Сабуро́. Книга 1. Внук своего деда

Глава 1. Суд скорый и праведный

15-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности[1]. Горная тропа где-то в Каи[2]

…Связанный по рукам и ногам, я сейчас мало чем отличался от мешка, брошенного на землю. Вот только мешок ничего не чувствует, мне же прямо в бок упирался торчащий из земли камень! О том, чтобы улечься поудобнее, было страшно даже подумать: обнаженный клинок у самого горла и тяжесть ступни, давившей на спину, не располагали к подобным мыслям . Оставалось только поменьше дышать и наблюдать сквозь редкую траву за происходящим…

Видно было плохо: обзор загораживали две пары грязных стоптанных лаптей и два одинаково костлявых, обтянутых поношенным тряпьём зада. Какой из них кому принадлежал, я не знал. Двое, что вместо благодарности приволокли меня сюда, даже спереди смахивали на родных братьев: невзрачные, тощие и низкорослые. Только у одного во рту не хватало доброй половины зубов, а лицо другого сплошь покрывали мелкие рябые пятна.

Несмотря на предрассветные сумерки, в узком просвете всё же можно было разглядеть, перед кем эта парочка стояла сейчас на коленях. Лицо немолодого господина в богатых одеждах, восседавшего на маленькой скамеечке, оставалось в тени, но оно, несомненно, принадлежало человеку, привыкшему повелевать. Об этом говорили гордая осанка сидящего и цепкий взгляд блестящих в полумраке глаз. За его спиной застыли двое воинов с факелами в руках, а рядом сгорбился над низеньким столиком узкоплечий молодой человек с кисточкой в руке, видимо, писарь.

Когда меня сюда притащили, на поляне находилось не меньше дюжины вооруженных мужчин в одинаковых одеждах. Сейчас их не было видно, но чувствовалось, что они где-то рядом. Старик на скамеечке молча слушал, изредка помахивая зажатой в ладони плетью…

— Ваша милошть, как на духу: проштые хикяку[3] мы, «быштроногими» таких кличут… Пишма ш пошылками доштавляем! — прошамкал Беззубый.

— Сами мы неместные, господин. В Эдо[4] письма сдали в управу, всё чин по чину. Тут нам и говорят, дескать, обратно только через неделю: после пожара [5] писем мало, не до того сейчас людям! — поддержал товарища Рябой. — Порожняком возвращаться негоже, вот мы другую работёнку и взяли, чтоб без дела не сидеть…

— Шундучок в Каи отнешти, — недостаток зубов во рту, похоже, совсем не мешал первому гонцу тараторить без устали. — Нам то што, одна нога тут, другая там, а вошемь моммэ[6] на дороге не валяютша!

— Сундучок, стало быть, ценный. Но лёгкий — что твоя шкатулка. По бумагам внутри цветочные семена были, ничего более. Говорят, из небесных садов самой Аматэрасу Омиками[7] тот цветок: как ни гни его, всё на Солнце смотрит. И сам на солнышко похож: химавари[8] называется.

— Доштавили быштро, нам не впервой. И шражу обратно: ш этим штрого. Да вот напашть какая — в Отшуки[9] ужнали, што впереди мошт шломан. А в Каи шли — ишшо челёхонек был!

— Точно так, Ваша милость, мост Сарухаси[10] оползнем повредило. Дня три, сказали, на починку уйдёт. Мы тогда по берегу двинулись. Почти до Инумэ[11] дошли, а дальше — скалы. Высоченные, из самой воды растут, никак не пройти. Смотрим: тропа вверх петляет — решили по ней в обход податься. Пока поднимались, стемнело. — Рябой заметно волновался.

— Шумерки, а уж ни жги не видать, хошь глажа выколи! Ишшо немного прошли, едва не наошшупь. Шмотрим, вдали шветит што-то! И жапах вкушный. Яшное дело: еду жарят. Мы на швет, а там — домик и гошпожа-хожайка в дверях штоит…

— Обрадовались мы, Ваша милость, такой удаче, чего греха таить! И поужинаем, и переночуем — не в доме, так хоть под забором. Нам не привыкать. В харчевне той словно нас и ждали: хозяйка с дочерью сразу стол накрыли. Спросил, сколько за ужин да ночлег хотят — молчат и улыбаются. Думаю, немые они, что ли? Да только не наше это дело. В животе урчит, а на столе еда шкворчит…

— Как тут уштоять, Ваша милошть? Я шроду такого не едамши: кролик жареный, лапша ш грибами! А шакэ[12] — чишто шлежа! — шепелявый голос сменился шипением. Беззубый шумно сглотнул и мечтательно затих.

— Те яства у меня до сих пор перед глазами стоят! Кролика, правда, я на столе не видел, а вот печёная рыба точно была. Большая такая… Но мы к ней едва притронулись, а сакэ я даже не пригубил. Вот этот, — Рябой нахмурился в мою сторону. — не дал! Вломился в харчевню, чарку из рук выбил, стол перевернул и давай за хозяйками гоняться! Вылитый Сусаноо[13], только без жеребчика! Палка у него в руке была, он ею дочку так по спине вытянул, что та прямо в очаг рухнула! Мамаша как завизжит — первый раз слышал, чтоб немые так орали! — и на двор убежала. А этот всё вокруг крушит: сёдзи[14] — в клочья, горшки с цветами — вдребезги! Чайник с очага сбил — кипяток во все стороны… Как такое стерпеть? Мы на разбойника и навалились: испортил людям ужин, так отвечай!

— Одёжа-то у меня верёвой подпояшена, мигом жлодея шкрутили! Куды ж ему шупротив двух мужиков?

Мужики из них, прямо скажем, так себе. Просто не ожидал я от них подвоха. Видать, зря спасал дураков: сам теперь попал, как кур в ощип…

— А тут и Ваша милость с людьми подоспели. Слышим, голоса неподалёку, лошади фыркают — не иначе, самураи. Власть, стало быть[15]. Выглянул я из харчевни, смотрю — внизу вдоль тропы факелы. Ну, мы злоумышленника под руки, и навстречу. А что далее было, то Вашей милости известно…

К моему удивлению, словоохотливый Беззубый не стал ничего добавлять. Вместо этого он, по-прежнему стоя на коленях, рухнул лицом вниз и вытянул вперёд руки. Рябой мгновенно последовал примеру товарища. Его Милость небрежным жестом подозвал одного из воинов. Тот выслушал указания, сделал знак ещё двоим, и вся троица затрусила вверх по тропе, прижимая к бёдрам ножны с длинными саблями[16]… Глядя поверх распростёртых тел, Его Милость, наконец, заговорил:

— Я, князь Янагисава Ёсиясу[17], исконный слуга дома Токугава[18] и правитель земли Кофу[19], выслушал вашу жалобу. Злоумышленник, нарушивший покой мирных жителей, разоривший дом названных женщин, доставивший вам столько хлопот, будет наказан соразмерно его проступкам. Однако одних ваших слов недостаточно для вынесения приговора. Я послал людей к харчевне, о которой шла речь: они проверят, что там произошло. А тем временем я хочу услышать, что может сказать в своё оправдание тот, кого вы обвиняете. Развяжите мальчишку!

Вот и моя очередь подошла. Человек, что стоял за спиной, резким рывком приподнял меня, правда, лишь для того, чтобы тут же поставить на колени рядом с распростёртыми на земле гонцами. За спиной раздался треск вспарываемой верёвки, затем — шуршание клинка, убираемого в ножны. Я осмотрелся: в тусклом свете факелов можно было различить очертания остальных воинов. Стоя поодаль, они широким кольцом окружали поляну и, хотя их лица скрывала темнота, я всей кожей ощущал направленные на меня взгляды…

— Назови своё имя и говори!

Ни малейшей охоты гневить князя у меня не было. Как ни крути, моя дальнейшая судьба целиком зависела от этого человека. С другой стороны, кто знает, как оно повернётся, расскажи я ему всю правду? Придётся недоговаривать. Впрочем, история о том, что мне довелось пережить всего лишь час назад, была полностью правдива.

— Ваша милость! Меня зовут Сабуро, я из рода Такэути. Как и дяденьки, что вам отвечали, я шёл по вот этой самой тропе. Дело уже к вечеру было, так что стал я думать, где бы поудобнее костерок развести да на ночлег расположиться. Вдруг вижу, а впереди вроде как огонь горит и голоса чьи-то доносятся. Места глухие, кто знает, что за люди? Сироту ведь всякий обидеть может… Свернул я с тропинки разведать, кто там да что делает. Подполз тихонечко, смотрю — полянка. На ней деревья вповалку лежат: бурелом, не иначе. Рядом костёр горит, а у костра эти двое сидят. Глаза у них словно остекленевшие, в руках черепки какие-то. А перед ними две лисы на задних лапах пританцовывают, одна большущая, а вторая поменьше, видать, помоложе. У младшей один хвост торчит, а вот у старшей — несколько, прямо как юбка пышная до земли![20] Первая что-то из кувшинчика людям в черепки наливает и меньшей шепчет: «Тот, что рябой — вроде помоложе будет. А тебе и беззубый сгодится, небось за зиму-то оголодала?» А дяденьки только скалятся: рты разинули и глаза у них, как неживые. Понял я, что без колдовства тут не обошлось! Сейчас опоят их лисы зельем своим да и начнут глодать заживо. Посошок у меня с собой был, крепкий, ясеневый. Вот им-то я лис и прогнал. Только дяденькам всё не так виделось: чары лисьи им глаза застили. Ну а об остальном Вы уже знаете…

Князь некоторое время молчал, обдумывая услышанное. Потом окинул быстрым взглядом спины гонцов, покосился на писаря и вновь посмотрел на меня:

— Если я правильно тебя понял, Сабуро, ты слышал, как эти… лисы разговаривали между собой? Возможно ли такое?

Убеждать Его Милость в том, что лисицы говорили по-человечьи, я не осмелился. Списал всё на собственный страх:

— Испугался я, господин! Видать, померещилось мне. Где ж это видано, чтобы люди звериную речь понимали? Такое только в сказках и бывает! Но вот всё остальное — истинная правда, хотите верьте, хотите нет!

Князь внимательно посмотрел мне в глаза, кивнул и обратился к гонцам, по-прежнему распростёртым на траве:

— Встаньте, вы, двое! Если есть, что добавить, говорите!

Беззубый с Рябым мгновенно поднялись с земли, ловко усевшись на своих, наверное, вконец онемевших коленях. Беззубый раскрыл было рот, но в это время с тропы донеслись звуки бегущих людей.

Вскоре на поляне появились те, кого отправили проверить место происшествия. Двое заняли свои места в оцеплении, а старший споро приблизился к князю, припал на одно колено и начал вполголоса что-то быстро говорить. В руке он держал помятый ржавый котелок с торчащими наружу осколками посуды. Выслушав донесение, Его Милость изрёк:

— Вам двоим надлежит вернуться в столицу. Уже светает, так что к вечеру успеете. Мальчик же поедет со мной. Наказывать его не за что: вас действительно околдовали оборотни-кицунэ[21]. Мои люди не обнаружили на тропе никакой харчевни, только костровище у поваленных деревьев. Разбитые черепки. Вот этот котелок. И клочья опалённой лисьей шерсти, залитые водой. Всё, как поведал Сабуро. О том, что здесь произошло, помалкивайте. Подобные происшествия редко, но случаются. Думаю, вы слышали не одну похожую историю.. Мальчику же вы должны быть благодарны: он спас вас от страшной участи. Не иначе, сам Дзидзо-босацу[22] оберегал его!

С этими словами князь поднялся со своей скамейки, похлопал себя по бёдрам и добавил:

— А чтобы шагать в столицу было веселее, жалую вам ещё по монете. Доберётесь — выпейте за вашего спасителя и не забудьте хорошенько закусить.

Лица гонцов просияли — это было заметно даже в предрассветных сумерках. Оба снова бухнулись в ноги Его Милости. Собравший свои принадлежности писарь, он же, видимо, и княжеский казначей, извлёк из дорожного мешка увесистый кошель, выудил из него две продолговатые серебряные монеты и бросил их перед лежащими на земле.

— Благодарштвуем, Ваша милошть! Да восславится во всех землях Ваша щедрость! — глухо донеслось снизу.

Гонцы проворно подобрали монеты, однако разгибать спины не торопились. Я по-прежнему стоял на постепенно немеющих коленях. Неожиданно князь шагнул в мою сторону:

— Вставай, Сабуро! Нам предстоит короткая поездка и долгая беседа. Ты умеешь сидеть в седле?

На поляну вывели белого коня. Лошадей до этого я видел лишь нарисованных — в одной из отцовских книг. Знаю, что в других землях люди на них ездят, запрягая в повозки или верхом. В седле или без оного. В той книге был изображён всадник в кольчуге, со щитом и длинным копьём за спиной. Сгорбившись от усталости, он куда-то ехал на своём коне. Представить себя на его месте я не смог:

— Не обучен, Ваша милость!

— Ничего, поедешь со мной. Лишнего коня всё равно нет. — Князь подошёл вплотную и смерил меня взглядом. — К часу Лошади[23] будем в замке, поспеем как раз к обеду. Надеюсь, ты выдержишь этот путь без завтрака?

Признаться бодрому старику в том, что не ел со вчерашнего дня, я не осмелился и вместо ответа уверенно кивнул. По-видимому, это произвело на Его Милость хорошее впечатление. Добродушно усмехнувшись, он подхватил меня подмышки и усадил прямо на шею коня, что подвёл расторопный писарь-казначей. Я не успел и глазом моргнуть, как князь оказался сзади. Неожиданно сильные руки легко приподняли меня, и через мгновение я ощутил под собой непривычно жёсткую кожу седла. Свита словно только этого и ждала. Быстро выстроившись по-походному, отряд двинулся вверх по тропе. А счастливые гонцы так и остались сидеть на поляне, уткнувшись носами в землю…

***

Примечания:

[1] То есть 10 марта 1705 года. «Процветающая Вечность» — девиз правления японских императоров с марта 1704 по апрель 1711 года (Эра Хоэ́й).

[2] Ка́и — историческая провинция Японии. Соответствует границам современной префектуры Ямана́си.

[3] Хикя́ку (яп. «быстроногие») — предтечи почтальонов в средневековой Японии, гонцы, доставлявшие письма и небольшие посылки.

[4] Э́до — столица Японии (в 1868 году был переименован в Токио). Крупнейший город страны, население которого к 1700 году достигло 1000000 человек.

[5] Пожар Мито́-сама́, случившийся 25 декабря 1704 года, уничтожил 275 самурайских усадеб, 75 храмов и около 20000 городских домов. Точное количество жертв неизвестно.

[6] Гонцам заплатили серебром. Серебряные монеты того периода, в отличие от золотых и медных, представляли собой разнокалиберные слитки без номинала и оценивались по весу. 8 моммэ́ (30 граммов) серебра — примерный эквивалент 600 наиболее ходовых медных монет «мон».

[7] Аматэра́су Ока́ми — богиня Солнца, главное божество японского синтоистского пантеона.

[8] Химава́ри — подсолнух (яп.). Растение впервые попало в Японию из Китая (куда пришло из России) на рубеже XVII — XVIII веков и выращивалось в качестве дорогого декоративного цветка.

[9] О́цуки — одна из станций на тракте Ко́сю-Кайдо́, соединявшем город Эдо с провинцией Каи.

[10] Саруха́си, или Ка́и Саруха́си («Обезьяний мост в Каи») — знаменитый исторический мост. Пересекает реку Ка́цура на высоте 31 метр.

[11] Инумэ́ — одна из станций на тракте Ко́сю-Кайдо́.

[12] Сакэ́ — один из традиционных японских алкогольных напитков.

[13] Суса́но-о́ — бог ветра, брат богини Аматэра́су. Поссорившись с сестрой, разорвал на части её любимого жеребца.

[14] Сё́дзи — в традиционной японской архитектуре дверь, окно или разделяющая внутреннее пространство перегородка из полупрозрачной бумаги, крепящейся к деревянной раме.

[15] Самураи (яп. «служилые люди») — военно-феодальное сословие Японии.Начиная с конца XII века и до 1868 года этой страной правили сё́гуны — диктаторы из сословия самураев, в то время как власть японских императоров была чисто номинальной.

[16] Спор о том, является ли японская ката́на мечом или же саблей, похоже, не имеет конца. Автор считает, что это меч. Тем не менее, обычный человек, впервые увидевший подобное оружие, скорее всего назовёт его саблей.

[17] Янагиса́ва Ёсия́су (1658—1714) — самурай, даймё́, государственный деятель эпохи Эдо. Многолетний фаворит и сподвижник сёгуна Токуга́ва Цунаё́си. Занимал высшие должности в правительстве Японии: ро́дзю (член совета старейшин) в 1694—1709 и тайро́ (аналог премьер-министра) в 1706—1709 годах.

[18] Правящий самурайский клан эпохи Эдо (1603 — 1868 годы).

[19] Ко́фу — феодальное княжество (хан) и одноимённый город в провинции Ка́и (ныне префектура Ямана́си).

[20] В японском фольклоре лисы обладают магическими способностями и могут принимать облик человека. Считается, что чем старше и сильнее лиса-оборотень, тем больше у неё хвостов.

[21] Кицунэ́ — лиса, лисица (яп.)

[22] Дзидзо́-боса́цу — бодхисатва Дзидзо (на санскрите Кшитига́рбха). Один из четырёх наиболее почитаемых в Японии бодхисатв. В дальневосточном буддизме опекает путников во время странствий, особо защищая детей.

[23] Час Лошади — с 11:00 до 13:00. В восточном календаре сутки делятся на двенадцать частей, каждая из которых обозначается определенным животным.

Глава 2. В шаге от пропасти

15-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. На той же горной тропе.

Вскоре наш отряд подошёл к месту, где располагалась лисья «харчевня». Его Милость что-то бормотал себе под нос, через раз поминая «Дзидзо-босацу»[1], и, по всей видимости, пребывал в прекрасном настроении. Улучив момент, я собрался с духом:

— Господин, разрешите ненадолго отлучиться?

Благодушное выражение мигом улетучилось с лица князя. С подозрением глядя на меня сверху вниз, он спросил, словно ожидая подвоха:

— Что случилось, Сабуро? Приспичило в кусты прогуляться?

Именно что приспичило, и именно в кусты. Но по иной причине: вон под теми кустами багульника я оставил котомку. Там же должен ждать и мой товарищ. Впрочем, знакомить его с князем я вовсе не собирался…

— Котомку я тут припрятал со своими пожитками, прежде чем на лис наброситься. Оставить никак нельзя: в ней вся память о родителях моих. Разрешите, Ваша милость?

— Давай оставим почести на потом: величай меня Янагисава-сама[2], чай не при дворе… Что до котомки, то сыновний долг превыше всего. Тем более в твоём возрасте. Иди, только недолго! Годзаэмон, подсоби отроку!

Вот, значит, как зовут нашего писаря-казначея! Годзаэмон бережно снял меня с коня и ласково, но крепко взял за руку. Думают, сбегу? Правильно думают: мне ведь нужно совсем в другую сторону. Но и в гости к князю попасть не каждому удача выпадает… Поэтому решено: едем в замок, а там видно будет. Только сперва свои пожитки заберём!

Котомка лежала там, где я её оставил. Нетронутая: узел мой, отец научил — вряд ли кто в этих краях так завязать сумеет! А вот товарища и след простыл… Ничего, не потеряется! Он тут почти как дома. Думаю, будет за нами следовать, на безопасном расстоянии. А как посторонних рядом не будет, сразу и объявится. Уж что-что, а прятаться он умелец, каких поискать…

Выудив из куста котомку, я уже было закинул её на плечо, но в следующий миг она оказалась в распоряжении Годзаэмона. Бдительные люди у князя, ничего не скажешь! Однако писарь-казначей ничего проверять не стал, лишь повёл меня назад, свободной рукой сжимая котомку. Его Милость тем временем спешился и внимательно рассматривал какой-то куст, усеянный пышными белыми цветами.

— Эй, Сабуро! Это что, всё твоё имущество? Правильно, путешествовать нужно налегке. Как писал поэт, «Ветер в небе да луна в ручье — всё, что возьму в дорогу. Север ли, юг ли — я всюду как дома!»[3] Толщину твоей котомки он бы точно одобрил!

Годзаэмон подвёл меня к князю. Тот едва заметно качнул головой, и котомка вновь оказалась в моих руках. Странно, ведь писарь-казначей наверняка её ощупал, пока нёс. И дедов кинжал не заметить не мог… Значит, Его Милость решили показать, что доверяют мне?

***

Вскоре мы снова тронулись в путь. Тропа поднималась всё выше, уже совсем рассвело, и отряд ускорил движение. Никогда раньше я не видел, чтобы люди так быстро ходили! Впрочем, необычным в этих краях для меня было многое. Слишком многое…

— Послушай, Сабуро! Ехать нам ещё долго. — раздался негромкий голос за моей спиной. — Расскажи о себе. Откуда ты родом?

К таким вопросам я подготовился заранее, прекрасно понимая, что их будет много. И далеко не на все у меня найдутся убедительные ответы. Впрочем, разговор, а по сути, допрос, уже начался. Вежливость требовала беседу поддержать…

— Из Осаки[4], господин! Правда, давно не бывал в родных краях.

— То-то я смотрю: в твоей речи осакские словечки проскальзывают! Сколько же тебе лет, Сабуро?

— Двенадцать, Ваша… Янагисава-сама! Предки были самураями, самому Тоётоми[5] служили. Когда тот умер, прадед занялся морской торговлей. Получил красную печать[6], ходил и в Тямпу, и в Аютайю[7], и в Манилу[8], разбогател. Дело своё и три корабля передал деду. Ну а когда красные печати отменили, мы стали возить товары из Осаки в Эдо. Правда, сейчас лишь один корабль остался, у старших братьев. А родители мои уже два года, как умерли…

— Красные печати… Аютайя… Был такой Ямада Нагамаса[9], самурай, из тех, что войну проиграли. Бежал за моря, в Аютайе важным человеком стал. Я это к чему вспомнил? Нагамаса потом вернулся, три года красную печать выпрашивал, все пороги в Эдо обил, да так и уплыл ни с чем… А твой прадед печать получил. Значит, свой человек был, проверенный. Это хорошо… А что же братья твои тебя оставили?

— Разные матери у нас были. Старший брат сам мне в отцы годится. После смерти родителей он главой рода стал. Средний брат с ним во всём соглашается. Вот и отдали они меня дальним родственникам из Эдо. На усыновление, как положено. Да только недолго моя столичная жизнь продолжалась: на Новый год в пожаре и дом сгорел, и родители новые вместе с ним. Меня служанка спасла, из всей семьи только мы двое и уцелели. Она в свою деревню вернулась, а я помыкался, да и решил обратно в Осаку податься. Глядишь, сжалятся братья…

— Думаю, не рады они тебе будут, Сабуро. Ну да ладно, об этом мы ещё поговорим. Ты мне лучше вот что скажи: отчего у тебя глаза цвета неба? Сколько живу, такие только у голландцев видел. А ты на них совсем непохож: и на вид японец, и говоришь, как японец. Но вот глаза твои…

…Князь осёкся на полуслове и замолчал. Я не стал пока отвечать: сказать, что цвет глаз достался мне от отца, значило похоронить всё, что я так тщательно придумывал. Пытаясь примерить на себя родословную деда, я упустил из виду своё главное отличие от местных: синие глаза! Голландцы… Пронырливый народ! Дед рассказывал, что из всех чужеземцев только они имеют право торговать с Японией. Однако в поведанной Его Милости истории моей жизни не было места никаким голландцам. Оставалось только пожимать плечами, да самому удивляться: дескать, родители покойные, наверное, знали, отчего у меня глаза такие, но разве их теперь спросишь? И вообще, мало ли чудес на свете? Лисы-оборотни, небось, поудивительнее цветных глаз будут?

Князь по-прежнему молчал, а вокруг кое-что изменилось. Смолкли голоса людей: отряд шёл в полной тишине, даже стука копыт не слышно. По траве, что ли, идём? Я опустил голову — и обомлел: всю землю вокруг покрывал густой туман! Он поднимался так высоко, что пешая свита шла по грудь в этой белесой мгле. Серые тучи затянули едва успевшее взойти солнце. Наверное, в здешних горах такие туманы обычное дело? Спросил у Его Милости, но ответа почему-то не получил…

Повернув голову и скосив изо всех сил глаза, я посмотрел на князя и похолодел. Знакомый остекленевший взгляд! Точно так же, уставившись перед собой и разинув рты, сидели перед тем костром Рябой с Беззубым! Опять проклятый морок? Я заёрзал в седле и попытался как бы невзначай толкнуть князя локтём. Раз, другой, третий — уже не думая о приличиях! Но он явно ничего не чувствовал, просто сидел за моей спиной, как истукан… Что же делать?

— Князю дурно! — крикнул я, обращаясь к писарю-казначею, но тот даже не оглянулся.

— Эй, кто-нибудь, помогите! — заголосил я что было мочи. Ответом была лишь вязкая тишина, в которой непостижимым образом глохли шаги доброго десятка воинов впереди…

Погоди-ка, какой десяток? В княжеской свите всего-то дюжина. И нарушить походный порядок никто без приказа не осмелится. От поляны шли так: четверо впереди, у каждого по паре сабель, затем мы с Его Милостью на коне, рядом Годзаэмон, а восьмёрка с ружьями замыкала строй. У каждого, кто впереди, за спиной древко с длинным белым стягом приторочено. На всех стягах — одинаковый узор: четыре косые шашки с красными цветочками… Вроде как знаки княжеские. А на древках — чтобы издалека видно было…

Прямо перед собой я вижу восемь человек, но лишь у половины есть стяги. У первой четвёрки за спинами пусто. Откуда взялись эти люди? Белая вата, в которую превратился туман, почти целиком укрыла отряд. Видны только смутные очертания людей, а над ними в два ряда вереницей плывут одинаковые соломенные шляпы. Одинаковые, да не совсем…

Я не столько заметил, сколько почувствовал разницу. И, присмотревшись, понял, в чём она заключалась. У воинов со стягами шляпы давно потускнели. А солома на головах тех, кто шёл впереди, была чуть светлее и выглядела какой-то взъерошенной. Показалось даже, что она еле заметно лоснится, как... Как что?

"Как шерсть лесных зверей, — подсказала память. — Когда они жир начинают нагуливать!"

Это — лисы! Мы безвольно и безмолвно бредём за ними, словно плывём в белёсом облаке морока. Ни тропы, ничего вокруг не видно из-за тумана. Куда они нас ведут? Что делать? Кричи не кричи, никто не услышит. Слезать с коня нельзя: туман скроет меня с головой… Пистоль! Две изогнутые рукояти, торчащие из кожаного чехла, бросились в глаза, едва я только оказался в этом седле. Вот они, прямо у моего колена! Богато разукрашены золотом-серебром, но князь наверняка из них стреляет, иначе оставил бы дома…

Тяжёлая… Двумя руками я вытянул одну из пистолей, положил на котомку перед собой. Лишь бы не уронить!

Пули нашлись в кармашке, приделанном прямо к чехлу. Там же покоилась и резная пороховница. Маленький шомпол призывно глядит из-под ствола. Однако ничего из этого не понадобилось. Пистоль оказалась заряжена: на полке виднелись следы свежего пороха. Я с усилием взвёл тугой курок и нажал на спуск[10].

Осечка! Наверное, порох отсырел. Немудрено, в таком-то тумане! Дрожащими от волнения руками я сунул бесполезное оружие обратно. Вытащил вторую пистоль. Снова взвёл курок. И выстрелил куда-то вбок. Сноп искр прошёлся по гриве нашего коня. Резкий звук разорвал душную мглу, ударил в уши. Может, мне померещилось, но туман словно присел от испуга. Раздались людские голоса. Гляди-ка: впереди опять только четверо, все со стягами! Озираются по сторонам, замедлили шаг. А лисы как сквозь землю провалились!

— Сабуро, так на чём мы остановились? Извини, я, кажется, задремал! — раздалось у меня над ухом.

* * *

Взгляд Его Милости упал на пистоль, по-прежнему лежавшую передо мной на луке седла, и от сонливости на лице князя не осталось и следа. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но продолжить не успел: воины впереди вдруг остановились, и шедший рядом Годзаэмон подхватил нашего коня под уздцы:

— Господин! Похоже, мы сбились с пути. Не могу понять, как это случилось! Только что шли по тропе, а сейчас и следа её не видать! Эй, кто-нибудь знает, что произошло?

Самурай из первой пары обернулся к нам и, указывая рукой куда-то перед собой, взволнованно сообщил:

— Впереди обрыв! Простите, господин, мы не заметили, как свернули с тропы!

Лица окружающих выражали полное недоумение. Князь, ожидая объяснений, вопросительно смотрел на Годзаэмона, но тот лишь молча опустил голову, низко поклонился и застыл, упёршись ладонями в собственные колени. Остальные самураи последовали его примеру. Объяснять случившееся пришлось мне. Его Милость внимательно дослушал до конца, затем слез с коня и отдал короткое распоряжение Годзаэмону. Тот бросился к замыкавшим шествие воинам и вскоре двое, передав ружья товарищам, побежали вниз по каменистому склону. Не иначе, искать тропу…

***

Мы стояли в паре шагов от обрыва. Туман уже совершенно рассеялся. Далеко внизу между камней и скал бежала извилистая горная речка. Присмотревшись, можно было разглядеть крыши и стены стоящей на её берегу большой усадьбы.

— Странно, я несколько раз охотился в этих местах, но никакого жилья в округе не видел, — задумчиво произнёс князь. — Вон там, далеко впереди, должен быть мост Сарухаси. Но до него не менее двух ри![11] Кто же здесь поселился? Сабуро, а ты тоже видишь дома внизу?

— Да, Янагисава-сама, вижу. На ближнем к нам берегу. Там ещё какие-то люди…

— Слава богам! Я уж думал, мерещится… Видишь ли, то, что с нами произошло, весьма необычно.Никогда не слышал, чтобы лисы нападали на людей — не говоря уже о даймё[12]! Время от времени чиновникам бакуфу[13] поступают сообщения о том, что кицунэ морочат голову крестьянам. Но чтобы разоблачённые оборотни — а я не сомневаюсь, что нас пытались погубить твои знакомые — позвали подмогу и напали на вооруженный самурайский отряд? Немыслимо! Это покушение на представителей власти, а значит — государственное преступление. Оставлять случившееся без внимания нельзя: это мои земли, и за то, что в них происходит, я отвечаю перед самим сёгуном[14]. Лисы определённо собирались нас погубить, но, к счастью, на одного отрока не действуют их чары! Я догадываюсь, отчего у тебя такие глаза, Сабуро. «Своей синевой подобны они священным цветам...»[15]

— Янагисава-сама, о чём вы? Я обычный человек! До прошлой ночи ни с чем таким ни разу не сталкивался… Может, лисы и меня околдовали, просто не так сильно, как ваших людей… — напоминать князю о том, что он только что выглядел не лучше собственных слуг, я поостерёгся. — Ума не приложу, как я в тех поводырях оборотней разглядел… Не иначе, по наитию! А выстрелил с перепугу: сначала вас звать пытался, да вы не откликались…

— С перепугу? Что-то ты не договариваешь, Сабуро… Ладно, об этом после. Главное, что ты не утратил самообладания. Для отрока это непросто. Но, как говорится, не войдя в пещеру, не добудешь шкуру тигра…

Позади послышались голоса. Это вернувшиеся воины о чём-то докладывали Годзаэмону. Внимательно их выслушав, он зашагал в нашу сторону:

— Господин, тропа найдена! Мы отклонились от неё почти на половину ри. Мне доложили, что там, позади, полно лисьих следов вперемешку с нашими. Сабуро прав: нас вели оборотни!

— Слава богам и буддам[16], всё обошлось! Строй отряд, Годзаэмон: возвращаемся на тропу, она должна вывести нас к реке. После всего, что случилось, людям нужно дать отдых. Остановимся в усадьбе, что стоит на берегу. Думаю, хозяева нам не откажут!

***

Примечания:

[1] Чтобы во время путешествия заручиться поддержкой свыше, следует начитать имя Бодхисатвы Дзидзо определённое количество раз (от ста восьми и более).

[2] Сама́ — вежливый именной суффикс, примерно соответствующий обращению по имени-отчеству в русском языке. Добавляется к фамилии человека и используется при общении лиц равного возраста или положения, при обращении младших к старшим, к незнакомым людям и т. д. Известный аналогичный суффикс «сан» появится лишь в конце XIX века.

[3] Вольный перевод стихотворения Мусо́ Сосэ́ки (1275—1351)

[4] О́сака — город в Японии. В описываемый период второй по величине в стране с населением около 350000 человек.

[5] Тоёто́ми Хидэё́си (1536—1598) — японский военный и политический деятель, объединитель страны в конце периода феодальных междоусобиц и с 1590 года фактический правитель Японии.

[6] Красная печать («сюи́н») — название документа, дававшего лицензию на зарубежную торговлю. Подобные разрешения скреплялись особой печатью красного цвета. Вооружённые японские торговые суда, осуществлявшие международную торговлю в Юго-Восточной Азии в 1604—1635 годах назывались «Сюи́нсэ́н» — «корабли красной печати».

[7] Тямпа (Чампа) — государство, существовавшее в VII — XVII веках на территории современного центрального и южного Вьетнама. Аютайя (Аютия) — тайское государство в XIV — XVIII веках, предтеча Сиама и Таиланда.

[8] В 1574—1898 годах город Манила был столицей генерал-капитанства Филиппины, в состав которого входили тихоокеанские колонии Испанской империи.

[9] Яма́да Нагама́са (1590–1630) — японский торговец и авантюрист.

[10] Речь идёт о колесцовом замке. В описываемое время он полностью вытеснил фитильные замки на европейском огнестрельном оружии. Однако для Японии такие замки были диковинкой: вплоть до XIX века в этой стране массово использовались ружья с давно устаревшими фитильными замками. Тем не менее, современные европейские образцы, в том числе и пистолеты, ввозились в Японию в единичных экземплярах на протяжении всего периода самоизоляции.

[11] Ри — традиционная японская мера длины. Составляет около 4 километров.

[12] Даймё́ (дословно «великие имена») — крупнейшие военные феодалы средневековой Японии.

[13] Ба́куфу (дословно «палаточный лагерь», «ставка») — органы власти феодальной Японии.

[14] Сё́гун (дословно «воевода», «полководец») — титул верховного правителя в феодальной Японии периода военных диктатур (1192—1868 годы). Сёгуна́т — государственный строй, при котором верховная власть принадлежала сёгуну.

[15] То есть цветам лотоса. Имеются в виду «тридцать два признака тела Будды», которые называют также «тридцатью двумя признаками великого человека». Один из таких признаков — синие глаза. Под великим человеком понимается тот, кто в этой жизни возвращает мир из хаоса беззакония на высшую ступень порядка.

[16] Боги и будды (яп. «ка́ми то бу́цу») — обычная в средневековой Японии формула: «боги» это «родные» синтоистские божества, а «будды» — представители буддийского пантеона (буддизм получил государственный статус лишь в VIII веке).

Глава 3. Усадьба и её обитатели

15-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Берег реки Кацура.

До усадьбы вроде бы было рукой подать, но дорога оказалась неожиданно длинной. Вернувшись на тропу, мы долго петляли между скал, постепенно спускаясь с горы и углубляясь в лес, густо покрывавший её склоны. Тропа то уходила в сторону, то опять приводила нас к реке. Иногда казалось, что мы вернулись к тому месту, где только что побывали…

Местность вокруг не отличалась разнообразием: несколько часов мы пробирались через частокол прямых, как стрела деревьев, похожих на высоченные лиственницы, и когда, наконец, вышли из леса, солнце перевалило далеко за полдень. Оно ярко освещало широкий луг, на дальнем краю которого темнела знакомая деревянная изгородь.

— Смотри, Годзаэмон, да тут гости! — почему-то удивился князь.

— Это паломники, господин. Вон и священник с ними!

Наш отряд приближался к усадьбе с севера. Вблизи она оказалась громадной: в ней запросто поместилось бы всё наше село! У распахнутых ворот сидели странники в одинаковых грязновато-серых одеждах. А слева, на самом углу забора, стоял человек в белоснежном одеянии. Отчего-то морщась, он лениво помахивал посохом, украшенным множеством белых лент. Бросилось в глаза, что угол, как таковой, отсутствовал: забор в этом месте был странным образом вогнут внутрь[1]…

— Куда же направляются эти люди? До Ступеней Просветления на Минобу[2] далековато, да и не по пути, коли сюда их занесло… — размышлял вслух Его Милость, покачиваясь в седле. — Может, в Эриндзи[3], Сингэну[4] поклониться? Уж сколько лет прошло, а местные всё его почитают… Сад там знатный, в Эриндзи: ещё Мусо[5] делал. Я вот тоже в Эдо сад построил. Попроще, конечно, ну да я и не Мусо… Или на Фудзи-сан[6] решили подняться?

— Господин, а ведь мы в этих местах уже бывали! Вы как-то охотились поблизости. — напомнил Годзаэмон. — Никакой усадьбы тут раньше не было…

— Уже больше года прошло, как на охоту выбирались! Видать, недавно отстроились… Гляди-ка, у них тут постоялый двор! Да ещё и с онсэном![7]

Онсэн это вроде как баня. Недалеко от нашего села в горах есть место с горячим источником. Вода там бурлит из-под земли и даже зимой не замерзает. Дед хаживал туда едва ли не ежедневно. Залезал чуть не с головой, подолгу нежился и всё поминал «фуро»[8] с «онсэнами». Пробовал и я вместе с ним купаться, да быстро выскакивал: как бы заживо не свариться! А деду тот кипяток был нипочём…

Между тем мы приблизились к воротам. Действительно, надпись на широкой доске, вывешенной над ними, гласила: «Еда. Офуро. Ночлег». Снизу, помельче: «Вода целебная». Годзаэмон, остановив отряд, быстрым шагом миновал ворота и скрылся в глубине усадьбы.

— Не каждый день местные своего князя видят. Мы им как снег на голову нагрянули, пускай подготовятся! — в голосе Его Милости скользнула усмешка.

Странников, рассевшихся кружком вокруг старичка с трубкой в руке, я заметил ещё издали. Тот, посмеиваясь, явно рассказывал им что-то увлекательное. Но сейчас все эти люди стояли на коленях, низко опустив головы — вылитые гонцы на давешней тропе, до самого конца так и не осмелившиеся подняться с земли… А вот старичок-рассказчик не уткнулся носом в землю, как все. Напротив, ещё вольготнее расселся! Поглядывает в нашу сторону из-под кустистых бровей. Серебряная трубочка в руке. Неужто самураев не боится? Трубочка знакомая: похожую мой товарищ курит. Ну, не то чтобы курит — пустую сосёт. Говорит, думать помогает…

Стоило мне об этом вспомнить, как наши глаза встретились. Ба, да это же он самый и есть! В такой одёжке сразу и не признаешь, да и подрос приятель заметно – с чего вдруг? Показалось, или он приложил палец к губам? Что бы это значило? Я покосился на князя. Его Милость смотрел на спины распростёртых перед ним странников и был настроен совершенно благодушно. Неучтивого старичка он, казалось, вообще не замечал:

— Эй, божьи люди! Далеко ли путь держите?

Паломники не отвечали, лишь едва заметная дрожь пробежала по спинам. Вместо них голос подал мой приятель. Глядя прямо на нас, он пролепетал неожиданно елейным голоском:

— Не близко, Ваша княжеская милость! На святую нашу гору Фудзи идём. Давно бы уже отправились, да вот товарищей ждём. Что-то долго они парятся…

Похоже, князь удовлетворился ответом, тем более что вернулся Годзаэмон. Подойдя поближе, тот доложил:

— Всё готово, господин! Владельцы — пожилая супружеская пара. Судя по всему, люди достойные. Сейчас нас накормят. Тем временем приготовят комнаты. В гостинице ещё несколько человек, но они вот-вот съедут.

Князь неторопливо слез с коня. Годзаэмон помог спешиться мне. Появившиеся словно ниоткуда слуги подхватили наши дорожные мешки. Не успел я и глазом моргнуть, как они скрылись в боковой калитке.

— Добро пожаловать, дорогие гости! — раздалось из ворот. Вот и хозяева. Крепкий ещё, но совершенно лысый старик с худенькой и весьма бодрой на вид старушкой. Она, в отличие от мужа, обладала прекрасными густыми волосами, едва тронутыми сединой. Несколько раз низко поклонившись, они повели нас в глубину усадьбы. Хозяин на ходу расхваливал своё заведение:

— Чувствуйте себя как дома, Ваша милость! Лучшие комнаты в вашем распоряжении. Отдохните с дороги! Повара уже готовят обед. Овощи прямо с грядки! Тофу[9] делаем сами, его у нас даже из города заказывают! Если желаете скоромного, есть рыба речная. Птицу не держим, уж не обессудьте… Комнаты чистые, насекомых нет, одеяла новёхонькие. Это коли заночевать решите…

Старик шёл первым, за ним шагал князь, затем мы с Годзаэмоном. Остальную свиту хозяйка увела в сторону приземистого дома, стоящего отдельно от остальных строений.

— А может быть, перед трапезой онсэн посетить изволите? Вода наша на всю округу славится!

Услышав эти слова, князь оживился:

— А что, велик ли ваш онсэн? Пожалуй, и вправду стоит искупаться. Говорят, чистое тело и пищу лучше принимает!

— Онсэн приличный, а Вашей милости и отдельное офуро предоставим!

— Отлично! Считайте, уговорили. Люди же мои и общим залом не побрезгуют. Не так ли, Годзаэмон?

— Воистину так, господин! В дороге каждый вспотел и запылился.. Сейчас и пруду с лягушками обрадуешься. А тут настоящий онсэн!

Тем временем мы вошли в большой дом, видимо, здесь под одной крышей находились и гостиница, и баня. Радушно улыбающийся хозяин провёл нас ко входу в онсэн, о чём гласила надпись на двойной занавеске, и ещё раз низко поклонился:

— Пожалуйте сюда!

***

Его Милость провели в отдельное помещение, а мы остались в предбаннике. Годзаэмон принялся раздеваться. Я, впервые оказавшись в подобном месте, решил просто повторять всё, что делал писарь-казначей.

Скинув одежду, мы сложили её в свободные ящички — они почти целиком занимали боковую стену. Каждый закрывался на маленький ключ, к которому была привязана верёвочная петля. Годзаэмон ловко нацепил эту петлю на левую руку. Я сделал то же самое. В углу стояли две большие корзины, полные чистых полотенец. В левой — большие, в правой — маленькие. Годзаэмон выудил маленькое и, прикрывая стыд, прошествовал в следующее помещение. Я последовал его примеру.

Половина места здесь была отведена под большую купель, обложенную плоскими камнями. Над купелью клубился пар, в котором можно было разглядеть чьи-то головы, торчащие из воды… На другой половине возвышалась большая бочка с горячей водой, а рядом громоздилась стопа круглых посудин с ушками. Каждая на вид в треть ведра. Похожи на деревянные шайки из той бани, куда меня с малых лет водил отец. Вот только ни дровяной печки с камнями, ни полока не было и в помине. «Полок — он перины мягче», — вспомнилась отцовская присказка.

Годзаэмон взял шайку, зачерпнул воды из бочки и, стараясь не расплескать, двинулся в противоположный угол, где стояло несколько низеньких лавочек. Рядом на стене висел плетёный кузовок, наполненный маленькими холщовыми мешочками. Усевшись на лавочку и поставив шайку между ног, Годзаэмон взял один мешочек, намочил в воде и начал растирать им своё тело. Я повторил всё в точности. Оказалось, что содержимое мешочка мылится, а холст достаточно плотный, чтобы стирать с кожи грязь. Любопытно, что там внутри: у нас пользовались поташным мылом из золы и жира[10]…

Хорошенько намылившись и несколько раз ополоснувшись водой из шайки, Годзаэмон двинулся к купели. Я последовал за ним. Люди, сидевшие в воде, недовольно сморщив лица, уступили нам место и, наполовину обернув чресла полотенцами, с очевидной неохотой двинулись к выходу. Совсем тощие, они выглядели подростками даже по сравнению с низкорослыми воинами князя. «Тяжело тут простым людям живётся», — подумал я, глядя им вслед. Отчего же у них зады такие красные? Неужто вода столь горяча? Я замер на самом краю купели. В этот миг один из уходящих на мгновение обернулся. Лицо его было по-прежнему смешно сморщено. Кого-то он мне напоминал... Не желая смущать человека, я опустил глаза и вздрогнул: к ноге уходящего был крепко прижат тонкий хвост!

Вспомнил! В книге, что осталась дома, был нарисован в числе прочих хвостатый заморский зверь со сморщенной мордой. Дед назвал его «сару»[11], подпись под картинкой гласила, что это «Macaca», а отец, любивший полистать «немецку книжицу», заявил, что это — обезьян Мартын и он его собственными глазами видел на ярмарке в родных краях…

Это что же — очередные местные чудеса? Не иначе, морок, такой же, как у лис-кицунэ! Получается что и странники у ворот, и священник, и эти постояльцы — сородичи обезьяна Мартына? Вот почему мой приятель отвечал князю вместо них! Но зачем он просил меня молчать? Тут какая-то тайна…

— Сабуро! Ну что ты там застыл? Залезай, вода и впрямь целебная! Третьего дня руку порезал: ранка неглубокая, да никак не заживала. А сейчас смотрю — только след остался!

Голос, гулким эхом отразившийся от стен, вывел меня из оцепенения. Нехотя улыбнувшись, я сел на край купели и опустил в воду ноги. Ох и горячо! Если б не моя привычка, Годзаэмон точно заподозрил бы неладное. Эх, дед-дед, как же мне тебя не хватает!

— Да ты не стесняйся, целиком залезай! Небось, забыл уже, что это такое? Слышал, в ваших краях, в Харима[12], есть онсэн, что полюбился самому Хидэёси. Говорят, он туда чуть не каждую неделю ездил[13]… В Харима я не бывал, но, думаю, здесь точно не хуже! Слушай, ты долго ноги парить собираешься? Давай сюда!

Пришлось подчиниться. Понемногу тело привыкло к воде, и я, наконец, смог расслабиться. Лицо Годзаэмона прямо-таки лучилось блаженством. Погрузившись в воду едва не по уши, он продолжил:

— Надо же, как ты князю приглянулся! Вообще-то в наших краях осакских не жалуют… Только и думаете, чем бы брюхо набить! Будду лишь на словах чтите. Жадные и хитрые, одно слово — торговцы![14] А вот ты вроде не такой. Или жизнь научила? Родителей своих благодари, хоть и сирота! Что, обиделся? Не стоит: говорю же, другой ты. Есть в тебе ещё наш дух, самурайский…

То, что родной город деда — главный по торговым делам, я знал. Знал и о том, что в Эдо не только Осаку недолюбливают. Здешние самураи хоть и правят страной, на свои же западные земли глядят с подозрением. Поразмыслив, я всё же решил заступиться за дедовых земляков:

— Не все у нас жадные, господин. И не все обжоры. Просто город богатый, деньги у народа водятся. Вот и завидуют нам. А то, что хитрые — чистая правда. Без этого какая торговля?

— Смотри-ка, совсем юнец, а со старшими спорить не боишься! И мнение своё имеешь не по годам. Вот это в тебе господину и понравилось. Ну и то, что лисам ты не по зубам оказался, само собой…

***

Вдоволь напарившись и переодевшись в чистые одежды, заботливо предложенные хозяином, пока наше походное стирали и сушили, мы отправились на поиски князя: тот покинул онсэн раньше нас. Долго плутали длинными проходами, миновали пару маленьких садиков. В одном красовалась кривая разлапистая сосна, охватившая своими корнями причудливый валун на берегу крошечного озерца. В другом не было ничего, кроме белого песка и трёх больших камней посередине… В конце концов, шедшая навстречу служанка, похоже, немая, знаками подсказала нам, где искать Его Милость.

…Неприметная комнатка, пол целиком выложен татами[15]. Это такие широкие доски, сплошь оплетённые прочной травой[16]. Похожая до сих пор хранится в дедовом доме… Низкий потолок, в середине пола — маленький очаг, на котором греется чайник черного чугуна. Три стены голые, а в четвёртой устроено углубление с деревянной полкой внизу. На полке — узкий кувшинчик с парой сухих веток. Чуть выше висит картина — нахохлившаяся ворона на голой ветке…

Янагисава-сама сидел, скрестив ноги, прямо на полу, спиной к картине, а старушка-хозяйка — сбоку, на коленях, вполоборота к князю. Видимо, она готовилась заваривать чай, тщательно протирая чистым платком необычные предметы, стоявшие перед ней. Заметив нас, Его Милость оживился:

— А, Годзаэмон, наконец-то! Садись, выпьем чаю. По простому, жиденького[17]. Хозяюшка — мастерица, прямо как из Урасэнкэ![18] И ты, Сабуро, не стесняйся. Тут места как раз на троих.

Ох, как бы мне лицом в грязь не ударить! Дед не раз пытался объяснить мне, что такое Са-до, Путь Чая. Да только я так ничего толком и не понял. Отец говорит, что чай пьёт, потому как тот душу греет. Тут всё ясно. А у японцев это вроде как целый обряд. Придется, как в бане, за Годзаэмоном повторять…

— Чай после онсэна мысли в порядок приводит. Смотрю, понравилось вам париться: долго не возвращались. Годзаэмон, представь, мне подали настоящее мыло-сябон[19]! Судя по печати, ещё португальское: ему лет сто, не меньше. Спросил, откуда здесь такое — слуга лишь руками развёл, бестолковый…

Глядя на отточенные движения рук «хозяюшки-мастерицы», я думал о том, что никогда не пойму премудрости Пути Чая. А посмотреть было на что. Без единого лишнего движения хозяйка извлекла из золочёного короба глубокую глиняную чашу, изящно протёрла её тонким платком, осмотрела, поставила перед собой. Затем заварила в ней зелёный порошок, зачерпнув немного из чёрного лакового яйца кончиком крошечной лопатки. Размеренными, без малейшей суеты движениями вспенила напиток деревянным венчиком и с поклоном поставила перед князем. Вскоре чашка с чаем возникла перед Годзаэмоном, а затем точно такая же появилась и передо мной. Все эти действия показались мне одним-единственным долгим и вместе с тем удивительно плавным движением рук хозяйки. Рук, совсем не похожих на старческие!

Как я ни старался, но повторить в точности всё, как делали старшие, не смог. И князь, и Годзаэмон, принимая свои чашки, держались свободно, но в то же время подчёркнуто уважительно. Сидели ровно, как на важном совете. Привычными движениями они с достоинством умещали чашки в своих ладонях, сосредоточенно смотрели на их неровные стенки, одобрительно кивали, не спеша, тремя равными глотками выпивали содержимое, а затем с поклоном ставили опустевшие чашки на пол, перед этим как-то ловко их развернув. Происходило всё это в полной тишине. Обычно словоохотливый, князь был полностью погружён в себя. То ли думу какую думал, то ли просто прислушивался к ощущениям в животе. Годзаэмон вёл себя точно так же.

Когда подошла моя очередь, я вроде бы сделал всё то же самое. Никто не проронил ни слова, однако взгляд князя почти неуловимо изменился. Всего на мгновение, но было ясно, что я в чём-то оплошал…

Сидя по-прежнему строго, мужчины дождались, пока хозяйка убрала чайные принадлежности обратно в короб. Лишь теперь Его Милость расслабился, уселся посвободнее и завёл с женщиной неспешный разговор:

— Благодарим за прекрасный чай, хозяюшка. Отэмаэ[20] было превосходным! Позвольте полюбопытствовать, что за мастер делал эти чашки?

— Вы мне льстите, сударь! Чай, разумеется, самый лучший. Но моё мастерство — лишь бледная тень того, что я умела раньше. А чашки эти… Останавливался у нас недавно один художник, Корин из семейства Огата[21], что в Мияко[22]. Поиздержался в пути, а сам-то человек хороший, достойный. Вот мы ему немного денег и одолжили. Он, как в столице устроился, долг вернул. И чашки эти в подарок прислал, написал, что брата его работа. Брата Кэндзаном[23] зовут, он у самого Нинсэя учился! Сразу видно, мастер. Вот такая история, господин!

— Ученик Нономуры Нинсэя[24]? Несколько лет назад мне посчастливилось стать обладателем чудесной вазы работы Нинсэя… Поверьте, этот Огата Кэндзан скоро превзойдет своего учителя! — с этими словами князь собрался было встать, но о чём-то вспомнил и вновь обратился к хозяйке:

— Простите, но с того самого мгновения, как я вошёл сюда, меня снедает любопытство… Картина, что висит здесь в токонома[25], ведь совсем не весенняя. Чем же она так для вас дорога, что вы не сменили её на более подходящую?

— О, Ваша милость! Это отдельная история. Но пусть лучше вам расскажет её мой муж. Тем более что обед уже должен быть готов, а вы, должно быть, проголодались в дороге…

— Пожалуй, вы правы. Если история этой картины действительно заслуживает того, чтобы на нее потратил своё время ваш супруг, я с удовольствием выслушаю её за обедом!

***

Княжескую свиту, похоже, давно накормили. Потому что обедали мы вчетвером с хозяином усадьбы. Я не ел со вчерашнего вечера и готов был сожрать что угодно. Главное, чтобы этого было побольше! Но, глядя на то, как неторопливо вкушают здешние яства старшие, приходилось себя сдерживать. Яств было много, но, во-первых, совсем крошечных, на один зубок. А во-вторых, я так и не понял, что именно ел. Вот на каждый мой зубок неизвестно что и попало…

Началось всё с того, что нас провели в большую трапезную, где стоял резной стол высотой едва мне по колено. А вокруг него лежали… подушки. Прямо на эти подушки нас и усадили. Служанки поставили перед каждым по лаковому подносу с доброй дюжиной маленьких плошек, наполненных всякой всячиной. Кроме мелко натёртой редьки да небольшой печёной рыбки неизвестной породы всё для меня было в диковинку…

Ели палочками, вроде бы серебряными. Покойный дед пользовался деревянными. Сам их и вырезал. Благодаря ему, палочками я ловко орудую с раннего детства!

Внесли ещё один поднос с изящными невысокими сосудами и чарочками, каждая чуть больше напёрстка. Похоже, пресловутое сакэ: в дедовом свитке о вреде пьянства[27] оно выглядело именно так… Одобрительное кряхтение князя, первым попробовавшего прозрачный напиток, ловко разлитый служанкой по чаркам, подтвердило мои мысли…

Годзаэмон с хозяином присоединились к Его Милости и щёки всех троих быстро покраснели. Я вежливо отказался, хотя мне очень хотелось проверить, каково это самое сакэ на вкус.

— Правильно, Сабуро! Рано тебе ещё. Да и нам больше достанется! Верно, Годзаэмон? — похоже, к князю вернулось его красноречие.

Выпив ещё и слегка закусив, Его Милость обратился к хозяину:

— А скажите, милейший, что за картина такая у вас в тясицу[28] висит? Увидел её и сразу стихи нашего Басё[29] на ум пришли: «На голой ветке, одиноко…»

— Ворон сидит. Осенний вечер! — закончил старик. — Это хокку[30] уважаемый Басё прямо тут и сочинил. Гостил у нас с неделю, вместе с другом. Тот едва эти стихи услышал, сразу ворону и изобразил. А уезжая, нам в подарок оставил. Морикава Кёрику[31] друга звали, так он и рисунок свой подписал. Может, слышали о таком?

— Не приходилось. А вот покойного господина Мацуо знавал, большим шутником был… Но — талант! Хоть и с причудами. Одно имечко чего стоит![32]

— Помню, сильно переживал поэт. При пожаре Тэнна[33] дом у него сгорел. И любимое дерево вместе с ним[34]. Дерева нет, а Басё есть[35]. Говорил, что недолго ему осталось: дескать, то знамение было. Но стихи писал чуть не каждый день. Ничего толком не ел: желудком был слаб. Мёрз постоянно, как ни топили. И грустил. Всё с той вороной себя сравнивал. Повеселел лишь когда мы ему саженцы подарили[36]…

— Надо же, какова история! Поистине тесен мир и неисповедимы пути Будды! — восхитился Его Милость.

— А мы в Эдо неподалёку жили, — неожиданно произнёс Годзаэмон. — когда поэт умер, мне было лет пятнадцать. Крепким здоровьем он похвастаться не мог, это правда. Да и бедствовал постоянно. На приличный дом так и не скопил: в хижине жил, как нищий…

К этому времени перед нами уже стояли блюда с обжаренными в муке грибами и овощами. Похоже на то, как отец готовил мелкую корюшку: обваливал её в муке, присыпал солью и жарил в жиру на сковороде.

— Ох и хороша же у вас тэмпура[37]! С пылу, с жару, во рту тает! — похвалил князь.

— Это вы, господин, ещё тофу нашего не пробовали. Вот он-то нежнее нежного будет. — ответствовал польщённый хозяин.

Принесли и тофу. Белые кубики украшали горячую лапшу, плавающую в глубоких мисках. Мне понравилось, хотя сравнить было не с чем: если тофу чем-то напоминал рыбьи молоки, то лапшу я пробовал впервые. И то, и другое раньше только на картинках и видел. В дедовом свитке, том, что о вреде вина и пользе чая. Пьяницы там ещё и обжорами показаны. А те, кто чай пьёт — наоборот…

Чай, кстати, тоже подали. Но совсем не такой, каким после бани поила нас хозяйка. Уже в самом конце служанки принесли большой дымящийся чайник. Каждому в округлые чашки насыпали по щепотке сухого листа и залили его кипятком, прикрыв сверху крышечкой. Запах этого чая напоминал о доме…

После того, как долгая трапеза, наконец, закончилась, князь распорядился, вставая из-за стола:

— Годзаэмон, передай людям, что мы здесь заночуем. Не хочется трястись в седле на ночь глядя, да ещё и с набитым животом. Милейший, покажите нам наши комнаты!

***

Примечания:

[1] Стоящий на северо-восточном углу усадьбы похож на синтоистского жреца. Согласно принципам фэншуй («китайской геомантии»), северо-восток является наиболее уязвимым направлением, через которое проходят потоки неблагоприятной энергии. В традиционной японской архитектуре соответствующий угол часто «прятали», загибая внутрь, и периодически приглашали жрецов провести «очищение» этого места.

[2] Имеется ввиду Куондзи, буддистский храм школы Нитирен, расположенный на горе Минобу. К храму ведёт каменная лестница из 287 ступеней. Это количество связано с особой мантрой, которую необходимо произносить паломнику, поднимающемуся к храму (в мантре 7 слов, а повторить её нужно 41 раз). Отсюда и название лестницы.

[3] Эриндзи — дзэн-буддистский храм в Каи. Семейный храм и усыпальница самурайского клана Такэда.

[4] Такэда Сингэн (1521—1573) — знаменитый полководец и даймё, правитель земли Каи.

[5] Мусо Сосэки (1275—1351) — японский поэт, каллиграф, мастер садового искусства, монах. Видный деятель дзэн-буддизма.

[6] Гора Фудзи (Фудзияма) — высочайшая вершина Японии (3776 метров), действующий вулкан. С древних времён объект поклонения и паломничества японцев.

[7] Онсэн — горячий источник (яп.)

[8] Фуро, офуро (яп.) — традиционная японская ванна в виде деревянной бочки. Человек погружается в офуро по плечи.

[9] Тофу — своего рода «соевый творог». Пищевой продукт из соевых бобов, традиционный компонент восточно-азиатской кухни.

[10] В средневековой Японии в качестве мыла широко использовали рисовую мякину, содержимое стручков дерева «сайкати» (гледичии японской) и ряд других продуктов растительного происхождения.

[11] Сару (яп.) — обезьяна

[12] Харима — историческая область Японии, соответствующая юго-западной части сегодняшней префектуры Хёго.

[13] Речь идёт о знаменитых онсэнах в местечке Арима неподалёку от города Кобэ в современной префектуре Хёго.

[14] В социальной иерархии средневековой Японии торговое сословие стояло ниже ремесленников и крестьян, не говоря уже о самураях и аристократах.

[15] Вплоть до конца XVII века напольные маты-татами оставались предметом роскоши. Их использовали лишь в домах знати, а также в богатых храмах в качестве индивидуальных сидений. Сплошь застилать деревянные полы татами начали сначала в чайных комнатах, затем в учебных залах дзэн-буддистских храмов. Широкое распространение в жилищах горожан татами получили только в XVIII — XIX веках.

[16] Сердцевина татами не имеет никаких досок внутри: по сути, это плетёный мешок, туго набитый рисовой соломой. Наружная отделка представляет собой обшитую полосами из прочной ткани оплётку из травы-игуса (Ситник развесистый). Вырастающая до полутора метров и прочная на износ, эта трава традиционно применяется в Японии для плетения внешней оболочки татами. Корзины и другие изделия плели из ситника ещё в Древнем Риме.

[17] Имеется в виду «усу-тя» («жидкий чай»), обычный напиток для неформальной чайной церемонии. Для официальных и торжественных случаев подаётся «кои-тя» («густой чай»), имеющий более высокую концентрацию и ярко выраженный горьковатый привкус.

[18] Урасэнкэ — одна из трёх школ японской чайной церемонии. Наряду с Омотэсэнкэ и Мусякодзисэнкэ является одним из «Трёх домов Сэн» (Сансэнкэ), происходящих от знаменитого теоретика и практика японского искусства чаепития Сэн-но Рикю (1522—1591).

[19] Сябон (яп., от португальского sabão) — заимствованное слово, обозначающее мыло, сваренное по европейской технологии. Первое японское производство подобного мыла будет организовано лишь в 1824 году.

[20] Отэмаэ — общее название процесса приготовления и подачи чая во время чайной церемонии.

[21] Огата Корин (1658—1716) — один из крупнейших художников средневековой Японии. Настоящая известность пришла к нему лишь в последние годы жизни, после того, как он перебрался в 1704 году из родного Киото в Эдо.

[22] Мияко (дословно «столица») — одно из названий города Киото, императорской столицы Японии.

[23] Огата Кэндзан (1663—1743) — известный японский керамист и художник, брат Корина.

[24] Нономура Нинсэй (около 1574—1660, по другим данным 1666) — японский керамист, создатель стиля «Кё-яки» («Киотосская керамика»), отличавшегося яркими красками и броским дизайном.

[25] Токонома — ниша в стене традиционного японского жилища, своего рода украшение главных комнат в доме. Неотъемлемая часть помещения для чайной церемонии. Обычным атрибутом токонома является вертикальный свиток-какэмоно в виде картины (иногда каллиграфически написанного изречения или стихотворения), а также небольшая цветочная композиция икебана. Обычно эти предметы соответствуют текущему времени года.

[26] Неоднократно упоминаемый здесь и далее свиток, скорее всего, популярнейший и многократно переиздаваемый на протяжении XVI — XVIII веков «Сюханрон Эмаки» («О достоинствах риса и сакэ»), авторство которого приписывается художнику Кано Мотонобу (1476—1559). Хотя, возможно, речь идёт и о неизвестном произведении, не дошедшим до наших дней.

[27] Тясицу — комната для чайной церемонии.

[28] Мацуо Басё (1644—1694) — крупнейший японский поэт и теоретик стихосложения.

[29] Хокку — то же, что и хайку, жанр традиционной японской лирической поэзии. Современное название — хайку — появилось лишь в XIX веке.

[30] Морикава Кёрику (1656—1715) — японский поэт и художник, ученик Басё.

[31] В разные годы жизни поэт носил имена Кинсаку, Хансити, Тоситиро, Тюэмон, Дзинситиро. Басё — один из его литературных псевдонимов, в переводе означающий «банановое дерево». Имеется в виду японский банан (Банан Басё). Его плоды несъедобны. С привычными нам бананами японцы познакомятся лишь два века спустя.

