!

Окровавленный клинок лежал рядом с телом Князя. Обтерев лезвие об одежду того, кто ещё вчера наводил ужас на всю округу, я поспешил обратно…

***

Сакон всё так же сидел напротив мёртвого брата, о чём-то с ним беседуя. Печальная картина вновь всколыхнула душу. Стараясь не смотреть на близнецов, я положил меч рядом с ронином и отошёл подальше. Нужно было хоть чем-то заняться: всё лучше, чем бесцельно бродить вокруг.

...Чужой клинок до сих пор зажат в руке, но где же ножны? Срочно искать! И не забыть про разлетевшиеся монеты...

Что со мной? Разве можно о таком думать, когда рядом убит товарищ?

"Не можно, а нужно! — возразил женский голос одесную. — Золото принадлежит тебе, а ножны... Ножны нужны мне. Ты ведь не ходишь нагишом?"

От неожиданности я вздрогнул, едва не выронив катану из рук. Это было уже слишком. Ладно звери с домовыми, но вещи?

"Отныне я твоя. Кто меня накормил? Вернее, напоил? Вот и отвечай теперь. Слышал: мы в ответе за тех, кого приручили?"

Господи Иисусе! Воровато оглядевшись, я перекрестился. Трижды, однако сварливый голос и не думал исчезать:

"Что это ты сейчас сделал? Давным-давно я пила кровь врагов, которые так же махали рукой. Постой, а ты точно мне друг? Если да — докажи: иди и сыщи мои ножны!"

Свят, свят! Взгляд выхватил среди лежащих тут и там мёртвых тел обезглавленного разбойника...

...Дрожащие пальцы плохо слушались, расстегнуть ремни удалось не сразу. Наконец я сунул стальное чудовище в ножны и обмер, отчётливо услышав довольное урчание!

Ноги разом сделались ватными, но я всё же сумел доковылять до обрыва. Вдохнул поглубже, зажмурился и швырнул проклятое оружие в пропасть. А потом случилось невероятное. Кувыркающиеся в воздухе ножны вдруг потянули меня за собой. Из-под ног посыпалась земля...

Как сумел отскочить от края — не знаю. Вконец обессилев, я рухнул на землю и долго не мог прийти в себя: в ушах стоял ужасный крик, в котором смешались ярость и разочарование...

Что это было?

"Клинок Мурамасы[9], внучек. Жаль, что он тебе не понравился..."

Жаль?! Дедушка Содзё, ты решил свести меня с ума?

"Не возводи на старика напраслину! Просто хотел поздравить: не каждый день становятся воинами. Так что подарок за мной! А ты пока собери хотя бы добычу, воины это любят. И про деньги не забудь: они тебе ещё пригодятся."

Не нужно мне никаких подарков! Просто оставь меня в покое!

Великий Тэнгу ничего не ответил.

***

Нет, чужого мне не надо! А вот золото собрать стоит: кто знает, сколько понадобится на похороны Укона...

Деньги разлетелись на много шагов, так что задача предстояла нелёгкая. Сколько монет было в мече-копилке, я не помнил, спрашивать Сакона не хотелось, так что пришлось бродить кругами, выискивая золотые, валявшиеся тут и там.

Я подобрал уже пять десятков, когда наткнулся на затоптанный в грязь вспоротый мешок, из которого торчали серп на цепи и оперённое древко. Это им прикрывался Укон, когда кинулся на разбойников.

То, что передо мной мой собственный мешок, я осознал не сразу, а когда понял — едва не заплакал, ведь внутри оставалась котомка с самым дорогим, что у меня было!

Выдернуть серп не вышло, стрела тоже в чём-то застряла. Отломив от неё хвостовик, я полез внутрь…

Старинный короб был испорчен! Серп рассёк крышку, а чья-то нога довершила дело: легчайшее дерево кири не выдержало и треснуло прямо посередине.

Беда не приходит одна. Стрела пробила навылет боковину короба, а заодно и дедову карту вместе с подарком священника Тэссина. Но самое ужасное заключалось не в этом: острый наконечник вспорол бумажную печать! Уж лучше бы он поразил меня. В самое сердце!

Из груди вырвался стон отчаяния. В глазах помутнело, солнце в небе вдруг погасло, и я провалился во тьму…

***

Отрок, понуро сидящий в талой грязи в окружении мёртвых тел. Я с трудом узнаю в нём себя. Хочу ему что-то сказать, но не чувствую губ. Пытаюсь утешить, но не могу дотянуться.

В его руках бумага, на которой написан знакомый знак, одно-единственное слово. Мальчик плачет, и слёзы размывают чернила. Когда-то безупречно выведенный, знак уже не кажется столь совершенным, но я всё равно могу его прочитать: «Ничто». Смешное для русского уха «Му», страшное сейчас в своей справедливости.

«Остаётся лишь Пустота. — подсказывает память голосом священника Тэссина. — Всё, что мы любим и ценим, рано или поздно канет в ней, подобно камням, брошенным в реку».

Тлен и суета. Всё пошло прахом, всё оказалось напрасным. Пусто в коробе. Пусто на сердце…

— Жалуешься? Бесполезно.

— Кто это говорит?

— А ты не понял? Я — Пустота.

— Что тебе нужно?

— Ничего, я владею всем. Всем, что было, что есть и что будет.

— Тогда зачем тебе я?

— Ты один из немногих, кто чувствует.

— Что именно?

— Всё и ничего. В двенадцать лет мало кому удавалось достичь просветления. Пусть даже на миг…

— Просветления? Ты меня с кем-то перепутала: ведь я не монах.

— Это неважно. Не место красит человека.

— Какое место?

— Любое, если оно пустует. Даже то, которого ещё нет.

— Не понимаю…

— Ты просто над этим не задумывался. Посуди сам: чаши делают из глины, но пользуются их пустотой. То же самое с домом. В набитую котомку ничего не положишь…

— А ведь ты права!

— Ещё бы, ведь я и есть — Пустота.

— Подскажи, что мне теперь делать?

— Здоровому не нужны костыли. Придёт время, сам поймёшь. Первый шаг ты уже сделал.

— И это всё?! Больше ничего?

— Ничего. Какое прекрасное слово! Хорошо, раз уж ты пока человек, дам тебе совет. Руки не опускай, но запомни: ищешь — упустишь. Не ищи и обрящешь!

Вспышка темноты, и я понял, что вновь сижу на земле.

«Не ищи и обрящешь!» Что означают эти слова? Я мог бы поклясться, что мгновением раньше знал ответ! Знал и забыл. Что же это было? Неужели то самое просветление, к которому стремятся последователи Дзэн? Бог весть, но охватившее меня отчаяние вдруг отступило. На смену ему вновь пришла спокойная уверенность.

Я поднял глаза: показалось, что даже солнце стало светить ярче. Действительно, в синем небе сейчас не было ни облачка.

Руки по-прежнему сжимали подарок Тэссина. Отложив в сторону прорванную стрелой бумагу, я продолжил осматривать свои сокровища.

Старинная карта почти не пострадала: слишком велика, чтобы её испортило маленькое отверстие. Кружка – вот ей точно ничего не сделается.

Кольчуга. Окажись она на другой стороне… Видно, не судьба.

Шкатулка. Целёхонька. Кошель, запасная одежда… Так, а это что такое?

На свет появилась круглая коробочка со знаком «Оммё» на крышке, и я вдруг отчётливо вспомнил слова из сна:

— Это тебе на память, внучек. Зелье, чудодейственное! Коли ранят, капни из чёрной склянки чуток на рану, а из белой отпей глоток — вмиг на ноги встанешь! Говорят, этим зельем и убитого можно к жизни вернуть…

В том, что сон у водопада был явью, я уже убедился. Сегодняшняя схватка стала тому подтверждением, как и «беседы» с дедушкой Содзё. Значит, и зелье взаправдашнее? И Укона ещё можно спасти?

— Брат, эти строки я сложил для тебя! — донеслось до меня. Голос Сакона звучал неожиданно громко и торжественно:

Вот и кончился путь.

Пустота под ногами.

Пыль на новых вратах,

Ужели ты сон?

***

Примечания:

[1] Хи́да — река в префектуре Ги́фу. Длина 148 км. Протекает с севера на юг префектуры от истока на горе Но́ри-кура́ близ города Такая́ма до места впадения в реку Кисо́ у О́та-дзю́ку (ныне город Минокамо́).

[2] Неме́тчина — здесь: чужая земля, заграница.

[3] Сабуро использует слово «цуру́ги» (меч), которое фигурирует в японских мифах и легендах, но в начале XVIII века звучит архаично и имеет определённую специфику. Укон переспрашивает, что имеется в виду — древнему божеству, нечасто посещающему этот мир, простительно не знать тонкостей. «Цуру́ги» — это тип прямого двустороннего меча китайского образца, использовавшийся в глубокой древности. С изобретением в X веке меча «та́ти» с односторонним слегка изогнутым лезвием, ставшего прототипом катаны и других видов японских мечей, термин «цуру́ги» постепенно уходит в историю. Тем не менее, так продолжают называть особые ритуальные мечи, изготовленные по древнему образцу и предназначенные для подношений синтоистским святилищам.

[4] Один из вариантов перевода названия горы Онито́би, рядом с которой сейчас находятся герои книги.

[5] Ка́бура-я (яп., буквально «Стрела [с наконечником] в виде репы») — особый тип стрел c полой насадкой вместо обычного наконечника, издающей в полёте громкий звук. В раннем средневековье их использовали для оповещения противника перед началом сражения, позднее и вплоть до наших дней — в синтоистских ритуалах очищения (считается, что звук такой стрелы прогоняет злых духов). Известны случаи, когда с помощью «ка́бура-я» о начинающемся набеге объявляли разбойники.

[6] Герой впервые видит «куса́ри-га́му» (яп. «серп с цепью»), короткий серп с гирей на цепи, прикреплённой к его рукояти. Обычно наносили удар гирей, бросок же серпа с последующим его возвращением использовали крайне редко, например, для стаскивания всадника. В описываемом эпизоде разбойник использует серп, чтобы вырвать из руки Укона мешок, служащий тому щитом.

[7] Уже упоминавшийся Бэнке́й, воин-монах, другом и сподвижник Минамо́то Ёсицунэ́, стал для японцев воплощением верного служения и героической смерти. Защищая своего господина, Бэнке́й, согласно легенде, одолел на узком мосту три сотни преследовавших их воинов, после чего оставшиеся расстреляли его из луков. Изрешечённый стрелами, он умер стоя. Выражение «Бэнке́й-но та́ти-одзё́" («Умереть подобно Бэнке́ю») стало нарицательным.

[8] Дзисэ́й (яп., «стихи о смерти») — специфический жанр поэзии, характерный для культуры Японии и, в меньшей степени, Китая и Кореи. Представляет собой короткие стихотворные размышления о смерти в иносказательной форме, написанные на собственную кончину. Хотя первые образцы подобной лирики появляются в Японии ещё в VII веке н.э., полностью традиция «дзисэ́й» формируется значительно позднее под влиянием учения дзэн-буддизма о том, что материальный мир преходящ и непостоянен, привязанность к нему является причиной всех страданий, окружающая нас реальность не имеет собственной природы, представляя собой по сути пустоту. В самурайских представлениях о морали стихи «дзисэ́й» играли особую роль.

[9] Сэнго́ Мурама́са (точные годы жизни неизвестны) — знаменитый японский оружейник XVI века. Ходили слухи, что клинки Мурама́сы погубят проклятый им род Токуга́ва.

Глава 30. Ласточка

6-й день 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Горы в окрестностях реки Хида

— Вся наша жизнь — один дурной сон. Наваждение. — теперь уже отрешённо, глядя куда-то в пространство, произнёс Сакон. — Брат из этого морока уже вырвался, а я ещё нет. Пожалуйста, не мешай мне, босацу…

Ронин отвернулся и замер. Уж не руки ли на себя наложить решил? Чувствуя себя последним татем, я тихонько отложил подальше его катану, которую только что сам принёс, затем осторожно вытянул у Сакона из-за пояса и вакидзаси — от греха подальше. Он этого даже не заметил!

Братья сейчас напоминали две странные, невозможные статуи. Один, с пучком стрел в груди, застыл, удивлённо глядя вперёд, будто до сих пор не верит, что убит. Другой точно так же оцепенел, хоть и жив!

Я не смог подавить вырвавшийся всхлип: настолько внезапным и гнетущим было осознание полного одиночества. Громкий стон разорвал мёртвую тишину, но Сакон и ухом не повёл! Отрешённость ронина пугала не меньше, чем вид его окровавленного брата. Первый вдруг сделался неотличим от мертвеца, второй казался живым, скорбящим над убитыми. Смотреть на обоих было жутко.

***

Извлечь глубоко засевшие стрелы оказалось непросто. Швырнув на землю последнюю, я бросил быстрый взгляд на Сакона и открыл заветную коробочку…

Значит, то, что в чёрной склянке, надо лить на раны? Придётся положить Укона на спину, иначе ничего не выйдет.

Я как можно тише опустил тело на землю и распахнул пробитые насквозь, перепачканные кровью одежды. Согнутые в коленях ноги мертвеца некрасиво торчали вверх. Распрямить их не получилось. Сейчас я был рад, что Сакон всего этого не видит!

Кровь давно остановилась. Получится ли? В сторону сомнения: если есть хоть какая-то надежда, надо пробовать.

Сколько лить? По капле на рану? Лучше по три, боги Троицу любят…

Вязкая жидкость с негромким шипением запузырилась, едва коснувшись запёкшейся крови, и вмиг исчезла, будто выпитая пятью крошечными жадными ртами!

Добавить ещё? Пускай, хуже уже не будет!

На сей раз зелье вело себя иначе. Оно застыло в ранах, и они тут же начали затягиваться. Захотелось протереть глаза: неужто действует? И действительно, спустя несколько мгновений кровавые дырки исчезли, как будто их и не было! Правда, Укон всё равно был мертвее мёртвого.

Ах да, ещё же есть «живая вода»!

Откупорив вторую склянку, я поднёс её к посиневшим губам убитого, боясь даже вздохнуть…

Ничего, однако, не случилось. Я выждал немного и добавил ещё, но ни вторая, ни третья попытка не увенчались успехом. «Живая вода» оказалась выдумкой!

В полном отчаянии я смотрел перед собой, и ничего не видел: глаза застилали слёзы. Всё пошло прахом, всё было напрасно! В этот миг я совсем забыл о похищенном мече, о своём долге: рядом лежал человек, спасший меня ценой собственной жизни! Да, Укон закрыл собой того, кого считал божеством, но я ничуть не сомневался, что он поступил бы также, зная, что рядом с ним — обычный мальчишка…

Откуда-то снизу донёсся едва различимый шёпот. Поначалу я принял его за шелест травы:

— Ты не оставила меня, Всемилостивейшая… Где я? Неужели это…

Голос затих. Не веря своим ушам, я вытер слезы и уставился на Укона: он молчал, только глаза, подёрнутые уже не смертной пеленой, но живой влагой, неотрывно смотрели на меня.

— Фудараку? — снова молчание. И взгляд, преисполненный радости и надежды.

— Оставь, твоё милосердие! — раздалось за спиной. — Я сам этим займусь…

— И ты здесь, брат… Что со святыней? Мы погибли зря?

Я обернулся, но не успел и рта раскрыть: стоявший сзади Сакон закатил глаза, схватился за сердце и грянулся оземь.

***

На этот раз зелье не понадобилось: широкая ладонь отстранила уже поднесённую к губам склянку, и ронин сел, ошалело мотая головой:

— Сон, босацу, воистину сон! Как такое возможно?

— Укон ожил… — только и смог выдавить я.

— Вижу, твоё милосердие, вижу! — и Сакон совсем по-русски прижал меня к себе. — Прости, не верил в тебя, больше брату потакал. Уж сколько ты чудес явил, а я всё сомневался. Прости! Отныне верую, истинно верую…

Слабые руки обняли меня за плечи — это был Укон. Я не видел его лица, но почувствовал, как что-то теплое и невыразимо родное капает на шею. Закрыл глаза, и вот тут меня прорвало! На миг показалось, что я в объятиях вернувшегося отца, а сзади прильнула плачущая от радости мама. Из глаз хлынули слезы, а из груди вырвался даже не плач, а какой-то звериный вой. В нём смешались страх и радость, боль и облегчение, отчаяние и торжество. Сколько раз я слышал о загадочной русской рыбе, что воет посреди самого студёного моря! Сейчас я был этой самой белугой, но рыдал вовсе не от холода, и ничуть этого не стыдился!

Так мы и сидели, обнявшись. Братья пришли в себя первыми, и теперь наперебой меня утешали, разом позабыв и о «богине», и о «босацу»:

— Поплачь, поплачь, малыш! Слёзы лечат…

— Ну какой «малыш», брат? Настоящий воин!

— Ты прав: насмерть ведь бились, а смотри-ка: не заробел и не подвёл! Хотел бы я иметь такого сына…

— Какие наши годы! Может, ну его, монастырь?

— Какие наши годы! Поплачь, поплачь! — хрип над головой то и дело сменялся свистом, переходящим в истошный плач. — Не подвёл, хотфордомме! Не подвёл!

И снова плач. Бывает, значит, что и птицы рыдают? Открывать глаза не хотелось…

***

Укон лежал на земле, тяжело дыша — так закончилась его попытка встать на ноги. Стало совершенно ясно, что до выздоровления ронину ещё далеко.

Похороны отменялись, но Укон слишком ослабел, и ему требовался покой. Осознавать, что он стал для нас обузой, было грустно.

Нас? Вряд ли Сакон согласится продолжить погоню. Значит, дальше придётся идти одному. Остаётся только Капитан…

Я поискал взглядом попугая: вон он, сидит, нахохлившись, рядом со служанкой в чёрном. Ого, а девица-то пришла в себя! Повернулась на бок, подогнула ноги, руки прижаты к животу, плечи подрагивают. Молчит, а ведь ей должно быть очень больно!

Недавняя ненависть неожиданно сменилась состраданием. Каково это — умирать в грязи от мучительной раны и слышать, как рядом ликуют враги?

Я встал и направился к той, что стреляла в нас с Уконом. В склянке ещё оставалось «мёртвая вода»…

— Что ж, дождь идёт, земля плотнеет![1] — громко произнёс Сакон, когда я вернулся. Ронин сидел, склонившись над братом, и его лицо вновь было мокрым от слёз. — Прости, твоё милосердие, это я от счастья…

— Укон слишком слаб. Тебе придётся остаться с ним, — как можно увереннее начал я. — а мне пора идти дальше.

— Нет, босацу. Я с тобой. — решительно возразил Сакон, поднимая с земли своё оружие. — Брата оставим в ближайшей же деревне. Договор наш по-прежнему в силе, да и нянька из меня…

Его слова перебил сдавленный стон: это поднялась с земли служанка. Сакон навострил уши, и на его губах промелькнула нехорошая усмешка:

— Да у нас, никак, пополнение? Эй, погоди, разговор есть!

И ронин кинулся к озирающейся по сторонам разбойнице:

— Говори, куда ваши ушли! Скажешь, сразу отмучаешься: я помогу. Не скажешь…

Рука Сакона скользнула к поясу, но вместо рукояти меча схватила воздух: опередив ронина на какое-то мгновение, девица отпрянула и неловко, наискосок, чиркнула чужим клинком себе по горлу!

Сакон перехватил слабую кисть, но было уже поздно: острое лезвие сделало своё дело, служанка захрипела, судорожно дёрнулась и упала замертво.

Зажав рану обеими руками, Сакон изумлённо глядел на красивое лицо, которое совсем не портила мертвенная белизна. Сквозь грубые сильные пальцы сочилась алая кровь…

***

Семь лошадей. Плата, предложенная этому невзрачному старику с совершенно лысой головой, на макушке которой чудом уцелел клочок волос, ныне завязанный хитрым узелком, была щедрой, но он всё тянул с ответом, косясь на знаки на моей одежде, будто речь шла о чём-то крайне опасном. И не переставал кланяться — то мне, то Сакону, то нам обоим сразу.

Обещание скоро вернуться за двумя ранеными, повторенное дважды, староста деревни, похоже, пропустил мимо ушей. Не убедила его и пара золотых монет, добавленная к почти полной серебра мошне.

— Больно слабы они, господин хороший… — наконец разлепил губы старик и тут же склонился в глубоком поклоне. — Ну как помрут, не дождавшись: вы же первый с нас спросите. А мы что? Наше дело маленькое: кожу дубить…

— Слушай, старый хрыч, если денег мало, так и скажи! — не выдержал Сакон. — Что ты всё на камоны[2] пялишься? Дом Янагисава: слыхал, небось? Считай, сам князь тебе приказывает! Откажешься — пеняй на себя!

Угрозы, однако, на старика не подействовали. Он выпрямился, глубоко задумался, долго чесал впалую грудь, потом, словно опомнившись, снова поклонился и, наконец, изрёк:

— Слыхал, как не слыхать! Янагисава Ёсиясу, самому сёгуну первый помощник… Раз так, пишите бумагу. Доверяем, дескать, товарищей наших, на попечение Наоки — это, стало быть, я, — а в случае их преждевременной смерти снимаем с означенного Наоки всякую ответственность. И печать приложите.

— Соображаешь, трухлявый пень! — одобрительно хмыкнул Сакон и полез в свой тюк. — Будет тебе бумага. А коли брат с сестрой к моему возвращению на ноги встанут, получишь ещё целый рё. Золотом.

— Обещать ничего не могу, господин, — староста Наоки согнулся в новом поклоне, — но всё, что в наших силах, сделаем. Мы ведь не только по шкурам, все окрестные деревни пользуем. Чем-чем, а травами эти горы богаты…

***

Дерзкую разбойницу удалось оживить: зелье дедушки Содзё не подвело и на этот раз.

Зачарованно глядя на то, как затягивается рана на тонкой девичьей шее, Сакон только качал головой, а когда служанка задышала, спросил :

— Склянки эти — что, для отвода глаз? Таких снадобий не бывает! Признайся, твоё милосердие: наложением рук рану исцелил?

— Исцелил? — удивлённо переспросил давно уже пристроившийся на плече у ронина Капитан и осторожно переступил через запёкшийся порез у себя под лапами.

От всего пережитого хотелось одновременно смеяться и плакать. Ничего не ответив, я только улыбнулся. Хотел позагадочнее, но вышло совсем вымученно.

Стоило разбойнице прийти в себя, как ронин тут же преобразился.

— От нас, милая, не уйдешь! — сверля пленницу взглядом, зловеще процедил он сквозь зубы. — Мой товарищ — могучий колдун! Мальчишкой он только притворяется. Говори, куда ваши пошли!

— Не уйдёшь! Могучий колдун! — грозно встопорщил хохолок Капитан. — Говори, куда пошли!

Глаза девицы закатились, и она лишилась чувств. Ненадолго: Сакон похлопал её по щекам. Капитан проделал то же самое. Крылья не ладони, но после их прикосновения разбойница очнулась.

— Так-то лучше. — ощерился ронин. — Попробуй ещё раз, коли не веришь, но шрам больше убирать не будем: больно хлопотно.

— Не будем! Хлопотно! — радостно подтвердил попугай.

— Оставь её, брат! — раздалось сзади. — Это же Ласточка…

Рядом стоял, опершись на меч в ножнах, Укон. И как только сумел встать? Ронина шатало из стороны в сторону, он едва держался на ногах:

— Не узнал? Вот и она нас не признала…

— Ласточка? — Сакон недоверчиво покосился на разбойницу. — Ты ничего не путаешь? Столько лет прошло!

— Двенадцать, брат. Она просто выросла… — голос осёкся, и Укон тяжело опустился наземь.

***

— Считай, подарок тебе, дуре, сделали. В следующий раз в сердце себе воткни! — отчитывал девицу Сакон. — «Дядя Миги, возьми меня замуж!» Не помнишь? Мы с братом тебе гостинцы дарили, а ты его собственной рукой… Дура, как есть дура!

— В сердце воткни! — вторил Капитан. — Дура!

Раненые лежали рядом, мы перенесли их на место посуше и развели небольшой костёр. Укон, похоже, задремал, но Ласточка бодрствовала.

Из короткого рассказа Сакона я узнал, что она родилась и выросла в шайке Князя. Мать умерла при родах, а в три года девочка осталась одна: отец после неудачного набега попал в руки властей и был казнён. Разбойники нянчились с сироткой по очереди, но больше всех к ней прикипел Миги, то есть Укон. Свою долю добычи он почти целиком тратил на дитя: одевал маленькую Ласточку в дорогие шелка, дарил сладости, привозил из города игрушки и каждый день рассказывал ей сказки и читал стихи…

Разбойница внимательно слушала ронина, то и дело с опаской поглядывая на говорящую птицу, сидевшую у того на плече.

— Простите, я не помню. — слова давались раненой с трудом. — Имя Миги мне ни о чём не говорит…

— Немудрено, милая. Когда мы с братом ушли, тебе и пяти не было! — согласился Сакон. — Погоди-ка, тебя ведь по-прежнему Ласточкой зовут?

Девица еле заметно кивнула и устало смежила веки. А Сакон кинулся к пасшемуся неподалёку Рыжему. Спустя несколько мгновений ронин вернулся обратно, прижимая к груди дорожный мешок…

— Вот, нашёл! — воскликнул он, покопавшись в вещах брата. — Помнишь такое?

На потёртом деревянном гребне, который ронин протянул разбойнице, было выжжено короткое слово «цубамэ»[3]!

— Я думала, он давно потерялся… — пролепетала девица. — Это подарок моего друга, он потом погиб. Как давно это было! Даже имени его не помню… Только смутные воспоминания… Однажды после бани я сушила волосы, а он читал мне смешные стихи. Что-то про мокрую птицу…

Спрячься, как в гнёздышке, Здесь, у меня под навесом, Мокрая ласточка![4]

— прозвенел радостный голос Укона: он, оказывается, вовсе не спал! — Вспомнила? Это был я, сестрица!

***

— Трое монахов, господин… Хидари? — еле слышно прошептала раненая. — Из верхней комнаты? Они не из наших…

— Увиливаешь, негодница? — вскинулся Сакон. — Воров выгораживаешь? Хорошо же тебя воспитали! А ведь ты нам как сестра была!

— Она не лжёт. — вмешался я. Как жаль, что нельзя рассказать братьям всю правду! — Похитители действуют сами по себе.

— Ты уверен, босацу? — посуровел Сакон. — Если это так, плохи наши дела…

— Вот именно. Поэтому не будем терять времени: надо поскорее добраться до ближайшей деревни. Вот только как мы потащим Укона? Сидеть в седле он сейчас не сможет.

— Твоя правда. Лежачих у нас, получается, двое… жених да невеста. — Сакон смерил девицу взглядом. — Не боись, Ласточка, не бросим! Видела, как брат тебе рад? Честно говоря, я тоже…

Ронин задумался. Потом осмотрелся вокруг и остановил взгляд на покосившихся воротах бывшего святилища:

— Есть одна мысль, босацу. Жаль, топора нет…

В этом он ошибался. Я подошёл к своему мешку, выждал немного, и с торжествующим видом извлёк нужный инструмент.

— Ох, твоё милосердие! — восхитился Сакон. — Я уж было подумал, что на сегодня чудеса закончились, ан нет!

Для чего ронину понадобился топор, стало ясно не сразу. Первым делом он направился к воротам и ненадолго сделался дровосеком. Вскоре сооружение из пары столбов в и двух досок лежало на земле.

— А сейчас бы пила не помешала! — донеслось до меня, но запас «чудес» был исчерпан до дна, и я сделал вид, что ничего не слышал.

— Ну и ладно. Обойдёмся! — крикнул, не дождавшись ответа, ронин. — Трудно ли — умеючи?

И Сакон принялся увлечённо рубить то, что когда-то обозначало вход в мир его родных богов. Надеюсь, прежде, чем святотатствовать, он не забыл им помолиться…

— Готово! Босацу, приходи любоваться! — было объявлено спустя четверть часа. У ног уже не дровосека, но плотника лежали четыре кое-как обтёсанные, но почти одинаковые жерди,. Картину завершали две укороченные до человеческого роста доски.

— А скажи мне, сестрица, где вы своих коней оставили? — ласково спросил Сакон у Ласточки: та по-прежнему лежала на земле, но с явным любопытством следила за действиями ронина. — Их, небось, уже кормить пора?

***

Вот этих-то разбойничьих коней мы и предложили старосте в обмен за хлопоты. Изначально их было восемь, но одного Сакон забрал себе, а Рыжего попросил подержать до своего возвращения. Пегий остался при нас. К тому времени, когда мы появились в деревне, я благодаря ему немного освоился в седле…

Раненых перевозили следующим образом. Сакон поставил двух коней друг за другом на расстоянии в косую сажень. Прикрепил к подпругам — благо, разбойники оставили лошадей под седлом — две жерди, по одной с каждой стороны, а меж жердями натянул тот самый кусок парусины из льна. Внутрь положил бок о бок две доски. Сверху постелил снятую с разбойников одежду: раздевать покойников я поначалу отказался, но ронин сумел меня убедить. Выбрали что почище, набралось достаточно. На получившееся ложе осторожно взгромоздили Укона — он снова пребывал в забытьи — и Ласточку.

— Грей брата, сестрица! — засмеялся Сакон. — Давненько он с девицами не возлежал: глядишь, и вправду замуж тебя возьмёт!

Прежде чем мы тронулись в путь, ронин тщательно обшарил тела врагов. Ничтоже сумняшеся снял с Князя редкие панцири, забрал пару мечей получше, ну и про деньги не забыл. В общем, трофеев набралось изрядно. Тамаси бы точно одобрил.

Меня Сакон усадил в своё седло, быстро показал, как держать поводья, а сам двинулся пешком, ведя под уздцы первого из двух коней, несущих раненых. Остальные семь, включая Пегого, потянулись следом: ронин предусмотрительно соединил их поводьями, получился настоящий караван!

Капитану был дан приказ лететь вперёд, искать улизнувшую троицу. По моим расчётам, попугай должен был нагнать их в течение получаса, не более[5]: тропа, по которой они ушли, тянулась далеко по склону, изредка петляя между скалами, а никакой другой не наблюдалось.

К счастью, на всем пути не было крутых поворотов, так что к деревне мы вышли без происшествий. Небольшая, в десяток убогих лачуг, она неожиданно обнаружилась всего в паре вёрст от места схватки. В отличие от уже виденных мною крестьянских поселений, полей вокруг почти не было: несколько скромных участков, выделенных под посевы, встретились лишь у первых домов. На них сейчас было пусто: даже в низине время сева ещё не наступило, что уж говорить о горах! Тут во многих местах ещё лежал снег, и даже я, с детства привычный к холоду, к концу пути немного продрог.

Главным отличием этой деревни от других было даже не отсутствие полей. В каждом дворе здесь торчали столбы, на которых, распятые с помощью разномастных палок и жердей, сушились… шкуры.

— «Кавата»! Вот уж не думал, что когда-нибудь обращусь к ним за помощью, — удручённо обронил Сакон, — да деваться некуда: брата нужно пристроить как можно скорее…

— «Кавата»? — переспросил я. — Кто это такие?

— Шкурники… — ронин кивнул в сторону ближайшего двора. — Вон, прямо у дверей кожи растянули. Ничего не стыдятся. Хоть бы за домом ставили, правда, вонь всё одно никуда не денется. Грязь и скверна — одним словом, «эта»[6]!

«Эта», то есть «нечистые», — здешние изгои. Но не преступники и не побирушки, тех японцы вообще за людей не считают.[7] Дед мне о них кое-что рассказывал, по его словам выходило, что «эта» занимаются нужными делами: где-то они мусорщики, где-то могильщики. Заплечных дел мастера с палачами тоже из их числа.[8] Изгои же они потому, что выполняют всякие грязные работы, которыми остальные брезгуют. Живут общинами, в стороне от "чистых" городов и деревень. Тоже, разумеется, японцы, но из-за своего ремесла считаются «осквернёнными». Женятся только на своих: все прочие, что самураи, что крестьяне с горожанами их сторонятся, общаются с «эта» только по необходимости. Странно, что дубильщики кож тоже «нечистые». Дед ни о чём таком не упоминал, наверное, не хотел обижать односельчан: у нас каждый — охотник и шкурки выделывать умеет. И у казаков то же самое…

— А может, оно и к лучшему. — успокаивал себя вслух Сакон. — Власти сюда не заглядывают, чужих глаз можно не опасаться, да и сами «эта» не из болтливых…[9]

— Совсем не заглядывают? — удивился я. — И вообще, откуда здесь … «кавата»?