[32] 25 января 1683 года (28 день 12-й луны 2-го года эры Тэнна) в Эдо произошёл большой пожар, унёсший жизни около 3500 человек. Сгорело 95 храмов, 241 самурайская усадьба и множество домов простых горожан (точное их число не установлено).

[33] Во дворе своего дома поэт посадил японский банан. В 1681 году дерево разрослось настолько, что соседи прозвали дом «Банановой хижиной» («Басёан»), а хозяина — Почтенным Басё (Басё-о).

[34] Знаменитым псевдонимом поэта стало название дерева, за которым он ухаживал.

[35] Зимой 1684 года Басё с помощью друзей заново отстроил свой дом в Эдо. Во дворе поэт посадил новое банановое дерево.

[36] Тэмпура (от португальского tempora, «времена») — блюдо японской кухни из рыбы, морепродуктов и овощей, приготовленных в кляре и обжаренных во фритюре. Появившиеся в Японии в середине XVI века португальские миссионеры-иезуиты называли словом tempora периоды поста. Популярным блюдом в такие дни были овощи, приготовленные во фритюре. Через японцев-христиан подобный способ приготовления постепенно распространился по всей стране.

Глава 4. Внук своего деда

Вечер того же дня. Берег реки Кацура.

Несмотря на заботливо приготовленную хозяевами постель, выспаться этой ночью мне было не суждено. Ещё только войдя в свою комнату, я заметил разложенные на гладком дощатом полу толстые одеяла. Подушки не наблюдалось, а в изголовье почему-то стояла небольшая деревянная лавочка[1]. На ней горкой лежали какие-то тряпки. «Видать, служанка забыла», — было первое, что пришло на ум. Вдруг тряпьё заворочалось и... уселось на лавочке! Мгновение спустя наружу высунулась лохматая голова, сонно озирающаяся по сторонам.

— Тамаси! Наконец-то! — кинулся я к приятелю.

— Погоди, дай якоря закреплю! — отстранился тот, протирая глаза. — Хороша была стоянка, да скомандован отход…

— Это ты про то, что я тебя разбудил? Да выспишься ещё: вся ночь впереди! – я быстро разулся и уселся перед приятелем. – Рассказывай, что ты делал среди этих обезьянов? Кстати, ты мне тогда почему-то выше казался…

— Не обезьянов, а обезьян, кривая мачта! Это макаки, они почти как люди. А рост мой был тот же, что и сейчас. Просто макаки меня высоким видели.

— Это как? Я-то не обезьяна! Сейчас вот ты опять маленьким стал, а тогда…

— Суда без дна! Макак сколько было? А ты один. Говорят, если сто человек скажут, что белое это чёрное, сто первый глазам не поверит! Вот и с тобой так вышло. Подтвердилась, так сказать, гипотеза!

— Гипо… что подтвердилось? – переспросил я. Тамаси старенький, иногда заговаривается.

— Не обращай внимания, это сейчас не главное. Тебе, небось, ещё невдомёк, что место тут непростое? Для всех, у кого мысли недобрые или даже просто суетные, оно невидимо. Чисто Корабль-призрак!

— А как же так получилось, что все в отряде эту усадьбу ещё с горы заметили? И я, и князь, и Годзаэмон. И свита тоже…

— Хромой краб, да после того, как ты их спас, они словно второй раз родились! Люди, которых только что смерть миновала, первое время ни о чём плохом и помыслить не могут.

— Да, но обезьяны… Их-то как все приняли за странников?

— Макаки — известные притворщицы… Не считая вас, людей тут только двое — хозяин с хозяйкой. И живут они в этом зачарованном месте почитай, уже тысячу лет, хотя на вид им и семьдесят не дашь, штопаный парус!

— А слуги? Я двоих видел. И ещё девушки-служанки…

— Тоже обезьяны. Но в усадьбе притворщицам и стены помогают, тут чары куда сильнее, чем снаружи. Поэтому даже ты ничего не заметил.

— Заметил… В бане, то бишь в онсэне! Обезьяны там купались, а как мы появились, сразу и ушли.

— Ишь, востроглазый какой! Видно, расслабились макаки с устатку. Служанки-то со слугами у тебя подозрений не вызвали?

— Ну и чудеса — дыбом волоса! Что-то мне после твоего рассказа жутковато стало. Тебе самому тут не страшно?

— Да что ты, бухта — тише некуда! Уж поверь, безопаснее места не сыскать. Если, конечно, ты против хозяев ничего не замышляешь…

— Ну, считай, успокоил… Сам-то ты как?

***

Радость встречи сменилась вскоре блаженным покоем. Тамаси скинул неизвестно где позаимствованное грязно-серое рубище, и снова стал похож на самого себя. Мы залезли под толстое одеяло и теперь неспешно беседовали. Точно как в те чудесные ночи, когда ничто ещё не предвещало столь стремительных перемен. Разговаривали мы молча. Дело в том, что Тамаси не любит говорить вслух. При его работе это может выйти боком.

С первого дня знакомства мы так и общались. Голос приятеля возникал прямо у меня в голове, а для того, чтобы что-то ему ответить, достаточно было мысленно произнести нужные слова… И теперь, глядя в низкий деревянный потолок, я обсуждал с товарищем то, что произошло после драки с оборотнями. Кстати, без Тамаси я бы с ними не справился: пока я посошком орудовал, он лис за хвосты держал, а той, что в костёр свалилась, перед этим подножку поставил!

Я хотел было поведать приятелю, как князь рассудил жалобу незадачливых гонцов. Но он, оказывается, сидел в соседних кустах и всё видел.

Когда же речь зашла о том, как лисы едва не завели нас на погибель, Тамаси не дал мне и слова сказать. Он, оказывается, принимал в этом самое деятельное участие!

— Каракатица на костылях! Сначала я по кустам продирался. Нет, думаю, надо бы поближе подгрести, а то совсем без бороды останусь. Нырнул в это облако: ноги, лапы, лапы, ноги. Видимости никакой! Едва лошадь не затоптала, весло ей в ухо! Кабы не туман, я б вас всех спас! Ну да ты и сам управился. Правда, чуть меня не подстрелил… — Тамаси пробормотал ещё что-то про пулю-дуру и задремал.

Да, немолод мой товарищ, немолод. Я вздохнул и тоже закрыл глаза, однако вместо сна нахлынули воспоминания из прошлой жизни…

***

Я родился на Камчатке. Мой отец – русский казак Василий Казанцев. Товарищи звали его Казанью. Их отряд пришёл в наше село издалека с приказом обосноваться в устье реки, которую у нас называли Медвежьей. Каждое лето сюда со всех сторон стекались медвежьи семьи, подстерегая лёгкую добычу: красную рыбу, идущую на нерест. Русских было чуть больше десятка, и многим из них старейшины предложили в жены наших девушек. Считалось, что свежая кровь для племени, где все давным-давно друг с другом по нескольку раз породнились, настоящий дар Небес. Так и познакомились мои родители.

Мама и сама была дочерью чужеземца. Тридцать лет назад к нашим берегам прибило корабль. На нём, чудом державшемся на плаву, потерявшем единственную мачту, в живых оставался последний человек — мой дед.

Такэути Сабуро, японский мореход, торговец, владелец «Нисики-мару»[2] — таково было название корабля — он вышел с десятком людей и грузом дорогих тканей из Осаки в Эдо. Когда до цели оставалось совсем немного, разразилась страшная буря. Несмотря на все усилия моряков, судно унесло в океан. Потом были три месяца скитаний неведомо где. И голод, от которого один за другим умерли все, кроме двоих — деда и его помощника-рулевого. В конце концов «Нисики-мару» выбросило на прибрежные скалы в двух верстах от устья Медвежьей реки. Рулевой упал с корабля в воду и выплыть не смог…

Когда наши мужчины пришли посмотреть, что на этот раз подарило море, в чреве разбитого корабля они обнаружили полумёртвого человека. Нежильца отнесли к шаману: тот у нас всех врачевал. Если же вылечить не удавалось, по всем правилам провожал в последний путь…

На этот раз старый шаман не подвёл: его снадобья медленно, но верно уводили спасённого всё дальше и дальше от границ царства мёртвых. А окончательно в мир людей чужеземца вернула юная дочь шамана, не отходившая от постели больного и незаметно полюбившая его. Вскоре боги сообщили шаману, что спасительница должна стать женой спасённого. Так у деда появилась моя бабушка.

Всем селом им поставили новый дом: останки дедова судна пришлись тут как нельзя кстати. Над входом бывший мореход начертал название своего корабля, как бы даря ему новую жизнь на суше. Поняв, что вернуться на родину вряд ли суждено, дед раздарил односельчанам все свои драгоценные ткани. Спустя много лет наши женщины всё ещё красовались в шитых золотом и серебром одеждах, давно, правда, перестав удивляться диковинным узорам из прекрасных цветов и неведомых птиц.

Когда старый шаман умер, его место заняла моя бабушка. Несмотря на молодость, она вскоре превзошла своего отца. Дар её оказался ещё сильнее, боги общались с ней гораздо охотнее, а бабушкины предсказания непременно сбывались. Вскоре в наше село потянулись просители из самых отдаленных уголков. Жизнь же текла своим чередом, и постепенно дом «Нисики-мару» стал тесноват для растущего семейства. Одна за другой на свет родились три дочки. Среди них была и моя мама. Но ни у неё, ни у сестёр не было Дара, и бабушка, видя, как летят годы, всё больше и больше печалилась о том, что некому будет передать шаманское дело…

***

Потом появились русские «государевы люди», назвались казаками. Вскоре на холме близ устья Медвежьей реки выросла небольшая деревянная крепость под названием Острог[3]. А при ней — крепкие бревенчатые дома-избы, доселе невиданные в наших местах. В одной из таких изб я и появился на свет. Был наречён в честь отца Василием, сам же он звал меня Васильком. Рассказывал, что есть на его родине такие цветы. Синие, как мои глаза.

Отец был одним из немногих грамотных среди казаков. Большую часть времени он проводил на службе, часто надолго уезжая, но всё же сумел кое-чему меня обучить. Годам к восьми я уже умел хорошо читать и писать по-русски. А к десяти — знал, с какой стороны подойти к пищали. Была у меня и самая настоящая сабля, только вполовину короче отцовской. Саблю на досуге выковал отрядный кузнец, отец вручил мне её на именины, а чуть позже показал и приёмы рубки.

Однако настоящим моим учителем стал дед. Образованный человек, он дал мне столько, что даже взрослые казаки диву давались, когда я рассказывал им «сказки» о дальних странах и о том, как там живут люди. Ещё с «Нисики-мару» у деда сохранились три книги, все с картинками. Две были японские, в виде рукописных свитков: история благородного мужа Гэндзи[4] и ещё одна о вреде вина и пользе чая. Третья же книга, со множеством картинок, была куплена у голландцев в городе Нагасаки: дед вёз её кому-то в подарок. В ней говорилось сразу обо всём: звёздах на небе и дальних городах, диковинных животных и заморских одеждах, полезных приспособлениях и разном оружии[5]. Дед не знал языка, на котором была написана книга, но едва ли не о каждой картинке в ней мог рассказывать часами.

Главным же сокровищем старого морехода была огромная карта. Без малого в две сажени длиной и в два аршина шириной[6], она изображала все земли, что только есть в нашем мире![7] Картой этой владел ещё дедов дед, а тому её подарил сам великий О-Госё, главный вождь страны Ниппон[8].

Вот так и получилось, что японский стал для меня ещё одним родным языком. Его немного знали и мама, и бабушка. Мама довольно быстро освоила и русскую речь, так что с односельчанами я говорил на нашем языке, а дома — по-русски. Дед же общался со мной только по-японски и даже обучил японской грамоте. Так что историю этого Гэндзи, всех его жён, а также множество прочих вещей из жизни японцев я знал наизусть. Не говоря уже о вреде вина и пользе чая…

Дед, кстати, страшно обрадовался, когда узнал, что у казаков есть запас. На старости лет он вдруг пристрастился к охоте и менял у русских шкурки добытых соболей на любимый напиток. Что касается вина, то его казаки делали сами, из ржи и ячменя, семена которых принесли с собой. В первую же весну пришельцы распахали три поля. Однако из-за короткого лета вызрел только ячмень. Рожь росла хорошо, но из-за раннего снега её урожай погиб…

Помогли русским наши огненные горы и смекалка моего деда. Он посоветовал казакам ранней весной, когда ещё лежал снег, но солнце уже начинало припекать, засыпать поля пеплом. Чего-чего, а горного пепла на Камчатке в избытке. Русские поначалу не понимали, что хочет от них странный человек, непохожий на других местных. Но дед каким-то образом сумел объяснить свою задумку. Известно, что летом в тёмной одежде жарче, чем в светлой. Так и здесь: под чёрным пеплом снег растает гораздо быстрее. А значит, посеять семена можно будет раньше. Дед оказался прав: на следующий год весенний сев начали на целый месяц раньше обычного, и рожь успела вызреть до осеннего снегопада![9]

Когда я подрос, хлеб выращивали уже всем селом. И не только хлеб, а и репу, капусту, морковь и лук. Но если русские собранное зерно главным образом мололи в муку, некоторые наши соплеменники, к огорчению деда, оценили в первую очередь хлебное вино…

Многих моих односельчан погубило это пристрастие. В нашем же доме хмельное не водилось вовсе: отец был редким для казака трезвенником. Дед тоже хлебное вино не жаловал, хотя и по иной причине: постоянно ставил в пример японское сакэ. И чем больше проходило времени, тем слаще казался ему любимый напиток, оставшийся на далёкой родине…

Долгих восемь лет я был единственным ребёнком в семье, но потом боги всё же услышали маму, и у нас стало одним Васильком больше: девочку, родившуюся, как и я, синеглазой, родители, недолго думая, назвали Василисой. Сейчас ей уже четыре, у неё волосы цвета вороньего крыла, а глаза ещё ярче моих. Василиса хохотушка и баловница, но определённо растёт умницей. Мама говорит, что из неё получится хорошая хозяйка, а бабушка ворчит, что такую егозу за себя никто не возьмёт. Обе по-своему правы, хотя я считаю, что у Василисы отбоя от женихов не будет. Жаль, конечно: я уже не представляю родной дом без её заливистого смеха…

Когда мне только исполнилось двенадцать, с севера пришли два «государевых человека». Они принесли с собой бумагу с приказом. В далёкой России шла война с какими-то шведами, и наши казаки срочно понадобились царю в другом месте. Где точно, никто не знал. Когда отец рассказал об этом маме, та восприняла новость спокойно, словно заранее знала, что рано или поздно мужу придётся уйти. А вот я к такому был не готов. Попросил отца написать, как до нового места доберётся, но он лишь грустно улыбнулся. Не погонит, сказал, никакой ямщик лошадей ради простого казака, да ещё в такую даль, где и дорог-то нет[10]. Потом потрепал меня по волосам, отвернулся и быстро вышел из избы…

Корабль, а точнее, огромную лодку с парусом и вёслами, казаки строили ещё с прошлого лета. И вот теперь, погрузив на неё мешки с пушниной, что набили по окрестным лесам да наменяли за эти годы, русские, наскоро распрощавшись со своими семьями, ушли в море. Незадолго до этого ими был срыт до основания Острог, остались только избы. А в них — казачьи жёны с детьми. Детишки все как на подбор — с серыми, зелёными да синими глазами. Как у нас с сестрёнкой.

Провожать русских высыпало всё село. Самым уважаемым жителям поставили лавки прямо на пристани. Мой дед отказался от почётного места. Он стоял в стороне от толпы и пристально смотрел вслед удалявшемуся парусу. По впалым дедовым щекам, заросшим седой щетиной, текли слёзы…

***

К зиме дед заболел. Пошёл на ставшую уже привычной охоту и там, оступившись, свалился в ручей. Вернулся весь мокрый и через два дня слёг с жаром и кашлем. На этот раз шаманские снадобья не помогли...

Оставшись одна, бабушка совсем загрустила. На зиму мы взяли её к себе: русская изба куда теплее камчатских полуземляных домов. Я же часто приходил в опустевший «Нисики-мару» и подолгу сидел на дедовой постели. Всё казалось, что вот сейчас отворится дверь и на пороге появится он сам – живой, весёлый, и со связкой соболей в руке!

Но никто не приходил, и вскоре я решился осмотреть старый судовой сундук, где дед держал свои книги и драгоценную карту. Получалось, что это вроде как моё наследство. Кроме меня ведь теперь в роду одни женщины, а им наследство не полагается, разве что сестрице Василисе приданое. Так карта для этого точно не годится! Если только книжка про Гэндзи, но что она там поймёт? Сопливая ещё…

Короче, дедов сундук я открывал с чистой совестью. Ну, почти: всё же стоило бы прежде бабушку спросить. Поначалу я, конечно, колебался, однако любопытство в конце концов взяло верх. Ну не смог я с ним справиться, как ни пытался — и ни чуточки о том не пожалел!

***

В темном чреве сундука, бережно сложенная, лежала японская мужская одежда. Халат-кимоно[11], зипун-хаори[12], да штаны-хакама[13]. По торжественным дням дед во всё это наряжался. Свитки, голландская книжка с картинками, сложенная в несколько раз карта — знакомые вещи. А вот плоский короб из крашеной бересты раньше мне на глаза не попадался…

Я вынул его и поставил на пол рядом с сундуком. Поколебавшись, снял крышку. Внутри обнаружилась стопка почти одинаковых тонких дощечек. К некоторым был привязан крошечный мешочек, на каждой знакомым почерком по-японски выведены имя, год, месяц, день. Я понял, что это — имена умерших моряков. И время их смерти...

Десять дощечек, десять имён — все, кто отправился с дедом в последнее плавание. В мешочках оказались человеческие волосы. Если бы каким-то чудом хозяину «Нисики-мару» удалось вернуться на родину, у него было, что передать семьям погибших…

Бережно уложив поминальные дощечки обратно в короб, я продолжил исследовать содержимое сундука. Небольшая лаковая шкатулка с изображением водопада, ниспадающего с высокой горы, покрытой дымкой тумана. В самом низу из воды выныривает большая рыба. Кажется, что она вот-вот поплывёт вверх, наперекор течению… Длинный, слегка изогнутый кинжал в треснутых ножнах красного дерева, с рукоятью, оплетённой выцветшим шнуром. На остром лезвии, заточенном лишь с одной стороны, причудливый узор, каким-то образом вплавленный прямо в сталь. Что ещё? В моих руках глухо звякнул увесистый, туго набитый мешочек. Дедов кошель: помню, он доставал его, когда рассказывал про японские деньги. Отдам бабушке, может, ей пригодится…

Отложив кошель в сторону, я снова заглянул в сундук. В нём оставался лишь пустой кожаный мешок да лежащий рядом клубок серой шерсти. Наверное, дед на зимние носки отложил…

Больше в сундуке ничего не было, и я уже собрался было сложить все вещи покойного обратно, когда клубок вдруг пошевелился. Померещилось, подумал я. И вздрогнул от неожиданности: прямо из шерстяного клубка на меня укоризненно смотрели два глаза. Два голубых глаза на крошечном, морщинистом, но несомненно человеческом лице…

— Уми Тамаси[14]. «Морская душа», так обо мне говорят. А ты — Васа, сын Васы. Хотя имя Сабуро мне нравится больше. Ведь так тебя называли в этом доме?

Откуда он это знает? Дед прозвал меня так, считая за третьего сына: двое родных остались на его родине[15]. Деда и самого звали Сабуро...

Человечек говорил по-японски, но слова почему-то не звучали вслух, а сразу возникали у меня в голове.

— Ты… кто? — только и смог просипеть я внезапно севшим голосом.

— Штопаный парус! Я же назвал себя… Но если хочешь знать, чем я занимаюсь, изволь: я судовой.

— Что значит «судовой»? — разговор начал меня увлекать, а прежний испуг куда-то исчез.

— Про домовых слыхал? Вон, в каждой избе у вас обитают. А я живу здесь, в корабле «Нисики-мару». Точнее, в том, что от него осталось, дырявое днище!

— Так ты дух? Дух корабля?

— Великий кормчий, духи — бесплотные! — существо скинуло с себя мешок: оказывается, тот служил ему одеялом! — А я, как видишь, очень даже плотный. Но смысл ты понял верно.

***

Тамаси опекал дедов корабль. «Служить», как он выразился, начал лет сто назад на самом первом «Нисики-мару», принадлежавшем ещё дедову деду. Тому самому, что с красной печатью от японского правителя бороздил южные моря от Манилы до Нагасаки. Построенный голландскими мастерами в Аютайе из лучшего леса, тот «Нисики-мару» отслужил семейству Такэути едва ли не полвека…

— До сих пор мне не веришь, корма без руля? — прервал мои воспоминания скрипучий голос. Тамаси проснулся...

— Да верю я, верю… Ты и на вид столетний дед!

— Какой ещё, к глухому осьминогу, дед? Люди же меня не видят. Кроме тебя почему-то. Может, таким я только тебе и кажусь, а на самом деле молод. Ну, или в полном расцвете сил!

Я покосился на приятеля. Тот уже сидел. На той же странной лавочке: перед тем, как ложиться, я отодвинул её на край постели. Посасывая свою трубочку, Тамаси продолжил:

— Сабуро, мачта без паруса, ты вообще помнишь, зачем мы здесь? Вот чего ты от князя не сбежал? Шли бы себе дальше, куда собирались. Да и сейчас ещё не поздно. Что нам в этом Кофу делать? Великий кормчий, там даже моря нет!

Конечно, я помнил, для чего мы оказались в Японии. Помнил и то, каким образом…

***

Примечания:

[1] Традиционное изголовье-макура часто представляло собой деревянную лавочку. Сверху крепилась небольшая плоская подушка. В средневековой Японии на макура спали как мужчины, так и женщины, носившие в силу необходимости сложные причёски.

[2] Название переводится как «Парчовый корабль»: нисики — парча, мару — суффикс, традиционно добавляемый к названиям японских кораблей.

[3] Попытки русских закрепиться на Камчатке продолжались всю вторую половину XVII века. Однако нам известно лишь о походах Ивана Рубца (1662—1663) и Владимира Атласова (1698). Сведений о том, что происходило на Камчатке в течение тридцати пяти лет между этими событиями, не сохранилось.

[4] «Повесть о Гэ́ндзи» (яп. «Гэндзи-моногатaри») — роман XI века, одно из величайших произведений японской литературы, многократно переиздавался в виде рукописных свитков с цветными иллюстрациями.

[5] По всей видимости, речь идёт о книге «Осязаемый мир в картинках» (Orbis Sensualium Pictus) чешского педагога и писателя Яна Амоса Коменского (1592—1670). Изданный в 1658 году на немецком и латыни, этот труд совершил революцию в учебной литературе, став первым в мире иллюстрированным учебником для детей. К XVIII веку книга была переведена на все основные европейские языки, многократно переиздавалась, на протяжении почти двух столетий оставаясь главным детским учебным пособием Европы.

[6] Аршин — старорусская единица измерения длины. В течение XVII — XVIII веков размер варьировался от 68,6 см до 71,8 см.

[7] Видимо, речь идёт о «Полной карте мириада стран Земли» (кит. «Куньюй Ваньго Цюаньту»), изданной в Китае в 1602 году. По заказу императора Чжу Ицзюня её составили иезуит итальянского происхождения Маттео Риччи, чиновник Чжун Вэньтао и переводчик Ли Чжицзао. Отражающая новейшие географические познания европейцев, огромная карта размером 366 на 152 см была уже к 1610 году растиражирована в количестве около 1000 копий (до наших дней дошло лишь 6) и произвела сенсацию как в Китае, так и в сопредельных государствах. Ею пользовались чиновники, военные, учёные и купцы. Первое японское издание (копия на китайском языке с отдельными пометками на японском) увидело свет в 1607 году.

[8] Ниппон (яп.) — Япония. О-Госё — титул, означающий сёгуна в отставке. Так стал называть себя Токугава Иэясу после того, как в 1605 году формально уступил титул сёгуна своему сыну.

[9] Подобный эксперимент был успешно осуществлён на Камчатке в середине XX века. Никаких современных технологий, лишь наблюдательность и смекалка. Всё это в избытке было и у деда Сабуро.

[10] Почтовая служба, существовавшая в России в описываемое время, называлась ямской гоньбой и занималась в основном доставкой казённых писем.

[11] Кимоно — традиционная японская одежда, напоминающая свободный халат с широкими рукавами. Закрепляется на теле поясом.

[12] Зипун — русская наплечная одежда из сукна, своего рода куртка без воротника с широкими или узкими рукавами. Хаори — японский жакет прямого покроя без пуговиц, надеваемый поверх кимоно. Полы скрепляются с помощью шёлкового шнура. Рукава повторяют форму рукавов кимоно.

[13] Хакама — традиционные японские длинные широкие штаны со складками, нечто среднее между юбкой и шароварами.

[14] Уми Тамаси (яп.) — дословно «морской дух».

[15] Имя Сабуро означает «третий сын».

Глава 5. Камень с души

Ночь на 16-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Берег реки Кацура.

Ещё только обнаружив поминальные дощечки, я опечалился тому, что мечте деда не суждено было сбыться. А когда нашёл письма, вообще загрустил. Оказывается, попав на Камчатку, дед писал своей оставшейся в Японии семье. Каждый год по письму. Написав, убирал в ту самую шкатулку с рыбой и водопадом на крышке. Внутри я обнаружил чехол тонкой кожи. А в нём – стопку писем с кратким описанием того, что произошло за год. С пожеланиями родным здоровья и достатка. С поздравлениями сразу ко всем прошедшим за год праздникам… Двадцать восемь писем. Двадцать восемь лет. Неужели родные деда так ничего и не узнают?

Масла в огонь, тлеющий в моей душе, подлил Тамаси. В один из вечеров я поделился с ним своим беспокойством. В ответ он нехотя поведал, что ему и самому уже недолго осталось. Оказывается, такие, как Тамаси, живут столько, сколько существует их корабль. Можно, конечно, перебраться на новый, вот только где его взять?

— Трухлявая палуба! А ты думал, чего я в сундуке обитаю? Мог бы с русскими уплыть, да у них не корабль был, а одно название. Кривое корыто, да ещё и без компаса! Как они на нём до своего Охотска решились идти, ума не приложу. Нет уж, лучше я здесь, в «Нисики-мару» дни свои коротать буду…

После ухода казаков о новом корабле можно было больше не мечтать. Единственным человеком, кто мог бы поверить моему рассказу о Тамаси, была бабушка. Дела с потусторонним миром она имела едва ли не с детства. К ней я и направился.

— Дух «Нисики-мару»? Видела пару раз: домовой как домовой. Говоришь, помрёт без корабля? Уж и не знаю, что присоветовать…

Признавшись в том, что без спросу осмотрел дедовы вещи, я первым делом отдал бабушке кошель. Поколебавшись, рассказал про письма и поминальные дощечки. В ответ услышал:

— С такими вещами не шутят. Больше их не трогай, не для тебя это. Есть у меня думка одна, только вспомнить надо, что и как: сколько уж лет минуло… Ты подожди немного, хорошо?

***

Шли дни, и постепенно я убедил себя в том, что помочь Тамаси не в моих силах. Пока дедов дом стоит, ничего с ним не случится, а там видно будет. Вдруг русские вернутся, да на настоящем корабле?[1] Но однажды бабушка вдруг попросила привести в порядок её старые снегоступы:

— Лет десять как в лесу не была. А сейчас вот понадобилось. Ты тоже со мной пойдешь…

Зима уже вовсю вступила в свои права. Дома в селе скрылись под сплошной снежной шапкой.[2] И даже избы замело по окна. Куда бабушка собралась? Сейчас в лесу ни одной тропинки не найти… Но с шаманами спорить не принято, так что пришлось подчиниться. Наутро мама собрала котомку с едой, однако выйти из села удалось лишь пополудни. Вчера Василиса с друзьями проверяла, каково быть снежной бабой: большой белый шар с сестрицей внутри простоял за околицей до самого вечера. Стоял бы ещё, да вовремя спохватились! Всю ночь Василиса металась в бреду, к утру ей стало полегче, однако жар удалось сбить нескоро.

…К моему удивлению, бабушка уверенно шла по глубокому снегу, словно видела сквозь белое покрывало нужную тропу. Одетая в лёгкую кухлянку[3], она двигалась, несмотря на возраст, так быстро, что я еле поспевал следом. В руке бабушка сжимала маленький топорик:

— Вон к той сопке наш путь лежит. В следующий раз пойдёшь один. Я для тебя метки оставлю, но и они не помогут, коли сам дорогу не запомнишь. Так что смотри по сторонам да всё примечай! Вот это дерево, к примеру, издалека видно… — с этими словами бабушка сделала зарубку на стволе старой ели, мимо которой проходила.

К сопке мы подошли, когда начало смеркаться. Место было приметное: ещё издали приковывал к себе взгляд огромный столб обратившейся в лёд воды, исток которой терялся где-то в тёмной вышине.

— Припозднились немного, ну да ничего: возле водопада заночуем. — решила бабушка. — Ты пока костёр разведи да веток для лежанки наруби, а мне надобно к Нему сходить.

Размышляя, что за шаманские дела заставили бабушку тащиться в такую даль, я занялся обустройством ночлега. Мороз крепчал, и я решил, что простой лежанкой не обойтись. Выбрал сугроб побольше, навалил на него ещё снега. Внутри вырыл нору — такую, чтоб вдвоём поместиться. Нарубил стланика[4] и выстелил им пол. Напротив входа развёл костёр. Достав из котомки котелок, натопил в нём снега. Когда бабушка вернулась, необычно весёлая и по-прежнему бодрая, мы сварили похлёбку из вяленой рыбы и сушёных кореньев.

— Думала, уж и не найду Его! Совсем маленькой была, когда отец меня сюда водил. Но нет, ноги сами принесли, куда следует! Как стоял, так и стоит. Большой, чёрный. Снегом только замело … — бабушка говорила о каком-то огромном камне, а потом вдруг завела речь о своём отце:

— Родитель-то мой не из нашего народа был. Может, куши[5], а может и сюземен[6], как твой дед. Но это вряд ли: я от него ни разу похожих слов не слыхала. Правда, отец на слова скуп был, может, оттого, что по-нашему плохо говорил. А каков его родной язык — никто не знал… Так вот, поговаривали, что явился он ниоткуда. Просто пришёл к нам и старого шамана вылечил: тот совсем плох был. Прижился, а потом и сам шаманом стал: дар у него сильный был, много чего умел…

Прадеда, бабушкиного отца, я не застал. Но односельчане до сих пор рассказывали о нём удивительные вещи. Говорили, что он вороном мог оборачиваться и по небу летать!

— Врать не буду: летать не летал. Но то, что за ночь мог до оленьих людей[7] добраться и обратно успеть — правда. Вот здешний Камень ему в этом и помогал. Отец мне об этом только перед смертью рассказал, вот так же сюда привёл, хоть и тяжело ему та дорога далась… Говорил, если влезешь на Камень да попросишь хорошенько, вмиг за горами окажешься. Или за морем. Только надобно точно знать, куда попасть хочешь. А там такой же Камень стоит. На свете их много, да не всем про них известно…

Неужто и в Японии такой камень есть? А вдвоём лететь можно? Хотел спросить, но бабушка продолжала:

— Рассказать-то рассказал, да сама я чудо-камень так и не испытала. Всё недосуг было, да и страшновато. Вдруг он и вправду меня за море забросит? А ну как обратно не получится? Я ведь отродясь дальше соседней горы не бывала…

Теперь я точно знал, куда мне нужно. И даже мог представить место: картинки из дедовых книг накрепко засели в моей памяти…

— О Камне вспомнила, когда ты мне о своих печалях поведал. Завтра сам Его увидишь!

***

Наутро бабушка не стала долго меня томить. Вскипятив воды из талого снега, она первым делом заварила чай: покойный дед и её приучил. На меня же чай никогда не тратили: дескать, детям от него никакой пользы. Зато я вдоволь наелся брусники с жимолостью! Зная такую мою слабость, мама положила в котомку туесок с сушеной ягодой…

После завтрака я готов был прошагать ещё полдня, но оказалось, что заветный камень совсем рядом.

— Запоминай: встанешь перед водопадом, потом мимо той горелой ели полсотни шагов вдоль сопки.

Справа от ледяного столба, уходящего на много саженей вверх, действительно стояла приметная ель, верхушку которой когда-то сожгла молния. Мы прошли положенное количество шагов и бабушка остановилась:

— Вот Он. Смотри, каков!

Поначалу я ничего особенного не заметил, но приглядевшись, понял, что огромный сугроб перед нами — заснеженный валун в два моих роста.

— Влезть непросто. Ну да это и к лучшему: кому нужно, тот вскарабкается, а остальные стороной пройдут. Гляди, какой черный! — бабушка рукавицей смахнула с валуна снег.

Цвет камня был не похож ни на что, виденное мною. Казалось, что по мановению бабушкиной руки в сугробе открылась зияющая бездонная дыра. Но нет, просто померещилось: поверхность камня была настолько черной и гладкой, что почти не отражала свет…

— Отец говорил, нужно сесть на самом верху и ладони на Него положить. Потом представить место, куда попасть хочешь, и о том попросить, но не вслух. И всё. Там уже на другом похожем Камне окажешься. И обратно так же. Ты поразмысли хорошенько, что и как. Ну а после и испытать можно, коли не боишься…

…Я даже не заметил, как мы вернулись обратно в село. Ноги шагали по снегу сами по себе, а голова была занята одним. Неужели я смогу попасть на родину деда? Доставить письма его семье, а поминальные дощечки — родным его моряков? И сможет ли со мной отправиться Тамаси?

— Как видишь, смогли, парус в клочья! Не подвёл чудо-камень. Только до Осаки ещё ой, как неблизко! — тяжко вздохнуло в голове.

— Тамаси, нехорошо подслушивать!

— Рыбьи уши, оно же само собой происходит! Хочешь, выйду? За дверью я уж точно ничего не разберу.

— Да ладно тебе! Всё равно я о нас думал. Давай уже спать, что ли?

***

Мне снился последний день в родном доме… Бабушка каким-то образом уговорила маму отпустить меня. Сказала, что я уже взрослый. Что волю покойного нужно непременно исполнить. Что дело это семейное. Что кроме меня — некому… Мама лишь заплакала. И попросила непременно вернуться.

Потом был разговор с Тамаси. Он ужасно обрадовался и начал объяснять, каким должен быть его новый корабль. Я напомнил о шкуре неубитого медведя, и мы начали думать, как бы так вдвоём одновременно попросить Камень об одном и том же…

Дедовы вещи, кроме книг, я взял с собой. Всё поместилось в дорожный мешок, что лежал на дне того самого сундука. Бабушка вручила половину денег из кошеля покойного: одну большую продолговатую золотую монету, две похожих, но поменьше и потоньше, пять серебряных видом и размером с мизинец, да пригоршню совсем маленьких медных. Эти были круглые и с квадратной дыркой посередине. Мама повесила мне на шею отцовский оберег: крестик тёмного дерева на крепком шнурке.

— Вот, от деда осталось. Японский бог, что путешественникам помогает, — в бабушкиной ладони появилась маленькая костяная фигурка. — Так мне покойный говорил. Видать, до самой смерти себя странником на чужбине считал...

Смеющийся старичок в треугольной шапке, с короткой удочкой в руке и большой рыбиной под мышкой. Этого божка я уже видел. Защитник честных торговцев и мореплавателей. Дитём прибило его в лодке к чужим берегам. К айнам[8], что на островах рядом с нами живут.

Айны нарекли мальчика именем Сабуро́. Став взрослым, он вернулся в Японию, и с тех пор все знают его как Э́бису[9].

***

Примечания:

[1] Первый настоящий русский корабль прибудет на Камчатку лишь спустя 12 лет, летом 1716 года. Это будет большая ладья, которую построят специально прибывшие в Охотск с необходимыми инструментами и снастями (включая компас) кораблестроители из Архангельска. Названная «Восток», она станет первенцем русского флота на Тихом океане.

[2] Зимние дома аборигенов Камчатки представляли собой большие землянки с низкими деревянными крышами.

[3] Кухлянка (кук­лян­ка) — верхняя оде­ж­да на­ро­дов Се­ве­ро-Вос­то­ка Рос­сии и Се­ве­ро-За­па­да Аме­ри­ки (чук­чей, ко­ря­ков, итель­ме­нов, эс­ки­мо­сов, але­утов). Представляет собой ши­ро­кую и длин­ную дву­слой­ную ру­ба­ху из ме­ха оле­ня и морских жи­вот­ных.

[4] Речь идёт о кедровом стланике. Это стелющееся древесное растение семейства Сосновых, широко распространённое в Сибири и на Дальнем Востоке.

[5] Куши («пляшущие») — так аборигены Камчатки называли жителей Курильских островов из-за необычных ритуальных плясок последних.

[6] Сюземен («игольчатые люди») — так аборигены юга Камчатки называли японцев. По-ительменски «сюзе» означает «игла». Через айнов, торговавших с японцами, к ительменам впервые попали японские металлические иглы, изумившие аборигенов своим качеством (племена Камчатки не знали железа и традиционно пользовались костяными иглами).

[7] Речь идёт либо о коряках, либо о чукчах. В обоих случаях от места проживания героя их отделяют сотни километров.

[8] Айны — народ, населявший в древности часть Японии, юг Камчатки и Сахалина, а также Курилы. В наши дни их насчитывается лишь около 16000.

[9] Эбису — японское божество, один из так называемых Семи богов удачи в синтоизме. Покровитель рыбаков и моряков, а также хранитель здоровья маленьких детей. Божество честного труда вообще и честной торговли в частности.

Глава 6. Диковинные плоды и познавательные истории

Утро 16-го дня 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Берег реки Кацура.

— Вставай, поднимайся, камчатский народ! — пропел скрипучий голос в моей голове. Я попытался продолжить прерванный сон, но не тут-то было.

— Завтрак проспишь! Его Милость уже за столом сидит! — не унимался Тамаси. — Сытый голодного не разумеет, чего доброго, казнить тебя прикажет. У самураев это запросто!

— Хорошо тебе говорить! И как ты сам без еды обходишься? – пробормотал я, вставая с постели. Помирать, тем более на пустой желудок, не хотелось.

— С чего ты взял? Пока все спали, я поварню осмотрел: столько еды мне точно не надо! Как говорится, не хлебом единым жив человек! Ну а я — тем более. Был бы ветер в парусах да спокойное море!

— Что ж, тогда отправляйся вперёд, бородатый парусник! Встретимся в замке. Разведай, что там да как. И будь, пожалуйста, осторожнее!

Тамаси хмыкнул и, гордо выпятив бороду, удалился. Прямо сквозь стену. Подобным выходкам приятеля я давно не удивлялся. От вопросов, как он это делает, Тамаси лишь отмахивался, отвечая, что лёгких путей не ищет...

Чистая, красиво сложенная одежда ждала меня ещё с вечера, и, наскоро одевшись, я успел как раз вовремя: в дверь негромко постучали. Кто бы это мог быть? Служанка? Неужели сейчас я увижу обезьяну в женской одежде? Но нет, чары в усадьбе действовали превосходно: за дверью стояла худенькая миловидная девица. Поклонившись, она улыбнулась и сделала знак следовать за ней. Как я ни пытался разглядеть в её статях что-нибудь обезьянье, ничего не заметил. Разве что росту невеликого, ну да неизвестно, сколько ей лет от роду...

В давешней трапезной за тем же низким столом на подушках сидели Его Милость с Годзаэмоном и неспешно пили чай. Хозяев не было. Впрочем, судя по всему, завтрак ещё не начинался. На столе стоял лишь чайник с чашками.

— Доброе утро, Сабуро! Как спалось? Я, пожалуй, только в детстве так славно почивал: ни забот, ни тревог. Обо всех делах забыл, сон видел радостный. И спина ныть перестала! Видать, и впрямь вода тут целебная!

— Здравствуйте, Ваша милость! Доброе утро и вам, господин Годзаэмон! Отдохнул чудесно. Полон сил и готов к любым трудностям. Можете на меня рассчитывать!

— Про рассчитывать верно сказано: есть у меня на сей счёт кое-какие мысли... По дороге обсудим. Сейчас завтракаем, и в путь. А вот и наш Фукурокудзю![1]

В дверях возник лысый хозяин усадьбы. Из-за его спины выглядывала юная служанка. В руках она держала большую корзину. Войдя в комнату, старик принял её у девицы и подошёл к нашему столу.

— Вот, Ваша милость, угоститесь, пока завтрак несут! Свежие момо[2], прямо с ветки! А вот эти, — он показал на свёртки коричневой бумаги, торчащие из корзины, — вяленые, возьмите в дорогу, не побрезгуйте! Поэту нашему такие очень нравились…

С этими словами хозяин принялся выкладывать на большой деревянный поднос, принесённый с собой, румяные круглые плоды. Служанка тем временем расставила на столе блюдца и положила рядом с каждым по крошечному ножичку.

Так вот они какие! Дед в своих рассказах не раз упоминал «момо», но что это такое, я не понимал. В русских сказках похоже говорилось о наливных яблоках. Сами круглые, бока алые, вкус — словами не описать! Но и яблок мне ни видеть, ни пробовать пока не доводилось…

— Спелые плоды? Весной? Невероятно! — удивился князь, ловко снимая с плода кожицу и откусывая обнажившуюся белую плоть. — Вкус просто изумителен! Поистине, уважаемый, вы с вашей супругой выдающиеся садоводы! Не затруднит ли вас хотя бы изредка присылать немного этих плодов в мой замок?

— Всенепременно, Ваша милость! Сейчас распоряжусь приготовить ещё корзину: на дворе прохладно, так что в дороге ничего не испортится. Ещё неделю, а то и две сможете лакомиться и вспоминать добрым словом наши ничтожные труды!

Подождав, пока и Годзаэмон не попробует диковинный плод, я решил последовать примеру старших, благо сам князь снизошёл до того, что вручил мне яблоко-момо, собственноручно его очистив и порезав на кусочки:

— Не отставай, Сабуро, а то ничего не достанется! Мы скромничать не будем. Верно, Годзаэмон?

Казалось, что слаще момо ни ягод, ни плодов я ещё не едал. Любимая жимолость с мёдом[3] попыталась напомнить о себе, но как-то неуверенно. Наверное, оттого, что её я ел давно и далеко отсюда. А момо лежали передо мной прямо сейчас, и их было много! Сказать, что мне понравилось, значило не сказать ничего, а сравнить было попросту не с чем. Заморские плоды да цветы я видел доселе лишь на узорах тех тканей, которыми дед одаривал односельчан… Я заметил, что съел целых пять штук, лишь когда почувствовал сытость. Видимо, князя посетила похожая мысль.

— Уважаемый, не сочтите за грубость, но, пожалуй, сегодня мы обойдёмся без завтрака. Как считаешь, Годзаэмон?

— Вы, господин, словно мои мысли читаете! — откликнулся тот: — Момо вкуснейшие, но я тоже уже сыт.

— Сабуро, что скажешь?

— Воистину так, Ваша милость! Плоды сии отменно утоляют голод! — моя рука, потянувшаяся было за очередным яблоком-момо, сделала замысловатый круг и почесала правое ухо. Чем-чем, а обжорством я не страдаю!

Судя по лицу хозяина, в его душе сейчас боролись два чувства: гордости от искренней похвалы выращенных им плодов и стыда за то, что гости отказываются от завтрака:

— Уж не знаю, что и сказать, Ваша милость! Благодарю за добрые слова, но негоже отпускать вас, не накормив на дорогу. Момо — что? Момо — лакомство! А без утренней еды[4] как же? Хорошо, хоть людей ваших уже накормили. Позвольте, мы вам хоть онигири[5] приготовим да яичек сварим. Всего на четверть часа делов…

— Отлично! А мы пока ещё чаю выпьем. Много не готовьте: у нас и свои припасы имеются, — князь был настроен благодушно. — И посчитайте, сколько мы должны. Годзаэмон заплатит.

Хозяин отправился хлопотать на поварню, а Его Милость продолжил:

— Будем надеяться, что Сарухаси уже починили. Место тут гостеприимное, но дела не ждут…

— Починили, господин! Я ещё с вечера посылал людей к мосту разузнать, свободен ли путь.

— Молодец! Иного я от тебя и не ожидал. Учись, Сабуро: просто выполнять приказы недостаточно, нужно уметь их предугадывать!

— Благодарствую за науку! Позвольте спросить, отчего тот мост зовётся Сарухаси, то есть Обезьяньим?

— Сразу видно, что ты в Каи впервые! Тут эту историю всякий знает. Расскажи ему, Годзаэмон!

— Позвольте напомнить, господин, что и я не местный… Говорят, будто мост этот часто рушился. Всякий раз чинили его из рук вон плохо, вследствие чего только обезьяна и могла без опаски по мосту прошмыгнуть. Так и прозвали его в народе. Дескать, не для людей строили, а для обезьян. И только при прошлом сёгуне, слава Будде, построили нынешний красавец-мост. Теперь уж на века!

— Эх, Годзаэмон, Годзаэмон… Едва меня порадовал, как уже и огорчить успел! Твой рассказ — не более, чем местные побасёнки. Такими только кумушек у колодца[6] тешить! Словно и не учительствовал ты прежде, чем я тебя на службу призвал?

— Точно так, господин! В Эдо три года детишек грамоте обучал…

— Стало быть, образованный человек, а досужие сплетни повторяешь… Мост там, почитай, уж тысячу лет назад был, первый ещё в правление Суйко-тэнно[7] построили. Понятно, что десять веков никакой мост не простоит. Рушился, конечно, и не единожды. От времени да землетрясений с наводнениями — как любой другой… Но лет двести назад этими землями завладел род Оямада[8].

— Не те ли Оямада, господин, из которых происходил изменник Нобусигэ[9]?

— Те самые. Но я сейчас о его отце говорю. Звали его, если мне память не изменяет, Нобуёси. Далеко глядел человек! Он и перенёс Обезьяний мост на нынешнее место. Рядом построил целую заставу. Скоро, Сабуро, увидишь сам, как там всё умело расположено: обойти трудно, а пройти — только с боем. Для того и застава. Понятное дело, времена Сэнгоку[10] мост не пережил. Сожгли его, сейчас и не вспомню, кто именно. Потом много лет никакого моста уже и не было…

— Ваша милость, так отчего же он на самом деле Обезьяньим называется? — набравшись смелости, напомнил я.

— Ах да! Что-то я увлёкся… Был такой Сики Маро из страны Кудара, что нынче в Корее[11]. В «Нихон Сёки»[12] про него написано. Беженец, в Японию приплыл, от войны спасаясь. Наши его едва не убили: за прокажённого приняли. Очень уж уродлив был, лицо и тело в страшных рубцах. Но, слава богам, обошлось! Вовремя поняли, что то всего лишь следы ожогов, а иначе не досчитались бы мы великого зодчего! Пишут, что он потом по всей Японии сто восемьдесят мостов построил, не больше и не меньше! Такое и сегодня не каждому под силу. Вот и самый первый Сарухаси — его творение, Сики Маро. Хотя мастер сей и под другими именами был известен: Митиноко Такуми, а также Сирако, и ещё называли его…

Из того, о чём говорил князь, я понимал едва ли половину. Леший меня дёрнул полюбопытствовать! Думал, простой вопрос. Всего-то хотел разговор поддержать…

— Ваша милость, простите! Так почему же мост — Обезьяний?

— Имей терпение, Сабуро! Скоро притча сказывается, да не скоро просветление приходит… Свои мосты Сики Маро строил по заказу, а иногда и по приказу властей. И когда сюда прибыл, долго прикидывал, можно ли в таком сложном месте мост поставить. И так, и сяк считал, ничего не получалось. Отказаться от заказа не мог: то ли трудная задача его захватила, то ли у заказчиков помимо денег иные доводы нашлись. Так или иначе, поставил он у обрыва шалаш и стал там жить, чертежи чертить. Долго голову ломал. Но одно удивительное событие натолкнуло его на правильную мысль. Случайно узрел наш зодчий, как с одного берега на другой перебиралась стая обезьян. Одни обезьяны хвостами за ветки зацепились, других за хвосты держат, а те, в свою очередь, следующих. И так далее. До самого низу ущелья свесились — аж в три связки — и давай раскачиваться! Качались-качались, пока первая обезьяна лапами за ветки на другом берегу не ухватилась! Тут и во второй связке, и в третьей того же добились. Нужно сказать, что то всё самцы были. Вот по их спинам самки с детёнышами и прошли. Как по мосту. Ну а потом задние обезьяны хвостами отцепились, и все три связки вниз свесились. Но уже на другом берегу. Те обезьяны, что пониже, по спинам других вверх вскарабкались. И так — по очереди, друг за дружкой, снизу вверх! Вот тут-то и открылось зодчему, как можно будущий мост закрепить! Оттого он его Обезьяньим и назвал…

— Воистину учёный вы человек, господин! Простите, что заставила вас ждать! — раздался женский голос откуда-то сбоку. Мы настолько увлеклись, что не заметили, когда в трапезную вошла хозяйка. Вежливо дожидаясь, пока князь не закончит, она тихонько стояла у двери, держа двумя руками большую корзину, доверху заполненную колобками-онигири.

— Спасибо, хозяюшка! За разговорами мы пропустили, когда вы вошли. Непростительное поведение!

— Что вы, Ваша милость! Но я невольно услышала ваш рассказ... Нечасто нас посещают люди, столь сведущие в древней истории. Всё больше паломники, а у них разговоры лишь о том, кто, где и сколько раз Будде или Каннон[13] поклонился. Изысканные рассказы о давно минувших днях из их уст не услышишь. Однако, воистину неисчерпаем кладезь нашей истории! Древние сказания её только украшают, ныне ведь никто не знает, быль это или небыль… Есть и ещё, если господину будет угодно…

— Прошу, поделитесь! С детства большое любопытство к делам прошлого питаю. У кого же нам ещё учиться, как не у наших стариков? Верно, Годзаэмон?

Годзаэмон задумался над ответом, а хозяйка тем временем, по-прежнему держа корзину на весу, продолжила:

— Этот рассказ не перечит вашей истории, сударь, лишь добавляет к ней красок. Открывает тайну, отчего всё-таки обезьяны перебрались на другой берег по воздуху. Не имея на то причин, разве стали бы они мудрить? Нет, спустились бы к реке, нашли пологий берег да и переплыли бы. Обезьяны воды не боятся, целыми стаями речки переплывают. Малышей матери на спинах своих перевозят. Так обычно и происходит…

— Очень, очень занимательно! Продолжайте, хозяюшка. Что же, по-вашему, подвигло к этому животных? В «Нихон Сёки» ни о чём более не написано, я бы запомнил!

— Осмелюсь утверждать, что смертельная опасность и сострадание двигали стаей.

— Вот как? Неужели обезьяны способны сострадать?

— Погодите, сударь, немного. Скоро всё сами поймёте… Начиналось всё, как всегда. Полюбили друг друга двое. Парень да девица, обычное дело. Парень небогат был, из тех, что живут на земле своим трудом. Одним он от остальных отличался. Жалел и привечал всякую живность, мимо беды пройти не мог, и животные ему всегда добром платили. А девица-красавица была дочерью наместника. Как-то раз пошла она со служанками на реку. Весело и привольно было резвиться в прохладной воде. Вот уже притомились служанки, а хозяйка никак не накупается. Чуть отплыла в сторону озорница и вдруг попала в водоворот. Ловкая и бесстрашная, она легко бы справилась со стихией, но, на беду, судорогой свело ногу. Невидимые водоросли обвились вокруг тела, запутались в волосах. Стала она тонуть, а перепуганные служанки кричали и плакали на берегу, думая, что это духи вод не отпускают госпожу. Ни одна не решилась поплыть на помощь. К счастью, вдоль реки шёл наш парень. Увидел тонущую девушку и кинулся в реку, не раздумывая. Однако водоворот — страшная вещь. И двоих утащит, и троих. Девица уже без сил на дно уходила, но юноша знал, что делать. Коли попал в водоворот, не сопротивляться нужно, не тратить силы зря, а наоборот, поддаться, чтоб тебя до самого дна утянуло. Там сила водоворота слабеет. И можно отползти в сторону от воронки, а затем всплыть. Так наш парень и сделал. И девицу спас, и сам выплыл…

— Вот это хладнокровие! Видно, в прошлой жизни юноша тот воином был не из последних. Да в чём-то перед богами провинился. Иначе с чего бы он в простого земледельца переродился?

— Уж не знаю, кем он был в прошлом рождении, но в этом оказался красавцем писаным. Да ещё и смельчаком. Едва спасённая его увидела, сразу голову потеряла! И парень на девицу раз поглядел, другой, и ни о ком больше думать не мог. Не стало им жизни друг без друга. Начали они встречаться. Тайком, конечно: где он и где она?

— Действительно, смельчак! За дочку наместника могут и жизни лишить. Это и сейчас запросто. Эх, сорвиголова! Я бы такого к себе взял, самураем сделал. Да только храбрецов в наше время днём с огнём не сыщешь. Измельчал народец…

— А дальше вот что было, сударь. Прознал наместник, что его дочь влюблена в простолюдина. И бранил он её, и запирал, и уговаривал, и подарками подкупал, да только всё без толку. Тогда приказал он своим людям похитить парня, увезти подальше и убить. А для дочери срочно принялся подыскивать жениха, да побогаче. На счастье, о том, что наместник задумал, юной госпоже служанка передала. А парню нашему их разговор сорока на хвосте принесла. И решили влюбленные бежать. Спрятались далеко в горах и больше не расставались. Свет их любви озарял горы, леса и реки, согревая всё живое вокруг. Птицы им пели песни, светлячки освещали ночью ложе, а цветы цвели вокруг их убежища даже когда наступила осень. Особенно подружились с влюблёнными обезьяны, обитавшие неподалёку. Каждый день приносили свежие плоды, орехи и ягоды. И всё бы хорошо, но повадились они таскать для молодых овощи с окрестных огородов. Возмущённые крестьяне пожаловались властям. И наместник сразу понял, где искать дочь. Снарядил отряд, повелел обезьян истребить, а беглецов изловить.

— Сделать, так сказать, народу облегчение! Но обезьяны-то каковы! Верно говорят, что на нас похожи. А один учёный муж утверждал, что некоторые из людей от обезьян произошли. Как считаешь, Годзаэмон?

— Если кто в прошлой жизни обезьяной был, а потом человеком родился, такое бывает, господин. — откликнулся тот. — Но мне думается, что чаще случается наоборот…

У нас на Камчатке обезьян нет. Но то, что у каждого рода-племени предком зверь был, всем известно. Наш, например, медведь. А у соседей — волк. Северные люди гордятся, что от оленей произошли. При том, что все мы — Куткины дети![14] Впрочем, делиться своими соображениями на этот счёт я не стал. Вдруг неправильно поймут. Да и никто меня о том не просил. Оставалось сидеть и слушать, что дальше в сказке было…

— Долго ли, коротко ли, нашли люди наместника, где влюблённые укрылись. Окружили гору, медленно вверх поднимаются, потихоньку кольцо сжимают. Не спешат, обезьян из луков отстреливают: за каждую цена назначена. Насчёт беглецов не беспокоятся. Знают, что тем деваться некуда, разве что с обрыва в реку прыгнуть. Но это смерть неминуемая…

— А про синдзю[15] они что, не подумали? — воскликнул князь и хлопнул ладонью по столу. — Надо было вниз людей поставить да сети натянуть! За свою дочку наместник бы им головы поснимал. Верно, Годзаэмон?

— Точно так, господин! Любовь молодых ослепляет. Так и норовят руки на себя наложить. Вон, в Мияко несчастные целый храм на горе себе облюбовали![16] Возьмутся за руки и с высоты вниз сигают. Думают, в следующей жизни воссоединятся…

Рассказчица как-то странно посмотрела на Годзаэмона, помолчала, и продолжила:

— Не знаю, может, и стояли внизу с сетями. Да только не знали люди наместника, с чем связались. Сами боги подсказали обезьянам, как спастись самим и выручить своих друзей. По спинам верных обезьян, пересмешниц и озорниц, бежали влюблённые. По самому прочному в мире мосту, воздвигнутом верностью и вымощенном любовью! Что было духу бежали, и не страшила их пропасть внизу, ненавистна была даже мысль о возможной разлуке. Видя столь чистую и бескорыстную любовь, что оказалась сильнее смерти, прослезились боги. Дождь и туман укрыли влюблённых от чужих глаз. Безжалостные преследователи так и не поняли, куда исчезли молодые. Не заметил их и корейский зодчий. Лишь переправа из обезьяньих спин открылась его взору…

— Ну, главное-то он подметил, иначе никакого моста бы не создал. Да и кабы увидел он молодых, что по спинам обезьян бегут, глазам своим не поверил! Подумал бы, что привиделось. Или что намедни вина перепил. Вон, Годзаэмон вчера спьяну обезьяну в кимоно во дворе встретил. Глаза протёр, а это ваша служанка!

— Верно, Ваша милость! С устатку, бывает, и не такое мерещится, по себе знаю, — донеслось из дверей. — А ты, супруга моя драгоценная, своими притчами только время у важных людей отнимаешь! Господин, ещё три корзины с плодами я вашим передал. Сверху листьями прикрыл, чтоб не заветрились…

Появившийся в комнате старик был заметно встревожен. Действительно, мало кому понравится женщина, которая много говорит. Однако Его Милость, кажется, не обратил на это никакого внимания:

— Не скажите, милейший! Как говорится, послушал притчу — задумайся. Рассказ вашей жены был весьма поучителен. Удивительная история! Ведь животные и вправду иногда ведут себя лучше многих людей. Впрочем, нам действительно пора в дорогу. Годзаэмон, прикажи седлать коня, да не забудь расплатиться!

…Провожать нас за ворота вышла вся усадьба. Старик со старухой, три служанки и двое слуг. Выстроившись в ряд, они низко поклонились. Мы тронулись в путь в том же порядке, что и прежде. Лишь замыкающие шли теперь не парами, а гуськом: кроме тяжелых ружей они несли корзины с плодами, свежими и вялеными. На повороте я оглянулся: обитатели усадьбы ещё не разошлись. Старик со старухой о чём-то разговаривали. Слуги со служанками стояли поодаль, держа в руках знакомые румяные плоды… Старик ли со старухой? Слуги ли?

***

Примечания:

[1] Фукурокудзю — в японском синтоистском пантеоне один из «Семи Богов Счастья». В его имени объединены три иероглифа: «счастье», «благополучие», «долголетие». Изображается невысоким бородатым старцем с неестественно высоким лбом и вытянутой совершенно лысой головой.

[2] Момо — (яп.) персик.

[3] На Камчатке нет лесных пчёл. Исключение составляют земляные пчёлы, обитающие лишь в некоторых местах вроде знаменитой Долины Гейзеров. Добыть их мёд непросто, тем не менее, местные жители иногда этим занимались.

[4] Завтрак по-японски называется «аса-гохан», то есть «рис, [отложенный] на утро». В прежние времена его основу составлял рис, оставшийся от вчерашнего ужина.

[5] Онигири — блюдо японской кухни из пресного риса, слепленного в виде треугольника или шара.

[6] В те времена большинство населения пользовалось общественными колодцами. Женщины, ходившие за водой, обсуждали новости и слухи, стоя в очередях. Для многих это было единственной возможностью неформального общения.

[7] Суйко-тэнно (яп.) — Императрица Суйко (554—628), первая женщина на японском престоле. Правила с 593 по 628 год.

[8] Имеется в виду самурайский клан Оямада, ведущий родословную от могущественного рода Тайра. В средние века в Японии существовало пять самурайских кланов, носивших фамилию Оямада, но не состоявших в родстве друг с другом.

[9] Оямада Нобусигэ (1545—1582) — знаменитый самурайский военачальник, хозяин замка Ивадоно один из «24-х генералов Такэды Сингэна».

[10] Период Сэнгоку (яп. Сэнгоку Дзидай, «Эпоха воюющих провинций») — период японской истории со второй половины XV до начала XVII века, ознаменовавшийся почти непрерывными смутами, бунтами и гражданскими войнами.

[11] Кудара — японское название Пэкче, одного из трёх государств, (два других это Когурё и Силла), существовавших в древности на территории Корейского полуострова.

[12] «Нихон сёки» (букв. «Летопись Японии») — один из древнейших письменных памятников Японии, составленный в 720 году.

[13] Каннон — бодхисаттва Каннон (в Китае — Гуаньинь, в Индии — Авалокитешвара). В народной японской мифологии выступает в качестве богини милосердия, способной к перевоплощению. Часто изображается многорукой и многоголовой.

[14] Ворон Кутка (Кутх) — божество, играющее центральную роль в мифологии коренных народов Камчатки и Чукотки, создатель Земли и прародитель человечества.

[15] Синдзю — двойное самоубийство, обычно влюблённых.

[16] Терраса буддийского храма Чистой Воды (Киёмидзу-дэра) в Киото была печально известна в эпоху Эдо, как место подобных самоубийств.

Глава 7. Обезьяний мост

16-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Дорога в Кофу.

До Обезьяньего моста мы добрались быстро: от усадьбы его отделяло версты три, не больше. Поначалу дорога больше напоминала широкую тропу, однако вскоре вывела нас на настоящий большак[1]. Земля здесь была настолько плотно утоптана, что превратилась почти что в камень. На обочине тут и там стояли дома с вывесками, обещающими добрым путникам стол и кров…

Впереди показалось приземистое строение, вытянувшееся вдоль дороги. Стены странного сооружения были обшиты толстыми досками, вместо окон – устроенные через равные промежутки узкие бойницы. Над крышей развевались три знамени разной высоты. На том, что пониже, я разглядел какие-то надписи. Прочитать, правда, не смог. Другое, повыше, в точности повторяло цвета и изображение на стягах нашего отряда. А на самом высоком красовался герб самого сёгуна: круг с тремя округлыми листьями, обращенными внутрь. В судовой книге "Нисики-мару" стояла печать с таким же знаком. Помнится, дед называл его «Токугава-мон»[2].

Чуть дальше дорогу перегораживал частокол, сбоку от него за столом скучал пожилой самурай. Ещё один, в штанах чуть ниже колен[3], стоял рядом, опершись на копьё…

— Лентяи, совсем службу забросили! Где остальные? — недовольно пробормотал князь.

Впрочем, завидев приближающийся отряд, самураи встрепенулись. Сидевший за столом вскочил и сделал знак копейщику. Тот извлёк откуда-то огромную раковину[4] и дважды протрубил в неё. Через несколько мгновений из-за дальнего угла строения с бойницами выбежали ещё несколько человек с копьями и в таких же коротких штанах. За ними уверенным шагом шёл плечистый воин. На голове шлем, сабли за поясом, штаны привычного размера — похоже, начальник. Выучка у самураев оказалась превосходной: не успел я и глазом моргнуть, как они ловко выстроились на обочине и застыли, словно неживые.

— Эй, Сабуро! А где твоя цуко-тэгата[5]? Только не говори, что лисы отобрали! Не хватало ещё, чтобы у нас оборотни через заставы шастали!

То, что перед нами застава, я уже понял. Князь об этом ещё в усадьбе рассказывал. А вот что за цуко-тэгата такая? Не иначе, подорожная бумага, то бишь пропуск…

— Виноват, Ваша милость, кажется, той ночью обронил, — немного помедлив и ощупав для вида в котомку, ответил я.

— Ладно, герою и не такое простить можно! Главное, чтоб никто не подобрал. А то будет по дорогам ещё один Такэути Сабуро бродить!

— Господин, кто же осмелится проверять мальчишку, что сидит в седле у самого князя? — удивился шедший рядом Годзаэмон.