— Отсюда до долины Кисо рукой подать, там целые табуны пасутся. Случается, гибнут лошадки. А кому, как не этим их хоронить? То же и с быками: деревень вокруг хватает![10]

— Так вот откуда все эти шкуры!

— Верно: «кавата» их себе забирают. Надо сказать, тут они хорошо устроились: охотники ведь тоже к ним добычу несут. Так что и сырья полно, и ветерок свежий запахи отгоняет: чуешь, вони почти нет?

Сакон ненадолго задумался, а затем объявил:

— Решено: брата с Ласточкой оставляем здесь. Среди «эта» должны быть травники. Слышал, крестьяне из отдалённых деревень вовсю пользуются их услугами и не брезгуют.[11] Мы и сами не вельможи, а девчонка — тем более. Случись что, можем и из корытца напиться!

***

В огромном тюке Сакона нашлась и бумага, и походная кисть с чернильницей, почти как у сэнсэя! Быстро набросав требуемое письмо, ронин уверенно подписал его невообразимой закорючкой, заверил печатью, извлечённой из особого чехольчика, и с усмешкой протянул старосте.

Тот долго шевелил губами, разбирая написанное, и с поклоном вернул бумагу обратно:

— Всё верно, господин хороший, но надо бы и вашему брату свою печать поставить. Имеется такая? Мало ли что ему в голову взбредёт, как очнётся…

Переговоры проходили прямо на улице, если так можно было назвать хорошо утоптанную тропинку, вьющуюся между редкими хижинами. Я ждал, что Сакон разгневается, но он лишь усмехнулся и со словами «не вопрос» извлёк второй чехольчик, но уже из мешка Укона. Обе печати оказались похожи, как две капли воды: на них было вырезано только имя рода Ноги — с таким же успехом ронин мог снова приложить свою собственную. Даже в этом близнецы оставались собой!

На этот раз старика всё устроило. Он подал знак своим людям, ожидавшим в стороне, те развернули коней с ранеными и повели куда-то в сторону.

— Не извольте беспокоиться! — глухо прозвучало снизу: староста вновь согнулся в глубоком поклоне. — Там у нас храм, один на всю округу. При нём ваши товарищи будут. Священник только к вечеру вернётся, но приветить болезных будет рад: сами понимаете, непросто ему среди нас…

Сакон облегчённо вздохнул. Видимо, его до сих пор не отпускала мысль о том, что брату предстоит жить среди «нечистых».

— Как тебя… Наоки? Ты вот что, Наоки: заброшенное святилище в половине ри отсюда знаешь?

— То, откуда вы ворота позаимствовали? — улыбнулся старик, но тут же опомнился и отбил очередной поклон. — Как не знать: пока старый жрец был жив, мы туда нередко хаживали. Жаль, новый так и не приехал…

— В том месте нас разбойники стерегли, да не на тех напали: мы здесь, а они — там, все семеро.

— Надо понимать, господин, им помощь требуется? Или за властями послать?

— Вот это — лишнее. А помощь — да, требуется. Раздеть, обмыть, и в последний путь проводить.

— Семь мертвяков, говорите? И коней столько же, если без того рыжего…

— Считать ты, Наоки, умеешь. Значит, и прибыль свою сочтёшь: там клинки, луки, одёжка кое-какая, хоть и в крови… Нам бы, кстати, и самим помыться не помешает: распорядись, чтобы воду согрели! Ещё надо бы ворота назад вернуть. Старые теперь разве что на дрова годятся, поэтому вот тебе ещё монета, восемь моммэ серебром. Плотника позвать хватит, а леса вокруг и так полно. Глядишь, и новый жрец появится. И да: лошадок не забивать, а то знаю я вас, шкурников! Вернусь — проверю!

***

Примечания:

[1] "Дождь идёт, земля твердеет" (яп. "А́мэ фу́ттэ дзи катама́ру") — японская пословица, говорящая о том, что перенесённые трудности делают людей ближе. Вариант: "То, что нас не убивает, делает нас сильнее".

[2] Камо́н (также мон, яп. «знак дома») — графический символ рода в Японии, своего рода семейный герб.

[3] Цубамэ́ — ласточка (яп.)

[4] Стихотворение-хо́кку японского поэта Такара́и Кика́ку (1661—1707). На русский язык его впервые перевела известная переводчица и поэтесса Вера Николаевна Маркова (1907—1995).

[5] Розовый какаду развивает скорость до 70 км/час.

[6] Э́та — (яп. «осквернённые») — особая социальная группа в средневековой Японии, объединявшая лиц, занимавшихся «грязными» с точки зрения синтоизма работами. «Кава́та» (яп. «шкурники») — дубильщики кож, также относились к категории «э́та».

[7] Хини́н (яп., буквально «нелюди») — низшая категория японских «неприкасаемых». В неё зачисляли ссыльных преступников, а также нищих. Позднее — бродячих артистов без определённого места жительства.

[8] Основные профессии «э́та» были наследственными. Позднее в категорию «э́та» будут также временно переводить обычных крестьян (в частности, для разбора завалов и ликвидации разрушений, вызванных стихийными бедствиями). Низовые служащие японской полиции периода Эдо, тюремщики и палачи также относились к категории «э́та». В конце XIX века из «э́та» будут комплектовать первую регулярную армию европейского образца.

[9] Контакты с «э́та» сводились к минимуму и осуществлялись через старост, управлявших общинами «осквернённых».

[10] Забой скота в средневековой Японии находился под строгим запретом, и сырьём для кожевенников служили шкуры, снятые с умерших животных. Захоронением павших лошадей и быков занимались исключительно «кава́та»: с момента смерти животного его труп по закону становился собственностью ближайшей общины «шкурников». Часть «кава́та» занималась также изготовлением кожевенных изделий, а к середине XVIII века они станут своего рода монополистами в этой области.

[11] Из-за социальной изоляции «э́та» пришлось самим осваивать врачебное дело. Благодаря помощи буддийских монахов, которые несмотря ни на что продолжали окормлять «осквернённых», постепенно возникла целая прослойка потомственных лекарей из числа «э́та», обслуживавших не только свои общины, но и окрестные деревни, особенно в глубокой провинции.

Глава 31. Удары судьбы

9-й день 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Горный массив между реками Хида и Кисо.

За спиной остались многие вёрсты, пройденные по бог весть кем протоптанным в этой глуши тропам. Горы, леса, водные преграды. Снова чащи на подступах к новым вершинам и бесчисленные ручьи, речушки, реки… Вот уже третий день мы преследовали похитителей буквально по пятам, но сократить ничтожное расстояние, разделяющее нас, никак не удавалось. Бежать давно не было сил, приходилось брести. Вверх и вниз, посуху и вброд, от рассвета и до заката.

Похитителям тоже приходилось несладко: они, как и мы, вконец вымотались, но упорно двигались к цели, о которой я не имел никакого представления. Хуже всего было то, что короткий ночной отдых уже не придавал бодрости: почти непрерывная, изнуряющая ходьба отнюдь не налегке сделала, наконец, своё дело. Почему ходьба? Да потому что ещё позавчера вечером мы остались без коней…

Поначалу всё шло — лучше не придумаешь. Прилетел Капитан, он сообщил, вернее, «показал», что троица… обедает. Оторвавшись от преследования, монахи решили немного отдохнуть, благо позволяла местность. Расположившись на камнях у бурной реки, похитители меча могли наблюдать весь берег — вплоть до того места, где к воде спускалась тропа, по которой они пришли. Других подступов, похоже, не существовало: на это намекал сплошной отвесный склон, тянувшийся вдоль реки, а казавшаяся беспечность монахов была ни чем иным как уверенностью. Кто-то из них хорошо знал эти места.

Мы тоже задержались, но ненадолго: наскоро помывшись и утолив голод кашей с какими-то травами (с разносолами у шкурников было негусто), без промедления двинулись дальше. Ехали на разбойничьем коне — посмотрев на седло, Сакон определил, что он принадлежал самому Князю! Сзади на привязи смиренно брёл наш Пегий: везти вещи теперь выпало ему.

Новый жеребец красивой серой масти с совершенно белой и оттого казавшейся седой гривой был заметно крупнее нашего конька, седло тоже соответствовало: ещё утром в нём восседал дородный вожак разбойников, а теперь запросто уместились мы с Саконом. Главным же было то, что конь оказался привычен к горным тропам — и легко нёс сразу двух седоков!

Одним словом, на закате нам почти удалось догнать монахов, причём в конце не понадобилась даже помощь Капитана: с очередной тропы — нас теперь разделяло всего-то саженей двести — было отлично видно, как вся троица, включая старшего, цепляясь за какие-то ветки и волоча за собой пустые носилки, пересекает реку …по воздуху!

Река Хида, невероятно разлившаяся на юге, в горах оказалась не столь широкой — чем дальше мы продвигались на север, тем уже она становилась. Поток, правда, оставался таким же бурным и стремительным, но в этом самом месте над ним был протянут мостик!

Причудливо сплетённый из каких-то непомерно длинных ветвей, которые Сакон назвал словом «ямафудзи»[1], он больше напоминал узенькую дорожку, висящую в воздухе над бурлящей внизу стремниной. По нему-то и шли похитители.

***

Когда мы приблизились, оказалось, что лошади здесь не пройдут: вместо настила под ногами имелось лишь зыбкое переплетение ветвей — даже от человека требовалась изрядная осторожность, конь же неминуемо провалился бы в зияющие повсюду дыры!

Это был настоящий удар. Имей Сакон на голове хоть чуточку волос, он несомненно рвал бы их на себе: бросить здесь животных означало обречь их на верную смерть — местные горы кишели дикими зверями — нам не раз попадались следы волков и медведей!

Ронин метался по тропе, проклиная «безмозглых» крестьян (последнюю деревню мы миновали часа три назад) и «алчных» строителей, пожалевших на мост простых досок, когда вокруг столько деревьев. Досталось и буддийской братии: оставаясь верным данному слову, Сакон избегал поносить самого Будду, но на чём свет стоит крыл его слуг. Если верить разошедшемуся не на шутку ронину, во всей Японии не имелось лучше места для монастыря или хотя бы храма, где можно было бы пристроить наших скакунов, кроме как прямо перед злополучным мостом.

Кончилось всё тем, что Капитан выучил несколько новых ругательств, Сакон осип, но ни храма, ни тем более деревни поблизости не возникло. Я в это время мысленно молился, чтобы ронину не пришло в голову требовать чуда в виде переноски «лучших на свете лошадок» по воздуху, и одновременно взывал ко всем богам, каких знал, о помощи.

Боги откликнулись, правда, по-своему и не сразу. Сакону явно было не до мыслей о небесах: охрипнув, он молча вышагивал по тропе взад-вперёд с обнажённой катаной в руке и рубил всё подряд: траву, кусты, деревца, разнёс в щепки пару трухлявых пней… Когда на тридцать шагов вокруг полегла вся растительность, я уже начал опасаться за мост, но тут на противоположном берегу возник мужичок самой что ни на есть сельской наружности.

Крестьянин тащил на коротком коромысле два обвязанных верёвкой короба и уже собирался ступить на мост, когда его заметил Сакон.

Ронин с радостным сопением устремился навстречу. С клинком наголо. Капитан рванул следом, повторяя вслух недавно слышанные проклятия — видимо, боялся забыть.

— Стой, добрый человек! — просипел Сакон. — Хочешь разбогатеть?

— Тупая деревенщина! Бычьи хвосты! Куриные головы! — прохрипел попугай куда громче и выразительней.

Селянин выпучил глаза, бухнул наземь свою ношу и бросился наутёк.

— Будь ты проклято, навозное отродье! — пожелал ему вслед Капитан. Я с удивлением отметил, что столь длинных выражений он до сих пор избегал. Птица училась буквально на ходу, вернее, на лету! — Чтоб вы все провалились, тэнгу вас забери!

Дедушка Содзё задерживался, зато Кутка оказался тут как тут. Япония, конечно, чужая вотчина, но всё, что происходило далее, было совершенно в его духе. Сакону не хватило всего ничего. Он каким-то чудом пробежал через мостик, не глядя под ноги, когда в полном соответствии с желанием Капитана провалился, да как! С треском и по самую грудь — из переплетения ветвей теперь торчали только голова да плечи. Ну и руки: правая всё так же сжимала клинок, левой ронин удерживался на мостике.

Изумлённый тем, что проклятие, хоть и неточно, но сработало, попугай резко развернулся и полетел обратно, жалобно скрипя что-то по-заморски. То ли от избытка чувств, то ли от того, что свежие ругательства закончились.

— Очнись, Капитан! В дорогу пора! — попугай завис в воздухе, заполошно махая крыльями. До птицы наконец дошло, что чужеземные языки здесь мало кто знает.

— Ну и дела… — только и смог вымолвить я.

***

Что делать? Спешить на помощь? Но куда девать коней? Все деревья вокруг вырублены под корень. Вязать прямо к хлипкому мостику? За Пегого можно не волноваться, но Белый так и норовит вырвать из рук уздечку: если он начнёт качать мост, Сакон точно ухнет вниз!

Не зная, что предпринять, я в растерянности пялился на бритый затылок товарища, колобком торчащий у края моста. Тут ещё и смех начал разбирать: уж больно уморительно всё это выглядело! Брошенная крестьянином ноша стояла на земле прямо перед носом у Сакона, и отсюда казалось, будто по мосту катится настоящий сказочный Колобок, тащит на себе коромысло с двумя ящиками, да ещё и саблей размахивает: берегись, Лиса, пришибу!

За рыжую плутовку был струхнувший мужичок. Оправившись от испуга, он выполз из кустов и сейчас пытался забрать своё добро. «Колобок» добро не отдавал. Оба при этом ещё и умудрялись спорить, да так рьяно, что их голоса не мог заглушить даже шум грохочущей внизу воды!

— Позвольте, господин… — донеслось до меня. «Лиса» была воспитанной.

— Не позволю! — это «Колобок», то бишь Сакон.

— Я только вещи заберу… Ай! — громкий шлепок.

— Всенепременно. Только сначала меня вытащи!

— Ай! Сейчас вы мечом по рукам лупите, а вытащи вас, так и вовсе зарубите? Нет уж…

— Помоги, дурень! Я тебя озолочу! Стой, куда? — новый шлепок, сильней прежнего.

— Ай! Озолотите, как же… Знаем мы эти ваши цудзигири[2]!

— Что?! Ты за кого меня принимаешь, глупая деревенщина?

— Может и деревенщина, только дураков у нас отродясь не водилось! Позвольте…

— Не беси меня, жук навозный! — ещё шлепок.

— Ай! Больно же, господин! И обидно…

— А ты поступи, как подобает доброму человеку, и не будет тебе ни больно, ни обидно!

— Ай! Ай! Ладно, уговорили: чего делать-то?

— А ты не видишь? Вытаскивай давай!

— Тогда позвольте ваш меч…

— Не тронь катану, подлец! Меня вытаскивай!

— Нет уж, прежде — как вы это назвали — катану в кустики снесу, а уж после и вас.

— Не надо меня в кустики!

В это мгновение ветки, удерживавшие Сакона, подломились, и он провалился ещё глубже. Камень, вернее, меч преткновения выскочил из руки, вцепившейся в шаткую опору, но мужичок успел подхватить клинок и, не обращая внимания на вопли владельца, побежал к кустам.

Стоит отдать должное честности селянина и его самообладанию: спрятав катану, он тут же вернулся и принялся вызволять застрявшего.

Едва ощутив под ногами твердь, Сакон наградил своего спасителя увесистым подзатыльником. Мужичок кинулся прочь, но не тут-то было: цепкая рука ухватила его за плечо, и ронин принудил бедолагу сесть на землю. Тот с видом мученика покорился, и Сакон опустился рядом: отпускать селянина он явно не спешил.

Так они и сидели у края моста, о чём-то тихо переговариваясь: свободную руку ронин время от времени обращал открытой ладонью в мою сторону, но чаще сцеплял два пальца в кружок и водил ими перед носом собеседника. Тот поначалу слушал с затравленным видом, выставив перед животом два скрещенных указательных пальца, затем один убрал, а второй лизнул и коснулся им брови.[3]

Сакон был настойчив — он продолжал что-то шептать мужичку на ухо, затем прижал к себе и поднёс к его лицу увесистый кулак. Бедняга совсем скис и зажмурил глаза, но Сакон и не думал его бить: вместо этого он по очереди разжал три пальца из пяти и показал их вконец запуганной жертве, предварительно хорошенько её встряхнув. Крестьянин вытаращил глаза, стукнул себя костяшками пальцев по лбу[4] и расплылся в глупой улыбке. Неужто договорились?

Слов я не слышал, но о чем идёт речь, догадывался. Сакон ведь кинулся навстречу мужичку с отчаяния и на радостях: он просто желал на время пристроить наших коней. Кто ж знал, что произойдет дальше!

Эти предположения вскоре подтвердились. Селянин подхватил коромысло со своими пожитками и направился ко мне. Уверенно, почти не глядя под ноги: человек определённо не раз здесь ходил. Сакон последовал за ним, но пробирался по самому краешку, с опаской, то и дело проверяя наоступь, надёжно ли место.

— Вот, добрый человек, лошадки, о которых надобно позаботиться! — провозгласил ронин, когда мостик остался позади. — Не бойся: они смирные! Деньги я тебе вперёд заплачу, три каммона, как договаривались, а коли не подведёшь, по возвращении ещё столько же получишь!

В мою сторону Сакон смотреть избегал. Стыдился, что ли? Подумаешь, с кем не бывает! Мне вот тоже не по себе: ну как провались он совсем? То-то бы посмеялись!

***

Вот так мы из конных стали пешими. За три тысячи медяков крестьянин подрядился целый месяц держать коней у себя. Тоже, кстати, бумагу затребовал, чтоб не обвинили в скупке краденого. Насчёт происхождения белого жеребца мой товарищ умолчал, ещё и отругал наглеца, но бумагу выписал и печать приложил.

Уже к ночи, когда идти дальше стало невозможно, и мы встали на ночлег, Сакон посетовал:

— Знаешь, босацу, у меня совсем из головы вылетело, кто ты есть! Отрок и отрок, стало быть, мне за всё и отвечать. А когда провалился, такая обида взяла! Висел и думал: сгинет ведь без меня мальчишка! Сообрази я раньше, глядишь, и не пришлось бы с лошадками расставаться: ты б их вмиг по воздуху перенёс! Но сам-то чего молчал?

Такого вопроса я ждал, но что на это можно было ответить?

— Твоя правда: молчал. Потому как кончились нужные силы. Думаешь, легко мёртвых оживлять? Считай, теперь я на седмицу, не меньше, простым человеком сделался. Божественная сила, она в этом смысле обычной сродни. Из этого и надо теперь исходить.

— А ведь верно! Прости, твоё милосердие, сглупил. Выходит, чудеса пока отменяются? Жаль, конечно: то ты свистящую чашку из Нагасаки достанешь, то настоящий топор, причём именно тогда, когда в нём нужда возникла! А насчёт лошадок, может, оно и к лучшему. По тем тропам, что мы сегодня шли, их всё одно пришлось бы в поводу вести. На своих двоих даже быстрее получается. Кабы ещё налегке…

Со своим тюком ронин не расставался. На вопрос, отчего не оставил хотя бы часть вещей с братом, он поднял меня на смех:

— Ты чего, босацу, забыл, что внутри? Заморские пистоли! Кто посторонний увидит, сразу донесёт, а на крест[5] я, поверь, не спешу. Остальное по мелочам, но и эти мелочи на изрядный срок тянут. Нет уж, всё своё ношу с собой!

— А как же заставы? — удивился я. — Там ведь каждого досматривают. Как раз на предмет оружия…

— Ближайшая застава в Фукусиме, а мы ещё и до долины Кисо не дошли. — ответил Сакон. — По-моему, ты уже об этом спрашивал. Вот как Фукусима впереди покажется, сам всё и увидишь.

— Знать бы ещё, куда похитители направляются! — обронил я, вспомнив о мерцающих следах, которые как исчезли, так с тех пор и не появлялись. — Сокрыты их помыслы, кто-то очень сильный им помогает…

— Сам о том размышляю. Местность они знают, на север двигались, пока к тому мостику не вышли, но как реку миновали, на восток идут.

— И что там, на востоке? — не удержался я. — Кому они меч-то несут?

— Как что? Дорога! Всё та же, Накасэндо. К ней пробираются. А вот кому похищенное несут… Открытых врагов у князя Янагисавы вроде бы нет, но тайных недругов немало: поди вычисли, кто из них столь дерзок!

— А ваш прежний хозяин? Как его, Мицунага? Не мог он кого-то ещё нанять?

— Нет, здесь кто-то третий в игру вступил. И это — птица совсем другого полёта, если даже от тебя его помыслы сокрыты! Я думаю, без святош тут не обошлось: Будда Буддой, но, к примеру, Тэндай[6] и колдовством не брезгует. Сингон, кстати, тоже, но эти хотя бы родных богов чтут. Кукай не дурак был, без «рёбу синто»[7] народ бы его так не почитал…

Сакон ещё что-то говорил, но мои мысли были уже далеко. Монахи. Сингон. Колдовство. Всё сходится. Но вряд ли наш князь прогневил влиятельную буддийскую школу: иначе похитители не тащили бы меч через полстраны, скорее припрятали у себя на горе. Выходит, они выполняют задание светского лица, ему и несут святыню. И это не ростовщик, как в случае с братьями Ноги, а некто весьма могущественный. Только этим можно объяснить то упорство, с каким троица идёт к своей цели. Кто же этот таинственный заказчик?

Свяжись монахи с богачом из купцов, что само по себе немыслимо, вряд ли бы они взялись за доставку: не по Сеньке шапка. Придворные тоже отпадают: Мияко, государева столица, совсем в другой стороне. Остаются удельные князья. Недоброжелателей из числа даймё у Его Милости хватает, но кто именно? Чем дальше мы удаляемся от главных городов, тем уже круг лиц, на кого могут работать похитители. Кто вообще правит в этих краях? Эх, нет рядом Годзаэмона! Он бы мигом заказчика вычислил!

В отсутствие сэнсэя пришлось спрашивать Сакона. Я даже дедову карту достал для наглядности. Правда, на ней не были обозначены княжества, только отдельные города.

Карту ронин оценил: сложил руки перед лицом, вежливо поклонился, но бумаги даже не коснулся. Почесал макушку, огляделся и сорвал веточку с ближайшего куста:

— Злодеи хотят выйти на Накасэндо. Не знаю, в какую именно точку, но где-то здесь.

Веточка переместилась восточнее:

— На это им понадобится дня два, не больше. Дорога идёт сначала по долине Кисо и далее через Синано[8]. Долина закреплена за Овари[9], их князь сидит в Нагойском замке. Он родственник сёгуна, да и злодеи не на юг, а на север двинули! Значит, Овари отпадает, остаётся Синано, но там этих княжеств, почитай, с десяток! Явных недругов дома Янагисава среди них нет, однако это говорит лишь об их предусмотрительности: пакостить втихую может кто угодно…

Веточка задумчиво повисла в воздухе:

— Нет, так мы ничего не поймём! Догоним монахов — сами всё расскажут, уж я позабочусь!

— М-да… Десять князей в одной только земле? Многовато…

— Да если бы только это! Не забывай, что Накасэндо ведёт, — Сакон провёл веточкой по карте, — вот сюда. А как известно, самые черти рядом с храмом обитают![10]

Обломанный кончик упёрся в кружок с надписью «Эдо».

Как же я сам не додумался? Враги князя могут быть у него прямо под носом! У всех даймё в Эдо по усадьбе. А ведь есть ещё и сёгунский дворец…

То, что я гонюсь за троицей от самой горы Коя, Сакону неведомо, он уверен, что меч похитили прошлой ночью. Окружной путь до Эдо неблизок, дорога Токайдо куда удобнее. Но у монахов могут быть свои соображения…

— Если злодеи пробираются в Эдо, то понятно, отчего они к Токайдо не спустились. — продолжил рассуждать Сакон.

— Отчего же? Ведь южная дорога короче?

— Это с какой стороны посмотреть. Для начала им пришлось бы крюк сделать, вернуться к Собачьей горе, а уже оттуда двигаться на юг. Но это не главное: есть на Токайдо одно место, где путники, бывает, неделями торчат. Каная-дзюку называется.[11]

— Тоже из-за разливов? — догадался я. О чём-то подобном рассказывал сэнсэй. — И мостов никаких нет?

— Верно, твоё милосердие: Оигава, река, которую невозможно пересечь…[12] Так что северная дорога может оказаться короче, особенно если у злодеев со временем туго.

Время! Во всей этой суете я совсем забыл, что у меня-то его точно нет! Перед отъездом с горы Коя сэнсэй говорил, что в запасе у нас целых две недели… Когда же это было?

Подсчитать удалось с трудом: с тех пор столько всего случилось! Выходило, однако, что дней шесть-семь у меня ещё есть. Немного…

— Ладно, босацу, давай уже спать ложиться! — зевнул, устав ждать, Сакон. — Кто рано встаёт, три монеты найдёт![13]

***

С той беседы прошло два дня. Мы удачно перебрались через полноводную реку Кисо, воспользовавшись услугами местных лодочников, и добрались до пресловутой одноимённой долины, родины лучших японских лошадей.

Никаких сказочных табунов, о которых грезил Сакон, я не заметил, хотя на ближайшем склоне действительно паслись кони. Целых пять голов! Мой спутник сильно удивился столь малому числу, но предположил, что поскольку долина тянется далеко на север, то и главные пастбища где-то там. Похоже, он сам впервые оказался в этих местах.

Внизу между деревьями петляла узкая, местами мощёная дорога — в этих краях Накасэндо выглядела совсем иначе. Зоркий Капитан с самого утра следил за троицей и безошибочно вывел нас к тропе, по которой совсем недавно прошли злоумышленники. Когда на мощёной камнем дороге мелькнули монахи с каго, силы наши утроились, и в одночасье мы уже были у подножия горы. Здесь путь нам преградило русло неизвестной реки, но пересечь её не составило труда: неширокий поток струился сквозь завалы из больших валунов, и, прыгая по камням, мы легко перебрались на другой берег.

***

— Постой, твоё милосердие, не торопись! — задумчиво обронил Сакон. — Что-то многовато народу в одном месте…

К чему это он? Ещё и за рукав меня прихватил! В кои-то веки мы так близко подобрались к похитителям: зачем же тратить драгоценное время, стоя на обочине? Вон сколько людей идут по своим делам, чем мы хуже?

— А подскажи-ка, добрый человек, что это за место? Заплутали в горах, насилу выбрались! — обратился мой спутник к хозяину малорослого бычка, доверху увешанного одинаковыми чёрными мешками. Крестьянин в перепачканной пылью одежде остановился неподалёку и сейчас озабоченно осматривал поклажу на спине тощего животного.

— Рядом О-Цумаго. А там, — мужчина показал в противоположную сторону, — Магомэ.

— Может, Цумаго? — переспросил Сакон.

— Нет, Цумаго-дзюку дальше на север, примерно один ри и ещё чуток. А здесь, в О-Цумаго, господин проверяющий обосновался. Не слышали разве?[14]

— Мы издалека, добрый человек. И что же этот господин проверяет?

— Известно что: деревяшки! Брёвна-то по реке Кисо сплавляют, а тут — кто что с собой несёт. Или везёт… — крестьянин снова уставился на свою поклажу. — Вон, мешок испортили, проверяючи! А я, между прочим, у самого Тёдзаэмона из Киинокуни[15] учился, знаю, как из обычного дуба настоящий бинтётан[16] жечь! Наше семейство вот уж третий год в усадьбу господина проверяющего уголь доставляет, особую благодарность имеем, все бумаги в порядке, и что? Его же слуги мне копьём новенький мешок продырявили! Нет справедливости в этом мире…

Приглядевшись, я заметил, что мешок, над которым сокрушался углежог, проткнут в двух местах. При каждом вздохе быка из рваных отверстий вырывались клубы серой пыли: ею и была испачкана одежда крестьянина…

— У вас этих мешков хотя бы много. — Сакон взвесил в руке свой огромный тюк. — А ежели у кого всего один, да и тот махонький — тоже копьём тычут?

— Ну, ваш-то просто открыть прикажут и посмотрят, что внутри деревянного. А мои все с печатями, видите? Пока их развяжешь… — углежог кивнул на грязно-синие полоски с когда-то белыми надписями, туго перетягивающие горловины черных мешков. — Это для покупателей свидетельство: внутри настоящий белый уголь, без обмана!

— Уголь, и белый? Теперь понятно, почему дырок в мешке понаделали: как на этакое диво не взглянуть?[17]

— Эх, приятель, тебе шутки, а мне — убыток. Совсем новый ведь мешок!

— Смех да слёзы: так и живём… Выходит, всех проходящих проверяют? — отсмеявшись, уточнил ронин. — Невзирая на заслуги?

— Всех и каждого. Прямо как на заставе, и стражников полно, чтоб у них копья пообломались!

— Как же так? В обычный мешок от силы пять поленьев влезет, леса вокруг хватает. Ужели жалко властям этакой малости?

— Да какие поленья! — удивлённо воскликнул крестьянин. — За ветки, что на земле валяются, руку отрубают![18] Видно, вы и вправду издалека…

— За обычные ветки? — возмутился я из-под надвинутой на глаза шляпы. — Совсем с ума посходили!

— Тише, сынок! — шикнул крестьянин. — Власти ругать не смей: неровен час, услышат. Обычные ветки собирать можно. С вышестоящего дозволения, конечно, но разрешение получить легко. Речь о пяти породах деревьев: вот с них даже веточки брать нельзя![19] Так что будьте осторожны, ребята!

На такое панибратство Сакон не обиделся: мы переоделись в крестьянские рубища сразу, как только остались без коней. Наши косодэ были хоть и почище, чем у собеседника, однако зияли прорехами. Немудрено, что углежог принял нас за таких же крестьян.

— Дружище, а что это за хокора[20] меж деревьями виднеется? — вдруг спросил Сакон.

— Там могила одного ронина, из-за него хокору и поставили. — ответствовал углежог. — А посвятили её всеми нами любимой Каннон-босацу, как защитнице малых деток.

— Ронин и босацу? — удивлённо протянул мой спутник. — Что же между ними общего?

— О, это замечательная история! В прошлую войну появился в деревне Кударитани, что неподалёку, прохожий ронин. Попросился к одной вдове на постой, и так ему понравилось, что прожил он у неё аж полгода!

— Знать, хороша была хозяйка! — понимающе кивнул Сакон. — Неужто бродяга из-за сердечных дел помер, раз могила его тут?

— Не так всё было. К хозяйке он и верно, прикипел, да только и деревня его за своего признала. Хороший человек оказался, так-то селяне чужаков не жалуют. Но это ещё не всё. Случилась беда: у деревенского головы разбойники сына похитили, а отца заставили им еду возить. Раз в три дня, и чтоб ни в чем недостатка не знать! А год был неурожайный, и уже через месяц вся деревня голодала. Негодяи же знай своё требовали! Вот ронин-то и спас людей от голодной смерти: выследил, где логово злодеев, да всех и порубил.[21]

— Силён бродяга! — одобрил Сакон. — А что, велика была та шайка?

— Говорят, не менее двух десятков головорезов. Пятерых-шестерых крестьяне бы ещё кое-как прокормили…

— Один против двадцати?! Вот это подвиг! О таких воинах песни нужно слагать! Или в книгах писать… Но при чём же здесь босацу?

— Так ведь мальчик-то уцелел! Кто, как не Каннон его защитила? Жаль, ронина не спасла: тот вскорости от ран скончался.