— Порядок есть порядок. Помнишь ту девку, что пару лет назад на заставе в Хаконэ[6] казнили? Тоже без разрешения шла…

— Так она беглая была. С беглыми у нас разговор короткий! А Сабуро — сирота, да к тому же из погорельцев. К родным пробирается. Как на такого рука поднимется?

— Закон един для всех. Странно, что об этом нужно напоминать. А ты, Сабуро, слушай да запоминай. Казнить не казнят, но в тюрьме посидишь, пока справки не наведут. А это не одна неделя. Впрочем, сейчас тебе бояться нечего…

Известие о том, что для странствий по Японии нужен особый пропуск, меня вовсе не обрадовало. Хорошо, что сейчас я с князем. А кабы был один? Неужто у них даже богомольцы с подорожными грамотами ходят? И поэты с художниками? Дед об этом ничего не рассказывал. Хотя он и по дорогам-то, наверное, отродясь не ходил. Спрошу у Тамаси, были ли у них на корабле эти самые цуко-тэгаты…

Пока я размышлял, отряд успел миновать заставу. Никто даже не замедлил шаг, только Годзаэмон, улыбаясь, что-то сказал старшему. Никаких бумаг не спрашивали: видимо, стража знала властителя Каи в лицо. Самураи в коротких штанах споро раздвинули частокол. Оказывается, он состоял из двух половин и имел особые рукояти для переноски!

Подъезжая к заставе, Его Милость приосанился и выпрямился в седле, сейчас же я почувствовал, как князь вновь расслабился. Частокол осталась позади, и вскоре откуда-то снизу до нас донёсся шум бурной реки.

— Ваша милость, а как она называется? — полюбопытствовал я.

— Кацура. Но это по бумагам, а местные прозвали её Аюгава. Из-за обилия в реке сладкой рыбы-аю[7]. Сам не пробовал, но её даже к сёгунскому двору поставляют, до того вкусна...

Дорога впереди, похоже, была вымощена досками. А что это по краям — деревянная ограда?

— Вот и наш Сарухаси! Смотри, какая красота! — раздалось у меня над головой.

Честно говоря, я и представить не мог, что такие большие мосты существуют. У нас обходились в лучшем случае парой брёвен, переброшенных через ручей. Обезьяний же мост был сработан выдающимися мастерами. Это было видно и по ладно подогнанным доскам, которыми он был вымощен, и по гладко отполированным перилам, и по украшающим их мощным бронзовым набалдашникам.

Однако больше всего меня поразили вырезанные прямо в толстых досках, что были вставлены меж перил, изображения стаи обезьян. Переплетённые хвосты, цепкие лапы и поджарые тела были выполнены столь искусно, что я словно воочию увидел, как спасалась по живому мосту влюблённая пара. В том, что это были хозяева зачарованной усадьбы, не оставалось больше никаких сомнений...[8]

— Что молчишь, Сабуро? В Эдо да в Осаке мосты, может, и повнушительнее будут, да только все на опорах стоят. А у этого истинная красота не сверху, а снизу. Сейчас дальше проедем, сам увидишь! — даже по голосу чувствовалось, что Его Милость возбуждён.

И действительно, когда ещё через четверть версты нам открылся вид на мост с противоположного берега, даже я, мало понимавший в плотничьем деле, не смог сдержать нахлынувшего восторга. Вдоль отряда пронесся восхищённый гул, словно княжеская свита видела красавец-мост впервые в жизни.

— Ничего удивительнее доселе не видел, ваша милость! — я ничуть не кривил душой. — Поистине выдающийся человек такое придумал!

У Обезьяньего моста не было никаких опор! Да и где взять столь длинные брёвна? Мост просто висел над пропастью, на дне которой, далеко внизу, бурлила река. Слегка выгнутый вверх, Сарухаси опирался лишь на мощные деревянные брусья, торчащие прямо из скалы. Они уходили вверх перевёрнутыми ступенями: все последующие были немного длиннее предыдущих. Поперёк лежали брусья покороче. И каждый, словно это был небольшой домик, прикрывала отдельная крыша![9]

— Понимаешь, Сабуро, какой точный расчет необходим для того, чтобы такой мост не обрушился? Ведь среди ярусов, на которые он опирается, нет и двух одинаковых! Вот над чем работал великий Сики Маро! А последующие мастера лишь повторяли его замысел…

— Считать я, ваша милость, обучен. Да ведь только одним счётом здесь не обойдёшься!

— Верно, для того другие науки существуют. Не желаешь их постичь? Да, и не называй меня больше «ваша милость», особенно когда мы наедине. Я же просил!

— Помню, господин. Только привыкнуть никак не могу…

***

Стоило отряду тронуться дальше, как Его Милость не преминул продолжить разговор.

— Вот скажи мне, Сабуро, кто ждёт тебя в Осаке? Старшие братья? А ведь они тебя аж в Эдо спровадили! С глаз долой, из сердца вон! — сердито произнёс он.

— Всё же не чужие они мне, Ваша… Янагисава-сама! Глядишь, сжалятся. Мне ведь много не надо.

— Ну, допустим. И что дальше? Денег на учебу у тебя нет. От братьев, судя по всему, и медного мона[10] не дождёшься. В лучшем случае пристроят тебя в какую-нибудь лавку. Мальчиком на побегушках! Уж чего-чего, а лавок там у вас тысячи: кроме них да замка, в Осаке, почитай, и нет ничего…

Хвалиться, что деньги у меня имеются, я не стал. Сказал другое:

— Тогда на корабль какой наймусь… Моряком буду!

— Этому, Сабуро, тоже учиться нужно. А дальше-то что? В дальние страны давно никто не ходит, а мотаться между Эдо и Осакой — дело нехитрое!

— И дед мой, и прадед этим занимались! Чем я хуже?

— Вот несносный! Слушай, тебя ведь целый князь в седле возит, за стол рядом с собой садит. Нищего мальчишку без роду-племени! Думаешь, с чего бы это?

— Зря вы так, Янагисава-сама! — обиделся я. — Род у меня есть, почитай уж два века, как Такэути зовёмся! А нищета… Это временно. То, что с нами в Эдо произошло, со всяким случиться может. Как говорится, от сумы да от тюрьмы не зарекайся! Жизнь, она полосатая: за чёрной полосой обязательно белая приходит!

— Не серчай, Сабуро. Про род-племя я, конечно, погорячился… А что за пословицы такие про суму да жизнь полосатую? Никогда не слыхал! — примирительно произнёс князь.

— Отец научил. — соврал я, не моргнув глазом. — От голландцев в Нагасаки услышал, да на наш язык переложил!

— Метко сказано! Есть, чему у южных варваров поучиться. У голландцев в особенности. О том уж и сёгун задумался… Но давай вернёмся к тому, с чего начали!

Его Милость склонился к моей голове и продолжил, почему-то вполголоса:

— Понравился ты мне, Сабуро. Смышлёный не по годам. Смелый: ни оборотней, ни властей не пугаешься. Сердце у тебя благородное: не раздумывал, когда незнакомых людей спасал. А помимо того, даром редким обладаешь; чары колдовские распознать можешь, да к тому же язык зверей понимаешь!

— Господин, по правде сказать, я и сам не знаю, как оно так вышло. Может, случайно? — чувствуя, что князь не хочет, чтобы нас слышала свита, я тоже понизил голос.

— Поверь, не бывает таких случайностей. Думаешь, само по себе всё произошло? Ты ещё слишком мал, Сабуро. Тебе предстоит вырасти. И твоему дару тоже. А для этого следует многому научиться. Погости у меня в замке хотя бы с полгода! Найду тебе достойных учителей. Попробуешь, а потом сам решишь, что лучше: продолжать учёбу и благородным мужем стать, или очередным лавочником… — эти слова Его Милость прошептал мне прямо в ухо.

Ещё вчера в усадьбе Годзаэмон, словно невзначай, поведал мне, кто такой князь Янагисава. Оказалось, что человек он весьма важный и влиятельный. О людях судит не по происхождению, а по уму. Роду Янагисава шестьсот лет. Богачами никогда не были, ростовщичеством да торговлей брезговали. Самураи, из тех что служат не за страх, а за совесть. Дед князя, отец и дядя были хатамото[11]. Как сказал Годзаэмон, звание это почётное, служба ответственная, а вот жалованье — курам насмех. Это сейчас господин Янагисава даймё, а тридцать лет назад всего с пятисот коку[12] начинал. Всю свою жизнь нынешнему сёгуну посвятил. В конце концов ему двенадцать тысяч коку пожаловали да на княжение в Сунаюки поставили. Захолустная вотчина к востоку от Эдо, но князю тогда ещё и тридцати не было. Спустя два года его службу уже по достоинству оценили: ещё двадцать тысяч коку добавили. А спустя четыре года господин Янагисава до советника-родзю[13] дослужился. В тридцать пять лет стал одним из первых людей в государстве! Дальше Годзаэмон рассказать не успел, но и этого хватило. Что и говорить, послужной список Его Милости впечатлял…

Вся наша дальнейшая беседа велась шёпотом, так, словно разговаривали два заговорщика:

— Как же я, господин, благородным смогу стать?

— А этого, Сабуро, верной службой добиться можно. Я сам государственный человек. И тебе предлагаю послужить.

— Самураем стать? Я хоть и самурайского рода, но ещё прадед мой со службы ушёл и столь нелюбимой вами торговлей занялся. Дед и отец семейное дело продолжали. Ну какой из меня самурай?

— Тише, Сабуро! Самураями, знаешь ли, не рождаются. Большинство, разумеется, потомственные. Но примеры того, как люди из низов вершин достигали, тоже имеются. Вон, Хидэёси-Тайко[14] всю страну в кулаке держал! Великого ума человек, а сам из крестьян. В молодости за Нобунагой[15] обувку носил! Коли решишь за ум взяться, я тебя к себе на службу возьму и настоящим самураем сделаю!

Вот это поворот! Я хоть и подозревал, что князь неспроста в свой замок зазывает, но и подумать не мог о том, что он имеет виды на моё будущее!

— А что же нужно для этого, Янагисава-сама?

— Тише, тише! Словами я разбрасываться не привык и праздную беседу с деловой не путаю. Я многое повидал на своём веку и вот что скажу: подобные тебе рождаются раз в триста лет. Абэ Сэймэй, Эн-но Гёдзя — думаю, ты слышал эти древние имена[16]. Великие чародеи, прорицатели… Видимо, это и твой Путь тоже. Решишь пойти по нему — смогу поставить тебя на ноги. Но сделать ли первый шаг — зависит только от тебя.

Кто такой этот Абэ Сэймэй, я не знал. Похоже, какой-то знаменитый шаман. А вот об Эн-но Гёдзя слыхал. Дед рассказывал, что тот демонов изгонял. И пару раскаявшихся чертей на побегушках держал! Его даже японский царь побаивался, от греха подальше на необитаемый остров сослал… Это что же, князь думает, что и я так смогу? Шутит, наверное! Но всё-таки, что же делать?

До сих пор я выжидал подходящего момента, чтобы тихонько сбежать и идти с Тамаси дальше в Осаку. Теперь же не знал, как лучше поступить. Княжеское расположение может легко смениться гневом. А в гневе сильные мира сего бывают страшны. Вон, отец сказывал, его товарищам московский царь лично головы рубил! Или князь Янагисава не такой? Но тогда и расстраивать его недостойно честного человека. Нужно посоветоваться с Тамаси. Он ведь какой-никакой, но всё же японец. Хоть и много лет не бывал в родных местах…

— Позволите подумать, господин? — прошептал я.

— Разумеется, неволить тебя не стану. Хотя от таких предложений мало кто отказывается. — в голосе князя скользнуло лёгкое разочарование.

Меня уже подмывало рассказать старику правду. Но сейчас делать этого явно не следовало. Как говорит Тамаси, «на палубе — глаза, а в переборках — уши». Князь неспроста беседовал со мной вполголоса. Видимо, не хочет, чтобы слышали посторонние, даже Годзаэмон. Так что пока я решил ничего не говорить. Его Милость тоже не стал продолжать: сказанного было более чем достаточно. Дальше мы ехали молча…

***

Примечания:

[1] Большаками в старину называли широкие, наезженные дороги, связывающие крупные населённые пункты.

[2] Мон (также камон, «знак дома») — оригинальный графический символ рода в Японии. Токугава-мон, соответственно, символ клана Токугава, правившего страной в эпоху Эдо (1603—1868). Изображение трёх листьев, обращённых в центр круга выполняло функцию правительственного герба. Популярное мнение, что на нём изображена шток-роза (мальва), ошибочно. Листья принадлежат растению Asarum caulescens (Копытень неполностебельный).

[3] Длина штанов-хакама варьировалась в зависимости от ранга самурая. Рядовые пешие самураи носили кукури-бакама, короткие штаны, подвязывавшиеся под коленями.

[4] Раковины хорагаи (японское название моллюска Рог тритона), достигающие длины в 40—45 см, использовались в Японии в качестве сигнальных труб по меньшей мере с XII века. Последнее упоминание хорагаи как боевого горна относится к ноябрю 1884 года (крестьянское восстание в Титибу, префектура Сайтама).

[5] Цуко-тэгата — в эпоху Эдо своего рода временный внутренний паспорт в виде деревянной бирки. Перемещения по стране строго регламентировались и контролировались при помощи разветвлённой сети застав.

[6] Застава в местечке Хаконэ, к юго-западу от Эдо, в 1618—1869 годах была главным контрольно-пропускным пунктом на тракте Токайдо, связывавшем две столицы страны, Киото и Эдо.

[7] Аю — рыба из отряда корюшкообразных. Обитает как в морской, так и в пресной воде.

[8] Существующий в настоящее время мост Сарухаси представляет собой упрощённую копию средневекового моста, дающую представление о его конструкции, но не элементах дизайна. Точных описаний того, как именно был украшен знаменитый мост в начале XVIII века, не сохранилось.

[9] Сабуро впервые видит несущую конструкцию, состоящую из консольных балок. Для защиты от осадков каждая балка моста Сарухаси действительно была оборудована отдельной черепичной (!) крышей.

[10] Мон — японская денежная единица, имевшая хождение вплоть до 1870 года. В описываемый период — медные монеты достоинством в 1 мон с квадратной прорезью посередине: для удобства их носили связками по 100 или 1000 штук.

[11] Хатамото (дословно «знамённые» или «знаменосцы») — в эпоху Эдо самураи, находившиеся в прямом подчинении сёгуната Токугава. На доходах такой статус практически не отражался, но хатамото имели особые привилегии — право личной встречи с сёгуном и право носить оружие в его присутствии.

[12] Ко́ку — традиционная японская мера объёма, примерно равная 180 литрам. Число коку риса являлось основной мерой богатства и служило денежным эквивалентом в средневековой Японии. Как размер жалованья самураев, так и доходы провинций определялись в коку.

[13] Родзю — старший советник при сёгуне.

[14] Тайко (регент в отставке) — с 1592 года официальный титул Тоёто́ми Хидэёси (1536—1598), ставший одним из его прозвищ.

[15] О́да Нобуна́га (1534 — 1582) — выдающийся самурайский полководец, в период феодальной раздробленности начавший процесс объединения Японии. Тоётоми Хидэёси начинал свою карьеру слугой Нобунаги.

[16] Легендарные японские мистики. Абэ-но Сэймэй (921—1005) — придворный астролог и учёный. Эн-но Гёдзя (634—701) — отшельник и аскет, основатель учения Сюгэндо, после смерти причисленный к лику буддийских святых.

Глава 8. Утоление жажды

Тот же 16-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Дорога в Кофу.

Затянувшееся молчание было вскоре прервано. Мы проезжали небольшое село под названием Оцуки, когда князь, внезапно оживившись, хлопнул меня по плечу и указал куда-то вверх:

— Помнишь, Сабуро, рассказ о cемействе Оямада, что Обезьяний мост на нынешнее место перенесли? Вон там их замок стоял!

Я посмотрел на покрытую лесом гору, возвышающуюся справа. Почти у самой вершины заросли резко обрывались, обнажая огромную скалу. Снизу скала была похожа на каменную лепёшку невероятных размеров, которую шутки ради прилепил к горе сказочный великан.

— Да, вот на этой самой скале. Замок Ивадоно, самый неприступный в Каи! — продолжил Его Милость, заметив мой взгляд. — Был. На этом месте и закончилась слава дома Такэда…

— Как же так, Янагисава-сама? — спросил я, продолжая разглядывать гору и скалу. Представить мощную крепость, стоящую наверху, было нетрудно. — Неужели кто-то сумел этакую твердыню приступом взять?

— Никто и не пытался. Просто хозяин слаб духом оказался. Храбрым тигром был, а вот смелым зайцем стать воли не хватило[1]. Слушай, как дело было…

Рассказ князя оказался весьма поучительным.

…Давно миновали славные дни, когда имя Такэда наводило страх на врагов. Кацуёри[2], сын великого Сингэна, проиграл всё, что мог. Семилетняя череда поражений продолжилась разгромом в битве на горе Тэммокудзан[3]. Спасаясь с остатками дружины от преследователей, Кацуёри решил пробираться горными тропами к замку Ивадоно. Там он рассчитывал дать врагу последний бой, уповая на помощь верного Оямады Нобусигэ, служившего ещё его отцу. Нобусигэ же, до этого никогда не избегавший сражений, решил иначе. Вместо убежища и подмоги он предложил своему господину убираться на все четыре стороны! Стоя перед закрытыми воротами замка Ивадоно, Кацуёри проклял изменника, распустил остатки дружины, а сам нашёл подходящее место и там покончил с собой. Вместе с ним обряд сэппуку[4] совершили несколько ближайших сподвижников. А коварный Нобусигэ, прослышав о вознаграждении за голову бывшего господина, явился в ставку Оды Нобунаги, радуясь собственной предусмотрительности. Однако радость эта была преждевременной: вместо того, чтобы наградить предателя, его схватили и казнили. После чего род Оямада лишился и замка, и всех владений...

— Видишь, Сабуро, как в жизни бывает? — подытожил Его Милость. — Останься Нобусигэ самураем до конца, о нём бы песни слагали. А Кацуёри — настоящий воин: всё потеряв, честь сохранил и имя своё не опозорил. Вот такой, понимаешь, фурин-кадзан вышел...

Что означают последние слова, я не понял. Но с князем согласился. Отец учил, что тот, кто предал доверившегося человека — хуже самого заклятого врага. И что нет поступка подлее, чем удар в спину…

***

Когда тени от людей стали совсем крошечными, решено было сделать привал. Расположились прямо у обочины, на небольшой поляне, обрамлённой тенистыми деревьями. Отдых в прохладе был как нельзя кстати: весна в этих местах оказалась неожиданно тёплой, куда жарче камчатского лета. Последний час солнце нещадно пекло мне голову, и я не единожды пожалел об отсутствии такой же шляпы, как у самураев из княжьей свиты.

Для Его Милости расстелили большой тканый ковёр бирюзового цвета, обшитый по краям золотистой лентой. Свита расселась поодаль: для этого у каждого оказалось припасено маленькое плетёное сиденьице! Коня расседлали, и он, довольно фыркая, щипал сейчас сочную траву, в изобилии росшую вокруг.

Годзаэмона и меня князь пригласил к себе. На ковре уже расставили складной походный столик и разложили подушки. На столе красовались колобки-онигири: их поровну поделили на всех. Из дорожных сумок на свет появились коробочки с мочёными и квашеными овощами. Палочек для еды у меня не было, и один из воинов мигом вырезал мне пару из сломанной ветки.

Еду запивали водой: у каждого воина имелась сделанная то ли из дерева, то ли из коры бутыль с пробкой[5]. Ещё в усадьбе такую же вручили и мне, причём полную. Однако за всю дорогу ни один человек в отряде не утолил жажду. Видя это, я постеснялся доставать свою бутыль, хотя давно уже хотел пить…

Вода оказалась прохладной и очень вкусной. Когда я спросил у Годзаэмона, почему пить стали лишь на привале, тот ответил, что самураям по-другому нельзя.

— Смотри, Сабуро, чем воины жажду утолять привыкли! — Его Милость протянул мне сморщенный тёмно-красный шарик. — Попробуй, только не съедай, ещё пригодится!

Я послушался князя и сунул шарик в рот, но через несколько мгновений выплюнул обратно на ладонь: он оказался настолько кислым, что мой рот сразу заполнился слюной!

— Да это же просто умэбоси![6] Ты что, ни разу не пробовал? — изумился Годзаэмон.

— Когда мне в детстве первый раз умэбоси дали, я потом долго вообще сливы не ел: боялся, что кислая попадется! — выручил меня князь. — Не забывай, что Сабуро — сирота. Видать, не баловали его родственнички…

— Действительно, а я уже и запамятовал! — согласился Годзаэмон. — Сам-то с малых лет кисленькое люблю, уж не знаю, почему. А некоторые мальчишки, действительно, от умэбоси нос воротили!

У меня отлегло от сердца. Надо же было так опозориться! Едва себя не выдал! Тут, оказывается, даже дети эту кислятину едят… Вот они, значит, какие, пресловутые сливы! Как-то дед отцу доказывал, что сливовое вино вкуснее водки. Ну как доказывал? Отец и не спорил: он любое вино иначе как чёртовым зельем и не называл. Но один по-русски не понимал, другой японского не разумел. Пришлось мне толмачом стать. Дед развернул свой свиток, тот, что о вреде пьянства. На картинке двое под цветущим деревом вино пьют. Дед на их чарки показывает: «умэсю»[7], твердит. Вкусное вино, не то, что ваше хлебное! Потом в дерево пальцем тычет, дескать, вино из его ягод сделано. Отец говорит: «Так это же слива! И у нас сливянку ставят, только её одни бабы пьют!» И пошло-поехало… Эх, хорошо дома было! Но всё же надо нынешний разговор как-то в сторону увести…

— Ну что, понял, чем самураи жажду утоляют? — посмеиваясь, спросил князь. Видя моё недоумение, пояснил:

— Это ещё с древности повелось. Почувствовал, сколько слюны у тебя внутри? Вот слюну-то собственную и пили, когда воды не было. А во времена Сэнгоку уже у каждого воина в походе на доспехе мешочек имелся. С умэбоси внутри. Воду же пили на привалах, берегли. Так и привыкли. Говорят, это Кэнсин[8] первым велел своим людям такие мешочки носить… Что, хороша придумка?

Я согласно кивнул и ухватил кусок квашеной капусты-хакусай[9]. Наша, конечно, куда вкуснее, но и эта сгодится. Лишь бы противная кислятина во рту поскорее пропала!

***

После обеда мы снова двинулись в путь. Все заметно повеселели: по лицам людей и обрывкам разговоров было понятно, что до замка осталось совсем немного…

Через пару часов местность вокруг начала меняться. Горы уступили место узкой котловине, миновав которую мы выехали в необъятных размеров долину. То тут, то там рядом с дорогой стали появляться деревушки из десятка хижин в окружении небольших полей. Сейчас на них ничего не росло, лишь кое где можно было заметить людей, орудующих узкими деревянными лопатами и необычного вида граблями.

— Рановато начали. Впрочем, весна в этом году тёплая. Перед тем, как сеять, нужно землю подготовить: взрыхлить хорошенько да соломки постелить. — голосом знающего человека произнёс Его Милость. — А через месяц можно уже и комэ[10] сажать. Главное — Инари О-Ками[11] не прогневать, тогда и урожай хорошим будет! Надеюсь, лисы, что нас на погибель вели, не из числа её слуг[12]…

Комэ! Покойный дед не раз рассказывал о японском пшене и о том, что выращивают его прямо в воде. И поливать не нужно, и насекомым непросто до посевов добраться! Значит, к лету эти поля покроются зелёными ростками, а осенью с них будут собирать урожай. Любопытно, много ли они зерна дают? Спросил у князя, тот ответил, не раздумывая: «Вот эти — по триста коку, а так везде по-разному».

Один коку — вроде как девять пудов пшена. Дед говорил, японец столько за год съедает[13]. У русских «хлеб всему голова». А у японцев, получается, комэ. И они всё на эти самые коку пересчитывают. Сколько там у князя доход? Восемьдесят тысяч? Значит, столько человек его земля кормит. Много. У нас на всей Камчатке, наверное, и трети не наберётся…

Никто из работавших на полях не обращал на нас внимания. А дед говорил, что самураи в Японии главные и все должны им кланяться. Наверное, крестьянам послабление сделали. Хорошо бы разузнать поподробнее…

Ответ на этот вопрос я вскоре получил из уст самого князя. Спустя полчаса на дороге показались бегущие навстречу полуголые люди. Из одежды на них были лишь набедренные повязки. На плече у каждого колыхался тонкий шест с сажень длиной, с конца которого свисал какой-то свёрток и большая коробка. Вчера я видел такие же шесты у Рябого с Беззубым. Но те были одеты…

— Не иначе как в Эдо направляются. Торопятся, всё с себя скинули: нагишом бежать легче. Видишь свёртки на шестах? Потом сами в речке сполоснутся, а одежда даже не запылилась! — Его Милость словно услышал мои мысли.

Значит, точно хикяку. Здорово они с одёжкой придумали! А в коробках тех, видать, письма с посылками...

Поравнявшись с нами, гонцы даже не сбавили шаг — промчались мимо, только их и видели!

— А чего это они вам не поклонились, господин? Так и должно быть? — спросил я.

— Им можно. Служба у них такая — иные ведь и государственной важности послания несут, промедления не терпящие. На дорогах же, особенно на Токайдо[14], бывает не протолкнуться: Санкин-котай[15], слышал, небось? А ещё вельможи всякие да чиновники. Все, разумеется, со своими свитами. Тысячи человек! Что же получится, если перед всеми ними останавливаться да поклоны бить? Вот и было решено, что коли гонцы на службе, то они вообще ни на кого отвлекаться не должны. Хотя бы и на самого сёгуна. Дело важнее! Крестьянам тоже такое право дано, когда в поле работают. Ещё лекарям, если к больному спешат. И повивальным бабкам: а ну как роженица помрёт, ожидаючи? А от знати не убудет! Вот так-то... Смотри, Сабуро, вон уже и город показался! Слава Хатиману[16], добрались!

***

Примечания:

[1] Князь имеет в виду японскую пословицу: «Тигру легко быть смелым, но попробуй стать храбрым, когда ты кролик».

[2] Такэда Кацуёри (1546—1582) — правитель княжества Каи, полководец эпохи Сэнгоку. Сын Такэды Сингэна.

[3] Битва при Тэммокудзан (1582) — сражение, в котором армия клана Такэда была наголову разгромлена объединёнными силами Оды Нобунаги и Токугавы Иэясу. По некоторым оценкам, потери проигравших составили около 40000 человек.

[4] Сэппуку или харакири (дословно «вспарывание живота»), — ритуальное самоубийство методом вспарывания живота, принятое среди самурайского сословия средневековой Японии. Совершалось либо по приговору, как наказание, либо добровольно — в тех случаях, когда была затронута честь воина, в знак верности своему господину и т. п. Совершая сэппуку, самураи демонстрировали своё мужество перед лицом боли и смерти, а также чистоту своих помыслов перед богами и людьми.

[5] Такие фляги делались из тыквы, однако Сабуро не знает этого растения.

[6] Умэбо́си («сушёные сливы») — солёно-квашеные плоды сливы (японского абрикоса). Обладают чрезвычайно резким кисло-солёным вкусом за счёт огромного содержания лимонной и аскорбиновой кислоты.

[7] Умэсю — японская настойка ликёрного типа. Приготавливается из слив умэ (японского абрикоса), рисового спирта и сахара. Дед Сабуро выдавал желаемое за действительное: умэсю стало популярным напитком лишь во второй половине XVII века, а в упоминаемом свитке речь идёт о сакэ.

[8] Уэсуги Кэнсин (1530—1578) — могущественный даймё, правитель провинции Этиго. Один из лучших полководцев периода Сэнгоку, основной соперник своего соседа Такэды Сингэна.

[9] Хакусай — японское название пекинской (китайской) капусты.

[10] Комэ́ — рис (яп.)

[11] Инари (Инари О-Ками) — божество изобилия, риса и прочих злаковых культур. Часто изображается в облике девушки или молодой женщины.

[12] Лисы считаются посланницами Инари в мире людей.

[13] В Японии считалось, что один коку риса (весит около 150 кг) соответствует среднему количеству, потребляемому за год взрослым человеком.

[14] Токайдо — название главного из пяти основных трактов Японии. Эта дорога соединяла Эдо с императорской столицей Киото (Мияко).

[15] Санки́н-ко́тай (дословно «поочерёдное прибытие на службу») — система принудительных командировок, которая обязывала провинциальных феодалов периодически наносить визит в ставку сёгуна в Эдо и проводить в ней определённое время. Согласно этому порядку, каждый даймё должен был жить попеременно один год в Эдо, а на следующий год — дома. Законом регламентировалось количество людей, коней, паланкинов и прочего, требующегося для сопровождения. Взять с собой меньшую, чем было предписано, свиту, феодалы не имели права. В Эдо даймё также должны были за свой счёт содержать резиденции для своих семей, которые являлись своего рода заложниками сёгуната. Такая система обеспечивала контроль над даймё, гарантировала невозможность накопления ресурсов (налоги и расходы на санкин-котай оставляли в провинциальных бюджетах минимум средств), способствовала централизации управления страной и обеспечивала долговечность правящего режима.

[16] Хатиман (яп. "Бог Восьми Знамён") — синтоистское божество, защитник Японии и японцев, покровитель воинов. В связи с частыми поездками самураев по стране (в рамках закона о санкин-котай) стал почитаться в качестве охранителя людей во время путешествий.

Глава 9. Впервые в городе

16-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Город Кофу.

Город... Что это такое, я представлял весьма приблизительно и вчерашней ночью попросту соврал Его Милости. Про пожар — гонцы подсказали. А про Эдо... Ну когда бы я туда успел? Едва очутившись на японской земле, буквально через сотню шагов мы наткнулись на лис-оборотней. Ну а потом — драка, княжий суд, чудесное спасение на горной тропе, зачарованная усадьба… Нет, о том, что на свете есть города, где живут тысячи людей, мне было известно. Сколько я таких рассказов слышал! От отца — об Иркутске, Казани, о стольном граде Москве. От деда — о его родной Осаке, о Мияко, где японский царь в уединении живёт, и об Эдо, откуда воевода-сёгун страной правит… Однако, как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать…

Такого количества домов я и представить себе не мог! И каких домов! Даже усадьба, где жили древние старик со старухой в окружении слуг-обезьян, здесь, в Кофу, была бы лишь одной из многих! А ведь она мне настоящим дворцом показалась!

Но обо всём по порядку. Дорога, по которой мы шли от Обезьяньего моста, перед самым городом упиралась в ещё одну заставу. С теми же знамёнами на крыше, с похожим раздвижным частоколом. Даже с двумя: через один проходили покидающие Кофу, через другой — те, кто в город входил. Столов с самураями стояло аж целых восемь, да и стражников было много больше. Здесь сходились три дороги: наша, с востока, и ещё две, с севера и с юга. Скучать страже было некогда: во все стороны двигались десятки людей в самых разнообразных одеждах. В основном пешие. Кто-то шёл налегке, кто-то нёс короткие коромысла, с концов которых свисали вместительные корзины. Несколько всадников из самураев, спешившись, держали под уздцы своих коней. Стража останавливала и тщательно проверяла всех без исключения. Всех, кроме нас. Едва завидев княжескую свиту, стражники перехватили свои копья поперёк и попросту оттеснили кланяющихся путников к обочине. Ни один из людей Его Милости не замедлил шага и даже не повернул головы...

Сразу за заставой начались городские дома, стоящие хоть и вперемешку с уже знакомыми полями, но всем своим видом показывающие, что крестьянским лачугам они не чета. Даже самые скромные из них были огорожены низкими заборами с воротами и калиткой. За оградами росли деревья, усыпанные белыми и красными цветами. В отличие от деревенских домов с их соломенными крышами, эти были покрыты прочной черепицей. Как-то ещё на Камчатке, увидев в одном из свитков рисунок диковинного дома, я спросил у деда, из чего сделана кровля. «Кавара»[1], — ответил он: «Из глины обожжённой делается. Представь себе много половинок горшков, что русские лепят, только побольше и потолще». А отец потом сказал, что это черепица: он похожую в Москве на богатых домах видел[2]. Выходит, что здесь, в Кофу, одни богатые живут? Даже те, у которых дома невелики?

Но это было лишь начало. От главной дороги в стороны начали расходиться улицы. У нас в селе улица всего одна, та, что между избами к Острогу ведёт. Здесь их были десятки. Поля давно исчезли, дома теперь стояли бок о бок, и окружали их уже не заборы, а невысокие, в рост человека, стены. Как и кровли домов, они были покрыты черепицей. Даже ворота — и те стояли под отдельными крышами! Так мы и шествовали: слева стена, ворота, опять стена, снова ворота, и справа — то же самое. Но зато в каждом дворе — деревья в цвету...

— Посмотри вперёд, Сабуро, что ты всё по сторонам пялишься? — раздалось над ухом. — Каков красавец, а?

Я поднял голову и оторопел. Вот это да! За крышами домов зеленел холм. На нём виднелись ряды стен, сложенных из больших камней. А над всем этим возвышалась чёрная башня в несколько ярусов, с десятками узких окон под красиво изогнутой крышей! В лучах солнца углы кровли сияли золотом. Издалека замок казался исполином, что расселся на зелёном холме, молчаливо глядя на город, лежащий у его ног…

— Осакский замок, конечно, побольше будет. Но и наш неплох, верно я говорю? — громко произнёс князь.

— Точно так, господин! Настоящая твердыня! Во всём Канто[3] только замку Эдо и уступит! — радостно откликнулся Годзаэмон, давно томившийся вынужденным молчанием.

Я уже не обращал внимания ни на то, что дома вокруг становились всё больше, стены вокруг них всё выше[4], а улицы вдруг заполнились людьми. Моё внимание было приковано к громадине замка: по мере приближения он рос и рос в размерах, постепенно подавляя своим величием всё вокруг. В голландской книжке, что осталась дома, попадались рисунки заморских крепостей. Мне казалось, что все они ненамного больше нашего Острога, разве что сложены из камня. Однако то, что я видел сейчас собственными глазами, попросту не укладывалось в голове! Это сколько же человек нужно, чтобы такой замок построить? Сколько времени потратить? И каково должно быть войско, его обороняющее? Неужели в Эдо и Осаке замки ещё больше?

***

— Сабуро, ну что ты там высматриваешь? Вокруг посмотри! Такое и столичным гостям показать не стыдно! — голос князя вывел меня из раздумий.

Мы въехали на широкую улицу, ведущую прямо к замку. Здесь не было жилых домов, вместо них сплошные лавки, да сколько! Хорош Его Милость, нечего сказать! «В этой вашей Осаке кроме лавок, почитай, и нет ничего…» А у самого тут целое торговое царство! Но самураи-то, самураи: вон один взахлёб с продавцом торгуется — куда только гордыня подевалась? А этот, что из лавки вышел — стоит, свёрток к груди прижимает, и рот до ушей! Радуется, небось, что цену сбил...

Впрочем, завидев княжескую свиту, люди поворачивались в нашу сторону, кланялись, ожидали, пока процессия пройдет мимо, и лишь потом возвращались к своим делам. Многие вставали на колени. Мы ехали вдоль рядов опущенных голов — волосатых, коротко стриженых, иногда лысых. Встречались и выбритые на лбу и темени: у этих на затылке смешно торчали тщательно уложенные пучки оставшихся волос. Точно такую прическу носил Его Милость князь Янагисава. И вся его свита…

Большинство в толпе, правда, составляли простые горожане, судя по виду, самого разного положения и достатка. Причём, как на подбор, всё больше мужчины. Женщин почти не было видно. Оно и верно: нечего бабам без дела по улице шляться![5] Пускай по домам сидят, за хозяйством следят да детей нянчат!

Над склонившимися людьми красовались вывески — большие доски с надписями и рисунками. По одним было сразу понятно, чем торгуют. Вот прямо над входом висит огромная гэта[6]. Обувная, стало быть, лавка. Дальше — кисть размером с мой рост: ясное дело, тут всё для письма. Другие вывески обходились одними словами. Хотя покойный дед и учил меня японской грамоте, целиком я не смог прочитать ни одной. Разобрал лишь отдельные слова. «Отя — чай», «боси — шапки», «кусури — снадобья», «кимоно — платье»…

— Что, глаза разбегаются? Всё, как в столицах. А уж какие мастера в городе! Оружейники, резчики, ткачи… И художники есть, и лицедеи — куда без них? В Кофу даже свой «ханамати»[7] имеется! — заговорщически прошептал мне на ухо князь.

Цветочки всякие — это для девчонок. А мне больше всего хотелось слезть с коня: с непривычки ныла и спина, и то, что пониже. Эх, сейчас бы в баню! Онсэн тоже сгодится, только сначала поесть чего-нибудь…

А вдоль улицы теперь, как назло, пошли одни закусочные. У каждой второй на вывеске чашка с лапшой нарисована! У других рядом с дверью доска стоит, на ней разные блюда перечислены, напротив каждого — цена. Четыре, пять, шесть монов… Если мон этот как русская копейка, дороговато выходит: отец сказывал, в Охотске пуд рыбы за пятак отдают. Даже полушка[8], получается, больше японского мона… А запахи отовсюду — слюнки текут! Эх, рыбки бы красненькой, на худой конец — мясца варёного! Да только мясо здесь, похоже, не в чести…

Словом, долгая дорога меня изрядно утомила. Поесть и помыться — думать ни о чём другом просто не было ни сил, ни желания. В голове царил беспорядок: неожиданное предложение князя, чувство вины перед покойным дедом, беспокойство за Тамаси… Вдобавок выяснилось, что между Эдо и Осакой десятки застав, и о том, чтобы пройти через них без пресловутой цуко-тэгаты, можно даже не мечтать. Всё это нужно было срочно обсудить с моим товарищем. Скоро и он должен добраться до замка. Главное, чтобы с ним по дороге ничего не стряслось!

***

Я и не заметил, как мы оказались перед широким рвом, заполненным водой. Его пересекал небольшой мост, заканчивающийся прямо у внушительного вида ворот. Толстенные створки, окованные железом, наверху — широкая крытая башня с бойницами. Слева и справа — высокие стены. Самый маленький камень в их основании был выше княжеского коня!

Ворота медленно распахнулись. Открывшие их самураи были одеты в блестящие чёрные доспехи. Надо же, ни копий, ни коротких штанов! На головах — железные шлемы, в руках — ружья. Мотки фитилей свисают с локтей на одинаковую длину. Выстроились молниеносно. Замерли.

Наш отряд уже прошел через мост, но вдруг остановился в воротах. Старший из стражников вышел из строя, сделал несколько шагов в нашу сторону, поклонился и что-то быстро произнёс. Похоже, назвал своё имя. Годзаэмон, кивнув, коротко ему ответил. Самурай снова поклонился и попятился назад. Мы двинулись дальше.

За воротами оказался длинный извилистый проход между двумя высокими земляными насыпями. Насыпи были обложены камнями и увенчаны поверху стенкой с бойницами.

— Ты, Сабуро, в замке, небось, и не был ни разу! Расскажи ему, Годзаэмон, что тут к чему!

Годзаэмон кашлянул, прочистив горло, и начал подробное объяснение. Учитель, он и есть учитель!

— Внешнюю стену захватить непросто. Оттого нападающие стремятся в первую очередь прорваться через ворота. Если натиск силён, и противник сумел здесь пробиться, защитники продолжают бой сверху. У башни над воротами бойницы смотрят как наружу, так и внутрь. Вражеское войско ищет короткий путь к главной башне-тэнсю[9], втягивается в этот проход и оказывается незащищённым перед огнём со всех сторон. Обороняющиеся стреляют из ружей и луков, скрываясь за стенами, которые также имеют бойницы и тянутся вдоль всего прохода. Все точки наверху связаны между собой, так что воины могут незаметно переходить с места на место…

Мы уже дважды свернули, а проход всё не кончался. Годзаэмон тем временем продолжал:

— Нападающие вынуждены несколько раз повернуть, с каждым шагом неся потери. Но в конце первого прохода противник упирается в новое препятствие!

И действительно, за следующим поворотом перед нами возникли ещё одни ворота. И тоже с башней! Сейчас они были открыты, но я легко смог представить отчаяние вражеских воинов, оказавшихся в этом месте…

— Если у противника достанет сил преодолеть и эти ворота, его ждёт ещё один проход, устроенный подобно предыдущему. И также перекрытый воротами в конце. А дальше есть ещё один точно такой же отрезок. И ещё один! Как видно, короткого пути к главной башне нет. Она вроде бы и недалеко, но все проходы уходят в сторону, лишь постепенно поворачивая вглубь. Выглядит это похоже на сложенный в несколько раз ремень. Если мерить напрямую, от его кончика до пряжки всего один сун[10]. Но длина ремня три сяку[11]. Разница в тридцать раз! Так и здесь: противнику придётся вместо ста шагов сделать три тысячи. И со всех сторон в него летят пули, стрелы и камни!

Да уж, хитро придумано! Дед говорил, что мирные времена в стране наступили меньше века назад. А до того японцы четыреста лет между собой воевали! За такой срок много чего изобрести можно…

— Но даже если врагу и удалось преодолеть все внутренние ворота, до цели ему ещё далеко. Ибо противник прошёл лишь через Ниномару, то есть через внешнее кольцо обороны. Здесь его вновь встречает глубокий ров. Далее всё повторяется ещё и ещё: ворота, башни, проходы… И непрекращающийся огонь со стороны защитников замка!

Мы двигались в точности, как говорил Годзаэмон. Поворачивали, проходили через ворота, снова поворачивали, пока не вышли, наконец, на открытое пространство. Впереди снова виднелся широкий ров, опоясывающий кольцо высоких стен…

— Хонмару! Сердце замка и главный круг его обороны! — громко провозгласил Годзаэмон. Вид у него при этом был такой важный, словно он лично эту крепость строил!

— И вот это всё, Годзаэмон, нам предстоит починить, укрепить и даже немного перестроить!

Задумчивый голос князя привел меня в недоумение. Что здесь ещё нужно укреплять? Перестраивать?! Замок казался одинаково совершенным и неприступным…

— Правительство выделяет необходимые средства. Времени на всё про всё — три года. Собственно говоря, именно для этого меня сюда и поставили. Замок Кофу должен стать главной крепостью на востоке страны!

***

Вообще-то я думал, что князь прямо в Главной Башне живёт. Сверху глядит, всё примечает. Спросить хотел, каково его слугам с утра до вечера по лестницам карабкаться. А ну как кто с верхотуры сверзится? Да и у самого ноги, небось, не железные: каждый раз, как с коня слезет, незаметно колени растирает…

Всё оказалось гораздо проще. Годзаэмон сообщил, что башня нужна только для того, чтобы в случае чего внутри неё укрываться. Живут же все во дворце, что неподалёку. А в башне припасы хранятся и к ним стража приставлена. Ещё дозорные — эти с самого верху за окрестностями следят. Не столько вражеское войско высматривают, сколько бдят: не дай Бог, где что загорится.

Пожар в городе — страшное дело! Эдо, вон, несколько раз горел. Кофу же чаша сия пока миновала. Значит, дозорные не зря своё жалованье получают! В замке, кстати, ещё и пожарная часть имеется. Правда, в ней не самураи, а простолюдины служат. А сама башня, оказывается, деревянная! Но снаружи её не поджечь: сверху донизу особой глиной обмазана. Ну а коли внутри что загорится, на то и пожарные под боком!

Наконец Годзаэмон закончил свой рассказ, и мы направились во дворец. Свиту князь распустил, но ей на смену прибежали слуги. Тоже самураи, только без оружия. Подхватили дорожные мешки, коня под уздцы взяли. Мы с Его Милостью спешились. Он, конечно, первым. А я решил самостоятельно на землю соскочить. Решить-то решил, да только ноги этого не поняли! Едва успел за стремя ухватиться: ниже спины я уже ничего не чувствовал…

— Что, тяжело в седле без привычки? Ни много ни мало, а десять ри отмахали! — усмехнулся князь, глядя на мои мучения. Затем потёр колени и неожиданно споро зашагал по дорожке, ведущей ко входу во дворец. Я заковылял вслед на одеревеневших ногах, стараясь поровнее держать затёкшее тело. А Годзаэмон, улыбаясь, шёл рядом. На его лице не было и следа усталости…

***

Стоило нам войти во дворец, как Его Милость сразу же удалился в окружении каких-то людей. Годзаэмон тоже куда-то спешил. Сказал лишь, что ужин принесут в комнату, и оставил меня на попечение немолодой женщины сурового вида. Ну, хоть попрощался — и на том спасибо!

Дворец был похож на зачарованную усадьбу, где мы провели прошлую ночь, только куда больше! Здесь совсем немудрено было заблудиться. Как я ни старался запомнить дорогу, шагая следом за пожилой служанкой, только запутался! А моя провожатая за всё время не произнесла ни единого слова. Наконец мы остановились. Женщина указала на нужную дверь, что-то пробормотала скороговоркой, поклонилась и пошла себе прочь…

Все комнаты, мимо которых мы проходили, были отмечены короткими надписями. Вроде бы названия цветов да деревьев, большей частью неизвестные[12]. К счастью, на моей двери было выведено знакомое слово: «Коянаги».

Ивушка, значит? Я вздохнул и сдвинул створку в сторону…[13]

***

Примечания:

[1] Черепица (яп.)

[2] Глиняная черепица не использовалась в традиционном русском зодчестве. Единственным местом, где её мог увидеть Василий Казанцев, была Немецкая слобода: в описываемое время — своего рода иностранный городок на территории Москвы.

[3] Канто — Восточная Япония.

[4] В призамковых японских городах высота стен, окружавших дома, строго регламентировалась в зависимости от статуса их владельцев. Самые высокопоставленные из самураев селились в непосредственной близости к замку, соответственно, они имели право возводить более высокие стены, чем самураи низких рангов, жившие на окраинах.

[5] Если бы наш герой попал в город в утренние часы, картина выглядела бы совсем иначе: большинство на улице составляли бы как раз женщины, вышедшие за покупками.

[6] Гэта — японские деревянные сандалии

[7] Ханамати (дословно «цветочный квартал») — в описываемый период довольно расплывчатое понятие. До формирования в середине XVIII века института гейш использовалось в качестве общего название районов увеселительных заведений.

[8] Полушка — русская монета достоинством в половину деньги или четверть копейки. Чеканилась с 1535 года вначале из серебра, с 1700 по 1916 год из меди.

[9] Тэнсю (дословно «глядящая [из-под] небес») — главная башня в средневековых японских замках. Соответствует европейскому понятию донжон.

[10] Сун — традиционная японская мера длины. 1 сун = 3,03 см.

[11] Сяку — традиционная японская мера длины. 1 сяку = 10 сун = 30,3 см.

[12] Даже в наши дни в традиционных японских гостиницах комнаты не пронумерованы, а носят названия деревьев или цветов. Причина в том, что многие числа или их комбинации с точки зрения китайской нумерологии (цифры были заимствованы японцами вместе с китайскими иероглифами) имеют негативный смысл.

[13] Привычные нам распашные двери появятся в японских домах лишь в конце XIX века. В организации внутреннего пространства зданий до сих пор предпочтение во многом отдаётся раздвижным дверям.

Глава 10. Детские шалости

Вечер того же дня. Замок Кофу.

Едва переступив порог, я чуть не завопил от испуга: у входа кто-то сидел! Длинный рог, торчащий изо лба неведомого существа, был нацелен мне прямо в грудь… Затем чудище без малейших усилий выдернуло рог из своей головы и уставилось на меня. Двумя выпученными чёрными глазами! Я уже готов был кинуться назад и звать на помощь, но существо, громко хихикнув, воткнуло рог обратно и повернулось ко мне спиной. Спина была худенькая и совсем нестрашная, да к тому же переходила в тонкую детскую шейку…

— Явился — не запылился, хромой краб! — донеслось из глубины комнаты. — Проходи, располагайся! А я пока ещё подремлю…

Скрипучий голос явно принадлежал Тамаси! Немного успокоившись, я покосился на странное существо. Теперь было видно, что это — мальчишка лет пяти. Волосы острижены «под горшок». Щёки пухлые, розовые. А рог, за который он двумя руками держится, и не рог вовсе, а какая-то трубка! Мальчишка сидел на полу и зачем-то заглядывал в неё одним глазом…

— Никак играется ещё? — из-за стоящего у окна низенького столика высунулся, протирая кулачками заспанные глаза, Тамаси. Выглядел мой товарищ хорошо отдохнувшим, но при этом каким-то взъерошенным. — Пускай, иначе с ним сладу нет: меня за бороду драл, подушками кидался! Хорошо, они тут мягкие!

— А кто это? И чего он в трубку глядит?

— Сия, как ты выразился, трубка по-японски зовётся «боэнкё». По-научному — телескоп. А если проще — подзорная труба. Дорогая штука, такие голландцы привозят.[1] На корабле — незаменимая вещь! Далёкое приближает, а если с другого конца заглянуть, не поверишь: близкое удаляет! Видишь, как малец к ней прилип? Не оторвать! Впрочем, мальчишкой он только выглядит. Домовой это здешний. Точнее, замковый…

***

По словам Тамаси выходило, что он появился в замке ещё в полдень. И сразу занялся изучением дворца.

— А как же ты так быстро добрался? — спросил я. — Неужто бежал всю дорогу?

— Куда там! Здоровье не то. Да и негоже мне сломя голову бегать! Не по чину. Чтоб ты знал, самое короткое расстояние между двумя точками — прямая. Пока вы по дорогам петляли, я уже здесь был! — Тамаси гордо подбоченился.

— По воздуху, что ли, летел? Ворона Ятагарасу[2] за третью лапу ухватил?

— Всё бы тебе шутки шутить… По реке добрался. Она только у Обезьяньего моста бурная. Я как там заставу прошёл, первым делом к воде спустился. Легче мне у воды-то, даже у пресной. Смотрю, вдали какие-то люди на лодку корзины грузят. Подошёл, слышу: в замок овощи повезут. Курс верный, штопаный парус! Прямо в капусте и пристроился…

— Ну ты и хитёр! А река — что, прямо до замка течёт?

— Представь себе! Все рвы вокруг с ней соединены. Позади дворца даже пристань имеется. Туда и прибыли. Добрались небыстро: против течения шли, на вёслах. Но всё одно вас опередили!

— Ловко! А что дальше было?

— Походил, осмотрелся. В замке ничего особенного, одни самураи взад-вперёд бегают. Зато во дворце — тишина! Подыскал укромное местечко: комната в дальнем конце, окон нет, на хитрый замок заперта. Думал отдохнуть с дороги, а это склад оказался. Чего там только нет! Глаза разбежались, усталость как рукой сняло! Вот, подзорную трубу прихватил, на корабле пригодится…

— В дальнем конце, говоришь? А как же ты тогда здесь оказался?

— Да из-за домовёнка! Выскочил откуда-то, хвать трубу — и дёру! Прямо сквозь стену. Ну и я так могу! Рванул за ним. Он прямо сюда и прибежал: словно знал, что тебя в этой комнате поселят… Пытался я добычу свою отобрать, да не вышло, дохлая каракатица! Силён малец не по годам! Вижу, он с телескопом поиграться решил. Дай, думаю, пока отдохну. Едва задремал, как ты вошёл…

Ну и дела! Первым делом я отчитал Тамаси за кражу телескопа. Мой товарищ был явно недоволен тем, что вместо Осаки попал в Кофу, и рассматривал княжеский замок как неприятельскую крепость. Кражу он упорно называл добычей и остался при своём мнении, несмотря на все мои увещевания.

В конце концов Тамаси обиженно замолчал, насупился и уселся рядом с мальчиком-домовым, повернувшись ко мне спиной. Я же продолжал слать ему свои мысли по поводу случившегося.

Не дождавшись ответа, я решил поведать приятелю о самом главном. Похоже, Тамаси всё же задумался. Он по-прежнему сидел отвернувшись и что-то шептал своему розовощекому соседу, но было заметно, как уши под копной седых волос развернулись назад и начали подрагивать в такт моим мыслям. При том, что я не произнёс вслух ни одного слова!

Неожиданно парочка встала и переместилась к окну. Мальчишка открыл створку и передал телескоп Тамаси. Тот высунул трубу наружу, что-то в ней подкрутил и вернул обратно. Домовёнок уселся поудобнее, приник к трубе и замер.

— Вот теперь и потолковать можно, — Тамаси ласково провёл рукой по детской спине и, наконец, обернулся. — Так что ты там про проверки на дорогах говорил?

Рассказ о предложении князя мой приятель, похоже, пропустил мимо ушей, зато известие о многочисленных заставах по всей стране и суровых мерах, применяемых к тем, кто пытается миновать их без разрешения властей, вызвало прямо-таки бурю возмущения.

— Где такое слыхано, чтобы по родной земле с пропуском ходить? — негодовал Тамаси. — Совсем самураи спятили!

— А ты что, об этом не знал?

— Разумеется, нет! Я ведь до Камчатки на берег, считай и не сходил! А на корабле все разговоры о море да о грузе. В порту, понятное дело, без бумаг делать нечего. Но то — порт! Там порядок должен быть. А тут выходит, что без разрешения и к родным в гости не попасть?

— Именно так, если они в другом городе живут…

— И что же нам теперь делать?

— Думал, ты подскажешь. Твоя ведь родина…

Тамаси надолго задумался. Я тем временем подошёл к окну. Домовёнок лишь недовольно покосился и снова прильнул к телескопу. Что же он там так увлечённо рассматривает?

За окном виднелся небольшой сад: низенькие кривые сосны, окружающие небольшой пруд. Между деревьями тут и там торчали покрытые мхом валуны. Вроде ничего особенного. Дальше, за невысокой стеной, виднелся широкий ров. В его воде отражались лучи солнца, клонившегося к закату. На что тут смотреть?

— Мальчонка наблюдает, как лодки на пристани разгружают. Отсюда её только в подзорную трубу и видно. — голос Тамаси стал на удивление задумчивым и почти перестал скрипеть. — Знаешь, пришла мне в голову одна мысль…

Немного помолчав, мой приятель принялся рассуждать. По его словам выходило, что пройти через полстраны и не попасться у нас не выйдет. Точнее, у меня: невидимые существа не в счёт. Но поскольку бросать товарища не годится, Тамаси готов подождать. Чего? А вот тут как нельзя кстати предложение Его Милости. Учиться, учиться, и ещё раз учиться! И поскорее поступать к князю на службу. В стране, где всем заправляют самураи, лучше всего быть самураем. А уж удача служить такому влиятельному человеку, как князь Янагисава, по мнению Тамаси, выпадает раз в жизни!

— Учиться, небось, долго придётся? Потом, допустим, стану я самураем. А как же ты? Ведь помрёшь к тому времени без корабля!

— Говорю же, мысль в голову пришла! Пока ты учиться будешь, я на лодке поживу! Не корабль, конечно, но в этом деле размер значения не имеет. Да и понравилось мне, честно говоря, по реке ходить: ни бурь тебе, ни качки! Старею, наверное… Вот и буду овощи в замок возить. Ты только быстрее учись, а то мало ли — вдруг мне их ещё и выращивать захочется!

Обдумать услышанное я не успел: в дверь постучали. «Тон-тон»[3] — стук был тихим, но повторился ещё пару раз, прежде чем я решился открыть. Тамаси-то точно никто не увидит, а как насчёт домовёнка? Я осторожно отодвинул створку и высунул голову наружу. Годзаэмон! На его обычно невозмутимом лице отчётливо читалось волнение.

— Как хорошо, что вы заглянули, господин… — начал я, пытаясь найти предлог, чтобы не впускать Годзаэмона в комнату. — Я… как раз собирался пойти разузнать, где здесь можно помыться с дороги…

— После, Сабуро, после! Тебя хочет видеть Янагисава-доно[4]. Прямо сейчас: дело не терпит отлагательств…

Что ж, мне собраться — только подпоясаться! Вскоре я уже шагал следом то ли за писарем, то ли за казначеем: кем служит Годзаэмон, я так толком и не разобрался. Мы явно спешили. Что же за дело у князя ко мне? Да ещё срочное?

***

Его Милость ждал нас в большой комнате без окон, располагавшейся, похоже, в самом дальнем углу дворца. Дверь, необычно толстая и тяжёлая даже на вид, была распахнута настежь. На её потемневших от времени досках чернел железный засов с огромным навесным замком. Внутри комнаты почти не осталось свободного места: всюду громоздились десятки разномастных тюков и ящиков… Да не тот ли это склад, о котором говорил мой товарищ?

— Наконец-то! Сабуро, есть разговор. — скупо обратился ко мне князь. — Знаешь, что такое «боэнкё»?

— Знаю, господин! Подзорная труба! По-научному — телескоп. Вещь дорогая и на корабле незаменимая, потому как далёкое приближает! — я постарался слово в слово повторить то, что услышал от Тамаси.

— Гляди-ка, Годзаэмон, какая у нас молодёжь образованная! — невесело хохотнул князь. — И откуда же, Сабуро, тебе это известно?

Действительно, коли вещь редкая и дорогая, где я мог о ней узнать? Князь, что, меня в краже подозревает? Ох, Тамаси, ну и свинью ты подложил! Чёрт, откуда эти трубы берутся? Голландцы привозят…

— Так у отца моего подзорная труба имелась, Ваша Милость! — выпалил я, чувствуя, как по спине заструился пот. — Половина Осаки ему завидовала!

— Ну да, ну да… Помню, ты говорил, что семейство ваше издавна с южными варварами дела вело… — задумчиво протянул князь. — Что ж, оно и к лучшему. Видишь ли, Сабуро, в моё отсутствие в замке кое-что произошло…

Его Милость рассказал, что сразу по прибытии его встретил управляющий. Вкратце отчитавшись о делах, он огорошил господина известием о пропаже телескопа. Вещь эта, оказывается, принадлежит не князю, а самому Токугава Цунатойо[5], предыдущему владельцу замка Кофу! Тот недавно был объявлен наследником сёгуна и спешно выехал в Эдо. Его имущество перевозят в столицу по частям. Очередную партию собирались отправить на днях…

— А в последнем письме он мне чёрным по белому написал: «Звёзды в небесах! О, какие крупные! О, как высоко!» Это из Ботангэ, был такой поэт[6]… — удручённо поделился Его Милость. — Намекает, стало быть, наследник, что ждёт своё сокровище с нетерпением. Вот только неизвестно теперь, дождётся ли…

— Господин наследник — известный любитель звёзды в телескоп разглядывать! — вставил Годзаэмон. — Все их названия наперечёт знает! Представляю, как он огорчится, узнав о пропаже…

— Придержи язык, Годзаэмон, и так тошно! Понимаешь, Сабуро, дело тут нечисто. Управляющий говорит, что склад никто не открывал, замок цел. По-другому, как видишь, отсюда ничего не вынести. Человек у меня, почитай, двадцать лет служит, я ему доверяю, как себе. Так что тут явно без чертовщины не обошлось. А это как раз по твоей части!

— Скажите, Янагисава-сама, а не водится ли в замке дух какой или привидение? Может, обидели его чем? Честно говоря, мне пока ничего иного в голову не приходит… — уже зная судьбу телескопа, я лихорадочно размышлял, как заставить розовощёкого мальчишку вернуть вещь на место.

Против ожидания, Его Милость отнёсся к моим словам крайне внимательно.

— Думаешь, кто-то вроде Дзасики-вараси[7] шалит? В Кофу я человек новый, а до этого правил Кавагоэ[8]. Там у нас слухи ходили, что есть такой дух, в старинных домах обитает. На вид — маленький мальчик, но при этом силы неимоверной. Щёки пухлые, красные. Сквозь стены ходит… Да ну, сказки всё это!

— Господин, простите, но и о лисах-оборотнях мы до вчерашнего дня тоже лишь в сказках слышали. — вмешался Годзаэмон. — Разрешите, я здешних старожилов расспрошу? Их у нас всего двое от прежнего владельца осталось…

Его Милость согласился с предложением Годзаэмона. А я сказал, что мне нужно время, чтобы хоть что-то выяснить.

— Так что же вы стоите? Вперёд! — всплеснул руками князь. — И без добрых вестей не возвращайтесь! Сроку вам — сутки: послезавтра вещи наследника должны быть отправлены в столицу…

Годзаэмон легонько подтолкнул меня к выходу. Да я и сам понял, что терпение князя сейчас лучше не испытывать.

— Найдёте телескоп — просите, что хотите! Годзаэмон, лично отвечаешь! — донеслось вслед.

***

Похоже, мне представился случай отличиться. Оставалось лишь придумать, как забрать у домовёнка его новую игрушку. Хоть бы она ему поскорее надоела!

Годзаэмон предложил пойти вместе с ним. Выяснилось, что дольше всех в замке служит старый Огава, заведующий той самой пристанью, куда доставляют овощи. Кроме того, он отвечает за продовольственные склады, располагающиеся неподалёку. Живёт бобылём, в маленьком домике в сотне шагов от дворца. Туда мы и направились…

— Дзасики-вараси? Конечно, имеется! Дворцы ведь суть большие дома. А какой же дом без духа-хранителя? Вот, помню, в первый год Гэнроку случай был… — старый хранитель пристани очень обрадовался нежданным гостям, предложил нам чаю и, похоже, настроился на неторопливую беседу.

— Скажите, уважаемый Огава-сама, доводилось ли вам самому видеть это существо? — судя по тому, как это было произнесено, Годзаэмон отнюдь не намеревался гонять со стариком чаи…

— Хвастать не буду, видеть не доводилось. Но то, что он у нас водится, чистая правда! Дзасики-вараси редко кому показывается. А вот услышать его — это запросто. И я слышал, своими ушами!

— Как же это: домового слышать? Он что, песни поёт? — я не смог совладать с разбиравшим меня любопытством. Годзаэмон только поморщился.

— И песни поёт. И стихи читает. По ночам, в дальних комнатах. Голосок тонкий, тихий. Еле слышно. А то ещё на сямисэне[9] бренчит иногда. Не слыхали, что лет пять назад в замке Эдо произошло? Если позволите, расскажу… — старику явно хотелось поговорить, но Годзаэмон оборвал его на полуслове:

— Извините, Огава-сама, но время уже позднее, а у нас ещё много дел. Поэтому будьте добры просто ответить на мои вопросы… Скажите, были ли случаи исчезновения каких-либо вещей, связанные с этим домовым?

— А как же! Да у меня вот только сегодня целая катушка верёвки пропала! Утром на пристань принёс, а в обед гляжу: нет нигде! Но это что, вот прошлым годом в замке Мацумото с главным оружейником история приключилась…

— Так может, кто из крестьян, что овощи привозят, прихватил? В хозяйстве-то веревка всегда пригодится! Отчего вы решили, что это домовой? — Годзаэмон изо всех сил старался удерживать разговор в нужном русле.

— Что вы! Наказание за кражу — смерть, это всякому известно. Да и нет среди наших поставщиков случайных людей. Домовой шалит, точно вам говорю! Ничего страшного, поиграется, да на место вернёт: он ведь мальчишка непоседливый, ему любая игрушка быстро надоедает. А уж верёвка — тем более: ну что он с ней делать станет?

…Добиться чего-то большего нам не удалось, хотя Годзаэмон исправно, чашка за чашкой, пил стариковский чай, не забывая при этом задавать свои вопросы. Впрочем, я узнал куда больше того, на что поначалу рассчитывал…

Когда мы вышли, Годзаэмон сообщил, что следующий, с кем нужно побеседовать — некто Такаяма, смотритель Главной Башни, почти ровесник Огавы. Смотритель он не простой, а потомственный. Можно сказать, прямо в башне и вырос: не только его отец, но и дед и даже прадед служили смотрителями тэнсю! Извинившись, я вежливо отказался. Сказал, что имею кое-какие соображения насчёт того, где искать телескоп. Но, поскольку их нужно тщательно обдумать, я предпочёл бы побыть один. Признаться, мне очень хотелось посмотреть на Главную Башню изнутри. Но куда больше я беспокоился о телескопе, оказавшемся в распоряжении двух совершенно непредсказуемых существ…

Годзаэмон неожиданно легко согласился, спросив лишь, смогу ли я найти свою комнату. Услышав утвердительный ответ, вздохнул с едва заметным облегчением:

— Жаль, конечно, но я тебя понимаю: над сложными вещами лучше размышлять в одиночестве. Постараюсь сам что-нибудь разузнать. Кстати, ты ведь хотел помыться? Спроси любого из слуг на входе, они проведут тебя в баню…

И мы направились каждый в свою сторону. От волнения хотелось стремглав мчаться во дворец, но на ум пришло где-то слышанное: "Поспешай, не торопясь!" Я пересилил себя и просто ускорил шаг...

***

Примечания:

[1] Японцы впервые познакомились с телескопом в 1613 году. Его вручил сёгуну от имени короля Англии некто Джон Сэрис, первый английский купец, достигший берегов Японии. Токугава Иэясу использовал телескоп Сэриса во время осады Осакского замка в 1614—1615 годах. Кстати, это был первый подобный прибор, вывезенный за пределы Европы. В наши дни старейший телескоп, сохранившийся на территории Японии, хранится в Художественном музее Токугава в городе Нагоя. Он принадлежал даймё Токугава Ёсинао (1601 — 1650), одному из сыновей Токугава Иэясу.

[2] Ятагарасу — в японской мифологии трёхлапый ворон, посланец небожителей.

[3] Тон-тон — звукоподражание в японском языке, аналогичное русскому «тук-тук»

[4] Доно — японский именной суффикс, аналог обращения «благородие». Ныне считается устаревшим и в обычном общении практически не встречается. Словом «доно» первоначально называли резиденции знатных людей, а по прошествии времени — и их хозяев.

[5] Токугава Иэнобу (1662 — 1712) — 6-й сёгун Японии из династии Токугава. До того, как стать сёгуном, носил имя Цунатойо.

[6] Ботангэ («Цвет пиона») — один из творческих псевдонимов поэта Сёхаку (1443–1527). Потомственный придворный аристократ, Сёхаку был видным теоретиком и популяризатором поэзии. На четвёртом десятке лет ушёл в отшельники и вёл жизнь аскета, став в конце концов буддийским монахом. Оставил после себя двухтомное собрание стихов, получившее название «Сюммумо» («Весенний сон трав»).

[7] Дзасики-вараси — одно из названий домовых духов в японском фольклоре. Имя состоит из двух слов: «дзасики» (комната с татами на полу в традиционном японском доме) и «вараси» (диалектное «ребёнок»).

[8] Кавагоэ — в эпоху Эдо небольшое княжество (хан) в провинции Мусаси с центром в одноимённом городе. Находилось на территории современной префектуры Сайтама.

[9] Сямисэн — трёхструнный щипковый музыкальный инструмент с безладовым грифом и небольшим корпусом.

Глава 11. О пользе вязания

Вечер того же дня. Замок Кофу.

Вот и знакомая дверь. Комната «Ивушка». Что ждёт меня внутри? Прислушался: вроде тихо. Мысленно призвав на помощь всех богов, каких знал, я медленно отодвинул створку…

Первое, что бросилось в глаза — детская спина, освещённая тусклым светом мерцающей лампы. Услышали меня наверху! Домовёнок сидел на том же месте у окна и, кажется, не сдвинулся ни на вершок. Однако телескоп смотрел теперь вверх, в тёмное вечернее небо. «И как только додумался?» — пронеслось в голове. Впрочем, у мальчишки было время подсмотреть, что делает с заморской диковиной её владелец. Тот самый наследник сёгуна, любитель звёздного неба, что сидит сейчас в столице и ждёт, когда же доставят драгоценный прибор…

Но где же Тамаси? Почему не слышен его неприятный, скрипучий, но такой родной голос? Я осмотрелся по сторонам. В комнате явно побывали слуги: висящая на стене лампа зажжена, в нише слева расстелена постель. На деревянной лавочке у стены — таз с водой и красиво свёрнутое полотенце: наконец-то можно будет умыться! Рядом на полу горшок с крышкой. Это ежели ночью приспичит... Подушки-дзабутоны[1], которыми домовёнок днём кидался в Тамаси, бережно сложены. На низком столике три коробки черного лака: ужин меня дожидается! В животе громко заурчало. Но где же Тамаси? Я ещё раз окинул взглядом комнату: его нигде не было. Исчезла и моя котомка…

— Что, пуст трюм? Ни морячков, ни груза?

От сердца сразу отлегло. Но откуда доносится голос?

— Подсказываю. Право руля! Убрать паруса! Эй, внук морехода! Право руля, говорю!

Я покосился на стену справа от входа. Ах, вот оно что! Это же ткань! С потолка до самого пола свешивается, а за ней… каморка, совсем крошечная. Сразу и не заметишь. Наверное, гости сюда вещи складывают!

— В корень зришь, одноглазая камбала! Вон и котомка твоя. Не подхвати я её вовремя, служанка бы точно внутрь нос сунула. Любопытная старушка, ну да слуги везде одинаковы…

Посреди каморки расположился Тамаси. Вернее, он восседал внутри вороха верёвок, ровно паук посреди паутины. Седая борода, кустистые брови, из-под которых глядят два прищуренных глаза. Ног не видно, одни руки торчат, пальцы верёвки вытягивают, перекладывают, в узлы связывают... Ни дать, ни взять, паук лапами сучит!

— Тамаси, родной! А что это ты делаешь? Верёвки… Сегодня с пристани моток пропал: твоя работа?

— Знатная добыча! На корабле верёвки да канаты — первое дело! Без них ни парус не поставить, ни пришвартоваться…

— Пришварто… Что? Опять ты за своё? Тут, знаешь ли, за воровство казнят, не раздумывая!

— Напугал морского ежа голой пяткой! Пускай сначала поймают! Это ж ты у нас всё видишь, всё подмечаешь. А обычный человек глянет — пустая комнатёнка-то! Ни верёвок, ни Тамаси! Та, что постель стелила, уже сюда заглядывала. Носом покрутила да так и ушла. Несолоно хлебавши…

— Что, и домового не заметила? И телескоп не видела?

— Куда уж ей! Малец-то прямо как я в молодости: никто его не видит, что в руках держит, то исчезает. И никакого тебе мошенничества! Наша порода...

— Ладно. А что это ты… плетёшь?

— Корма без руля! Не видишь, что ли? Гамак делаю. Не мешай: скоро отбой, а я едва половину связал. Койка мне нужна: постель-то на одного тебя приготовлена, а мы тут, похоже, надолго на якорь встали...

Гамак? Койка? Что за чудные слова? При чём тут моя постель? И почему верёвки?

— Дырявое днище! Тебе что, дед не рассказывал? Думаешь, где моряки спят? Кроватей-то на кораблях не предусмотрено! Сетка верёвочная — подвесишь, в ней и кемаришь…

— Ах, вон оно что! Это кто же такое придумал?

— Точно не скажу, но вроде как Колумбус[2] из Америки привёз. А его тамошние индейцы научили. Слушай, отстань, а? Не успею закончить, к тебе в постель залезу! Иди, вон, поешь пока!

Я послушался приятеля и присел к столу, решив, хоть и поздно, но поужинать. Живот тут же отозвался одобрительным урчанием. Ну-ка, чем во дворце кормят? К моему разочарованию, в лаковых коробках оказались одни овощи! Блюда — точь в точь как вчера в усадьбе: выглядят красиво, но всё равно трава-травой! И, конечно, вездесущая каша из пшена-комэ. В третьей коробке, правда, нашлась печёная рыба. Вернее, то, что от неё осталось: голова, хвост да кости!

— Тамаси! Кто рыбу съел?

— Я что, по-твоему, голодать должен? Скажи спасибо, что овощи оставил! А окунь хорош был, жаль, что всего один!

— И не стыдно тебе?

— Стыдно, когда в каюте крыс видно! Я вообще-то думал, что ты там со своими самураями давно поел. Неужто не угостили?

— Ладно, и на том спасибо! — я со вздохом принялся за еду, быстро прикончив всё, что имелось в наличии. Чувство голода исчезло и я повеселел:

— Слушай, а я ведь раньше считал, что тебе еда совсем не нужна… Получается, утром в усадьбе ты про поварню не шутил?

— Чудак-человек! Просто я мало ем. Не от скромности, не подумай: желудок у меня маленький, что твой напёрсток!

— И как только в этот напёрсток целый окунь влез?

— Проголодался я, с кем не бывает? За весь день только капустки у лодочников и погрыз…

— М-да… Капуста, телескоп, веревка… Ох, смотри, доиграешься!

— Да не переживай ты! Так уж и быть, телескоп верну, а верёвок в замке лет на десять припасено!

Похоже, не переубедить мне товарища… Ладно, главное сейчас — телескоп. Я рассказал Тамаси о том, кому на самом деле принадлежит труба, и какой переполох поднялся в замке из-за её пропажи. Тамаси слушал, обиженно сопел и поначалу даже не отвечал, сосредоточенно работая над своим… гамаком. Я бросил взгляд на окно: домовёнок по-прежнему пялился в небо…

— Как трубу-то отбирать будем?

Тамаси молчал. Не выдержав, я подошёл к Дзасики-вараси, решив попросту вынуть телескоп из его тонких и слабых на вид ручонок. Не тут-то было! Всё равно что пытаться вырвать из земли одну из сосен, что росли за окном! Хватка у ребёнка была поистине железной! Я попробовал взять домовёнка под мышки и оттащить от окна. Безуспешно: он оказался неожиданно тяжёлым, никак не меньше десяти пудов! При этом мальчишка вообще не обращал на меня ни малейшего внимания! Что же делать?

— Силой ничего не добьёшься, я уже пробовал! — видя мои мучения, Тамаси всё же снизошёл до ответа. — Слушай, а если попробовать выменять?

Точно! И как я сам не догадался? Вернувшись в каморку за занавеской, я развязал свой мешок. Так, что мы имеем? Шкатулку с письмами и поминальные дощечки — в сторону. Дедов кинжал. Его ребёнку точно нельзя, ещё порежется! Идём дальше. Карта заморских стран. Ни в коем случае! Что ещё? Резной Эбису. Жалко! Мало того, что талисман, так ещё и тёзка. И мой, и дедов. Остаются только деньги… Я схватил кошель и вернулся к окну. Высыпал содержимое прямо на пол рядом с домовёнком. Кажется, звон монет не оставил его равнодушным! Мальчишка, наконец, оторвался от трубы. Глянул на деньги, пролепетал что-то неразборчивое, показал на телескоп и вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул. Домовёнок почесал в затылке и ткнул пальцем в одну из трёх золотых монет…

— Стой, куда? — незаметно подкравшийся Тамаси, растопырив руки, всей грудью навалился на деньги. — Спятил, что ли?

Домовёнок отпрянул в сторону, прижал телескоп к груди. Круглое личико скривилось: вот-вот заплачет! Забыв, кто передо мной, я потянулся утешить ребёнка и погладил его по голове… Всего лишь попытался — и в следующий миг перед моими глазами промчался потолок, а сам я, пролетев через всю комнату, больно ударился спиной о стену! Попробовал встать, но не смог: рука домового упёрлась мне в грудь, не давая пошевельнуться. Сам же мальчишка по-прежнему стоял у окна!

Ничего страшнее я в жизни не видел, даже оборотни-кицунэ сейчас казались мне милыми лисичками! Одной рукой домовёнок держал телескоп, а другой прижимал меня к стене. Вот только вытянулась эта рука саженей на пять и на ней бугрились здоровенные мышцы!

— Тамаси… Помоги… — прохрипел я, холодея от мысли о том, что моего товарища такая ручища попросту раздавит, как щенка. Ответа я не услышал: сердце дёрнулось в отчаянной попытке вырваться из груди, и вдруг сорвалось вниз, увлекая за собой гаснущий рассудок...

***

Очнулся я, лёжа в постели. Грудь ныла так, словно на неё упало бревно. Кое-как удалось сесть, и я смог оглядеться по сторонам. Комната была пуста! Я попытался встать, но от нахлынувшей боли завалился на бок, ударившись о какую-то доску. Откуда она здесь? Присмотревшись, я понял, что это резная деревянная крышка на узком ящике, украшенном какими-то узорами. Поддев её ногтями, я заглянул внутрь. Там, на длинной парчовой подушке, покоился заморский телескоп! А где же домовой? Где, в конце концов, Тамаси? Жив ли? После знакомства с ручищей Дзасики-вараси я был готов к самому худшему…

С трудом встав, я доковылял до каморки у входа и отдернул занавеску… Тамаси! Живой! Мой друг по-прежнему корпел над своим вязаньем. Злобно зыркнув на меня одним глазом, он молча склонился над веревками, которых стало заметно меньше. Откуда-то сверху доносилось тихое бормотание. Я поднял глаза и похолодел: под потолком в верёвочной сетке покачивался домовой! Быстро отскочив назад в комнату, я замер, ища глазами хоть какое-нибудь оружие: дедов кинжал остался лежать в котомке, прямо под сеткой с домовым. Как назло, ничего подходящего не наблюдалось. Разве что столик... Скинув на пол коробки из-под еды, я выставил его перед собой и осторожно шагнул вперёд. Жаль, ножки коротковаты...

Время шло, столик, оказавшийся неожиданно тяжёлым, уже давно просился на своё место, однако ничего не происходило. Набравшись смелости, я вновь заглянул за занавеску. Мальчишка спал! Крошечную ладошка подпирала пухлую розовую щёку. Другая сжимала край сетки… Обе руки домовёнка были обычного размера. Может, мне просто снился дурной сон? Нет, боль в груди говорила об обратном.

— Ржавая рында! Надоело! Давай хоть пару часиков покемарим: вот-вот светать начнёт! — Тамаси в сердцах отшвырнул свои верёвки и направился прямиком к моей постели.

— А как же труба? Надо бы вернуть, пока это чудище не проснулось…

— Поспешишь — людей насмешишь! И вообще, утро вечера мудренее… Не беспокойся, решён вопрос. Собственным гамаком пожертвовать пришлось! Так что извини, сегодня я тут сплю! — Тамаси юркнул под моё одеяло и мгновенно заснул.

— Эй, погоди! Объясни, что произошло? — не дождавшись ответа, я вздохнул, поставил на место столик, собрал с пола лаковые коробки и тоже полез в постель, ойкая от боли. Подвинул посапывающего товарища к краю, повернулся к нему спиной и обнял покрепче ящик с телескопом…

***

Спать вместе с Тамаси оказалось даже приятно. Места он много не занимал, во сне не храпел. Если не думать, что рядом дрыхнет суровый морской волк с огромной бородой, заплетённой в косички, можно было легко представить, что спишь рядом с теплым мохнатым щенком, что свернулся в клубок у тебя под боком. Однако толком выспаться не удалось: мало того, что до утра оставалось всего ничего, так ещё и постоянно ныла грудь, а угловатый ящик, который я боялся выпустить из рук, заставлял едва ли не ежечасно просыпаться и проверять, на месте ли он…

…Зыбкое забытьё незаметно сменилось глубоким страшным сном. Весь в холодной испарине, я лихорадочно карабкался по верёвочной лестнице на Главную Башню, и никак не мог забраться! Там на краю крыши сидел Тамаси и по-паучьи быстро плёл ступеньку за ступенькой, так что как я ни старался, всё оставался на месте. А ко мне уже подбиралась длинная бугристая ручища! Далеко внизу сидел на подоконнике её хозяин. Свесив ноги наружу, он смотрел в телескоп на чёрное, без Луны и звёзд, небо. Трубу он держал второй, обычной на вид рукой. Изнутри Башни доносился тихий, но настойчивый стук… Жуткая рука уже готовилась меня сграбастать, когда я из последних сил подтянулся, рывком преодолев сразу несколько ступенек, и... проснулся!

Ноги ещё куда-то двигались, руки судорожно теребили край одеяла, но сердце уже перестало рваться из груди наружу, дыхание выровнялось, и я, наконец, понял, что лежу в своей постели и ничего страшного не происходит…

***

В дверь постучали. Звуки, преследовавшие меня во сне, получили, наконец, объяснение. Ещё не придя толком в себя, я нащупал ящик с телескопом и получше прикрыл его одеялом.

— Входите, пожалуйста! — как мог громко сказал я, гадая, кто бы это мог быть.

Дверь сдвинулась в сторону и в проёме появилось лицо вчерашней служанки. В руках она держала поднос с уже знакомыми лаковыми коробками.

— Доброе утро, господин! Вот и завтрак! — нараспев произнесла старушка. Встав на колени, она проворно подползла к столу и поставила на него поднос с едой. Забрала пустые коробки и так же ловко вернулась назад, низко поклонилась и закрыла за собой дверь. Всё это время голова служанки оставалась склонённой, но с пола мне было хорошо видно, как она быстрым цепким взглядом окинула помещение. Ну и пусть себе смотрит, любопытная Варвара! Ящик она точно не заметила, а об остальном я не беспокоился. Тамаси ей никак не увидеть, да и домовой из той же породы. Может, Тамаси тоже так рукой умеет? Спрошу при случае…

Я встал с постели. Грудь по-прежнему ныла, но не так сильно, как ночью. С наслаждением умывшись, уселся за стол. Тамаси ещё дрыхнет, значит, окунь на сей раз достанется мне! Однако меня ждало разочарование. Четыре рыбёшки-мэдзаси[3] — ничего более существенного в коробках не нашлось. Не еда, а недоразумение. К тому же при виде продетых через заострённую палочку рыбок сердце отозвалось печалью: эту немудрёную закуску очень любил покойный дед. И точно так же её готовил…

Надеясь унять свербящее внутри чувство то ли тоски, то ли голода, я приступил к трапезе. Когда от мэдзаси осталась одна только палочка, воспоминания о деде немного притупились. Однако их место тут же заняли новые, не менее грустные. Глядя на оставшуюся еду в виде пары кусков пареной репы, кучки какой-то травы, облитой бурой жижей, и миски с непонятным варевом, в котором плавало полусваренное яйцо, я вдруг затосковал по дому.

Где ты, мамина уха? А моя любимая сушёная икра? Синяя ягода? Вяленая кета, наконец? От нахлынувших мыслей о маме, бабушке, сестрёнке Василисе и родной Камчатке, я едва не заплакал.

— Ну-ну, не хнычь! Терпи, моряк, капитаном станешь! — донеслось из-под одеяла. Вот и дружок проснулся.

Не моряк, а казак! И не капитаном, а атаманом… Это у отца любимая присказка была.

— Тамаси, а может, ну его? Давай обратно вернёмся! Обрыдла мне Япония эта! Ты же сказал, что в лодке жить можешь? Так у нас в селе лодок полно!

— Ага, а потом тебе дед покойный по ночам сниться будет! В глазах укоризна: «Эх, Сабуро, что же ты меня подвёл?» И мёртвые моряки за его спиной… Сможешь так дальше жить? То-то! Да и лодка мне не всякая годится: тут направление важно: чтоб порт прибытия был, расписание, груз… Можно, я рядом присяду?

Прав Тамаси. Что я нюни распустил? Задача моя поважнее мамкиной ухи будет! Шмыгнув носом и утерев выступившую слезу, я постарался взять себя в руки и пододвинул поближе к товарищу остатки еды:

— Прости! Ты поешь, а мне бежать нужно, поскорее Его Милости телескоп отнести…

— Не суетись, с кондачка сейчас действовать никак нельзя. Есть у меня кое-какие соображения… Но прежде давай подождём, пока малец не проснётся!

— Ага, и опять в телескоп вцепится?

— Насчёт этого не волнуйся: обмен честный был, без подвоха.

— Хорошо. — согласился я, подумав. — Поспешай, не торопясь? Но как домовой вообще дал себя уговорить?

— Считай, повезло. Когда ты чувств лишился, я, честно говоря, подумал: всё, приплыли! — начал Тамаси, с удовольствием вгрызаясь в репу. — Но раньше времени решил флаг не спускать. «Хватит с него», — говорю домовёнку: «Пошли, чего покажу!» Ну, дитя оно и есть дитя: ручищу свою прибрал, и за мной. Но трубу не выпускает… Короче, показал я ему, как верёвки плести. Смотрю: понравилось…

— Ну и дела! А дальше?

— Дальше мы мигом управились, в четыре-то клешни! Чтоб руки высвободить, пришлось ему телескоп отложить. Когда же я гамак подвесил, да показал, как в него забираться, мальчишка и вовсе про свою игрушку забыл. Новая появилась! Висит, качается. На трубу уже и не смотрит, песенку напевает — так ему хорошо! Я у него на глазах телескоп в ящик убрал — никакого внимания! Потом он убаюкался и заснул: чисто моряк после вахты! Тебя я в постель уложил: вот тут пришлось попотеть! Ну и уселся второй гамак вязать. Понял, что домовёнка лучше не будить…

— Неужто и вправду ему телескоп наскучил? — я вспомнил слова старого Огавы.

— Ха, сравнил! Сам в гамаке покачайся, тебя потом из него ни мёдом, ни этой твоей жимолостью не выманишь! Мальчишка целый день в трубу пялился, небось, мозоль на глазу натёр… Жаль гамак, конечно, ну да я себе ещё один свяжу! Кстати, монеты, что ты на полу оставил, я обратно в кошель прибрал: денежки, они порядок любят. Можешь не благодарить…

…Из-за занавески донеслось бормотание Дзасики-вараси. Потом оно сменилось пыхтением, и вскоре по полу прошлёпали босые ноги. Протирая заспанные глаза, домовёнок подошёл к столу. Мальчик как мальчик: словно и не было жуткого ночного происшествия! Застенчиво улыбаясь, он вынул что-то из широкого рукава и выставил вперёд раскрытую ладошку. На ней лежал резной колпачок от телескопа…

***

Примечания:

[1] Дзабутон — японская плоская подушка для сидения на полу.

[2] Христофор Колумб (1451 — 1506) — испанский мореплаватель итальянского происхождения, в 1492 году открывший Новый Свет (Америку).

[3] Мэдзаси (дословно «проткнутые глаза») — традиционная японская закуска из мелких рыб семейства сельдевых, обычно иваси или сардин. Рыбу подвяливают, нанизав через глаза на верёвочку или палочку, затем слегка обжаривают.

Глава 12. Мокрое дело

17-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Замок Кофу.

— Докладывайте. Надеюсь, у вас есть, чем меня порадовать. На всякий случай напоминаю: завтра утром вещи наследника отправляются в столицу. Уверен, среди них будет и пропавший телескоп...

Князь произнёс эти слова отстранённо и очень сухо. Ни малейшего следа от былой душевности! Впрочем, сейчас мы с Годзаэмоном были не спутниками по путешествию, а самураями, получившими важное задание, от выполнения которого, возможно, зависела наша дальнейшая судьба. Его Милость просто принимал отчёт от подчинённых. И хотя я пока не числился среди княжеских слуг, по всему выходило, что моя служба уже началась.

Янагисава-доно восседал на небольшом возвышении у дальней стены большого, богато украшенного помещения. По всей видимости, здесь принимали тех, кто удостаивался личной встречи с Его Милостью. Мы сидели на коленях, в нескольких саженях от князя. Первым начал Годзаэмон:

— Господин, позвольте сообщить: вчера мною были опрошены смотритель пристани Огава и начальник тэнсю Такаяма. Напомню, что оба являются старожилами замка и единственными из должностных лиц, оставшихся от предыдущего хозяина, господина Токугава Цунатойё, ныне наследника сёгуна. Независимо друг от друга они высказали предположение о том, что пропажа телескопа — дело рук Дзасики-вараси, домового, обитающего в замке. Некоторые из прежних слуг видели его своими глазами, однако ни Огаве, ни Такаяме подобная возможность никогда не предоставлялась. Тем не менее, не далее как вчера утром у Огавы с пристани исчез моток верёвки, а Такаяма тем же вечером лицезрел сам телескоп в одном из дворцовых окон…

— И что же, удалось установить расположение этой комнаты? — голос князя немного потеплел.

— К сожалению, нет, господин! После того, как Такаяма сообщил об этом, я незамедлительно собрал людей и мы трижды обошли дворец снаружи. Учитывая его размеры и количество помещений, сделать это быстро не представлялось возможным. Видимо, Дзасики-вараси почувствовал слежку и спрятался вместе с телескопом где-то внутри.

— Что ж, по крайней мере, теперь мы знаем, что бесценный предмет не покидал дворца. Остаётся выяснить, где прячется этот домовой. Сабуро, можешь ли ты что-то добавить?

Вот и моя очередь подошла. У меня было, чем порадовать Его Милость, однако раскрывать все карты сразу я не собирался. Несмотря на то, что мы с Тамаси и домовёнком тщательно продумали, как будем возвращать телескоп, оставалась вероятность того, что такое предложение князю не понравится…

— Господин, позвольте сообщить! — никакого опыта подобных докладов у меня не было, поэтому я просто старался подражать Годзаэмону. — Домовые суть невидимые обычным взглядом существа. Они могут проходить сквозь стены, предметы в их руках также становятся невидимыми. Установить, где скрывается домовой, всего лишь полдела. Мне это удалось — смею надеяться, что и телескоп находится там же: Дзасики-вараси с ним не расстаётся. Однако вернуть пропажу будет непросто: домовой может скрыться в любом направлении и помешать этому никто не в силах. Но я придумал, как его перехитрить! Для этого мне понадобятся люди из числа дворцовых слуг. И ваше, господин, присутствие. Желательно вместе с помощником! — я показал глазами на Годзаэмона.

— И что же ты предлагаешь? Людей я, разумеется, выделю. Непонятно, для чего тебе нужны мы.

— Если вы, господин, будете видеть всё своими глазами, никто не сможет обвинить меня в случае неудачи…

— Хорошо, Сабуро. Излагай подробности! Сколько нужно людей? Что ещё потребуется?

— Вода, господин. Много воды. И человек тридцать в помощь…

***

Сразу после завтрака я готов был бежать прямиком к князю. С телескопом в обнимку. Однако меня удержал Тамаси, назвав это «порывом благородным, но глупым».

— Запомни: оказанная услуга ничего не стоит! — назидательно произнёс он, тыча перстом куда-то вверх.

Я поднял глаза: потолок как потолок, дощечка к дощечке…

— Не туда смотришь, пучеглазая камбала! В дно, то бишь, в корень зри! — маленькая, но крепкая рука легла на моё плечо. — Хочешь, чтобы князь твоё добро запомнил, порази его! До глубины души…

По словам Тамаси, такие люди, как Его Милость, склонны принимать всё, выполненное подчинёнными, как должное. Если я просто верну телескоп, князь, конечно, меня поблагодарит. Но на том всё и кончится, ибо у него своих дел по горло, одно другого важней! Для того чтобы Его Милость по-настоящему оценил мои старания, нужно, чтобы он лично убедился в том, как непросто будет вернуть похищенное. А если этому найдутся ещё и свидетели, то награждение героя, то есть меня, станет для князя вопросом чести!

Мой товарищ предложил перечислить все наши действия по порядку, причём на бумаге, назвав это Планом. Никогда раньше не слышал такого слова, но оно мне понравилось: короткое и звучит по-учёному. Домовёнок притащил откуда-то шкатулку с письменными принадлежностями. Быстро выяснилось, что самый грамотный из нас троих — Тамаси, посему перекладывать План на бумагу выпало ему. Написал ловко, столбик к столбику, и знаки — один к одному. Ну, за сотню лет и не такому можно обучиться! Правда, потом мне пришлось переписывать эту красоту начисто. Тамаси назвал свой список черновиком и сжёг его, убедившись, что я записал всё в точности. Пояснил, что такой образованный человек, как Его Милость, непременно обратит внимание на почерк...

Получившийся в итоге План я и изложил Его Милости. Читал по бумаге, так что ничего не упустил:

1. Домовой может проходить сквозь стены, но не сквозь людей. Человека ему приходится обходить. Поэтому комнату, где он скрывается, следует окружить. Если с трёх сторон — снаружи вдоль окон и внутри вдоль смежных стен — в соседних помещениях встанут плечом к плечу по десять человек, деваться домовому будет некуда. Только во внутренний проход.

2. Считается, что домовой невидим. Это не совсем так: он прозрачен. Я единственный, кто его видит, однако, облитый водой, он станет заметен всякому. Поэтому поливать его будем по моей команде — едва он выскочит из комнаты.

3. Домовой выглядит как мальчик лет пяти, маленький и очень вёрткий. Поймать его вряд ли удастся, но выхватить у него телескоп мне будет вполне по силам.

В целом План князю понравился, однако он сильно беспокоился о том, что вода испортит бесценную вещь:

— Если такое произойдёт, мне от стыда останется только сэппуку совершить!

— Пусть каждый из слуг держит наготове большое полотенце. — предложил я. — Как только телескоп окажется у нас, люди из соседних комнат выбегут в проход и отовсюду вытрут воду. В первую очередь — с телескопа. Всё произойдёт так быстро, что пострадать он не успеет!

На том и порешили. Разумеется, в моём рассказе правды была лишь половина. Собственно, идею с водой подсказал Тамаси. За долгие годы, проведенные в море, он открыл эту обратную сторону своей невидимости и однажды во время шторма едва не погубил свой корабль. Суеверные моряки, заметив очертания мокрого Тамаси, страшно перепугались, и лишь воля капитана заставила их продолжать бороться со стихией. С тех пор Тамаси предпочитал в подобных случаях оставаться в трюме…

А домовёнок воспринял предложенное просто как весёлую игру: будет много суеты, беготни и криков, он пробежит вон с тем ящиком сквозь стену и немного искупается. Оказывается, мальчишка ещё ни разу в своей жизни не плескался в воде! Ну а ящик с телескопом мы плотно закрыли крышкой и на всякий случай обвязали куском верёвки из запасов Тамаси…

***

К назначенному часу всё было готово. Три десятка слуг с полотенцами в руках, недоумевая, заняли свои места вокруг указанной мною комнаты. К вопросу о воде Его Милость отнёсся более чем ответственно и распорядился поставить прямо в проходе между комнатами пожарную водокачку — бочку на колёсах, снабжённую хитроумным устройством с торчащим сверху рычагом. С помощью него можно было быстро качать воду из бочки. Под давлением она выплёскивалась наружу через особую кожаную трубу с полым внутри деревянным наконечником. Такие устройства здесь использовали для борьбы с огнём: в призамковой пожарной части их было аж два десятка!

Годзаэмон уселся на водокачку, ухватился за рычаг и приготовился качать воду. Его Милость изъявил желание поучаствовать лично и взял в руки наконечник пожарной трубы. Я распахнул дверь и вошёл в комнату…

Там, прижимая к груди ящик с телескопом, стоял улыбающийся Дзасики-вараси. Из одежды на мальчишке была лишь белая набедренная повязка. «Какой смышлёный ребёнок!» — пронеслось в голове. Выждав несколько мгновений, я кивнул домовёнку и стремглав кинулся наружу.

По моему знаку Годзаэмон начал быстро качать рычаг вверх-вниз. Князь направил трубу вдоль прохода, и вскоре из наконечника вырвалась мощная струя. Через мгновение в рукотворном водопаде образовался вихрь, повторявший очертания Дзасики-вараси. Его Милость едва не выпустил трубу из рук, когда прямо перед ним из ниоткуда возник голый мальчишка! И тут я понял, что всё пошло совсем не так, как было оговорено…

…В узком проходе плясал под струями воды хохочущий во всё горло малец. Похоже, купаться ему настолько понравилось, что он позабыл о телескопе. Ящик с грохотом ударился об пол. Его Милость охнул, но продолжал поливать домового. А тот и не думал убегать! Ещё немного — и телескоп промокнет! Не раздумывая, я нырнул в водяное облако и выхватил из него драгоценный ящик. Домовёнок же, который по уговору должен был давно исчезнуть, плясал и веселился пуще прежнего!

— Все сюда! — заорал я что было мочи. К счастью, хлынувшая из двух комнат толпа людей привела Дзасики-вараси в чувство. Мальчишка перестал хохотать, встал посреди прохода, повернулся лицом к князю и низко ему поклонился! После чего, наконец, скрылся в стене. Никто не заметил, как перед этим из неё высунулась рука с наколкой в виде якоря и схватила домовёнка за повязку на бёдрах…

***

Телескоп не пострадал. Ящик, оказывается, был изготовлен из редкого дерева кири, которое не боится воды[1], а крышка подогнана столь тщательно, что внутрь не просочилось ни капли! Слуги быстро вытерли воду с пола, благо он был сложен из толстых гладко обструганных досок. Промокла лишь расписная бумага на дверях комнат, но Годзаэмон сказал, что это пустяки. Его Милость не скрывал своей радости. Промокший и растрёпанный, при слугах он ещё сохранял, насколько это было возможно, величественный вид, зато когда мы перешли в покои и остались одни, дал волю чувствам.

— Прекрасно, Сабуро! Твой замысел сработал просто превосходно! Годзаэмон, грохочущий рычагом, был подобен Райдзину![2] — раскрасневшийся и всё ещё возбуждённый, князь, казалось, помолодел сразу лет на десять. — Ну а я ощущал себя самим Кураоками[3], из пасти своей изливающим дождь!

Нам принесли чай и халаты-юката[4]. Сухая одежда оказалась как нельзя кстати: если Годзаэмон вообще не промок, а Его Милость лишь замочил ноги ниже колен, то я чувствовал себя так, словно переплыл в чём был холодную реку…

— Видят боги, я не ошибся в тебе, Сабуро! Если бы не твой дар, я имел бы поистине бледный вид перед наследником! — радовался князь. — Не уберечь ценнейший прибор в стенах собственного замка! Мне нет прощения, но теперь я хотя бы не потеряю своё лицо!

Мы с Годзаэмоном переглянулись и уткнулись в свои чашки: Его Милость совершенно не беспокоился о том, что прямо сейчас теряет лицо перед подчинёнными. Или мы были для него кем-то ещё?

***

Выпив чаю, князь понемногу успокоился и вскоре принял свой обычный начальственный вид.

— Вот что, Годзаэмон. Твоё участие в вызволении имущества наследника непременно будет отмечено. Что касается тебя, Сабуро, то я, как и обещал, выполню любое твоё желание. В разумных пределах, конечно!

Вопрос о том, чего попросить у Его Милости в случае успешного завершения дела, был решён мною ещё утром.

— Янагисава-сама, прошу прощения за самонадеянность, но я хотел бы отпроситься к родным в Осаку… Совсем ненадолго, — уточнил я. — По возвращении сразу же приступлю к учёбе. Обещаю постичь любые премудрости, какие только вам будет угодно! И на службу у вас я согласен!

— Хм, я же сказал: в разумных пределах! Что касается твоей службы, считай, что она уже началась. Учёба и станет твоей первой и главной обязанностью. Пойми меня правильно, Сабуро, — заметив в моих глазах разочарование, поспешил объяснить князь. — Я верю тебе. Однако ты ещё мал, и, попав под влияние своих родственников, можешь передумать. Поэтому я хочу всего лишь уберечь тебя от неверного решения.

— Господин, но ведь я же вам слово дал! Чем мне поклясться в том, что я не передумаю?

— Слово это, конечно, хорошо. Настоящий мужчина и самурай должен знать цену своим словам и ничего не обещать понапрасну. Однако ты пока что всего лишь отрок и поэтому..

— Так дайте мне возможность подтвердить моё слово делом, Ваша Милость! — забыв о всяких приличиях, я перебил князя на полуслове.

— …Поэтому я подумаю над тем, как исполнить твоё желание и при этом не дать тебе оступиться! Подожди ещё немного: пока вещи наследника не будут отправлены, остаётся вероятность того, что домовой не успокоится и попытается вновь выкрасть телескоп. Тем временем я подумаю над твоей просьбой…

Мне не оставалось ничего другого, кроме как поблагодарить Его Милость за безграничное терпение и за то, что он тратит своё драгоценное время на такое ничтожество, как я. Внутри меня душила обида: ведь я столько сделал для князя, а он лишь обещает подумать! Изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, я попросил разрешения вернуться в свою комнату…

***

Снова «Ивушка». Комната за дверью выглядела пустой, но я уже знал, где и кого следует искать. И правда, в каморке за занавеской под потолком висели уже два гамака, в которых болтались оба моих товарища, всем своим видом излучая блаженство.

— Милости прошу к нашему шалашу! Как, нравится? — самодовольно проскрипел Тамаси.

Я поднял голову: в глаза бросилась моя котомка, которую приятель приспособил себе под голову.

— Нравится... Главное, что не посреди комнаты: головой об вас биться не придётся. А что это у тебя за подушка такая любопытная?

— Тут она целее будет! Служанки, понимаешь, шастают. Внезапно появляются, входят без стука. Совсем обнаглели, подводные мели!

Я огляделся. Постель исчезла, в лохани чистая вода, рядом свежее полотенце. Сухая одежда лежит у стены на сложенных стопкой подушках. Со стола исчезли коробки с остатками завтрака…

— Работа у них такая, Тамаси. А без стука входят, потому что знают: меня в комнате нет. Вас, кстати, тоже. Забыл, что ли?

— А сам-то как думаешь? Ты бы хоть иногда смотрел, как все смотрят, без этих твоих штучек! Просто надоело каждый раз метаться и котомку твою прятать, как сундук с награбленным!

— Насчёт награбленного, это к тебе, Тамаси. Гляжу, кончились верёвки-то? Когда за новыми пойдёшь?

— Злой ты. Вот попадём в Осаку, найду себе корабль, один-одинёшенек останешься! Скучать хоть будешь?

— Похоже, нескоро это случится. Оттого и злой я…

— Неужто отказал князь? Вот неблагодарный старик! И это после всего, что мы для него сделали!

— Сказал, подумает. Но ты же знаешь японцев, они никогда не говорят «нет»…

— Уф, немного полегчало! Раз сказал, значит, подумает. Князь всё-таки. Можно сказать, рыба-кит! Она одна, а мелких рыбёшек, вроде нас, вокруг много. И все чего-то просят. Так что будем ждать и надеяться. А чтоб тебе веселее ждалось, держи! — с этими словами Тамаси выудил откуда-то из-под спины небольшое бурое полено и протянул его мне.

— Что это? — на ощупь полено было похоже на камень, но при этом вкусно пахло. Запах что-то неуловимо напоминал…

— Кацуобуси[5]. Ты погрызи, погрызи. Только осторожно…

Не дослушав до конца, я уселся на пол и впился в полено зубами, едва их не обломав. Но ради вяленой рыбы я был готов и на большее. А это была именно она!

— Откуда богатство, Тамаси? — урча, как голодный пёс, я мусолил губами это самое кацуобуси. Размоченный краешек поддался, наконец, зубам, и я принялся с наслаждением его жевать.

— От княжеских щедрот. Пока ты с Его Милостью беседовал, я Главную Башню посетил. Уравнял, так сказать, стариков Огаву и Такаяму. А то у одного верёвки пропали, а у другого — ничего. Несправедливо. Зато теперь им будет, о чём поговорить! Как, хороша рыбка?

Вкус, конечно, отличался от привычного. Но это было именно то, чего мне так не хватало! Лениво пожёвывая горьковато-солёную рыбу, я на какое-то время забыл о том, где нахожусь… Казалось, что я сижу, как обычно, в дедовом доме и жду, когда вернётся бабушка. Она где-то задерживалась…

…Странное постукивание и заунывный голос, доносящиеся снаружи, вернули меня к действительности.[6] Непонятные звуки вскоре стихли, как будто тот, кто их издавал, прошёл мимо и удалился. Осмотревшись, я понял, что задремал, сидя у двери. Мои друзья спали в своих гамаках. Тамаси тихо похрапывал, а домовёнок пускал во сне пузыри. Оба чему-то улыбались… В этот миг я ощутил острую зависть. Они были в этой стране дома, а я — нет…

***

Примечания:

[1] Кири (яп.) — Павловния (Адамово дерево). Древесина павловнии имеет малый вес и чрезвычайно устойчива к воздействию влаги.

[2] Райдзин — бог грома в японской народной традиции.

[3] Кураоками — легендарный дракон, божество дождя и снега.

[4] Юка́та (дословно «одежда для ванны») — японский халат без подкладки, напоминающий лёгкое кимоно. Шьётся из хлопка, льна или пеньки. Является также традиционной летней одеждой.

[5] Кацуобуси — сушёное, копчёное, а затем ферментированное филе тунца, по виду напоминающее палку или полено. Строгается по мере необходимости специальным рубанком. Получаемая стружка используется в качестве приправы многим блюдам японской кухни.

[6] Остаётся непонятным, кого слышал Сабуро. В средние века обходчики, неспешно постукивающие в деревянную колотушку-хёсиги, либо громко сообщали о наступлении очередного часа, либо напоминали жителям об осторожности при обращении с огнём. Последняя практика до сих пор сохраняется во многих населённых пунктах Японии.

Глава 13. Суета сует

18-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Замок Кофу.

Утро следующего дня выдалось беспокойным. Правда, не для всех. Для кое-кого оно началось с весёлой игры. А вот для меня – с настоящего потрясения!

Проснулся я, ни свет ни заря, от странных звуков. В каморке у входа что-то скрипело, ухало, шлёпало и хихикало. Послал мысленно гневное сообщение Тамаси, но не услышал в ответ ничего, кроме одобрительного бормотания, то и дело переходящего в радостный смех!

Когда очередной приступ чужого веселья завершился восторженным хохотом, любопытство всё-таки взяло своё. Что же у них там происходит?

...За занавеской творилось непонятное. Один гамак висел пустой, зато второй... В нём, радостно ухая, раскачивалась корабельно-домовая парочка. Меня никто не удостоил даже взглядом: внимание обоих было приковано к какой-то круглой вещице, которую держал в руке Дзасики-вараси. Он то надувал щёки, то сводил глаза к переносице, то вытягивал губы трубочкой. Тамаси никак не мог видеть лицо мальчишки: они сидели бок о бок. Тем не менее, каждая новая рожица, скорченная домовёнком, вызывала у него взрыв восторга. Дзасики-вараси, подхихикивая, старался ещё пуще прежнего. После чего заходились от смеха уже оба.

— А ну, тихо! Забыли, где мы? — я попытался приструнить разгулявшуюся парочку.

— Ой, да перестань! Мы осторожно! — не сводя глаз с круглой штуки, отмахнулся Тамаси. Мальчишка, правда, к моим словам прислушался. По крайней мере, перестал корчить рожи.

— Хорошо. Можно хотя бы причину смеха узнать? Иначе, Тамаси, буду считать тебя...

— Дурачиной? Никогда не понимал этой вашей поговорки. Но тут, кривая палуба, ты не прав. Причина есть, да ещё какая! Покажи ему!

Удивительно, но Дзасики-вараси послушался и, свесившись с гамака, протянул мне свою игрушку.

Вещица оказалась совсем небольшой, но увесистой. Чуть больше ладони размером, она была сделана из чего-то наподобие бронзы и имела небольшую тонкую ручку. На красноватой поверхности неизвестный художник изобразил цветущий сад и крепостную стену с башенкой. Причём это был не рисунок, а искусное литьё: деревья, камни и черепица выглядели совсем как настоящие! Но что здесь смешного?

— С другой стороны загляни, вместе похохочем! — ухмыльнулся Тамаси.

Я перевернул изящную вещицу и вздрогнул: из круглого оконца на меня смотрел покойный дед! Только совсем юный и отчего-то с синими глазами...

Когда бабушка говорила, что я похож на деда, мне не слишком в это верилось. Думал, ей просто нравилось находить во внуке черты любимого человека. Мама утверждала то же самое, но и её слова я пропускал мимо ушей.

— Чего это ты в лице изменился? — озабоченно произнёс Тамаси. — Никогда себя не видел? Или с зеркалами незнаком?

Видеть-то я себя видел. В воде, где ещё? Но в ней много не разглядишь. А вот зеркало я, действительно, держал в руках впервые. Нет, что это такое, я, конечно, знал. В свитке про принца Гэндзи маленькие зеркальца были едва не у каждой из его возлюбленных. Дед, как смог, объяснил, что в них отражается лицо человека. Отец подтвердил, что так оно и есть. Уточнив при этом, что зеркала бесы придумали, чтобы неокрепшие души смущать.[1]

И вот сейчас я держал это диво в руках! То, что показывало зеркальце, мне определённо нравилось. Красивый черноволосый парень с глазами цвета неба. Прямой нос, густые брови вразлёт, мужественно сжатые губы... Если бы я был девицей, то непременно в такого влюбился!

Стой, Василий, что за мысли такие? Наваждение, не иначе! Не это ли имел в виду отец, говоря о бесовской природе зеркал?

Как ни хотелось мне ещё разок заглянуть в чудесное оконце, я сумел себя пересилить.

— Признавайся, где взял? Опять на склад ходил?

— Да здесь оно было! — обиделся Тамаси. — Мне такое вообще без надобности. Малец нашёл и давай играться. Представляешь, он в зеркале отражается!

Я посмотрел на домовёнка. Тот закивал, подтверждая слова приятеля, и показал пальцем на полку у двери. Там лежала маленькая подушечка, ещё хранящая очертания зеркальца.

— Вот пускай тут и лежит! И чтоб больше не трогали! — объявил я, возвращая удивительную вещь на место. В этот миг вокруг стало гораздо светлее: утро окончательно вошло в свои права. Яркий солнечный луч пересёк комнату, скользнул по моему плечу, и зеркальце едва не выскользнуло из дрогнувшей руки: на двери возник светлый круг, в котором ...плясала журавлиная пара![2]

Позабыв обо всём, я крутил маленькое чудо и так, и сяк, пытаясь вновь поймать им кусочек солнца. Когда это удавалось, на двери или стене возникало изображение двух птиц. Журавли выглядели совершенно живыми: в наших краях такие их пляски — обычная картина. При этом, сколько я ни заглядывал в зеркальце, ничего, кроме своего лица, там не видел! Не иначе, бесы меня морочат, Камчаткой дразнят! Прав был отец, ох, прав...

***

Сразу после завтрака появился Годзаэмон и сказал, что я должен присутствовать при отправке вещей наследника:

— Это распоряжение господина, Сабуро. Отнесись к нему со всей ответственностью!

…По дворцу взад-вперёд сновали слуги, вынося во двор многочисленные ящики и тюки. Всё это бережно складывалось под навесом, расположенном прямо напротив входа. Я прекрасно помнил, что ещё вчера на этом месте ничего не было.

Сейчас тут стоял ещё и длинный стол, за которым расположился сам Янагисава-доно. Рядом пристроились трое с важными лицами: один громко называл какие-то числа, заглядывая в длинный свиток, другой делал пометки в небольшой книжице, а третий вполголоса беседовал с князем. Судя по одеждам, все эти люди были в изрядных чинах.

— Старший советник, главный казначей и смотритель складов. — объяснил Годзаэмон. — Перед отправкой требуется сверить груз по описи. Делается это с помощью чисел. Видишь, на каждом ящике или мешке висит ярлык с цифрой? В свитке, что держит смотритель, она внесена в перечень с указанием содержимого и его веса. Это и есть опись груза. Казначей считает, сколько выдать денег: ящики и тюки разные по весу, соответственно отличается и стоимость доставки... Мы с тобой пока здесь, у входа постоим. Если будет нужно, нас позовут.

— А кто тот воин, что рядом с ними? — я обратил внимание на самурая в лёгких доспехах и при двух саблях за поясом. На плече у него висел знакомый узкий ящик с узорами.

— Господин Ямамото, начальник каравана. Он отвечает за охрану груза в целом и за телескоп наследника — в частности...

В воротах появился необычный человек. Худой старик с тощей седой бородкой, весь в белом: широкие штаны и просторная накидка сияли белизной. Правда, огромные башмаки на его ногах и смешная шапочка на голове были чёрными. В руке старик держал небольшой жезл, украшенный бумажными белыми лентами. Где-то я уже видел нечто похожее…

— А вот и Накатоми-сама, наш каннуси![3] — оживился Годзаэмон. — Вещи очень ценные, помимо людской охраны им нужна защита богов. Видишь, у него в руке онуса?[4] Будет ею груз очищать…

Значит, старик Накатоми тут вроде шамана. Только тот в большой бубен бьёт, когда злые силы отгоняет. А этот что, одной онусой обойтись собирается?

Тем временем слуги вынесли последние тюки и выстроились в отдалении, ожидая дальнейших распоряжений. Самурай Ямамото снял с плеча телескоп и положил его на самый верхний ящик. Сам остался стоять рядом. Шаман-каннуси обвязал весь сложенный под навесом груз толстой верёвкой, с которой свисали полоски белой бумаги, и теперь ходил вокруг, помахивая онусой и что-то бормоча себе под нос.

— Смотри, Сабуро, это очень важно! Верёвка-симэнава[5] защищает груз от злых духов. А ленты-сидэ[6] на ней очищают его. На жезле господина Накатоми такие же... Слышишь, как онуса шуршит? Это скверна осыпается!

То есть местный шаман невидимую грязь прямо на землю стряхивает? А ходить-то тут потом можно будет? Или придётся во дворец в обход пробираться? Уточнять я не стал, но на всякий случай потрогал оберег, висевший на шее, жалея, что отцовский крестик спрятан в котомке. Бережёного Боги берегут!

Важные чины закончили сверять свою опись и принялись что-то обсуждать с Его Милостью. Каннуси уже снимал с ящиков защитную верёвку, сматывая её в большой моток. Самурай в доспехах вновь повесил телескоп на плечо, повернулся лицом к воротам и поднял руку.

— Господин Ямамото подал знак погонщикам. Смотри, сейчас начнётся! — Годзаэмон зачем-то потёр ладони.

В воротах появились люди в коротких одеждах без штанов, но при этом с палками в руках. Рядом с каждым шло огромное рогатое животное. Я сразу понял, что это быки: на одной из картинок про жизнь принца Гэндзи они были запряжены в крытые повозки. А казачий атаман сказывал, что в его родных местах на таких землю пашут. Вот только сегодняшние быки выглядели настоящими великанами по сравнению с теми, что из свитка! Но какого же размера тогда должны быть повозки? Лениво переваливаясь на ходу, быки вскоре заполнили весь двор. Повозок не было. Наверное, где-то по дороге застряли…

— Эй, Годзаэмон! Подойдите оба сюда! — Его Милость повернулся в нашу сторону и помахал рукой.

Годзаэмон быстрым шагом направился к навесу. Я засеменил вслед. Янагисава-доно кивнул старику-шаману и сделал шаг нам навстречу.

— Сабуро, посмотри внимательно: нигде случайно Дзасики-вараси не видно? Или ещё кого? — тихо спросил князь. Голос был спокойным, но то, что Его Милость взволнован, я ощущал даже затылком своей склонённой головы. Прекрасно зная, где сейчас находится домовёнок, я, тем не менее, выпрямился и внимательным взглядом обвёл кучу из тюков и ящиков.

— Никаких следов, господин. — прошептал я и решил подыграть старому шаману, который с любопытством меня разглядывал. — Ваш каннуси знает своё дело…

— Отлично! Годзаэмон, после обеда оба зайдите ко мне! — громко произнёс Его Милость и, не дожидаясь ответа, отвернулся.

Возвратившись на прежнее место, мы продолжили наблюдать за отправкой груза.

— Можно было отправить вещи по реке, на лодках до Ёсивары[7], а там перегрузить на корабль до Эдо. Обычно так и делаем. Но на этот раз господин решил, что дорогой Косю-Кайдо[8] будет надёжнее. — пояснил Годзаэмон.

Тем временем дворцовые слуги с помощью погонщиков начали грузить вещи наследника прямо на спины быков. В памяти всплыло услышанное когда-то от отца выражение «перемётная сума». Однажды он, сожалея об отсутствии у казаков коней, посетовал на то, что все припасы им пришлось тащить от самого Охотска «на своём горбу». И рассказал, сколько можно было бы навьючить на одну лошадь с помощью этой самой перемётной сумы… То, что сейчас проделывали японцы, было очень похоже. Только вместо двойной сумы здесь использовали накидку толстой кожи с торчащими наружу железными крючьями. Слуги обвязывали ящики верёвками и крепили их к этим крюкам. Судя по всему, на одних быках собирались везти только ящики, а на других — тюки. Связанные попарно, последние попросту перекидывали через спины животных.

— Накидку делают толстой, сшивая из нескольких слоев кожи разной степени выделки: сверху кожа грубая и прочная, а снизу — самая мягкая. Иногда ещё и одеялом оборачивают. Так груз меньше натирает спину быка. — по-учительски подробно растолковал Годзаэмон.

Быков оказалась ровно дюжина. Четыре с ящиками, восемь с тюками, которые теперь стали вьюками: с каждого бока у этих животных свисало по пять-шесть больших мешков! Погонщики с помощью палок привели рогатых великанов в движение. Порядок был чёткий: один за другим быки потянулись к воротам на одинаковом расстоянии друг от друга.

— А охрана-то будет? Или господин Ямамото один справится? — полюбопытствовал я.

— Разумеется. Пятьдесят человек, все вооружены. Они присоединятся к каравану на выезде из замка…

***

Вернувшись к себе, я рассказал об увиденном Тамаси. Про то, как шаман-каннуси очищал груз, он слушал особенно внимательно.

— Не поверишь, каждый раз перед выходом из порта такого же звали. Груз освятить: в Японии так заведено. И перед последним рейсом, помню, каннуси приходил, долго по трюму лазил, онусой тряс. Да только не помогло, дырявое днище! То ли каннуси начинающий был, то ли онуса испортилась… А может, просто судьба такая, мачта без паруса! Не попади мы на Камчатку, и тебя бы на свете не было. Правду говорят: что ни делается, всё к лучшему! Моряков только жалко…

Домовёнок раскачивался в своём гамаке, внимательно слушал и кивал головой. Наверное, соглашался. Дед тоже говорил: на всё, дескать, воля богов! А отец меня так учил: «На Бога надейся, а сам не плошай!» Где-то он сейчас, человек государев?

Рассказ о быках-великанах моего друга не впечатлил. Дзасики-вараси аж в ладоши захлопал, а Тамаси презрительно бросил:

— Да самое захудалое корыто больше на борт возьмёт, чем сто твоих быков!

Но ещё сильнее старого морского волка возмутило то, что князь сделал выбор в пользу сухопутного пути.

— Совсем старик из ума выжил! Тыщу лет по морям грузы возят! Какие быки? Какие дороги? Неделю плестись будут! А тут день по реке, а от Ёсивары до Эдо рукой подать!

— Ну а ежели каннуси начинающий? Или онуса испортилась? Тогда как? — возразил я. — Потонет корабль, кто за груз перед наследником отвечать будет?

Тамаси только чертыхнулся, повернулся в своём гамаке лицом к стене и обиженно замолчал…

Откуда-то издалека доносились звуки незнакомой музыки. Чей-то высокий голос вновь и вновь заводил разговор, сбиваясь и начиная сначала. Невидимый собеседник не отвечал…

***

В дверь тихо постучали. Обед принесли? Вроде бы ещё рано…

— Кто там?

Стук снова повторился. Потом ещё и ещё — тихо, но требовательно.

— Позвольте войти?

Я отодвинул створку и выглянул наружу: из полутёмного прохода на меня смотрели четыре пары глаз. Три принадлежали служанкам: той, что приносила еду, и двум другим, помоложе. В этих глазах читался немой укор. Четвертая пара ничего не выражала. Жутковатого вида бельма без зрачков никак не вязались с добродушным круглым лицом. Слепой толстяк с наголо обритой головой, ростом ниже служанок. Губы дрожат от негодования, грудь выпячена колесом.

— Что случилось? — спросил я, недоумевая.

— Господин, не могли бы вы перестать скрипеть? — начала старшая служанка.

— Извините, вы сказали «скрипеть»? — переспросил я, боясь, что ослышался.

— Да-да. Именно скрипеть! Не могли бы вы перестать…

Вопрос — глупее не придумаешь! И как на такой отвечать? Я попытался возразить, что, дескать, не скрипел, не скриплю и скрипеть не собираюсь, но мои объяснения не произвели на присутствующих никакого впечатления. Толстяк-коротышка по-прежнему стоял с глубоко оскорблённым видом, а служанки были настроены весьма решительно.

— Позвольте осмотреть вашу комнату? Господин Исияма Шестой утверждает, что сейчас оттуда доносится скрип, мешающий ему готовиться к выступлению…

Я не возражал, и, посторонившись, впустил непрошеных гостей. Первой вошла старшая служанка. За ней, выставив вперёд руку, осторожно проследовал слепой. Остальные женщины ограничились тем, что, вытянув шеи, наблюдали за происходящим из дверей.

В отличие от старухи-служанки, Господин Шестой ходить по комнате не стал. Сделав лишь пару шагов, он прислушался, рывком отдёрнул занавеску и указал пальцем прямо на растерянно улыбающегося домовёнка! От изумления тот отпрянул, запутался в верёвках, съёжился и зажмурил глаза. Тамаси же вцепился в котомку и замер в своем гамаке, с ужасом глядя на слепца. Не только волосы, но и борода моего друга стояли дыбом!

— Видите, я был прав! Вот он, источник этого ужасного скрипа! — торжественно провозгласил слепой. Голос у него оказался неожиданно звонким. Не его ли я только что слышал за стеной?

— Исияма-сама, но здесь же пусто! — служанки в недоумении переглянулись.

— Я попросил бы обращаться ко мне с почтением! Шестой! Исияма Шестой! Под этим именем меня знают от Эдо до Нагасаки! А не просто Исияма, каких тысячи! Попрошу впредь не путать!

— Совершенно верно, господин! Непростительная оплошность! Больше такого не повторится! — старшая служанка была похожа на жену, терпеливо выслушивающую подгулявшего муженька: выпустит пар и успокоится, а пока лучше поддакивать.

— И прекратите мне перечить! Я чувствую, что здесь кто-то есть! Вон там, вверху! — слепые глаза снова уставились на домовёнка. — Что притих? Своим скрипом ты испортил мне утро! Не прекратишь, пеняй на себя! Не забывай, кто меня сюда пригласил!

Дзасики-вараси давно перестал улыбаться. Того и гляди, разревётся. Напугал дитя, толстопузый! Но никто, кроме меня, этого не видел. К счастью, даже сверхъестественный слух не мог заменить слепцу зрения. А господин Шестой, услышав, как прыснули у него за спиной, гневно обрушился на служанок:

— Смеётесь над моими увечьями? Глаза ваши зрячи, да сами вы слепы! И языки отрастили непомерно! Ничего, Эмма-Дай-О[9] это поправит! В его царстве вам не до смеха станет! Из адских котлов будете зенки таращить, но даже рыдать не сможете!

С этими словами толстяк, потрясая кулаками, вылетел из комнаты. Однако служанок, подхвативших его под руки, отталкивать не стал…

— Примите мои искренние извинения за столь беззастенчивое вторжение в ваши покои! Пожалуйста, не держите зла на господина Исияму: он добрый человек, но сегодня, кажется, встал не с той ноги. Знаменитости, знаете ли, все такие ранимые! А хоси[10] — в особенности. Лишенные зрения, они зарабатывают на жизнь лишь игрой на биве[11] да пересказом древних преданий. Господин Исияма готовится к прощальному выступлению перед нашими гостями. Уже завтра он возвращается обратно в Мияко! Вот и волнуется наш хоси: такое путешествие и зрячим нелегко даётся… Руками струны перебирает, а все мысли уже о доме. С самого утра первую песнь закончить не может: всё ему какой-то скрип чудится! Вызвал меня, и давай жаловаться! Мол, едва трону струны, оно скрипит, остановлюсь — замолкает! Да только сдаётся мне, что это мозги у него в голове скрипят! Немолод уже господин Исияма…

Никогда бы не подумал, что эта суровая старуха может быть столь разговорчивой! Служанка ещё что-то говорила, но я не слушал. То, что совсем недавно казалось мне нелепицей, получило объяснение! Звуки музыки, доносившиеся издалека, и голос, вновь и вновь начинавший свой рассказ, оказывается, принадлежали моему соседу! Домовёнок под музыку раскачивался в гамаке, а Господина Шестого сводил с ума скрип верёвок! То, на что не обратил бы внимания обычный человек, для слепца с его удивительно чутким слухом, было невыносимо!

Служанка, наконец, закончила извиняться и удалилась. Положение нужно было срочно спасать, иначе вместо женщин сюда придут люди князя и в поисках источника скрипа перевернут всю комнату вверх дном… Прикидывая, как лучше объясниться с Тамаси и домовёнком, я заглянул в каморку у входа, но она оказалось совершенно пустой! От изумления я даже протёр глаза. Ничего не изменилось: стены голые, оба гамака словно испарились вместе с хозяевами! Исчезла и моя драгоценная котомка…

***

В том, что мои друзья благоразумно решили исчезнуть, не было ничего удивительного. До сих пор никто из людей, кроме меня, их не видел. Немудрено, что страшный человек с белыми глазами до смерти напугал обоих. И где их теперь искать?

Размышляя над этим, я сгрыз изрядный кусок сушёной рыбы-кацуобуси. От подарка Тамаси осталось уже меньше половины, и я с сожалением спрятал остатки. Знать бы ещё, о чём будет говорить с нами Янагисава-доно… Скорее всего, о предстоящей учёбе. Надеяться на то, что Его Милость снизойдёт до моей просьбы и отпустит в Осаку, не стоило…

Чем дольше я находился в этой стране, тем больше сомневался, что смогу исполнить невысказанную дедову волю. На Камчатке всё казалось простым и понятным. Я думал, что знаю о Японии если не всё, то многое. Благодаря деду, японский язык стал для меня таким же родным, как и русский. Даже больше, ведь ни отец, ни его товарищи, не были слишком образованными людьми. Дед научил меня почти всему, что знал сам. И что же?

Уже первые дни здесь показали, что настоящая Япония мало похожа на страну, существовавшую в моём воображении! То, что до сих пор никто не заподозрил во мне чужака, было простым везением. Не повстречай я Янагисава-доно, всё могло бы обернуться совсем по-другому. Мне сказочно повезло, но для того, чтобы оправдать надежды старого князя, нужно было ещё многому научиться. Начиная с самых простых вещей. К тому же, стоит мне оказаться в Осаке, как я лишусь единственного друга и бесценного помощника: Тамаси найдёт себе корабль, и на этом наши пути разойдутся. Значит, к тому времени я должен стать самостоятельным. И лучше, чем через службу у князя, этого не сделать. Покровительство такого человека, как выяснилось, дорогого стоит. А путь к службе лежит через учёбу. Замкнутый круг!

За такими размышлениями я и не заметил, как съел принесённый служанкой обед. А потом снова пришёл Годзаэмон…

***

Примечания:

[1] Подобное отношение сохранялось у нас вплоть до петровских реформ. Даже после того, как в 1703 году в России было организовано собственное зеркальное производство, православная церковь ещё долгое время осуждала как сами зеркала, так и тех, кто ими пользовался.

[2] Сабуро держит в руках маккё — "волшебное" бронзовое зеркало. Подобные изделия пришли в Японию из Китая в глубокой древности, но широкую популярность завоевали лишь в XVII веке, когда местные мастера освоили секрет их изготовления.

[3] Каннуси — человек, отвечающий за содержание синтоистского святилища и поклонение богам-ками, аналог настоятеля в храме.

[4] Онуса — ритуальный деревянный жезл, украшенный множеством бумажных лент.

[5] Симэнава — верёвка, сплетённая из рисовой соломы нового урожая, которой в синтоизме отмечают священное пространство.

[6] Сидэ — зигзагообразная лента из ткани или бумаги, используемая в ритуалах синто.