— Да уж… — Сакон покосился на меня. — Оплошала богиня.

— Как можно так говорить! Каждому из нас своя судьба уготована. По делам нашим…

— А вот это верно подмечено! Дела не ждут, — спохватился Сакон, увлекая меня за собой, — и хоть времени у нас в обрез, такому герою надобно поклониться! Бывай, дружище! Удачной тебе торговли!

***

Мы остановились перед маленьким домиком с остроконечной деревянной крышей. Я уже видел подобные алтари на перекрёстках и обочинах дорог и даже на городских улицах. Внутри за парой решетчатых дверок можно было разглядеть бронзовый образ многорукой богини, вазу с сухими цветами и чашу для подношений. Сейчас в ней было пусто.

Сакон достал из недр своего тюка кошель, осторожно приоткрыл дверцы и высыпал в чашу несколько монет. Шесть монов.

Я хотел напомнить, что надо спешить, однако ронину было не до того. Сложив ладони, он прошептал слова молитвы, подхватил тюк и молча поманил за собой.

В кустах за алтарём обнаружилась узкая дорожка, в конце которой под сенью двух сакур скрывался земляной холмик. За могилой явно ухаживали: трава вокруг была тщательно выполота, а из самого холмика торчали до боли знакомые поминальные дощечки…

— Знак свыше! Примета верная! — бубнил Сакон, развязывая тюк. — Поймёт, должен понять… Поймёт и простит!

Ронин извлёк из тюка монашескую одежду своего брата и поднял на меня шальные глаза:

— Переодевайся! Надо же, какое место удачное: найти легко, да всяк мимо пройдёт. А искать-то никто и не станет!

Странно похохатывая, Сакон выдернул одну из поминальных дощечек и принялся лихорадочно раскапывать ею могилу. Смех сменился совсем уж несуразным бормотанием.

От испуга я оцепенел. Рука силилась сотворить крестное знамение, но всякий раз обвисала, будто налитая свинцом. Воздух застрял в груди, не давая вздохнуть — так бывает, когда тебя ударят под дых. Человека, внезапно сошедшего с ума, я видел впервые в жизни…

Примечания:

[1] Ямафу́дзи (яп.) — Горная или Шелковистая глициния. Древовидная лиана, произрастающая в горах Западной Японии на высотах до 900 м. Её мощные стебли достигают 20 м в длину.

[2] Цудзиги́ри (яп., буквально «резня на перекрёстке») — расхожий термин, с лёгкой руки англичанки Мэри Мидгли ставший синонимом бесчеловечности самураев. Её выдумки о японских воинах, сплошь и рядом проверявших качество своих мечей на случайных прохожих (или в более «мягком» варианте на приговорённых к смерти преступниках), неоднократно критиковались профессиональными исследователями. Во многих источниках можно встретить информацию о том, что в 1602 году «цудзиги́ри» законодательно запретили. Этот факт приводят как свидетельство того, что указанная практика всё же существовала. В реальности словом «цудзиги́ри» со времён гражданских войн XV—XVI веков именовали грабителей из числа ронинов, убивавших беззащитных путников с целью наживы. В 1602 году это понятие впервые выделили в отдельную категорию преступлений: отныне любые убийства с применением боевого оружия считались особо тяжкими независимо от сословной принадлежности жертв и убийц и должны были караться смертью.

[3] Перечисленные жесты означают соответственно вежливое указание на некий объект, деньги, отказ и недоверие.

[4] Жест, аналогичный нашему хлопанию себя по лбу.

[5] Казнью распятием на кресте наказывали, в частности, контрабандистов.

[6] Тэнда́й (яп. Тэнда́й-сю, буквально «Школа Небесной Опоры») — одна из основных и старейших буддийских школ Японии, проповедующая, как и школа Синго́н, эзотерический буддизм.

[7] Рё́бу Синто́ (яп. «двойное синто») — учение, в рамках которого элементы синтоизма и буддизма объединены в одно целое, а основные божества «родного» пантеона ассоциируются с различными буддами и бодхисатвами. Разработка доктрины «рё́бу синто́" приписывается проповеднику Кука́ю, основателю школы Синго́н. Похожее учение существовало и у конкурирующей школы Тэнда́й, но Сакон, видимо, об этом не осведомлён.

[8] Сина́но — название японской провинции (в настоящее время это префектура Нага́но).

[9] Ова́ри — феодальное княжество (хан) с центром в городе Наго́я, располагавшееся на территории современной префектуры А́йти, а также частично Ги́фу и Нага́но. Княжеством владела главная из трёх ветвей правящего рода Токуга́ва, т. н. Ова́ри-Токуга́ва.

[10] Хотя японская пословица «Демоны живут по соседству с храмами» (Тэ́ра-но тона́ри ни о́ни га су́му) не столь категорична, как русская «в тихом омуте черти водятся», её смысл похож: зло соседствует с добром.

[11] Каная́-дзю́ку — 24-я (из 53-х) станция тракта Токайдо́. Ныне — часть города Сима́да в префектуре Сидзуо́ка.

[12] Когда река О́и (яп. Оига́ва) разливалась, движение по тракту Токайдо прекращалось в приказном порядке. Поскольку строительство мостов здесь было строго запрещено, а окрестному населению не разрешалось иметь даже лодки, возникла поговорка, говорящая о том, что реку невозможно пересечь без разрешения (с намёком на прочие ограничения, которыми была полна жизнь тогдашних японцев).

[13] «Встающему рано три мо́на в награду» (яп. «Хаяо́ки ва сан мон-но то́ки»). Аналог русской пословицы «Кто рано встаёт, тому Бог подаёт».

[14] Магомэ́-дзю́ку и Цумаго́-дзю́ку — соответственно 43-я и 42-я из 69 станций тракта Накасэндо́. Между ними проходила граница провинций Мино́ и Сина́но (в наши дни, соответственно, Ги́фу и Нага́но). О-Цумаго́ — крошечная деревня на южном въезде в долину Кисо́.

[15] Би́тюя Тёдзаэмо́н (… — 1730) — мастер-угольщик из местечка Тана́бэ в провинции Ки́и. «Кииноку́ни» (буквально «страна Ки́и») — современная префектура Вакая́ма.

[16] Бинтёта́н — «белый» древесный уголь, названный в честь Би́тюя Тёдзаэмо́на, который разработал особую технологию пережигания дуба-убамэ́, растущего в южных регионах Японии и всячески её пропагандировал. Его ученики сумели адаптировать эту технологию (пиролиз при температуре 240 градусов Цельсия в течение 120 часов с финальным повышением температуры до 1000 градусов) к обычному дубу из других районов страны. В результате образуется высококачественный твёрдый уголь металлического цвета с белесым оттенком, способный поглощать запахи. С начала XVIII века бинтёта́н считается лучшим углём для кухонных печей.

[17] В описываемый период «белый» уголь «бинтёта́н» на востоке страны, откуда родом Сакон, был ещё диковинкой

[18] Наказание за незаконный вывоз древесины из долины Кисо укладывалось в простую формулу: «голову за кипарис, руку за ветвь».

[19] Из долины Кисо́ запрещался вывоз без особого разрешения следующих пяти пород: кипарис-хино́ки, кипарисовик-сава́ра, туя-нэдзуко́, туевик-а́сухи и пихта-кояма́ки.

[20] Хокора́ — маленькая отдельностоящая синтоистская кумирня в честь какого-либо божества-покровителя. Хокора́ ставят как на территории святилищ, так и просто на улицах городов и на сельских дорогах. Несмотря на изначально синтоистское происхождение, нередки и аналогичные буддийские сооружения. Особенно много их на западе Японии, причём большинство посвящено бодхисатве Каннон.

[21] Подобные легенды возникают во время гражданских войн периода Сэнгоку в разных регионах Японии. На одной из них основан сюжет знаменитого фильма Акиры Куросавы «Семь ронинов».

Глава 32. Снявши волосы

9-й и 10-й день 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Тракт Накасэндо.

— Что с тобой, босацу? На тебе лица нет! — озабоченно воскликнул Сакон. — Э, да ты ещё не переоделся? Давай скорее: тебе ещё волосы брить! Да, и тюк мне передай…

Из большой ямы на меня в упор глядели две пары глаз, человеческая со знакомым насмешливым прищуром и птичья — Капитан, словно заправский землекоп, довольный своей работой, горделиво топорщил хохолок и потряхивал крыльями, очищая их от налипшей земли.

Я снова видел перед собой прежнего Сакона, весёлого и бодрого! Зачем же тогда он раскопал чужую могилу? И что значит: «брить волосы»?

Ничего не понимая, я перевалил на ту сторону тяжеленное саконово добро. Капитан тут же отвернулся и теперь с любопытством глядел, как склонившийся над тюком ронин перебирает свои пожитки:

— Так, это оставляем. А вот это берём... Эй, твоё милосердие, давай-ка сюда свою кольчугу! Вакидзаси оставь.

— Слава сёгуну! Бей зеркала!

— Это панцири, птичка, с ними пока придётся расстаться. С катанами тоже: монахам они не положены…

— Как? Как?!

На вопрос, заданный по-русски, Сакон, разумеется, не ответил. А вот я о его намерениях, кажется, догадался! Дерзко, ничего не скажешь…

У меня прямо-таки гора с плеч свалилась! Всё встало на свои места, и я, разом повеселев, начал переодеваться.

***

— Здорово получилось, хоть сейчас статуей в храм! — воскликнул ронин, придирчиво осмотрев новоиспечённого «монашка». Я ошарашенно ощупывал свою голую голову: бритьё заняло всего ничего.

— Оставь, ещё налюбуешься! Волосы не зубы, отрастут… — подбодрил меня Сакон. — Показывай, что у тебя деревянного!

Моя былая гордость чёрными клочьями валялась на земле. Всё это требовалось незамедлительно сжечь. Тяжко вздохнув, я вытащил кремень с огнивом и бросил мешок к ногам ушлого цирюльника, дескать, сам смотри, что у меня там "деревянного"! Как там: снявши волосы, по голове не плачут? Или наоборот?

— Так... Топор берём с собой: топорище старое, придраться не должны. Ого, красота какая! Где взял?

Это он про дедову шкатулку. Ронин восхищённо вертел её в руках, качая головой:

— Старинная работа! И рисунок со смыслом. Вот ты карп: бьёшься, но не сдаёшься, плывёшь против течения. Потом — глядь, уже дракон! И полетишь ты, босацу, по небу обратно на Фудараку! С чувством выполненного долга… Мы с братом по тебе скучать будем. И гордиться, ибо не каждому выпадает…

— Это когда ещё случится! — размечтавшегося Сакона нужно было возвращать с небес на землю: неровён час какой путник сюда забредёт. — Сейчас-то что: прятать шкатулку или как?

— Скажешь тоже! С собой бери! В лесу такие точно не растут, а в земле лак мигом облезет, как ни укрывай!

Сам Сакон уже разделил свои вещи на две неравные части. Большую, состоящую в основном из оружия, вместе с тюком закопал, тщательно придав могиле прежний вид. Меньшую же разложил на свёрнутом в несколько раз куске парусины. Пока мы с Капитаном пялились на россыпь мешочков с коробочками, дудку и две пустые корзины, ронин куда-то исчез. Вскоре из-за кустов раздался деревянный хруст, треск и стук топора…

— Вот теперь всё, как полагается! — удовлетворённо произнёс Сакон, глядя на дело своих рук. Дело имело вид длинной, толстой и очищенной от коры и сучьев почти прямой ветки, к концу которой был привязан узелок изрядных размеров. Впрочем, назвать то, во что превратился кусок парусины, «узелком», было нельзя. Узел или даже узлище — вот более подходящее слово: от обычных фуросики[1] это сооружение отличалось примерно как взрослый морж от детёныша нерпы.

Внутрь поместилась одна из корзин, доверху заполненная вещами и вставленная во вторую. Весило это столько, что я начал опасаться, как бы не треснула ветка, подозрительно напоминающая ствол молодого деревца!

— Ну наконец-то налегке пойдём! — провозгласил мой товарищ, ловко закидывая ношу на плечо. Ветка захрустела, прогнулась, но выдержала. Капитан, пристроившийся было сверху, ругнулся и перелетел ко мне. Становиться соломинкой, что ломает хребет заморскому зверю по имени «верблюд», птица явно не желала…[2]

***

— Ты пойми меня правильно! — извинялся Сакон по дороге. — С одной стороны, конечно, осквернение могилы. Но с другой — удачное решение вечного вопроса. Прежде чем копать, я усопшему денег положил и как смог помолился, но всё одно волновался: вдруг осерчает! Вроде пронесло… Помнишь, ты спрашивал, как мы через заставы проходим. Вот так и проходим. Туда шли — зарыли, на обратном пути — откопали. И дело даже не в этом господине проверяющем, хотя и в нём тоже: бес его знает, что за птица. Отсюда и до Фукусимы не так далеко, злодеи наверняка через неё пойдут. Значит, всё одно пришлось бы рано или поздно добро прятать. А в этом деле главное — приметы, и чем больше, тем лучше. Иначе потом ничего не найдёшь. Я в этих местах впервые, потому как только хокору приметил да про могилу услыхал, сразу понял — то, что нужно: уж они-то никуда не денутся!

Бывает ведь и по-другому. Вот месяц назад шли мы с братом из Айдзу в Эдо. По делам, разумеется. Пистоли и прочее не доходя до заставы схоронили в земле. Всё по уму: смазки от души, чехлы особой пропитки, ни ржа, ни гниль не возьмёт. И место вроде бы приметное — деревья у обочины в ряд лежат, бурей их поломало. Вот мы от второго ствола справа семнадцать шагов на запад отсчитали, там вещички и зарыли. Дело привычное: за заставой у нас другой схрон, где всё, что нужно, имеется. Через неделю возвращаемся: ни стволов, ни пней, ни даже корней: всё распилено, выкорчевано и вывезено! Не помогли добрые числа[3]… И это бы ещё полбеды, но на месте бурелома чайная стоит, путников зазывает! Горше чая мы в жизни не пили…

— Схрон, понятное дело, не нашли? — спросил я, заранее зная ответ.

— Да куда там! Укон предлагал чайную спалить, а опосля на пепелище наведаться: ямы-то от корней хоть и закопали, да они ведь никуда не делись. Вторая, стало быть, яма. От неё семнадцать шагов на запад…

— Что же вам помешало? — хмыкнул я, вспомнив, какими негодяями ещё недавно были близнецы.

— Как бы это правильнее сказать… Хозяйка меня охмурила. Помнишь героя, коему мы наше добро доверили? Вот и я так же у вдовы подзадержался. А что? Молодая и собой хороша! Как-то она сейчас без меня?

— Вон оно что! Значит, дело не только в нелюбви к «святошам»? Это я про монастырь, куда вы уходить собрались…

— Истину говоришь, босацу! Только это Укон туда рвётся, не я! Меня моя Фумико ждёт… Вот и разрываюсь между ней и непутёвым братом. Эх, чего тебе стоило чуть пораньше вознестись, так, чтоб Укон не видел?

— Ничего не стоило. Только вы бы так и остались негодяями и разбойниками…

— Прости дурака: с языка сорвалось. Всё верно, и мы с братом тебе за это благодарны. Вот только он теперь монастырём бредит, а я его бросить не могу!

— Не переживай, всё у вас будет хорошо: я так вижу. Кстати, о монастыре: зачем мы вообще в монашеское переоделись? Про волосы не спрашиваю: одно из другого следует…

Ронин не ответил. Резко замолчав и как-то сгорбившись, он продолжал идти вперёд. Вновь Сакон заговорил лишь когда после очередного поворота впереди показались ворота без забора, возле которых прохаживались двое с копьями.

— Ты, босацу, прошлой ночью во сне разговаривал. Прости: я бы и рад не слушать, но уж больно громко ты сокрушался. И зубами от злости скрипел, всё тэгату[4] вспоминал, что в Сэки-дзюку оставил. Ну а когда ты сказал, что на время стал обычным человеком, я вот что придумал. Раз у тебя пропуск забрали, обойдёмся тем, что есть. Два наших из Айдзу не годятся: один я брату оставил, во втором только моё имя. Зато тот, что из монастыря, сразу на двоих выписан! Смекаешь?

Просто замечательно! Любопытно, что ещё я успел во сне выболтать? Неужели и по-русски говорил? Или вообще на нашем? Хотя это как раз не страшно: сих языков Сакон не знает. Что ж, слово не воробей… Остаётся только принять к сведению и постараться больше не повторять…

— Вот это очень кстати! — воскликнул я, стараясь не выказать беспокойства. — Но почему пропуск общий? Дощечек не хватило?

— Не знаю. Может, оттого, что близнецы, но скорее тот вредный старик, что его выписывал, обиделся. Я с ним немного о Чистой Земле поспорил, так он мало того что один возраст на двоих указал, так ещё и с именами наврал, причём умышленно!

— Хм, а стражники точно ничего не заподозрят? Всё же я помладше Укона буду.

— Не должны: я эту тэгату — того, чуток подправил. Помнишь гвоздь, который поранил нашей лошадке ногу? Очень кстати на глаза попался! Гляди… — Сакон снял с груди и протянул мне деревянную дощечку.

С виду — обычный пропуск, правда, попроще моего. Тот был весь лаковый, надписи кистью выведены, здесь — просто выжжены. Дерево грубое, шершавое, только тыльная сторона гладкая: на ней покрытая лаком печать. Название монастыря с ходу не прочитаешь… Я покрутил дощечку в руках: «гора Коя», «Сингон» — это понятно. «Сбор пожертвований», «возраст»… 33 и… 13!

Надо же, Сакон почти угадал! И новую цифру выжег так, что от старой не отличить! Кто бы мог подумать, что гвоздь ещё пригодится? А это что — имена? Хм, катаканой[5] написаны и с ошибками. Стало быть, Сакан и Укан?

— Видишь, какой мстительный и мелочный старикашка оказался? — воскликнул Сакон. — Жаль, мы поздновато это обнаружили, а то я б ему показал, как над людьми издеваться!

«Уканами» в Японии зовут плотников, «саканами» — мастеров, что отделывают дома внутри.[6] Да, подшутили над близнецами, ничего не скажешь!

— И что же нам теперь делать? — усмехнулся я. — С такими-то именами?

— Смело идти вперёд: мы — послушники, собираем деньги на благое дело. Обычное дело: знаешь, сколько таких по дорогам бродит? От одного Тодайдзи[7] человек сто, если не больше! А имена сейчас не главное…

— Так ведь вы на новые ворота уже собрали, зачем же ещё деньги? — усомнился я, с трудом представляя себя монашком навроде маленького Конэна. — Да и не умею я подаяние просить!

— Можно подумать, я умею! Этого никто проверять не будет, — возразил Сакон. — расписки у брата остались, с собой у меня только монеты, а по ним пойди угадай, кто их пожертвовал и на что. Положись на меня, босацу: сам-то ты по задумке незрячий…

Это ещё что за новости? Опередив мой вопрос, ронин взял коробочку-инро[8] (красивая, я давно к ней приглядывался), открыл одно отделение и вытряхнул на ладонь горстку крупной рыбьей чешуи:

— Монашков в тёмных очках я отродясь не видал, а вот слепых да увечных среди них полно: таким из жалости больше подают. Сделаешь вот так, и мы с тобой не только через стражников пройдём, но и на ужин заработаем!

С этими словами Сакон выбрал пару чешуек побольше и, хорошенько послюнявив, одну за другой ловко вставил себе под веки:

— Как, похоже?

«Бельма» вышли на загляденье — не хуже, чем у Господина Шестого. Белые, страшные — так и хочется отвести взгляд. Если не знать, в чём дело, ни в жизнь не заподозрить, что это — чешуя! Здорово придумано, к тому же вопрос с цветом моих глаз отпадал сам собой.

— Да, и вот это на грудь повесь! — ронин протянул мне плоский черный коробок с прорезью на грязном, видавшим виды ремешке…

***

— Проходите, божьи люди, не задерживайте остальных!

— А что же наши вещи: так и не взглянете? Вон у меня какая палка: деревянная!

— Хорошая палка, прочная. Вот когда обратно пойдёте, тогда и поговорим. А сейчас проходите, не мешайте!

Сакон обиженно засопел и потянул меня за руку. Осторожно, чтобы не споткнуться, я засеменил следом. Коробок на груди весёлым перезвоном вторил шагам: пока мы стояли в очереди, сердобольные люди успели набросать в него монет…

— Вот и верь после этого разным углежогам! Ну да ладно: считай, время сберегли… — раздалось через пару сотен шагов. — Вокруг никого: снимай чешую, босацу, только не выбрасывай, ещё пригодится!

Что бы там ни говорил о слепых премудрый Тэссин, быть зрячим куда лучше! Избавившись от неудобных «бельм» (ходить в них — то ещё удовольствие!), я протёр измученные глаза, кое-как проморгался и вопросительно воззрился на Сакона.

— Но пропуск же подозрений не вызвал? Значит, сработала моя задумка! А вещи… — виновато развёл тот руками, — можно было сразу скумекать, что они только выходящих проверяют. Прости, не сообразил. Там косацуба[9] стоит, на ней среди прочего предупреждение для тех, кто в долину входит: дескать, заповедные леса, деревья не пилить, ветки не собирать. За первое грозят голову сечь, за второе — руку.

— А за это нам ничего не отсекут? — я кивнул на «хорошую, прочную» палку с огромным узлом на конце.

— С чего бы? Обычное хариноки[10], его и в списке-то не было: там всего пять пород. Хотя… — Сакон задумался, — как тот стражник сказал? «Когда обратно пойдёте, тогда и поговорим»? Не находишь, что это звучит несколько двусмысленно?

— Не знаю, но я бы от этой палки избавился. Потом, ближе к концу долины: сейчас спешить нужно. Раз мы налегке, может, пробежимся?

Дорога — не горная тропа, бежать по ней сплошное удовольствие! Особенно если тебя обдувает прохладный ветерок, а ноги не скользят по мокрым от дождя камням. Пользуясь хорошей погодой, путники вокруг спешили по своим делам, не обращая никакого внимания на пробегающих мимо двух людей в монашеских платьях. Лишь однажды идущий навстречу пожилой священник бросил на Сакона неодобрительный взгляд. Старика можно было понять: он вёл за руку слепого отрока. Примерно моих лет и по-настоящему незрячего. На миг я даже почувствовал укол стыда…

Едва не через каждую пару вёрст можно было немного передохнуть на стоянках-татэба, попить чаю или просто воды и перемотать онучи. Нам удалось наскоро поесть и даже накормить Капитана (в одной из придорожных чайных хозяйка угостила его горсткой ячменя, из которого готовила напиток, и мы на радостях купили у неё приличный мешочек птичьего лакомства). В общем, двигаться по обустроенной дороге, зная к тому же, что похитители совсем близко, было очень даже приятно. О последнем исправно сообщал улетевший вперёд попугай. Капитан был сыт, доволен и совсем перестал отвлекаться на окрестные кусты и их обитателей!

За прошедшие восемь часов мы миновали несколько маленьких городков, похожих один на другой, и десятка два деревушек. Первые стояли вдоль дороги, последние — ютились на склонах гор, между которыми протянулась долина Кисо. Там же расположились и многочисленные пастбища.

При виде долгожданных табунов Сакон, уже начавший уставать, буквально ожил и не преминул прямо на бегу рассказать очередную историю о диком коне по кличке Мацу-кадзэ, то есть «Ветер в соснах», и его не менее буйном хозяине, которого звали Кэйдзиро. Воин огромного роста и недюжинной силы, он сумел не только обуздать свирепого жеребца, но и заклеймить его собственным тавром, после чего человек и конь более не расставались.[11]

Я почти не слушал Сакона: он с жаром вещал про то, как самурай Кэйдзиро с горсткой соратников сумел задержать целое войско и спас отступающего господина, но меня куда больше волновали последние донесения Капитана. Судя по картинкам, которые только что показал попугай, троица остановилась у входа на большую заставу. Нас разделяло примерно полверсты!

— Уж не Фукусима ли там впереди? — спросил я, остановившись. Сакон не единожды упоминал об этой заставе. — Чувствую похитителей: похоже, они к проверке готовятся…

— Ого, как я заболтался! Получается, мы уже целых десять ри отмахали? — удивился ронин. — От Цумаго до Фукусимы именно столько…

— Не знаю, но дальше застава, причём большая. — заверил я. — И похитители сейчас через неё проходят.

— Вечереет… Видать и вправду до Фукусимы добрались: по времени так и выходит, а других застав здесь нет. Погоди, сейчас уточню!

Мой спутник кинулся наперерез ближайшему прохожему и быстро вернулся обратно:

— Так и есть. Фукусима. Досматривают тщательно, но только на предмет оружия. Деревяшки же в Ниэгаве[12] проверяют, это чуть дальше на север. Там я свою палочку и выкину, а пока что вверяю её тебе: у меня руки будут другим заняты…

Коробок с прорезью вновь занял место на моей груди. Для пущей важности Сакон пересыпал туда полкошеля серебра. Коробок начал ощутимо тянуть шею вниз, но это было только начало. Ронин развязал свой узел, вытащил пустую корзину, из полной извлёк дудку и сунул себе за пазуху. Затем на свет появилась верёвка в сажень длиной — Сакон сцепил ею наши пояса, после чего предложил мне вновь вставить в глаза «бельма» из чешуи, забрал шляпу и нахлобучил вместо неё пустую корзину…

***

В таком виде мы и пошли к Фукусиме. Сакон шёл впереди налегке, наигрывая что-то заунывное, я же плёлся сзади с огромным узлом и тяжеленной палкой на плече, ослеплённый более чем полностью: корзина на голове была, на мой взгляд, совершенно лишней, чешуи под веками хватало с лихвой.

Понемногу приспособившись, я сообразил, что проще всего идти, если верёвка между нами натянута. Сложнее было, когда мой товарищ вдруг останавливался: верёвка обвисала, и приходилось делать шаг-другой назад.

Удивительно, но тягучие, неприятные звуки дудки привлекали людей: в коробку на шее одна за другой сыпались монеты. Если даже считать по одному мону, то на две чашки лапши мы собрали, ещё не дойдя до заставы!

Сакон забыл предупредить насчёт разговоров, поэтому я предпочёл молчать. И слушать. К счастью, меня никто ни о чём не спрашивал, а вот ронину пришлось попотеть…

— Отставить музыку! Назовите свои имена!

Звуки дудки умолкли, и Сакон, вернее, «Сакан», начал громко и чётко пересказывать невидимому стражу содержание нашего пропуска.

— Достаточно! Почему молчит …послушник Укан?

— Он нем, господин самурай… — кажется, Сакон смекнул, что к чему, — а также слеп и… глух!

— Вот как? Снимите с него эту дурацкую корзину, я должен убедиться!

Жёсткая солома сильно оцарапала ухо: он что, с себя корзину не снял или от волнения руки дрожат? Боль оказалась как нельзя кстати — отвлёкшись, я почти не заметил громкого хлопка прямо над саднящим ухом…

— Хм, действительно… Несчастный юноша! Но для чего корзина?

— Для жалости, господин!

— Странные, однако, у вас представления о жалости… Хорошо, пройдите вон туда. Следующий!

Корзина вернулась на голову, вновь пройдясь по свежей ссадине. И кто из нас слепой? Додумать эту мысль не вышло: верёвка дёрнулась, потащила меня за собой, но тут же обвисла. Пять шагов вперёд, один назад…

— Приготовьте вещи к досмотру!

Груз, давящий на плечо, исчез, и до меня донеслось шуршание распускаемой парусины. Неужто заметят, что она иностранная? Но нет, бдительным самураям не было дела до тряпья:

— Это что — кошельки? Три, четыре, пять, шесть… Откуда столько?

— Помилуйте, господин! — в голосе Сакона скользнула усмешка. — Ведь на благое дело собираем, едва не полстраны прошли, вон у брата на груди коробка, тоже полная!

— Ну да, ну да… Значит, и список пожертвователей имеется?

— Само собой, кто не мелочился, всех записал. По возвращении в их честь особые дощечки выставим. Имена, кто сколько дал — всё, как положено… Да вот, собственно, и список.

— Читайте!

— Сейчас… — Сакон зашуршал свитком.

Вот это да! Прямо как в легенде о Бэнкее и Ёсицунэ! Они под видом монахов, собирающих на храм, пробирались к друзьям, когда на одной заставе бдительный начальник полюбопытствовал, много ли народу жертвует, а Бэнкей достал чистую бумагу — и давай читать, кто и сколько! С именами, прямо по дням![13] Но что же Сакон?

— День первый. Сакаи. Нисимура Итиро: тысяча монов. Нисида Хадзимэ: восемьсот монов. Мики Горо: тысяча монов. Танака Дзиро: тысяча двести монов. Окамото Таро: один рё. Все перечисленные — торговцы. Продолжать, господин?

— Что в последние дни? Были большие взносы?

— Слушаюсь, господин! — торжественно гаркнул Сакон. — День пятый, Кано-дзюку. Уэда Сётаро, меняла: два рё золотом! Щедрейшей души человек! Более в этот день по-крупному не жертвовали, но простые люди добавили ещё …двести пятьдесят шесть монов, мелкой монетой.

— Что ж, похвально! Учёт поставлен образцово. Больше вопросов не имею: понятно, откуда столько денег, если даже ростовщики вам жертвуют. Ваше начальство знало, кого посылать.

— Эх, господин, тот, кто видит, как судьба обошлась с моим братом, готов последнее отдать… Сейчас я и вам его покажу: слеп, глух и нем. А ведь ему всего тринадцать…

— Достаточно, можете проходить!

— Но позвольте, я всё же…

— Нет уж, увольте! У меня доброе сердце, но большая семья и скромное жалованье… Следующий!

***

— Что скажешь, твоё милосердие? Ловко мы их провели? — спросил Сакон. На бегу и уже во второй, если не в третий раз: он ждал похвалы с того самого мгновения, когда ворота заставы остались позади, однако я всё молчал и медлил с ответом. Находчивость ронина несомненно заслуживала восхищения, но требовала отдельного разговора, времени на который не было.

Уже вечерело, ещё час, и Капитан превратится в обычную птицу: небо заволокли тучи, а без лунного света на тёмной лесной дороге попугай будет видеть примерно как я с чешуёй под веками четверть часа назад. То есть никак.

Оттого и приходилось подгонять Сакона. В другой раз я бы с удовольствием расспросил его о той дудке, странных корзинах и конечно же о том, как это он так ловко сумел повторить древнюю придумку Бэнкея. Всему, однако, своё время.

Следить за троицей глазами Капитана и одновременно бежать было непросто. Дорога за заставой не отличалась прямизной, всё время норовя свернуть вбок, чтобы вскоре вернуться обратно. Оставалось только догадываться, с какой целью её сделали настолько кривой. Не иначе, очередная военная хитрость…

И всё же я приспособился: изгибы оказались почти одинаковы: примерно сотня шагов в начале дуги, столько же в её конце, а потом такая же дуга, только с другой стороны. Такими урывками по сто шагов я и бежал. Вслепую, сознанием перемещаясь на это время в голову птицы. Затем открывал глаза, менял направление, и всё повторялось сначала.

За пять промежутков по полдуги каждый удалось не только проследить за троицей, но и прикинуть расстояние до похитителей Для этого я попросил Капитана подняться выше, чтобы его взор охватил достаточно большой участок дороги.

Как и предполагалось, монахи ушли недалеко. Сверху картина выглядела так: извилистая лента дороги, вокруг неё сплошной лес. На одном конце плетутся двое с носилками, на другом — чуть быстрее бегут рысью двое в соломенных шляпах, у одного на плече палка со знакомым узлом на конце. Они и мы, а между нами… всего с полверсты!

— Молчишь, твоё милосердие? Ладно, не буду мешать. Ночевать, как я понимаю, будем на обочине? Или к селянам постучимся? — Сакон бежал рядом, но его голос доносился словно издалека. — Они святошам всегда рады. Вон, впереди на склоне и деревушка виднеется…

Я не ответил. Троица неожиданно остановилась, и Капитан, следуя моей воле, снизился и завис над монахами. В опускающихся сумерках попугай видел всё хуже, но мне хватило и этой малости. Злоумышленники совещались. Из каго высунулась рука, передала послушникам какую-то бумагу, и те дружно склонились над нею…

Глухой удар, видение куда-то исчезло, и вместо него я отчётливо разглядел сноп искр, сыпавшийся прямо из глаз!

Придя в себя, я понял, что вылетел с дороги, упал и вдобавок хорошенько приложился головой о придорожный камень. Не вписался, так сказать, в поворот!

— Ты как, босацу? Живой? — прогудел заботливый голос. Сакон склонился надо мной, сочувственно кивая. — Надо же было так умудриться…

— Задумался. Запнулся. Ничего страшного! — успокоил я ронина и поспешил восстановить связь с Капитаном. Как сидел, не вставая, но не тут-то было: попугай не отвечал, а в голове принялась обживаться незнакомая тупая боль.

— Э, да у тебя кровь! Погоди, я сейчас! — Сакон опустил свою ношу на землю и принялся развязывать узел.

— Не надо, всё хорошо! Похитители за тем поворотом, идём скорее! — я поднялся на ноги, но сумел сделать лишь пару шагов…

***

Страшно ныла голова. Казалось, она вот-вот лопнет, и единственное, что ей мешает, это неизвестно откуда взявшаяся повязка. Я с трудом открыл глаза и оторопел: над горами вставала заря. Неужели я пробыл без сознания целую ночь? Как же так? Куда подевался Сакон? И где мои вещи?

Дороги не наблюдалось — в нескольких шагах от меня росли деревья, а сам я лежал на боку прямо на влажной от утренней росы траве, но не чувствовал при этом ни сырости, ни холода. Спине так вообще было тепло.

Превозмогая боль, я кое-как сел, ощупал голову, плотно обмотанную тряпицей (Сакон постарался?), и огляделся. Вокруг плотной стеной стояли те же деревья, за ними темнел склон горы. Взгляд упал на тлеющий позади костёр. Чуть дальше мерно вздымалась во сне могучая мужская грудь. Ронин спал на спине, закинув руки за голову. Его бритый затылок покоился на моём мешке, а снизу выглядывал знакомый парусиновый узел. В кронах деревьев шумел лёгкий ветерок, из лесной чащи доносились голоса просыпающихся птиц. От этой безмятежной картины веяло спокойствием, но меня не оставляло ощущение тревоги. Где мы? Как далеко ушли похитители?

Я ещё раз осмотрелся по сторонам: Капитана нигде не было видно. Попытка связаться с ним оказалась тщетной. Оставалось только будить Сакона: уж он-то мне всё расскажет…

— Доброе утро! — с улыбкой прошептал ронин, протирая глаза. — Вижу, жив? Насчёт здоров не уверен: припечатало тебя изрядно. Громко не говори: злодеи рядом! Ночуют, за ними птичка присматривает: кабы не она, всё могло сложиться иначе…

Выяснилось, что после того, как я лишился чувств, Сакон не долго думая взвалил меня на плечо и двинулся дальше:

— Чего зря время терять? Сам же сказал: злодеи за поворотом! Только их там уже и след простыл. А вот птичка была…

Капитан поджидал нас у неприметной тропинки: если бы не попугай, ронин прошёл мимо.

— Умнейшая птичка: я вперёд, а она перед лицом мельтешит, идти мешает. Ну раз так, остановился. А она мне тычет клювом в грудь и к тропинке подталкивает! Причём молча, чтобы, значит, злодеев не спугнуть! Представляешь, босацу, они как что-то почувствовали. Сошли с дороги — и сразу в свои любимые горы! Далеко, правда, не пошли: стемнело. Ты, кстати, быстро в себя пришёл, только слаб был и всё про меч бормотал. Я тебе сонного снадобья дал и спать уложил: сон, он в таких делах первый помощник!

Вон в чём дело: мне просто дали снотворного! А я-то думал... Впрочем, несмотря на слабость и боль в голове, я действительно чувствовал себя лучше. По словам Сакона, троица остановилась на ночлег выше по склону, всего в двух сотнях шагов от нас! Я даже привстал в надежде разглядеть вражье логово, когда сообразил, что речь идёт о японских «шагах», каждый из которых — что наша сажень…[14]

— Когда они костёр развели, я поближе подобрался, поглядел, что да как. Осторожно, чтоб не спугнуть. Ошибки быть не может: трое, с каго, у старшего болит нога: своими глазами видел, как он её мазью натирал!

— Думаешь, они наш костёр не заметили? Надо спешить, вдруг уйдут!

— Хоть и заметили, не беда: вокруг ещё несколько горело, ночь застала в пути не нас одних. Но ты прав, босацу, сейчас самое время напасть. Возьмём их тёпленькими!

Идти на дело решили налегке. Из оружия у нас оставались только вакидзаси, их мы, разумеется, захватили, а всё остальное спрятали в ближайших кустах. Кроме старинного короба — расставаться с ним я не желал ни на миг. Сакон кивнул и с решительным видом двинулся вверх по тропе. Я побрёл следом: даже простая ходьба сейчас давалась мне с трудом…

***

…Над залитым водой костровищем одиноко кружил Капитан. Едва завидев меня, птица разразилась гневным скрипом. Всё стало понятно: из-за ушибленной головы я перестал чувствовать попугая! Похитители исчезли, а он не сумел меня предупредить…

— Проклятые святоши! Чтоб вам в следующей жизни жабами в пруду квакать! — бросил в сердцах Сакон. — Соберись, твоё милосердие, они не должны далеко уйти! Птичка, веди!

…Мы настигли их спустя пару часов, далеко в горах. Взошедшее солнце било прямо в глаза: тропа вела на восток. Сразу за скалистым хребтом она обрывалась, чтобы продолжиться на другом краю узкого ущелья. Внизу зловеще, будто не замечая висящего над собой моста, грохотал бурный поток. Ему вторил неожиданно сильный ветер: утробно завывая, он раскачивал хлипкое верёвочное сооружение, по которому, цепляясь за что попало, перебирались трое в знакомых одеждах. Один послушник поддерживал хромающего старшего, другой замыкал шествие, умудряясь при этом тащить за собой пустые носилки…

— Ага, попались! — радостно завопил Сакон и, выхватив из ножен клинок, шагнул на зыбкий мост. Ступал он хоть и медленно, но уверенно, держась за поручни свободной рукой: под ногами здесь были не коварные ветви, а настоящие доски. — А ну, стоять! Сейчас я вам новые жизни дарить буду!

Немного замешкавшись, я устремился следом. Троица уже пересекла мост, но отчего-то остановилась.

— Что с тобой, брат? Ты сошел с ума? — раздался громкий, властный голос. — В мире и так полно множащих омрачения! Разве не мы призваны с этим бороться?

Старший из похитителей стоял у края тропы, держа на плече то ли короткую палку, то ли простенькую трость. Странно, почему он на неё не опирается, с больной-то ногой? Послушники замерли по краям, заложив руки за спины.

— Сейчас! Сейчас узнаете, грязные воры, что такое омрачения! — Сакон попытался ускорить шаг. — Нацепили, понимаешь, благообразные личины! Хотя по мне что воры, что святоши — всё едино…

— Ты решил свернуть с истинного пути, брат? — усмехнулся монах, поигрывая своей то ли палкой, то ли тростью. Его красивое лицо с живыми, умными глазами мало вязалось с образом коварного похитителя. Но лишь на первый взгляд — презрительная ухмылка несомненно принадлежала злодею. — Что ж, бойся своих желаний, заблудшая душа!

Монах взмахнул тростью, и в руках послушников сверкнули ножи. Длинные и отлично заточенные: толстые канаты, удерживавшие мост на вкопанных в землю столбах, лопнули после первых же ударов…

Перед глазами мелькнули ноги Сакона — добраться до троицы ему не хватило всего пары саженей. Спустя мгновение я полетел вслед за ронином. Вниз головой, туда, где заходилась злорадным грохотом река!

***

Нам повезло, если только это можно назвать везением. Под мостом чудом не оказалось камней, а глубина была достаточной, чтобы не разбиться о дно.

Сакон скрылся в туче брызг, но вынырнуть не успел: сверху рухнул я, да ещё и угодил краем короба прямо ему по темечку. Ронина закрутило потоком и понесло прочь. Отчаянно барахтаясь в ледяной воде, он увлёк меня за собой — я не сразу сообразил, что левая рука запуталась в чужой одежде. С головы слетела повязка. Превозмогая боль, я дотянулся до товарища второй рукой. Рывок — и я поднырнул под уже захлёбывающегося Сакона, стараясь приподнять его голову над водой.

— А ну, расступись! — на лоб ронину плюхнулся Капитан. — Хотфордомме! Птичка, веди!

Мокрый и взъерошенный, попугай тянул утопающего за шиворот, изо всех сил махая крыльями, я толкал Сакона снизу. Вокруг вздымались и опадали пенные буруны, в бушующей стремнине кувыркались куски коры, ветки и обломки деревьев, от стужи сводило ноги…

Не помню, как нам удалось выбраться на берег. Я перевернул бесчувственного Сакона вниз лицом и, сцепив руки на его животе, несколько раз дёрнул тяжёлое тело на себя. Изо рта ронина полилась вода, и я упал на мокрые камни, жадно глотая холодный воздух. Рядом рухнул вконец обессиленный Капитан.

Немного отдышавшись, я повернулся к лежащему ничком товарищу. Его спина еле заметно подрагивала. «Жив!» — пронеслось в голове, но тут под лопатку ронину вонзилось коротенькое, в пол-ладони, древко. Я потянулся, чтобы его извлечь, и в этот миг второе такое же угодило мне в плечо. В глазах помутнело, и всё провалилось во тьму…

***

Примечания:

[1] Фуро́сики (яп., дословно «расстилаемое у ванны») — квадратный кусок ткани, начиная с VIII века традиционно использующийся для заворачивания, переноски и хранения вещей. Название закрепилось в начале эпохи Эдо (XVII век) в связи с массовым появлением общественных бань: в отсутствие отдельных шкафчиков люди просто заворачивали свои вещи в кусок ткани и оставляли их в отведённом месте. До этого данный предмет называли просто «хирадзуцу́ми» («то, во что заворачивают»).

[2] Упоминание в тексте ближневосточной пословицы, впервые зафиксированной в европейских текстах лишь в конце XVIII века, является авторским допущением. С учётом многовековых контактов русских с персами и арабами, народная устная традиция могла обогатиться данным выражением гораздо раньше.

[3] Двойка в китайской и японской нумерологии символизирует гармонию, единица и семёрка в сумме дают счастливую восьмёрку. Но вместе с тем единица может означать одиночество, семёрка, как и двойка часто ассоциируется с отношениями между мужчиной и женщиной. Будь братья Ноги более сведущи в подобных вопросах, они бы наверняка выбрали другую комбинацию.

[4] Тэга́та — то же, что и цу́ко-тэга́та: временный пропуск в виде деревянной бирки, необходимый для передвижения по стране.

[5] Ката́кана — одна из двух японских фонетических азбук (другая — хира́гана). В средние века на письме ею пользовались мужчины, а хира́гана считалась женским способом письма.

[6] Слово «ука́н» (букв. «правый ответственный», так называли бригадиров плотников) в эпоху Эдо постепенно исчезло из обращения, а вот «сака́н» («левый ответственный») в значении «штукатур» стариками используется до сих пор.

[7] Тода́йдзи (яп. «Великий Восточный храм») — буддийский храмовый комплекс в городе На́ра. Знаменит своим Залом Большого Будды (Дайбуцудэ́н), который считается крупнейшим деревянным историческим сооружением на планете. За более чем тысячелетнюю историю Дайбуцудэ́н несколько раз разрушался и отстраивался вновь. В описываемый период по всей стране собирали деньги на его восстановление. Работы были закончены в 1709 году, и в таком виде храм сохранился до наших дней.

[8] Инро́ (яп., «ёмкость для печати») — особая коробочка для мелких предметов, подвешиваемая к поясу из-за отсутствия карманов в традиционном японском костюме. Обычно инро́ имели нескольких секций и были красиво расписаны лаком или инкрустированы.

[9] Коса́цуба (яп., «место для высоких документов») — официальная доска объявлений в виде огороженного забором сооружения под отдельной крышей, где вывешивались «коса́цу» — отдельные дощечки с текстами разного рода запретов, распоряжений и прочей информации для населения.

[10] Харино́ки — ольха (яп.)

[11] Маэ́да Тосима́су (1543 — 1612) — знаменитый воин, носил также имя Маэ́да Кэ́йдзи. В японском фольклоре его называют просто по имени: Кэйдзиро́. Конь Ма́цу-кадзэ́ — неизменный спутник Кэйдзиро́ в сражениях и в мирной жизни.

[12] Ниэга́ва — пост на северном въезде в долину Кисо́. Как и в южном конце долины, здесь проверяли путников на предмет контрабанды ценных пород древесины.

[13] Известный сюжет, ставший основой для постановок театра Но «Застава Атака́» (1465) и театра Кабу́ки «Кандзинтё́» («Список пожертвований») (1702), ряда других пьес, а также кинофильма «Идущие по следу тигра» (1945, режиссёр Куроса́ва А́кира).

[14] В эпоху Эдо одной из мер расстояния была «бу» (яп. «шаг»), равная шести ся́ку, то есть 182 см.

Глава 33. Карп в мешке

Время и место неизвестны.

Пробуждение наступило мгновенно. Вот только что я ничего не чувствовал, пребывая даже не во тьме, а в какой-то странной, цепенящей пустоте, и вдруг — разом возникли звуки, запахи и свет, вернее, некое его подобие. Словно кто-то невидимый и могучий держал меня, обездвиженного, в мешке, а потом взял да и вытряхнул наружу!

Звуки не отличались разнообразием. Наверху, за потолком, кто-то ходил, стуча своими гэта по бревенчатому настилу с узким квадратным отверстием посередине. Закрытая решёткой, эта дыра была единственным источником света. Отблеск тусклого фонаря с трудом пробивал царившую вокруг темноту, образуя на земляном полу небольшое светлое пятно. Что касается запахов, их можно было определить единственным словом — вонь: из дальнего угла разило отхожим местом. Я пошарил вокруг себя — рука нащупала ворох жёсткой, колючей соломы…

— Проклял нас мертвец, — послышалось из темноты, — не простил, что могилу потревожили. Мало я ему денег оставил, надо было больше…

Сакон! Лежит рядом, а сразу и не заметишь: только зубы блестят в темноте… Усыпили нас, что ли? Как мы очутились здесь, в этом земляном мешке?

— Всё зря. Прости, босацу, если сможешь. Виноват: надо было хитростью, а я…

— Сколько мы здесь провалялись? — глаза постепенно привыкли, и я смог оглядеться.

— Вряд ли долго. Жажда не мучит… Есть охота, а пить — нет. Если что, вон там два ведра, вода в левом. Правое пользуй, когда по нужде пойдёшь — смотри, не перепутай! Кстати, как твоя голова?

— Понял, не перепутаю. — я прислушался к себе: пить действительно не хотелось. — Голова почти не болит. Как отсюда выбираться-то?

— Ты ещё не понял, где мы? — усмехнулся Сакон. — В узилище! Ждём, что они насчёт нас решат. Выбраться отсюда не получится, разве что чудом...

— А они — это кто?

— Те, за кем мы гнались, кто же ещё? Злые, черти: с такой высоты человека швырнуть! Теперь не бок, а сплошной синяк!

— Я вроде ничего… Наверное, на солому упал.

— Мне меньше повезло, хорошо хоть кости целы… Ты уж поднатужься, босацу! Яви чудо! Чую, просто так нас не отпустят.

— Бренное тело мешает. Пока обет не выполню, тело не скинешь… — пожаловался я. — Эх, провели нас, как малых детей!

— У тебя хотя бы обличье соответствующее, а вот я хорош… Коварные святоши!

— Почему «святоши»? Воры!

— Одно другому не мешает. Хитрость и алчность их вторая природа. Там на крышках вёдер надписи: Тёфукудзи[1]. Никогда о таком не слышал. Скорее всего Сингон или Тэндай, у них в горах храмов полно!

— Горный храм? Но как же монахи нас сюда донесли?

— Как-то сумели. Думаю, за помощью послали.

Шаги наверху вдруг сделались тише и вскоре совсем стихли. Ронин сразу оживился:

— Надо бы решётку проверить! Залезай-ка на меня…

***

Дотянуться не вышло. Стоя на плечах товарища, я старался изо всех сил, но всё одно не доставал. Сакон пытался подпрыгивать — не помогло.

— А ведь как всё начиналось! — бросил он в сердцах, опускаясь на солому. — Пропуск, бельма, птичка-умница…

— Ничего, уже то хорошо, что живы! А с чешуёй действительно ловко получилось! — улыбнулся я, усаживаясь рядом. — Слушай, всё спросить хотел: тогда, на заставе, ты в руках чистый лист держал, а список на ходу придумывал? Как Бэнкей?

— Скажешь тоже: он-то монахом был, знал, что там да как. У меня на такое бы ума не хватило. Список настоящий, мы с Уконом его два дня сочиняли: надо же как-то деньги на ворота объяснить. Имена, конечно, вымышленные.

— И что, там правда всё-всё подсчитано?

— До последнего мона. В монастыре ведь не скажешь, что деньги разбойничьи. А что, со стороны действительно было похоже на Бэнкея? — Сакон горделиво приосанился, но тут же спохватился: — Ой, прости, твоё милосердие! Я и забыл, что ты ничего не видел!

— Зато слышал… Нет, бельма из чешуи — это здорово, но зачем было на меня ещё и корзину надевать? До сих пор ухо болит!

— Ясное дело: для жалости! — голос ронина прозвучал так, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Ну и для таинственности.

— Это как? — последнее слово меня удивило.

— Слыхал про комусо[2]? Хотя вряд ли: они Каннон не молятся, ибо веруют в Пустоту.

— В Пустоту? — вздрогнул я.

— В Пустоту, — подтвердил Сакон, — и ещё в Небытие. Вроде как дзэн: что ни делай, всё впустую! Вокруг морок, а жизнь — напрасная морока. Вот к ним бы я пошёл! Это тебе не двуличный Сингон: ходишь, где хочешь, поклоны бить не нужно — как Пустоте кланяться? Тебя никто не видит, а ты наоборот: если не заметил, там прорези для глаз есть, в тэнгаи[3]. Это та корзина так называется. У комусо что хорошо? Они головы не бреют, всё равно не видно. И, главное, им можно два меча носить! Второй, правда, деревянный, ну да хоть что-то…

— А дудка-то зачем? И откуда у тебя эти… тэнгаи?

— Остались от прошлой жизни. Мы на последнее дело шли под видом комусо. Им ведь по вере предписано молчать, на заставах только пропуск показывают, один на всех. Веришь, их даже не досматривают! Поговаривают, что на самом деле они не монахи, а соглядатаи… оттого и власть им благоволит: главное правильно на дудке играть и пропуск иметь.[4] У Князя он был. Фальшивый, но срабатывал. А дудка-сякухати[5] была у меня, самая настоящая: выиграл у одного отставного комусо. Он хвастал, что уже с первыми звуками словно в Пустоту ныряешь, а там и до просветления недалеко, вот я на неё глаз и положил.[6] Хороший человек был, да вино с картами сгубило. Благодаря ему я всю их музыку выучил — от «Колокольчика» до «Вечерней песни». Сатори не постиг, но эта дудка и вправду завораживает людей. Помнишь, как тебе подавали?

— Хорошо подавали, щедро. Однако с корзиной, вернее, с тэнгаем, всё одно непонятно. Ты сказал, для жалости, но я же слепого играл! Куда жальче-то?

— Эх, босацу, ну кого нынче слепым удивишь? Я же ещё сказал, что для таинственности! Сам посуди: что же там такое с несчастным отроком, если старший его показать боится? О, людское воображение такую картину нарисует — нарочно не придумаешь! В этом весь смысл. Мы за пару часов обеспечили себя на неделю! Да только зря старались: и меч не добыли, и всё нажитое, считай, пропало. День-другой, и кто-нибудь непременно наткнётся на наше добро!

Мой товарищ был прав: в полной уверенности, что часы похитителей сочтены, мы бросили вещи у костра, лишь слегка забросав ветками. Не знаю, что там было у Сакона, но я потерял и старинную карту, и шкатулку, и очки, и все свои деньги, а вдобавок лишился дедова кинжала: то ли в реке утопил, то ли монахи забрали…

В бедро шилом впилась какая-то щепка. Я поёрзал, устраиваясь поудобнее, и наткнулся на что-то твёрдое. Да ведь это же мой короб! Будто в издёвку оставили, сволочи… Знают, что пуст! Но всё же: как отсюда выбраться? Сколько ещё времени в запасе?

Ответа на первый вопрос не было. А вот на второй…

Над нами снова зацокали гэта, решётка в потолке откинулась, и сверху на верёвке свесился небольшой плоский ящичек:

— Эй, там! Принимайте угощение!

Сакон принял передачу, после чего верёвка поползла обратно.

— Позовите старшего! — крикнул я. — Мы хотим поговорить!

— Понадобитесь — вызовут! — откликнулась опускающаяся решётка. — Можете съесть всё сразу или растянуть до завтра. На сегодня вам более не полагается, потому как пост. Отдыхайте, вероотступники! И думайте над своими прегрешениями…

Вероотступники? Нас приняли за монахов? Действительно, на кого мы ещё похожи? А как же короб с гербом дома Такэда? Что-то здесь не то…

— Любопытно, это завтрак или обед? — пробормотал Сакон. — Если обед, то мы здесь уже сутки..

Сутки? Значит, времени у меня — день-два, не больше!

— Это что, на двоих? — фыркнул ронин, открывая ящик с едой. — Негусто… Босацу, а ты голоден или как?

Две одинаково невзрачные кучки. Большая — это холодная, даже на вид невкусная каша. Другая, вполовину меньше, из каких-то бурых одинаково нарезанных стеблей. Присмотревшись, я узнал в них сегэльч, по-русски попорядник.[7] Несколько лет назад казаки наловчились выпаривать соль из морской воды и научили наших квасить сегэльч про запас. Очень вкусная штука, прямо как грибы! До этого в племени только жевали свежие ростки: если понемногу, полезно для кишок. А бабушка умеет делать из сегэльча отвар: помогает при ушибах. Японский попорядник мне сейчас точно не повредит!

— Меняемся? Тебе — большая часть, мне меньшая, — я кивнул на бурые стебли, — что скажешь?

— А давай! — неожиданно легко согласился Сакон, быстро выложил попорядник на крышку и протянул мне. — Угощайся, твоё милосердие!

Переглянувшись, мы набросились на еду. Совмещая приятное с полезным, я чувствовал себя хитрым мужиком из известной сказки. Вот только «медведь», похоже, считал иначе: жуя холодную кашу, он что-то довольно бормотал с набитым ртом. Ясно прозвучало только «дзэнмай не гэнмай»[8], но общий смысл был понятен: ронин тоже считал себя в выигрыше…

***

— Не понимаю, как ты сумел меня вытащить? — спросил Сакон, покончив с едой. — По всем раскладам мы должны были утонуть.

Действительно, как? Правильно спасать утопающего меня научил отец, но сам я плавал абы как и в холодной бушующей реке оказался впервые. Хотя нет, ведь что-то подобное со мной уже было!

В памяти всплыла нелепая картина: через бурную стремнину спокойно и уверенно плывёт соломенное пугало, а сзади отчаянно бьётся в волнах голый отрок… Нас спас подарок водяного, серый оберег-омамори!

Говорить об этом я не стал, отделался шуткой:

— Птичка помогла. Она хоть и маленькая, но силы божественной!

Сакон шутку не оценил. Задумчиво кивнул головой и замолчал. А я вспомнил о Капитане: где он? Сможет ли помочь?

Попытка установить с попугаем связь ни к чему не привела. То ли с моей головой ещё не всё ладно, то ли… А он вообще — живой? Что, если злодеи его убили? Нет, не может быть: нас ведь пощадили? По крайней мере пока…

— Эй, наверху! — громкий голос вывел меня из раздумий. — Мы закончили!

Послышались шаги, и решетка в потолке со скрипом откинулась. Сверху свесилась верёвка, и Сакон принялся привязывать к ней опустевший ящик.

— Принимай — крикнул он. — В следующий раз не забудь палочки положить!

— Обойдётесь! — раздалось сверху. — Это чтобы вы раньше времени руки на себя не наложили …

Верёвка дёрнулась, но Сакон неожиданно придержал её и снова обратился к невидимому монаху:

— Брат, снаружи что — ливень? Здесь уже вся стена мокрая, вот-вот обвалится! Там Плавающий За́мок ещё на месте? Глядите, как бы по-настоящему не уплыл!

— Какой я тебе «брат», изменник? С за́мком всё в порядке, вас он точно переживёт. А что стена подмокла, так то суета. Вы лучше о вечном думайте!

Сакон удовлетворённо хмыкнул и отпустил верёвку. Я огляделся, ничего не понимая: стены вокруг казались совершенно сухими. На мой вопросительный взгляд ронин не ответил, но дождавшись, когда наверху стихнут шаги, подсел поближе и жарко зашептал мне прямо в ухо:

— Получилось! Проговорился, дурачок!

— Что получилось? — не понял я. — Кто проговорился?

— Неважно. Плавающий За́мок! Мы в княжестве Сува[9], босацу. Теперь мне всё понятно! Слушай…

***

Правду говорят: шила в мешке не утаишь! Теперь я знал, кто стоит за похищением меча. Вот только легче от этого не стало…

Род Сува исстари владел землями к северу от долины Кисо. До тех пор, пока сто шестьдесят лет назад не пал под натиском молодого Сингэна. Разгромив вчетверо превосходящего противника, будущий великий полководец начал свой путь к славе.[10] Для побеждённых же наступили чёрные дни. Единственным потомком князей Сува, которого Сингэн оставил в живых, оказался Ёритада[11]. Его пощадили, чтобы не гневить богов: самурай был наследственным каннуси, верховным жрецом древнего святилища Сува.[12]

Справедливость восторжествовала лишь спустя шестьдесят лет, когда Токугава Иэясу, основатель нового сёгуната, вернул доживавшему свой век жрецу исконные земли его рода. [13] С тех пор прошло уже больше века, и ничто не предвещало беды, пока нынешний хозяин княжества, Сува Тадатора[14], не прослышал о замысле Его Милости…

— Понимаешь, они ведь теперь соседи: твой князь и этот Тадатора! — шептал мне Сакон. — Оба ходят в друзьях у сёгуна, тут не забалуешь. И вдруг такая возможность отомстить! Не Янагисаве, не подумай: меч у тебя украли в отместку самому Сингэну!

По мнению моего товарища, узнав о том, что в храме Эриндзи соберутся уцелевшие потомки главного виновника всех бед его рода, князь Тадатора решил расстроить намечающееся торжество. Всё, что для этого требовалось — похитить один старинный меч…

— Не удивлюсь, если и мы с братом ради Тадаторы старались: князь у Мицунаги давно в должниках ходит. А год назад в Эдо случилось землетрясение. Как обычно, начались пожары, и усадьба Сува сгорела дотла. Слышал, сейчас строят новую — вполне возможно, на деньги нашего прежнего хозяина![15]

— С чего бы ростовщику помогать должнику? Тот что, от этого быстрее долг вернёт?

— Разумеется, нет. Но крупный заёмщик — что редкой красоты цветок: за ним должно ухаживать, вволю поить и отгонять вредителей. Зачем? Если должнику хорошо, его стричь легче.

— А я думал, деньги занимают от безысходности. Землетрясение, пожар — такого никому не пожелаешь…

— Это у нас так, а у обычного даймё иные печали: изыскивать где только можно средства, которых вечно не хватает, тратиться на поездки в столицу и показывать окружающим, что жизнь удалась. Ну и против власти не замышлять, само собой. Тогда и сёгун им доволен, и прочие князья завидуют. Эти в свою очередь стремятся не отставать, для чего бегут к ростовщикам. Ну а тем только того и надо. Понимаешь, о чём я?

— Замкнутый круг получается. Ну хорошо, украл Тадатора меч — Янагисава ведь от своего не отступится и всё равно торжество устроит?

— Конечно, устроит. Только храму он обещал не один меч подарить, а два. И если слово не сдержит, над ним, а значит, и над сёгуном, весь Эдо будет потешаться! Глядишь, а там и до отставки недалеко. Хотя вряд ли Тадатора так далеко загадывает: ему нужно просто праздник испортить…

Чем дольше я слушал Сакона, тем больше убеждался в его правоте. Капля дёгтя портит бочку мёда, а похищение меча будет иметь куда более печальные последствия! Виновник же всего этого останется в стороне. Ну кто заподозрит Сува в том, что спустя полтора века они вдруг вспомнили былые обиды и решили отомстить. И кому — покойному полководцу!

Получается, я единственный, кто может раскрыть заговор? Но ведь это все меняет: теперь можно появиться перед князем Янагисавой даже с пустыми руками! Сакон сказал, что Сува соседствует с Кофу, значит, и до нашего замка отсюда недалеко. Время предупредить Его Милость ещё есть, а уж он наверняка что-нибудь придумает! Но как выбраться из этого подземелья?

***

Возбуждение вскоре схлынуло, да и разговор незаметно сошёл на нет: Сакон, оборвав на полуслове едва начатый рассказ о святилище Сува, о чём-то задумался. А я решил помолиться богам: Кутке и Иисусу мысленно, а Эбису с Дайкоку — непосредственно, сжав одного в правом, другого в левом кулаке. Пока Христос с Первым Вороном размышляли над ответом, откликнулись японские боги. По крайней мере, я явственно ощутил их желание поскорее выскользнуть из моих вспотевших от усердия ладоней. Жаль, договориться с ними не успел: помешал Сакон.

Прервав молчание, он вдруг принялся сетовать на свою судьбу.

— Всю жизнь я хотел совершить подвиг, босацу. Настоящий, такой, чтоб в веках вспоминали! Вот как того же Бэнкея. Оттого и начал книгу писать: чужими поступками вдохновлялся. И что?

— Что? — я удивлённо взглянул на ронина, не понимая, к чему он клонит.

— Да ничего! Укон подвиг совершил, Ласточка — совсем девчонка, да ещё и из подлого сословия — тоже… А я? Над братом посмеивался, сам же…

— Ну, с разбойниками ты сражался весьма героически…

— Разве же это подвиг — людей мечом рубить?

— Никто не знает, что ему на роду написано, — я поспешил успокоить товарища. — Может, всё ещё впереди…

— Нет, босацу, похоже, плохи наши дела. Слыхал, что этот наверху про палочки сказал? И про грехи — дескать, самое время о них подумать. Думаю, нас решили передать князю Тадаторе. А для него мы опасные свидетели. Если раньше не сбежим, нас казнят. Меня-то точно, ну а ты просто этого тела лишишься. Выручай, твоё милосердие! Я не смерти боюсь: нельзя так бездарно с жизнью расстаться! Мне ведь даже сэппуку не дадут совершить…

— Что правда, то правда: для них мы монахи, ставшие разбойниками. Но это пока они ничего толком не выяснили.

— Даже если выяснят, для меня никакой разницы: ты в любом случае самурай, а вот я — безродный ронин. Мне перед смертью даже карпа не дадут…

— Какого карпа?

— Того, что на твоей шкатулке изображён, только живого. Нет, твоё милосердие, если такая красота кому другому достанется, я себе не прощу. Давай уже скорее к чудесам переходи! Завтрашний обед целиком твой: быстрей в силу войдёшь! Надо было и сегодня тебе всё отдать, но уж больно жрать хотелось…

— До завтра ещё далеко. Так что там с карпом-то, которого тебе не дадут? Он какой-то особенный?

Сакон с сожалением взглянул на меня, уселся поудобнее и снисходительно, словно учитель, растолковывающий урок ученику, поведал следующее.

Самурая, удостоенного почётной смерти, перед сэппуку не кормят. Вместо этого ему дают живого карпа, маленькую жаровню, и приговорённый должен сам приготовить себе последний ужин.

— И что тут такого? — удивился я. — Потроши да жарь!