[7] Речь идёт о порте Ёсивара (современная префектура Сидзуока), а не о знаменитом одноимённом пригороде Эдо.

[8] Косю-Кайдо — один из пяти главных трактов в эпоху Эдо. Соединял город Эдо (современный Токио) с провинцией Каи (современная префектура Яманаси).

[9] Эмма-Дай-О (Великий Царь Эмма) — в японской мифологии правитель подземного ада, божество, которое судит умерших по их земным поступкам.

[10] Хоси — в XIII—XV веках странствующие монахи-сказители, чаще всего слепые. Позднее этим словом стали называть бродячих артистов.

[11] Би́ва — японский струнный щипковый музыкальный инструмент, по форме напоминающий лютню.

Глава 14. Неожиданное поручение

18-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Замок Кофу.

На сей раз встреча с князем проходила в обычной по сравнению с залом приёмов комнате. Его Милость сидел на полу за широким низким столом и что-то писал. Наблюдая за этим, я наконец-то понял, почему японцы пишут сверху вниз и справа налево…

...Наш казачий писарь использовал складную треугольную подставку, перекидывал через неё верхний край чистой бумаги и писал на ней слева направо, понемногу сдвигая написанное вверх. Высоты подставки как раз хватало, чтобы чернила высохли, и заполненную часть можно было свернуть в свиток с обратной стороны.

Японцы же, судя по действиям князя, поступают по-другому. Чистый свиток кладут прямо на стол и разворачивают его на всю возможную ширину, прижав края парой особых грузиков. Вначале большая часть свитка находится слева от пишущего. При таком подходе удобнее всего писать сверху вниз и справа налево. Поскольку японцы пишут кистью, а не пером, рука писаря не касается бумаги. Несколько раз я был свидетелем того, как дед делал пометки в судовой книге "Нисики-мару". Он писал на её страницах точно так же, справа налево и сверху вниз. Говорил, на его родине так принято. А причина, оказывается, вон в чём!

Мы с Годзаэмоном как вошли, сразу сели на колени и, как полагается, склонили головы. Так и сидели, ожидая, пока Его Милость не закончит. Он, однако, не спешил. Наконец князь отложил кисточку, пробежал глазами написанное и посмотрел в нашу сторону:

— Проходите, присаживайтесь к столу! Скажи, Сабуро, знаком ли ты с сутрой «Рёгакё»[1]? Можешь не отвечать, по глазам вижу, что и название такое ты слышишь впервые… Воистину бездонна кладезь премудростей в ней заключённых! Ежегодно я собственноручно делаю новый список и дарю ближним.[2] Распространяю свет истины по мере скромных своих сил. Вот, ещё немного, и уже десятый будет закончен… Ну а ты, Годзаэмон, читал ли сии письмена?

— Начертанных вашей рукой, господин, мне видеть ещё не доводилось… — ответствовал тот. — Но, помнится, когда захворала матушка, мне пришлось ехать в храм Сёфукудзи за исцеляющей куклой.[3] Там мне монахи эту сутру и вручили. В виде послушания. Так что читал, господин, и не единожды. Пока матушка не выздоровела…

— И что же ты из прочитанного уяснил? — Его Милость заметно оживился.

— Воплощения наши — следствие приобретённых нами привычек, кои сами пусты и семена их пусты, но тем не менее прорастают в нас при новом рождении. Именно они определяют то, где и кем мы эту жизнь проживём. А как — уже от нас самих зависит. Точнее, от нашего сознания, ибо лишь оно первично! — как по-писанному оттарабанил Годзаэмон.

— Что-то не припоминаю таких слов, но суть схвачена верно, — князь вновь посмотрел на меня. — А Сабуро весь вяленой рыбой пропах, хотя подавали её лишь вчера на обед, да и то был жареный окунь. Расскажи ему, Годзаэмон, что по этому поводу в сутре сказано!

— Во имя добра и чистоты надлежит воздерживаться от употребления в пищу умерщвлённой плоти, рождённой от семени, крови и тому подобного…

— Вот, воистину! Во имя! Воздерживаться! А Сабуро, похоже, в Будду не верует. Выяснять, откуда у него кацуобуси, не будем. По крайней мере, кто-то другой не оскоромится…

Наверное, это не у него, а у меня полбашни сушёной рыбой набито… Ишь, выдумали: воздерживаться! Всем известно, что рыбу боги для пропитания людей придумали. Да и не из семени она появляется, а из икры!

— Не поверите, Янагисава-сама: это мне Дзасики-вараси принёс. Очень уж ему вчерашнее купание понравилось! — выпалил я, избегая неудобных вопросов по поводу веры.

Несколько мгновений Его Милость соображал, а потом громко расхохотался:

— Ай-да Сабуро! Насмешил! Двенадцать лет парню, а ему уже домовые угощения носят! Далеко пойдёт! В дороге, Годзаэмон, ты с ним точно не соскучишься!

В дороге? Неужели… Заметив, как я растерянно захлопал глазами, князь не стал меня долго томить. Перестав смеяться, он изрёк:

— Ты не ослышался, Сабуро, вам предстоит дальняя дорога. В Осаку и, возможно, в Мияко. Поедете с важным поручением. Выполнять его будет, разумеется, Годзаэмон. Ну а ты поможешь ему по мере сил…

Я помнил, что в Японии две столицы. В Мияко живёт Тэнно[4]. Это здешний царь, но не самодержец, как у русских: царствует, но не правит. А правит страной сёгун Токугава. У него своя столица, город Эдо. Тэнно за всех японцев богам молится. А сёгун — главный воевода. Все государственные дела он взял на себя, чтобы у Тэнно времени на молитвы в достатке было. За весь народ поклоны бить — дело нелёгкое… Эдо рядом. А вот Мияко — дальше на закат[5]. Точнее я не знал и сейчас пытался вспомнить, далеко ли это от Осаки.

— Вам, помимо прочего, нужно будет сопроводить одного почтенного человека. Это господин Исияма Шестой, знаменитый бива-хоси из Мияко. Ещё в детстве он лишился зрения. Гостит у нас с осени, посетил многие дома в Эдо и везде имел успех… На дорогах сейчас неспокойно. Шайки ронинов и прочего отребья грабят и убивают путников. Сами понимаете, обычный путь по Токайдо[6] не подходит. Случись что со знаменитостью, мои недоброжелатели сделают всё, чтобы ославить дом Янагисава! Дескать, пригласили убогого, потешились, да и выставили вон, на произвол, так сказать, судьбы… Повода злым языкам я не собираюсь давать ни малейшего. Поэтому отправитесь морем, из Эдо в Осаку. В Осаке найдёте для господина Исиямы надёжных провожатых: оттуда до столицы меньше дня пути. Не найдёте, значит, сами проводите. И сразу обратно в Осаку. Заодно, Сабуро, и родных своих навестишь…

— А как же учёба, Ваша Милость? — только и смог выдавить я, оглушённый такими новостями. Даже Годзаэмон улыбнулся.

— Кто тебе сказал, что учёба это лишь книги да упражнения? Жизнь — вот лучший на свете учебник! К тому же, ты едешь с настоящим учителем, верно, Годзаэмон?

— Точно так, господин! С удовольствием поучу Сабуро в дорожных, если можно так выразиться, условиях. На корабле можно и письменные занятия организовать. Принадлежности захвачу с собой. — Годзаэмон посмотрел на меня и снова улыбнулся. Кажется, мысли князя пришлись ему по душе: улыбка была искренней!

— Цени, Сабуро: личный учитель не каждому по средствам! А тебя учить будут вообще бесплатно. Отблагодаришь верной службой — она для тебя уже началась. Знакомься: Ватанабэ Годзаэмон, отныне это твой непосредственный начальник. Ты должен выполнять любые его распоряжения — не задумываясь и не переспрашивая! Тем самым ты выражаешь своё почтение и благодарность за потраченное на тебя время. А поскольку он является моим личным помощником, слушаясь его, ты тем самым служишь мне. Ну а чтобы все видели, кому именно ты служишь, держи!

С этими словами Янагисава-доно вынул из-под стола увесистый свёрток и вручил его мне:

— Носи на здоровье! И не забывай держать всё в чистоте! Ну что ты в свёрток вцепился? Посмотри, что внутри!

Я развернул бумагу. Внутри была одежда. Много одежды из добротной ткани с вышитыми на ней гербами дома Янагисава.

— Благодарствую, господин! Но разве я уже заслужил право стать самураем? Нам же ещё с лисами-оборотнями надо разобраться. Если безобразия не прекратить, лисы подумают, что им всё с рук сойти может! То есть с лап…

— Считай это задатком. Дальнейшее будет зависеть только от тебя, Сабуро. И ещё от того, насколько хорошо вы выполните моё поручение. Подробности узнаешь у Годзаэмона. Что касается лис, то, как я и говорил, это дело государственной важности. Соответственно, прежде, чем что-то предпринимать, нужно поставить в известность сёгуна. Краткое донесение я уже передал с начальником каравана Ямамото, вы его видели. А подробности сообщу при личной встрече: через три дня мне и самому нужно быть в Эдо. Не всё можно доверять бумаге... Так что к тому времени, когда вы вернётесь, будет ясно, что делать с лисами. Да, чуть не забыл!

На стол легла продолговатая деревянная коробочка. Князь открыл её и вынул… очки!

— Это тоже тебе, Сабуро. Чем меньше люди будут обращать внимание на твои глаза, тем лучше. Спросят — говори, что они у тебя от яркого света слезятся. Я такие для господина Исиямы заказывал: от его вида, бывает, дамы в обморок падают…

Очки оказались непростые: вместо стёкол в них были вставлены тонкие пластинки из чего-то, похожего на хрусталь[7], но дымчатого цвета.

— Говорят, что в Поднебесной подобные очки носили судьи. Дабы никто не смог по глазам прочитать их мыслей! — наставительно произнёс Его Милость, в очередной раз показывая свою учёность. — Ну а сейчас я вынужден с вами расстаться: на прощальное выступление господина Исиямы собирается почти два десятка гостей, и каждому следует уделить хотя бы немного внимания…

***

После того, как мы вышли от князя, Годзаэмон предложил немного прогуляться:

— Сегодня отличная погода, Сабуро! Пойдём, подышим свежим воздухом. Заодно расскажу тебе о том, зачем господин посылает нас в Осаку.

Мог бы сказать, что посылают его, и это было бы правдой. Я вряд ли годился в помощники. Скорее, обуза, которую ещё и учить чему-то придётся! Но Годзаэмон сказал «нас», и мне вдруг захотелось поверить, что я принят им в товарищи. Хотя было же сказано, что отныне он — мой начальник…

— Извините, но как я теперь должен к вам обращаться? Ватанабэ-доно?

— Ты мне льстить пытаешься? Какой я тебе «доно»? У меня и имения никакого нет! Мне двадцать два, тебе двенадцать. Всё равно что младший братец: всегда об этом мечтал, ведь у нас в семье кроме меня одни девчонки! На людях — Ватанабэ-сама. Можно ещё «сэнсэй», слышал, что господин про учёбу сказал? А так — по-простому.

— Хорошо, Ватанабэ-сама! Простите, сэнсэй…

— Что ж, скромность украшает. Ничего, со временем привыкнешь…

Мы немного помолчали и направились к выходу из дворца. Надо же, у Годзаэмона, оказывается, одни сёстры, прямо как у меня! Я вот тоже всё о брате мечтал, да только не сложилось у родителей…

— Сабуро, давай сначала занесём к тебе свёрток, а потом пойдем в сад. Через главный выход лучше не идти. Там сейчас столпотворение: гости собираются. Рядом с чайной комнатой есть дверь в сад, ею и воспользуемся!

Как ни хотелось мне поскорее переодеться в настоящее самурайское платье, пришлось послушаться. Оставляя свёрток с обновками в комнате, я заглянул в каморку, но она по-прежнему пустовала…

Сад при дворце занимал обширное пространство: здесь могло уместиться всё наше село, и ещё бы место осталось! Мы шли по тропинке между невысокими деревьями, усыпанными белыми цветами. Точно такие же я видел за заборами домов, когда накануне мы проезжали через город. Настроение у Годзаэмона было приподнятое: он даже прочитал вслух пару коротких стихов, из которых следовало, что деревья эти называются «умэ», то есть сливы. Точно, в дедовом свитке такие были, хоть и не слишком похожи! Получается, что ягоды-умэбоси, которыми князь угощал меня на привале, прямо на них и растут? Бр-р, кислятина! И деревья корявые. Но цветут красиво, тут не поспоришь…

За этими размышлениями я и не заметил, как мы вышли к большому пруду. Похоже, это был самый дальний угол сада. Вокруг — ни души. Годзаэмон указал на беседку под соломенной крышей, что стояла прямо на воде. С берега к ней был перекинут горбатый мостик с поручнями. Значит, предстоящая беседа не предназначена для посторонних ушей. Что ж, место подходящее!

— Повезло тебе, Сабуро! Как говорится, утка с зеленью сама на стол пожаловала![8] Честно говоря, я даже немного завидую. Но вместе с тем и рад. Лишний раз убедился, что господин подбирает людей не по происхождению, но по достоинствам! А это дорогого стоит. И служить такому человеку в радость. Веришь ли, прислуживать не могу: тошно от одной мысли, что нужно льстить, угождать, а пуще всего противно глупые приказы выполнять!

— Янагисава-доно — человек умный и образованный. Но, наверное, все даймё такие? — предположил я, не понимая, куда клонит Годзаэмон.

— Куда там! Господин наш — истинно благородный муж! Прежде всего по духу своему. Он, да Его Светлость сёгун Токугава Цунаёси[9]. А большинство даймё лишь кичатся происхождением да деяниями предков хвастают. Сами же только скудоумием и сильны...

— Коли они так плохи, зачем же сёгун их терпит? Неужто мало достойных?

— Мало. И подняться наверх им не дают. Не только даймё, даже придворные в замке Эдо доносы пишут, друг на друга сёгуну жалуются. И вечно недовольны, сколько им не дай! Волчьи нравы… Если бы не санкин-котай, давно бы смута в стране началась… Одна надежда, что будущие поколения по-другому воспитаны будут. И богатства свои не на разврат и обжорство, а на службу стране направят!

— Кто же их этому научить сможет? Волка сколько ни учи, он траву щипать не станет…

— Люди не волки, Сабуро. Мясо есть уже почти перестали. Перестанут и в остальном зверям уподобляться. Но об этом мы в другой раз поговорим. Прости, я увлёкся, давай лучше к делу перейдём…

И Годзаэмон рассказал мне о цели предстоящей поездки. Оказывается, ровно через месяц в храме Эриндзи состоится поминальная служба по великому полководцу Такэде Сингэну, что правил этими землями полтораста лет назад. По такому случаю князь Янагисава решил сделать храму дорогой подарок. Да такой, чтоб и через века помнили! А что в память о знаменитом воине лучше всего подарить? Конечно же, меч! А лучше — два, точнее, пару. Издревле воины в Японии мечи парами носили. И нынче то же самое, хотя, как по мне, их нынешние клинки больше на сабли смахивают. Ну да сейчас не об этом...

Значит, носят мечи парами. И так же дарят. К большому мечу полагается малый. Называется такая пара словом дайсё.

С первой половиной всё просто — она у Его Милости уже имеется. Поистине редкий клинок, когда-то самому Сингэну принадлежал. В свете предстоящего события лучшего подношения храму и не придумаешь. Но вот незадача: князь никак ему пару подобрать не может. Нет в наличии короткого меча из дома Такэда! Было несколько на примете, у других даймё, но сколько ни предлагал за них Янагисава-доно, те ни в какую не соглашались. Не иначе, хотят, чтобы опозорился наш господин. Потерял, как говорится, лицо!

Но не сдался князь Янагисава, нашёл-таки достойную пару драгоценному своему подарку. Старинной работы танто[10], без малого триста пятьдесят лет назад выкован. И владел им не только сам Сингэн, но и сын его![11] Хранится тот меч в храме Окуноин, что на священной горе Коя[12]. Янагисава-доно целый год с настоятелем переписку вёл, но своего добился! Уступят ему клинок. Чего это князю нашему стоило — неизвестно, но явно немало. Вот этот самый танто мы и должны доставить. Времени на всё про всё отпущено ровно тридцать дней!

***

На вопрос о том, как будем добираться до Эдо, Годзаэмон ответил, что меня он усадит к себе в седло, а для господина Исиямы заказаны носильщики. Видел я таких, когда намедни к замку подъезжали: двое несут на плече коромысло, к коромыслу маленький домик приделан. Норимоно называется. Такие же в свитке про принца Гэндзи были. Дед сказывал, что в норимоно знать кататься любит, особенно женщины. А люди попроще — они в каго ездят. Похожая штука, но без домика: с коромысла только ложе на верёвках свисает. Думаю, господина Шестого в домике понесут: такую тушу не всякая верёвка выдержит!

— Сэнсэй, а как в Эдо попадём, сразу на корабль, и в Осаку?

— Экий ты нетерпеливый! В город мы поспеем только к вечеру. В Эдо у господина большая усадьба, там переночуем. Наутро — в порт. Узнаем, на каком корабле есть места, внесём задаток: без этого никак. Опять же, нам не всякое судно подойдёт. Нужно такое, чтобы шло без остановок. Лучше, если порожняком: в Эдо-то много чего привозят, а вот обратных товаров — пойди поищи! Иные корабли неделями в порту стоят, попутного груза ожидая, а потом до Осаки еле плетутся. По пути в другие места заходят: груз ведь чаще всего сборный…

— То есть нам ещё неизвестно сколько ждать придётся?

— Думаю, дня два-три. Сходим куда-нибудь, ты ведь в Эдо, небось и освоиться не успел? В городе много хороших мест. Столица есть столица! — Годзаэмон ободряюще похлопал меня по плечу и вынул из-за пояса курительную трубку. — Кстати, а как точно пишется твоё имя?

Предмет в руке моего собеседника хоть и был похож на табачную трубку, оказался куда хитроумнее: из чубука на свет появилась кисточка для письма, а в том месте, куда закладывают табак, была устроена чернильница с крышечкой!

— Ятатэ, незаменимая вещь! Никогда не видел? — Годзаэмон сунул мне кисточку, а сам выудил из правого рукава маленькую книжицу. — Напиши вот тут своё имя: насчёт Сабуро вопросов нет, а вот Такэути разные бывают. Сможешь?

Неужто сомневается? Что ж, придётся показать, что и мы не лыком шиты... Я окунул кисточку в чернила и старательно вывел: "Такэути Сабуро".

— Первый знак — «оружие»? Прекрасно! — обрадованно воскликнул Годзаэмон. Правда, перед этим он явно чему-то смутился...[13]

— А для чего это? — спросил я больше для порядка. Зачем сэнсэю знать, как пишется имя его ученика? Ясное дело, чтобы оценки ставить, а потом перед Его Милостью отчитываться. В письменном виде. Ответ Годзаэмона, однако, был иным.

— Сейчас подорожную тебе выписывать пойду. Ты же свою в драке с оборотнями потерял? Беги, собирайся: выдвигаемся рано утром. За час до того тебя разбудит служанка, завтрак принесёт. Да, и помойся перед дорогой: гляжу, в бане ты так и не был...

Значит, завтра я обзаведусь собственной цуко-тэгатой? И застав можно больше не опасаться? Вот это новость так новость! Первым делом надо Тамаси разыскать: как я без него поеду?

Пока что всё складывалось, как нельзя лучше. Только бы не спугнуть удачу, не выпустить её из рук!

***

Примечания:

[1] «Рёгакё» — японское название «Ланкаватара сутры» («Сутра явления [Благого Закона] на Ланке», одной из наиболее почитаемых и священных сутр буддизма.

[2] Распространённое увлечение в среде японской аристократии. Переписанные от руки произведения таким образом тиражировались и распространялись. Традиция сохранялась и после появления книгопечатания.

[3] Дзэн-буддистский храм на северо-западе нынешнего Токио, основан в 1407 году. Знаменит особыми деревянными куклами, которые приносят в дом к заболевшему человеку. Считается, что они способствуют скорейшему исцелению. После того, как больной выздоравливает, он должен вернуть куклу обратно в храм, добавив к ней вторую, заказанную специально по такому случаю. Старые куклы сжигаются монахами вместе с болезнью, которую они в себя вобрали, а их место занимают новые.

[4] Тэнно (яп. "Небесный Правитель") — основной титул японских монархов.

[5] Старое русское название Запада.

[6] Токайдо — главный из пяти трактов Японии, соединяющий Эдо с Киото и Осакой.

[7] Хрусталём на Руси называли слюду. Однако то, что видит Сабуро, это дымчатый кварц. Японцы, ещё не имея развитого производства стекла, достигли чрезвычайно высокого уровня обработки кварца. Достаточно сказать, что поначалу из него в Японии делали даже линзы для очков.

[8] Имеется в виду японская пословица об утке, принёсшей на спине пучок лука (зелёный лук является обязательным ингредиентом для супа из утки) — «Камо га нэги-о сиоттэ куру» или сокращённо «Камонэги». Используется, когда речь идёт об удачном стечении обстоятельств, неожиданной удаче. («Одна удача идёт, другую ведёт»).

[9] Токугава Цунаёси (1646—1709) — пятый сёгун из династии Токугава.

[10] Танто (яп. "короткий клинок") — малый "меч", своего рода кинжал, как правило, с односторонней заточкой. В зависимости от эпохи и разновидности длина лезвия танто колебалась в пределах 20—40 см.

[11] Имеется в виду Такэда Кацуёри (1546—1582).

[12] Коя-сан — гора в современной префектуре Вакаяма, к югу от Осаки. Высота над уровнем моря 1000 метров. Здесь находится один из исторических центров японского буддизма.

[13] Фамилия Такэути может состоять из двух разных иероглифов. В качестве первого наиболее вероятны "оружие" и "бамбук". Оба звучат как "такэ", но пишутся по-разному. Радость Годзаэмона связана с тем, что иероглиф "оружие", менее распространённый в фамилиях, явно свидетельствует о самурайском происхождении владельца. Более того: точно такой же иероглиф присутствует в фамилии Такэды Сингэна, что Годзаэмон расценивает как добрый знак.

Глава 15. Пляшущие журавли, непрошеные мысли

18-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Замок Кофу.

В бане не было ни души: похоже, все обитатели дворца отправились слушать господина Шестого. Помывшись и вдоволь напарившись, я пошёл к себе.

"Ивушка" по-прежнему пустовала. Я остановился на пороге, чтобы полюбоваться игрой отблесков закатного солнца, проникавшего через открытое настежь окно. В этих тёплых жёлто-багряных лучах комната вдруг показалась мне давней доброй знакомой, с которой я прожил многие месяцы. Она звала к себе ленивой безмятежностью и незамысловатым уютом. От мыслей о том, что эти стены вот-вот исчезнут, оставшись лишь зыбкой картинкой в памяти, хотелось поскорее сесть где-нибудь в уголке и всей кожей впитывать исходящее от них ощущение покоя и безопасности. Про запас, потому что через несколько часов ничего этого уже не будет...

Взгляд упал на зеркальце, по-прежнему лежавшее там, где я его оставил. Желание вновь заглянуть в чудесное оконце было настолько сильным, что на этот раз удержаться не вышло. Немного полюбовавшись на своё посвежевшее после бани лицо, я вспомнил о тайне, что скрывала удивительная вещица...

Образ двух птиц, возникших в круге света, завораживал. Солнце клонилось к закату, и мне пришлось несколько раз ловить его тающие на глазах лучи, чтобы снова увидеть волшебную картину. Бесы знали своё дело: тоска по дому нахлынула так быстро, словно никуда и не девалась...

— Молодой господин любуется журавлями? — раздалось за спиной. Старая знакомая ужин принесла! Я что, так увлёкся, что даже дверь не затворил?

— Любопытная вещица. Но почему именно они? Есть и другие красивые птицы... — я постарался задать вопрос как можно более равнодушно, словно меня удивила лишь картинка, а вовсе не само зеркало.

— О, такова задумка прежнего хозяина, господина Токугава Цунатойо! — охотно продолжила говорливая старуха. — Видите ли, это место ещё называют Майдзуру-дзё — "Замком Пляшущих Журавлей". Они когда-то обитали на холме, где сейчас стоит крепость...

— И в чём же заключалась эта задумка? — я сделал служанке знак внести ужин в комнату. Похоже, владелец телескопа был личностью разносторонней.

— Замку-то уж больше ста лет, господин! Когда его начали строить, всю живность на холме распугали. Улетели журавушки наши туда, где поспокойнее. Жизнь тогда тяжёлая была, не то что сейчас. Одно слово: война. Вот и думали люди, что вместе с птицами их счастье покинуло. Известно ведь, что для народа журавли значат... Так что память о них никуда не делась. И когда у нас новый князь появился, да ещё и сёгунский родственник, люди духом воспряли. Правил он хорошо, город при нём окончательно ожил. И журавли вернулись, правда, лишь на окраины. Жизнь стала налаживаться, однако горожане за то не князя, а любимых птиц благодарили. Мудрый наш правитель с народом не спорил, замок, иначе как Майдзуру-дзё, не называл, в саду у себя несколько журавлиных пар поселил, а во дворец вот эти самые зеркала заказал. В каждую комнату. Чтобы, значит, и гости приобщались...

А как же бесы? Что-то здесь не так, надо бы у Годзаэмона спросить, он, похоже, всё знает. А служанка... Не сказать, что я ей не поверил, однако намедни никаких журавлей в саду не наблюдалось. На всякий случай решил уточнить:

— Прямо в саду, говорите, птиц поселил? И что, они никуда не улетали?

— Господин изволит шутить? Журавлей ведь в больших клетках содержат, под присмотром особого человек. Старинная забава, этим ещё наш первый сёгун увлекался...

И словоохотливая служанка рассказала мне историю из жизни великого Токугавы Иэясу[1], того самого, что когда-то дедову деду карту заморских земель подарил...

Став сёгуном, Иэясу первым делом построил себе новый замок. Старые все были заняты, а стеснять людей Токугава не любил[2]. Место выбрали подходящее: там сейчас целый город стоит, Эдо называется. Вскоре рядом с замком дворец появился: не всё же воевать, человеку где-то и жить надобно.

Ну а какой же дворец без сада? Разбили и сад. Большому человеку много места для раздумий требуется, вот и сад огромным сделали. Насадили в нём разных цветов, кустов, деревьев. Проложили дорожки, вырыли пруды, поставили беседки. Опять же сад — он к чаепитию располагает. Не поскупились, построили несколько чайных домиков. Богато получилось, а всё же чего-то не хватало.

Думал Иэясу, думал, и решил в саду журавлей поселить. Ни у кого нет, а у него — будет. Нет, роскошь сёгун, как и полагается воину, презирал. Просто сильно природу любил.

Изготовили много клеток, все золочёные, каждая величиной с дом. Наловили по всей стране журавлей, привезли в Эдо. Птицам новое жильё понравилось: просторно, да к тому же ещё и кормят. И к замкам на дверях они быстро привыкли: так даже спокойнее...

Ухаживать за птицами приставили старого самурая. Заслуженного, из тех, что с Иэясу всю войну прошёл — а таких немного осталось. Дело своё тот знал хорошо: кормил своих подопечных вовремя, в клетках прибирал ежедневно, даже перья журавлям собственноручно чистил. Хороший был смотритель, работа у него спорилась, однако не всем это по нраву пришлось.

Один придворный, чёрная душа, решил самурая этого со свету сжить, а вместо него своего родственника поставить. А что? Место хлебное, работы немного, жалованье выплачивают исправно. Вот только как хорошего работника убрать, если все его уважают, нареканий никаких нет, и сам сёгун ему доверяет?

Приходит однажды утром старик на службу, и видит, что одна клетка распахнута, а журавлиная пара из неё исчезла. Хоть и знал он твёрдо, что с вечера все замки проверил, однако исправить уже ничего было нельзя. Вернулся самурай домой, переоделся в лучшую свою одежду, и отправился к сёгуну с повинной.

Иэясу встретил своего бывшего воина ласково, чаем угостил. Выслушал рассказ об исчезнувших журавлях. Ни одна жилка не дрогнула на лице сёгуна. И даже улыбка на устах появилась. Старый самурай знал, что это значит: не раз он был свидетелем тому, как Иэясу, смеясь, людей на казнь отправлял. Одного только желал старик: милостивого разрешения совершить обряд сэппуку. Чтобы самому себя казнить, а не умереть от руки палача, как последний преступник. Но судьба уготовила старому смотрителю иную участь.

Ещё шире улыбнулся сёгун. Придвинулся к старику поближе, заглянул в глаза. Смотрел долго, внимательно. Однако не отвёл старый воин взгляд: он давно перестал бояться смерти. Жалел лишь, что не может гордо рассмеяться ей в лицо. Ибо вину за собой всё же чувствовал. Не потому, что кто-то выпустил дорогих сёгуну птиц. Самурай корил себя за то, что не сумел такого предусмотреть.

И опустил глаза великий Иэясу. Обнял старика и прошептал: "Вся Япония, до последнего острова, единый сад. Мой сад. Так какая разница, в каком из его уголков летают сейчас мои журавли?"

— Вот такие они, наши сёгуны, господин! — подытожила служанка. — Мудрые и справедливые. И наследник такой же, об этом в Кофу вам любой скажет! А журавлей он с собой в Эдо забрал. Вместе с клетками...

***

На столе стояли чёрные коробки, от которых вкусно пахло, однако есть не хотелось. Рассказ о мудром Иэясу ненадолго развеял тоску, однако сейчас та вновь вернулась, приведя на подмогу сестру-грусть...

"Во многих знаниях — многие печали", — сказал однажды отец. Тогда я ещё не понимал, что это значит...

Час назад Годзаэмон между делом поведал о том, что Его Милость — самый настоящий потомок великого Такэды Сингэна — правда, не прямой, какая-то боковая ветвь. И что, став влиятельным человеком, Янагисава-доно приложил много усилий для восстановления доброго имени рода Такэда, проигравшего войну предку нынешнего сёгуна.

Последние бои отгремели без малого сто лет назад, былые страсти давно улеглись, и, хотя закон по-прежнему ущемлял права побеждённых, наш князь сумел кого-то вернуть из опалы, другим нашёл, пусть и скромные, должности. Вроде бы немного, но тем самым он не давал угаснуть роду, частью которого себя считал. И это при том, что род давным-давно разделился, и во время войны семейство Янагисава защищало знамёна Токугав, тогда как Такэда были их врагами!

Этим, собственно, и объяснялось желание князя торжественно почтить память знаменитого предка. На поминальную службу в храме Эриндзи он собирался пригласить представителей всех ныне живущих ветвей рода Такэда.

Размышляя над услышанным, я невольно спрашивал себя, почему Его Милость так поступает? Отчего, будучи совершенно самодостаточным, имея герб собственного дома, он заботится о Такэда? Какое дело одной ветви дерева до других? Или князь понимает, что, когда засыхает ствол, то же самое ждёт все отростки? Но тогда мыслимо ли, чтобы малая веточка могла спасти всё дерево?

Бесхитростный рассказ служанки натолкнул меня на неудобные мысли. Слова о Японии, как об одном большом саде, принадлежащем сёгуну, крепко врезались в память. Что, если Его Милость выполняет для хозяина ту же работу, что и старый смотритель журавлей? И потомки побеждённых Такэда для него не более, чем ценные птицы, которым просто будет лучше в золочёных клетках? То есть при чиновничьих должностях? Целы, здоровы, сыты — и всегда под присмотром. Новые времена, новые правила...

Или всё совсем иначе, и князь действительно благороден и почтителен к далёким предкам? Не знаю, смог бы я сам так? Будет ли вообще кто-то из моих детей, не говоря уже о внуках и правнуках, помнить о моём собственном деде? Помнить по-настоящему? Ведь они услышат о нём лишь с чужих слов...

Я отправился за тридевять земель, чтобы исполнить волю покойного. Но я знал его всю свою жизнь, дед был одним из самых близких мне людей. А что князь Янагисава? Он о Сингэне разве только в книгах читал. Не родственник, а одно название. Седьмая вода на киселе, как сказал бы отец, но смотри-ка: спустя столько лет помнит о дальнем предке, чтит его память, и к тому же не забывает ныне живущих! Неужели Его Милость делает это бескорыстно? Или же в его действиях есть какой-то расчёт?

У меня не было ответов на эти вопросы. Однако я понимал другое: за людей говорят их дела. И о самом маленьком человеке вспомнят потомки, если тот сделал что-то важное. Даже если это просто честный поступок, совершённый, несмотря на смертельную опасность. В памяти снова всплыл образ безымянного смотрителя журавлей. Старый самурай до конца оставался верен своему долгу. Не более того. Но и не менее...

***

— А если к лошадке приделать парус, даже штопаный… — чьи-то сильные руки подняли меня, усадили (когда же я успел заснуть?) и теперь трясли из стороны в сторону, словно тряпичную куклу. Кто этот силач? Почему он говорит голосом Тамаси? Невозможно спать, когда тебя тормошат так, что зубы стучат друг о друга, а голова готова оторваться от шеи!

Я открыл глаза. На моих коленях, подскакивал румяный мальчишка стриженый под горшок. Рот до ушей, что-то напевает: весело ему. Меня он крепко держал за грудки. Похоже, в «коняшки» играем, а другого коня малец не нашёл…

Заметив, что я проснулся, Дзасики-вараси (а это был, разумеется, он) прекратил скакать, левой рукой погладил меня по голове, а правой угостил каким-то шариком. Через мгновение рот свело оскоминой и я чуть не захлебнулся слюной. Чёртова ягода-умэбоси! И где только взял? Сон сняло, как рукой...

Домовёнок соскочил с коленей и уселся рядом. А перед моими глазами предстал восседающий в окружении пустых черных коробок Тамаси! Рыбий хвост, торчащий изо рта совсем не мешал ему щедро делиться своими мыслями, сытыми и ленивыми:

— Видать, повара сменили… Прежний рыбу пережаривал… сейчас вкуснятина… Пальцы облизывать некрасиво… А хочется… Кашу зря съел… Сабуро ничего не осталось… Сам виноват... ужин проспал…

— Не проспал, а товарищу отдал! Ты где был, морская твоя душа? Тут такое произошло!

— Устал я… Весь день учил… Ученики бестолковые… Верёвки кончились… Сейчас лопну…

— Тамаси, какие верёвки? Кого ты учил? Чему? Я так беспокоился!

— Гамаки плели… Показывал, как правильно… У них руки... не оттуда растут… Всё перепутали… сами запутались… Хватит, отбой… завтра поговорим…

Мой приятель попытался улечься прямо там, где сидел, но я прикрикнул на него так, что домовёнок от испуга забился под стол:

— Какое завтра? Мы с утра в Осаку едем! На корабле! Собираться надо! Где, кстати, моя котомка?

Тамаси встрепенулся, хлопнул себя ладонью по лбу и вихрем выскочил из комнаты. Прямо сквозь закрытую дверь. Дзасики-вараси выбрался из-под стола и бросился вдогонку. Впрочем, вскоре парочка вернулась обратно. Тамаси протянул мне котомку и принялся оправдываться. Теперь он излагал свои мысли, как обычно: чётко и остроумно.

— Прости, увлёкся. Пропасть ничего не должно: ученики присматривали. Они там работу над ошибками делают…

— Ты что, смеёшься надо мной, что ли? — моему возмущению не было предела.

— Какое там! Истинно тебе говорю: взаправду учительствовал! Утром домовёнок меня на склад увёл, схорониться от колдуна белоглазого. Другой склад, не тот, где телескоп был. Укромное место, жаль, взять нечего. Туда сломанное да разбитое сносят. Спрятались, сидим. Делать нечего, полный штиль. Штиль, если не знаешь, это когда ветра нет и паруса обвисли… Малец гамачок свой подвесил, однако залезать не спешит. Моток верёвки откуда-то вытащил, мне сунул. Дескать, давай ещё что-нибудь сплетём…

— А ученики откуда взялись?

— Ты дальше слушай. Двое их было, откуда появились, я так и не понял. Один в чем мать родила, сам жирный, а язык длинный, аж по полу волочится. Другой зелёный весь, вместо рта клюв, волосы густые, а темечко голое, на блюдце похоже. И меж пальцев перепонки, вроде как у лягушки. Этого я признал: из водяных, тут их каппами зовут…

— А первый? Который с языком? – кто такие каппы, я знал, а вот о языкатом существе слышать ещё не доводилось.

— Тот банщиком оказался. Ты в бане был, а его, видать, не приметил. Он там под потолком обитает. По ночам языком своим баню чистит. Вот такое чудо природы!

— И чему же ты их учил? Узлы морские вязать?

— Говорю же, гамаки плели! Малец похвастаться успел. Непонятно только, когда: вроде бы всё время на виду был… А потом решил, что негоже от друзей секреты мастерства скрывать. Моего, заметь, мастерства!

— Судя по всему, вышло не очень? Ты говорил, руки у них не так, как надо растут…

— Ну да. Водяному перепонки мешают, а банщик, похоже, ничего тяжелее своего языка никогда в руках не держал! Однако ребята усердные оказались: всё, что запутали, обратно расплели и по-новой начали. Уже получается, так что решили всю ночь упражняться. Утром схожу, проверю. Жаль, что продолжать им уже без меня придётся: ты ведь насчёт Осаки не шутил? И про корабль… Он что, прямо сюда придёт? Неужто здешняя река в море впадает?

***

Я рассказал Тамаси, как мы будем добираться до Осаки. Услышав, что нам поручено сопровождать слепого музыканта, мой друг всполошился:

— Ужас! А как же я? Этот Шестой, по-моему, только притворяется музыкантом. А на самом деле — колдун. Может, он и не слепой вовсе! До Эдо-то я как нибудь и отдельно от вас доберусь: буду в сторонке держаться, авось, не заметит. Но потом же нам на одном корабле плыть? Глазастые переборки! Плавать я, конечно, умею, но до Осаки точно не дотяну. А на судне мне от него никак не спрятаться…

— Успокойся, никакой он не колдун! Просто у слепых слух тонкий, они самые тихие звуки слышат. А господин Шестой ещё и музыкант. Будешь сидеть в уголке, как мышка, он и не заметит. Главное, ничем не скрипи!

— Тебе легко говорить! А ну как я во сне зубами начну стучать? Со мной такое в последнее время случается. Или среди ночи по нужде пойду? Слепой краб, тут-то он меня и сцапает!

— Так он же сам спать будет! Эх, был бы я взрослый, я бы его всю дорогу вином поил. Пьяные спят крепко, а потом ничего не помнят…

— Ладно... Не так страшен морской чёрт, как его малюют! Что-нибудь придумаю. На худой конец, на мачту залезу. По ночам, конечно, холодно, но там меня колдун точно не заметит!

На том и порешили. За разговорами мы и не заметили, что домовёнок куда-то исчез. Тамаси предположил, что мальчишка заскучал и к своим приятелям отправился: водяному с банщиком. Опять же и гамак его там висит.

Я решил немного утешить Тамаси и сказал, что до Эдо господин Шестой поедет в домике-норимоно. Изнутри он только звуки шагов и копыт слышать будет. Мой друг заметно приободрился и выразил желание ехать на коне, точнее, в моей котомке:

— Всё равно она у тебя полупустая. Ты, главное, сверху что-нибудь помягче уложи, а то у меня кости ноют. Там, кстати, дырочка протёрлась. Думал зашить, да руки не дошли. А сейчас и рад: с ветерком поеду!

Я не возражал, только усомнился в пользе ветерка для больных костей. Тамаси хмыкнул, но ничего не ответил. Потом мы разобрали свёрток с новой одеждой. Чего там только не было! Хаори — две штуки, хакама — две пары. Нижних кимоно тоже два. Шесть пар носков. Прочные онучи[3] до колена. На носках, как положено, место под большой палец отдельно пришито — иначе японскую обувку не надеть. В отдельной сумочке нашлись новёхонькие дзори[4], в другой — аж три пары лаптей-варадзи[5]. В похожих и я сюда прибыл: покойный дед сам плёл их на досуге, и меня научил. Но эти ещё и толстой кожей подшиты — сносу не будет!

Дедово платье и обувь, что были на мне, я решил оставить во дворце: всё равно возвращаться. Половину одежды уложил в котомку. Места для Тамаси оставалось достаточно, но он начал ворчать.

— Эй, трюм уже под завязку! Ты куда столько напихал? Я головой наружу не поеду! Иди, проси второй мешок! Стой! Кинжал вытаскивай!

— Порезаться боишься? Он же в ножнах!

— Глупая камбала! Ты же вроде как самураем стал? А самураи оружие за поясом носят!

— Думаешь, можно? А ну как заругают? Или, чего хуже, отберут?

— Не можно, а нужно! Этот клинок твой дед носил. Между прочим, не в котомке! А он торговцем был, хоть и из самураев. Торговцы в Японии ниже крестьян стоят, ниже ремесленников. Если им можно кинжалы носить, то уж тебе и подавно! Самураю вообще меч положен, даже два. Так что вытаскивай, не сомневайся!

Дзасики-вараси появился так же неожиданно, как и исчез. Просто вышел из стены, запрыгнул на стол и один за другим повесил мне на шею три разноцветных холщовых мешочка, каждый на отдельной верёвочке.

— Омамори[6], — со знанием дела определил Тамаси. — Обереги, такие у каждого моряка имеются. На себе носи, только развязывать не вздумай, иначе они силу теряют!

Надо же! Я считал, что обереги против нечисти всякой делают. А у неё, оказывается, собственные имеются! От чего же такие защитить смогут?

— С чёрным омамори, братец, тебя все дзасики-вараси слушаться станут. Если нужно, приютят, а коли беда случится, помогут, чем смогут! — зазвенел в голове тонкий голосок. — Серый от моего друга каппы. С ним тебе самая бурная река не страшна. А вот этот, трёхцветный, в баню или в онсэн надевай: любая вода в радость будет! Видишь, он из трёх полосок сшит? Красная — от горячей воды, синяя — от холодной, белая — от пара! Не обваришься, не замёрзнешь, не сомлеешь. Возвращайся, братец, поскорее: я без тебя скучать буду!

Домовёнок смотрел мне в глаза и улыбался…

***

Примечания:

[1] Токуга́ва Иэя́су (1543—1616) — выдающийся японский военный и политический деятель, по результатам многолетней войны окончательно объединивший страну в централизованное государство. Первый сёгун из династии Токугав, правивших Японией с 1603 до 1868 года.

[2] В устах служанки образ сёгуна приобретает черты идеального правителя, "доброго царя", что, конечно, не во всём соответствует действительности.

[3] Ону́ча — в русской традиционной одежде кусок плотной ткани, навёртываемый на ногу при ношении лаптей. Им оборачивали всю ступню и голень и далее всю ногу до колена. Снаружи онучи обвязывали крест-накрест верёвками-оборами. Похожими обмотками пользовались и японцы.

[4] Дзо́ри — традиционная японская обувь в виде плоских сандалий, напоминающих шлёпанцы.

[5] Вара́дзи — японская дорожная обувь, представляющая собой подобие лаптей из соломы, пеньки, лубяных волокон и т. п. материалов. Фиксировалась на ноге при помощи соломенных верёвок. При длительной ходьбе обычные варадзи изнашивались за несколько дней.

[6] Омамо́ри — оберег в виде маленького тканевого мешочка. Предназначенные для различных целей, такие обереги продаются в буддийских храмах и синтоистских святилищах. Внутри мешочка, завязанного красивым шнурком, обычно хранится сложенная бумажка с соответствующей молитвой.

Глава 16. Горбуны и соль

19-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Замок Кофу, затем тракт Косю-Кайдо.

Проснулся я рано и на удивление хорошо выспавшимся. Попрыгал по комнате, помахал руками, прогоняя остатки сна. Умывшись, с удовольствием нарядился в новенькое кимоно.

Свою прежнюю одежду я вручил служанке, что принесла завтрак, попросив приберечь её до моего возвращения. Та посмотрела на ветхую ткань, торчащую из свёртка, и лишь покачала головой. Не знает старуха, как мне всё это дорого... Дед низкого роста был, а я в отца пошёл, так что дедово впору пришлось. Буду иногда надевать, покойного вспоминать…[1]

Тамаси ещё спал: видать, умаялся за ночь. Опасаясь "белоглазого колдуна", мой товарищ заблаговременно уложил свой гамачок и заявил, что последнюю ночь в замке проведёт у меня под одеялом. Дескать, там ему будет спокойнее, потому что скрипеть нечему. Сам же явился лишь под утро...

Служанка, убирая постель, едва Тамаси в одеяло не завернула! Хорошо, тот успел в сторону отползти — под лавочку, на которой лохань с водой стоит, и там свой сон продолжил. Может, и вправду ещё молод? Старики ведь обычно мало спят, а этот, наоборот, любую возможность для сна использует. У него и присказка любимая на сей счёт имеется: "Моряк спит, а служба идёт!"

Когда Тамаси, наконец, проснулся, то первым делом снова побежал на склад. Как был, неумытый и растрёпанный. Сказал, нужно работу над ошибками проверить. От завтрака отказался, хоть и было предложено. Оно понятно: после вчерашнего обжорства ещё не отошёл. Я не возражал и, оставшись один, смёл со стола всё подчистую, да ещё и сушёной рыбкой закусил!

А с домовёнком мы ещё вчера распрощались. Долго обнимались, он улыбался, а я отчего-то даже всплакнул...

После завтрака я долго и тщательно чистил зубы, благо в комнате имелось всё необходимое. К этому меня с детства приучили. Делать фуса-ёудзи — особые щёточки для ухода за зубами[2] я и сам умел, но здесь в этом не было нужды: на полке стояла целая коробка. А вот такого зубного порошка[3] на Камчатке не водилось. Мелкий, душистый — чистить им зубы было одно удовольствие! Дед рассказывал, что поначалу пользовался кашицей из целебных кореньев, а потом перешёл на случайно найденный на побережье мел. Отец, как и все казаки, предпочитал берёзовый уголь. А в племени у нас по-старинке ковыряли в зубах заострёнными палочками и жевали хвою...

...Тамаси вернулся в приподнятом настроении. Рассказал, что банщик свой гамак закончил и теперь каппе помогает. Затем мой приятель запоздало умылся, обтёрся полотенцем, причесался и забрался в котомку. Расчёску, разумеется, прихватил с собой. Пускай, мне она тоже пригодится! Тамаси пытался заодно и чудесное зеркальце умыкнуть, но уж этого я ему не позволил. Полюбовались, и хватит!

Облачившись в самурайские одежды, я сунул кинжал за пояс, открыл дверь и принялся ждать Годзаэмона.

***

Едва появившись на пороге, сэнсэй окинул меня взглядом и, разумеется, отметил, насколько я преобразился:

— Сабуро, откуда у тебя вакидзаси[4]? Сейчас же спрячь!

— Сэнсэй, это же деда моего… То есть, отца: дед ему завещал, а уж он — мне… В дороге, да без ножа? Как можно?

— Ничего себе, нож! Вот в дороге его и вытащишь: не знаешь, что бывает с теми, кто во дворец оружие пронесёт? Ты на мне хотя бы пустые ножны видишь?

— А как же тогда? Вы ведь самурай, да и охрана нам вроде не положена…

— С тобой точно не соскучишься! Каждый, кто во дворец входит, страже мечи сдаёт. А тебя по малолетству просто никто не проверил. Что, в котомке вакидзаси лежал? Спрячь обратно: тебя-то господин простит, а стражу, если о таком узнает, накажет!

Поколебавшись, я вытащил кинжал из-за пояса и засунул поглубже в котомку. Тамаси крякнул, немного поёрзал, но смирился, пообещав, правда, что как-нибудь мне это припомнит.

***

Его Милость нас не провожал. То ли был занят, то ли само собой подразумевалось, что теперь он примет нас лишь когда его поручение будет исполнено. В отличие от вчерашнего утра, у входа во дворец было почти безлюдно. Беспечный Годзаэмон как ни в чем ни бывало прошагал через посыпанный свежими мелкими камушками двор и остановился у ворот. Но я-то хорошо помнил, как намедни шаман-каннуси так резво размахивал тут своей онусой, что скверна разлеталась во все стороны. Посему, недолго думая, обошёл опасное место сторонкой. Годзаэмон удивлённо на меня покосился, но промолчал...

А у самого крыльца стоял домик-норимоно, да такой красивый, что мне сразу захотелось в него забраться! Коромысло сверху резное, сам лаком блестит, окошко забрано занавесочкой с вышитыми по шёлку синими цветами! И, конечно же, знак дома Янагисава на дверце...

В сторонке скучали четверо здоровенных носильщиков. Одеты одинаково, у каждого на спине такой же знак вышит, с пояса короткая дубинка свисает, а вот штанов не наблюдается: одни повязки стыд прикрывают. Ноги и руки мышцами бугрятся, а ростом каждый не ниже русского казака! Такие точно господина Шестого по дороге не уронят! Да бог с ним, с толстяком: тут с норимоно впору пылинки сдувать — такая красота! Заметив нас, здоровяки с достоинством поклонились.

— Рокусяку[5], личные носильщики господина. По всему Каи набирали! Не всякому такая честь выпадает: сильно вчера музыкант гостям угодил. — объяснил сэнсэй. И добавил тихо: — К сожалению...

— А дубинки им зачем? — полюбопытствовал я, пропустив последние слова мимо ушей. — Диких зверей отгонять?

— Скорее людей. В дороге всякое случается… — рассеянно пробормотал Годзаэмон, о чём-то задумавшись. Он уже успел получить свои мечи-сабли, и теперь был, что называется, во всеоружии. На ногах такие же онучи и лапти-варадзи, что и у меня. На голове — широкополая соломенная шляпа. Мне тоже такую выдали, сказав, что днём будет солнышко припекать. Со стороны мы точно выглядели как старший и младший братья!

Вскоре на крыльце появился и сам Исияма Шестой, поддерживаемый двумя молодыми служанками. Бельма не видать: на носу тёмные очки. Я свои тоже было с утра нацепил, но Годзаэмон сказал, что они мне ещё не скоро понадобятся: музыкант слеп, а носильщики — люди проверенные и лишнего болтать не станут. На дороге же достаточно шляпу поглубже надеть: заглядывать в лицо самураям здесь не принято…

Вещей у господина Шестого оказалось немного: слуга вынес вслед лишь небольшой дорожный мешок да потёртый округлый чехол.

— Видишь чехол? Внутри бива, ей двести лет. Принадлежала ещё Первому Исияме. — шепнул мне Годзаэмон. — Её требуется беречь пуще глаз. И во всём угождать хозяину...

Слепой музыкант, пыхтя, забрался в домик и грузно опустился на подушки. Драгоценную биву взял с собой, а мешок слуга подвесил снаружи, на особый крючок, да ещё ремешком закрепил. Двое носильщиков подняли коромысло на плечи, домик заскрипел, но выдержал.

— Не бойся, не рассыплется! — усмехнулся Годзаэмон. — Господин Исияма, возьмите, пожалуйста, вашу цуко-тэгату!

Сэнсэй вынул из мешочка, висевшего на поясе, несколько деревянных дощечек размером с ладонь. К каждой был приделана прочная верёвочка. Подойдя к домику, Годзаэмон надел одну на шею господину Шестому, и ещё четыре раздал носильщикам.

— Можете трогаться, мы догоним вас у главных ворот! — сэнсэй направился в мою сторону. — Что-то коня долго ведут. Ничего, по замку с ветерком прокатимся! Пока они ещё до ворот дойдут…

К моему удивлению, носильщики тут же перешли на бег и быстро удалились. С этакой-то ношей! А Годзаэмон вручил мне одну из двух оставшихся дощечек, повесив вторую себе на шею:

— Полюбуйся, как красиво написано! Нашего писаря в обеих столицах с распростёртыми объятиями примут, коли господин выгонит. Да только не за что: человек в своём деле один из лучших!

Я взглянул на дощечку. «Такэути Сабуро, двенадцати лет, самурай дома Янагисава. Следует из Кофу в Мияко проездом через Эдо и Осаку, а также и обратно». Надпись действительно была выведена безупречно…

***

Наконец подали коня. Оказывается, подбирали замену: приготовленный заранее жеребец внезапно захромал. Помнится, отец говорил, что такое не к добру. Однако Годзаэмон, ничего не сказав по этому поводу, одобрил выбор конюхов, и вскоре мы уже мчались к выезду из замка…

Норимоно стоял на земле, а сам Господин Шестой, высунувшись из окошка, рассказывал что-то веселое столпившимся вокруг носильщикам. Заметив нас, те перестали смеяться, поклонились и споро принялись за дело. Одна пара подхватила коромысло с домиком и быстрым шагом двинулась вперёд. Вторая пара пошла рядом. Вновь раздался смех: видимо, слепой музыкант ещё не закончил свой рассказ…

В этот раз мы двигались значительно быстрее, чем по пути в замок тремя днями ранее. Если по городу носильщики шли быстрым шагом, то, оказавшись на Косю-Кайдо, они перешли на лёгкий бег. Дорога была значительно шире городских улиц, поэтому со встречными повозками или всадниками было легко разминуться. Последних, кстати, в отличие от города, было немного, а громоздких колесниц с важными персонами мы не встретили пока ни одной.

Раньше я не обращал внимания, но в этот раз заметил, что и люди, и повозки двигаются по левой стороне, не заходя на середину. У нас на Камчатке одни только тропы, но казаки как-то говорили, что коли вышел на дорогу, то идти посерёдке не стоит: эта часть для духов предназначена. Отец позже назвал это суевериями, но кто знает? На этот раз я, как ни приглядывался, никаких духов не заметил. Подумав, спросил Годзаэмона, отчего все ходят по дороге так, а не иначе.

— Это издревле повелось... С тех пор, как люди стали носить оружие. — не сразу откликнулся сэнсэй. Его голос был задумчив, как если бы он думал о чём-то ином. — Сам посуди, меч в ножнах на каком боку висит? Правильно, на левом, коли ты не левша. Если идёшь по правой стороне, можешь невзначай мечом встречного задеть. Простолюдинам, конечно, до этого дела нет, а самураю — оскорбление! Так что ходить по левой стороне во всех отношениях удобнее. И безопаснее[6].

— А отчего тогда в городе всяк норовит другого обогнать, а иногда и оттолкнуть? — удивился я, тем более что на улицах Кофу именно так и было: нам никто не спешил уступать дорогу, и свободным носильщикам пришлось в прямом смысле грудью прокладывать путь сквозь толпу, двигающуюся сразу во все стороны. Однако Годзаэмон не ответил: от самого замка он больше молчал, думая о чём-то своём.

***

Через городскую заставу мы прошли без очереди: похоже, лучшим пропуском в этих краях были знаки рода Янагисава! Пары носильщиков сменяли друг друга примерно каждые три версты, так что у Обезьяньего моста мы были ещё до обеда. Жаль, что наш путь лежит в стороне от зачарованной усадьбы! Вспомнив её хозяев и их хвостатых слуг, я поневоле улыбнулся…

На следующей заставе мы также не задержались, а спустя некоторое время повстречали длинный обоз. Одинаковые повозки, запряжённые быками, были доверху загружены туго набитыми мешками, а сверху ещё и обтянуты плотной холстиной.

— Соль в город везут. Видишь, мешки от дождя полотном прикрыты? Его из травы «аса»[7] ткут, а потом ещё и просмаливают. Стоит дорого, зато не гниёт, не промокает и вообще ему сносу нет! Ну да ты, наверное, о том знаешь: из таких же полотен паруса шьют… — пояснил Годзаэмон и вновь надолго замолчал.

Командовал обозом пожилой горбун. Лицом страшный. С чем бы сравнить? Как-то раз рыбаки из нашего села поймали в море диковинного зверя. Огромного, больше сажени длиной! Весом пудов десять. Лапищи размером с меня: а мне тогда уже восемь стукнуло. На спине — костяной панцирь. Поглазеть на удивительный улов собралось всё село, и казаки тоже пришли. Никто, однако, не мог сказать, что это за чудище такое. Кроме моего деда. Едва взглянув на панцирь (сам зверь под него спрятался), старый мореход тут же признал в нём «камэ»[8]. Мол, на его родине такие водятся, в море большие, а в речках да озёрах — маленькие. Те, что морские, далеко заплывать могут. И этот камэ явно из таких. Отец сказал, что зверь похож на черепаху, но столь огромных он ещё не встречал. А маленьких видеть доводилось. Оказывается, в южных землях есть такие места, где кроме песка вообще ничего нет. Оттого их пустынями называют. И там тоже черепахи живут, совсем крошечные, потому как еды мало, а вода и вовсе отсутствует. Дед в этом усомнился, возразив, что без воды даже жуки дохнут. А я отцу поверил: вон сколько чудес на свете, даже в голландскую книжку все не помещаются! Кончилось же тем, что женщины под дедовым руководством в семи котлах вкусную похлебку из той черепахи сварили — на всех хватило!

Так вот, лицо этого горбуна сильно напоминало черепашью морду. Мне даже показалось, что не горб у него за спиной, а панцирь под одеждой спрятан!

Обоз вдруг остановился, и горбатый черепахо-человек, прихрамывая, быстро зашагал к замыкающим повозкам. Прямо по середине дороги, невзирая на возможных духов. Ну а как иначе? Спешить нужно, ведь тем, кто позади, вставший обоз никак не обогнать... Следом едва поспевал сильно горбящийся юный помощник. Лицом он тоже напоминал черепаху, только молоденькую. Сын, наверное…

Вскоре выяснилась причина остановки: у одной из повозок отлетело колесо, и треснувшая ось, пробив днище, распорола пару мешков. Под днищем уже образовалась соляная горка, а белесый след тянулся далеко по дороге. Да уж, за такое по головке не погладят!

Наши носильщики перешли на шаг, чтобы получше разглядеть то, что произошло: какое-никакое, а развлечение. Тут и обе «черепахи» подоспели. Наспех отвесили в нашу сторону поклоны, затем горбун принялся выговаривать своим людям, а его помощник засмотрелся на сияющий лаком норимоно. Ну и рожи — что у отца, что у сына! Наверное, черепашью похлёбку сильно уважают, оттого и сами на черепах похожи стали…

Годзаэмону пришлось прикрикнуть на зазевавшихся носильщиков. Те нехотя ускорили шаг, а я, глядя на соляной след под повозками, задумался о дорожных приметах. С одной стороны, повстречать горбуна, тем более, двоих — к добру, пусть даже таких страхолюдных. С другой, просыпавшаяся на землю соль не сулила ничего хорошего. А ведь с утра ещё и конь захромал! Узнать бы, что японцы по такому поводу думают, да как спросишь? И вообще, действуют ли наши приметы в чужих краях? В конце концов, соль не мы просыпали. И коня сменили... Погрузившись в такие мысли, я и не заметил, как мы свернули с дороги. Очнулся лишь когда наш конь остановился, а Годзаэмон скомандовал привал…

Похоже, на этот раз обедать предстояло не на лесной поляне: мы подъехали к какому-то приземистому строению, над дверями которого красовалась большая вывеска, сколоченная сразу из трёх досок. Картинка на ней изображала… черепаху, выглядывающую из дымящегося горшка. Это что — черепашья похлёбка? Надпись на досках гласила: «Суппон-Вкуснее-Не-Бывает»[9]…

— Божественный запах, поистине божественный! — радостно завопил господин Шестой, с трудом выбираясь из своего норимоно. — Словами не высказать, Ватанабэ-сама, как я благодарен вам за то, что уважили несчастного калеку!

На несчастного слепец был совсем не похож. Двое носильщиков поддерживали его под локти, а сам он жадно втягивал носом воздух и радостно улыбался. Потом встал, опираясь на посох, что держал в руке и погладил себя по неохватному животу:

— Перед долгой дорогой непременно нужно поесть суппона! Примета такая. В наших-то краях это обычное блюдо, а у вас, как выяснилось, ещё редкость! Уж как я Его Милость ни упрашивал, он ни в какую: не едят, говорит, в Кофу черепах, разве что в Эдо. Спасибо господину Ватанабэ, снизошёл до моей слабости! О, наваристый суппон!

— Господин Исияма, вы пока ноги разомните, а люди тем временем разузнают, что тут к чему. — Годзаэмон сделал знак старшему из носильщиков. — Непонятно, работает ли эта харчевня: что-то никто к нам не выходит…

— Раз варят суппон, значит, открыто! Уж я-то этот запах ни с чем не спутаю! — возразил Господин Шестой, но остался на месте, снял очки и уставился незрячими глазами на солнышко.

Мы с Годзаэмоном спешились, и сэнсэй, держа коня под уздцы и как бы прикрываясь им от слепого, зашептал мне на ухо:

— Господину противна сама мысль о том, что можно поедать черепах! А музыкант пристал к нему, как репей: дескать, не могу без суппона! И ведь Янагисава-доно почти отговорился, но вчера после выступления этот снова ту же песню затянул. Один из гостей возьми да и скажи, что видел недалеко от моста Сарухаси заведение, где суппон подают. Делать нечего, пришлось господину при всех пообещать, что там наш музыкант завтра и отобедает. Я всю дорогу думал, как бы мимо проехать, да только не решился: раз господин слово дал, мне только исполнять остаётся. Но лично я черепаху есть не буду и тебе не советую!

***

Примечания:

[1] Для современного читателя это может показаться странным, но отношение к одежде в те времена во всех странах было совершенно иным. В частности, в Японии самое обычное платье передавали по наследству, носили так долго, как только это было возможно, а затем пускали ветхую ткань на полоски, из которых ...вязали другую одежду.

[2] Фуса-ёудзи — предтеча зубной щётки в Японии. Представляет собой очищенную от коры веточку (чаще всего ивы), один конец которой измочален в подобие кисточки, а другой заострён. Использовалась для очистки зубов и языка.

[3] Первый коммерческий зубной порошок появился в Японии в 1625 году.

[4] Вакидзаси — короткий японский меч, напоминающий кинжал, но с односторонней заточкой. Самураи носили его на поясе в паре с длинным мечом-катаной. Представителям ряда других сословий дозволялось носить один вакидзаси для самозащиты.

[5] Рокусяку (дословно «шесть сяку», т.е. около 180 см ростом) — название отборных носильщиков паланкинов у японских даймё.

[6] Именно в силу этой традиции Япония стала страной с левосторонним движением.

[7] Аса (яп.) — конопля.

[8] Камэ (яп.) — черепаха.

[9] Суппон (яп.) — пресноводная дальневосточная черепаха, или китайский трионикс, широко распространённая в Азии. Традиционно употребляется в пищу в Китае, Корее, Японии и других странах региона. Блюдо в виде супа из мяса этой черепахи по-японски также называется «суппон».

Глава 17. О пристрастиях и пороках

19-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Тракт Косю-Кайдо.

Из харчевни не доносилось ни звука. Если не глядеть на эти чёрные, обитые обожжёнными досками стены под низкой соломенной крышей, можно было легко представить, что мы находимся где-то в глубине леса. Неподалёку журчал ручей. Шелестели ветвями деревья, среди листвы судачили о чём-то своём невидимые птицы. В траве вновь застрекотали притихшие было при нашем появлении насекомые. Всё это лишь обрамляло тишину. Лесную тишину, которую ни с чем невозможно спутать. Время от времени её нарушало, а скорее, подчёркивало тихое похрапывание нашего коня. И только сизый дымок, поднимающийся над крышей, говорил о том, что кроме нас здесь есть кто-то ещё...

— Господин, харчевня работает! — На пороге показался старший носильщик. — Внутри одна только хозяйка, извиняется, что от печи отойти не может…

Годзаэмон вздохнул, передал ему поводья и подошёл к двери. Я поддержал слепого музыканта под руку, хотя он, похоже, прекрасно обошёлся бы и без моей помощи. Ловко переставляя свой посох, Господин Шестой устремился ко входу в харчевню. Шагал он вполне уверенно. "На запах, что ли идёт?" — мелькнула мысль в голове.

Носильщики остались во дворе. Годзаэмон вошёл первым, мы проследовали за ним. Едва сэнсэй распахнул дверь, как где-то зазвенел колокольчик, и мы услышали приятный женский голос:

— Добро пожаловать! Проходите, не стесняйтесь! Я сейчас подойду!

Внутри заведение прямо-таки дышало уютом: широкие столы из добротного дерева были отделены друг от друга решетчатыми стенками, так что казалось, будто каждый стоит в отдельной комнатке. Несмотря на тёмные, почти черные стены, света, проникавшего через узкие окна, было вполне достаточно. Кроме нас, других гостей в харчевне не было.

Годзаэмон указал на первый от входа стол, и мы уселись на лавках в ожидании хозяйки. Вскоре из глубины харчевни донеслись тяжёлые шаркающие шаги и перед нами возникла полная женщина средних лет в переднике грубого холста. Увидев её лицо, я вздрогнул. Круглые немигающие глаза, под ними одутловатые мешки. Нос почти утонул между толстыми щеками, а подбородок слился с шеей, хотя как таковой, её не было: казалось, что у женщины просто чрезмерно длинная голова, сразу переходящая в плечи...

Хозяйка харчевни, где предлагают черепашью похлёбку, сама была похожа на черепаху! Широкое туловище, жирные руки и ноги… Вдобавок ко всему, она ещё и сильно сутулилась. А вот голос у женщины был замечательный: низкий, мягкий, приятно обволакивающий: его хотелось слушать вновь и вновь. Неважно, какие слова она произносила — при этих звуках таяли, истончались и исчезали где-то вдалеке все заботы и тревоги...

— Суппон как раз поспел, дорогие гости! Нижайше прошу простить, что не вышла вас встретить: помощница заболела, и мне приходится управляться одной. Правда, и хлопот　немного: кроме истинных ценителей к нам мало кто заглядывает. Признаться, за сегодня вы — первые...

— О, как же вы правы, добрая женщина! Для того, чтобы по-настоящему насладиться этим блюдом, нужно обладать утончённым вкусом не только в еде! — с готовностью откликнулся Господин Шестой. — Пожалуйста, пару горшочков для меня! И поскорее, иначе я с ума сойду от этих волшебных запахов!

— Будет исполнено, господин! А что закажут ваши спутники? То же самое? — хозяйка, ласково посмотрела на сэнсэя.

— Видите ли, из нас троих один только господин Исияма любитель суппона. Знаменитый столичный музыкант, очень тонко чувствует и всё такое… — отчего-то смутился Годзаэмон, опуская глаза. — А нам бы чего-нибудь попроще. Тофу, например, если найдется…

— Вы многое теряете, господа самураи! Уверяю, в Каи вы не найдёте суппона лучше нашего! К тому же это блюдо укрепляет печень и почки, развивает память, а, главное, мужчины после него прямо-таки молодеют, если вы понимаете, о чём я… — голос женщины сделался ещё ласковее. Я уже готов был присоединиться к Господину Шестому: уж больно вкусно пахло от печи, как вдруг сэнсэй тряхнул головой, будто отгоняя сон, и требовательно посмотрел на хозяйку:

— Послушайте, печень и почки у меня вполне здоровы, на память и прочее не жалуюсь! Возраст же моего помощника говорит сам за себя. То, что призывы властей[1] не про вас, я уже понял. Однако мы предпочитаем постное и вовсе не хотим есть черепаху! С чем-то же вы её варите?

— Грибы-эноки[2], лук-нэги[3] и непременно тофу, какой же без всего этого суппон? — пришёл на выручку Господин Шестой, уже потиравший руки от предвкушения.

— Вот и сделайте нам двоим тофу с луком и грибами! Без черепахи! — сердито продолжил сэнсэй, впервые назвав меня помощником. После такого я готов был вообще отказаться от обеда! — Честно говоря, не понимаю, как вы вообще не прогораете, когда у вас за полдня всего три посетителя!

— Вопрос цены, господин самурай, вопрос цены! К тому же эту харчевню наша семья держит, можно сказать, развлечения ради. — невозмутимо изрекла женщина. — Муж-то мой — известный торговец солью. И сын по стопам отца пошёл. А я здесь душу отвожу, радую истинных ценителей суппона... Но вы не волнуйтесь, пожалуйста — сделаю, как скажете. Сейчас всё будет готово!

С этими словами хозяйка удалилась.

— А я вас узнал, молодой человек! — обратился ко мне Господин Шестой. — Во дворце вы жили в соседней комнате, и вчера утром ваш скрип прямо-таки вывел меня из себя. Признаю, я был излишне резок. Надеюсь, вы не держите на меня зла?

— Ну что вы, господин… Исияма! Разумеется, нет… Но как же вы меня узнали? По голосу? Я сегодня почти рта не раскрывал…

— Кацуобуси, молодой человек! От вас, как и вчера, пахнет сушёной рыбой. Признаться, этот запах довольно силён…

— Сабуро, будь добр, сходи и вымой руки. И не забудь хорошенько прополоскать рот! Простите его, господин Исияма! — не преминул выместить на мне своё раздражение Годзаэмон: он явно чувствовал себя неуютно.

Я молча выбрался из-за стола и вышел во двор. Наш конь пасся в сторонке, мирно пощипывая траву. Носильщики, неспешно беседуя, тоже что-то ели, устроившись в тенёчке рядом с норимоно. Оглядевшись по сторонам, я заметил сбоку от крыльца большую бочку, наполненную водой. Рядом стояли вёдра. Тоже мне, столичная знаменитость выискалась! Рыбой ему, видите ли, пахнет! Годзаэмон полдня мне в затылок дышал и ничего не сказал! То ли сэнсэй у меня чересчур вежливый, то ли этот слепой толстяк действительно тонко чувствует!

***

— Не поверите, Ватанабэ-сама, перед самой дорогой у него ремешок на гэта порвался! Ясное дело, после этого нужно подношение Досодзинам[4] сделать, затем в святилище, просить, чтоб подсказали, в какой день лучше ехать, а господин Гэндзё вместо этого решил прямо так в путь отправиться!

Еду уже принесли, и теперь наш слепой попутчик одновременно умудрялся ловко забрасывать палочками в рот куски из дымящегося горшка, стоящего перед ним, запивать еду сакэ, безошибочно нащупывая стопку на столе, и при этом ещё и рассказывать какую-то историю. Может, он и вправду не такой уж слепой?

Осторожно присев за краешек стола, я пододвинул к себе свободную миску с грибами, луком и белыми кусками тофу, и прислушался к рассказу. Речь шла о некоем Гэндзё Кэнгё[5], соседе нашего Исиямы и таком же слепом музыканте-хоси. Его ограбил и бросил умирать на зимней дороге собственный слуга. А всё из-за того, что этот Гэндзё не обращал внимания на приметы. Я подумал, что всё могло быть куда проще. От слуги, небось, просто пахло рыбой, а хозяин сам довёл его до греха своими придирками…

— Вот и посудите сами, можно ли после такого не верить знакам, ниспосланным свыше? Воистину, боги и будды иной раз подсказывают нам, как не стоит поступать, но люди продолжают слепо следовать своим желаниям, не говоря уже о пристрастиях и пороках! — Господин Шестой назидательно указал пальцем в потолок, вытер ладонью жир с подбородка и придвинул поближе второй горшок, только что принесённый хозяйкой.

Я проводил глазами удаляющуюся женщину. Кимоно на её спине странно топорщилось там, где широкий пояс переходил в большой изящный узел. При желании можно было легко представить, что под лёгкой тканью выпирает небольшой горб, прикрытый этим узлом от чужих взоров. Или, может быть, панцирь? Помотав головой, я отогнал непрошеные мысли...

Вскоре мы с сэнсэем разделались со своей едой, и теперь грустно смотрели на швыркающего и чавкающего слепца. Зрелище было не из приятных... Так продолжалось около часа. За это время Господин Шестой одолел ещё два горшочка с похлёбкой, не забывая, впрочем, и о вине. Пиршество и возлияния перемежались длинными рассуждениями о последних временах и всеобщем упадке нравов...

Постепенно речь слепого стала едва разборчивой, а голос так и норовил сорваться на вовсе уж невнятное сипение. Похоже, своё действие возымело сакэ, коего было выпито уже семь кувшинчиков, причём Годзаэмон притронулся лишь к одному.

— Неужели здешний суппон настолько вкусен, господин Исияма? Даже если бы я ел мясо, вряд ли смог одолеть больше одного такого горшка! — спросил в промежутке между бормотанием и сипением сэнсэй.

— Уф-ф… Да… Неповто… Неповто… Римо. Объе… Денье! Ик! — последовал невнятный ответ.

Слепой толстяк уже начал пьяно клевать носом, но всё ещё пытался разжевать какую-то маленькую зелёную косточку. Зелёную? Я придвинулся поближе и заглянул в горшок. Он был почти пуст, но то, что оставалось на дне, никак нельзя было назвать мясной похлёбкой! Больше всего это напоминало болотную воду с остатками речной травы и тины! Косточка, что держал в руке Господин Шестой сильно смахивала на замшелую веточку, однако разглядеть подробнее не вышло: раздался хруст, и она исчезла во рту толстяка. Музыкант облизнул жирные губы, что-то пробормотал и повалился на стол лицом вниз. Я перевёл взгляд на свою миску. Кусочек лука в ней был именно луком, несколько белых крошек явно принадлежали тофу. А на донышке горшка из-под суппона плавала тина... Так вот какое развлечение имела в виду хозяйка! Она что — не человек? И всё их семейство — черепашье? Мой нос уловил слабый, но неприятный запах, причём исходил он не столько из горшка, сколько от похрапывающего тела, навалившегося на стол! Всё ещё не решаясь сказать о своём открытии, я взглянул на сэнсэя. Он, однако, ничего не заметил, и лишь укоризненно покачал головой:

— Что ж, о пристрастиях и пороках мы узнали более чем достаточно. А ведь так всё хорошо начиналось… Эй, хозяйка, рассчитайте нас, да поскорее!

***

— Сабуро, ты ничего не чувствуешь? Как будто вонь с болота доносится, а ветра почти нет… — Годзаэмон подозрительно принюхался, провожая взглядом носильщиков, которые вынесли из харчевни пьяного музыканта и сейчас запихивали его обмякшее тело в норимоно.

— Нет, ничего! У меня ещё с утра нос заложен. — соврал я, увлекая сэнсэя к коню.

— Неразборчивость в еде и неумеренность в питье губят лучших из мужей! — задумчиво произнёс Годзаэмон, подсаживая меня в седло. — А также опустошают их кошельки…

— Совершенно точно, сэнсэй! Неразборчивость! Едят всякое… — поддакнул я. — А что, сильно кошельки опустошились?

— Честно говоря, Сабуро, в Эдо на эти деньги мы с неделю могли бы жить… Впрочем, мысли о серебре губят благородного мужа с неменьшим успехом!

Носильщики, уложив, наконец, пьяного Господина Шестого, взвалили свой груз на плечи и трусцой припустили по направлению к большой дороге. Сэнсэй, даже сев на коня, всё ещё недоумённо крутил носом и не заметил, что перед тем, как тронуться, они поплотнее задернули занавеску на окошке норимоно и прикрыли лица белыми полотенцами, которыми до сих пор повязывали головы…

***

Едва мы выехали на большак, Годзаэмон указал рукой на гору, что высилась слева:

— Знаешь, Сабуро, сказку о мальчике Момотаро[6]? Говорят, что где-то здесь и уродился волшебный плод, что старик со старухой съели!

Эту сказку мне когда-то рассказывал дед… Жили-были старик со старухой. Пошёл однажды старик на речку рыбу ловить. Стоит с удочкой на берегу, видит — мимо яблоко-момо плывёт. Выловил его старик, да старухе своей и отнёс. Съели они тот плод и сразу на полвека помолодели! А потом у них даже дитя родилось! Так его и назвали, «мальчиком Момо»…

— Знаю, сэнсэй. Момотаро вырос и много подвигов совершил…

— А помнишь, кто ему в этом помогал?

— Собака Ину, обезьяна Сару и птица Кидзи!

— Верно. Обезьяну он у моста Сарухаси повстречал, его ты уже видел. Птицу — в деревне Торисава[7], мы скоро мимо неё проезжать будем. За ней — село Инумэ[8]: там Момотаро своего верного пса нашёл. А заночуем в Уэнохара. Тоже большое село, говорят, что там-то и жили родители Момотаро!

— Это что же получается, сэнсэй, мы сейчас прямо по сказочным местам едем?

— Выходит, что так... Вот скажи мне, Сабуро, отчего в старину люди со зверями дружили, а теперь их съесть норовят?

— Зверь зверю рознь, сэнсэй. Умный пёс — это одно. А умный волк — совсем другое. Особенно если их целая стая. Или тех же лис взять...

— Где это ты волчью стаю видел? — удивился Годзаэмон.

— Врать не буду, не видел. — я не стал кривить душой, но тут же не преминул похвастаться. — А вот с одиноким волком встречаться доводилось!

— Это где же?

— Да там, в горах... — поняв, что сболтнул лишнего, я неопределённо махнул рукой. — За мной шёл. Здоровенный такой...

— Это тебе со страху померещилось: волки ведь маленькие, человеку от силы по колено. И, насколько мне известно, на людей не нападают. Может статься, что тебя сам окуриоками[9] сопровождал. Если так, это хороший знак!

Вот те раз! У них тут, оказывается, волки размером едва не с лисиц! Я вспомнил огромного белого зверя, виденного прошлым годом недалеко от нашего села. Тот был мне по грудь. А здешние, если верить Годзаэмону, человеку по колено... А в длину они каковы?[10] И кто такой окуриоками? Отчего его появление — хороший знак? Очень хотелось узнать поподробнее, но спрашивать я побоялся. Вместо этого задал давно мучивший меня вопрос:

— Сэнсэй, а что стало с родителями Момотаро, когда он в свои странствия отправился?

— Да кто же их знает? Умерли давно… Ведь этой истории сотни лет!

Я промолчал. Отец говорил, "сказка ложь, да в ней намёк". Русским, вон, тоже про молодильные яблоки известно. Что, если… Плод, будь он трижды волшебный, один вырасти не может. Целое дерево на той горе должно быть, а то и не одно! До зачарованной усадьбы отсюда рукой подать. Может, её хозяева и есть родители Момотаро? Едят себе волшебные плоды, и годы их не берут. А сын, скорее всего, вырос, сил набрался, и до сих пор где-то бедным да слабым на выручку приходит! Вечно молодой...

— Что задумался, Сабуро? Это всего лишь сказка! В других землях её на свой лад сказывают… Да и вообще, куда ни попадёшь, везде тебе покажут что-нибудь, связанное со старинными преданиями… Думаю, и у вас в Осаке то же самое. Можно сказать, что вся Япония из таких вот сказочных мест и состоит!

***

К вечеру мы добрались до села под названием Уэнохара, где и заночевали. Господин Шестой так и проспал всю дорогу: даже в комнату на постоялом дворе его пришлось заносить на руках. Запах тины уже совсем выветрился, так что полотенца с лиц носильщиков вернулись обратно на их головы…

Знаменитому музыканту полагалась отдельная комната, а для нас сэнсэй снял одну на двоих. Обычное дело, вот только я немного беспокоился за Тамаси, который потихоньку куда-то исчез…

За скромным ужином (никакого мяса, одни овощи да каша) я всё же осмелился рассказать сэнсэю о своих видениях в черепашьей харчевне. К услышанному он отнёсся спокойно, а меня похвалил:

— Молодец, Сабуро! Пожалуйста, всегда рассказывай мне о подобных вещах, это очень важно. Видишь ли, то, что среди нас живут необычные существа, давно известно. Об этом в народе издавна говорят. Не сказать, что власть считает это слухами и вымыслами, просто до сих пор перед ней стояли более важные задачи. Наш сёгун имеет на сей счёт совершенно определённое мнение... Мы ещё поговорим об этом, когда вернёмся обратно, но сейчас у нас совсем другое задание. Сам я в харчевне, к сожалению, ничего не заметил. Хозяйка как хозяйка, таких толстых женщин немного, но некрасивых — хоть отбавляй! Закон она, конечно, нарушает и совершенно того не стесняется. Да только если бы дело было в ней одной... Вон, вчера гости друг перед дружкой хвалились: этот самолично рыбу ловит, другому копчёных кур из Нагасаки доставляют: тамошним китайцам послабление сделали. Третий и вовсе с соколом охотится, хоть и тайком. Все — важные чины. И, заметь, присутствие нашего князя их не смущало! Так что, по сравнению с этим, харчевня с суппоном — невинная забава! Кстати, мне ведь тоже показалось, что хозяйка похожа на отца с сыном из соляного обоза, но я не придал этому значения…

— А то, что она гостей мхом с тиной кормит? Так ведь и отравить может…

— Ну, нам же с тобой настоящую еду подали? Да и от мха ещё никто не помирал: нори[11], к примеру, испокон веку едят. Вообще-то получается, что в этой харчевне всё по закону: только растительная пища... Подумай лучше, сколько черепах лишились жизни из-за таких вот любителей суппона… Между прочим, некоторые ещё и кровь черепашью пьют! Разве это для человека естественно? Или кто-то суппоном от голода спасается? Нет, ведь это блюдо считается изысканным и за него платят большие деньги! Может быть, хозяйка харчевни не так уж и неправа?

Я вспомнил вкусную дедову похлёбку из черепахи и покраснел. Но не зря же русские их гадами числят! У какой божьей твари зубы прямо в горле растут, да ещё и в пять рядов?

— Сэнсэй, а вы пасть черепашью видели? Страх и ужас! Куда ей столько зубов?

— Известное дело: чтобы кусать. Но у суппона, в отличие от других черепах, отдельных зубов нет, что-то вроде сплошной пластины. Тем не менее, он тоже кусается, да ещё как — запросто может палец оттяпать! В народе их даже побаиваются. И всё же поймать черепаху нетрудно, она не то что перед человеком — даже перед коршуном беззащитна: тот её за панцирь хватает, ввысь поднимает и когти разжимает. А потом мясом черепашьим лакомится. Так то хищник! Человеку же разум дан, дабы он зверя в себе укротить мог!

Не найдя, что ответить, я задумался над словами сэнсэя. Выходило, что те, кто мясо ест, зверям подобны. У наших иногда стычки с северными соседями бывают. Взять народ эдель[12] — живут, словно волки, одной охотой, кроме мяса ничего не едят. Или танинегу[13], что олениной питаются — сильные, рослые, в бою лютые, чисто звери! Эти даже пленных не берут: попади дед к ним, на том бы всё и кончилось… А мы вот, наоборот, одной рыбой живём. И никаких злодеев в племени не наблюдается! Выходит, прав сэнсэй: мясо в человеке злобу и жестокость пробуждает. Дед говорил, что боги людей земледелию научили, чтобы те меньше живых существ убивали. И русские это понимают, оттого и пост-очищение соблюдают… О японцах разговор отдельный. Насчёт мяса я с ними, может и соглашусь. Но с рыбой-то что не так? Для чего боги ею моря и реки населили, не для красоты же? С берега рыб и не видать вовсе…

Годзаэмон тем временем подытожил:

— Что же касается господина Исиямы, то поделом ему. Умеренность не входит в число его добродетелей. Скромность, кстати, тоже. Животом-то он, скорее всего, помучается, но вот урока из случившегося не извлечёт. А жаль…

***

Примечания:

[1] Ещё в 1687 году власти Японии издали закон, запрещающий охоту на животных, включая черепах, с целью их продажи. Позднее он был несколько смягчён. За этим последовал целый ряд указов, известных под общим названием "О милосердии к живым существам". В частности, власти пытались ограничить употребление в пищу мяса всех видов. Однако на местах такая политика тихо саботировалась как элитой, так и простолюдинами, тем более что реальные наказания следовали лишь за наиболее вопиющие случаи жестокого обращения с животными. За 24 года действия этих законов к смертной казни за их нарушение было приговорено всего 13 человек, а достоверно подтверждённых современными историками уголовных дел было открыто всего 69.

[2] Эноки, эноки-такэ — зимние опята. С 1930-х годов в Японии их научились выращивать в искусственных условиях, однако вкус таких грибов сильно отличается от лесных.

[3] Нэги — лук-батун.

[4] Досодзин, Досодзин-ками — придорожное божество. Общее название ряда синтоистских божеств, каменные изваяния которых ставят вдоль дорог и на границах населённых пунктов, на перекрёстках и горных перевалах. Чаще всего представляют собой семейную пару из мужского и женского божеств. Досодзин-ками призваны защищать путников от злых духов.

[5] См. новеллу Сина Хасэгавы «Кэнгё-Слушай-до-Зари».

[6] Момотаро («Мальчик из персика») — герой японских народных сказок.

[7] Птичье болото (яп.)

[8] Пёсий глаз (яп.)

[9] Окуриоками — "волк-охранитель". В японском фольклоре посланник горных духов. Сопровождая одиноких путников, предупреждает их об опасностях.

[10] Японский волк имел короткие лапы и скромные по сравнению с другими видами волков размеры: 56-58 см в холке и не более метра в длину. К началу XX века был полностью истреблён.

[11] Нори (дословно «морской мох») — японское название ряда съедобных водорослей, а также продуктов, изготовленных из них. Неотъемлемый компонент традиционной японской кухни, нори изготавливается путём измельчения и затем высушивания водорослей на сетке под прессом. Полученный продукт по виду напоминает зелёную бумагу.

[12] Эдель (в переводе с ительменского «волки») — юкагиры. В XVII веке юкагиры проживали на обширных территориях от реки Лены до устья реки Анадырь.

[13] Танинегу (в переводе с ительменского «сильные люди») — чукчи.

Глава 18. Первый урок. Черепахи и зайцы

20-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Тракт Косю-Кайдо.

Годзаэмон поднял меня ни свет ни заря, и с первыми лучами солнца усадил за уроки. Выдал лист бумаги, вручил свою хитрую трубку-ятатэ и попросил записывать то, что он будет читать вслух:

— Давай посмотрим, Сабуро, насколько ты грамотен. Если не знаешь, какими кандзи[1] пишется то или иное слово, используй катакану[2].

После этого сэнсэй громко и с выражением зачитал короткую притчу об одном полководце стародавних времён. С заданием худо-бедно справиться удалось: почти все слова были мне знакомы. А вот саму историю я слышал впервые, и она, несомненно, заслуживала внимания:

...Вернувшиеся разведчики сообщили, что в войске врага не меньше двадцати тысяч человек. У молодого князя под рукой не было и трёх. Все советовали ему запереться в замке и держать оборону, однако князь принял иное решение. "В этом мире страданий половина жизни подобна середине страшного сна. Чем досматривать его до конца, не лучше ли поскорее проснуться?" — спросил он своих сотников и тысячников. Всем стало понятно, что князь решил принять неравный бой: их небольшой замок попросту не выдержал бы осады. Что ж, героическая гибель на поле брани была куда лучше медленной мучительной смерти!

Глядя на окаменевшие лица своих людей, князь рассмеялся и сказал, что вовсе не думает так рано расставаться с жизнью. "Нас куда меньше, чем врагов, однако это ничего не значит!" — воскликнул он, приказав собирать войско.

И вот все три тысячи воинов встали перед своим полководцем. Уже вечерело, небо заволокло тучами, и кое-где их уже озаряли вспышки молний. По всем признакам вскоре должна была начаться гроза.

""Самое великое войско ничто против высшей силы. Эй, боги, готовы ли вы нам помочь? Дайте свой ответ!" — воскликнул князь и вытянул вперёд руку, сжатую в кулак: "Сейчас я подброшу монету: если она ляжет лицом вверх, значит, вы согласны! Обрушьте на врага всесокрушающее небесное копьё! А мы станем его наконечником!"

Блестящий кружок взлетел в небо и, прочертив сверкающую линию, упал на землю. Радостный гул пронёсся по рядам: лежащая у ног князя монета подтвердила его слова!

Неприятель не ожидал, что столь малочисленное войско нападёт первым, да ещё ночью, под проливным дождём. Молодой полководец застал врага врасплох и наголову разбил его...

Прошли годы, князь стал выдающимся военачальником и одержал множество блистательных побед. Под его началом сражалось огромное войско из многих десятков тысяч. И однажды, вспоминая на очередном пиру, с чего начинался боевой путь великого полководца, кто-то сказал что, видимо, так ему было предначертано самой судьбой. Услышав эти слова, постаревший князь усмехнулся, достал из кошеля и показал собравшимся потёртую золотую монету. Обе её стороны были одинаковы!

— Неплохо, неплохо, — бормотал Годзаэмон, просматривая написанное. — И в чём же, по-твоему, смысл этой притчи?

— Иногда ложь бывает во благо, сэнсэй! — выпалил я, не раздумывая. Эта мысль давно вертелась у меня на языке.

— Хм, вот как? И какое же благо преследовал полководец? Обычно ученики понимают эту притчу так, что судьбу можно обмануть...

— Они неправы. Как можно обмануть то, что сам творишь? Тот князь придумал безупречный (тут я вспомнил подходящее умное слово) ... план. Вот только изложи он его своим воинам, те бы не поверили, что смогут одолеть превосходящего противника. Подчинились бы, смирились с неизбежным, и погибли. А князь хотел, чтобы всё войско было уверено в победе, ради этого и пошёл на обман. Благо же в том, что они врага разбили и смогли свою землю защитить.

— Я вижу перед собой двенадцатилетнего отрока, а рассуждает он подобно умудрённому сединами старцу... Говоришь, человек сам творит свою судьбу?

— Именно так, сэнсэй! Исходя, разумеется, из обстоятельств, в которых он рождён! — быстро поправился я, вовремя вспомнив, что никакая власть не любит, когда сверчки задумываются об иных шестках...

Видимо, удовлетворившись моим ответом, Годзаэмон перешёл к следующему уроку:

— Хорошо, Сабуро. А сейчас посчитай, пожалуйста, насколько враг превосходил князя, если у того в строю насчитывалось три тысячи сто двадцать воинов, тогда как войско противника состояло, скажем, из двадцати тысяч трёхсот восьмидесяти шести человек?

На столе появилось знакомое приспособление: узкая деревянная рамка, внутри двадцать три ряда тонких деревянных спиц, на каждой по семь костяшек: две "небесные" сверху, пять "земных" снизу...

— Не знаешь, что это такое? — удивился Годзаэмон, неверно истолковав мой восхищённый взгляд.

— Знаю, сэнсэй. Соробан![3] — улыбаясь, ответил я, а пальцы уже　вовсю двигали косточки по спицам. — Семнадцать тысяч двести шестьдесят шесть! Настолько было больше воинов во вражеском войске! По шесть на каждого из людей князя. С половиной!

Соробан для торговца — что крылья для птицы. Без него он подобен курице: вроде и клюв имеет, а летать не может. Это дед так говорил. И лет с пяти учил меня считать на этих костяшках. Полезная вещь, её один японский умелец из города Оцу придумал[4]. Ну, не то чтобы прямо придумал — старинные китайские счёты усовершенствовал, но зато как! На соробане всё, что угодно сосчитать можно. Отец, увидев, как ловко я с ним управляюсь, как-то даже казачьего казначея привёл. Устроили состязание: кто победил, думаю, понятно! Так что в своём ответе сэнсэю я был уверен. И ошибся...

— Неправильно, Сабуро, пересчитай ещё раз! — произнёс Годзаэмон и повторил условия задачи. При этом он как-то загадочно улыбался.

Я посчитал всё сызнова и получил прежнюю цифру. Вопросительно посмотрел на сэнсэя. Видя моё недоумение, он рассмеялся:

— Нет, внутри тебя всё же отрок, Сабуро! Запомни: к решению любых задач следует подходить творчески. Вычесть одно число из другого, да ещё при помощи соробана, проще простого. С этим и шестилетний ребёнок справится! Подумай ещё раз, только хорошенько. Вспомни в точности мой вопрос. И внимательно отнесись ко всем мелочам!

Неужто у них шестилетние дети десятками тысяч считают? Я это годам к восьми постиг, и дед меня, помню, сильно хвалил. Ну да он всё же торговцем и мореходом был, а не учителем... Ладно, попробуем ещё разок! Где же я ошибся? Соробан подвести не мог, я дважды пересчитывал. Значит, вопрос был с подковыркой?

Я мысленно представил ряды воинов. С их с количеством всё понятно. С численностью вражеского войска — тоже... Получается, в моих расчётах ошибки быть не могло. И тем не менее, Годзаэмона ответ не устроил... Ну конечно же! Князь! Он стоял не в строю, а перед ним!

— Семнадцать тысяч двести шестьдесят пять, сэнсэй! Я ошибся на единицу...

— Вот теперь всё правильно, Сабуро. Полководец тоже воин, причём не из последних. Молодой князь лично повёл своё войско в бой. Иначе ни о какой победе не было бы и речи! Надеюсь, теперь, решая другие задачи, ты будешь учитывать каждую мелочь. А пока подумай, не рано ли тебе ещё называться самураем... Мы ведь никогда не забываем о своих князьях!

Ну что тут скажешь? Я так хотел похвалиться своим умением считать на соробане, что позабыл о простых истинах. Поспешишь — людей насмешишь. И — семь раз отмерь, один раз отрежь... Оставалось лишь поблагодарить сэнсэя за науку...

Видя, что я не обиделся и всё правильно понял, Годзаэмон одобрительно кивнул, а затем взял со стола свой соробан и спросил:

— Знаешь, чей это подарок? Самого Сэки Такакадзу[5]! Видишь, он собственноручно его подписал?

Названное имя мне ни о чём не говорило, но вскоре выяснилось, что речь шла о самом известном в Японии математике! Много лет он служил в замке Кофу главным счетоводом, стал личным учителем нынешнего наследника сёгуна, а потом вместе с ним перебрался в Эдо. Когда наш князь принимал дела у предыдущего хозяина замка, Годзаэмон много общался с господином Сэки.

— Поистине выдающийся человек! И карты разных земель составлял, и календарь совершенствовал, но главное — его труды! По книгам Сэки Такакадзу обучаются все наши математики, и не только они. Помнишь телескоп наследника, что мы у Дзасики-вараси отобрали? Японские мастера изготавливают такие же, причём не хуже европейских. Главное же в этих приборах — увеличительные стёкла. Так вот именно благодаря расчётам господина Сэки мы научились делать их с изумительной точностью![6] А помогал ему в работе вот этот самый соробан! Сабуро, ты только что держал в руках кусочек истории!

Рассказывая мне о великом учёном, Годзаэмон имел вид восторженный, а сейчас прямо таки торжественный. При этом он явно ждал от меня то ли изумления, то ли восхищения. А может, и всего сразу. Однако я никаких особых чувств не испытывал. Даже знаменитый, как выяснилось, соробан не произвёл на меня должного впечатления. На рамке трещина, спицы шатаются, косточки выщерблены. Дедов был не в пример лучше, хотя и пережил столько, что ни господину Сэки, ни Годзаэмону даже не снилось. Посему я просто покачал головой и для приличия поцокал языком: дед так делал, когда чему-либо удивлялся. Получилось не очень. На том мой первый урок у настоящего японского учителя и закончился...

***

Тамаси не объявился ни вечером, ни ночью. Но когда, покидая комнату, я закинул свою котомку за плечи, то ощутил, что весу в ней прибавилось. Мой товарищ забрался, точнее, собрался в дорогу. Тайком и молчком, чтобы ненароком нас не выдать: он-то со мной общался мысленно, а вот я иногда ловил себя на том, что разговариваю с ним вслух…

Хозяин постоялого двора накрыл для нас завтрак на троих. Однако Господин Шестой от еды отказался и просто сидел за столом, чашка за чашкой поглощая чай. Выглядел он ужасно: на лбу испарина, лицо измято, под глазами мешки. Толстяка била мелкая дрожь, а кожа приобрела зеленоватый оттенок. Такое бывает, когда гнилой рыбы поешь.

— Неважно выглядите, господин Исияма! — заметил Годзаэмон. — Как вам спалось?

— Ох, Ватанабэ-сама, ночь была просто ужасной! Сначала меня тошнило, сильно болел живот, но, худшее началось потом. Представляете, десятки черепах вцепились своими страшными зубами в мою плоть! А отовсюду ползли всё новые и новые, присоединяясь к своим сородичам.. И все они пили мою кровь! Боль была невероятной: словно тысячи раскаленных иголок пронзали тело — и не было этому конца… Я метался в холодном поту и не мог понять, сон это или явь!

— Да уж, такого никому не пожелаешь! Но ведь вы вчера хорошенько перебрали сакэ, что, видимо, плохо сказалось на вашем сердце. Отсюда и подобные сновидения…

— Нет-нет, это было нечто иное! Ведь сны я вижу, как и все люди. Зрение потерял в отрочестве после болезни, поэтому слеп я лишь когда бодрствую… Но если это и был сон, то, несомненно, вещий! — вздохнул Господин Шестой. — Под утро же явилась мне Милосердная Каннон и сжалилась над страдальцем. «Понял ли ты, сколько страданий принёс в этот мир, потакая своему чревоугодию?» — спросила она. При этих словах боль от укусов исчезла, но на смену ей пришли муки совести, и были они стократ ужаснее!

— Удивительный сон, господин Исияма! Неужели сама Босацу[7] Сострадания? Многоликая и многорукая?

— Да, в этом не может быть никакого сомнения! А явилась она мне в одной из своих ипостасей… Известно же, что, появляясь в мире людей, Каннон может принимать трижды десять и ещё три разных обличья. Мне она показалась огромной черепахой, правда, я видел лишь смутные очертания…

— И что же было дальше? Чем всё закончилось?

— Ох, не знаю, закончилось ли… В этот раз, не в силах более терпеть, поклялся я, что не только черепашьего — ничьего мяса отныне и в рот не возьму! Только это уже совсем под утро было. После того, как я произнёс слова клятвы, тело моё обрело, наконец, покой, а когда милосердная Каннон исчезла, то прекратились и душевные терзания. Поистине, нет пределов её состраданию! Но теперь я с ужасом ожидаю следующей ночи…

— Думаю, что если вы не нарушите данного слова, подобные видения вас более не побеспокоят. Знаете, мне доводилось слышать о похожем происшествии в городе Ниигата…

— Простите, Ватанабэ-сама, но я даже слушать не хочу, что там было в Ниигате! Мне сейчас и своих страхов хватает. За эту ночь я такого натерпелся — врагу не пожелаешь! Вы кушайте, кушайте, а то дальше ехать пора! — всем своим видом Господин Шестой показывал, с каким нетерпением ожидает, когда же можно будет отправиться прочь отсюда, подальше от странных мест, где ты сначала съедаешь вкусную черепаху, а потом она является к тебе в страшном сне, да ещё и с подмогой!

***

Не успели мы отъехать от села, как дорогу впереди перебежал заяц! Перебежал, да и уселся себе в кустах — прямо на обочине! Ни носильщики, ни Годзаэмон не обратили на это никакого внимания. Я же с малых лет усвоил, что хуже приметы в дороге и быть не может! Есть, правда, способы, как отвести заячье проклятие, вот только самый простой мне сейчас никак не подходил. Если я громко по-русски закричу: «Тебе, косой, пень да колода, а мне путь да дорога!», сэнсэй, пожалуй, подумает, что я спятил. А мысленно заклинание произносить без толку: нужно, чтобы косой обязательно его слышал…

Мы уже почти приблизились к роковой черте, за которой нас не ожидало ничего хорошего. И тут я, неожиданно для самого себя, крикнул: «Томарэ!», что по-японски означает «Стой!» Носильщики встали как вкопанные, Годзаэмон осадил коня так резко, что тот захрипел — до места, которое пересёк заяц, оставалось всего ничего. Вон и уши косого из кустов торчат! Сидит, лешак[8], на нас смотрит, да небось посмеивается!

— Что случилось, Сабуро? — раздался изумлённый голос у меня над головой.

— Оборотень, сэнсэй! Опасный! — придётся выкручиваться, иначе меня не поймут. Вот и носильщики недоумённо на нас уставились, и господин музыкант занавесочку свою отодвинул, ухо наружу выставил…

— Какой оборотень, где? — насторожился Годзаэмон.

— Слева, в кустах сидит. Ссадите меня, пожалуйста, пока он не скрылся! — использовать запасной способ, сидя в седле, было попросту невозможно.

Сэнсэй спешился, взял меня за бока и опустил на землю. Видя это, носильщики тоже поставили норимоно на дорогу, однако с места не сдвинулись, ожидая дальнейших распоряжений. Мне же сейчас нужна была какая-нибудь палка или ветка. Я отошёл к обочине, но сколько ни приглядывался, ничего подходящего не заметил. Как назло, в этом месте вдоль дороги росла одна трава! Что же делать?

— Сэнсэй, у вас есть какая-нибудь палка или что-то вроде? — на всякий случай спросил я.

— Разве что хаси[9], которыми я ем. Зачем тебе?

— Порчу с дороги снять нужно. Оборотень навёл… Если не жалко, дайте мне ваши хаси!

— Честно говоря, жалко, Сабуро! — Годзаэмон извлёк из дорожного мешка лаковую коробочку и протянул мне. — Их делал хороший мастер. А у тебя что, своих нет?

— Потерял, когда лис разгонял, а новые так и не купил! — соврал я, открывая крышку. — Извините, сэнсэй, но ваши не годятся…

— Чем же они плохи? — Годзаэмон, кажется, обиделся.

— Нет-нет, хаси хороши, но они серебряные! А мне деревянные нужны, самые обычные…

— Эй, у кого есть деревянные хаси? — обратился сэнсэй к носильщикам.

Ко мне протянулись сразу четыре руки. Каждая сжимала тряпицу с завернутыми в неё палочками. На сей раз деревянными.

Вытащив одну, я шагнул вперёд и переломил палочку пополам. Одну половинку кинул налево, другую — направо. Об этом способе я узнал, подслушав как-то разговор казаков.

— Господин, а как же я одной-то есть буду? — бывший владелец палочки уставился на меня в растерянности, а его товарищи едва сдерживались, чтобы не рассмеяться.

— Да это ведь просто заяц, Сабуро! — с облегчением воскликнул сэнсэй. — И из-за одного «крылатого»[10] ты устроил такой переполох?

Верно, японцы ведь зайцев за птиц считают! Так что и у них он зверь непростой... Ну да ладно, опасность я вроде отвёл, пора дальше двигаться. Жаль, палочка совсем маленькая, может и не сработать…

— Зайцем он только притворялся, сэнсэй. А на самом деле едва нам всю поездку не испортил! Ну да не на того напал! Можем ехать!

Годзаэмон ничего не ответил, лишь головой покачал. То ли удивлённо, то ли укоризненно…

***

К обеду мы добрались до маленькой деревни Коботакэ, раскинувшейся у подножия горы Такао. По словам сэнсэя, для людей, идущих из Эдо, отсюда впервые открывается вид на священную гору Фудзи. Впрочем, нам эта вершина, самая высокая в Японии, была видна на всём пути от замка. Годзаэмон показал мне её ещё в Кофу и больше о ней не упоминал. А мне Фудзи постоянно напоминала о родных местах. Уж больно на нашу Кронаку[11] похожа: столь же высока, покрыта снегами, и так же курится…

Дед сказывал, что там, на самом верху, живёт могучая богиня, которая все японские горы, что выше Фудзи были, разрушила[12]. Из ревности. Сидит она теперь одна-одинёшенька в своём дворце, где даже слуги невидимые, и всю страну сверху оглядывает: не осталось ли где ещё вершины-соперницы? Хорошо, что Камчатка отсюда далеко, а то бы и нашим горам не поздоровилось…

Уже у самой деревни я заметил в кустах на склоне горы пару резвившихся зайчат. Опасности они не представляли: известно, что лешие только взрослыми зайцами оборачиваются, да и до дороги им было далековато. Тут из-за большого камня выскочила ещё одна пара, и ушастых стало уже четверо. Глядя на мелькающие в зелёной траве серые комочки, я спросил Годзаэмона:

— Сэнсэй, а почему мы в своей речи зайцев так же, как птиц считаем[13]?

Когда-то я задал этот вопрос деду, но он сказал, что так издавна повелось, а почему — не знал. Годзаэмон же, как и подобает настоящему учителю, принялся охотно отвечать. Начал, впрочем, издалека:

— Давным-давно правители Японии, приняв Закон Будды, запретили употребление в пищу мяса животных. Странно, но для диких птиц было сделано исключение. Возможно, на этом настояли монахи из буддийских монастырей, многие из которых располагались в горах и лесах. Видимо, им хотелось хоть немного разнообразить свой постный стол. Однако в лесах, помимо птиц, обитали ещё и зайцы. Разумеется, у монахов возник соблазн считать и их птицами. А что? Мясо напоминает куриное. Заяц, как и птица, стоит на двух лапах. Не бегает, а прыгает, в прыжке же летит по воздуху. При этом у него большие длинные уши, каких нет больше ни у одного животного. Когда заяц их прижимает, они напоминают крылья. Птиц, которые не летают, а прыгают по земле, немало. То, что у зайца нет клюва, а вместо перьев шерсть, никого не смутило: очень уж монахам хотелось мяса. И очередное собрание, на которое съехались буддисты со всей страны, проголосовало за то, чтобы зайцев причислить к птицам! После этого для подсчёта зайцев стали использовать те же слова, что и для птиц. Поначалу только на письме. А поскольку в те времена буддийские монахи не только были самыми грамотными, но и обучали чтению и письму всех остальных, уже через несколько десятилетий вся Япония стала считать ушастых пернатыми! Вот так брюхо в очередной раз победило разум…

Возражать сэнсэю я не стал, хотя мог бы. Отец говорил, что «пустое брюхо к ученью глухо». Те монахи с ним наверняка б согласились: долго ли на одних овощах протянешь? Зайцев же мне было не жалко: всего один дорогу перебежал, а из-за него уже вон сколько хлопот, и неизвестно, что ещё дальше будет. А коли они целыми стаями вокруг прыгать начнут? Так что в котле им самое место!

— Сэнсэй, а как звали того князя, что великим полководцем стал?

— Это просто притча, Сабуро. Хотя похожий случай был с Одой Нобунагой... Напомни позже, я с удовольствием тебе об этом расскажу. А сейчас нам стоит кое к чему подготовиться...

***

Примечания:

[1] Кандзи (дословно "китайские знаки") — иероглифы, использующиеся в японской письменности.

[2] Катакана — одна из двух японских фонетических азбук (вторая называется хираганой). В описываемый период ею пользовались мужчины, а хирагана считалась женским способом письма.

[3] Соробан — японские счёты. Их современная версия упрощена по сравнению с той, что использовалась до середины XIX века: в ней меньше косточек. Вот уже на протяжении четырёх столетий в японских школах детей учат работать с соробаном. Современные исследования доказали, что ученики, умеющие пользоваться этим устройством, намного лучше овладевают математикой, чем те, кто обучался только письменному счёту.

[4] Речь идёт о жителе города Оцу по имени Сёбэй Катаока. В 1612 году он привёз из Нагасаки китайские счёты и по их образцу изготовил первый японский соробан. Устройство Сёбэя было легче, компактнее, а самое главное, проще: оно позволяло обходиться без заучивания сложных таблиц, до этого бывших неотъемлемой частью работы со счётами. Вплоть до конца XIX века соробан Сёбэя оставался главным инструментом японских учёных, инженеров и предпринимателей, а также широко использовался в быту.

[5] Сэки Такакадзу (1642—1708) — математик, учёный, основатель японской математической школы. Открыл ряд теорем и ввёл новые понятия, которые позднее стали известны на Западе как числа Бернулли, результанты и детерминанты. Автор многих математических трудов и сложных задач, во многом опередивший Лейбница и Ньютона.

[6] Сэки Такакадзу первым в Японии научился с высочайшей точностью рассчитывать окружности. В частности, он разработал оригинальный метод вычисления числа Пи, получив значение π с точностью до 10-го десятичного знака. Современная математика обогатилась подобным методом лишь в 1926 году, когда новозеландец Александр Эйткен стал автором так называемого дельта-квадратного процесса.

[7] Босацу (яп.) — Боддхисатва.

[8] В старину на Руси считали, что леший принимает обличье зайца, чтобы быстрее передвигаться по лесу.

[9] Хаси (яп.) — палочки для еды.

[10] См. примечание 13.

[11] Кронака — так местные племена называли Кроноцкую Сопку, действующий вулкан на восточном побережье Камчатки. Высота Кроноцкой Сопки — 3482 м.

[12] Имеется в виду богиня Сэнгэн, она же Сакуя-химэ («Цветочная Дева»), покровительница Фудзи и всех вулканов Японии.

[13] В китайском, корейском и японском языках для обозначения предметов с указанием их количества применяются специальные счётные слова. В японском языке и для зайцев, и для птиц используется счётное слово «крыло» («ва»).

Глава 19. Ладони на камне, шесть монет и первая кровь

20-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Тракт Косю-Кайдо.

…Годзаэмон приказал носильщикам остановиться. Спешившись, проверил, у всех ли на шее висят цуко-тэгаты, а меня заставил надеть очки и вынуть из котомки кинжал:

— Засунь его за пояс, Сабуро… Да, прямо в ножнах. Нет, не так, дай, я поправлю! Ты же самурай: так написано в твоём пропуске. И больше свой вакидзаси не прячь!

То убери подальше, то вытащи и больше не прячь! Впрочем, сэнсэй, конечно же, был прав.

— Наконец-то! Палуба без мачты, теперь и прилечь можно... — вот и Тамаси голос подал. Ну, хоть чем-то товарища порадую...

Последовало распоряжение трогаться, однако, проехав всего с полверсты, мы вновь остановились: длинный забор из толстых досок выше человеческого роста перегораживал склон горы так, что обойти его было невозможно. А прямо на дороге стояли ворота. Возле них лениво прохаживались двое вооружённых самураев в синих одеждах с сёгунскими знаками. Застава, да немаленькая!

Стражники равнодушно взглянули на наш норимоно и пропустили носильщиков первыми. Нам же сделали знак спешиться, после чего для начала забрали коня — один из самураев увёл его в проход слева от ворот. Туда же незадолго до этого отправили нагруженного корзинами тощего быка. Его хозяин, на вид из мелких торговцев, сейчас нерешительно топтался на месте, с опаской косясь на ворота. Удивительно, что животные слушались чужих людей. Видимо, понимали, что упрямиться тут не только бесполезно, но и чревато…

Вскоре нам разрешили войти, правда, вслед за торговцем. Миновав ворота, мы оказались на обширной, огороженной со всех сторон площади. Слева стояло приземистое здание, по краям которого были выгорожены загоны. Вот только вместо скота синие самураи по очереди заводили в них людей, причём женщин отдельно от мужчин.

— Досматривают, могут заставить раздеться! — шепнул Годзаэмон.

— До исподнего? Или… совсем догола? — испугался я.

— Может, и догола… Выполняй всё, что скажут. И ничему не удивляйся…

Впереди виднелся наш норимоно. Внутри него копошился кто-то в синем, а сам Господин Шестой стоял, опираясь на свой посох, перед толстым стражником. Тот о чём-то спрашивал слепого музыканта, время от времени резко взмахивая ладонью перед его лицом. Ещё один самурай простукивал извлечённую из чехла биву…

— В Эдо запрещено провозить оружие «огненного боя», а также порох и пули. — тихо сказал сэнсэй. — Бывают, конечно, исключения, но они редки.

Я вспомнил пистоль Его Милости, спасшую нас от лисьих чар. Хорошо, что из всяких правил бывают исключения!

Среди находившихся на площади людей выделялись две женщины в скромных одеяниях, но при этом в окружении слуг и со своим норимоно, хотя и попроще нашего. Их проверяли особенно тщательно: кроме деревянных пропусков женщины предъявили ещё и бумаги, похоже, с отпечатками ладоней…

— Женщин из Эдо выпускают на богомолье в святилище Исэ да на горячие источники, но это не всем по карману. Ещё дозволяется навещать родственников. По каждому поводу требуется отдельное разрешение властей. — разъяснил Годзаэмон. — Отпечатки ладоней проверяют, чтобы удостовериться в том, что женщина именно та, за кого себя выдаёт, ведь выбраться из города пытаются многие. Бывает, даже мужчинами переодеваются, хотя знают, что за такое сурово наказывают…

— А чего это они из Эдо бегут, сэнсэй? — спросил я, вспомнив рассказ о несчастной девушке, что пыталась проскользнуть через заставу без пропуска. — Разве женщинам в столице плохо живётся?[1]

— Позже, Сабуро! В двух словах не объяснить, слишком сложно всё… А сейчас смотри на меня, и делай то же самое! — сэнсэй шагнул вперёд, протягивая стражнику свой дорожный мешок: подошла наша очередь…

Ох, чёртов заяц, навёл-таки беду! Я вспомнил, что в котомке лежат не только дедовы письма и поминальные дощечки, но и нательный крестик, что при прощании надела на меня мама! Дедовы рассказы об избиении японских христиан[2] навсегда врезались в мою память, поэтому я давно убрал маленькое распятие в чехол с письмами и, честно говоря, позабыл о нём. Для крещёного с детства это, конечно, грех, который нужно в церкви отмаливать... Вот только о церквях я знал лишь понаслышке, и плохо представлял, как они выглядят. Белые, каменные, крыши золотые, внутри богато... И крестил меня не поп, а казачий атаман.

Немного утешало одно: отец никогда не принуждал меня молиться. «Бог не в церкви, а в сердце человека живёт. Если там его нет, то и поп не поможет!» — говорил он. И неизменно добавлял: «Прости, Господи, и помилуй!» Родитель вряд ли задумывался о том, что в моем сердце одновременно с Иисусом обитали Будда с Эбису, а кроме них ещё и множество родных богов во главе с Вороном Куткой, без которого не было бы ни Камчатки, ни нашего племени. Все они как-то умудрялись уживаться вместе и дружно меня защищали. В этом я не раз убеждался, и всё же старался следовать другому завету отца. «На Бога надейся, а сам не плошай!» Уповать на помощь богов сейчас было глупо, оставалось одно — не оплошать самому...

— Тамаси, выручай! — мысленно воззвал я к другу. — Хватай шкатулку и беги прочь! За заставой встретимся!

Немного подумал и добавил, развязывая тесёмку на своём мешке: — И короб прихвати! Нельзя, чтобы они дедовы дощечки увидели!

— Эх, корма без руля! Что бы ты без меня делал? — откликнулся заспанный скрипучий голос. — Ладно, только трюм пошире распахни, иначе не пролезу!

Из котомки показалась взлохмаченная голова: — На землю мешок поставь, дырявые сходни! Хочешь, чтобы я себе шею свернул?

Выполнив просьбу Тамаси, я огляделся. Синий самурай закончил досматривать Годзаэмона: тот уже принимал свои вещи обратно. Опустив глаза, я несколько мгновений наблюдал, как мой друг пытается выбраться из котомки в обнимку с берестяным коробом и с лаковой шкатулкой под мышкой. Наконец Тамаси это удалось, и он, прошмыгнув мимо стражника, кинулся к выходу с заставы: только пыль по земле заклубилась!

Удивительная штука! Почему всё, что он берёт в руки или надевает на себя, становится невидимым? Ответить на этот вопрос Тамаси и сам не может. Говорит: «Природа моя такова, и нет в том никакого мошенничества!»

Синий стражник ничего не заметил. Из всех, кто сейчас был на заставе, один только я видел, как Тамаси скрылся в дальних воротах, не выпуская из рук короба. Шкатулку с письмами он прижимал локтем к боку. Лишь бы не выронил!

— Следующий! Приготовьте вещи к досмотру! — устало, но строго произнес самурай, пристально глядя на меня. Представляю, кого он сейчас видит перед собой: оробевшего мальчишку в странных очках, который судорожно вцепился в распахнутые края дорожного мешка! Стараясь держаться уверенно, я подошёл и протянул свою котомку. Быстрыми движениями ощупав её, стражник заглянул внутрь, выудил дедов кошель, но открывать его не стал — взвесил на ладони и сунул обратно:

— Следующий! Приготовьте вещи к досмотру!

А дальше куда? Хотел спросить, но вовремя заметил Годзаэмона. Тот стоял недалеко от выхода возле двух синих самураев самого свирепого вида. Один махнул мне рукой, подзывая к себе. Значит, ещё не всё? Ну да, ведь пропуска ещё никто не проверял…

— Оставьте вашу цуко-тэгату на камне слева. Затем положите обе руки ладонями вниз на камень справа! — скучным голосом произнёс первый стражник.

Встав у каменного столба высотой по грудь, я снял с шеи пропуск и положил его в углубление, вырезанное ровно под размер цуко-тэгаты. На втором камне виднелись две выемки, повторявшие очертания человеческих рук… Ну и порядки! Я растерянно огляделся. Сэнсэй уже был у ворот, однако уходить не торопился. Наши глаза встретились, и Годзаэмон успокаивающе кивнул.

— Положите сюда обе руки ладонями вниз. — повторил стоящий рядом второй страж. В руке он сжимал обнаженный меч-саблю. Делать нечего, пришлось повиноваться. Так я и держал руки на камне, пока первый самурай изучал мой пропуск:

— Назовите ваше имя, звание, возраст. Откуда и куда направляетесь? Какова цель вашего пребывания в Эдо?

С меня семь потов сошло, пока я отвечал, стараясь слово в слово повторять то, что было написано в пропуске. Про Эдо сказал, что мы намереваемся остановиться в усадьбе князя Янагисава, пока не подыщем корабль, следующий в Осаку. Видимо, ответы удовлетворили стражника, и он указал в сторону выхода. Я поскорее убрал предательски дрожащие руки с камня, подхватил с земли котомку и уже шагнул было к воротам, как сзади послышался окрик. Пришлось обернуться. От тяжёлого взгляда вооружённого самурая у меня подкосились ноги. Стражник требовательно ткнул в мою сторону свободной рукой... Неужели сейчас заставят снять очки? Я опустил глаза: на широкой мозолистой ладони лежал забытый мной пропуск...

Снаружи нас ожидали заметно повеселевшие носильщики. Их норимоно стоял на земле, Господин Шестой, что-то бормоча себе под нос, тщательно ощупывал свою драгоценную биву, а у большого придорожного камня, в обнимку с коробом и шкатулкой под мышкой, стоял, выжидающе глядя на меня, Тамаси!

Вскоре в проходе справа от ворот показался синий самурай, ведущий под уздцы нашего коня, и Годзаэмон шагнул к нему навстречу. Улучив мгновение, я присел и раскрыл пошире котомку, сделав вид, что проверяю её содержимое. Тамаси, не дожидаясь приглашения, с разбега рыбкой нырнул в мешок, выставив перед собой короб. Лаковая шкатулка при этом всё-таки выскользнула, но я умудрился быстро подхватить её и сунуть следом. От неожиданного толчка Тамаси хрюкнул, и отнюдь не мысленно, а вслух и довольно громко! Но, кажется, никто не обратил на этот звук внимания...

Я выпрямился, затянул котомку, и как ни в чем не бывало закинул её на плечо…

***

Наскоро перекусив в ближайшей харчевне, мы продолжили свой путь. По словам Годзаэмона, до Эдо оставалось ещё семь-восемь часов...

— Ох, сэнсэй, и натерпелся я страху! Думал, скажу что-нибудь не то, тут мне руки и отхватят! Скажите, зачем же так людей пугать?

— Для того и придумано, Сабуро! Тут даже закоренелый преступник трижды подумает, стоит ли врать властям… Признаться, мне и самому было не по себе, а ведь я служу второму человеку в стране...

Сразу за большим селом под названием Хатиодзи дорога вышла на равнину. Далеко впереди, в том же направлении, что и мы, двигалась длинная вереница людей и всадников. Человек двести, не меньше. Судя по развевающимся на ветру знамёнам и стягам, это были какие-то самураи. В лучах солнца блестели крыши трёх норимоно. Двигался отряд не спеша, обычным шагом, и уже вскоре мы плелись в его хвосте…

— Кто это, сэнсэй? Почему мы их не обгоняем? — спросил я.

— Санкин-котай, слышал наверное? Всем даймё предписано жить год в Эдо, год у себя дома… А это один из них, князь Санада, в столицу направляется. Хоть Санада и числятся среди тодзама, опережать их сейчас нельзя: они не на прогулке, а по долгу службы идут. Поэтому придется нам сбавить шаг. Думаю, носильщики возражать не будут…

— А кто такие эти тодзама? — такое слово я слышал впервые.

— «Сторонние». Те, кто в битве при Сэкигахаре[3] выступили против нашего первого сёгуна, Токугавы Иэясу. И ещё те, кто отказался к нему присоединиться, выжидая, кто одержит победу. Тодзама не повезло. Таких семейств, считай, полстраны было! Потом они, конечно, смирились и признали власть дома Токугава, но кто знает, что у них на уме? Поэтому сёгунат им по-прежнему не доверяет, и прав у них меньше, чем у фудай, то есть «исконных», тех, что поддержали Иэясу и сражались на его стороне.[4]

— А мы? То есть, дом Янагисава?

— Семейство Янагисава сейчас фудай-даймё. Хотя по мужской линии они дальние родственники Такэды Сингэна, а тот во времена Сэнгоку воевал со всеми. Но тогда это было обычным делом. После смерти Сингэна дом Такэда быстро ослабел и был в конце концов разгромлен. Остатки семейства взял под свою защиту Токугава Иэясу, будущий сёгун. В числе прочих ему стал служить и Янагисава Нобутоси. А затем — оба его сына, Ясуёси и Ясутада, отец нашего господина. Помнишь, я рассказывал тебе, что они были хатамото? Соответственно, находились в прямом подчинении дома Токугава. На толщине их кошельков это никак не отразилось, но зато оба получили право личной встречи с сёгуном. И к тому же могли носить оружие в его присутствии! Сёгун тем самым показывал, что целиком доверяет своим людям, а что может быть важнее для настоящего самурая? Вот так из самых низов и выбились Янагисавы в большие люди…

— Неужто и вправду могли рядом с сёгуном сидеть, да ещё с оружием? — изумился я.

— Меч хатамото должен при этом оставаться в ножнах, обнажать его, разумеется, нельзя. Ведь даже слегка выдвинутое из ножен лезвие считается оскорблением, и тут неважно, кто перед тобой — сам сёгун или рядовой самурай!

Вот и у казаков то же самое: вынул саблю — бей! Отец говорил, что в споре или даже ссоре со своими обнажать оружие — последнее дело. Потому наши казаки и решали между собой любые вопросы словами. Ну, или кулаками, на худой конец. Казаки, самураи... Идущий перед нами отряд начал подниматься на небольшой холм, через который шла дорога, и я поневоле залюбовался стройными рядами воинов в одинаковых одеждах. На их спинах красовался тот же необычный знак, что и на алых знамёнах. Присмотревшись получше, я, наконец, догадался, на что он похож:

— Сэнсэй, это ведь деньги, верно? А ещё самураи... Постеснялись бы!

— Ну ты и шутник, Сабуро! Надеюсь, люди Санады, что перед нами шагают, тебя не слышали! Ты, наверное, ни разу ещё ни на чьих похоронах не был? Рокумонсэн это — шесть медяков, что покойнику кладут перед погребением. Шесть монет, шесть монов — такова плата за переправу через реку Сандзу, что наш мир от царства мёртвых отделяет! Хоть по мосту, хоть вброд, а заплатить нужно, иначе душа так и останется бродить в мире людей![5]

Вот это поворот! Дед, что же ты ничего мне об этом не говорил? Может, хоть бабушке обмолвился? Неужто ты так в Царствие Небесное и не попал? У тебя же в кошеле этих медяков раз шестьсот по шесть было!

Увидь сэнсэй сейчас моё лицо, наверняка бы осёкся. Но он сидел сзади, и, ни о чём не подозревая, продолжал — словно урок вёл:

— Что же касается дома Санада, то они в прошлые времена были великими воинами. Слышал когда-нибудь о двадцати четырёх полководцах Такэды Сингэна? Четверо из них Санадами были — Санада Юкитака и его сыновья Нобуцуна, Масатэру и Масаюки![6] Все воины Санада и на стягах, и на шлемах эти шесть монет носили. Дескать, смерти не страшимся, заранее к ней готовы! Вот такие люди... А хитрее Масаюки вообще никого не было: он ведь ни одной битвы не проиграл. Токугаву дважды победил, причём воюя в меньшинстве! И сыновья его не последними воинами выросли. Нобуюки-то на нашей стороне сражался, а вот Юкимура — против[7]. Брат на брата пошёл. Это уже в конце войны было, когда мы Осакский замок осаждали...[8]

Рассказы о героях японских войн меня сейчас совсем не занимали. Я думал только о покойном деде, душа которого теперь мыкалась непонятно где, если только бабушка не положила ему в последнюю дорогу шесть злосчастных монет!

— Сэнсэй, скажите, а если кто, к примеру, забыл покойника шестью монами снабдить? Что тогда?

Годзаэмон задумался. Потом ответил:

— Точно не знаю, надо бы уточнить у священников. Но я слышал, что китайцы в своих храмах жгут особые деньги, чтобы души умерших ни в чём не нуждались. Таким образом можно поддержать даже безымянные души. У нас же так делают только на островах Рюкю. Может быть, ещё в Нагасаки: там издавна проживает китайская община...

Пожалуй, это был выход. Нежданно-негаданно к стоящим передо мной задачам добавилась новая. Теперь предстояло не только доставить Тамаси в Осаку, чтобы тот подыскал себе новый корабль, рассказать родственникам деда о превратностях его судьбы, попутно передать семьям погибших моряков поминальные дощечки, но и найти китайский храм, где мне помогут переслать на тот свет денег, чтобы душа деда смогла упокоиться наверняка! И было совершенно непонятно, какая из этих задач главнее...

***

Солнце клонилось к закату. Вдали уже виднелись дома Синдзюку, небольшого поселения у границ Эдо, когда я услышал... Нет, скорее почувствовал собачий вой, доносившийся откуда-то издалека. Никто не обратил на него внимания, а я прислушался повнимательнее: уж слишком необычным он казался. Шедшие впереди люди Санада скрылись за поворотом, и вой стал ощущаться отчётливее. Он был полон тоски и отчаяния. Так воют собаки, когда случается непоправимое…

Попросив остановиться, я поделился с сэнсэем своими мыслями. Он велел носильщикам отдохнуть, а когда из норимоно выглянул Господин Шестой, рассказал ему о причине остановки. К моему удивлению, слепой принял сказанное близко к сердцу и тоже начал прислушиваться к окружающим звукам. Спустя некоторое время он подтвердил мои слова, указав в сторону рощицы, видневшейся на холме слева. До неё было не меньше, чем полверсты!

— У вас прекрасный слух, молодой человек! Вон там воет собака, сейчас я отчётливо это слышу. Господин Ватанабэ, случилось что-то нехорошее…

И мы поскакали к роще. Трое носильщиков кинулись следом, а слепой музыкант остался на попечении старшего.

Источник воя долго искать не пришлось: навстречу нам из-за деревьев выскочила, хромая, маленькая рыжая собачка с белой грудью. Убедившись, что её заметили, она перешла на заливистый лай, развернулась, и, припадая на одну лапу, захромала обратно в рощу, время от времени оглядываясь назад.

Собака привела нас к густому кустарнику, легла на брюхо и горестно, почти по-человечески, завыла. В её плаче мне вдруг почудились слова: что-то об одиночестве, собачьей доле и злых людях. Я прислушался повнимательнее, но слова исчезли так же внезапно, как появились. Видать, просто воображение разыгралось...