«Прикуси язык, дурень!» — одёрнул меня внутренний голос, но Сакон не заметил оплошности.

— По правилам карпа надо жарить живьём! — уточнил он сурово. — Живьём, понимаешь?

— Ну и правила! Дикий вы народ, мало того, что плоть едите, так ещё и издеваетесь! — возмутился я, вспомнив, как недавно ронин сам жарил на костре живую рыбу. — Совсем закон Будды не чтите!

— Вот только не надо меня жизни учить! — строго возразил Сакон. — Это не Будда, а нынешний сёгун чудит! Если все его законы исполнять, проще с голоду сдохнуть. С тобой, босацу, всё ясно, но рыба, прости, не мясо! А в случае с сэппуку даже не еда…

Оказывается, в том, что приговорённый самурай жарит карпа живьём, заложен глубокий смысл. По крайней мере, так задумано.

Никакая другая рыба не годится, ведь именно карп олицетворяет собой путь воина. Карп стремится стать драконом. Известно, что для этого ему нужно подняться против течения к истоку горной реки. Так же и воин, преодолевая множество испытаний, становится непобедим. Если же ему выпало погибнуть на этом пути, он должен умереть, как герой.

— Когда в руках самурая молча гибнет рыба, он видит в ней самого себя. — продолжал Сакон. — Карп не стал драконом, путь воина также вот-вот оборвётся. Подобно карпу, самурай примет погибель, не проронив ни слова, своим поступком доказывая презрение к смерти. Чтобы в следующем рождении не допустить роковой ошибки…

Закончив, мой товарищ мечтательно вздохнул. Уже успел проголодаться? Однако разом просветлевшее, непривычно одухотворённое лицо ронина ясно говорило о том, что он сам мечтает о подобном исходе!

— Я что подумал, босацу, — вдруг зашептал Сакон, — если чудес не предвидится, давай вот как сделаем. Святоши сами нас убивать не будут. Это только Тадатора может решить. Надеяться на пощаду глупо, поэтому как только нас поведут в Плавающий замок, я кинусь на охрану. Главное, чтоб ноги оставили свободными: тогда получится. А ты тем временем спасайся, как можешь. Повезёт — в этом теле сбежишь, не повезет — уйдёшь бесплотным духом. Обо мне не беспокойся, только брату передай, что погиб я, тебя выручая. Жаль, писать не на чем, так что предсмертные стихи я тебе устно передам. Завтра: их ещё сочинить нужно. Но ты непременно слово в слово запомни, а уж брат сам запишет. Обещаешь?

Так вот что он задумал! Братья Ноги, ещё вчера подлые и коварные, оказались людьми, для которых слова «долг» и «честь» не были пустым звуком. Что Укон, закрывший меня в бою, что Сакон, решивший спасти товарища ценой собственной жизни. То, что Каннон бессмертна, не имеет для них значения: они готовы жертвовать собой, потому что не могут иначе! Настоящие воины, сильные не только телом, но и духом! Друзья, которых мне будет так не хватать. Я сглотнул комок в горле и кивнул…

Отчаянный план, тем не менее, был обречён на провал. Я вспомнил рассказ носильщиков о «цыпочкиных корзинках», в которых приговорённых несут на казнь, и спелёнутых по рукам и ногам душегубов в Синдзюку: всё, что они могли, это медленно брести мелкими шажками. Самураи Сува не настолько глупы, чтобы оставить нам хоть какую-то возможность сопротивляться…

— Так себе затея, конечно, — вдруг проронил Сакон, словно прочитав мои мысли. — Не такие уж они и дураки. Однако говорят же, что и в аду можно встретить Будду![16] Хоть я в него и не верую, но вдруг и вправду получится? Ладно, давай спать, босацу! Завтрашний ветер будет завтра.[17] Приятных тебе снов, если ты их вообще видишь…

Сакон улёгся на солому, сунул руку под голову и отвернулся, скрипнув зубами от боли…

***

Сон не шёл. Мой товарищ безмятежно похрапывал и даже чему-то улыбался: может, видел сейчас Будду, но никак не ад. Хотя, какой Будда? Сакону скорее снилась вдова по имени Фумико! Я же под впечатлением от услышанного ворочался с боку на бок и никак не мог заснуть. Из головы не выходил образ одинокого самурая, что сидит в темнице и жарит беззвучно корчащегося карпа, готовясь к неизбежному. Каково это — собственной рукой распороть себе живот и смеяться в лицо смерти, превозмогая страшную боль? Для русских самоубийство — страшный грех, для японцев — великий обычай. Я и тот, и другой, и ещё третий… Смог бы я так поступить? Боюсь, что нет. Где же тогда моё место? Что принесёт день грядущий? Смерть? Жизнь? «Жизнью смерть поправ…» Прости мне, Господи, хулу мою! Воин попирает смерть жизнью. Японец — новой, русский — вечной. Но разве я воин?

«А кто же ты? — прозвенело в голове. — Ты, убивавший в бою, не жалеющий сил и самой жизни, чтобы вернуть древний меч его истинному владельцу?»

— Снова ты, Пустота?

— Я не могу отлучиться или исчезнуть. Я — повсюду! Так кто же ты?

— Не знаю… Я ненастоящий самурай!

— Воин — это не знак на одежде и не клинки за поясом.

— Значит, я…

— Да. Ты — воин. Но и карп — тоже ты. Подумай над этим…

***

Сакон уже вовсю храпел, будто после доброй гулянки. Лицо ронина теперь было совершенно детским: выспится, проснётся и побежит себе гулять. Самообладание товарища странным образом передалось и мне.

Грусть-печаль ушла, уступив место дремоте. Лёжа с закрытыми глазами, я неспешно перебирал в голове самые сказочные планы, и они вовсе не казались несбыточными. Вот проснусь поутру, и всё сразу наладится! Спи, Василий: утро вечера мудренее!

Вспомнилось, как мама пела мне колыбельную. Каждый раз засыпая под звуки её тихого голоса, роднее которого нет во всём белом свете, я знал, что новый день будет лучше прежнего, и что этих дней впереди ещё очень, очень много…

Зыбаю, колыбаю,

Дед ушёл за рыбою,

Отец пошёл дрова рубить.

Бабушка — собак кормить.

Завтра поедем по ягодки,

По ягодки, по красненьки.

Будем сладкий чай пить,

А потом уху варить.

Зыбаю, колыбаю,

Дед ушёл за рыбою…[18]

***

Примечания:

[1] Тёфу́кудзи (яп. «Храм Долгого Счастья») — храм школы Синго́н в префектуре Нага́но. Основан в 1521 году. Позднее был переименован в Эйфу́кудзи (яп. «Храм Вечного Счастья»).

[2] Комусо́ (яп. «монах небытия и пустоты») — странствующие монахи, члены дзэнской секты Фукэ́, возникшей в начале XVII века.

[3] Тэнга́и (яп., буквально «небесная крышка») — особая шляпа в форме корзины без ручек, полностью закрывающая голову монахов-комусо́.

[4] Комусо́ имели право свободного передвижения по стране, что порождало обоснованные подозрения в их работе на правительство в качестве шпионов-соглядатаев. Отличительной чертой комусо́ была игра на бамбуковой флейте: её использовали как для духовной практики, так и для сбора подаяний.

[5] Сякуха́ти — продольная бамбуковая флейта, названная так из-за своей длины (сякуха́ти переводится как «один ся́ку и восемь [сунов]», что равно 54, 5 см).

[6] Популярный и поныне (игре на нём обучают многих японских школьников), этот инструмент использовался монахами-комусо́ в медитативной практике суйдзэ́н (яп., буквально «духовой дзэн»).

[7] Сегэ́льч — ительменское, а попоря́дник — старое русское название папоротника.

[8] Дзэнма́й — папоротник, гэнма́й — нешлифованный рис (яп.).

[9] Су́ва — княжество (хан), существовавшее в эпоху Эдо, а также город на территории современной префектуры Нага́но. «Плавающий Замок» — неофициальное название замка Такасима, стоявшего на одноимённом озере.

[10] 9 марта 1542 года у местечка Сэдзава (ныне город в префектуре Нагано) состоялось сражение между трёхтысячным войском Такэ́ды Сингэ́на и объединёнными силами кланов Су́ва, Огасава́ра и Мурака́ми (12000 воинов), закончившееся победой Сингэ́на (потери 500 человек против 3000 у противника). Полководец и до этого выигрывал локальные сражения, но именно битва при Сэдзава стала его первым грандиозным успехом.

[11] Су́ва Ёрита́да (1536 — 1606) — самурай, религиозный деятель. После падения дома Су́ва стал вассалом клана Такэда, впоследствии служил Токугаве Иэясу.

[12] Су́ва-та́йся (яп. Великое святилище Су́ва) — синтоистский комплекс в префектуре Нага́но. Считается одним из старейших в Японии: первое упоминание об этом святилище датируется концом VII века.

[13] Руководство святилищем не мешало Ёрита́де служить в качестве самурая. В 1592 году он был назначен правителем княжества Со́и, а в 1601 — даймё Су́ва, став таким образом свидетелем трагедии и триумфа своего клана.

[14] Су́ва Тадато́ра (1666–1731) — даймё, с 1695 года и до самой смерти глава клана Су́ва.

[15] Речь идёт о мощном землетрясении 31 декабря 1703 года и последовавшем цунами. В результате катаклизма, поразившего западные окраины Эдо и соседние земли, погибло более 5000 человек, было разрушено 8007 домов, и ещё 563 сгорело из-за возникших пожаров. В их числе была и резиденция Су́ва. Считается, что строительство новой усадьбы загнало клан в долги.

[16] Дзиго́ку-дэ Хотокэ́ (яп. «Встретить Будду в аду») — японская поговорка о спасении, которое приходит нежданно-негаданно.

[17] Имеется в виду пословица «А́сита ва а́сита-но ка́дзэ га фу́ку» (яп. «Завтра будет дуть завтрашний ветер»). Она означает, что чем беспокоиться о будущем и переживать о том, что может случиться, лучше довериться естественному ходу событий.

[18] Старинная русская колыбельная, слегка изменённая автором в соответствии с сюжетом книги.

Глава 34. Царский подарок

Ночь 11-го дня 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Храм Тёфукудзи, княжество Сува.

Сон закончился, не успев начаться. Ночную тишину нарушило беспокойное шуршание вперемешку с тихим повизгиванием — будто где-то рядом возились слепые кутята. Судя по звукам, кутят было множество. От любопытства я даже привстал.

Всё так же шумно храпел Сакон. Земляные стены молчали, угрюмо взирая на нарушителя тишины из темноты, в самой середине которой расплылось расчерченное чёрными полосками светлое пятно. Шуршало и повизгивало где-то там.

Пятно вдруг задрожало, а потом начало закипать десятками пузырьков, словно вода в котле!

Я уже начал сомневаться, что вижу всё это наяву, ведь земля — не вода, она никак не может кипеть…

Пузырьки вспучились, на миг застыли и ...лопнули! Светлое пятно потемнело, тень от решётки исчезла: это провалилась земля! Звуки возни прекратились, повизгивание сменилось стройный писком, который тоже постепенно стих, как будто невидимым кутятам наскучило их занятие.

***

— Фонарь без фитиля, днище без дна! Из трюма в трюм… У них что, все каюты заняты?

Я узнал бы этот скрипучий голос из тысячи других, но его обладатель, показавшийся из норы, был мало похож на моего знакомца, разве что тоже ростом не вышел...

Тому, кто стоял передо мной, стряхивая с одежды землю, на вид было не более тридцати. Лицо без единой морщины, щёки чисто выбриты, соболиные брови, орлиный взор голубых глаз, густые тёмные волосы забраны в короткую косицу.

Впечатление немного портило выпирающее брюшко — чтобы за пару недель такое нагулять, нужно сильно постараться! Вытертая безрукавка и латаные-перелатаные портки уступили место заморскому камзолу и штанам из добротной ткани. На ногах, которые я иначе как босыми, не видел, красовались новенькие сапоги с отворотами, крепкая рука сжимала трость с резным набалдашником, зато в другой человечек от-горшка-два-вершка держал знакомую серебряную трубку!

— Тамаси? — недоуменно спросил я. Мысленно, как делал это множество раз.

— Эразмус Тамасиус Ротеродамус де Лифде к вашим услугам! Заказы на деликатные товары, приватная доставка чувствительных грузов!

Я смутился, не веря тому, что услышал. Человечек с важным видом замолчал, явно наслаждаясь моим замешательством.

— Ну, здравствуй, дружище! Не признал? — трость воткнулась в край ямы, и на моей груди распластался тот, кого я уже и не чаял встретить. — Да Тамаси я, Тамаси! Рад видеть тебя живым и здоровым!

— Не бросил… — всхлипнул я, едва сдерживая навернувшиеся слёзы.

— Эй, ты чего? Перестань, все паруса мне промочишь! — маленький кулачок промокнул мне глаза надушенным кружевным платком. — Пошли скорей на воздух, а то тут весь трюм провонял… Стой, а это ещё кто?

Серебряная трубочка ткнулась в сторону спящего Сакона:

— Не братец ли Ноги? Что, обломали рыбе меч? О, и сапоги отобрали? А второй где? Или его уже того… на басаси[1] пустили? Монахи тут, я тебе скажу, те ещё весельчаки!

— Не шути так. Мы теперь друзья, Укон ранен, он меня защищал, а вот Сакону и вправду казнь грозит. Тоже из-за меня.

— Двух недель не прошло, а ты уже с душегубами спутался? Эх, молодёжь, молодёжь...

— Нет, всё совсем не так!

Я наскоро рассказал Тамаси, что произошло за эти дни. Он внимательно слушал, теребя за неимением бороды подбородок, а в конце только развел руками:

— Сменили, значит, разбойнички курс и борта в новый цвет перекрасили? Ну что же, хотел твой блаженный чуда и дождался! — трубочка указала на дыру в полу. — Сейчас у меня времени в обрез. Поболтать успеем, но недолго. Знаешь, что? Давай через пару недель в замке Кофу встретимся, мы как раз снова в Эдо будем. Посидим, потолкуем... Согласен? Значит, жди нас с Торой в гости!

— Здорово, я обязательно должен его поблагодарить! Ведь это же кошки вам обо мне сообщили? Я уж и надеяться перестал...

— Через две недели поблагодаришь. Тора сейчас сильно уставший, оттого и в нору не полез: ход слишком длинный, пожалуй, с полмили будет! А кошки… Мы ещё к причалу не подошли, гляжу: сидят, ждут. Не нас, конечно, а мататаби: ох и цену заломили хвостатые! Ничего не поделаешь, пришлось раскошелиться. Хорошо, половину Тора оплатил...

Узнав о том, что я в плену у монахов, друзья тут же поспешили на выручку. Кот обернулся чайкой, Тамаси уселся сверху. К обеду долетели до Сува. Здесь Тору встретили другие, местные кошки, они и показали дорогу — тоже не бесплатно. Сакон оказался прав: нас действительно держали в княжестве Сува, в сингонском храме Тёфукудзи.

Тамаси отправился на разведку, и вот тут началось странное. Он не смог проникнуть на храмовое подворье!

— Представь: ты корабль, а к берегу не подойти, всюду рифы! По всему, так сказать, периметру!

— Пери… что? Тамаси, говори, пожалуйста, проще…

— Этот храм окружён невидимой стеной: люди проходят свободно, а нас с Торой она не пускает!

— По-моему, так и должно быть: вы же нечисть!

— Ты меня с хвостатым не равняй! — возмутился Тамаси. — Сколько раз я с твоим дедом в Сумиёси Тайся[2] хаживал? Перед каждым рейсом! С прадедом тоже — и ничего! Нет, здесь не храм, а колдовское логово!

— И как же ты меня нашёл? Как вы вообще сумели подкоп сделать?

— Дружище, ты же знаешь: в море главное лечь на верный курс!

***

Столкнувшись с защитной стеной, Тора решил попробовать ещё раз, но в обличье монаха: один из них только что вышел из храма по своим делам.

Заметив жалобно мяукающего рыжего кота, добрый человек сжалился и дал Торе лепёшку.

— Старую, с плесенью — такими в Осаке даже нищие брезгуют! Хвостатый ею чуть не подавился, но сожрал всю до последней крошки, ещё и руку лизнул в знак благодарности — на что только не пойдёшь ради дела!

Стоило монаху скрыться, как кот в его обличье кинулся к воротам и попытался пройти, да не тут-то было! Нечто прозрачное и неосязаемое не пускало оборотня ни боком, ни ползком! Тора ломился бы ещё, но услышав крики привратника, звавшего на помощь, потому что «брат Энкай вдруг сошёл с ума», понял, что пора уносить лапы…

Тамаси тем временем наблюдал за подворьем с дерева:

— Прямо напротив меня поварня стоит. Время обеденное, со всех сторон монахи спешат, там и остаются. Вкушает братия, что Будда послал. Гляжу: появляется на крыльце служка с коробом в руках. Добежал до дальнего амбара, внутри пробыл всего ничего — и назад, но уже с пустыми руками. Поскольку больше из поварни коробов не выносили, стало ясно, где тебя держат. Великая наука — логика! Я вообще к ней склонен: у меня во лбу — семьдесят семь пядей! — похвалился Тамаси. — Так ведь у вас говорят?

— Лучше и не скажешь… — поддакнул я, — ловко ты нас вычислил! Подкоп — тоже твоих рук дело?

— Не совсем... Потому мы до ночи и провозились. Сплошные подводные камни!

Когда Тамаси понял, где нас прячут, в его голове созрел план. План был простой и дерзкий: Торе предстояло стать большим кротом и прорыть такую нору, чтобы в неё мог пролезть человек. Однако на земле выяснилось, что кот за всю свою жизнь не видел ни одного крота. Ровно как и я: на Камчатке их нет, зато в «немецкой книжице» была картинка с кротом, и дед с отцом мне про этих зверьков рассказывали. А Тора даже не подозревал об их существовании! Тамаси, правда, не сказал, откуда ему самому известно про кротов — в море-то они не водятся. Правда, в отличие от ленивого кота, мой друг любознателен, да к тому же целых сто лет слушал, о чём говорят моряки. От них, наверное, и узнал о слепой зверушке, живущей под землёй.

Так или иначе, отступать от «гениального», по его словам, плана Тамаси не желал. Дело оставалось за малым: отыскать крота!

Прогулка на прихрамовые огороды принесла свои плоды: после недолгих поисков Тамаси нашёл кротовью нору, а когда наступил вечер, Тора сумел поймать неосторожно высунувшегося зверька!

Крот Торе очень понравился: позабыв обо всём, кот принялся с ним играть, а потом чуть не съел. Тамаси чудом сумел вырвать из кошачьих когтей с таким трудом добытый экземпляр и в сердцах обозвал Тору «дураком». Тот обиделся и заявил, что по правилам игры победитель съедает проигравшего. Игра эта старинная и сложная, дураки в неё играть неспособны. А если Тамаси такой умный, пусть сам попробует, но если победит крот, Тора проигравшего спасать не станет. Угроза возымела действие: моему крошечному другу крот был всё равно, что человеку крупный пёс — едва не по бедро. Прикинув, на что способна разъярённая собака, пусть и слепая, Тамаси принялся просить прощения, и в конце концов кот сменил гнев на милость. Тщательно осмотрев крота, оборотень превратился в его близнеца. Крот тут же учуял чужака и набросился на него, норовя растерзать когтями. Тора пытался драться по-кошачьи, но вслепую у него ничего не получалось. Не вмешайся вовремя Тамаси, оборотню пришлось бы худо. Так мой друг спас Торе жизнь. Кот этого не оценил и обернулся собой с явным намерением отомстить обидчику. Снова пришлось спасать жизнь кроту. На всё про всё ушло полтора часа.

Когда Тора, наконец, успокоился и вспомнил, для чего заявился в чужой огород, выяснилось, что обернуться кротом он может, а вот увеличиться в размерах — никак. Тора сказал, что может превратиться хоть в маленькую мышь, хоть в огромного быка, но изменить их естественную величину не в состоянии: природа оборотня не позволяет.

Другой бы уже опустил руки, но мой друг не привык отступать под ударами судьбы. Для того, кто за сто лет не сошёл с ума от одиночества, дважды выжил в кораблекрушениях, выучил наизусть гроссбух и приобщил трёх ёкаев к полезному труду, преград в этом мире попросту не существовало.

Недолго думая, Тамаси взял несчастного зверька в плен, а Тору отправил под землю искать вождя кротовьего племени или кто там у них главный.

Вождя оборотень не нашел и привёл главу кротовьего семейства, отца тамасиного пленника.

После долгих переговоров (труднее всего было объяснить старому кроту, что его отпрыск проиграл и теперь за ним должок) стороны пришли к консенсусу: кроты согласились прорыть подкоп нужного размера, а Тамаси с Торой — освободить заложника и заплатить за работу ведром дождевых червей.

— Целое ведро? — изумился я.

— Целое... Сам сдуру предложил, как старый рыболов. Дёрнул меня за язык диаболус вульгарис[3]. — вздохнул Тамаси. — Думал, что знаю верный способ…

Наши казаки перед рыбалкой тоже копали червей. Разумеется, лопатами. Но голландцы, по словам Тамаси, знали куда более действенный способ!

— Ведро червей за полчаса и без особых усилий! Это минимум, наш боцман больше собирал! Вот я и решил убить сразу двух зайцев: угостить кротов и укрепить Тору в его низкопоклонстве. Лишний раз показать, какие мы, голландцы, изобретательные!

Оказывается, если воткнуть в землю палку и поелозить по ней железкой, черви сами лезут из-под земли![4] Тамаси сказал, что от скрежета у них начинает так болеть голова, что терпеть нет сил, и черви спасаются, как могут.

Вместо палки имелась трость, за железку сошла серебряная трубочка. По холодному времени, да ещё ночью, огороды пустовали, и затейнику никто не мешал. Кроты уползли работать, а Тамаси выбрал огород побольше и принялся ходить по нему, раз за разом повторяя нехитрый приём: воткнуть поглубже трость и посильнее потереть трубочкой по набалдашнику, после чего можно было переходить дальше, давая червям понять, что ползти в стороны бессмысленно, и остаётся один путь — наверх.

Ничего, однако, не вышло. То ли Тамаси что-то делал не так, то ли у японских червей головы были крепче, чем у заморских, но за полчаса наружу вылезли всего три червяка. Видимо, из чистого любопытства, потому что долго не задержались и вскоре уползли обратно, все трое.

— Хорошо, что Тора не видел этого позора: только он под куст прилёг, как оттуда — не поверишь — выпорхнул попугай! Тора и давай за ним гоняться: откуда только силы взялись! Я этих птиц много повидал, один даже у Вильяма жил, у штурмана нашего, но такого не встречал: трёхцветный, на голландский флаг похож! Так что Тору можно понять… Короче, он убежал, а я остался на огороде. Таким идиотом я себя в жизни не чувствовал…

Капитан где-то рядом! Живой! Или…

— Тамаси, этого попугая зовут Капитаном, он мой товарищ. Тора его что — поймал?

— Чудные у тебя товарищи: душегубы-монахи и флаг-попугай… Капитаном ты его назвал? Подходящая кличка. Не волнуйся: рыжий потом вернулся, рухнул без сил и долго на твоего Капитана ругался. Я уже начал подумывать, что обратно не на ком лететь будет: настолько он кота вымотал…

— Да, Капитан не простая птица... Слушай, а вот ты идиотом себя назвал. Капитан тоже часто так говорит. А что это значит?

— Это по-голландски «тупица». Или «болван».

— Вон оно что! А это… хотфор… домме?!

— Ты откуда таких слов набрался?

— От Капитана… Ему ещё «ламзак» нравится. Он и по-русски умеет: всё время спрашивает «как?» и иногда меня ослом обзывает…

— Ну точно капитан! Наш с «Эразма» тоже сквернослов был, Царствие ему Небесное! Это всё голландские ругательства. Переводить не буду: ты ещё маленький.

— А осёл?

— Осёл, он и в Голландии осёл. Ладно, слушай, что дальше было!

Видя, что затея с тростью не удалась, Тамаси предпринял, как он выразился, «мозговой штурм». Штурм — это когда всем войском на неприятельскую крепость кидаются. Собрал, значит, Тамаси, мозги в кучу. Время шло, а червяков нужно было где-то брать. Не то чтобы мой друг боялся гнева кротов: сказал, что привык своё слово держать. Дескать, «купец сказал — купец сделал». Так и на этот раз. Пока Тора отсутствовал, Тамаси вспоминал все способы добычи червей, о которых только слышал. И таки вспомнил!

— Однажды наш боцман притащил на корабль два ведра червей. Мы тогда у бразильских берегов стояли. В одиночку собрал! И один старый моряк в шутку назвал боцмана «деревянной черепахой». Тот кинулся на обидчика с кулаками: одна нога у боцмана была деревянной и ковылял он — ну чисто черепаха! Отлупил острослова, а потом выяснилось, что моряк и не думал обзываться! Просто вспомнил, что в Америке живёт черепаха, которая добывает себе еду весьма необычным способом. Выйдет на полянку и давай лапами стучать: спустя некоторое время черви наружу выползают, и она их жрёт. А «деревянной» черепаху прозвали, потому что её топот напоминает стук деревяшек…[5]

Тамаси решил попробовать, каково это — топотом червей добывать. Долго прыгал по огороду, попутно растоптал новые сапоги, в конец умаялся, но ни один червяк так и не вылез, даже те трое, которые любопытные. Вскоре вернулся Тора — и тоже еле дышит.

— Лежим мы, значит, под кустами, пялимся на этот чёртов огород, друг на дружку не глядим: стыдно. И вот тут-то мне в голову третья мысль приходит, на сей раз действительно гениальная!

***

Есть в морях одна рыба. Не слишком крупная, но и не мелкая. Плоская, как камбала, и глаза у неё тоже на одной стороне, сверху. Съедобная или нет — неизвестно: её даже в руки не взять. Не имея ни шипов, ни колючих плавников, рыба эта тем не менее колется, да так, что коснувшись её, человек может упасть без чувств. Японцы её так и зовут: сибирээй, «паралич-рыба»[6], а по-голландски это торпеда, то есть «цепенящая»[7].

Тамаси в своих плаваниях видел эту рыбу не раз. Выяснилось, что и Тора — тоже. И не просто встречал, а имел возможность попробовать её на вкус. Вкус, по словам кота, оказался таков, что он потом с неделю вообще никаких вкусов не чувствовал! Так или иначе, но Тамаси уговорил Тору сделаться ненадолго этой рыбой. Хвостатый сначала пытался отнекиваться, дескать, устал и вообще рыбе нужна вода, но когда Тамаси пообещал сделать оборотню царский подарок и предложил на выбор любую из двух больших бочек с дождевой водой, что стояли на краю огорода, кот скрепя сердце согласился.

«Эксперимент», как назвал это мой друг, оказался успешным. Не успел Тора привыкнуть к новому телу, как бочка повалилась на бок, вода вылилась, и рыбокот очутился на мокрой земле.

Хватая ртом воздух, от которого становилось только хуже, Тора бился в мелеющей на глазах луже. С перепугу хвостатый забыл, кто он и где он: Тамаси вместо того, чтобы спасать товарища, принялся тыкать его заранее припасённой веткой.

Что тут началось! В отчаянии Тора выпустил не меньше дюжины молний — Тамаси уверял, что видел их воочию — а из земли полезли черви. Тысячи червей!

Ловко подцепив веткой задыхающегося без воды Тору, Тамаси перекинул его во вторую бочку, полную живительной влаги, а сам бросился собирать дары земли. Голландский боцман был посрамлён: меньше чем за четверть часа мой приятель набил червями целую бочку, благо одна из двух теперь пустовала!

Я представил, как это выглядело со стороны: ночной огород, две бочки, в одну из которых сами по себе прыгают извивающиеся клубки... Просто жуть!

Во второй же бочке творилось неладное: там тонул кот. Вновь став собой, Тора первым делом глубоко вдохнул и, разумеется, захлебнулся. А поскольку плавать он так и не научился, то, царапнув слабеющими лапами по скользким стенкам, пошёл ко дну. Бочка была огромной, в ней легко поместились бы ещё три Торы, и если бы не Тамаси, рыжий оборотень наверняка бы погиб. Тем более что тонуть в такой чудесной воде, по словам кота, было очень даже приятно: мой трёхцветный оберег он носил, не снимая…

— Что же ты сделал? — воскликнул я, сгорая от нетерпения: представить, как Тамаси сумел вытащить из высокой бочки тяжеленного мокрого кота, было невозможно.

Тамаси высокомерно взглянул на меня снизу вверх:

— Скажи, знакомо ли тебе имя Архимедес Ван Сиракьюз?

— Голландец? — зачем-то уточнил я. — Не слыхал про такого…

— Нет, то ли латинянин, то ли вообще грек. Учёный! Однажды он сказал: «Дайте мне точку опоры, и я передвину землю»!

— И что?

— Как это что? Я эту точку определил и…

— Землю передвинул? Чем?

— Бочку перевернул! Колом, точно так же, как и первую! — снисходительно пояснил Тамаси. — Там пугало стояло, я у него кол позаимствовал. Пришлось, конечно, поднапрячься… Постой, ты что, не знаешь, что такое рычаг?

— Знаю, конечно! — буркнул я. — Просто не догадался. Рассказывай, что дальше было!

Тора из последних сил выполз на землю и потерял сознание. Тамаси еле откачал героя, благодаря которому сохранил лицо. На том всё и кончилось.

— А что за царский подарок ты ему сделал? — полюбопытствовал я. — Обещал ведь…

— Сам-то как думаешь? — приосанился Тамаси. — Жизнь подарил! Причём дважды!

— Действительно… И что, Тора это оценил?

— Пока нет, но непременно оценит. Вопрос времени.

— Ты ведь не только Торе царский подарок сделал, но и нам с Саконом. И кротам... целая бочка червей! Представляю, как они пировали!

— Если бы... Им оказалось важнее своего выручить. Мы бочку с червями на огород вывалили — уже без точки опоры, вместо неё Тора был — дескать, угощайтесь, а кроты на наши труды даже не взглянули и к себе уползли. Черви, не будь дураки, тоже.

— Э-э, выходит, вы зря старались?

— Выходит, что так. Но: во-первых, я своё слово сдержал. Во-вторых, доказал, что мы, голландцы, изобретательный народ. В-третьих, Тора ещё больше меня зауважал, теперь наше деловое товарищество ещё крепче станет! В-четвёртых, он сам новый опыт приобрёл. Я слыхал, что латиняне рыбой-торпедой больных лечат[8] — глядишь, и пригодится. И вообще было весело. Ну а самое главное — тебя-то мы спасли? Так что буди своего приятеля и бегите прочь, пока монахи спят, а мне пора!

Тамаси вытянул из-под камзола что-то похожее на большую золочёную раковину, и его пухлое брюшко сразу исчезло. Раздался щелчок, и створки «раковины» распахнулись. Тамаси сунул внутрь нос и задумчиво изрёк:

— «Нэко-мару» отходит в час Дракона[9]: успеваем.

Так это карманные часы! До сих пор я видел их лишь на картинке. Что это такое, объяснил отец. Дед отцу не поверил и сказал, что таких маленьких часов не бывает: те, что он видел, размером со средний котёл. Мой родитель оказался прав!

— Ого! Где взял? — восхитился я, не в силах отвести взгляд от такого чуда. — Дай посмотреть!

— В следующий раз, хорошо? Скоро светать начнёт…

— Тамаси, ну погоди ещё чуток! Красота-то какая! Ответь: они заморские? Или японцы сделали?

— Вроде и возмужал, а в душе всё равно дитя! Часы английские, мы с Торой их у Маруямы стащили: он не пользуется, а нам на корабль опаздывать нельзя. Время на них, конечно, европейское, но я уже приспособился. Через две недели покажу во всех подробностях. Ну, теперь доволен? Всё, давай прощаться! Сюда Тора быстро летел, а вот обратно — не знаю. Очень уж он уставший.