Подоспевшие носильщики по команде Годзаэмона принялись обыскивать кусты. Сэнсэй остался ждать, держа коня под уздцы, а я подошёл к уткнувшемуся мордой в землю животному поближе. Стало ясно, что это хоть и молодой, но вполне взрослый пёс непонятной породы, чем-то похожий на наших лаек, только раза в два меньше. На его правой передней лапе виднелся глубокий свежий порез, вокруг которого запеклась кровь.

— Сиба-ину[9], — задумчиво произнёс сэнсэй. — Хорошие собаки, в северных землях испокон веку с человеком живут… Что же здесь произошло?

Ответом ему были встревоженные возгласы — из кустов вынесли два безжизненных тела. Осторожно опустив их у наших ног, носильщики отошли в сторонку. На траве лежали две молодые женщины. Бледные, некрасиво искажённые лица. Неловко вывернутые, словно сведённые судорогой руки и ноги... Судя по одеяниям, одна происходила из зажиточной семьи, а вторая была её служанкой. Выбравшийся из кустов третий носильщик в ответ на немой вопрос сэнсэя лишь покачал головой: никаких вещей найдено не было.

Годзаэмон присел на корточки и принялся осматривать несчастных. Я последовал его примеру. Одежда обеих женщин была местами порвана. Скромное серое кимоно было лишь немного испачкано землёй, а вот на расшитом золотом наряде медленно расплывалось тёмное пятно, едва заметное на багровом шёлке.

— Сэнсэй, она жива! — не дожидаясь ответа, я распахнул богатое кимоно. Сделать это было нетрудно: пояс на женщине отсутствовал.

— Что ты делаешь, Сабуро? — недовольно пробормотал Годзаэмон. — Ей уже ничем не поможешь!

— Я всё же попробую… — слова запаздывали: руки уже зажали рану скомканным краем нижнего кимоно, а ум начал беззвучный отсчёт.

В этот миг застонала служанка. Краем глаза я заметил, что она попыталась сесть, но тут же обмякла. Годзаэмон бросился к ней. Больше я ни на что не отвлекался: нужно было во что бы то ни стало заставить рану закрыться. Бабушка умеет кровь заговаривать. Я же уповал на удачу. И отцовскую науку…

...Девятьсот девяносто девять… Тысяча! Уже можно было отпускать руки, но это простое усилие мне никак не давалось. Ладони словно приросли к ещё недавно белоснежной ткани. Теперь она была бурой. И совершенно сухой…

Я пришёл в себя, почувствовав, как чьи-то руки осторожно вытирают пот, только что заливавший глаза. Рядом, с трудом дотягиваясь до моего лба, на цыпочках стоял взволнованный Тамаси. Вместо тряпицы он сжимал в руках один из моих запасных носков:

— Ну ты и кудесник! Надо же, без иглы парус заштопал! Бабка научила? Как там у вас говорят? Яблоня от яблока недалеко падает?

— Где ты такому научился, Сабуро? — сэнсэй не скрывал своего удивления.

Я с трудом встал на ноги. Бешено колотившееся сердце постепенно успокоилось, но чувствовал я себя так, словно полдня тащил по берегу гружёную лодку. А ведь времени-то прошло всего ничего!

— Не хочешь, не отвечай. — на плечо легла рука Годзаэмона. — Главное ты сделал: кровь остановилась, женщина дышит, правда, она всё ещё без сознания... А ведь её ударили ножом в живот! Не знаю, как у тебя это получилось, Сабуро, но ты её спас!

Я не знал, что ответить. Тому, что кровь темного цвета можно попытаться остановить, плотно зажав рану и сосчитав до тысячи, меня научил отец. Конечно, если человек ранен не смертельно. Опасно, когда кровь алая и бьёт струёй. Например, повреждено бедро. В этом случае следует, не теряя времени, туго пережать ногу выше раны широким ремнём или чем-то похожим. Ещё отец учил, как правильно извлечь стрелу или пулю, как перевязать рану…

Всё эти мысли странным образом возникали в голове одна за другой, в чётком порядке. Неужели помогло? Раньше я никогда не делал ничего подобного. Благодарствую, отец, за твою науку! Вот только меня не покидало ощущение, что кровоточащую рану на теле женщины я каким-то образом сумел... заговорить. Вернее, уговорить: не зная ни одного заговора, я мысленно умолял кровь остановиться. И, кажется, всё-таки умолил! Что это было — счастливая случайность или ...бабушкин Дар?

***

Примечания:

[1] "Ружья не впускать, женщин не выпускать" — так кратко формулировался закон, запрещавший ввоз в Эдо огнестрельного оружия и ограничивавшие право женщин на выезд из города. Имелись в виду женщины из семей даймё, обязанные постоянно проживать в Эдо и являвшиеся, по сути, заложницами, гарантирующими лояльность сёгунату их мужей и сыновей.

[2] События первой четверти XVII века, положившие начало политике самоизоляции Японии. В 1614 году Токугава Иэясу официально запретил христианство в Японии, изгнав как иностранных миссионеров, так и японцев-христиан. Этому предшествовала череда казней и расправ над верующими.

[3] Битва при Сэкигахаре (21 октября 1600 года) — решающее сражение между армиями "западной" и "восточной" коалиций, образованных бывшими вассалами Тоётоми Хидэёси. Победу одержал "восточная" армия под командованием Токугавы Иэясу. Считается самым масштабным за всю историю Японии.

[4] Неполноправный статус тодзама сохранялся в течение всей эпохи Эдо: они были существенно ограничены в своих правах, считались неблагонадёжными. Недовольные своим статусом, кланы тодзама станут во время Революции Мэйдзи (1866—1869) основной силой, сокрушившей режим сёгуната, опорой которого, напротив, служили кланы фудай.

[5] Река Сандзу ("Три распутья") — по японским буддистским поверьям, эта река, подобно Вайтарани в индуизме или Стиксу древних греков, отделяет мир живых от царства мёртвых. Души умерших, в зависимости от тяжести прижизненных поступков, могут перейти её по мосту, вброд по мелководью или же вплавь через широкий и глубокий участок, кишащий змеями. Во всех трёх случаях взимается плата за проход: шесть монет-монов, независимо от того, насколько грешна душа.

[6] Санада Юкитака (около 1512—1574) — японский полководец, один из ближайших боевых соратников Такэды Сингэна. Санада Нобуцуна (1537--1575) — сын Юкитаки. Погиб в битве при Нагасино. Санада Масатэру (1543--1575) — сын Юкитаки. Погиб в битве при Нагасино. Санада Масаюки (1547--1611) — сын Юкитаки, считается одним из величайших стратегов японского средневековья. Его называли "героем, что рождается раз в сто лет".

[7] Санада Нобуюки (1566--1658) -- сын Санады Масаюки. С детства жил заложником у Токугавы Иэясу, бежал и в 1585 году сражался против последнего. После перемирия вновь добровольно отправился заложником к Иэясу. В битве при Сэкигахаре воевал против отца и брата на стороне Иэясу и оказался среди победителей. Это было частью плана его отца, стремившегося сохранить свой род независимо от исхода противостояния. Нобуюки сумел использовать расположение к себе Иэясу и добился помилования побеждённых родственников. Проявил себя в ходе Осакской кампании, вновь воюя против родного брата Юкимуры. В дальнейшем был посажен на княжество в Мацусиро, где и прожил до самой смерти в девяносто два года...

Санада Юкимура (1567--1615) -- сын Санады Масаюки и младший брат Нобуюки. Талантливейший полководец, которого сравнивали с легендарным отцом. Среди его прозвищ "Алый демон войны", "Последний герой", "Главный воин Японии". Бежал из ссылки, чтобы присоединиться к защитникам Осакского замка. Погиб в сражении под Тэннодзи.

[8] Осакская кампания — война 1614—1615 годов между сёгунатом Эдо во главе с Токугава Иэясу и силами, поддержавшими Тоётоми Хидэёри, наследника предыдущего правителя Японии (Тоётоми Хидэёси). Захват Осакского замка, главной цитадели рода Тоётоми, позволил сёгунату окончательно объединить страну под своей властью.

[9] Сиба-ину (дословно «тростниковая собака») — название породы японских собак. По одной из версий, такое название ей дали древние охотники за умение находить подстреленную добычу в зарослях тростника. По другой версии, причиной названия стал характерный светло-коричневый окрас, похожий на цвет тростника. По третьей ー название породы означает «маленькая собака», потому что иероглиф «сиба» некогда был синонимом всего маленького (ныне такое значение не используется).

Глава 20. Пёс по имени Сиба

20-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Синдзюку.

До Синдзюку оставалось не более одного ри, то есть примерно три с половиной версты. Однако у нас на этот путь ушло почти два часа.

Женщин, всё ещё не пришедших в себя, было решено уложить в норимоно. Хотя их раны больше не кровоточили, Годзаэмон на всякий случай приказал подстелить чехол плотной ткани, что использовался для защиты лакированного домика от дождя. Вопреки моим опасениям, Господин Шестой не возражал, более того, первым предложил использовать для переноски раненых именно такой способ. Для самого музыканта места, разумеется, не осталось, а от предложения сесть в седло он отказался, сказав, что с детства боится лошадей. Так что свободным носильщикам пришлось вести его под руки. Скорости нам это не прибавило: слепой толстяк слишком быстро уставал, отчего пришлось несколько раз останавливаться и подолгу ждать, пока он отдохнёт.

Пёс Сиба (так я его для себя прозвал) всю дорогу прохромал рядом с норимоно. Рану ему я перевязал, помочившись на тряпицу, предложенную одним из носильщиков. Видя, что хозяйки спасены, Сиба перестал выть, лишь изредка поскуливал, словно порывался что-то сказать. К сожалению, в этих звуках мне ничего не удалось разобрать…

В Синдзюку мы вошли уже в сумерках, при свете факелов. И тут к нашим злоключениям добавилось ещё одно: у норимоно треснуло коромысло! Проклятый заяц словно насмехался над нами...

С горем пополам носильщики дотащили свой груз до первых домов и с облегчением опустили его на землю. Было ясно, что двигаться дальше мы не сможем.

На вопрос Годзаэмона, сколько времени займёт починка, старший носильщик, помявшись, ответил, что сейчас можно лишь временно скрепить трещину ремнями или верёвками, но ни того, ни другого нет в наличии. Немного посовещавшись, его люди разделились: один ушёл искать лекаря, второй — верёвки, а сам старший отправился за местным старостой. Оставшийся носильщик принялся освобождать норимоно от притороченных сверху корзин. Обращался он с ними очень осторожно: внутри явно было что-то ценное.

— Как чувствовал, что не стоило перегружать норимоно, да господин настоял! — сокрушался Годзаэмон.

Спрашивать о содержимом корзин я не стал: было не до праздного любопытства. Я всё время думал о страшной находке и о том, что нам теперь делать.

— Раненых передадим властям, как только объявятся. Вот только преступников уже не найти: непохоже, чтобы кто-то был свидетелем нападения. — Годзаэмон кивнул на норимоно. — Там, где мы нашли этих несчастных, дорога делает крутой поворот. Место укромное, не видно ни тем, кто вслед идёт, ни тем, кто навстречу движется…

Свидетель всё же имелся, только сэнсэй его в расчёт не принимал. Кстати, где же он? Я огляделся по сторонам: Сиба сидел у дверей стоявшего напротив дома и не сводил с них глаз. Голову пёс склонил влево, в ту же сторону время от времени дёргался его хвост, а это верный признак того, что собака напряжена и чует врага!

Над входом красовалась вывеска: на ней толстой кистью было выведено слово «Умэя»[1]. Под названием кто-то очень похоже изобразил сливовое дерево и путника с бутылью в руке, спящего под его сенью. Догадаться, что внутри располагается корчма[2], было несложно. Однако никаких путников, кроме нас, в этот час отчего-то не наблюдалось: двери заведения были закрыты, и за всё время, пока мы здесь находились, никто в них не входил и не выходил. Тем не менее, пёс явно прислушивался к тому, что происходит внутри.

— Эй, Сабуро, корма без руля! Развяжи мешок, нет мочи больше терпеть! — раздалось в голове.

Тамаси! В суматохе я совсем забыл о своём приятеле, оставив котомку там, где только что сидел — на шее у коня! Но тут из двух переулков почти одновременно появились наши носильщики, и я снова отвлёкся. У одного на шее висел большой моток верёвки, а двое других вели за собой целую толпу местных, среди которых выделялись трое: начальственного вида пожилой самурай с саблями за поясом, благообразный старик и юноша, несущий в руках большой короб...

— Ну, как знаешь! Время есть, к утру мешок высохнет!

Я едва успел подскочить к коню и подхватить котомку, которая угрожающе дёрнулась и поползла вниз.

— Слушай, ты же сквозь стены ходишь! Чего сам-то не вылезешь? — напустился я на приятеля, не спешившего покидать своё убежище.

— Кривая мачта, ты издеваешься, что ли? — донеслось в ответ. — Ноги у меня уже не те: старею. Чего непонятного?

При чём тут ноги? Размышляя над этими словами, я опустил котомку на землю и сделал вид, будто что-то в ней ищу. Тамаси не стал дожидаться, пока тесёмки будут развязаны, выпрыгнул наружу прямо сквозь них, и кинулся к ближайшим кустам. Только теперь до меня дошло, почему он каждый раз просит его выпустить: ему не мешок — высота мешает! А про ноги сказал, потому как у стариков они слабые. Вот и дед покойный по камням, как я, не прыгал, а ступал. Со всей осторожностью, а мне, дураку, смешно было! Тамаси же без корабля стареет: мы всего пятый день в Японии, а у него морщин на лице в два раза больше стало! Видать, и ноги уже отказывают... Я вдруг почувствовал вину перед товарищем. В Тамаси ведь росту — от горшка два вершка, для него, небось, с лошади соскочить — как мне с высокого дерева спрыгнуть. Боязно: костей не соберёшь!

— Сабуро-сама, позвольте с вами поговорить... Господин Ватанабэ занят, а мне непременно нужно поделиться своими соображениями!

Прямо за моей спиной стоял, широко расставив ноги и упёршись в землю посохом, Господин Шестой. Как он без посторонней помощи прошёл добрый десяток шагов, ведь только что сидел на травке рядом с норимоно? Не дожидаясь ответа, слепой продолжил:

— Пожалуйста, не удивляйтесь тому, как я определил, где вы находитесь! Шёл, можно сказать, на запах: вы ведь по-прежнему пахнете рыбой. Простите, я вовсе не хотел вас обидеть! Запах совсем слабый: обычный человек и не заметит... К чему я это говорю? Как вы знаете, боги отняли у меня зрение, но взамен наградили острым слухом и развитым обонянием. Вроде как милость, ну да не мне о том судить... Видите ли, та знатная особа, что благодаря вам осталась жива, несколько злоупотребляет благовониями. Может быть, по состоянию здоровья, но, скорее всего, просто желает заглушить запах пота: в дороге ведь помыться, кроме как на постоялом дворе, негде…

— Господин Исияма, пожалуйста, ближе к сути! — не выдержал я: словоизлияниям слепого, казалось, не будет конца. Получилось, конечно, невежливо: самураи с простолюдинами разговаривают спокойно, но при этом снисходительно. Иногда требовательно... У меня не вышло, но ведь и многословие достоинством не назовёшь… — Перестаньте ходить вокруг да около! О чём вы хотели сообщить?

— Простите, Сабуро-сама, вы совершенно правы! Поймите, я очень волнуюсь! Итак, к сути. Благовония! Ими пахнет госпожа в богатом кимоно. Вспомните, пожалуйста, как мы сюда прибыли! Вы ехали впереди, за вами вели меня, а норимоно с несчастными женщинами замыкал шествие. Погода сегодня безветренная, поэтому представьте моё удивление, когда точно такой же запах я ощутил, едва мы подошли к этим домам! Потом подтянулись люди с норимоно, и я окончательно убедился в том, что это — одно и то же благовоние! Сейчас запахи смешались, но поверьте: главный их источник находится сзади нас. А вот второй, едва ощутимый, вон там!

И Господин Шестой указал на двери корчмы, которые сторожил — в этом уже не было никаких сомнений — пёс по имени Сиба…

***

Из кустов показался повеселевший Тамаси. Шепнув слепому музыканту, что вынужден отлучиться, я зашагал к приятелю, мысленно приглашая его вернуться обратно. Тамаси послушался, однако, встретив меня в зарослях, не преминул сострить:

— Туда не ходи: там муравейник! И туда тоже: цветы пожалей! Вот тут место подходящее, на змеиную нору похоже. Обитаемую!

— Перестань зубоскалить! Не видишь, что творится? Люди едва не погибли!

— Тебе они что, сёстры родные? Выбрось их из головы: видно же, что жить будут! Эка невидаль — разбойники напали! Сами виноваты: нечего в одиночку по дорогам шляться! Лёгкая добыча, вот кто-то и не устоял...

— Знаешь, кажется, я понимаю, отчего вас нечистью прозвали. Злые, бессердечные, равнодушные. Кабы знал, что ты такой, нипочём бы с собой не взял!

Видя, что мне не до шуток, Тамаси перестал болтать, насупился, заложил руки за спину и отвернулся. Окинув взглядом копну седых волос, я попросил товарища сходить на разведку. Тамаси помотал головой и обиженно засопел. Рассказ о Сибе, не сводящем глаз с дверей корчмы, его не тронул. Однако услышав о том, что Господин Шестой чувствует тончайшие запахи, Тамаси всё же проникся важностью происходящего:

— Говоришь, разнюхал белоглазый колдун, где злодеи прячутся? — удивлённо переспросил он. Обиженное выражение на морщинистом лице сменилось задумчивостью. — Как думаешь, перед кораблём мне лучше хорошенько вымыться, или, наоборот, дёгтем намазаться? Ну, чтобы он меня по запаху не вычислил?

Я не нашёлся, что ответить. Да этого, похоже, и не требовалось: озабоченно почёсывая косматый затылок, Тамаси уже шагал к корчме…

***

Годзаэмон с местным начальником наблюдали, как лекари — ими оказались старик и юноша — возятся с ранеными. Трое местных помогали носильщикам чинить норимоно. Ещё с полдюжины стояли с факелами вокруг. Господин Шестой уселся поодаль прямо на траве, и теперь задумчиво перебирал струны на своей биве. Тоскливые дребезжащие звуки и вязкая темнота, в считанные мгновения затопившая всё вокруг, настроения не добавляли.

Ждать Тамаси пришлось долго, и я уже начал волноваться, когда маленькая цепкая рука дёрнула меня за подол:

— Там они, голубчики, за столом сидят! Рожи разбойничьи, у одного нож за поясом и рука перевязана! У второго дубинка, а на ноге свежий след от укуса! — Тамаси аж приплясывал от возбуждения. — И, главное, они обсуждают, кому в столице награбленное продадут: шёлковый пояс, серебряный гребень и заколки-кандзаси[3]. Тоже серебряные…

Действительно, раненая в живот была одета в дорогое кимоно, к которому полагается особый пояс-оби[4], но его-то как раз и не нашли! Богатые женщины в Японии носят широкие пояса, сажени в три длиной. Такие ткут из шёлка, да ещё и расшивают золотом или серебром. Оби хорошей работы стоит немалых денег. Душегубы наверняка и кимоно сняли бы, кабы в крови не испачкали…

— Тамаси, а они там как: трезвые или не очень?

— Приняли порядочно. Хозяин не успевает вино подносить! Но на ногах держатся: пока я подслушивал, оба в уборную отлучались. В этом заведении, кстати, отлично рыбу жарят! Успел попробовать, пока злодеи облегчались! — при этих словах мой приятель облизнулся.

— Вот пройдоха! Теперь понятно, почему тебя столько ждать пришлось! Ступай обратно: коли надумают уходить, дашь знать!

— Это вряд ли. Время позднее, они тут заночевать решили. Но ты прав, за этими рожами глаз да глаз нужен. Да и рыбки ещё отведать не мешает! — Тамаси метнулся к корчме и с разбега нырнул в закрытую дверь.

Перемещений моего друга никто, разумеется, не заметил. Даже пёс всего лишь ухом повёл, хотя Тамаси пробежал совсем рядом! И кто там на ноги жаловался?

Собравшись с духом, я подошёл к Годзаэмону. Отозвал его в сторонку и коротко поведал обо всём, что узнал. Добавил, что чувствую мысли пса, который прямо сейчас сидит у дверей заведения напротив. Внимательно всё выслушав, сэнсэй подвёл меня к старосте. Как выяснилось, тот, помимо прочего, возглавлял местных стражников-дзиттэмоти[5] — это они стояли вокруг с факелами в руках — и имел право задерживать любых подозрительных лиц. Годзаэмон сообщил ему о запахе благовоний и указал на слепого музыканта, а затем — на пса у дверей корчмы. Этого оказалось достаточно.

Четверо стражников, вооружённых короткими железными палками с крюком на боку[6], ворвались в заведение и уже через несколько мгновений выволокли душегубов наружу. Позади вразвалочку важно шествовал мой приятель с деревянным блюдом в руках. На блюде красовалась жареная рыбина. Поймав мой взгляд, Тамаси протянул добычу вперёд, словно предлагая угостить, затем удивлённо пожал плечами, словно нехотя откусил кусок, едва поместившийся у него во рту, и улыбнулся с видом победителя.

Пёс Сиба, до сих пор нетерпеливо повизгивавший, вдруг замолчал и, совершив стремительный прыжок, мёртвой хваткой вцепился в ногу разбойника с перевязанной рукой. Собачьи челюсти стражники ловко разжали с помощью той же железной палки — и всё повторилось сначала. Пса удерживали четыре руки, но он сумел изловчиться и укусил орущего от боли злодея ещё раз. На свет появилась прочная сеть с грузиками на концах. После недолгой борьбы Сибу спеленали, словно младенца, и вручили дёргающийся свёрток мне. Понемногу пёс успокоился, продолжая лишь тихо и жалобно скулить. Держать его, маленького и лёгкого, было нетрудно, поэтому я так и стоял с Сибой на руках, наблюдая за происходящим.

Разбирательство было коротким. Пояс-оби, обнаруженный у негодяев, благоухал так, что даже зрячие поняли: запах в точности совпадает с запахом от одежды жертвы. Затем с руки трижды помеченного Сибой сорвали повязку и сравнили укус с теми, что пёс оставил на ногах душегуба. Следы зубов оказались одинаковыми. На серебряном гребне тонкой работы обнаружилась пара длинных, явно женских волос. Объяснить, откуда у них эта вещица, злодеи не смогли. Да и изящные серебряные заколки буквально просились на женскую голову — настолько нелепо они выглядели в грубых мужских руках…

Словом, никаких сомнений в том, что пойманы виновные, ни у кого не осталось. Задержанных быстро связали и повели прочь. Раньше я никогда не видел столь ловкого способа: верёвка стягивала руки и ноги преступника так, что он мог лишь идти мелким шагом, да вдобавок ещё и захлёстывала горло.[7] Сбежать в таком виде было попросту невозможно...

Старый лекарь наконец сумел привести в чувство обеих женщин. Своего юного помощника он, удовлетворившись сделанным, куда-то отослал. Служанка с перевязанной головой, морщась от боли, разговаривала со старостой и Годзаэмоном. Её госпожа сидела молча, откинувшись на подушки норимоно. Глаза на белом как снег лице были закрыты.

С Сибой на руках я подошёл поближе. Из сбивчивых объяснений служанки следовало, что напавшие были наняты в качестве носильщиков каго неподалёку от какого-то храма на горе Такао[8].

— А ведь мы сегодня мимо проезжали! — воскликнул сэнсэй. — Совсем немного разминулись. Эх, ехать бы чуть быстрее…

— Помилуйте, что вы такое говорите! — всхлипнула служанка. — Нам самим стоило быть осмотрительнее, но госпожа устала, а эти двое были так настойчивы…

— Ну-ну, самое страшное уже позади. Главное, вы живы! — подбодрил женщину староста и кивнул в сторону Годзаэмона. — Боги милостивы, однако если бы не эти люди…

Сиба жалобно тявкнул и заворочался. Неожиданно я осознал, что держу в руках чужое животное, да к тому же ещё и обездвиженное!

— Вот ваш пёс. Не волнуйтесь, с ним всё в порядке. — обратился я к служанке, протягивая ей поскуливающий свёрток. — Это стражники его в сетку завернули. Чтобы, значит, не убежал…

— Простите, но это не наша собака! По дороге прибилась. — последовал ответ. — Госпожа добрая, угостила бродяжку… Думаю, сейчас нам не до этого…

Слова давались ослабевшей женщине с трудом, но тихий равнодушный голос не оставлял никаких сомнений в том, что Сиба — бездомный бродячий пёс!

Из темноты появился ученик лекаря, за ним показались четверо уже знакомых стражников. На сей раз железных палок в их руках не наблюдалось, зато двое несли …татами! Осторожно уложив на них раненых женщин[9], люди старосты ловко подхватили необычные носилки и двинулись прочь. Старый врач и его помощник поспешили следом. Задержавшийся староста, похоже, хотел ещё что-то сказать, но передумал, поблагодарил Годзаэмона, кивнул мне и быстрым шагом удалился. Мы остались одни.

— А как же пёс? — удивился я. — Он что, теперь наш?

— Для нас это, скорее, обуза, Сабуро, — ответил сэнсэй. — По закону мы должны сдать его в приют для собак. Это недалеко отсюда, в Накано. Меньше двух ри.

— Чего же тогда староста Сибу нам оставил?

— Видимо, не захотел возиться с собакой. У него сейчас есть дела поважнее, поэтому я и не стал настаивать. Да и пёс, похоже, успокоился. Сними-ка с него сеть!

То, что это решение было ошибкой, мы поняли слишком поздно. Едва освободившись, Сиба издал пронзительный вой и стремглав кинулся в переулок, куда увели связанных разбойников. Только его и видели!

— Что ж, оно и к лучшему. По крайней мере, теперь пускай у местных о нём голова болит! — изрёк Годзаэмон и добавил, видя моё замешательство: — Не волнуйся, Сабуро, ему ничего не угрожает! Наказание за грубое обращение с животными, не говоря об убийстве, весьма сурово. Рано или поздно, пёс окажется в руках местных властей, и его поместят в приют. Таков закон... А сетку передай носильщикам: пусть кто-нибудь сходит, вернёт казённое имущество...

— И что ему в этом приюте, до конца дней в клетке сидеть? — ошеломлённый неожиданным побегом Сибы, я едва не плакал.

— Поверь, многие люди охотно поменялись бы с ним местами. В Накано десятки тысяч собак. И сотня смотрителей, которые их кормят, моют и даже лечат по мере сил… Кормят, между прочим, рыбой!

Я представил себя на месте этих собак. То, что кормят, это хорошо — если рыба свежая. Но ведь собака должна быть при деле, иначе зачем она нужна? А чем они в этом приюте занимаются? Какая от них польза? И тут до меня дошло, о каком количестве идёт речь! Десятки тысяч?

— Сэнсэй, а откуда же столько собак набралось?

— Неужто не слыхал? Ах да, ты же в Эдо всего ничего прожил! Да и когда приют открывали, тебе года четыре было... Ох и шум тогда стоял! Хочешь, я за ужином об этом расскажу? Мы здесь остановимся на ночлег. Поедим, отдохнём, а завтра с утра двинемся дальше.

Господин Шестой, всё это время тихо бренчавший в сторонке, решение сэнсэя горячо поддержал, в последний раз тронул струны, и бива вновь заняла своё место в чехле. Годзаэмон окинул взглядом норимоно, подозвал старшего носильщика и выслушал его отчёт. Тот сообщил, что остаток пути коромысло выдержит. Ценный груз в корзинах вновь закреплён на крыше, ничего не пропало, люди отдохнули и готовы продолжать путь. Тем не менее, объявление о предстоящей ночёвке носильщиков явно обрадовало. А вот моя просьба отнести сетку с грузиками — наоборот. Старший повертел её в руках, покряхтел, и сказал, что бросит жребий: бродить в темноте по незнакомым улицам никто из его людей не желал...

***

— А что в этих корзинах, сэнсэй? — полюбопытствовал я, наблюдая, как тщательно Годзаэмон проверяет поклажу.

— Гостинцы для жены и детей господина. — откликнулся тот. — Плоды, которыми славится Кофу. Сушёные: объём-то велик, а весят мало! Вот смотрю и не пойму, отчего же коромысло треснуло?

Ответ на этот вопрос я знал с самого начала, однако решил не смущать Господина Шестого — нас разделяло всего несколько шагов. Тем более что Годзаэмон принялся рассказывать, чего и сколько в корзинах, попутно расхваливая необыкновенный вкус плодов из Кофу. Некоторые из этих названий я уже слышал от покойного деда, но, разумеется, отродясь не пробовал. «Каки», «будо», «ринго»[10]… Эти слова для меня ничего не значили, поэтому слушал я равнодушно. Сэнсэю, однако, показалось, что я не верю его словам.

— Может быть, у вас в Кинки[11] растёт то же самое, Сабуро, но, поверь, здешние плоды по крайней мере не хуже! — с этими словами Годзаэмон открыл крышку одной из корзин и, зачерпнув пригоршню желтоватых ягод, протянул мне:

— На, попробуй, только смотри, чтобы щёки не лопнули![12]

— Прошу, Ватанабэ-сама, угостите и меня! — рядом возник Господин Шестой, даром что слепой...

Сушёные ягоды-будо оказались вкусными, но уж больно сладкими. Если уж выбирать, то я предпочёл бы нашу жимолость или, на худой конец, бруснику!

— Говорят, южные варвары в своих краях делают из будо вино. Ягоды, конечно, должны быть свежими, — заметил слепой музыкант. — Их давят в чанах ногами, затем сок разливают по бочкам и оставляют бродить. Когда последователей Кирисуто[13] ещё не изгнали из нашей страны, заморские проповедники в Нагасаки угощали таким вином своих прихожан, называя его «божьей кровью»! Лично я не стал бы пить чью-то кровь, пусть даже и в виде вина! Нет уж, увольте! К тому же варвары наверняка давят ягоды грязными ногами! Говорят, в тех краях люди моются раз в полгода…

— Не волнуйтесь, уважаемый господин Исияма, заморского вина нынче не сыскать и в Нагасаки. Оно попросту запрещено: именно из-за того, что, по мнению властей, напоминает людям о чужеземной вере. Хотя в былые времена сладким варварским вином не брезговали даже сёгуны... Скажите, известно ли вам такое имя — Хосокава Тадатоси[14]?

Господин Шестой задумался, пожевал губами, а потом отрицательно покачал головой.

— Лет семьдесят назад он правил на Кюсю. И однажды прислал во дворец Эдо отличное вино из диких ягод будо. До этого сколько ни пытались, ни у кого не выходило: ведь они недостаточно сладкие. А у князя Хосокавы нашёлся умелец! Уэда Тароуэмон, если мне не изменяет память… Представляете, этот Уэда додумался добавлять к ягодам обычные чёрные бобы, так что они не скисали, а бродили за милую душу столько, сколько нужно!

— Да что вы говорите, Ватанабэ-сама! Бобы и будо! Кажется, проще некуда, а ведь никому больше в голову не пришло! Поистине, умный человек был этот ваш Уэда! Небось, и ногами в чан с ягодами не лазил?

— Вообще-то он делал сакэ и добился на этом поприще изрядных успехов. А вином из будо занялся по просьбе своего князя. Тонкости же мне, простите, неизвестны. Знаю только, что мастер преуспел, но, к сожалению, после запрета на варварские вина всё пошло прахом…

Я в очередной раз проникся глубоким уважением к Годзаэмону: ну у кого ещё есть такой учитель, что обо всём на свете знает? А сэнсэй тем временем продолжал:

— Я верю, что когда-нибудь мы укрепимся настолько, что перестанем опасаться заморских проповедников. И тогда вино из Каи прославится на всю страну! Мой господин, князь Янагисава, хочет, чтобы наши крестьяне выращивали больше разных плодов, особенно — будо. Став правителем Кофу, он уделяет этому особое внимание. Ведь будо в тех местах выращивают уже более семисот лет! Пока что эти ягоды только едят, но однажды мы снова станем делать из них вино![15]

— Опасные вещи вы говорите, Ватанабэ-сама... Ну да вам, наверное, можно... А по мне так ничего лучше нашего родного сакэ во всём свете не найти! Хотя закусывать его сушёными ягодами я вовсе не против. — возразил Господин Шестой. — Кстати, а почему бы нам не вкусить местного хмельного? Мой норимоно починили, дел на сегодня больше нет. Да и поужинать вовсе не мешает!

От скромности слепой точно не умрёт. «Мой норимоно»! С утра похмельем мучился, к ночи о вине вспомнил! А платить-то сэнсэю: пока до Мияко не доберёмся, музыкант вроде как остаётся гостем нашего князя… Я вспомнил дедов свиток о вреде пьянства и пользе чая. Господин Шестой прекрасно бы в нём смотрелся! На тех картинках, что изображают пагубные последствия пристрастия к сакэ… Сэнсэй словно прочитал мои мысли:

— Что ж, пойдёмте, посмотрим, чем здесь угощают! Заодно и насчёт ночлега договоримся. Слышал, местные шутят, что когда-то здесь стояло четыре питейных заведения, дескать, отсюда и название[16]. По крайней мере, одно из них точно сохранилось! Но вином будете наслаждаться только вы, господин Исияма. Я же предпочту чай: завтра много дел, поэтому с утра лучше иметь трезвую голову…

И мы направились к дверям «Умэя»...

***

Примечания:

[1] Название заведения переводится как "Сливовая".

[2] Корчма — так в старину на Руси называли питейное заведение, предоставляющее комнаты для ночлега.

[3] Кандза́си — общее название традиционных японских украшений для волос.

[4] О́би (дословно "пояс") — общее название мужских и женских поясов разного вида и размера, носимых поверх одежды.

[5] Сабуро незнаком с организацией охраны правопорядка в Японии. Человек, которого он принимает за старосту — это доси́н (самурай-полицейский). Дзи́ттэ-мо́ти — название не стражников, а добровольных помощников досина из числа местных жителей, которых вооружали дзиттэ (см. примечание ниже) и обучали владению им.

[6] Дзи́ттэ (также дзю́ттэ (от яп. «десять рук») — японское холодное оружие, применявшееся в эпоху Эдо полицейскими всех рангов. Наиболее распространённый вариант представлял собой металлическую палку около 45 см в длину с боковым крюком. Носилось в специальных ножнах, а по цвету шнура на рукояти можно было определить звание или ранг владельца.

[7] Герой впервые сталкивается с "ходзёдзю́цу" — искусством связывания пленных или арестованных при помощи верёвки. В эпоху Эдо существовало множество школ ходзёдзюцу, главные из которых пропагандировали собственные оригинальные взгляды на проблему. Это было обусловлено тем, что преступников приходилось связывать, учитывая их социальный статус (а помимо этого пол, особенности телосложения, одежды, рода занятий и т.д ). Результатом стало появление весьма сложных техник связывания.

[8] Гора Така́о (яп. Така́о-сан) — гора в 50 километрах к юго-западу от Эдо (Токио). Высота 599 метров. Здесь в VIII веке был основан буддийский храм Якуоин, в описываемый период находившийся под патронажем клана Токугава.

[9] Подобный способ переноски пострадавших используется в Японии до сих пор в ситуациях, когда людям приходится обходиться подручными средствами.

[10] Соответственно, хурма, виноград, яблоки (яп.)

[11] Ки́нки — традиционное название региона Японии, окружающего город Киото (Мияко). Слово "Кинки" можно перевести как "столичные окрестности". В разное время в это понятие включали от 7 до 10 провинции.

[12] Годзаэмон обыгрывает японское выражение "так вкусно, что щёки отвисают" (аналог русского "пальчики оближешь"). Имеется в виду еда, которой хочется набить рот до такой степени, что могут не выдержать (отвиснуть, отвалиться, лопнуть) щёки.

[13] Христос (яп.)

[14] Хосока́ва Тадато́си (1586 — 1641) — крупный японский даймё периода Эдо, сын знаменитой японской христианки Акэти Грации. Правил на острове Кюсю -- сначала княжеством (ханом) Кокура, а позднее — Кумамото. Был покровителем знаменитого Миямото Мусаси.

[15] Виноград в долине Ко́сю (современная префектура Яманаси) начали выращивать ещё в X веке. Считается, что его завезли в Японию из Китая, куда он попал из Европы по Великому Шёлковому пути. До конца XIX века ягоды винограда употребляли исключительно в пищу, однако в эпоху Мэйдзи было организовано производство виноградного вина по европейским технологиям. В настоящее время в префектуре Яманаси из местного сырья делается более 90% японских вин.

[16] Речь идёт о бывшей деревне Ё́цуя («Четыре Долины»), располагавшейся на территории Синдзю́ку. Слово звучит точно так же, как "ё́цуя" ("четыре заведения").

Глава 21. О собачьих жизнях

21-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Синдзюку.

— Что ни говорите, а всё же подлое сословие эти торгаши! — такими словами встретил нас утром Господин Шестой. — Вчера за ужином хорошее сакэ подали только вначале! А потом заменили на дешёвое! Я это сразу заметил!

Слепой музыкант появился в сопровождении молодой служанки, когда мы уже закончили завтракать. Вид у девушки был недовольный: Годзаэмон отправил её будить нашего спутника почти час назад…

— Доброе утро, господин Исияма! Что же вы сразу об этом не сказали? — сэнсэй вручил служанке несколько медных монет и та, сразу повеселев, с поклоном удалилась.[1]

— Не хотелось ни с кем ругаться. Я и так человек миролюбивый, а сакэ, пусть и неважное, лишь улучшает мне настроение. Но, поверьте, это всё козни хозяина: он вчера на вас крепко обиделся!

— В таком случае был бы разбавлен мой чай. К чему ему вымещать обиду на посторонних?

— Простите, Ватанабэ-сама, но вы ничего не смыслите в торговле! На разбавленном чае, кроме ссоры с покупателем, ничего не заработаешь! А подменив сакэ, хозяин продал нам его втридорога! Нет слов, какое подлое сословие!

— Может быть, но пили вы с огромным удовольствием. И первый кувшинчик, и все последующие. Разве что последний не осилили...

— Неужели? Ах да! Прошу извинить мою оплошность: вчера я так переволновался, что к вечеру просто выбился из сил! В довершение ко всему я где-то потерял очки. А ведь это подарок самого господина Янагисавы!

Судя по виду Господина Шестого, историю с подменой сакэ он попросту сочинил. Толстяк был бодр, оживлён, и вообще выглядел хорошо отдохнувшим. Вчера музыкант опять напился, и теперь пытался переложить на другого собственную вину. Не думая о том, что подобное поведение отнюдь его не красит. Сколь бы неприятным человеком ни был хозяин корчмы, подобного обвинения он не заслуживал. Оттого и разговаривал сэнсэй со слепым хоть и вежливо, но подчёркнуто холодно. Похоже, Господин Шестой в очередной раз не прошёл испытания на право считаться благородным мужем... А ведь так всё хорошо начиналось!

***

Когда вчерашним вечером мы вошли в корчму, то не обнаружили внутри никого, кроме суетящегося хозяина, невысокого человечка средних лет, подозрительно тощего для владельца места, где кормят гостей. Вскоре выяснилось, что его заведение стоит первым на дороге, ведущей в Эдо. И оттого пустует: заставу в Комагино[2] с полудня закрыли, и обычный поток путников быстро иссяк. Похоже, мы были в числе последних, кому посчастливилось её миновать, и единственными, кого ночь застала в Синдзюку. Выезд из столицы также ограничили, и те немногие, кто всё же покинул Эдо, видимо, ночевали на постоялых дворах, расположенных ближе к городу.

Откуда у держателя обычной корчмы такие сведения, хозяин не распространялся. Зато добавил, что причиной всему какие-то самураи, разделавшиеся с убийцей их господина. По слухам, они пытаются пробраться в Эдо: в огромном городе проще затеряться. Но их, разумеется, ловят и непременно поймают. В этом пребывавший в сильном возбуждении корчмарь был уверен, ведь двух других разбойников схватили у него на глазах каких-то полчаса назад:

— Власти наши своё дело знают, господа хорошие, этого у них не отнять! Да только всё одно простые люди страдают. С тех, что перед вами у меня столовались, я ведь и получить ничего не успел! Что творится, что творится! А ну как ещё и ронины[3] эти ко мне пожалуют, всё съедят и выпьют, а их потом — раз, и в тюрьму! У кого потом свои кровные требовать? Надеюсь, их не сорок семь, как в прошлый раз! И так жизнь собачья, а тут ещё и это. Ну и времена...

Поделившись наболевшим, хозяин попытался было договориться с Годзаэмоном об оплате вперёд, но после замечания сэнсэя о том, что негоже путать каких-то бродяг с людьми второго человека в государстве, быстро передумал. Пробормотав, что не слишком хорошо разбирается в самурайских знаках, он нехотя извинился и удалился к поварам. Вскоре до нас донеслась громкая ругань: хозяин раздражённо отчитывал своих работников…

Неизвестно, как подействовал на них нагоняй, и подействовал ли вообще, но готовили тут превосходно. Особенно хороша была жареная рыба. Тамаси не соврал.

Он, кстати, сидел за соседним столом, посасывал свою трубочку и внимательно слушал наши разговоры. Говорили по большей части взрослые. Я же старался помалкивать да запоминать всё, что могло бы пригодиться в будущем. Мотал, как говаривал отец, на ус.

Несмотря на всю свою спесь и обидчивость, Господин Шестой оказался хорошим собеседником. По крайней мере, было видно, что беседа доставляет сэнсэю удовольствие. Особенно после того, как на вопрос, отчего музыкант питает столь горячую страсть к сакэ, тот ответил стихами:

Чаша сия полна горечи,

Пусть и испита сполна:

В ней слёзы о тех, кто не дожил,

А на дне плачет совесть моя.

К моему удивлению, сэнсэй слышал эти строки впервые. Господин Шестой, приосанившись, небрежно пояснил:

— Это из Гэнсэки. Жил когда-то в Китае такой поэт. Между прочим, тоже музыкант![4]

— Гэнсэки? Припоминаю... Рю Гикей[5] в своих "Рассказах" назвал его выдающимся человеком, но... безобразником и горьким пьяницей. — сэнсэй всё же сумел блеснуть своими познаниями. — Так это его пример вас вдохновляет?

— Ах, Ватанабэ-сама, о чём вы говорите? Строки, что я прочитал, поэт написал после казни своего лучшего друга Кэйко[6]. Тоже, кстати, музыканта...

— Да, про совесть мне понравилось. Вы свою тоже в сакэ топите?

— Три тысячи лучших китайских умов просили помиловать Кэйко, но жестокий правитель предпочёл их не услышать! Гэнсэки корил себя за то, что не сумел выручить друга...

— И поэтому принялся заливать горе вином. Да так увлёкся, что через год сам помер от пьянства! А мир преждевременно лишился ещё одного творца! Господин Исияма, вы думаете, это правильно?

— А что делать, если жизнь такая? Правильно хозяин заведения сказал: собачья. Ну как тут без вина? Опять же вдохновение... Вот, к примеру, год назад решил я сочинение упомянутого Гэнсэки на биву переложить. Он-то его на кокине[7] исполнял, а где сейчас такой инструмент найдёшь? Месяца два бился — всё без толку. Решил я тогда по совету самого Гэнсэки поступить. Поэт писал, что для вдохновения надобно триста чарок вина выпить! Уж не знаю, что они там полторы тысячи лет назад пили, но такое количество сакэ никто не осилит! А вот тридцать чарочек — в самый раз. И что вы думаете? Получилось! Потом, правда, болел, но ради искусства и здоровья не жаль. Хотите, сыграю?

Не дожидаясь ответа, Господин Шестой сноровисто расчехлил биву, с которой не расставался, и ударил по струнам.

Произведение понравилось всем: и Годзаэмону, и мне, и даже Тамаси. Весёлая и задорная мелодия выгодно отличалась от той тоскливой тягомотины, что пару часов назад оглашала окрестности. Пьяный китаец определённо знал толк в музыке!

— Нет слов, господин Исияма, просто превосходно! Скажите, а как называется это сочинение?

— "От вина без ума"! — улыбнулся слепой музыкант, и сэнсэй не нашёлся, что ответить...

***

Немного помолчав, взрослые заговорили о каких-то ронинах. Снова прозвучало число сорок семь — вот и корчмарь их вспоминал![8] Годзаэмон сказал, что истинный самурай обязан мстить за смерть своего господина, чего бы это ему ни стоило. На что слепой заметил, что кровная месть давно запрещена, и подобные дела должны решаться исключительно в суде. Сэнсэй ответил в том смысле, что суд, к сожалению, зачастую становится на сторону знатных и богатых. И что совесть стоит выше законов, которые бывают несовершенны. Если суд неправеден, то честь самурая требует восстановления справедливости, пусть даже и ценой собственной смерти.

Господин Шестой, попробовав принесённого сакэ и дав ему самую высокую оценку, ехидно спросил, что делать самураю, если по совести прав человек низкого сословия, например, простой горожанин-тёнин[9], а господин самурая, знатный и богатый, наоборот, поступил скверно.

Сэнсэй ответил, что самурай на то и самурай, чтобы служить своему господину. Но служить подлецу недостойно, поэтому в таком случае лучше найти себе нового, достойного хозяина. Или даже стать ронином, совесть которого будет чиста.

Хлебнув ещё сакэ, Господин Шестой перешёл в наступление, заявив, что на всех самураев достойных господ не напасёшься. И вообще ему странно слышать подобные слова от человека, который верой и правдой служит одному из самых влиятельных и богатых даймё.

Годзаэмон усмехнулся и сказал, что по сравнению с другими князь Янагисава не так уж и богат, происходит из простых самураев, а всё его влияние — следствие большого ума, образованности и личных заслуг перед сёгуном. Сёгун же человек просвещённый, чтит закон Будды и своими делами восполняет недостаток совести у богатых и влиятельных, воспитывая собственным примером и мудрыми законами лучшие человеческие качества у всех японцев, независимо от их положения. Служа князю Янагисаве, сэнсэй одновременно служит и сёгуну. А поскольку оба являются людьми достойными, то совесть его чиста.

Посмотрев на меня, Годзаэмон словно о чём-то вспомнил, и разговор перешёл на собак. Слепой, разгорячённый выпитым, как раз завёл речь о «мудрых законах», которые, по его словам, ставят человека ниже последнего пса. Оказывается, в Японии ссылают и даже казнят тех, кто жестоко обращается с животными!

— Ватанабэ-сама, я слышал, в замке Эдо одного из самураев приговорили к сэппуку лишь за то, что он ласточку сбил! Неужели правда? Разве можно так обращаться с людьми?

— Чистая правда, господин Исияма! К счастью, с этой историей я знаком не понаслышке. Ваш, с позволения сказать, человек, был ни на что не годным балбесом, попавшим в охрану замка лишь благодаря знакомствам своего дяди. Но это было бы ещё полбеды. Молодой бездельник не только спустя рукава относился к своей службе, но и питал нездоровую страсть к разорению птичьих гнёзд: расстреливал их из рогатки. Ему неоднократно делали замечания вышестоящие, начиная от начальника стражи и заканчивая супругой самого сёгуна! Та ласточка, что переполнила чашу терпения властей, была далеко не первой…

— Да уж, подобное поведение недостойно даже простолюдина… Ну а что же насчёт собак? Кто-то кусавшуюся тварь палкой ударил, а его за это сослали со всей семьёй!

— Не ударил, а убил. Законы о милосердном отношении к животным существуют уже лет пятнадцать и постоянно дополняются[10]. Правительство чуть ли не ежемесячно разъясняет людям, как им следует поступать. Видите ли, от того, кто способен просто так убить собаку, ничего хорошего ожидать не стоит. Такой и на человека легко руку поднимет. Не удивлюсь, если сегодняшние душегубы тоже с собачек начинали…

— Но, позвольте, ведь бродячие собаки опасны!

— Разумеется. Упомянутые законы направлены не только на защиту животных, но и людей. Согласно им, бесхозную собаку следует отловить и сдать властям. Сразу видно, что вы, господин Исияма, не местный. Видимо, у себя в Мияко вы попросту не сталкивались с тем, что пришлось пережить жителям Эдо. Знаете, с чего всё началось?

— Вы о том, что когда-то по городским улицам здесь бродили стаи одичавших собак? Их ведь всех переловили, и теперь они живут в приютах, не так ли? Слышал, там тысячи животных! А кормят их, замечу, на наши деньги!

— Сёгунату виднее, на что тратить собираемые налоги. Поверьте, содержание бродячих собак обходится казне дешевле, чем покрытие того ущерба, что они наносили городу и его жителям. Да и деньги на собачьи приюты взяты совсем не из тех налогов, что платит народ…

— Вот как? Я, конечно, склонен вам верить. Вы всё же помощник главы совета старейшин, хотя и по другой части. Однако хотелось бы услышать подробности. — Господин Шестой потянулся за новым кувшинчиком с сакэ.

— Извольте. Откуда, по-вашему, взялись в Эдо все эти десятки тысяч бродячих собак? Начать следует издалека. Слышали ли вы о самурайской забаве под названием «инуоумоно»[11]?

***

Оказывается, с полвека назад самураи из дома Симадзу, что в княжестве Сацума[12], возродили старинный обычай охоты на собак. Собственно, назвать это охотой было сложно.

Собаку выпускали в просторный загон, вокруг которого скакали всадники с луками, пытающиеся подстрелить животное. Каждому давалось на это три стрелы. Попасть следовало в туловище собаки: простреливший ей голову выбывал из состязания…

Самурайскую забаву пытались запрещать, но тщетно: в прошлом ею не брезговали даже сёгуны. Да и народ на собачьи охоты валом валил. Разумеется, ставили на кон деньги и бились об заклад, кто победит.

Буддистские священники, правда, смогли добиться того, чтобы вместо острых наконечников на стрелы приделывали тяжёлые набалдашники. Теперь вместо смертельных ран собаки получали ушибы, часто сильные. Но собачьих мучений и крови на поле больше не было, а то, что животные потом медленно умирали от внутренних повреждений, никого не беспокоило.

Разумеется, собачья охота не миновала и Эдо с его громадным самурайским населением. Многие семейства стали устраивать состязания в своих поместьях. Но собаки гибли постоянно, поэтому сплошь и рядом их стали разводить исключительно для использования в инуоумоно. Зачастую незаконно.[13]

Годились, правда, далеко не все щенки, и тех, что по каким-то причинам не подходили, попросту выбрасывали на улицу. Так и образовались в Эдо многочисленные стаи из десятков и сотен одичавших и вечно голодных собак.[14]

Они воровали рыбу и овощи у рыночных торговцев, забирались в поисках съестного в дома и в конце концов начали нападать — сначала на домашних животных, а потом на детей и даже на одиноких прохожих.

Так продолжалось целых двадцать лет, до тех пор, пока сёгуном не стал Токугава Цунаёси.

Едва обосновавшись в Эдо, он запретил истязать и убивать животных. Начал с казённых лошадей, которых, ничуть не жалея, насмерть загоняли правительственные гонцы: государственное, значит, ничьё. Отныне подобное обхождение было запрещено под страхом сурового наказания. А на власти всех городов и весей наложили обязанность за свой счёт лечить государственных лошадей в том самом месте, где они, если такое случится, заболеют или даже просто захромают.

Затем сёгун занялся бродячими собаками, справедливо решив, что первым делом нужно устранить причину их возникновения. Собачьи охоты были запрещены, а владельцев собак обязали заботиться о каждой, тщательно переписав и пометив всё имеющееся в поместьях даймё и во дворах горожан поголовье.

Столкнувшись с необходимостью содержать сотни животных и лишившись дохода, который приносили собачьи охоты, некоторые даймё попытались было устраивать подпольные состязания.

Власти это быстро пресекли, наказав, невзирая на должности и звания, пару десятков богачей. Одни отделались денежными выплатами, у других отобрали в пользу государства часть земель. Самых строптивых сослали вместе с семьями в захолустье, а кое-кого даже казнили!

На вырученные таким образом средства и были построены три огромных приюта, куда свезли из Эдо всех бродячих собак[15]. Подобные меры предприняли и в других городах. Разозлённые даймё стали за глаза звать сёгуна «собачьим правителем», но открыто перечить не решались…

— С тех пор, господин Исияма, и распускаются слухи о якобы невинно пострадавших от самодурства сёгуна. А вы их повторяете, не задумываясь о том, кому это выгодно…

Впрочем, последних слов Господин Шестой уже не слышал. Уронив голову на грудь, он тихо похрапывал. Если бы нашёлся художник, способный запечатлеть это на бумаге, новый свиток о вреде пьянства мог бы украситься ещё одной поучительной картинкой…

***

Вот так закончился вчерашний вечер. А сегодня наш спутник словно обо всём забыл, да ещё и пытался возвести напраслину на хозяина корчмы!

От завтрака Господин Шестой отказался, попросив служанку сделать немного колобков-онигири. Сказал, что поест по дороге. А может, ему просто закуска нужна? Не удивлюсь, если у него в домике и сакэ припасено...

Тамаси с самого утра, пока мы с сэнсэем мылись, занял своё место в котомке. Поговорить толком нам так и не удалось: Годзаэмон опять снял одну комнату на двоих. Ничего, мой приятель привык к одиночеству, ведь до нашего знакомства он никогда ни с кем не общался. По словам Тамаси, на корабле его любимым времяпрепровождением был сон. Вот и теперь он снова спал: тесёмки, стягивающие горловину котомки, еле заметно колыхались, словно их обдувал слабый ветерок. Хорошо сейчас Тамаси: моряк спит, а корабль идёт...

Где-то тот корабль, что доставит нас в Осаку?

***

За дверями корчмы нас ждали: перемотанный веревками норимоно, отдохнувший конь, весёлые носильщики — конец пути был совсем близок — и… Сиба! Он дружелюбно вилял хвостом и улыбался во всю пасть: видимо, хорошее настроение носильщиков передалось и ему.

— Смотри, Сабуро, а пёс-то с нами собрался! — удивлённо произнёс сэнсэй. — Получается, он убегал проститься с несостоявшимися хозяевами…

Увидев умного и храброго зверя, с которым уже и не чаял встретиться, я ужасно обрадовался! Улыбка на моём лице была, конечно, не столь широкой, как у Сибы, но совершенно искренней. Годзаэмон, кажется, этого не заметил:

— До собачьего приюта в Накано часа полтора, приют в Ёцуя поближе…

Приют? Как же так? И тут меня осенило: чтобы Сибу туда не отдали, нужно, чтобы он нам пригодился! Я сорвал с носа свои тёмные очки, незаметно потёр их об одежду стоявшего рядом слепого и сунул под нос псу, изо всех сил мысленно попросив найти такие же. Вслух же крикнул, как полагается:

— Искать!

Сиба втянул носом воздух, подбежал к музыканту, тщательно его обнюхал и метнулся прочь. Спустя несколько мгновений он вернулся и сел перед Господином Шестым. В зубах пёс держал пропавшие очки!

— Это что же, вчерашняя псина их отыскала? — изумился слепой, когда я вручил ему пропажу. — Какая смышлёная собачка! Ватанабэ-сама, может быть, не стоит сдавать её в приют?

— Куда же её девать? В дороге собака будет нам только мешать. С ней не во всякую гостиницу пустят, не то что на корабль. — возразил Годзаэмон. — Впрочем, сдать её можно и в Эдо. Там и решим, что с ней делать: неизвестно, сколько ещё выдержит норимоно…

На том и остановились. Обрадованный Господин Шестой пожелал посадить Сибу к себе. А свою драгоценную биву доверил везти мне, дескать, весит она примерно столько же. Не поймёшь слепого: то он с неё пылинки сдувает, то в чужие руки готов отдать!

Сэнсэй улыбнулся, но возражать не стал. А Сиба радостно запрыгнул в норимоно, едва его поманил Господин Шестой. По такому случаю музыкант даже угостил пса одним из своих колобков. Честно говоря, мне не слишком хотелось, чтобы слепой забрал Сибу себе… Ну да там видно будет: дорога долгая!

***

Годзаэмон приторочил чехол с бивой к седлу, и мы тронулись в путь. А через полчаса небо потемнело и начал накрапывать дождь! Сэнсэй озабоченно посмотрел на тучи и приказал остановиться. Носильщики сняли с себя одежду, оставшись в одних набедренных повязках, и переобулись в деревянные гэта. Странная связка соломы, которую я ещё вчера приметил среди корзин, оказалась парой плащей-дождевиков. Ага, похожие и у нас на Камчатке плетут! Один Годзаэмон надел на себя, второй вручил мне. В таком одеянии, да ещё и с соломенной шляпой на голове, дождя можно было не опасаться. А он, между тем, усиливался.

Господин Шестой затребовал обратно свою биву: боялся, что кожаный чехол не защитит её от дождя. Получив желаемое, он быстро закрылся в своём домике, но я всё же успел заметить, что Сиба мирно спит, свернувшись калачиком, у слепого на коленях!

Вскоре с неба полило так, что вода начала понемногу проникать под дождевик. Вокруг всё потемнело: если бы я не знал, что сейчас раннее утро, подумал, что уже вечереет! Дорогу, к моему удивлению, ничуть не развезло, несмотря на потоки воды, хлеставшие сверху. Годзаэмон пустил коня вскачь, и носильщики, грохоча своими гэта, перешли на бег…

— Дожди зарядили… О плаще из соломы грустит обезьянка: продрогла…[16] — грустно произнёс сэнсэй. — Имей в виду, Сабуро: простудишься — останешься в Эдо. У тебя, в отличие от обезьянки, плащ имеется!

При чём тут обезьянка, я не понял. Но ответственность за своё здоровье осознал...

Вскоре нам пришлось свернуть с большака и дальше мы двигались по просёлочной дороге, которая на глазах превращалась в месиво. Пришлось перейти на шаг, причём шаг этот с каждым мгновением давался всё труднее.

— По Косю-Кайдо нам бы пришлось огибать город с юга: дорога заканчивается у моста Нихонбаси, — объяснил Годзаэмон. — Потом ещё через весь город пробираться: усадьба господина расположена в северной части города. Это раза в три дольше. А отсюда до неё всего пара ри. Часа через полтора-два будем на месте!

Шум проливного дождя не мог заглушить скрип повреждённого коромысла: носильщики шли позади, не отставая. Сейчас я смог в полной мере оценить их выносливость. Тащить такую тяжесть по щиколотку в грязи не каждому под силу!

Чем сейчас занят Господин Шестой? Небось, Сибу гладит: что ему ещё делать в тёмном домике? Впрочем, он же слепой, ему всегда темно. Тогда дрыхнет: пёс спит, и он тоже. Или сакэ украдкой попивает…

— Эй, там, на палубе! Трюм заливает! — скрипучий голос Тамаси вывел меня из раздумий.

Ох, и я растяпа же я! Дедов мешок, хоть и кожаный, да, видно, не выдержал! Я попытался сунуть его под плащ, но жёсткая солома никак не желала отгибаться. К тому же мешок был слишком велик.

— Тамаси, письма-то целы?

— Целы твои письма, пробоина мне в бок! Они же в чехле, а тот в шкатулке лаковой. Двойная защита! Ты о другом думай: я как-то жабры позабыл отрастить, вот-вот захлебнусь...

— Что же делать? Прикрыть мешок нечем, под плащ не влезает…

— Первым делом развяжи его и переверни вверх дном: оно толстое, точно не промокнет!

Вслед за хлынувшей водой из котомки показалась мокрая седая борода. Выпустив струйку изо рта, Тамаси жадно задышал. К счастью, в шуме дождя Годзаэмон ничего не услышал.

— Вот так и держи! Хоть и вверх тормашками, зато живой доеду! Слушай, поверни чуток, а то нос по седлу ёрзает! Скорей бы уже на корабль: я такой собачьей жизни долго не выдержу...

***

Примечания:

[1] В отличие от современности, в средние века чаевые в Японии были широко распространены.

[2] Комагино -- в описываемую эпоху название местности, где находилась застава Коботокэ. Расположена в 40 км к западу от Токио. В настоящее время входит в состав города Хатиодзи.

[3] Ронин — бывший самурай, потерявший своего сюзерена, либо лишившийся его покровительства.

[4] Жуань Цзи (210—263) — китайский музыкант, поэт, философ. Здесь и далее приводится японское чтение китайских имён.

[5] Лю Ици́н (403—444) — китайский историк и писатель. Его "Рассказы о событиях в мире" представляли собой сборник исторических анекдотов и пользовались большой популярностью спустя много веков после их создания.

[6] Цзи Кан (223—262) — китайский философ, поэт, композитор и музыкант. Автор метких сатирических произведений, в которых критиковал политику властей. Был казнён по навету недоброжелателей.

[7] Кокин (яп.) — Гуцинь, традиционный китайский семиструнный щипковый музыкальный инструмент.

[8] 47 ронинов — в январе 1703 года сорок семь ронинов убили в собственном доме Киру Кодзукэ-но-Сукэ, придворного сёгуна Токугавы Цунаёси. Так они отомстили за смерть своего господина, даймё Асано Наганори, приговорённого ранее к сэппуку за нападение на Киру в ответ на оскорбление со стороны последнего.

[9] Тёнин — социальный класс горожан в Японии, развившийся в конце XVI века и достигший к XVIII веку относительно высокого уровня благосостояния. Большинство тёнинов относились к сословиям торговцев и ремесленников.

[10] Законы, известные под общим названием "О сострадании к живым существам" принимались, начиная с 1684 года и на протяжении всего правления сёгуна Токугавы Цунаёси. В общей сложности их насчитывается около 135. Правительство регулярно публиковало разъяснения и комментарии как к новым, так и к принятым ранее законам. Большинство были отменены вскоре после смерти Цунаёси в 1709 году.

[11] Инуоумоно (дословно "преследование собак") — неоднократно запрещавшиеся на протяжении японской истории, но весьма популярные среди воинского сословия состязания по стрельбе из лука. Изначально предназначавшиеся для военной подготовки, инуоумоно стали популярным видом спорта среди японской знати. Собак запускали на огороженную площадку, а затем конные лучники стреляли по ним из внешнего круга. 36 всадников делились на три группы по 12 в каждой. Группы по очереди занимали место в круге, на каждую выделялось по 50 собак. Последнее упоминание о подобных состязаниях датировано 1881 годом, когда на них присутствовал император Мэйдзи, из чего можно сделать вывод, что практика инуоумоно просуществовала около семи столетий.

[12] Симадзу — японский самурайский клан, возникший в XII веке. Сыграл важнейшую роль в войне Босин (1868—1869) и Реставрации Мэйдзи, обеспечив победу анти-сёгунских сил. Сацума (официальное название Кагосима) — княжество (хан), существовавшее в период сёгуната Токугава на юго-западе острова Кюсю, на территории современной префектуры Кагосима. Вплоть до 1871 года входило во владения клана Симадзу. В дальнейшем было упразднено.

[13] В эпоху Эдо для разведения собак требовалось получение специальной лицензии.

[14] Среди историков существуют различные мнения относительно причин появления в Эдо огромного количества бездомных собак. Устами своего персонажа автор выражает лишь одну из бытующих точек зрения.

[15] В 1695 году приюты для бродячих собак были организованы в Накано, Ёцуя и Окубо (последний был закрыт спустя два года). В общей сложности в них содержалось около 40000 (по некоторым оценкам до 100000 животных). Все эти приюты располагались к западу от Эдо, неподалёку от Синдзюку.

[16] Годзаэмон цитирует известное стихотворение Басё.

Глава 22. Дарёному коню в зубы не смотрят

21-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Город Эдо.

Вымокшие до нитки, уставшие, но довольные, мы стояли у роскошных ворот усадьбы князя Янагисавы. Дождь закончился. На небе появилась радуга — хорошая примета! Вот только ворота были заперты.

— Ничего, сейчас откроют! — обнадёжил Годзаэмон. Спешившись, он громко застучал в ворота колотушкой, висевшей сбоку на короткой цепи.