Мы обнялись. Тамаси тихонько промокнул глаза платком и шагнул к норе. Я шмыгнул носом и отвернулся: нужно было срочно будить Сакона…

— Чуть не забыл: как выберешься, увидишь вдали озеро. — раздалось за спиной. — Обходи его справа и держи курс на Зюйд-Ост. Не собьёшься: там одна долина в другую переходит, да ещё и дорогу прокладывают. По расстоянию точно не скажу, но к вечеру до замка доберёшься.

— Тамаси, ты прямо мой ангел-хранитель! Как тебя благодарить?

— Не стоит. Ангел не ангел, но с неба на землю глядел: красиво! Да, письма твоего деда ещё у меня, — Тамаси похлопал себя по груди, — прости, не занёс: в Сакаи всего два дня стояли, а нужно было корабль принять. Я ведь теперь за "Нэко-мару" в ответе! Письмами по возвращении займусь. Ну, бывай!

— До встречи! Кланяйся за меня Торе!

— Вот ещё кланяться! Кому — коту? На словах привет передам. Ну разве что ещё за ушами почешу, да голландскую песенку спою. И то, если долетит вовремя...

***

Примечания:

[1] Баса́си (яп., буквально «саси́ми из конины») — японское блюдо, издавна существующее в районах коневодства. Саси́ми — традиционное блюдо из нарезанной тонкими кусочками сырой рыбы и некоторых морепродуктов.

[2] Сумиё́си Та́йся — древнее синтоистское святилище в Осаке, главная святыня местных моряков. Считается, что боги этого святилища покровительствуют судоходству.

[3] Чёрт обыкновенный (лат.)

[4] Способ, известный как «заклинание червей», в прошлом был профессией, секреты которой передавались по наследству. Основной принцип — создание вибрации в почве, в результате которой черви выползают на поверхность. Традиция сохранилась до наших дней, но уже как своего рода спорт: соответствующие соревнования проводятся в Великобритании, США и Канаде.

[5] Речь идёт о Древесной черепахе Glyptemys insculpta (англ. wood turtle), распространённой исключительно на северо-востоке США и юго-востоке Канады. Рассказ Тамаси относится к 1600 году, когда европейцы делали лишь первые и безуспешные попытки колонизировать эти земли. Возможно, упомянутый старый моряк слышал об этой черепахе от эвакуированных поселенцев острова Роано́к, печально известной первой английской колонии в Северной Америке.

[6] Сибирэ́эй — электрический скат (яп.)

[7] Торпе́до — электрический скат (голланд.)

[8] Известно, что в Древней Греции и в Древнем Риме электрических скатов использовали в качестве обезболивающего средства при родах и операциях.

[9] Час Дракона — время с 7 до 9 утра.

Глава 35. Самурай без меча

11-й день 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Сува, далее Кофу.

Сказать, что Сакон удивился — значит ничего не сказать! Он долго зевал и тёр глаза, но когда понял, куда я его зову, вскочил с соломы, заглянул в тёмную дыру, зияющую в полу, и упал предо мной на колени, шепча срывающимся от волнения голосом:

— Сумел! Сумел-таки, твоё милосердие! Не знаю, чего тебе это стоило, но о таком я и мечтать не смел! Чудо, истинное чудо!

— Хватит, вставай: пока все спят, нужно уходить! — я чувствовал, что ещё немного, и ронин зарыдает.

— Да, конечно! Поспешим!

Только что Сакон трясся, будто в горячке и хватал меня за края одежды, но стоило ему подняться с колен, как он тут же овладел собой. Деловито разделив ворох соломы на две части, мой товарищ сбил их в подобие спящих тел, укрыл валявшейся в углу грязной рогожей и полез в нору:

— Сосчитай до десяти, босацу, и следуй за мной!

Я не сразу сообразил, для чего это нужно, но подчинился. Лишь когда подземная тюрьма осталась далеко позади, до меня, наконец, дошло, что ронин опасается обвала. В случае, если одного из нас завалит, второй сможет прийти на помощь.

Впрочем, обошлось без происшествий. Тамаси не соврал: нора оказалась очень длинной. И достаточно просторной, чтобы не ползти, а передвигаться на четвереньках. Кроты постарались на славу!

Наконец, подземный ход вывел нас на свет. Вернее, в предрассветные сумерки, но они показались мне просто ослепительными! Стоя посреди большого огорода на склоне горы, я чувствовал себя Капитаном, вырвавшимся из клетки. Торой, который вновь обрёл способность дышать!

Рядом валялись на земле две огромные пустые бочки, немые свидетели чудесного спасения. Далеко внизу виднелись черепичные крыши: видимо, это и был храм Тёфукудзи. В ветвях деревьев уже щебетали ранние птицы, над дальними горами краснела тонкая полоска нарождающейся зари. Всё вокруг дышало, дышало свободой!

— А ведь я тут бывал! Год назад… — задумчиво произнёс Сакон, оглядевшись по сторонам. — Долг у местного торговца солью выбивали. Это Сиодзири[1].

— Никак, солью вернул? — пошутил я. Так привольно и радостно мне давно не было.

— Смешно. Деньгами, конечно! Ещё и черепашьей похлёбкой угостил: жена для нас особо приготовила.

— Этот торговец случаем не горбат? — насторожился я.

— Откуда знаешь, твоё милосердие? — изумился ронин. — Хотя о чем я! Горбун, как есть горбун!

— И суппон, небось, хорош был?

— Поначалу да, но на обратном пути у нас так животы разболелись, что пришлось пару дней на постоялом дворе провести. То ли черепаха несвежей была, то ли горбун напоследок напакостить решил. А почему ты об этом спрашиваешь?

— Да так… — я вспомнил лицо Господина Шестого и куски тины, плавающие в горшке из-под суппона. — Это знак вам был. Свыше.

— Воистину, твоё милосердие! Теперь мы с братом даже на живых черепах смотреть не можем: воротит. Полоскало нас тогда — врагу не пожелаешь!

Сакон ещё что-то говорил, но я уже не слушал. На востоке вставала заря. Чуть правее раскинулась долина, с двух сторон окружённая невысокими горами, а вдали виднелось огромное озеро. Всё, как сказал Тамаси.

Лучи восходящего солнца высветили стоящий прямо на воде замок.

— Любуешься, босацу? Красивое зрелище! — ронин заметил мой взгляд. — Это и есть Плавающий Замок на озере Сува. Гляди-ка, и вправду не уплыл!

В небе зашуршали крылья, и на плечо Сакона сел Капитан. Нежно клюнув моего товарища в щёку, попугай принялся прихорашиваться. На меня он даже не взглянул!

— Птичка! Где же ты пропадала? Смотри, что у меня есть! — Сакон разжал кулак и показал горсть ячменных зёрен.

Как знал! Откуда у него ячмень? Я ощутил уже порядком подзабытое чувство ревности. Сохранить для любимца горсть зерна — в одежде без карманов, не имея котомки, да ещё и искупавшись в реке, такое не всякому колдуну по плечу! Вот где настоящее чудо!

Капитан удостоил угощение взглядом и продолжил своё занятие. Ронин терпеливо ждал.

— Что дальше, твоё милосердие? Как будем меч вызволять?

Я медлил с ответом. Уверенность в своих силах, вернувшаяся с появлением Тамаси и удачный побег вытеснили из головы все посторонние мысли. Планы вернуть меч рухнули ещё вчера. Сейчас гораздо важнее было поскорее добраться до Кофу и предупредить Его Милость — с этим я мог справиться самостоятельно. Но как сказать об этом Сакону?

— Всё, кончилась ваша с братом служба! — решение пришло неожиданно. — Дальше я сам.

— А как же меч, босацу? Неужто спустишь святошам такое непотребство?

— Святыня уже на месте! — я похлопал по коробу, обмирая от собственной наглости. — Как в силу вошёл, разом и клинок вернул, и подкоп устроил!

Проломленная крышка отозвалась неприятным хрустом, торчащий обломок стрелы стал похож на высокомерно задранный нос: короб словно выговаривал мне за враньё, но останавливаться было поздно.

— Дальше наши пути расходятся. Я — в замок Кофу, а ты возвращайся к брату. Там решите, что делать. Не знаю, нужен ли вам монастырь, но деньги на ворота доставьте в целости, иначе …прокляну! — попытался пошутить я, видя, как вытянулось лицо Сакона.

— Что ты, что ты! — воскликнул ронин. — Даже в мыслях не было деньги присваивать! За такое и родные боги проклянут, не поморщатся…

— И вот что: пойдёшь назад, проверь вещи, что мы в кустах оставили. Коли ещё на месте, отправь мою котомку в Кофу. Из Осаки ведь можно?

— Сделаю, твоё милосердие, всё сделаю! Лучших хикяку найму!

— Значит, договорились. Извини, заплатить не могу. Возьми себе… кольчугу. Она-то точно цела!

— Вот за это благодарю! Брат обзавидуется! Кусари[2] от Каннон: такого ни у кого нет!

— И ещё… — я с грустью посмотрел на попугая, неспешно клюющего ячмень. — Птицу тоже забирай! На добрую, как говорится, память…

— Как же это? — оторопел Сакон. — Она ведь райская?

Капитан оторвался от еды, стрельнул глазками-бусинками и одарил меня всеми теми словами, что Тамаси не стал переводить. «И это твоя благодарность? — читалось в птичьем взгляде. — После всего, что я для тебя сделал?!»

«Прости. Я дарю тебе волю, а может быть и жизнь… Во дворце я и сам на птичьих правах. Что, если тебя у меня отберут? Золочёная клетка на потеху вельможам и чучело после смерти — вот что тогда тебя ожидает. Не забывай: ты предназначался в подарок самому сёгуну… Не лучше ли жить свободным, рядом с сильным и верным другом? Он не чает в тебе души и никогда не посадит в клетку. Прощай, Капитан! Не поминай лихом!»

Кажется, попугай понял. Он бросил ячмень и перелетел на моё плечо, щекотно прошёлся крылом по щеке и вернулся к Сакону. В глазах ронина застыл немой вопрос.

— Райская, — подтвердил я, — значит, у тебя будет свой маленький личный рай. Цени и запомни: птичку зовут Капитаном. Береги её!

Я развернулся и пошёл своей дорогой. Не знаю, плачет ли Каннон. Наверное, должна, иначе какая она Милосердная? Мне просто не хотелось, чтобы ронин заметил слезы в моих глазах. Японские мужчины плачут, русские — нет.

— Слышишь, босацу, я никогда этого не забуду! Мы с братом до самой смерти будем на тебя молиться! — донеслось сзади. — О птичке не беспокойся, клянусь, что не причиню ей вреда! Аригатаси![3]

***

— Ступай прочь, грязный побирушка! Здесь не подают!

— Не уйдёшь добром, пеняй на себя. С бродягами разговор короткий!

Я добрался до Кофу в сумерках, когда стража уже выставила рогатки. Пришлось пробираться к замку окольными тропинками. Города я совершенно не знал, но кое-какой опыт благодаря братьям-ронинам имел. Громадина замка была видна отовсюду, и, немного поплутав, я в конце концов оказался у внешнего рва неподалёку от боковых ворот. Мост, к счастью, был опущен. На той стороне скучали двое в знакомых чёрных шлемах.

На просьбу пропустить стражники лишь усмехнулись. В этой ветхой грязной одежде я действительно был похож на нищего и так спешил, что не удосужился её хотя бы почистить.

Поначалу надо мной беззлобно посмеялись, затем послали на все четыре стороны. Однако разглядев в свете факелов мои глаза, эти двое отчего-то разозлились.

— Гляди, Морицуна: он ещё и мутноглазый!

— Небось, прабабушка с варварами путалась. Дядька мой на севере таких видел. В стране Дэва[4]…

— Так ты ещё и не местный? Чего в Кофу припёрся, красавчик?

— Вали обратно к своим медведям, полукровка!

Что делать, было непонятно. Я попытался рассказать про Годзаэмона, но это имя стражникам ни о чем не говорило. Показывать старинный короб, висевший за спиной, я опасался — чего доброго отберут.

Услышав о том, что меня ждёт Янагисава-доно, самураи словно с цепи сорвались:

— Заткнись, паршивая собака! Не смей упоминать имя нашего господина!

— Где ты, и где он? Проваливай, иначе я за себя не отвечаю!

В грудь мне нацелилось копьё, мгновение спустя — второе, и я поневоле шагнул назад. Стражники не успокоились: перехватили копья и стали теснить меня к мосту. Силясь вспомнить хоть чьё-нибудь ещё имя, я медленно отступал. Смотритель пристани? Что-то на О. Или на Ё? Запамятовал… Начальник Главной Башни? Про него говорил сэнсэй… Нет, не помню…

Ещё пара шагов. Пятится каракатица… Ох, Тамаси, как же мне тебя не хватает! Исияма Шестой? Что им какой-то слепой музыкант: они помощника своего князя не знают! Кто ещё? Яма… Яма…

— Ямамото! — выпалил я. — Позовите господина Ямамото, у меня срочное донесение!

Самураи остановились, копья уставились в небо.

— Откуда тебе известно это имя?

— Отвечай!

Ага, не «побирушка» и не «собака»? Уже лучше…

— Мы знакомы! Он сопровождал караван с вещами наследника и видел меня… во дворце! Послушайте, я служу тому же господину, что и вы! На нас напали, но мне удалось бежать…

— Служишь? Если ты самурай, то я — девка из ханамати[5]!

— Постой, Морицуна: кажется, мальчишка непрост…

Стражники принялись шептаться, то и дело бросая на меня подозрительные взгляды, после чего тот, кого звали Морицуной, отправился к калитке в закрытых воротах. Условный стук, дверь приоткрылась, и Морицуна что-то сказал выглянувшему наружу чёрному шлему…

***

— Говоришь, самурай? И где твои волосы, самурай? Где одежда? Где, наконец, твой меч?

Передо мной стоял ражий детина с самой наглой рожей, какую я только видел. На плечах накидка с гербами, брюхо в три обхвата, а из-под него выпирают две рукояти. Сразу видно: старший. Что-то дожёвывая, с видом человека, которого из-за пустяка оторвали от важного дела, начальник вышел из замка в сопровождении ещё троих — пары копейщиков и одного с мечами, видимо, своего помощника. Этот нёс на плече что-то длинное. Кажется, поглазеть на меня собралась вся смена…

Я начал было отвечать, но детина не слушал. Оглянувшись на своих, он самодовольно усмехнулся:

— Понимаю, всякое бывает. Ограбили, раздели, обрили… Так ты не языком мели, а делом докажи, что ты воин, а не дурачок-побирушка!

С этими словами он кивнул второму обладателю пары мечей, и тот положил к моим ногам длинный чехол, из которого торчал …лук.

— Сансун-дзумэ[6], как раз под таких недомерков! — осклабился старший и добавил, видя моё недоумение:

— На вид тебе лет пятнадцать, почти мужчина. Вот и покажи, что умеешь: сразу станет ясно, из самураев ты или просто мимо проходил!

Его помощник тем временем зачем-то сделал два шага назад и оттуда протянул мне колчан со стрелами…[7]

Забаву, значит, придумали? Потешиться решили? Скучно вам? Эх, был бы это наш, камчатский лук… Японский я до сих пор видел только на картинке, где принц Гэндзи стрелял по мишени, развлекая свою очередную возлюбленную. Самураи осваивают кюдзюцу[8] с детства, и луки у них совсем другие: чересчур длинные, а главное, держат их не посередине, а почему-то ниже. Нет, не стоит даже пытаться: сразу поймут, что я самозванец!

Все эти мысли уложились в одно короткое мгновение. Я хмуро посмотрел на столпившихся самураев, повернулся и пошёл прочь, еле сдержавшись, чтобы не плюнуть им под ноги…

Переночую где-нибудь под деревом, а с утра пойду к главным воротам. Будут там сторожить: вдруг кого из дворца увижу. Там меня многие видели, авось что и выгорит. Утро вечера мудренее. Чем чёрт не шутит: глядишь, и сам Его Милость появится!

Так, успокаивая себя и еле сдерживая слезы отчаяния, я миновал ров.

— Быстро ты скис, внучек!

На краю моста, привалившись спиной к перилам, сидел, сжимая в руке знакомую флягу, дедушка Содзё!

По спине пробежал запоздалый озноб. Подавив желание перекреститься, я оглянулся. Стражники, смеясь, окружили начальника, только помощник остался стоять в стороне. Он только что поднял с земли лук и сейчас глядел мне вслед. Нас разделяло всего два десятка шагов, но самурай, казалось, не замечал рассевшегося на мосту толстого старика!

— Не беспокойся, им сейчас не до того: спесь и гордыня глаза застили. Над тобой смеются, героями себя чувствуют. Вон палка валяется — не меч, конечно, и даже не боккэн, но сгодится. Ступай, покажи им, кто тут воин!

Там, где заканчивался мост, прямо посреди дороги действительно лежала увесистая на вид палка. Я мог бы поклясться, что ещё недавно на этом месте было пусто!

— Ежели что подзабыл или сомневаешься, айда ко мне на гору! — хитро прищурился Великий Тэнгу, прикладываясь к фляге. — К утру другим человеком вернёшься!

Человеком ли? Мне о многом хотелось спросить, но сейчас на это не было времени. Меня обуревали злость и страх. Злость на себя, на коварных монахов и на бестолковых стражников. Страх от того, что не успею предупредить князя. Я глубоко вздохнул и нагнулся за палкой.

Стоило взять её в руки, как с плеч будто гора свалилась! Страх исчез, злость осталась, но сделалась другой. Трезвой и расчётливой. Я хотел поблагодарить старика, однако на мосту уже никого не было…

***

Вот и дворец! Я со всех ног мчусь к заветной цели, за спиной усердно пыхтят очередные стражники. Удивительно, но никто не кричит и даже не ругается. Запрещено нарушать тишину? Те, уже поверженные, тоже не звали на помощь…

...С шестёркой у ворот удалось справиться быстро: несколько ударов по ногам опешивших от неожиданности охранников — и я устремился к воротам. Толстый начальник смены оказался на удивление проворным: пока я разбирался с его людьми, он рванул к калитке, которую те опрометчиво оставили открытой, и попытался преградить мне путь. Отказать себе в удовольствии я не смог: самурай ещё только вынимал из ножен клинок, когда ему на плечо со свистом обрушилась моя палка!

Оказавшись за воротами, я первым делом захлопнул калитку и задвинул засов. Прислушался: толстые стены надёжно глушили стоны разом загрустивших самураев. Вокруг было тихо. Я перевёл дух и побежал в сторону Главной Башни: дворец располагался рядом с ней.

Стоявшая над замком вечерняя тишина оказалась обманчивой. Я не успел ещё добраться до внутреннего рва, когда из-за очередного угла появились новые стражники. Кто их предупредил? Годзаэмон говорил, что есть какие-то тревожные огни, их зажигают, если заметят что-то подозрительное. Но ведь прежняя смена вся осталась за воротами! Или не вся?

Возможно, мне повезло: самураи хоть и обнажили клинки, явно намеревались взять дерзкого лазутчика живьём. Я и вовсе не горел желанием ввязываться в драку с добрым десятком вооружённых мужчин. В моём возрасте главное преимущество — ловкость и быстрый бег. В-общем, проскочил по стеночке, немного поправив крайнего стражника.

Нет, у меня и в мыслях не было убивать служивых! Я и калечить никого не хотел... Не повезло только пузатому ценителю стрельбы из лука в самом начале и ещё двоим, уже в конце. Этих вообще-то было восемь, но шестерых я даже пальцем не тронул, и сейчас они дышали мне в спину...

Случилось это прямо у моста через внутренний ров. Вместо того, чтобы просто закрыть ворота Хонмару[9], за которыми уже виднелся вожделенный дворец, восемь стражников выстроились перед ними. Копий у них не было, только ружья, зато готовые к стрельбе, с дымящимися фитилями!

«Побирушку» решили подстрелить. Или застрелить — уточнять не хотелось. Вот тут меня и накрыло: если до сих пор всё было будто понарошку, то сейчас я впервые ощутил угрозу. Настоящую, без дураков.

Все чувства вдруг обострились. Настолько, что я чётко расслышал стук деревянной колотушки где-то у дворца. Гнусавый голос оповещал его обитателей о наступлении часа Кабана[10]. Надо же, как я припозднился!

Время будто услышало обходчика: замерло на миг, а затем продолжило свой ход, только сильно поубавив шаг. Дальше всё было точь в точь, как в битве с Князем и его разбойниками. Движения самураев, стоящих спиной к распахнутым воротам, замедлились, я же продолжал бежать как бежал. Навстречу семи зияющим жерлам и одной обнажённой сабле. Только что искрящие, фитили стали похожи на разноцветные шнуры, для красоты приделанные к ружьям. На воронёных стволах застыли странные рыжие пятна. Я не сразу понял, что это отблеск огней: факелы на стенах тоже едва трепетали, став похожи на яркие диковинные цветы!

Когда прогрохотали выстрелы, я уже был за спинами поредевшего строя. Двое стрелков так и не успели спустить курки...

***

До дворца уже подать рукой, а ведь там личная охрана князя, те самые воины, которых я спас от лисьих чар. Может, хоть они узнают меня в лицо? Впрочем, палку я всё равно не брошу. Подарок тэнгу не подвёл, да и надеяться на снисхождение смешно: позади разбитые лбы, сломанные руки и ноги… Что ж, семь бед — один ответ!

…Я врываюсь во дворец, просто растолкав опешивших стражей на дверях. Кидаюсь в сплетение узких извилистых проходов — где-то там, в глубине, покои Его Милости — и истошно ору:

— Янагисава-доно! Это я, Сабуро!

Тут и там открываются двери, в проход выглядывают испуганные лица. Мужские и женские, их много. Кажется, стражники остались снаружи. Их можно понять: во дворце своя охрана. Но где же она, где?

Зал, где Его Милость принимал нас с сэнсэем. Дальше, за поворотом — личные покои князя.

— Янагисава-доно! Где вы? Я вернулся!

Строй, ощетинившийся острыми клинками. Человек двадцать, не меньше, стоят в несколько рядов. Нет, не пробиться: я просто увязну в гуще тел. Что же делать?

— Янагисава-доно! Это я, Сабуро!

Десятки напряжённых глаз. Они не узнают меня! Я — враг, лазутчик, посмевший ворваться в святая святых! Пощады не будет. Что ж, просто так я не сдамся. Чего же они медлят?

— Убрать оружие! Это свой! Такой же самурай, как и вы, только …без меча. С возвращением, Сабуро!

Охрана расступилась, и в образовавшемся проходе появился Янагисава-доно. В простом халате, на босых ногах — обычные гэта. Палка выпала из разом ослабевших рук, и даже рассудок помутнел на мгновение. Кажется, я упал на колени, забыв про злосчастную ношу. А может, прежде протянул её князю — толком не выученные правила разом вылетели из головы. Так или иначе, старинный короб был уже в руках Его Милости. Он благоговейно поднёс его ко лбу и передал кому-то за спиной. Неужели не заметил, что печать вспорота? Взгляд князя потеплел:

— Благодарю за службу, Сабуро! Эй, принесите парню чистую одежду!

Человеку с коробом был дан знак следовать первым. Пожилой мужчина в таком же халате, как у князя, скользнул по мне цепким взглядом и, быстро развернувшись, двинулся вперёд. Князь шагнул следом, а я в растерянности остановился. Обритая голова, умные глаза… Я определённо видел это лицо!

— Ну же, Сабуро! Что встал? — Его Милость задержался у двери, куда только что вошёл человек с коробом.

— Янагисава-доно, не доверяйте ему! — просипел я, подбежав к князю. — Его подослали враги, Сува! В коробе пусто!

***

Его Милость внимательно посмотрел на меня, молча кивнул, словно с чем-то соглашаясь, и увлёк за собой…

Комната была мне знакома: когда-то князь переписывал здесь древние мудрости. В глубине полутёмного помещения стоял, сжимая мой короб, — в этом уже не было никаких сомнений — старший из троицы похитителей. Тот, за кем я гнался все эти дни. Тот, кто едва не погубил нас с Саконом, а потом бросил в темницу! «Ты? — говорили его глаза, — но каким образом?»

— Знакомься, Сабуро: господин О́но, учёный муж, помощник настоятеля славного храма Окуноин. О́но-сама, это и есть тот самый Такэути Сабуро! Отрок выдающихся способностей и, как выяснилось, прирождённый самурай, пусть пока и без меча!

Господин О́но вежливо склонил голову. От меня не укрылся его быстрый взгляд, брошенный в сторону стола. Монах тут же потупил взор, а я, ещё не успев осознать услышанное, застыл от изумления: там, среди свитков и книг, лежал короткий меч в ножнах. Клинок, о котором я столько грезил, а сейчас впервые увидел воочию. Похищенный меч Такэды Сингэна…

***

Примечания:

[1] Сиодзи́ри-сю́ку — 30-я (из 69) станция тракта Накасэндо́. В настоящее время — одноименный город в префектуре Нагано. Название переводится как «Соляной конец»: исторически Сиодзи́ри был конечной точкой двух торговых путей, по которым с побережья Тихого океана и Японского моря во внутренние районы Японии доставляли соль. В описываемый период это небольшое поселение из семи десятков домов.

[2] Куса́ри (яп.) — кольчуга.

[3] Аригата́си — прообраз современного японского слова «спасибо» («аригато́»), дословно: «дорогое, редко случающееся событие». Этой фразой в средние века японцы благодарили богов за сотворённое чудо.

[4] Страна Дэ́ва (яп. Дэ́ва-но ку́ни) — старинная провинция на севере острова Хонсю на территории современных префектур Ямага́та и А́кита. Некоторые здешние жители действительно имеют светлые глаза. Считается, что это древнее наследие протоайнов, коренных жителей этих мест.

[5] Ханама́ти (яп. «цветочный квартал»). Говорящий имеет в виду местный район увеселительных заведений.

[6] Японские луки имеют разную длину. В зависимости от роста и сложения лучника подбирается тот или иной размер. Самый короткий (212 см) лук называется «сансу́н-дзумэ́" (сокращение от «семь ся́ку и три су́на»). Он предназначен для стрелков ростом до 150 см. Длина стрел также зависит от размера лука.

[7] Переступить через лежащий на земле лук считалось недостойным воина.

[8] Кюдзю́цу (яп., «искусство лука») — совокупность обязательных для самурая дисциплин, определяющих его подготовку в качестве лучника. Изначально искусство владения луком считалось более важным для воина, чем владение мечом.

[9] Хонма́ру (яп. «основной круг») — внутренняя, главная часть замка, отделённая рвом от внешней, которая называется Нинома́ру («второй круг»).

[10] Час Кабана — время с 9 до 11 вечера.

Глава 36. Сверчок и панцирь

20-й день 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Замок Кофу.

Торжество в храме Эриндзи состоялось вовремя. Его Милость произнёс перед сотнями собравшихся гостей прочувствованную речь, в которой отдал должное памяти Тигра Каи[1] и объявил, что в жилах рода Янагисава течёт кровь потомков великого полководца. Князь говорил долго, перемежая простые слова с малопонятными изречениями из книг, но главное я уловил: оказывается, наследие Такэды Сингэна не ограничивалось только воинскими заслугами. Он проявил себя как выдающийся государственный деятель, и даже нынешнее правительство многое заимствовало у покойного. В конце Янагисава-доно призвал присутствующих забыть обиды столетней давности и не жалеть сил на благо объединённой страны, после чего преподнёс храму два старинных меча в ножнах, украшенные по такому случаю разноцветными лентами. Как и обещал! Недруги Его Милости были посрамлены.

Стоя среди гостей, я с затаённым трепетом наблюдал, как малый из клинков, переходя из рук князя в руки настоятеля храма, вновь оставляет в воздухе мерцающие следы, невидимые для окружающих, но навсегда запечатлевшиеся в моей памяти…

***

Тем вечером Янагисава-доно вёл себя так, будто ничего не произошло. Представив меня господину Оно, князь как ни в чём не бывало сел играть со своим гостем в сёги[2]. Драгоценный короб, ради которого я столько претерпел, поставили в угол, о мече, что открыто лежал среди бумаг, никто и не заикнулся — Его Милость даже про Годзаэмона не спросил! А монах вообще притворился, что видит меня впервые! Оба то ли делали вид, то ли и вправду увлеклись игрой, разом обо мне позабыв.

Памятуя поговорку о сверчке, который должен знать свой шесток, я просто ждал неизвестно чего. Хорошо, что длилось это недолго: неизвестное что явилось в облике знакомой старухи-служанки, той самой, что рассказывала историю о «пляшущих журавлях», а в этот раз принесла чистую одежду. Его Милость, не отрывая глаз от доски, небрежным кивком в сторону двери дал понять, что более не задерживает…

Служанка отвела меня в дворцовую баню, дождалась за дверью, пока я помоюсь и переоденусь, после чего сопроводила туда, где уже были приготовлены ужин и постель, в комнату «Ивушка». Кажется, её закрепили за мной: всё это время здесь, похоже, никто не жил.

Оставшись один, я осмотрелся. Вот тут играл с краденым телескопом домовёнок — где-то он сейчас? В каморке у двери мой невидимый друг плёл гамак. За этой стеной пел Господин Шестой, а чуть раньше об неё же меня припечатал разгневанный Дзасики-вараси, да так, что едва дух не вышиб!

Взгляд упал на скамеечку в изголовье постели. Совсем недавно на ней восседал Тамаси со своей неизменной трубочкой… Кажется, с тех пор прошла целая вечность!

Я уже шагнул к столику, на котором громоздились чёрные короба, источавшие умопомрачительные запахи, среди которых явственно угадывался рыбный дух, мысленно снимая лаковую крышку и радуясь, что в этот раз Тамаси меня не опередит, когда заметил лежащую поверх одеяла горку зеленоватой ткани. О, боги, да ведь это же платье, в котором я сюда прибыл!

Позабыв о еде, я схватил дедову одежду и прижал к лицу. Кимоно было тщательно выстирано, выглажено и даже надушено, но сквозь запах благовоний пробивался другой, еле уловимый. Запах родного дома.

Прежние воспоминания вдруг исчезли, рассыпавшись на мелкие, ничего не значащие осколки. Так огромная волна разбивается об одинокую гордую скалу, оставляя после себя лишь хлопья пены. Обжитая, уютная комната, куда я втайне мечтал вернуться, показалась вдруг совершенно чужой. Временное пристанище, где меня ничто не держит. Мечты о настоящей учёбе и княжеской службе, совсем недавно будоражившие воображение, словно испарились. С меня хватит! Пора домой, к своим, а от этих лицемеров мне ничего не нужно. В чём пришёл, в том и уйду! Туда, где меня ждут самые близкие люди: бабушка, мама и сестра. Туда, где родительский дом и могила деда.

Так думал я, сжимая в руках старое потёртое платье. Душа уже слетала на Камчатку и вернулась, недоумевая, отчего тело не спешит следом. Порыв души таковым и остался: умом я понимал, что незаметно покинуть замок сейчас невозможно и придётся выжидать удобного случая. Уму вторило раненое сердце: оно взывало к справедливости...

Почему на горе Коя сэнсэю подсунули пустой короб? Да потому, что князь не доверяет Годзаэмону! Стоило мне увидеть драгоценный меч, преспокойно лежащий на столе Его Милости, как в сердце занозой засела горькая обида. Не за себя — за сэнсэя. Он так гордился своим господином, радовался, что служит достойнейшему из мужей, едва не погиб, выполняя приказ! А в ответ — равнодушие, князь про него даже не спросил! Как такое вообще возможно? Мне было важно, очень важно выяснить причину…

***

Его Милость снизошёл до разговора лишь неделю спустя. После возвращения из храма Эриндзи я был предоставлен самому себе — ел и спал. Первые два дня пробовал гулять, но быстро расхотел: места в замке, конечно, хватало, но все стражники, словно сговорившись, смотрели на меня волками. Каждый день я тщетно ждал встречи с князем и мечтал, что в гости заглянет домовёнок, но Его Милость словно забыл обо мне, и Дзасики-вараси тоже не появлялся.

В каморке у двери обнаружилась стопка книг, похоже, приготовленных для меня, и от скуки я начал их читать. Вот только среди них не оказалось ни одного учебника! Все восемь тонких книжек как на подбор были сочинениями некоего Сайкаку из Осаки[3]. Писал этот Сайкаку о жителях родного города, причём истории были разные, но смысл один и тот же: как и почему одни богатеют, а другие разоряются. Истории Сакона о самураях были не в пример увлекательнее, но на безрыбье, как говорится, и нерпа рыба, так что прежде, чем меня вызвали к князю, я успел прочитать семь из восьми книжек и к концу уже тихо ненавидел торговое сословие в целом и осакских горожан в частности!

***

— Сколько мы не виделись, Сабуро? Неделю? — сухо произнёс Его Милость, перебирая лежащие перед ним бумаги. — Чем ты всё это время занимался?

Голос князя звучал непривычно отстранённо. И опять ни слова о сэнсэе! В чём дело?

— Бездельничал! — буркнул я. — Спал, ел, гулял… Книжки читал. Но главное, размышлял о…

— Читал и размышлял? — перебил князь, — А говоришь, бездельничал! Размышления над прочитанным крайне полезное занятие! О чём же ты думал?

О чём? Он ещё спрашивает! О чём я мог думать все эти дни? Уж точно не об осакских торговцах!

— О справедливости! Годзаэмон ради вас жизни не жалел, а вы ему не доверяете! Почему?

Его Милость и бровью не повёл. Недовольно посмотрел на меня и процедил сквозь зубы:

— Не то я надеялся услышать от тебя, Сабуро. Ох, не то…

— Для меня это сейчас главное! Годзаэмон вам верил, приказ выполнял, а вы…

— Он — да, а вот ты — нет… — голос стал ещё суше.

Как с провинившимся разговаривает, но разве я в чём-то виноват?

— Тебе было приказано следовать в Осаку, под защиту Оты Ёсихиро! Однако ты исчез и появился совсем в другом месте, в Сэки-дзюку. Как ты там очутился? Сбился с пути?

— Откуда вам это известно? Я… я обнаружил, что короб пуст, предположил, что меч похищен монахами и преследовал злоумышленников...

— Удивительная проницательность! «Обнаружил, что короб пуст»! Запечатанный короб? Ты, конечно, необычный отрок, и я бы даже тебе поверил, но, прости, не могу!

Князь снял с полки небольшую шкатулку с изображением смутно знакомой птицы на лаковой крышке и извлёк оттуда несколько тонких бумажных трубочек:

— Очередное варварское изобретение. Оказывается, сизые хато, каких у нас испокон веков разводят при святилищах[4], способны возвращаться домой даже за сотню ри! Европейцы обучают этих птиц узнавать не просто место, а собственную клетку! Прекрасный способ передачи сообщений![5]

Ну конечно! На шкатулке был изображён голубь, любимая птица бога Хатимана. Про «голубиную почту» я тоже слыхал, от казаков. Думал, враки...

— Донесения из Осаки. — пояснил Его Милость, осторожно разворачивая одну из трубочек. Почти прозрачный листок был весь исписан мелкими столбиками. — Написаны лично Ёсихиро и крайне любопытны!

***

Его Милость знал! Знал о том, что на нас покушались, знал, что Годзаэмон ранен. Он знал почти обо всём, но истолковал это совершенно превратно!

В своём первом донесении Ота Ёсихиро сообщал о проишествии на «Нэко-мару», сетуя, что Сакона с Уконом выпустили из-под стражи тем же вечером: причинённый ими ущерб возместил некий купец из Сакаи, и пострадавший владелец судна заявил, что полностью удовлетворён.

Ничего удивительного, если вспомнить, как был напуган Колобок! А ему ни с того ни с сего ещё и деньги заплатили: какая уж тут обида — чистая выгода!

О том, что на нас с сэнсэем напали, господин Ота узнал спустя сутки, когда к нему неожиданно прибыл настоятель храма Окуноин. Выходит, зря я подозревал отца Гогена! Именно он принёс весть о том, что Годзаэмон тяжело ранен, а я исчез. И покушение связал с братьями Ноги тоже он. Ну да, ведь отец Гоген видел близнецов, он же приказал привратнику больше их не пускать! А потом, видимо, Годзаэмон пришёл в себя и назвал имена…

Осакский бугё заверял Его Милость, что приняты все меры по розыску ронинов Ноги, братьев-близнецов по имени Сакон и Укон, а также исчезнувшего самурая Такэути Сабуро двенадцати лет, описание внешности которых переданы на все заставы, а также представителям властей в окрестных поселениях.

Похоже, монастыри на горе Коя к таковым не относились, иначе ронинов не в братию бы принимали, а прямо там и схватили, как это произошло со мной в Сэки-дзюку!

Соответствующее донесение Янагисава-доно прочитал вслух:

«Довожу до Вашего сведения, что усилия по поимке разыскиваемых пока не увенчались успехом. Самурай Такэути Сабуро в Осаке так и не появился, но был опознан вчера в Сэки-дзюку. При себе имел известный Вам предмет, из чего следует, что Ваш подчинённый не был похищен и очевидно принял решение добираться до Кофу самостоятельно. Завтра его доставят ко мне…»

— Когда я получил это известие, Сабуро, то чрезвычайно обрадовался, — Его Милость оторвал глаза от письма и со вздохом развернул новую трубочку, — однако следующая записка заставила меня призадуматься.

«Приношу свои глубочайшие извинения за предыдущее сообщение. Моя радость оказалась преждевременной. Появление Такэути Сабуро в Сэки-дзюку совпало с приездом одного из даймё, направлявшегося в Эдо. Намереваясь на следующий день препроводить задержанного в Осаку, начальник тонъя Сэки-дзюку предоставил ему отдельное отапливаемое помещение, обеспечил питание и постель, после чего был вынужден заняться своими непосредственными обязанностями по размещению гостей согласно закону о санкин-котай.

К моему великому сожалению, далее произошло вот что:

Неустановленные лица проломили стену тонъя и увели с собой содержащегося внутри Такэути Сабуро. Охрана была выставлена только снаружи: никто не предполагал столь дерзкого нападения. Погоня за злоумышленниками успехом не увенчалась: заранее подготовив пути отхода, преступники оказали вооружённое сопротивление и сумели скрыться. В общей сложности было ранено девять человек из числа местных дзиттэ-моти…»

Князь грустно усмехнулся и продолжил, но уже совсем с другим выражением:

«…Осмотр комнаты, где содержался Такэути Сабуро, ставит под вопрос его похищение: не было обнаружено ни малейших признаков сопротивления. Судя по всему, задержанный добровольно ушёл с преступниками, в силу чего можно сделать вывод, что последние являлись его сообщниками. По показаниям стражи, преступников было двое, оба взрослые мужчины примерно одного роста и телосложения. Поскольку нападавших видели только ночью и издали, их личности ещё предстоит установить. Скорее всего, речь идёт о разыскиваемых ронинах. Считаю своим долгом предупредить: возможно, Ваш человек вступил с ними в сговор ещё во время совместного плавания на корабле «Нэко-мару».

Вон, значит, как оно было! Ну хоть бы намекнули, что ради моей же безопасности! Ан нет, всё молчком! Пропуск отобрали, под замок посадили … И что мне оставалось делать? Конечно, я вступил в сговор! Правда, не с ронинами, а с почти что монахами, не там и не тогда, но ведь не зря же?

— От твоего ответа на следующий вопрос зависит очень многое. — медленно произнёс Его Милость, особо выделив последнее слово. — Судя по тому, что ты вернулся, и вроде бы не с пустыми руками, можно предположить, что с чувством долга у тебя всё в порядке. Осталось выяснить, как обстоит дело с честью. Или с достоинством, в данном случае это одно и то же...

Князь прервался, пристально разглядывая меня. Я опустил глаза и молчал, не зная, что сказать. Наконец, он продолжил, холодно и жёстко:

— Скажи, Сабуро, тогда, в Сэки-дзюку, тебя похитили, или ты по своей воле пошёл с преступниками? У меня нет сомнений в том, что это были те самые братья Ноги, отбросы общества, изгои, едва не убившие твоего сэнсэя и замышлявшие против меня! Отвечай без утайки!

Он что — подозревает меня? Какая разница — насильно меня ронины увели, или я сам с ними пошёл? Главное, дошёл куда надо! Достоинства я не ронял, чести не посрамил — о чём он тогда говорит? Или… посрамил? Ну конечно же! Его Милость себя имеет в виду! У того, кто носит его гербы, собственного достоинства, считай, больше нет. Назвался груздем — полезай в кузов! Надел одежду дома Янагисава — отныне честь этого рода – твоя честь. И наоборот. А значит, негоже мне якшаться с — как их князь назвал? — отбросами и изгоями!

Эх, если бы всё было так просто! Но ведь и правду не расскажешь… Хотя попробовать можно!

— Да, Янагисава-доно, это были братья Ноги. Силком меня никто не тащил: я сам с ними пошёл.

— Значит, подозрения Ёсихиро верны, всё было подстроено. А ведь я тебе верил, Сабуро!

Его Милость встал из-за стола и… принялся ходить из угла в угол, разговаривая сам с собой. Первой мыслью было: старик сошёл с ума! Однако чем дольше говорил князь, тем яснее становились причины его отчуждённости…

***

Кто бы мог подумать, что на всё случившееся можно смотреть совершенно иначе! С каждым произнесённым словом непонятные до сих пор намёки складывались в единое целое. Вырисовывалась поистине зловещая картина — чёткая и не допускающая никаких иных толкований. Ещё недавно Янагисава-доно назвал меня своим самураем, «самураем без меча». Теперь я стал коварным засланцем, человеком без чести и достоинства!

Вот как, по мнению Его Милости, могли развиваться события.

Прознав о планах Янагисава-доно, князь Сува подсылает своему недругу меня, тайного лазутчика, первая задача которого — втереться в доверие. История с оборотнями-кицунэ — искусный обман: гонцы-хикяку действуют со мной заодно, «лисье логово» — фальшивка, приготовленная заранее!

Странное оцепенение своих людей на тропе и собственный сон князь приписал неизвестной дурман-траве, которую ему и его самураям незаметно подсыпали в еду или питьё в харчевне, где они накануне ужинали. Мне же нужно было рассчитать, когда зелье перестанет действовать, «разбудить» свиту и свалить всё на тех же лис. По словам Его Милости, он ещё тогда удивился тому, что я умею обращаться с пистолями: немыслимый, по его словам, навык для купеческого сына!

Впрочем, мне удаётся усыпить бдительность князя: он восхищён моими удивительными способностями. Удачно вернув пропавший телескоп, я окончательно располагаю Янагисава-доно к себе. Дальше — больше: образ сироты-погорельца, пробирающегося к родным, так растрогал хозяина замка Кофу, что он устраивает мне поездку в Осаку, тем более что это совпадает с его собственными планами.

На корабле я тайно встречаюсь с ронинами и обсуждаю дальнейшие действия. Его Милость отчего-то считает, что и они служат Сува. Затем следует покушение, Годзаэмон выведен из игры, я исчезаю вместе с коробом. Далее должна состояться встреча в условленном месте, но в Сэки-дзюку происходит непредвиденное, и ронинам приходится вызволять сообщника, то есть меня, из рук властей.

Мы уже следуем в Сува с добычей, когда там узнают, что настоящий меч доставляет господин Оно, и сообщают нам об этом. Вскрыв короб и убедившись, что он пуст, я и братья Ноги пускаемся в погоню.

Монахи нас опережают, дар для храма Эриндзи доставлен вовремя, но князь Сува не теряет надежды: мне приказано вернуться в замок Кофу и либо попытаться украсть меч в последний миг, либо, если сделать это не удастся, продолжать службу: ценный засланец всегда пригодится!

Его Милость перестал мерить комнату шагами: — На следующий день после твоего возвращения мне сообщили, как ты пробивался в замок. Свидетели из числа стражников в один голос твердили, что так орудовать палкой мог только хорошо обученный воин, но никак не сын торговца. Как видишь, всё сходится: тебя готовили, и готовили долго. А теперь попытайся меня разубедить, если сможешь!

Нет, это же надо было умудриться всё перевернуть с ног на голову!

— Это я вам верил! А вы меня в предатели записали! И на сэнсэя вам плевать! Мне стыдиться нечего, всё не так было! Хотя о чём я? Вы ведь уже всё для себя решили...

— Тогда расскажи, как всё было на самом деле. Поверь, мне совсем не хочется тебя казнить!

***

Что ж, мне было что сказать в свою защиту!

Свои боевые навыки я объяснил тем, что меня сызмальства обучали сражаться деревянным мечом. Делали это дед и отец. Князь внимательно выслушал и кивнул, хотя было видно, что он не слишком в это поверил.

Зато доказать, что я вижу «сквозь стены» удалось быстро. Три чайные чашки на лаковом подносе и округлый камушек в кожаной оплётке, которым Его Милость прижимал бумаги, чтоб не разлетелись, пришлись очень кстати. После того, как камушек был обнаружен пятнадцать раз подряд без единой промашки, на столе появился старинный чёрный короб с гербом дома Такэда на крышке, треснувший посередине, с по-прежнему торчащим обломком стрелы. Я коснулся старого знакомого рукой, провёл пальцами по трещине, и короб тотчас отозвался слабой, на грани ощущения дрожью. Частой и мелкой: он плакал, молча плакал от обиды. С ним тоже обошлись несправедливо!

— Для храма заказан новый: этот уже никуда не годится, — объяснил Янагисава-доно, заметив моё движение, — но сейчас мне важно другое…

Вынув из красивого чехольчика большое увеличительное стекло на резной ручке, он принялся рассматривать печать на коробе. Глядеть на это было невмоготу: чего стоят доказательства моих способностей, если печать разорвана пополам, и кто угодно мог убедиться, что внутри нет меча?

— Похоже, ты не солгал, Сабуро! Бумага вспорота стрелой, но не целиком: несколько волокон до сих пор соединяют концы. — вскоре заключил князь. — Короб не вскрывали, и это говорит в твою пользу. Продолжай!

В то, что по следу господина Оно меня вели отпечатки, оставленные в воздухе мечом, Его Милость верить наотрез отказался. Хорошо, я вовремя вспомнил, что их до сих пор хранит сам короб! Князь схватил его со стола и удалился, перед этим дважды переспросив, правильно ли он меня понял. Нужно ли говорить, что я легко отыскал спрятанное?

Главным основанием для подозрений было то, что я предпочёл покинуть Сэки-дзюку вместе с Саконом и Уконом, и Его Милость не преминул задать этот вопрос:

— И всё же: почему ты скрылся с этими, как их... Ноги? Так поступил бы лазутчик Сува, а самурай дома Янагисава должен был сопротивляться, отбиваться, в конце концов звать на помощь! Ты же пошёл с ними добровольно, но при этом утверждаешь, что и до, и после оставался верен мне. Нет ли здесь противоречия?

— В Сэки-дзюку меня под замок посадили. Ничего не объяснили и пропуск отобрали. Разве со своими так поступают? Вот я и решил, что попал к врагам. И когда близнецы стену сломали, долго не раздумывал: меч ведь всё дальше уходил. Да и они к тому времени уже… уверовали!

— Любопытно, во что, кроме денег, может верить такое отребье?

Я едва не сказал «в меня»! Это «уверовали» просто сорвалось с языка: трудно было найти подходящее слово. Пришлось осторожно, чтобы не сделать неверный шаг, выбираться из ловушки, куда я сам себя едва не загнал…

— В Закон Будды! В эти… омрачения! Они уже не ронины были, решили уйти в монастырь и даже головы обрили. Видите, я и сам без волос? Это они настояли, с собой звали…

— Вот как? Но с чего им вообще пришло в голову, что тебя нужно выручать?

— Стыдно стало. Они меня искали, чтобы защитить: откуда им было знать кто ещё за мечом охотился?! Узнали, что я сижу под замком, и пришли на выручку. В общем, раскаялись они, Янагисава-доно, встали на путь исправления. Кстати, про заговор Сува я тоже от них узнал! Может, это гора Коя так на людей влияет? Великой же благодати место!

— Может быть, может быть. Не знаю... Я бы в такое не поверил, если бы не одно странное обстоятельство. Вернее, даже два. Раненого Годзаэмона привезли в храм Окуноин именно братья Ноги. Привезли и пошли прочь, ничего за помощь не попросив. Когда он очнулся, рассказал, что стрелявших не видел, но подозревает в нападении близнецов. Настоятель Гоген так и не смог объяснить эту странность. Господин Оно тоже был свидетелем, и по его словам близнецы вели себя дружелюбно и даже участливо. Но стреляли-то они! Можно, конечно, списать всё на дерзость ронинов, однако их хозяин, ростовщик Мицунага, утверждает, что они исчезли, не закончив дело! Мицунагу схватили третьего дня. Имя князя Сува он назвал не сразу, а вот исполнителей выдал на первом же допросе. До сих пор стоит на своём: якобы знать не знает, куда подевались его люди. Думает, что они испугались содеянного и сбежали, что никак не противоречит твоим словам. Мицунага не в том положении, чтобы лгать, поэтому я готов поверить ему, а значит, и тебе. Благодарю, Сабуро! Для меня было очень важно убедиться, что ты — это ты.

Прозвучало двусмысленно. Я вдруг вспомнил, что Его Милость до сих пор ничего обо мне не знает. Для него я по-прежнему сирота-погорелец… Что-то будет, когда Годзаэмон ему всё расскажет? Простят ли мне такой обман? Впрочем, до этого ещё нужно дожить…

***

Настроение князя изменилось, речь его, до сих пор сухая и отрывистая, смягчилась, суровость на лице сменилась знакомым благодушным выражением, и я осмелился задать мучающий меня вопрос:

— Скажите, Янагисава-доно, это из-за меня Годзаэмону не отдали меча? Если бы вы не подозревали во мне засланца Сува, всё было бы иначе?

— Нет, Сабуро. Ничего бы не изменилось. Вы всё равно получили бы пустой короб!

— Но почему? Значит, я прав, и вы всё-таки ему не доверяете?

Ничего не ответив, Его Милость дёрнул за шнурок, что свисал с потолка, и направился к огромному сундучищу на колёсах, стоявшему у входа. Про шнурок я уже знал: во дворце так вызывали слуг, а вот сундучище явно появилось здесь за время моего отсутствия. Подобных великанов, да к тому же на колёсах, я ещё не видел.[6]

Князь вернулся с несколькими листами плотной бумаги, и почти одновременно в комнату заглянула служанка. Она принесла небольшой чугунный чайник с кипятком, поставила рядом со столом и с поклоном удалилась. Его Милость передал бумаги мне, а сам принялся заваривать чай:

— Это изречения древних китайских мудрецов. Сможешь прочитать вслух хотя бы одно?

Листов оказалось пять, на каждом красовалась большая надпись, настолько изящная, что хоть сейчас в рамку и на стену — японцы часто так делают! Любопытно, князь это сам писал или придворный писарь постарался?

Почти все слова были знакомы, и я сумел правильно прочитать три надписи, а вот понять, да и то примерно, лишь последнюю.

— Неплохо, неплохо! — пробормотал Янагисава-доно, усаживаясь напротив и знаком приглашая к чаепитию, после чего громко и чётко прочитал одно за другим все изречения, причём по памяти, не глядя на написанное:

1. «Бей по траве, пугай змей».

2. «Притворись безумцем, но не бейся в припадке».

3. «Золотой сверчок скидывает панцирь».

4. «Всучи кирпич взамен яшмы».

5. «Взбаламуть воду и хватай рыбу».

Слова «сверчок» в третьем изречении не было, это я для себя так перевёл: сверчок привычнее. Речь шла о сэми[7] — это такая огромная муха, которая стрекочет на разные лады, японцы их садят в клеточки-коробочки и слушают вместо музыки, как русские — певчих сверчков. Но что японцам с русскими хорошо, то немцу смерть: Тамаси сетовал, что за сто лет так и не привык к цикадам (это те же мухи-сэми по-голландски), по ночам уши затыкал, очень они ему спать мешали!

— Янагисава-доно, вы их даже наизусть помните? — восхитился я. — Но что всё это значит?

— Видишь ли, эти изречения — суть правила военной науки, — улыбнулся князь, — всего их тридцать шесть. Я выбрал пять, этого достаточно, чтобы объяснить мой замысел. Зная и правильно применяя эти правила, можно одержать победу над любым противником![8]

— Но разве японцы, то есть мы, с кем-то воюем? — удивился я.

— Нет, но вот Годзаэмон едва не погиб от пули — и вовсе не на поле брани. Князь Сува служит тому же сёгуну, что и я, но, как выяснилось, готов при случае воткнуть мне нож в спину… Иногда мирная с виду жизнь таит не меньше опасностей, чем война. Наука, о которой идёт речь, важна независимо от того, гремят ли вокруг пушки, её правила применимы даже в частных делах. Тебе ещё предстоит познакомиться с книгами китайских мудрецов, особенно Сон Бу из страны Кёсэй[9], многое выучить наизусть, а пока что слушай!

***

Когда Его Милость столкнулся с явным нежеланием других князей продавать ему недостающий для пары меч, он понял, что некоторые могут пойти ещё дальше и постараются помешать задуманному:

— Тайных недругов у меня хватает, но кто из них способен решиться на смелый, а может, и вовсе безрассудный поступок? Как угадать, откуда исходит опасность? — рассуждал Янагисава-доно. — Вот здесь и пригодилось первое из пяти правил. «Бей по траве, пугай змей». Чтобы недруги проявили себя, их нужно сначала вспугнуть!

Вскоре Эдо был взбудоражен известием о том, что искомый меч наконец найден. Его Милость не скрывал радости ни от собственных слуг, ни от других даймё. Одновременно все узнали, что сокровище ещё только предстоит доставить с горы Коя, и, случись что, замены ему не будет.

— Затем следует соблазнить врага лёгкой добычей! — продолжил князь.

Спустя неделю в городе уже судачили о том, что мудрый советник сёгуна не столь и мудр: отправляет за бесценным мечом одного-единственного человека, а в помощники ему даёт ребёнка!

— В полном соответствии со вторым правилом пришлось ненадолго «притвориться безумцем»... — Его Милость выразительно замолчал, сделал неспешный глоток и продолжил.

Теперь речь шла о панцире сверчка, то бишь мухи-сэми или цикады.

— Сама добыча должна быть не только лёгкой, но и ценной. Китайцы советуют завлечь противника яркой, блестящей, но бесполезной вещью. Панцирь, от которого избавляется сэми во время линьки, сияет в траве золотом, и только взяв его в руки, можно понять, что это старая чешуя. Такой приманкой и стал короб из-под драгоценного клинка. Мы выставили «сокровище» напоказ, подчеркнув, что оно беззащитно! Вот тебе и лёгкая добыча, а на деле — пустышка.

— Ваша Милость… Янагисава-доно, вы сказали «мы»… — от волнения я запнулся, не зная, как лучше спросить о самом важном. — Значит ли это, что сэнсэй, то есть Годзаэмон… То есть господин Ватанабэ знал обо всём с самого начала?

— Годзаэмон? Ну разумеется! Более того, он сам вызвался на столь опасное предприятие. Наверное, очень хотел свозить тебя в Осаку… Шучу, шучу: неужели ты мог подумать, что я буду использовать его вслепую? Настоящий самурай должен знать, ради чего жертвует собой, а Годзаэмон из настоящих.

— И вы вот так запросто отправили его на смерть? — воскликнул я, не сдержавшись. Раз сэнсэй взаправду герой, почему Его Милость так к нему безразличен?

— Воин должен быть готов к смерти в любой миг! — одёрнул меня князь. — И неважно, что нет войны. В этом долг самурая, иначе чем бы он отличался от простолюдина? Разумеется, я не предполагал, что дойдёт до стрельбы. Задачей Годзаэмона было взять с собой короб, но при непосредственной угрозе жизни расстаться с ним, сделав вид, что насмерть перепуган. Для вчерашнего учителя это было бы совершенно естественно. Поверь, я доверяю ему больше других!

— Жаль, что я об этом не знал… — тихо прошептал я, но был услышан.

— Прости, но посвятить тебя в тайну мы не могли. Вспомни, кем ты был: странный мальчишка-погорелец, у которого неизвестно что на уме… Нет, слишком много было вложено в это дело, чтобы доверять его первому встречному, каким бы удивительным человеком он ни казался!

Слова Его Милости были справедливы. Что из всего этого вышло, я прекрасно знал, но приличия требовали продолжать беседу.

— Вы совершенно правы, Янагисава-доно! Очень хитрый план, теперь и оставшиеся премудрости понятны: «яшмой» был меч, а «кирпичом» — короб...

— Ошибаешься, Сабуро! — рассмеялся князь. — В этих изречениях важно каждое слово, лишних нет. Смысл четвёртого правила состоит в том, чтобы разменять дешёвую вещь на похожую, но дорогую, и тем самым остаться в выигрыше. В отличие от меча с коробом, кирпич и яшма похожи. Скажи-ка, что между ними общего?

Я задумался. Те кирпичи, что мне встречались, были большими и увесистыми: русские лепили их из местной глины, сушили, обжигали, а затем складывали из них печи. Хвастали, что хороший кирпич лучше камня, и даже в Москве главная крепость сложена из кирпича — Кремль называется…

Яшма куда легче кирпича. Я её не раз держал в руках, правда, одну и ту же, в виде диковинной птицы, любимого маминого украшения. Отец купил его у китайцев в Иркутске и утверждал, что это — Финист-ясный сокол, сказочный жених, то бишь он сам. Дед же говорил, что это Хо-о, царь птиц, пятиголосый и пятицветный[10], отмечал искусство резчика и как-то заикнулся, что на украшение ушёл камень размером едва не с кулак!

— И то, и другое — суть камни, — ответил я, поразмыслив. — а разница в том, что один — дело рук человека, другой же богами сотворён.

— А ты умён, Сабуро, умён! — похвалил князь. — Только в нашем случае кирпич и яшма это не камни, а люди. Годзаэмон и ты, стало быть, кирпич. А господин Оно с послушниками — яшма!

Вон оно что… Сравнение с простым кирпичом, конечно, звучало обидно, но суть отражало верно. Приняв нас за тех, кто должен доставить драгоценный клинок, недруги Его Милости польстились на «кирпич», в то время как «яшма» преспокойно шла себе к цели!

— Янагисава-доно, а почему монахи выбрали не короткий путь по Токайдо, а направились в обход, да ещё и горными тропами?

— О, это тоже было частью замысла! — воскликнул князь, но объяснять не спешил. — Скажи-ка, как ты понимаешь последнее изречение?

— Ну, в мутной воде рыба не видит, куда плыть, поэтому и поймать её легче… — предположил я, вспомнив русскую пословицу. Правда, в ней говорилось о плохих людях, которые пользуются неразберихой, чтобы обделывать свои тёмные делишки…

— Верно! А всё почему? Когда со дна подняты тучи песка, рыбе не только ничего не видно, ей ещё и трудно дышать. Ничего не понимая, она мечется в поисках чистого места, поднимается вверх, высовывается наружу. Рыбаку, который всё и устроил, остаётся только насладиться уловом!

— Не понимаю, как это связано с тем, что господин Оно предпочитал удобным дорогам горные тропы? — удивился я.

— Улов здесь всего лишь образ, под ним понимается конечная цель. Взбаламутить воду означает внести сумятицу в ряды противника. Мы не знали, кто наши враги и сколько их. Согласись, что на людной дороге подстеречь жертву куда проще, чем на бесчисленных дальних тропах, которые ты совершенно не знаешь. Вот господин Оно и петлял в горах. При этом он шёл в Кофу не наобум, а пользовался особыми картами. Честно говоря, таких нет даже у бакуфу. Правительство давно пытается заполучить эти карты тайных троп, они есть у старых буддийских школ: Сингон, Тэндай, Сюгэндо. Впрочем, монахи умеют хранить свои тайны... Одним словом, господин Оно своими непредсказуемыми передвижениями сбивал с толку преследователей и таким образом обезопасил и себя, и драгоценный груз. Он и Годзаэмон выполняли каждый своё задание, но должен признаться, что лучше всех с задачей справился ты, Сабуро. Несмотря на то, что нарушил приказ...

— Это всё благодаря братьям Ноги. Без их помощи у меня бы ничего не вышло!

— То, что ронины помогли тебе, это хорошо, но за содеянное им придётся ответить. Их ищут и непременно найдут. Забудь о них, давай лучше поговорим о твоей учёбе и будущей службе: это куда важнее.

— Но как же так? Ведь они исправились!

— Участие в заговоре. Хранение и использование запрещённого оружия. Покушение на самурая при исполнении. — голос князя поскучнел. — Они преступники, всё остальное не имеет значения.

— И что теперь с ними будет? — прошептал я: от волнения перехватило дыхание.

— Как обычно: суд и справедливое наказание. Учитывая, что они ронины, усекновение головы, хотя лично я предпочёл бы распять их на кресте: стреляя в Годзаэмона, они целились в меня! — сурово произнёс Янагисава-доно. — Забудь о них, Сабуро: это мусор. Сорную траву не жалеют, её жгут!

Мусор? Сорная трава? Нет! Это люди, не щадившие себя ради меня, настоящие друзья. То, что братья видели во мне Каннон, дела не меняет. Друзей нужно выручать, тем более когда им грозит смерть! Усекновение головы! Нет, этого нельзя допустить. А ведь ещё есть Капитан. И эта, как её, Фумико! Она, считай, уже дважды вдова… Но что, что я могу сделать?

Я вдруг почувствовал себя сверчком, оставшимся без панциря. Не знаю, что ощущает в такой миг насекомое. Наверное, свободу, раз уж так заведено природой. Я же осознал, что стал вдруг совершенно беззащитен. Панцирем для меня был образ Богини Каннон, перед которым склонялись отпетые разбойники. Его больше нет, я снова обычный мальчишка, хуже того — игрушка в опытных чужих руках. Надо мной непреклонная воля могущественного князя, вокруг — его верные слуги. Мне предложено стать одним из них, обрести достаток и защиту, лучшую защиту в этой стране. Сверчку обещан новый панцирь, прочней прежнего. Вот он, совсем рядом, с блестящей брони глядят знакомые гербы. Взамен требуется одно: забыть. Наверное, можно и отказаться. Уйти ни с чем, вернуться туда, откуда я родом. Но и за это придётся платить, а цена всё та же. Забыть. По сути — предать...

***

Примечания:

[1] «Тигр [провинции] Ка́и» -- одно из прозвищ Такэ́ды Сингэ́на.

[2] Сё́ги (яп. «игра полководцев») – японская шахматная игра.

[3] Иха́ра Сайка́ку (1642 — 1693) — японский писатель, родоначальник «укиё́-дзо́си» (яп. «Записки грешного мира»), нового жанра, ориентированного на вкусы городского, в первую очередь торгового сословия.

[4] Хато́ — голубь (яп.). Традиция разводить этих птиц при святилищах божества Хатимана насчитывает более тысячи лет.

[5] Почтовые голуби появились в Японии в эпоху Эдо, сначала в качестве редких импортных экземпляров, но уже к концу XVIII века ими пользовались не только власти, но и богатые купцы. Известен случай казни осакского торговца, использовавшего почтовых голубей для передачи партнёрам инсайдерской информации с рисовых торгов.

[6] Огромные сундуки на четырёх массивных колёсах под днищем назывались «курума́ нагамо́ти» (яп. «длинный сундук на колёсах») и предназначались для хранения и быстрой эвакуации имущества в случае стихийных бедствий. Тем не менее их использование в крупных городах было запрещено после пожара Мэйрэ́ки, случившегося в Эдо весной 1657 года. В качестве одной из главных причин того, что пожар приобрёл гигантский размах (сгорело больше 60% городских зданий, в огне погибло более 100000 человек), власти назвали обилие «курума́ нагамо́ти», которые якобы настолько запрудили улицы, что мешали бегству людей и проходу пожарных команд.

[7] Сэ́ми — цикада (яп.)

[8] «Тридцать шесть стратагем» (кит. «Саньшилю́ цзи») — древнекитайский трактат, посвящённый скрытым тактическим приёмам и методам непрямого воздействия с целью получения преимущества над противником, перехвата инициативы и в конечном счёте достижения своей цели. Представляет собой список из 36 идиом и пояснений к ним.

[9] Сон Бу — так японцы называют Сунь Цзы. Этому китайскому философу, написавшему знаменитый трактат «Искусство войны», приписывалось и авторство «Тридцати шести стратагем». Кёсэ́й — японское название царства Ци (Цзянци́), существовавшего с 1046 по 386 год до н.э. на территории современной китайской провинции Шаньду́н.

[10] Хо-о (яп., кит. «фэнхуа́н») — легендарная мифическая птица, образ которой известен по всей Восточной Азии. Её часто называют «китайским Фениксом».

Глава 37. Великое Равновесие

21-й день 3-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Замок Кофу.

Князь Янагисава вновь вызвал меня на следующее утро. В прошлый раз разговора по душам не вышло: Его Милость явно желал продолжить беседу, я же не мог думать ни о чём другом, кроме как о ронинах и молчал, а если и отвечал, то невпопад. В конце концов он устал со мной мучиться и отпустил восвояси.

Полдня и весь вечер я не находил себе места, тщетно пытаясь придумать, как спасти Сакона с Уконом. Мысль о том, чтобы умолять князя смилостивиться, отмёл сразу: не поможет, сильные мира сего не знают жалости. Отказался и от задумки писать японскому царю, хотя долго над этим размышлял, ведь в книге Сакона именно государь обратился к сёгуну с просьбой помиловать Хэйдзи. Но в той истории за бывшего самурая просили жрецы святилища Дзингу, люди не из последних, и сам он был ронином при живом господине и служил ему верой и правдой. А братья Ноги — настоящие разбойники, в тюрьме сидели — кто в здравом уме таких пожалеет? Как сказал Его Милость, не люди, а мусор. Сорная трава. Некому замолвить за них словечко. Годзаэмон бы точно помог! Но знающий обо всём на свете сэнсэй был далеко. Надеяться я мог только на себя. Может ещё на Тамаси с Торой — они собирались в гости заглянуть, правда, только через неделю...

Устав от бесплодных размышлений, я решил отвлечься. Отец учил, что если что-то не получается, нужно заняться другим делом. Правильное решение рано или поздно придет, насильно торопить его не стоит.

А пока что я попытался осилить очередной рассказ Сайкаку. Новые истории мало чем отличались от предыдущих. Одно по одному: богатство и нищета, нищета и богатство...

«Ни происхождение, ни кровь ничего не значат» — тут вроде не поспоришь. Но дальше: «родословная человека — это деньги»! Деньги! Не верность долгу, не честность, не образованность и даже не воинские заслуги! «Стремиться надо к богатству»! Вот, значит, чем в Осаке измеряют достоинство человека? А дед, коренной осакский горожанин, считал, что счастье вовсе не в деньгах, и очень любил русскую пословицу про «сто друзей» — всё-таки предки наши из самураев! Выходит, происхождение что-то да значит? И кровь — не последнее дело, это же она, точнее, японская её часть, меня на чужбину позвала. Ну и русская, конечно, в стороне не осталась: долг платежом красен, иначе бы я с этим коробом не таскался! Вот и сейчас во мне не японец говорит. Из головы не выходило: «Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя» — Сайкаку такое и во сне не приснится, он, судя по его рассказам, за друзей ломаного гроша не даст. И зачем только мне сочинения этого скряги подсунули? Лучше бы что-нибудь героическое...

Отшвырнув книжку в сторону, я снова погрузился в раздумья.

Пока ронины не пойманы, им ничего не грозит. Эх, зря я проговорился, что они в монастырь уходят! Теперь князь сообщит осакскому бугё, что искать следует двух монахов с обритыми головами! Сакон уже наверняка встретился с братом, если тот выздоровел, они должны двигаться на гору Коя, деньги сдавать… Как бы их предупредить? Махнуть навстречу? А что? До ближайшего Камня полдня пути, дорогу я знаю. Главное — сбежать из замка. А ну как не успею, и ронинов схватят раньше? Они ведь на конях поедут, значит, через Сакаи, а может и через Осаку. Всё это вотчина Оты Ёсихиро, а Его Милость с ним на связи. Проклятые голуби! Отравить их, что ли? Да!

Нет, жалко. Может, просто выпустить? Точно! Пускай летят домой налегке, без всяких записок.

Вот и решение подоспело. Какое ни есть, а уже кое-что. Прав был мой родитель!

Оставалось выяснить, где держат голубей. За окном уже была ночь, и я решил идти на разведку, как рассветёт. С тем и заснул, а наутро пришла служанка, принесла еду и сказала, что сразу после завтрака меня ждёт князь.

День начинался лучше не придумаешь: разведка отменялась — Его Милость сам покажет мне голубей! Нужно только сделать вид, что о ронинах я и думать забыл. Говорить о чём он пожелает, слушать почтительно, отвечать вежливо, а потом как бы невзначай попросить дозволения хоть одним глазком взглянуть на чудо-птиц. Вот с такими намерениями я и предстал перед очами хозяина замка...

***

В отличие от вчерашнего, сегодня князь был подчёркнуто деловит. Благодушного выражения на лице как не бывало, хотя запах свежезаваренного чая предполагал долгую беседу, что вскоре и подтвердилось: Янагисава-доно зашёл издалека.

— А что те книги, Сабуро: все ли прочитаны? — вкрадчиво начал он, наполняя из изящного чайничка две чашки тонкой работы. Он их что, каждый день меняет? Вчера ведь другие были...

— Намедни последнюю осилил, — соврал я. — Любопытное чтение.

— Вот и славно! — обрадованно воскликнул князь. Выражение его лица при этом никак не вязалось с голосом. — Выпей чаю и расскажи, что тебе в них понравилось, а что — нет, и почему?

Ну да, ну да… Второму человеку в стране кроме как о рассказах из жизни мелких торговцев больше поговорить не о чем! А как же государственные дела? Ладно, главное — голуби! Но как отвечать: хвалить или ругать?

— Если честно, ничего не понравилось! — выпалил я, не став кривить душой. — Написано хорошо, да только всё про мелких людишек… Я б такой дар по мелочам не разменивал: если уж писать, то про воинов, про героев!

— Вот даже как? — Его Милость с любопытством воззрился на меня. — Вообще-то этими книгами зачитывается весь Эдо!

— И самураи тоже? — я не поверил своим ушам. — Но ведь Сайкаку только об одном пишет: что где почём, кто за сколько товар купил, за сколько продал, и как деньги потратил…[1]

— И самураи, — непонятно чему улыбнулся князь, — потому что без денег в этой жизни ничего не добиться. Сайкаку восхваляет бережливость и ругает расточительность. Разве это не благодетельно?

— Хороши же у него примеры! — не сдержался я. — Как быстрее разбогатеть: подметая рынок или собирая за плотниками щепки? Одна на зёрнышках состояние сколотила, другой додумался из обрезков, которые обычно жгут, палочки для еды делать!

— Сие, Сабуро, есть примеры находчивости и рачительности. Даже «рыжеволосые» варвары знают: что для одного мусор, для другого сокровище![2] Продолжай, и не забывай про чай…

— Может и так, Янагисава-сама, — согласился я, поумерив пыл и для виду пригубив из чашки: пить совершенно не хотелось, — да только всё одно читать противно. Спорить не стану: и старьёвщики полезное дело делают, но что же в этом благородного? По-моему, воинам другие книги нужны…

Его Милость замолчал, не сводя с меня глаз. Прежнюю отстранённость как рукой сняло! Теперь в его взоре читался укор, но при этом смешанный с одобрением. Князь сделал глоток чаю и вновь уставился на меня, чего-то выжидая. Я даже смутился: давно отвык от того, что мне глядят прямо в глаза!

— Хорошо, Сабуро. Теперь поговорим о деле. О деле, достойном воина. Я хочу, чтобы ты был искренен со мной, как был искренен сейчас. Это важно. Видишь ли, когда ты рассказывал о прочитанном у господина Сайкаку, моё сердце пело: выросшему в купеческой семье отроку отвратительны рассуждения о деньгах! Распорядившись принести тебе эти книги, я ждал, пока ты их прочтёшь, чтобы понять, что у тебя в душе. Убедился, что тебе противны сами мысли о выгоде. Это значит, что даже поколения спустя в вашем роду не угас дух предков-воинов!

— Простите, но вы сейчас так говорите, будто торговля это что-то постыдное, — возразил я, — а меня учили, что без неё не обойтись, и что чем больше торгуют, тем крепче страна.

— Было бы странно, если бы тебя учили другому. Торговля действительно необходима. Постыдна жажда наживы любой ценой. Люди, которые готовы на всё ради прибыли, не заслуживают ничего, кроме презрения. Но оставим это, подумай вот о чём: воин может опуститься до торговли, однако торговцу стать воином почти невозможно. Тебе выпала редкая удача, Сабуро. Если раньше я предлагал тебе учёбу, то сейчас призываю на службу!

— Но вы же уже подарили мне одежду со своими гербами! И намедни при всех назвали самураем, добавили, правда, что без меча...

— Одной одежды недостаточно. Мне хотелось тебя подбодрить, так что считай это своего рода задатком. Приём на службу куда сложнее: его нужно согласовывать с бакуфу. Там будут проверять твоё происхождение и решать, насколько целесообразно брать на должность человека из другого сословия, ведь это предполагает ещё и жалованье. Моё мнение значит много, но в правительстве должны согласиться, что ты не займёшь место, которое можно было бы предложить действующему самураю. Чиновники будут упираться, ничего подобного на их памяти не происходило: истории о выходцах из низов, ставших воинами, закончились с наступлением мира. Но я смогу их убедить!

Известие о том, что в бакуфу будут проверять, кто я и откуда, меня не обрадовало. Значит, точно придётся бежать. Впрочем, это дело будущего. Сейчас надо выслушать Его Милость и про голубей половчее ввернуть!

— Янагисава-сама, а что же тогда с моей учёбой?

— Вот об этом я и хотел поговорить. Если ты согласишься служить, и правительство утвердит моё прошение, то учиться придётся по ходу. За прошедший месяц всё сильно усложнилось...

По ходу чего? Что усложнилось? Я уже ничего не понимал, поэтому так и спросил.

— По ходу службы, Сабуро! В перерывах между делами, которых будет немало. К сожалению, никаких трёх лет у нас нет. После того, как подозрения насчёт тебя рассеялись, я долго размышлял и вот к чему пришёл. Ты нарушил второстепенный приказ, но с честью выполнил главный. Проявил неожиданную находчивость, показал себя не подчинённым, который боится сделать неверный шаг и слепо следует распоряжениям старших, но смелым не по годам и, главное, думающим отроком. Ты способен усваивать самые трудные уроки и делать правильные выводы. Я окончательно решил: ты нужен не только мне, но и нашему государству, причём незамедлительно. Это и предстоит доказать правительственным чиновникам. Уверен, что меня поддержит и сам сёгун. Для тебя же выбор прост: возвращение к родным и постижение скучного торгового ремесла, либо самурайская служба, достойное жалованье и жизнь, полная приключений. Ну, что скажешь?

— Простите за дерзость, но для чего именно я вам понадобился? Тем более, государству?

Князь едва заметно дёрнул головой, видно, не привык, когда ему вопросом на вопрос отвечают:

— Хорошо, Сабуро. Буду с тобой откровенен. Но и от тебя жду того же. Пока слушаешь, думай. И хорошенько думай!

***

В комнате повисло молчание. Пока я размышлял — не столько над услышанным, сколько над тем, как теперь переводить разговор на голубей, — князь успел достать бумагу и шкатулку с письменными принадлежностями. Спустя несколько мгновений передо мной лежал лист с одним-единственным знаком. Растирать чернила Его Милости не пришлось: в шкатулке имелась полная чернильница.

Я мало что понимал в искусстве «сёдо»[3], но написано было красиво. Его Милость молча подождал, пока на бумаге не подсохнут чернила, после чего вопросительно взглянул на меня.

— «Ва». Равновесие всего сущего, мир в отсутствие войн, Янагисава-сама! — чёткости ответа позавидовал бы взрослый самурай. Когда я начал обучаться японской грамоте, этот кандзи был в числе первых. Он очень нравился покойному деду…

— Верно! А что получится, если мы прибавим «великий»? — испытующе прищурился князь.

— Ямато! Так в древности называлась наша страна.

— Молодец, Сабуро! Ямато, «Страна Великого Равновесия»[4]. Сейчас, к сожалению, Япония таковой не является. Как считаешь, почему?

Я покачал головой: знать бы ещё, что под этим самым “великим равновесием” понимать…

— Слово Ямато многозначно, — пояснил Его Милость, — в нём кроется глубокий смысл. Великое равновесие можно понимать, как «великое примирение». Слава сёгунам, примирение состоялось, и вот уже без малого век в стране царит мир. Однако до равновесия, тем более великого, ещё далеко. А какое ещё значение есть у главного слова?

Пальцы князя коснулись лежащей передо мной бумаги. Чернила совершенно высохли, и знак “Ва” теперь выглядел ещё краше.

— Общее число, — ответил я. — Сумма!

— Вот! Сумма, совокупность! Отдельные числа вместе дают некую совокупность. Они могут быть одинаковы или различны, положительны или отрицательны, их может быть сколько угодно, но именно сумма уравновешивает всё и вся. Таким образом, “Ва” объединяет собой разные величины. Это и предметы, и люди, и явления. Если они вместе, направлены на одно и то же, наступает равновесие. Порядок. Мир. Если же они порознь, раздроблены, возникает расстройство. Беспорядок. Война. “Ва” — это то, на чём стоит мудрое государство.

«Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет» — на ум пришли слова из Священного Писания. Возразить было нечего, но при чём здесь я?

— Янагисава-сама, речь ведь шла о том, зачем вам я. Какое всё это имеет ко мне отношение?

— Имей терпение, Сабуро! Мы подошли к главному. В стране царит мир, люди в большинстве своём научились ценить то место, которое отведено им судьбой. Япония процветает, все сословия работают на благо страны, не покладая рук. Казалось бы, вот оно, Великое Равновесие! Но нет: все наши усилия напрасны, ибо в них участвует лишь часть общества.

— Что вы имеете в виду? — удивился я. — Разве народ не объединён под властью сёгуна?

— Кроме людей в Японии обитают и другие существа. Сёгун крайне озабочен тем, что между ними и людьми царят непонимание и вражда. Отсюда и известные указы «О милосердии», которые злые языки сводят к ими же выдуманной особой любви Его Светлости к собакам.

— Животные? — догадался я. — Звери?

— Да, Сабуро. А ещё — многочисленные ёкаи. Мы не понимаем их, они — нас. Из-за этого происходят ужасные вещи. Вспомни лис-оборотней! Я пока не могу рассказать тебе всего, — это государственная тайна — но поверь, те кицунэ лишь капля в море необъяснимого. Нам нужен посредник, Сабуро! Посредник между людьми и тем миром, что существует рядом с нами, но живёт по своим законам. Сёгуна, как и меня, беспокоит, что люди угрожают этому миру. Кое-кто во власти считает, что он должен быть просто уничтожен. А мы убеждены, что у людей на это нет права. Всё, что существует волею богов, должно сохраниться. Хорошо было бы поставить этот другой мир на службу людям, но даже если это невозможно, мы должны понять его. Понять и хотя бы научиться с ним мирно сосуществовать. Без этого ни о каком Великом Равновесии не может быть и речи, а значит, Япония не станет вновь Ямато. Страна вот-вот пойдёт по ложному пути, заплутает, потеряет себя и в конце концов погибнет. Мы закрылись от пагубного влияния варваров, но известия, которые приходят из-за моря, настораживают. Наши предсказатели-оммёдзи в один голос твердят, что «рыжеволосые» принесут много бед. Сроков не называют, но предчувствие того, что из Европы надвигается нечто ужасное, у всех общее. Одного такого прорицателя сёгун десять лет назад сослал на дальние острова, а сейчас подумывает вернуть обратно. Колдун предсказывал, что англичане завоюют Индию, затем покорят Китай, после чего наступит наша очередь. Тогда его сочли сумасшедшим, а теперь... недавно мы узнали, что англичане успешно скупают земли в Индии. Сейчас у них там уже тридцать поселений! И не просто поселений: это больше похоже на склады, окружённые крепостными стенами. Пока что на побережье, там обустроены причалы: у англичан множество кораблей. И войска, многочисленные, вооруженные ружьями и пушками. На кораблях тоже полно пушек — на торговых, Сабуро, кораблях! И вся эта мощь принадлежит не государству, а английскому купеческому дому! Представь, что в Японии не одна Дэдзима, а тридцать, не десять голландских купцов, а сто, и у каждого по десятку пушек и по тысяче воинов! Как ты думаешь, это похоже на торговлю?

— Скорее на грабёж, — ухмыльнулся я, — попробуй, поторгуйся под прицелом пушек! Но откуда у вас такие сведения?

— Свежие «Голландские слухи»...

— Слухи? — сдержаться и не прыснуть оказалось выше моих сил.

— Не смейся: так мы называем ежегодный доклад о событиях в мире. Вот уже шестьдесят лет, как его готовит для сёгуна начальник острова Дэдзима.[5]

— Главный голландец, который Капитан? — переспросил я, вспомнив рассказы Тамаси. — Но ведь он же безвылазно сидит в Нагасаки, откуда ему знать?

— Это одна из его обязанностей. С первым голландским кораблём — он приходит сразу после новогодних праздников — Капитану доставляют главные новости. На основании этих известий он пишет доклад, затем его переводят на японский и как можно быстрее отправляют в Эдо: сёгун должен прочитать всё до того, как примет голландцев с ежегодными дарами. Так вот, в новом докладе...

— А они — что, сейчас в Эдо? — я так удивился, что и не заметил, как перебил Его Милость. Выходит, Тору можно в гости не ждать?

— Недавно прибыли, но до приёма у сёгуна ещё не скоро: я тоже буду там присутствовать. Так вот, в новом докладе речь, в частности, идёт о продолжающейся в Европе и Америке войне. «Рыжеволосые» называют её «войной за испанское наследство». Да-да, ещё вчера могущественная, Испания распалась на части, португальцы перешли на сторону англичан, там же и голландцы. За испанцев Франция. Отголоски этой войны докатились даже до Индии: там голландцы воюют с французами. Силы у тех и других незначительные, а вот англичане тем временем заканчивают строительство большой крепости на Семи Островах[6]!

— И что же это значит? — озадаченно спросил я. — Какие ещё Семь Островов?

— Старинные португальские владения в Индии, когда-то их подарили королю Англии, а тот позднее сдал эти острова в наём. Как ты думаешь, кому? Всё тому же вооружённому до зубов торговому дому, за символические десять золотых монет в год! Кажется, король побаивается собственных купцов: они давно уже сами себе государство...[7] Англичане построили там большой город с населением в семьдесят тысяч человек, а теперь ещё и крепость! Но главное в другом: ссыльный оммёдзи предсказывал это, когда мы ещё и названия такого не знали! «На Семи Островах, — говорил он, — варвары возведут замок. С этого начнётся падение Индии!»[8] Выходит, колдун был прав? Но если он сумел предсказать такое, значит, и всё остальное правда?

А ещё он утверждал, что варварские изобретения — голландцы называют это словом машина — настолько изменят мир, что люди ослепнут от чувства собственного величия и возомнят себя богами. Не знаю, что это будут за машины, и когда это случится, но то, что европейцы давно отвернулись от родных богов, это правда. Мы сто лет торговали с южными варварами и были уверены, что у них один-единственный бог, Кирисуто. А потом выяснилось, что они просто казнят всякого, кто сомневается в Кирисуто, и уже давно извели старых жрецов. Представь, что у нас во имя Будды сжигают на кострах тех, кто почитает родных богов! Голландцы и англичане ничем не лучше. Да, они никого не пытаются обращать в свою веру, как это делали португальцы. Но их бог даже не Кирисуто, которого они чтут разве что на словах, а Мамон, демон алчности и наживы! Ради денег они готовы на всё, на любые преступления. Они... они торгуют людьми, как скотом! Власть торговцев над миром — что может быть страшнее?

— Но разве купцы способны править? Они же между собой передерутся. — воскликнул я. — И, кстати, если тот доклад посылают сёгуну в Эдо, то как вы узнали, что в нём?

Вопрос был, конечно, нескромным, но Его Милость сказал мне быть искренним. Вот я и задал его, совершенно искренне. В надежде услышать про почтовых голубей — и не ошибся.

— С тех пор, как меня поставили управлять Кофу, бугё Нагасаки должен отправлять мне краткое содержание этого доклада. Я часто отсутствую в Эдо, будучи занят делами замка, но при этом остаюсь советником сёгуна. Это его личное распоряжение, так что всё законно.

— Неужто гонцы-хикяку доставляют? Из Нагасаки? — притворно удивился я. — Или морем?

— Нет, Сабуро. Всё той же голубиной почтой, через Осаку: напрямую слишком далеко. Но сообщения запечатаны, Ёсихиро просто меняет птиц. Впрочем, какой-то особой тайны в этом нет: заморские новости мало кому любопытны, да и подлинность их по большому счёту под вопросом, оттого мы и зовём их «голландскими слухами».

— Янагисава-сама, а можно мне взглянуть на этих чудесных голубей? Хоть одним глазком?

— Разумеется можно. Но я не ответил на твой первый вопрос...

— Разве? На какой же? — рассеянно спросил я: при известии о том, что мне покажут место, где держат этих проклятых птиц, прочие мысли мигом улетучились.

— Ты усомнился в том, что купцы могут править миром, а это важно...

— Вспомнил! Думаете, смогут? — поддакнул я, а сам уже предвкушал, как под покровом ночи выпускаю голубей и хотя бы немного, но помогаю друзьям-ронинам.

— По сути, в Европе они уже правят, Сабуро: все европейские государи им должны. Оттого и воюют друг с другом, а любая война требует денег, и правители вновь и вновь вынуждены, смирив гордыню, занимать у купцов и ростовщиков. Эта зараза проникла и к нам: половина даймё в долгах, но, к счастью, деньги им нужны на ежегодные поездки к сёгуну. Мудрейшее изобретение, эти санкин-котай: расходы на них не позволяют князьям вооружаться, так что новая бойня стране пока не грозит. Но вот другая война и не думает прекращаться. Её мало кто замечает. Люди воюют с природой — ради прибыли, при том, что народ сыт, а иногда и просто для забавы! Вырубка заповедных лесов, истребление оленей и кабанов, тех же лис… Власть, конечно, с этим борется, но одними запретами многого не добиться. Мы все должны осознать, что эта земля дарована богами не нам одним. Что мы — только часть мироздания. Только когда каждый человек поймёт это, мы сможем противостоять злу, что покоряет другие народы! Если же этого не произойдёт…

Князь осёкся, и я впервые увидел в его глазах тоску. «Всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит!» — так заканчивались слова Христа, учение которого ненавидит человек, сидящий сейчас напротив. Но ведь это же прописная истина, и князь говорит о том же самом! Да и насчёт торговцев Его Милость с Иисусом одного мнения: этим дай волю, они любую святыню продадут, а не продадут, так базаром сделают. Иисус их из Храма прогнал. Помнится, там и менялы были, подлая порода!

В речи князя было нечто такое, что мысли о голубях вдруг показались мне мелочной суетой. То, о чём он твердил, было неизмеримо важнее. Нет, я и не думал отступаться от своего плана. Просто вдруг вспомнились рыжая женщина на белом коне и седой мужчина, повстречавшиеся на горной дороге. Невидимые людскому глазу посланцы адского царя, синий и красный демоны со старинного свитка — и слова священника о том, что они появляются в мире людей в канун великих потрясений. Зловещее пророчество ссыльного колдуна неожиданно обрело зримое подтверждение! Я поднял глаза на князя и впервые почувствовал, что к этому старому, умудрённому опытом человеку стоит, наконец, прислушаться — настолько печален был его взгляд...

— Ты нужен мне, Сабуро! Встреча с тобой была неслучайной: это боги дают возможность исправить сделанные нами ошибки. Что, если ты рождён именно для такой цели и твоё Предназначение — вернуть этим землям настоящий дух Ямато? Вместе мы вновь сделаем Японию страной Великого Равновесия! У нас есть власть, средства и чистосердечные помыслы, не хватает только Посредника, который смог бы соединить две части одного целого!

— Но ведь я ничего такого не умею. А у вас при дворе настоящие колдуны, все эти оммёдзи… И вообще, раньше же как-то обходились? — картина, описанная Его Милостью и завораживала, и пугала. С одной стороны, я уже мечтал о доме. С другой…

— К сожалению, оммёдзи не помогут. Времена Сэймэя давно прошли: это он умел общаться с животными и демонами, даром, что его мать, по слухам, была из оборотней-кицунэ… Нынешние больше по звёздам предсказывают. За полтора столетия войн слишком многое в стране было утеряно, даже жрецы разучились понимать зверей. Со всеобщим упадком нравов мы кое-как справляемся, всё больше людей встаёт на правильный путь. Но что толку в намерении спасти умирающего в запертой конюшне скакуна, если у тебя нет ключа от её дверей? Таким ключом станешь ты, Сабуро! У тебя есть для этого все задатки, а развить их уже моя задача. Нужно только твоё желание!

— А что, если я откажусь? Вы прикажете меня казнить? — в голове начал складываться новый план. Голубям в нём не было места.

— Казнить? Как такое вообще пришло тебе в голову? Ты волен идти своей дорогой, ведь то, что я предлагаю, насильно не осуществишь. Коли желания нет, можешь возвращаться в Осаку, я не буду чинить препятствий. Подумай, однако, вот о чём. Среди купеческой родни ты вскоре уподобишься героям тех самых книг, что намедни ругал. Нет, до собирания зёрен на торговой площади дело вряд ли дойдёт, но ты даже не заметишь, как привыкнешь всё на свете мерить выгодой, а о подвигах будешь только читать. О чужих подвигах, в книгах, которые написали другие. Возможно, на склоне лет ты поймёшь, что когда-то сделал неверный выбор, только будет уже поздно. Твой редчайший дар умрёт вместе с тобой. А перед тем, как это произойдёт, ты изо дня в день будешь видеть, как вокруг медленно, пятясь и огрызаясь, отступает под натиском так ничего и не осознавших людей другой мир. Он будет отступать, покуда вовсе не исчезнет. Живая и неповторимая часть божественного замысла, одна из двух опор, на которых стоит твоя страна! Тогда Япония, потеряв равновесие, упадёт от лёгкого толчка. Упадёт в объятия варваров и станет их лёгкой добычей, в лучшем случае — ещё одной страной торговцев, где забыты достоинство и честь, а во главу угла поставлена прибыль. Взывать к богам будет поздно: они не простят нам предательства и уйдут вслед за той, другой половиной Японии. Все святилища превратятся в пустые оболочки, мёртвые остовы: весам Великого Равновесия требуются две полные чаши. Сейчас на ту сторону достаточно перебросить доску, через полвека не хватит никакого моста…

Величавые оттенки в голосе Его Милости давно исчезли. Куда-то делась и привычная снисходительность. Ещё полчаса назад молодцеватый, с гордой осанкой, князь ссутулился и как будто даже постарел. Передо мной был не на шутку взволнованный усталый немолодой человек, пытающийся убедить в своей правоте.

Я же думал о другом. Его Милость не знает, что ни в какую Осаку я не собираюсь, а на Камчатке всё по-другому. Но если даже половина сказанного им правда, значит, беда коснётся Тамаси, Торы, домовёнка и его друзей — словом, всех тех ёкаев, что столько раз выручали меня, благодаря которым я до сих пор жив. Они и им подобные просто исчезнут. Не будет больше ни дедушки Содзё, ни черепахо-людей, ни тэнгу, ни даже лис-оборотней. Кого-то, может, и не жалко, но без них Япония точно не будет прежней страной чудес. Неужели в моих силах всё это предотвратить? Поверить в подобное было невозможно.

На другой чаше весов — моя семья, мои близкие, мои женщины: бабушка, мама, сестра. Родная Камчатка.

И это ещё не всё. У весов моего личного равновесия сейчас не две, а три чаши.

На третьей — те, кто закрывал меня собой и спасал ценой собственной жизни. Укон и Сакон, мои товарищи-ронины. Вечный должник первого, второму я обещал маленький рай. Им грозит скорая поимка и верная гибель. Есть ещё Капитан — его ждёт потеря друга и заточение в золотой клетке, либо незавидная судьба скитальца…

Витязь вновь оказался на распутье. Такэути Сабуро, самурай без меча, мечтал о службе. Камчатский мальчик без имени рвался домой, к маме с бабушкой. А Василий Казанцев размышлял над тем, что будет, если погнаться за тремя зайцами разом. Краем ума он понимал, что похож сейчас не на витязя, а на сказочного Ивана-дурака. Но ведь это русская пословица, и в ней говорится только о двух зайцах. Есть и японская, в которой утверждается обратное: «одним камнем сбить двух птиц». Однажды у него получилось, а стало быть поймать трёх зайцев всё-таки можно. Ну, или хотя бы попытаться.

— Янагисава-сама, я готов служить! Дело важное, можно сказать ...богоугодное. Служить буду верно, учиться усердно. По ходу, как вы сказали. Но у меня есть просьба. Пожалуйста, не трогайте братьев Ноги! Они не мусор, они мне жизнь спасли! Плохо мне без них будет... Великое Равновесие ведь потому и великое, что из многих малых складывается. Вдруг ему именно этих двух жизней не хватит — что тогда?

***

Говорят, сильные мира сего не ведают жалости. Я и сам так думал, но теперь знаю точно, что ошибался...

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

***

Примечания:

[1] Творческое наследие Сайка́ку обширно и многогранно: он был и прозаиком, и поэтом, и драматургом. Наш герой судит о творчестве писателя лишь по малой части его произведений. Речь идёт о книгах «Вечная сокровищница Японии» («Нихо́н эйта́йгура́», 1688) и «Заветные мысли о том, как лучше прожить на свете» («Сэкэ́н мунэ́ саньё́», 1692), издававшихся в нескольких частях. Это «сборники назидательных новелл, героями и адресатами которых служат горожане, своего рода учебники житейской мудрости, в которых автор выступает как моралист и учит читателей держаться сообразно своему положению, призывает их к рачительности, бережливости». (из работы Редько Т. И. «Прозаическое творчество Иха́ра Сайка́ку», 1987).

[2] Князь Янагисава определённо знаком с содержанием запрещённых к ввозу в Японию иностранных книг. Хотя приведённая им английская идиома впервые появляется именно в таком виде лишь в 1860 году, аналогичные выражения зафиксированы уже в конце XVII века, например, «One man's meat is another man's poison» (англ. «То, что для одного яд, для другого мясо») встречается в лондонской газете «Афинский вестник» в 1690-х годах.

[3] Сёдо́ (яп. «Путь письма») — каллиграфия, пришедшая в Японию из Китая, в средние века — один из обязательных навыков образованных людей, ставший отдельным видом искусства.

[4] Яма́то — "Великая Гармония" (яп.). Сабуро не знает слова "гармония": оно появится в русском языке лишь столетие спустя.

[5] «Голландские слухи» (яп. «Ора́нда Фусэцуга́ки») — официальное японское название ежегодных сводок по основным событиям в мире, составлявшихся голландцами для сёгуната с 1641 по 1859.

[6] «Семь островов Бомбаим» (порт. Sete ilhas de Bombaim) — название португальской колонии в Индии (с 1534), будущего британского Бомбея.

[7] В 1662 году острова были переданы Англии в качестве приданого Екатерины Брагансской, невесты английского короля Карла II, а в 1668 он сдал их в аренду Ост-Индской компании за 10 фунтов золота в год. В том же году Британская Ост-Индская компания перенесла в Бомбей свою штаб-квартиру. Спустя два года Карл II предоставил компании право самостоятельно присоединять к её заморским владениям новые земли, чеканить собственную монету, строить в колониях крепости, содержать войска, формировать военные союзы, объявлять войну и заключать мир, а также устанавливать на контролируемых территориях законы компании и осуществлять правосудие во всей полноте.

[8] Многолетнее строительство Бомбейского замка было окончательно завершено в 1710 году, а в 1716—1723 крепостные стены уже защищали весь город.