— Слышу, слышу! Подождите, пожалуйста! — донёсся откуда-то издали звонкий голос. Вскоре в калитке справа от ворот открылось крошечное окошко.

— Ватанабэ-сама! Какая радость! Давненько вас не видел! — лицо в окошке расплылось в улыбке и тут же исчезло.

Через несколько мгновений ворота медленно отворились. Улыбающийся круглолицый самурай со знакомыми гербами на одежде вежливо поклонился сэнсэю и знаком пригласил нас внутрь…

***

Усадьба оказалась лишь частью огромного поместья. Оно ещё достраивалось: Годзаэмон сказал, что князь Янагисава получил эту землю в дар от самого сёгуна восемь лет назад после того, как его старый дом в Эдо сгорел в числе прочих при очередном большом пожаре. Усадьбу окружал небольшой городок: десятки похожих друг на друга домов поменьше. Видимо, в них жили люди князя со своими семьями.

Называлось это место Рикугиэн, в честь дивного сада, задуманного лично Янагисава-доно: в нём он пожелал увековечить свои любимые стихотворения, воспевающие красоты японской земли[1]. Так мне объяснил сэнсэй, хотя сам сад я пока не видел.

— Разберёмся с делами, Сабуро, обязательно проведу тебя по Рикугиэну! Думаю, госпожа не будет против. Редкой красоты творение! Увидишь, и сразу поймёшь, какому человеку мы служим! Но это после…

И Годзаэмон объявил, что сейчас мы поедем в город. Точнее, в порт: разузнать, какие корабли в ближайшее время отправляются в Осаку.

Сибу сэнсэй решил пока с собой не брать. Господин Шестой очень обрадовался и по такому случаю прямо во дворе исполнил «Собачьи сны» — так он назвал произведение, которое, оказывается, сочинял в уме с самого утра! В уме — чтобы Сибу не будить. А я-то, грешным делом, думал, что слепой или дрыхнет, или сакэ пьёт! На этот раз музыка мне не понравилась, а вот Годзаэмону и Сибе — наоборот. Тамаси было не до того: он прятался в котомке и мысленно умолял меня поскорее перебраться куда угодно, где не будет посторонних. Я настолько привык к тому, что его никто не видит, что совсем упустил из виду — это действует лишь пока Тамаси не промокнет. Однако ничего поделать было нельзя: приходилось сидеть и внимать ужасным звукам никак не заканчивавшихся "Собачьих снов"...

Сэнсэй, слушая, хлопал себя по коленям, а пёс подвывал, словно подпевая. Было видно, что им обоим хорошо. О Господине Шестом и говорить нечего: он сидел неподвижно, запрокинув голову, и лишь улыбка блуждала по его губам. Руки слепого, казалось, жили отдельно от тела, целиком отдавшегося во власть музыки. Древняя бива хрипела, стонала, внезапно обрывалась, а затем вновь продолжала терзать слух присутствующих. Правда, страдал от этого один я. Кто же виноват, коли мне по сердцу задушевные песни под русскую балалайку?

Отец говорил: «Из песни слова не выкинешь», а тут одни только звуки, причём уху непривычные. То ли дело: «Бережочек зыблется, да песочек сыплется, а ледочек ломится, добры кони тонут, молодцы томятся!» Просто и понятно[2]. Казаки слушали — у них слёзы текли! Сказать об этом я, конечно, не мог. Приходилось притворяться и одобрительно кивать...

Выступление наконец закончилось. Оказывается, слепого музыканта мы слушали не одни: вокруг незаметно собралась целая толпа из обитателей усадьбы и их слуг. Все принялись поздравлять Господина Шестого с несомненным успехом. Пришлось скрепя сердце присоединиться, хотя я совершенно не разделял всеобщего восторга. Бедные собаки, если им снятся такие сны!

Постепенно все разошлись. Кроме нас во дворе остался лишь пожилой самурай с тощей бородкой и умным лицом. Быстро переговорив с Годзаэмоном, он куда-то его увёл, а к нам вышли две служанки: им было поручено развести гостей по комнатам…

***

Неужели этой ночью я буду ночевать один и смогу, наконец, побеседовать с Тамаси? Впрочем, наше общение уже началось: едва за служанкой закрылась дверь, мой товарищ осторожно высунулся из стоящей в углу всё ещё влажной котомки, осмотрелся и кряхтя выбрался наружу. Затем ничтоже сумняшеся выжал слипшуюся бороду прямо на пол, насухо вытерся, благо, свежее полотенце лежало на виду, и растянулся на низкой скамеечке у окна:

— Якорь в воду — моряку облегчение... Уже не чаял до берега добраться! Как думаешь, надолго передышка?

Услышав о том, что всё будет зависеть от того, что мы узнаем в порту, Тамаси пожелал мне счастливого пути и притворно зевнул.

Как ни соблазнял я приятеля возможностью спустя столько лет посмотреть на настоящие корабли, ехать в порт он наотрез отказался:

— У меня до сих пор мозги набекрень! Башка раскалывается: едва её не свернул, хорошо, мачта крепкой оказалась! Ты-то в седле кормой сидел, а я полдороги в него лбом бился!

— А как же море? Корабли с парусами? Ты же так о них мечтал…

— Море никуда не уплывёт. А корабли — что корабли? Эка невидаль! Я о своём мечтал, о новом «Нисики-мару». Хотя дело, конечно, не в названии…

— Тамаси, дорогой, ну давай вместе поедем! Вдруг мне твоя помощь понадобится?

— С этого бы и начинал, а то корабли, паруса… Ничего с тобой не случится: вон, сэнсэй твой рядом будет. И вообще, привыкай: ты теперь самурай, а самураи не хнычут!

— Ну и что ты тут один делать будешь? Снова спать?

— Отлежусь чуток, а потом пойду окрестности изучать. Что там Годзаэмон про сад говорил? Редкой красоты творение? Вот и посмотрю, так ли оно на самом деле. А вечером друг дружке расскажем, кто что видел!

С этими словами Тамаси отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Вздохнув, я склонился над промокшей котомкой: нужно было срочно проверить, что стало с вещами, и, по возможности, переодеться.

В лаковую шкатулку не просочилось ни капли, короб с поминальными дощечками также не пострадал, а вот дедова карта подмокла. Пришлось развернуть её и укрыть лежащего товарища:

— Суши! И смотри, чтобы никому на глаза не попалась!

Тамаси только хмыкнул и поплотнее завернулся в очертания неведомых земель. А я поспешил переодеться: даже мокрая местами запасная одежда была куда суше надетой на мне. Снятое я сложил на полу за дверью: будет проходить служанка — заберёт. Там же, снаружи, решил подождать сэнсэя. На всякий случай...

***

На ловца и зверь бежит! Вот и Годзаэмон показался. Одобрительно кивнув, он увлёк меня за собой, по пути рассказывая о том, куда отлучался. Оказывается, нужно было строго по описи передать управляющему корзины с подарками, а затем ещё писать объяснительную бумагу о том, что произошло с норимоно...

Шли же мы, как выяснилось, на конюшню за новым конём: прежний в самом конце пути начал прихрамывать.

— Выбирай, Сабуро, любого! — Годзаэмон по-хозяйски обвёл рукой длинное стойло, из которого на нас глядела добрая дюжина разноцветных лошадиных голов.

— Сэнсэй, может, лучше вы сами? — растерялся я.

— Не робей, они тут все хороши! Но поскольку мы для них люди новые, нужно выбрать такого, чтоб нас принял. Ты же мысли животных слышишь? Вот и определи, кому мы тут по сердцу. Ну и имей в виду, что ухаживать за новым конём придётся тебе...

Вот так новости! Сэнсэй что — думает, я колдун какой? Эх, зачем было вчера врать, будто мысли Сибы чувствую? Да хоть бы и промолчал — похоже, после истории с лисами-оборотнями я тут на особом счету... А ухаживать за конём — это как? Что делать-то придётся?

Признаться в том, что общаться с нечистью у меня отчего-то выходит куда лучше, чем с обычным зверьём, было боязно: кто знает, какие виды на меня у Годзаэмона и, главное, Его Милости князя Янагисавы? Я попытался сосредоточиться, но в голову лезло лишь слышанное когда-то от отца: "Дарёному коню в зубы не смотрят". И ни одной лошадиной мысли...

Выручил меня вороной красавец посередине. Когда я прошёлся вдоль стойла, все его обитатели только головами вслед повели. Все, кроме одного: чёрный, как смоль, с огненно-рыжими пятнами на боках конь радостно заржал, едва я к нему приблизился. Мысленно прозвав его "Угольком", я протянул руку. Скакун дал себя погладить, игриво забил копытами и заржал ещё громче. Скорее всего, просто застоялся за зиму. А может, безошибочно определив своего будущего наездника, почувствовал, что Годзаэмон — хороший человек и зазря мучить коня не будет...

***

Сэнсэй оставался верен себе даже в непогоду: едва мы выехали, снова полил дождь, усиливающийся с каждым мгновением. Вскоре с неба низвергалось столько воды, словно оно поменялось местами с морем. Копыта Уголька, который на самом деле оказался Каумой, то есть "Огоньком", звонко цокали по "небесной тверди", а над нашими головами разверзлась водяная бездна, исходящая могучими потоками. По всем признакам воды должно было быть едва не по стремена, однако вся она непостижимым образом исчезала, едва коснувшись земли...[3]

— Мост Нихонбаси![4] Отсюда берут начало пять главных дорог страны! Вон, видишь пять камней? На каждом высечены стрелки, указывающие направление, и названия: Токайдо, Накасэндо, Никко-Кайдо, Осю-Кайдо и Косю-Кайдо, по которой мы прибыли…[5]

Никаких камней я заметить не успел: уж больно быстро мы скакали, да и хлеставшие с неба струи обзора не добавляли. Справа, далеко за крышами домов, высились стены сёгунского замка. Он был виден на протяжении всего пути от княжеского поместья. Домов вокруг было великое множество — куда там Кофу! Если бы я не видел их своими глазами, то ни за что бы не поверил, что на свете бывают такие огромные города. Не видно было конца и краю ни этим домам, ни улицам, на которых они стояли! Во все стороны расходились улочки поменьше. И, насколько хватало взора, то тут, то там что-то строилось!

Стражники в одеждах сёгуната, стоявшие под навесом у большого горбатого моста, лишь проводили нас глазами. То ли синим самураям сейчас было не до одиноких всадников, то ли знаки дома Янагисава здесь снова что-то значили...[6]

Сэнсэй сказал, что ливень, как ни удивительно, сыграл нам на руку. Все, кто мог, от него попрятались, и улицы Эдо опустели. Только благодаря этому мы стрелой промчались через полгорода, без помех проехав даже по обычно многолюдным улицам, окружавшим мост Нихонбаси. Здесь располагались правительственные учреждения, главные торговые заведения, лучшие гостиницы, и в обычное время было не протолкнуться от многочисленных просителей, покупателей, гостей города и обычных зевак. Сейчас же нам встречались лишь редкие прохожие. Одеты они были в такие же дождевики, что и мы, а кое-кто спасался от дождя, держа над головой надетую на палку соломенную шляпу[7]. Едва завидев нас, люди уступали дорогу...

Годзаэмон без умолку рассказывал о местах, мимо которых мы проезжали. Однако большей частью я пропускал его слова мимо ушей: запомнить всё это было попросту невозможно! Лица сидевшего сзади сэнсэя не было видно, но по всему чувствовалось, что он счастлив вновь оказаться в родном городе…

***

— А вот и Уогаси, наш главный рыбный рынок![8] — воскликнул Годзаэмон. — Бывал здесь, Сабуро?

Я неуверенно кивнул, но сэнсэй, похоже, и не ждал ответа:

— Смотри-ка, а рыбной торговле и непогода не помеха! Уже Час Змеи[9] на исходе, а людей всё равно много. Надо было в объезд податься, ну да ладно…

Нам пришлось спешиться: иначе пересечь плошадь, полную народу, было невозможно. К счастью, ливень к этому времени ослаб и превратился в обычный дождик. Годзаэмон повёл коня в поводу, я старался идти рядом, хоть это и не всегда удавалось. Так, проталкиваясь через толпу, мы вышли на примыкающую к площади улицу, сплошь состоящую из лавок, где продавали рыбу. Много рыбы, да какой! На широких досках было разложено всё, чем богато море. Здоровенные туши неизвестной породы рыб, размером со взрослого человека. Знакомые горбуша, нерка и кижуч. Селёдка, камбала — и множество других, названий которых я не знал.

— Основная торговля на Уогаси заканчивается в Час Зайца[10]: перекупщики забирают лучшую рыбу рано утром. — объяснил Годзаэмон. — Далее она идёт в богатые дома. А сейчас продаются остатки...

По длинной улице во все стороны двигались люди. Многие несли на плечах коромысла с коробами или корзинами. У кого-то они были полны рыбы, у кого-то ещё пустовали. К счастью, нам не повстречался никто с порожними вёдрами[11]…

— Сто лет назад сёгун Токугава Иэясу поселил здесь Мори Магоэмона, известного рыботорговца из Осаки. С этого всё и началось. Мори перегнал сюда свои корабли и начал ловить рыбу для сёгунского двора. И не только, — вновь принялся рассказывать сэнсэй. — Город тогда быстро строился, так что спрос был огромный. Вон, видишь одинаковые лавки? Это наследники Мори продолжают дело своего предка.

Большие лавки, вытянувшиеся по обеим сторонам улицы, действительно были похожи друг на друга и имели одинаковые вывески, но в каждой продавалось что-то одно.

Вот у входа стоят большие лохани с водой, а в них — живые осьминоги! А в лавке напротив — с десяток бочек, в которых плавают красные морские окуни.

— Тай, самая ценная рыба![12] Правда, уже одна мелочь осталась! — усмехнулся Годзаэмон. — Был такой Яматоя Сукэгоро, так он себе на берегу целый загон соорудил, прямо в воде! Первым торговцем рыбой тай стал, у него всегда запас был, причём живой! Тайфун идёт, рыбаки по домам сидят, торговцы убытки подсчитывают, а Сукэгоро сёгуну и прочим важным людям свежую рыбку посылает! Тоже, кстати, из ваших мест в Эдо перебрался. Что ни говори, а в торговле осакцам до сих пор равных нет![13]

Глядя на окружающее нас рыбное изобилие, я никак не мог взять в толк, почему в одном месте находится множество людей, нарушающих закон, а власти на это закрывают глаза. С самого начала я слышал о том, что рыба — еда, которую следует избегать, о том и Его Милость говорил. Он и Годзаэмон рыбу вообще не едят. А Господин Шестой намедни заявил, что её даже ловить запрещено. Он, правда, пьяный был, но всё же. Спрашивать я поостерёгся — предполагалось, что о таких вещах мне должно быть известно.[14] Вместо этого задал другой вопрос, тут же об этом пожалев:

— Сэнсэй, а почему на рынке одни мужчины? И продавцы, и покупатели? Уж сколько проехали, а я ни одной женщины не видел…

— Неужто в Осаке по-другому? Это же не женское дело. Тот, кто рыбу добывает, тот её и продаёт. А женщин-рыбаков я ещё не встречал...

— А как же покупатели? Тоже ведь все мужчины…

— Это мелкие продавцы, что вразнос торгуют, да повара с помощниками. Первые сейчас товар наберут, да по домам пойдут. Не женское это занятие. Вторые... Сам подумай: чтобы правильно разделать рыбу, требуется особая сноровка. Этому учиться нужно. Одних только рыбных ножей существует не меньше десятка! Каждый для своей цели. А правильный нож — почти как маленький меч. Его ещё и точить приходится, да не абы как. Так что и в этом деле без меткого глаза и твердой руки никуда. У женщин руки слабые, голова часто глупостями забита. Им рыбу доверять нельзя — испортят. Это тебе не редьку-дайкон порезать! Оттого и повара, что рыбу разделывают и готовят, все мужчины![15]

— Понял, сэнсэй! А нам тут рыбу продадут? Мы же не повара и не торговцы...

— Если правильно попросить, не откажут. Самураи тут не частые гости. А что ты собираешься с ней делать? В усадьбе господина свои повара имеются…

— Сибу, пса нашего угостить хотел. Он с самого утра один только онигири и съел…

— Эх, Сабуро, плохо ты обо мне думаешь! Я сказал управляющему, что господин Исияма путешествует с собакой. Музыкант в Сибе души не чает, поэтому ни о каком приюте речи уже не идёт. Главное теперь, чтобы пса на корабль пустили. А голодным он не останется, не беспокойся!

Про Сибу я упомянул, чтобы себя не выдать. Видя, как возится с ним Господин Шестой, за пса я больше не переживал. Но мы миновали уже несколько лавок, где торговали рыбой солёной, копчёной и вяленой! Вид сотен связок любимой красной рыбы просто сводил меня с ума. Годзаэмон заметил это и, кажется, понял причину моего волнения. Взяв Уголька (всё-таки это имя мне больше нравится) под уздцы, сэнсэй остановился у очередной лавки, источавшей божественные запахи.

— Выбирай, Сабуро! Только не забывай потом руки мыть и рот полоскать: у господина Исиямы тонкое обоняние!

Проницательный человек мой учитель! На шутку я не обиделся, однако смущение преодолел не сразу. Первым желанием после того, как Годзаэмон меня раскусил, было сделать равнодушный вид, окинуть лавку ленивым взором и гордо уйти, ничего не выбрав. Но устоять перед таким количеством искушений я просто не смог! Борясь со стыдом, я показал продавцу на связку вяленой чавычи и с важным видом принялся развязывать свой кошель — впервые с того дня, как оказался в Японии! Годзаэмон улыбнулся и мягко отстранил меня от прилавка:

— Пожалуйста, спрячь свои деньги, Сабуро! Поскольку жалованья тебе ещё не назначено, за все твои расходы в этой поездке отвечаю я. Надеюсь, они будут разумны…

***

Примечания:

[1] Сад Рикугиэн существует и поныне, хотя занимает лишь треть своей бывшей территории. Название можно перевести, как «Сад Шести Правил». Имеются в виду шесть принципов поэзии вака, японского поэтического стиля, возникшего в эпоху Хэйан (IX-XII века). Князь Янагисава Ёсиясу был большим знатоком поэзии и решил создать сад по мотивам образов из классических антологий «Мириад листьев» («Манъёсю», VIII век) и «Собрание старых и новых песен» («Кокинсю», X век). Строительство сада заняло семь лет и было окончено в 1702 году. Однако после смерти князя сад постепенно пришёл в упадок и был восстановлен лишь в конце XIX века Ивасаки Ятаро, основателем компании «Мицубиси», и его младшим братом и преемником Ивасаки Яносукэ.

[2] Старинная русская песня, отрывок из которой вспоминает наш герой, дошла до наших дней. Если верить российским «Известиям Академии Наук» за 1852 год, её текст был записан «скорее всего в Холмогорах в 1619-1620 годах для некоего англичанина Ричарда Джемса»

[3] В описываемый период улицы Эдо и других японских городов не мостили, за исключением отдельных участков с крутыми подъёмами и спусками. Земляному покрытию придавали слегка выпуклый профиль, после чего очень плотно утрамбовывали до такой степени, что оно превращалось в жёсткую корку. Трамбование проводилось регулярно, особенно после сезонов дождей и тайфунов. Особое внимание уделялось дренажным системам: от обычных канав вдоль улиц и дорог до каналов, куда отводились паводковые и дождевые воды. В силу этого даже во время сильных ливней на главных улицах практически не было луж. Впрочем, об обычных улицах и переулках ничего подобного сказать нельзя, так что гэта в качестве обуви использовались ещё очень долгое время.

[4] Мост Нихонбаси — "нулевая отметка" как Эдо, так и современного Токио: отсюда отмеряются все расстояния от японской столицы до других городов. Построенный в начале XVII века, деревянный мост просуществовал до конца XIX-го, когда его сменила железобетонная конструкция. По названию моста стали называть и окружавший его район города.

[5] Годзаэмон перечисляет названия дорог, известных как Гокайдо ("Пять главных дорог") — дорожная сеть государственного значения, в которую входило пять оборудованных трактов «кайдо», управляемых центральными властями. Тракты соединяли Эдо (нынешний Токио) с другими провинциями. Строительство Гокайдо началось при сёгуне Токугаве Иэясу в 1604 году, а в целом было завершено в 1670-х при его правнуке Токугаве Иэцуне. Тракт Накасэндо стал полностью функционировать в 1694, а изначально короткий Косю-Кайдо продлили на северо-запад, соединив с Накасэндо, лишь в 1772 году. После этого сеть Гокайдо оставалась неизменной вплоть до конца XIX века, когда в Японии началось строительство железных дорог.

[6] Безусловно, герб клана Янагисава значил в Эдо многое. Иначе бы наших героев попросту арестовали: на многих улицах в центральной части города передвижение верхом вообще было запрещено, а право на быструю езду имели лишь правительственные конные гонцы.

[7] Ни в России, ни на Камчатке в описываемый период ещё не знали зонтов. Японские же зонты от дождя (не путать с зонтами от солнца) действительно напоминали соломенную шляпу, причём оба этих предмета назывались одним словом: «каса».

[8] Уогаси — старейший рыбный рынок в Эдо. В описываемый период здесь находилось более 300 лавок оптовых торговцев рыбой (к эпохе Мэйдзи это число увеличилось до 500). Основанный в начале XVII века, рынок Уогаси просуществовал до 1923 года, когда Великое землетрясение Канто уничтожило половину строений города. Позднее был восстановлен.

[9] Час Змеи — с 9 до 11 утра.

[10] Час Зайца (Кролика) — с 5 до 7 утра.

[11] Сабуро обращает внимание на народные приметы: встретить женщину с пустым ведром сулит неприятности.

[12] Тай (яп.) — в современной классификации общее название морских карасей. Раньше этим словом называли также морских окуней. С древнейших времён эта рыба очень высоко ценилась в Японии и стоила значительно дороже прочих пород.

[13] Крупный осакский рыботорговец Яматоя Сукэгоро, уроженец города Сакураи в провинции Ямато (современная префектура Нара), сумел монополизировать добычу ценного морского карася-тай в провинции Суруга (ныне Сидзуока). Разработав передовую по тем временам схему транспортировки живой рыбы, он с 1619 года осуществлял прямые поставки в Эдо. Упоминаемые в романе "загоны" представляли собой своего рода садки, куда выпускали пойманную рыбу. Там её кормили и держали определённое время, продавая на пике цен.

[14] Некоторые из законов "о милосердном отношении к живым существам" носили рекомендательный характер: власти скорее стремились воспитывать людей в духе буддийской этики, редко прибегая к прямому насилию. В отличие от мяса (употребление которого в пищу также дозволялось по медицинским и некоторым другим причинам), запретить употребление в пищу рыбы, испокон веков являвшейся неотъемлемой частью рациона населения, было попросту невозможно. Что касается "запрета на ловлю", то такой закон действительно существовал, однако являлся мерой по сбережению ресурсов залива Эдо. В описываемый период правительство ввело лицензии на рыбный промысел, запретив простым горожанам использование лодок для рыбной ловли, а профессиональным рыбакам было предписано выходить на лов за пределы залива, примыкающего к городу. Желающим ловить рыбу с берега на удочку никто не препятствовал. Население же восприняло такие ограничения, как запрет. Вместе с тем рыбные рынки, подобные Уогаси, никогда не закрывались: бесперебойное снабжение мегаполиса свежей рыбой было куда важнее формальных законов...

[15] Действительно, все упоминаемые профессии в эпоху Эдо были прерогативой мужчин. Лицензии на ловлю рыбы и торговлю ею, как оптовую так и розничную, выдавались только мужчинам. Ну а в том, что городская профессия повара традиционнно считалась мужской (в сельской местности профессиональных поваров не было, поэтому там готовкой еды занимались женщины), нет ничего удивительного: подобная картина была характерна для большинства других стран вплоть до XX века.

Глава 23. О земляных блохах и неземных ценах

21-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Город Эдо.

Многоголосье рыбного рынка вскоре осталось далеко позади. Дождь кончился, и связка соломы, в которую сэнсэй превратил наши плащи, теперь украшала круп Уголька. Мы немного покружили по узким переулкам, пересекли пару небольших мостов, и выехали, наконец, на широкую улицу. Но не успел я обрадоваться тому, что Уголёк пустился вскачь, как она вдруг закончилась за первым же поворотом.

Мы оказались на берегу огромного залива, окружённого невысокими зелёными холмами. Здесь тоже стояли дома под черепичными крышами, правда, совсем непохожие на городские. По всей видимости это были склады. Приземистые, длинные, с огромными дверями и редкими крошечными окошками, они тянулись вдоль берега сплошной белой полосой. Самого моря почти не было видно: его закрывали корпуса и паруса больших и малых кораблей, облепивших многочисленные причалы.

— Всё, приехали! Это портовая управа, Сабуро. — Годзаэмон остановил коня перед большим зданием, над крышей которого развевалось знамя сёгуната, а у входа скучали два вооружённых стражника в знакомых синих одеждах. — Ты покуда погуляй, только далеко не уходи. А я тем временем разузнаю, кто в ближайшие дни пойдёт в Осаку.

С этими словами сэнсэй привязал Уголька к свободному столбу коновязи, пристроенной сбоку, и скрылся в дверях. Синие самураи не удостоили его даже взглядом.

Оставшись в одиночестве, я первым делом достал из-за пояса бумажный свёрток, тем более что он сам напомнил о себе. Когда мы шли по рынку, запах, исходящий от завёрнутой в него рыбы, терялся среди множества других. Пока ехали, его уносил прочь встречный ветер. Но теперь он буквально лез в ноздри и перед этим невозможно было устоять...

Я покосился на стражников у входа, огляделся по сторонам и шагнул к дальнему углу коновязи, на ходу разворачивая промасленную бумагу. Лишь сейчас бросилось в глаза, что вся она испещрена какими-то легкомысленными цветочками...[1]

Уже после первого прожёванного куска дразнящий запах отступил. Съев на всякий случай ещё немного, я поплотнее подвернул цветастую бумагу, сунул свёрток обратно за пояс и подошёл к нашему коню: там на седле висела фляга с водой, предусмотрительно захваченная сэнсэем. Протянул за ней руку и встретился глазами с Угольком. Конь окинул меня презрительным взглядом, укоризненно фыркнул, тряхнул гривой и отвернулся.

Представив себя со стороны, я понял, что Уголёк прав: самурай, неспособный укротить собственные желания, смешон и жалок. Я удручённо кивнул, соглашаясь с умным животным, и побрёл прочь, так и не напившись. В голову лезли мысли о подстерегающих повсюду соблазнах и о том, где взять столько силы воли, чтобы их преодолеть. Тут я поймал себя на том, что думается об этом подозрительно легко и приятно, и покраснел. Хорошо, что этого никто не видел...

Пока мы ехали, Годзаэмон обмолвился о том, что неподалеку несёт свои воды река Сумида, а те речки и речушки, через которые мы переезжали по мостам, являются её притоками. Чуть дальше на восход есть ещё одна река, побольше. Называется она, как и сам город — Эдо, по-русски получается Речное Подворье. Обе реки впадают здесь в залив.

У нас на Камчатке в устье любой реки полно медведей. Даже там, где люди живут. Вон, прямо рядом с нашим селом несколько семей обитают! Но здесь медведи, если когда и жили, давно ушли: уж больно много народу в Эдо. Шум, гам — они этого не любят. Корабли опять же!

От нечего делать я решил сосчитать, сколько их стоит в порту. Прошёл, пробираясь между людьми, таскавшими какие-то мешки с одного из судов, до конца ближайшего причала. Чтобы обзор был лучше. И едва только начал, как сбился со счёта: за спиной что-то мерно бубнил, становясь всё громче по мере приближения, сиплый, словно простуженный голос…

— Нэко-но номи торан, нэко-но номи торан…[2] — прямо на меня шёл, хромая, старик в штопаной-перештопаной одежде и с большим коробом за спиной. Никто из работавших на причале не обращал на него никакого внимания. Идти старику было явно нелегко. Выручала сучковатая палка, которую он использовал вместо посоха.

Кошки? Блохи? Кошек я видел только на картинках. На рысь похожи, только маленькие. Отец сказывал, что животные это редкие, их из-за границы заказывают. А дед вспоминал, что у него дома целых две кошки осталось. Оба сходились на том, что мышей хвостатые ловят очень ловко…[3] Блох же наши собаки чуть не каждое лето цепляют, но ненадолго. Всем известно, что первое средство при такой напасти — отвар из пижмы или полыни… Что здесь делает этот старик? Наверное, местный сумасшедший. Кошек от блох предлагает избавить. Какие кошки в порту? Может, кто их на продажу привёз? Я перестал считать корабли и с любопытством уставился на хромого избавителя кошек от блох.

Вдоль причала стояло не меньше дюжины кораблей, от небольших посудин до огромных «сэнгоку», на которых зерно возят: за раз почти десять тысяч пудов, отсюда и название[4]. Одно такое судно стояло крайним у причала как раз рядом со мной, и было ясно, что старик направляется именно к нему. Нет, на сумасшедшего он не похож. Просто присказку свою по привычке повторяет…

Подойдя к сходне, хромой освободился от своей ноши, поставив короб прямо на мокрые доски причала, перехватил поудобнее палку и застучал ею о борт корабля...

Спустя несколько мгновений наверху появился улыбающийся во весь рот круглолицый толстяк. Его туловище полностью закрывал высокий борт, поэтому всё выглядело так, словно откуда-то выкатилась одна только голова, похожая на пухлый шар. Прямо Колобок из русской сказки!

— А, Танака-сама! Наконец-то вы пожаловали! — воскликнул Колобок. — Мы за вами ещё с вечера посылали!

— Здравствуйте, господин Маруяма! Верно, мальчишка-посыльный от вас вчера заявился. Да куда же я на ночь глядя пойду? Нога совсем плоха, я и днём-то хожу, спотыкаясь…

— Лучше поздно, чем никогда! Спасибо, что пришли, а то наш Тора[5] уже до крови исчесался! Подождите немного, сейчас мы всё приготовим!

И Колобок скрылся из виду. Примостив палку между ног, старик уселся на свой короб в ожидании и внимательно посмотрел на меня. Кланяться не стал, да я и не ждал этого от человека, которому годился во внуки, если не в правнуки.

— У молодого господина плохо с глазами? Слезятся от солнца? Или от ветра?

До сих пор ещё никто не любопытствовал, отчего на мне тёмные очки. Я неопределенно кивнул, и старик незамедлительно воспринял это как приглашение к разговору.

— Если позволите, готов поделиться хорошим способом. Попробуйте промывать глаза тёплым чаем. Только заваривайте покрепче. Сам я, слава Будде, глазами не страдаю. Но вот господин Маруяма — вы его только что видели — подобным образом исцелился. А ведь до этого у него слёзы текли от малейшего ветерка! Промывать следует дважды, а лучше трижды в день…

— Скажите, а кто такой этот господин Маруяма? На моряка он совсем не похож…

— Владелец «Нэко-мару», вот этого самого судна. Купец из Осаки, добрейшей души человек!

При слове «Осака» я невольно качнул головой, но старик истолковал это по-своему:

— Молодой господин, видимо, думает, что общего между мною и хозяином такого корабля? Отвечу коротко: кошки! Видите ли, во всём Эдо я единственный, кто до сих пор выводит блох по-старинке. Все прочие давно перешли на отвары. Мажут ими бедных животных, совсем не думая о том, что от той же полыни они теряют нюх и могут даже отравиться. А мой способ совсем безопасен для кошек. Впрочем, как и для блох!

Заметив недоумение на моём лице, старик пояснил:

— Думаю, что молодой господин так же верует в Будду, как и я. Убивать живых существ, пусть это даже такие вредные твари, как земляные блохи, противно самой природе Истинного Света. Возможно, в прошлых жизнях это были ужасные злодеи и преступники, но убивая их, мы вредим в первую очередь самим себе![6]

— Вы что же, и рыбу не едите? — на всякий случай пряча свёрток с чавычей за спину, спросил я.

— Упаси меня Каннон! Разумеется, нет! И мне поистине жаль всех этих несчастных, что избрали своим промыслом рыбную ловлю, — старик указал рукой на стоявший неподалёку корабль, с бортов которого свешивались сети. — Ибо не ведают они, что творят…

Продолжения не последовало: у борта вновь появился Колобок Маруяма. Широко улыбаясь, он обратился к старику.

— Простите, Танака-сама, за то, что заставили вас ждать! Вы же знаете, Тора в холодную воду не полезет. Пришлось греть…

По сходням начали осторожно спускаться двое жилистых моряков в стёганых безрукавках, надетых прямо на голое тело. Они бережно, стараясь не расплескать, несли на вытянутых руках огромную деревянную лохань, наполненную водой. В воздух от неё поднимался слабый пар. Поставив лохань перед старым Танакой, моряки отошли в сторону, ожидая дальнейших указаний. Следом на причал спустился, пыхтя и отдуваясь, сам господин Маруяма, причём не один. Он держал за бока полосатого кота рыжей масти!

Видимо, это и был тот самый Тора. Огромный, с большим мохнатым животом, торчащими врастопырку мощными когтистыми лапами и невероятно пышным хвостом, которым он беспокойно хлестал по ногам хозяина, кот был похож на разъярённую рысь: даже кисточки на ушах присутствовали! Правда, рыси не носят ошейников и не бывают такими толстыми…

— Потерпи, сокровище моё, сейчас, сейчас мы избавимся от этих зловредных блошек! — приговаривал Колобок, силясь опустить кота в лохань с водой.

Кот купаться не желал. Упёршись всеми четырьмя лапами и хвостом в края лохани, он хрипел и жмурил глаза.

— Ну пожалуйста, ты же лучший кот на свете! — купец уже вспотел, но ни сила, ни уговоры не помогали.

Кот перешёл на заунывный вой. Господин Маруяма призвал на помощь своих моряков, но и втроём они никак не могли справиться со здоровенным животным.

«А вот этот в баню или в онсэн надевай: любая вода в радость будет!» — вспомнилось слышанное недавно. Ну да, это же об одном из оберегов-омамори, что спрятаны у меня на груди! Недолго думая, я вытащил их из-за пазухи. Вот он, что из трёх полосок сшит! «Красная — от горячей воды, синяя — от холодной, белая — от пара! Не обваришься, не замёрзнешь, не сомлеешь» — подсказала память голосом домовёнка…

Сняв трёхцветный оберег, я хотел было прицепить его коту на ошейник, но уже протянутая рука повисла в воздухе: Тора вдруг перестал выть и с любопытством уставился на омамори. Затем изловчился, вытянул шею и вцепился в мешочек зубами: лапы у него были по-прежнему заняты. От изумления я выпустил оберег из рук. Колобок сокрушённо всплеснул руками и принялся извиняться за дикий нрав своего любимца.

Я не слушал, о чём говорит купец, ожидая, что кот сейчас вырвется и сбежит с украденным оберегом. Однако Тора вдруг расслабился, дал погрузить себя в воду, перевернулся на спину и замер. Омамори он теперь держал в лапах, жадно нюхая и время от времени облизывая трёхцветный мешочек. Видя, что животное успокоилось, моряки отпустили кота. Тора не обратил на это никакого внимания. Позабыв обо всём, он блаженствовал, нежась в тёплой воде: оберег банщика действовал! И расставаться с ним хвостатый явно не собирался...

Колобок ещё что-то возбуждённо говорил, но видя, что я не обращаю на него внимания, успокоился и вернулся к своему любимцу.

Старик Танака тем временем извлёк из своего короба большую волчью шкуру и расстелил её на стенке лохани мехом наружу. Подцепив пальцами краешек, он положил его прямо на торчащую из воды кошачью голову.

— Уважаемые блохи, добро пожаловать на сухой, тёплый и дивно пахнущий мех! — провозгласил старик. — Поверьте, это куда лучше, чем утонуть в самом расцвете сил!

Дивно пах этот мех разве что для блох. От него просто разило волчьей мочой и потом. Но, видимо, так было нужно…

Выждав некоторое время, Танака ловко свернул шкуру мехом внутрь, подогнул края и быстро сунул её обратно в короб, плотно закрыв крышку:

— Ну вот и всё, господин Маруяма! Как говорится, и кот жив, и блохи целы! С вас, как обычно, шесть монов…

— Разумеется, Танака-сама! Мы только отнесём Тору и сразу же вернёмся! Бедняжка, он столько перенёс…

В три пары рук кота извлекли из купели, завернули в большое полотенце, и Колобок Маруяма полез вверх по сходням, прижимая к себе тяжёлый мокрый свёрток. Оттуда явственно доносилось громкое довольное урчание. Моряки, проводив начальника благоговейными взглядами, споро выплеснули воду из лохани в море и поднялись на борт вслед за купцом. Мы со старым Танакой снова остались одни.

— У вас чуткое доброе сердце, молодой человек! — обратился ко мне старик. — Немногие способны снизойти до чужих страданий. Я давно живу на свете, поэтому знаю, что говорю. Но этот ваш мешочек! Кажется, я догадываюсь, что там внутри... Как здорово придумано! Осмелюсь предположить, что у вас у самого есть домашние животные…

— Да, и не одно, — честно ответил я, вспомнив о дюжине ездовых собак, оставшихся дома. — Но скажите, каким образом вы только что избавили этого Тору от блох?

— Обычно кошку просто купают, а потом заворачивают в мех дикого зверя. Годится любая шкура. Главное, чтобы была мохнатой. Блохи бегут с мокрой кошачьей шерсти, стараясь поглубже забраться в густой сухой мех, — объяснил старик. — Однако Тора наотрез отказывается заворачиваться в чужую шкуру. Совладать с ним в этом случае и десятерым не под силу! Вот я и придумал свой собственный способ…

— А куда же вы потом этих блох деваете? Неужто не убиваете?

— Нет, конечно! Тут неподалёку есть отмель, ведущая на песчаный островок. Вот там-то я шкуру и вытряхну: пускай до следующего отлива поголодают, подумают. Глядишь, хоть немного просветлятся и в следующих жизнях родятся уже не такими беспутными…

***

— Вот ты где, Сабуро! Пойдём скорее: завтра и послезавтра в Осаку отправляется восемь кораблей! Правда, ни один не идёт напрямую. Придется обойти их все и выяснить, кто собирается быть в Осаке раньше. Думаю, до вечера управимся!

Как появился Годзаэмон, я не заметил: мы с Танакой стояли на краю причала и смотрели на море.

— Простите, сэнсэй: я слишком далеко отошёл! Скажите, а в списке этих кораблей нет названия «Нэко-мару»?

Годзаэмон уткнулся носом в исписанную чужим мелким почерком бумагу. Танака вежливо отошёл в сторону: обещавший вскорости вернуться Колобок почему-то не спешил. Наверное, отдыхал после борьбы с котом. Сэнсэю старик, между прочим, тоже кланяться не стал…

— Нашёл! «Нэко-мару». Второй причал. Владелец — Маруяма Кансуке, — сэнсэй оторвал взгляд от списка и посмотрел на меня. — А почему ты об этом спросил?

— Так вот же он, прямо перед нами! Может, с него и начнём? Господина Маруяму я уже видел. Говорят, что человек он добрый…

— Точно! Это же второй причал! Молодец, Сабуро, не терял времени даром! Что ж, пойдём побеседуем с этим добрым человеком…

Колобок лет сто проживёт, не меньше! Едва сэнсэй произнёс его имя, купец появился у борта и прямо-таки шаром скатился вниз по сходням. Увидел Годзаэмона, поклонился ему в пояс и направился к старику:

— Ещё раз простите! Понимаете, Тора обиделся и забрался на мачту. Мокрый! А ветерок-то сегодня прохладный, простудиться проще простого... Согласился спуститься лишь когда я ему сушёного кальмара предложил! До этого — ни в какую: отказался и от свежей сабы[7], и от кетовых молок!

— Балуете вы его, господин Маруяма! Вряд ли можно испортить будущие перерождения кота, но вы бы хоть о своих подумали! Моя кошка обожает тыквенную кашу. Люди собак овощами кормят — и ничего! Вы бы Тору ещё к мясу приучили…

— Грешен, Танака-сама, ох, грешен! Да ведь то, что и сам рыбу люблю, и кота ею кормлю, не самый тяжкий из моих грехов. Торговля, сами знаете, не для благородных людей... Одна надежда, что Амида Нёраи смилостивится, выделит мне уголок у себя в Чистой Земле. Самый крошечный! Я ведь и в Иссин-дзи жертвую давно и немало, и в Котоку-дзи, и много где ещё…[8]

Годзаэмон слушал этот разговор с любопытством, явно пытаясь понять, стоит ли иметь дело с господином Маруямой. А тот между тем продолжал:

— Вот, Танака-сама, ваши деньги. И скромный подарок, лично от меня. Уж не откажите, сделайте милость! Ничего скоромного, разумеется! Вы человек праведный, и подарок мой от всего сердца, праведнее некуда! А шесть монов лучше сберегите: как у реки Сандзу окажетесь, пусть у вас запас будет. Мало ли, вдруг кого при жизни разорённого рядом увидите... В конце концов, ведь и Чистая Земля не безразмерная…

Вот и эти про шесть монет заговорили! Я вспомнил о долге перед покойным дедом и загрустил. Может, в Осаке тоже китайцы живут? Если да, то у них и храм свой должен быть. А там, глядишь, и удастся деньги деду переслать. Колобок Маруяма наверняка про Осаку всё знает, да как тут спросишь?

«Праведный подарок» меж тем оказался большим мешком с пшеном-комэ. Мешок был украшен красно-белой лентой с какими-то узорами и непонятной надписью.

— Помилуйте, господин Маруяма, зачем? Я столько и унести-то не смогу!

— Не побрезгуйте! Крупа белая, нового урожая, во рту тает! А нести и не придётся: мои люди прямо к вашему дому доставят!

— Не могу устоять, совсем стар стал! Премного вам благодарен, господин Маруяма! Поистине, щедрость ваша безгранична: уж в который раз старика балуете!

— Надеюсь, не в последний! Через две недели мы вернёмся в Эдо, и ваши услуги вновь понадобятся: с каждым днём ведь всё теплее…

— Ну так я, пожалуй, пойду? Не смею более злоупотреблять вашим вниманием. Тем более что господа самураи, наверное, заждались: у них к вам важное дело. Ещё раз за всё благодарю!

С этими словами старик взвалил на плечи короб с волчьей шкурой, ухватил покрепче свою палку и захромал к берегу.

***

Оставшись наедине с нами, Колобок сразу стал другим. Нет, широкая улыбка никуда не делась с его круглого лица. Но это лицо вдруг приобрело самое что ни на есть деловое выражение.

Господин Маруяма весь подобрался и заговорил, как знающий себе цену человек. Первым делом он пригласил нас на борт корабля, выразившись в том смысле, что важные дела следует обсуждать в укромной обстановке. Вскоре мы уже сидели на татами за небольшим столом в крошечной комнатке. От Тамаси я знал, что у голландцев такие называются каютами.

На «Нэко-мару» кают было шесть, все обустроены под палубой в задней части корабля. В одной из них мы сейчас и находились. Единственным источником света здесь было маленькое оконце под самым потолком.

По словам господина Маруямы, его корабль предназначался для перевозки зерна, но иногда приходилось брать на борт и гостей — как других торговцев, так и обычных путешественников. Для этого и предназначались каюты, и сейчас купец готов был предоставить их нам:

— Милостивые господа! Не сомневайтесь: доставим в лучшем виде! Судно большое, качку и не заметите! Помещения, конечно, скромные, но при этом имеется отдельная уборная!

— Скажите, когда вы рассчитываете прибыть в Осаку? — задал главный вопрос Годзаэмон. — В управе мне сказали, что "Нэко-мару" будете заходить в другие порты…

— Всего в один-единственный! В Ёсивару. Разумеется, не в ту, где обитают здешние прелестницы, а в ту, что в Суруге[9].

— И как долго вы намереваетесь там стоять?

— Часа три-четыре, не больше. Примем небольшой груз — и сразу в Осаку!

— Хорошо. Так когда же нам рассчитывать на прибытие?

— Пять дней, милостивый господин, всего пять. Считая завтрашний. Разрешение на выход из порта готово, осталось вписать в него ваши имена. Это займёт не более получаса: управа рядом и нас там все знают…

Дверь каюты внезапно распахнулась. За ней на задних лапах стоял Тора, хозяйский любимец. Сейчас он выглядел ещё больше, чем на причале. Пожалуй, с меня ростом будет… Окинув помещение равнодушным взглядом жёлтых глаз, полосатый зверь неожиданно кивнул мне, опустился на четыре лапы и мигом занял место на свободной подушке рядом с Колобком. Голова кота при этом возвышалась над столом, словно он намеревался принять участие в беседе. Только сейчас я заметил, что к его ошейнику пришит небольшой кармашек. Из узкой прорези выглядывал натёртый до блеска ключ, а чуть ниже на мохнатой рыжей груди красовался знакомый трёхцветный оберег…

— Думаю, нас всё устраивает. Главное, чтобы через пять дней мы были в Осаке, — продолжил разговор сэнсэй. — Запишите наши имена: Исияма Рокубэй Шестой, Ватанабэ Годзаэмон, Такэути Сабуро…

— Не может быть! Исияма Шестой? Знаменитый бива-хоси? Ваш спутник? О, боги, какая удача! — от удивления Колобок аж подпрыгнул на месте, но быстро взял себя в руки. — Простите, господа! Видите ли, мы давние поклонники хэйкёку[10], знаем многих известных музыкантов, но вот Исияму Шестого слушать до сих пор не доводилось: он нарасхват в куда более богатых домах, чем наш!

— Вот завтра и познакомитесь! Мы сопровождаем господина Исияму до Мияко: он с осени гостил у нашего князя. Думаю, не откажется и для вас что-нибудь исполнить. На корабле ведь развлечений немного. А сейчас давайте закончим с нашим делом. Сколько вы с нас возьмёте?

Кот заурчал, господин Маруяма посмотрел на него, немного подумал и, словно с чем-то соглашаясь, кивнул головой.

— С нашего великого сказителя мы не возьмём ничего: нам и так выпала огромная честь принять его на борту «Нэко-мару»! А с вас, господа…

Рыжий Тора снова заурчал. Колобок погладил его по спине и закончил:

— …возьмём недорого, всего два рё[11]. По одному с каждого. Еда, разумеется, за наш счёт!

***

— Однако! Ну и хитрец этот Маруяма, — возмущённо произнёс Годзаэмон, едва мы ушли с причала. — «С нашего великого сказителя мы не возьмём ничего!»

— Сэнсэй, но ведь он же назвал цену за двоих, а не за троих? — недоумённо спросил я. — В чём же хитрость?

— В том, Сабуро, что обычная цена — один рё за троих, а то и четверых! С нас взяли двойную плату! Вот в этом вся ваша Осака: не удивлюсь, если в конце пути он нам отдельный счёт за воду выставит. Заметь: еду-то пообещал, а про питьё даже не заикнулся!

— Так чего же вы тогда согласились? Ещё и деньги вперёд заплатили, хоть купец об этом не просил…

— Быстрее, чем за пять дней нас сейчас никто не довезёт. Корабль большой, условия неплохие — не забывай: с нами, пусть и знаменитый, но всё же калека. Не хотелось бы, чтоб он появился дома похожим на покойника. А многие после морского путешествия именно так и выглядят.

— Но как же двойная плата, сэнсэй? Сами же сказали, что обхитрил нас этот Маруяма!

— Ничего не поделаешь. Будем считать это надбавкой за скорость и удобства. Плату вперёд я внёс, чтобы завтра не было никаких неожиданностей. Мало ли, вдруг кто-то больше нашего заплатит? Приедем к отходу, а все места заняты! Ну а деньги… В конце концов, за всё платит наш господин!

***

Примечания:

[1] В Японии эпохи Эдо сломанные зонтики собирали старьёвщики. Затем зонтики разбирались, годные части продавались мастерам, занимавшимся ремонтом зонтиков, а порванная бумага — лавочникам. Последние использовали куски плотной промасленной бумаги в качестве упаковки. Сабуро ещё не видел летних зонтиков, поэтому его удивляет "цветастая бумага", в которую завёрнута рыба.

[2] «Вывожу у кошек блох» (яп.)

[3] В конце XVII века кошки на Руси были ещё редкостью и их действительно ввозили из-за границы в качестве дорогого товара. Напротив, в Японии они давно стали привычными и доступными многим животными. Интересно, что в обеих странах кошек, в частности, держали при храмах с целью защиты священных текстов от мышей.

[4] «Сэнгоку-бунэ» (дословно "судно с тысячей коку [риса]") — распространённый в эпоху Эдо тип грузового корабля размером примерно 24 метра в длину и 7 метров в ширину. Будучи значительно меньше японских торговых судов начала XVII века, сэнгоку-бунэ, тем не менее, оставались крупнейшими кораблями страны весь период изоляции: они соответствовали максимальному размеру, разрешённому властями.

[5] Тора (яп.) — Тигр, распространённая в Японии кличка полосатых котов.

[6] Имеется в виду омрачение собственной кармы человека, убивающего живые существа.

[7] Cаба (яп.) — японское название Тихоокеанской скумбрии

[8] Иссин-дзи (яп. «Храм Единого Сердца») и Котоку-дзи (яп. «Храм Сияющей Добродетели») — буддийские храмы в районе города Осаки, принадлежащие двум амидаистским (буддизма Чистой Земли) школам, соответственно, Дзёдо-сю и Дзёдо-синсю. Купец Маруяма предпочитает не складывать все яйца в одну корзину...

[9] Имеется в виду порт Ёсивара (в описываемый период в провинции Суруга, ныне в префектуре Сидзуока), а не знаменитый одноимённый район "красных фонарей" в пригороде Эдо.

[10] Хэйкёку — возникшее в XIII веке музыкальное направление, до сих пор пользующееся в Японии популярностью. В ходе войны Гэмпэй (1180—1185) между могущественными кланами Минамото и Тайра последние были полностью уничтожены. Считалось, что души воинов Тайра не смогли покинуть землю, поэтому для их упокоения были написаны сказы, повествующие о великих сражениях той войны. Исполнялись они под аккомпанемент бивы (японской лютни). Такие произведения получили название хэйкёку («хэй» — другое чтение иероглифа «Тайра», фамилии погибшего рода, «кёку» — «музыкальное сочинение»). Сначала хэйкёку исполнялись слепыми монахами буддийской школы Тэндай, а в дальнейшем вошли в репертуар многих странствующих музыкантов.

[11] Рё — название золотой валюты в средневековой Японии, основанное на мере веса (1 рё = 4,4 моммэ = 16,5 граммов золота). В описываемый период рё официально соответствовал золотой монете под названием кобан с обменным курсом 1 кобан = 60 моммэ серебром (225 граммов) = 4000 медных монет мон. Правительство неоднократно пыталось бороться с инфляцией посредством снижения доли золота в кобанах (всего 57% в монете образца 1695 года) и уменьшения размера этих монет при сохранении официального обменного курса. Это серьёзно затрудняет расчёты, но можно предположить, что за поездку в Осаку Годзаэмону и Сабуро пришлось заплатить примерно по 1000-1200 евро в современных ценах.

Глава 24. Хитрый Колобок и Ноги в сапогах

22-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Порт Эдо.

Следующим утром мы были на причале к назначенному часу. «Нэко-мару» стоял на своём месте, однако сходни куда-то подевались, да и сам корабль выглядел обезлюдевшим. Первым на него поднялся, никого не дожидаясь, Тамаси. Взял и прыгнул с причала прямо сквозь корабельный бок и вскоре возник на палубе. Непонимающе развёл руками, достал свою трубочку и уселся на борт, свесив ноги наружу.

Такого приёма никто не ожидал. Сэнсэй с растерянным видом маячил посреди причала, держа под уздцы Уголька. Конь смиренно терпел, время от времени косясь на свой недельный запас еды в виде трёх мешков с овсом, которые сам же сюда и доставил. Остальные разместились кто где. Господин Шестой, не покидая новенького норимоно, играл что-то грустное но, к счастью, не слишком заунывное. Примостившийся рядом Сиба довольно удачно ему подвывал. Носильщики расположились прямо на мокрых досках и степенно внимали столь необычному исполнению.

— Куда все подевались? — недоумевал Годзаэмон. — Уже четверть часа стоим, а этот Маруяма всё не появляется. Неужели спит?

— Сэнсэй, моряков-то тоже не видно. — напомнил я. — Сколько их всего на корабле? Не может быть, чтобы все спали...

— Человек десять-двенадцать, точно не знаю. Действительно, и судно словно вымерло…

Господин Маруяма появился, откуда не ждали — со стороны портовой управы. В дальнем конце причала возникла толпа, во главе которой шествовал, а вернее, катился на коротких ножках сам Колобок в сопровождении двух чиновников и нескольких стражников в синем. Следом на плечах тащили что-то громоздкое моряки с «Нэко-мару».

— Доброе утро, Ватанабэ-сама! Вы, наверное, уже заждались? Сейчас эти господа удостоверятся, что вы — это вы, мои люди установят руль, и можем отчаливать. Но позвольте, вы что, берёте с собой животных?

— Это мой конь. — ответил сэнсэй. — Какой же самурай без коня?

— Конечно, конечно! — широко улыбнулся Колобок. — Всего один рё, и мы не только разместим вашего красавца, но и приставим к нему человека. Кормить, поить, и всё такое…

— Простите... Получается, что за перевозку коня на палубе вы просите столько же, сколько за отдельную комнату? Ухаживать за ним может и мой помощник. Корм у нас с собой…

— Увы! Именно на палубе и именно за один рё. Вы ведь воин, откуда у вас это стремление к выгоде? В конце концов, что такое деньги? Всего лишь презренный металл! Как пришли, так и ушли. Смотрите на вещи проще! К тому же это не всё…

— Хорошо, я согласен! — процедил Годзаэмон, с презрением глядя на ухмыляющегося купца. — Что ещё вас беспокоит?

— Собака! Её мы на борт взять не можем!

— Отчего же? Это любимый пёс господина Исиямы. Без него он просто никуда не поедет!

— Понимаю. Но у меня на корабле живёт любимый кот. Собак он на дух не переносит! Нет-нет, не уговаривайте, это не обсуждается!

Возникшее замешательство постепенно начало перерастать во что-то невообразимое. Портовые чиновники громко требовали предъявить им цуко-тэгаты. Наши с Господином Шестым пропуска сейчас были у сэнсэя, но он продолжал препираться с Колобком: тот стоял на своём, отказавшись даже от предложения доплатить за Сибу отдельно. Встревоженный Уголёк ржал и пытался увести Годзаэмона с причала. Моряки с помощью канатов спустили на воду свою ношу — ею оказалось огромное рулевое весло — и теперь, подбадривая друг друга криками, пытались подвести его к корме «Нэко-мару». Носильщики помогали им в меру своих познаний, наперебой давая советы, как правильно обращаться с "этими верёвками". Слепой музыкант по-прежнему сидел в норимоно, однако теперь наяривал на своей биве что-то совершенно душераздирающее. Сиба подпевал ему с крайним воодушевлением. И только стражники равнодушно взирали на происходящее, всем своим видом показывая, что наблюдать подобное им не впервой. Вокруг начала собираться толпа зевак из числа моряков с соседних судов. Как, как всё это можно прекратить? В отчаянии я воззвал к Тамаси, до сих пор молча следившему за происходящим с высоты корабельного борта. Он лишь головой покачал:

— В стране рыжеволосых есть одно место, Бедлам называется[1]. Там, говорят, очень похоже: все плачут, смеются, о чём-то говорят... Только тех несчастных на цепи держат: они от избытка чувств, бывает, на людей кидаются...

— Что же делать? Ещё немного, и нас под стражу возьмут, вместе с конём! А Сибу в приют сдадут!

— Думаю, всё дело в извечной вражде кошек и собак. Значит, и договариваться нужно не с Маруямой, а с его котом. Сломанный компас, до чего я дожил! — с этими словами Тамаси нехотя слез с борта и, бурча что-то о рыжих шкурах и их месте в корабельном хозяйстве, отправился на поиски Торы.

***

Тем временем горячий спор между сэнсэем и Колобком грозил перейти в ссору с властями. К нему присоединились оба портовых чиновника, обещавшие все мыслимые и немыслимые кары как хозяину корабля, так и Годзаэмону. Под их напором Колобок отступил. Нет, он по-прежнему не соглашался пустить на борт Сибу. Вместо этого купец принял мудрое, как ему казалось, решение:

— Хорошо, милостивые господа! Раз вы утверждаете, что этот пёс не причинит нам никаких хлопот, давайте проверим, так ли это. Тора, где ты? Иди сюда, мой ненаглядный! Поздоровайся с собачкой!

— Что вы такое задумали, господин Маруяма? — Годзаэмон уже начал терять терпение. — Сейчас ваш кот зашипит, едва увидев пса, и вы на основании этого заявите, что они на корабле не уживутся?

— Послушайте, почему вы мне не доверяете? — попытался вмешаться Господин Шестой. — Я закроюсь с псом в своей комнате, и вы его до самой Осаки не увидите!

— Зато услышим! При всём уважении, мы предпочли бы в дороге слушать вашу музыку, а не собачий вой! Мы с вас даже денег не взяли в надежде приобщиться к высокому искусству!

— Торговец Маруяма! Своим упрямством вы препятствуете работе порта! — эти слова чиновник повторял, кажется, уже в десятый раз. — «Нэко-мару» должен незамедлительно покинуть Эдо! Через два часа сюда встанет другой корабль, а вы ещё даже не подняли паруса!

— Господин Ватанабэ, я настоятельно прошу вас и ваших спутников как можно быстрее предъявить пропуска! — вторил второй чиновник. — Если вы этого не сделаете, то будете задержаны, как неустановленные лица!

— Сейчас, сейчас вы поймёте, что я прав! — вдруг обрадованно завопил Колобок, указывая рукой на сходни. — Радость моя, иди сюда, скорее!

С корабля вальяжно спускался рыжий Тора с трёхцветным омамори на груди. Рядом шествовал Тамаси. Его, разумеется, никто не видел. Мой приятель почёсывал кота за ухом, а тот, довольно урча, распушил свой и без того пышный хвост и выставил его трубой так, что только кончик подрагивал в воздухе. На миг мне даже померещилось, что хвостов у Торы два! Тамаси подвёл кота к норимоно. Оттуда, словно из будки, незамедлительно высунулся Сиба. Тора снисходительно посмотрел на пса, понюхал его и… лизнул прямо в нос! Сиба в долгу не остался. Все, кто был на причале, смотрели на это, раскрыв от удивления рты. Оторопевший Колобок сразу как-то сник, покраснел и принялся орать на своих моряков, уже успевших к этому времени установить руль, требуя поскорее заносить на корабль вещи уважаемых господ путешественников.

Повеселевший Годзаэмон достал, наконец, наши цуко-тэгаты и вручил их чиновникам. Те быстро всё проверили и удалились, сделав напоследок пару замечаний. Разочарованные стражники, уже предвкушавшие, как будут вязать богатого купца, знаменитого на всю страну музыканта и самураев самого князя Янагисавы, потянулись вслед за начальством.

Носильщики тепло прощались с Господином Шестым, уверяя его, что ещё никогда им не было так приятно выполнять свою работу. Уголёк, словно уже почувствовав под копытами скользкую палубу, жалобно всхрапывал и пытался ухватить зубами поводья. А кот с собакой мирно сидели бок о бок у норимоно, время от времени норовя лизнуть друг дружку в ухо. Рядом, гордо подбоченившись, стоял Тамаси…

***

Вскоре причал принял свой обычный вид. Зеваки, вспомнив, что у них есть, чем заняться, разошлись по своим кораблям. Моряки с «Нэко-мару» занесли на борт наши вещи, затем один из них, по виду старший, вернулся, принял у сэнсэя поводья и уверенно повёл Уголька к сходням. Конь сначала немного поартачился, скорее, для вида. Потом громко вздохнул, покосился на Годзаэмона, фыркнул, не найдя никакой поддержки, и безропотно поднялся на корабль.

Сэнсэй отпустил носильщиков и лично сопроводил Господина Шестого и Сибу в их каюту. Кот куда-то незаметно исчез, Тамаси тоже. Ужасно хотелось узнать, как он сумел так быстро договориться с избалованным Торой, но мне было сказано оставаться пока на причале...

Годзаэмон вскоре вернулся с сообщением, что устроил нашего подопечного. Затем добавил, что с Угольком всё в порядке. Немного помолчав, огляделся и тихо произнёс, пряча глаза:

— Давай, Сабуро, пока тут постоим: время ещё есть. Честно говоря, я немного волнуюсь: в первый раз на корабле поплыву. Тебе проще, ты к морю привычен...

Признаться сэнсэю в том, что сама мысль о морском путешествии приводит меня в трепет, было невозможно. Сын осакского купца-морехода, пусть и двенадцати лет от роду, должен чувствовать себя на корабле, как дома. Однако я, несмотря на родство с несколькими поколениями мореплавателей и дружбу с настоящим корабельным духом, моря побаивался.

Конечно, все мужчины нашего племени умели делать лодки-баты и отлично с ними управлялись. На лодках мы перевозили грузы, ездили в соседние сёла, с них же ставили сети. Я тоже был всему этому обучен, но рыбу мы промышляли в основном в устье реки, а уходить далеко от берега отваживались лишь охотники на морского зверя.

Там, на большой воде, повсюду подстерегают опасности. Если кит или касатка перевернут лодку, пиши пропало! Никто не поможет, тонущему даже руку протянуть нельзя: человек, упавший за борт, принадлежит Митгу[2]. Сумеет — сам выплывет. Нет — значит, такова воля морского бога. Отец, правда, говорил, что всё это суеверия. Дед тоже, помню, посмеивался, хотя сам же и учил, что с морем шутки плохи...

А воронки, из-за которых происходят приливы и отливы? Говорят, туда многих затягивает. С концами, так как воронки эти огромные и могут поглотить самый большой корабль...

— Я, сэнсэй, хоть и из морской семьи, на корабле, почитай, и не ходил. Мал был, а потом меня и вовсе в Эдо отправили. — напомнил я Годзаэмону. — Вот лодкой да веслом править могу…

— Это само собой. В Осаке без лодки никуда. — согласился сэнсэй. — А морской корабль, это совсем другое. Ну да деваться нам некуда, значит, будем привыкать. Главное, чтобы морская хворь не пристала!

С лодкой я метко попал! Дед сказывал, Осака почти что на воде стоит: весь город каналами изрыт, тамошним жителям они вместо дорог[3]. И про морскую болезнь знаю. Тамаси утверждает, что она возникает из-за качки, но не у всех, а только если кто животом слаб. Да и тот постепенно привыкает.

Хотел уточнить у Годзаэмона, нет ли от этой напасти какого лекарства, но спросил совсем о другом:

— Скажите, сэнсэй, а зачем с нашего корабля руль снимали, а потом обратно ставили? Как будто морякам больше делать нечего!

— Я и сам сначала удивился. Но потом вспомнил, что это делается по распоряжению властей. Чтобы никто не мог самовольно покинуть порт, руль на всё время стоянки изымают и хранят на особом складе. Возвращают перед самым отплытием, когда все разрешения получены, сборы уплачены, груз и люди проверены. Купцы люди хитрые и жадные, за деньги что угодно и кого угодно на борт возьмут. А так десять раз подумают, прежде чем закон нарушить.

— Ну а если кто-то всё же решится запрещённый груз принять или кого без пропуска тайком вывезти? — на всякий случай решил уточнить я, памятуя, что поплыву не один. — «Нэко-мару» вон и не проверяли совсем!

— Ты невнимателен, Сабуро! Видимо, засмотрелся на наши с господином Маруямой препирательства и не заметил, как на корабль поднялись двое стражников. Уверяю тебя, они облазили там каждый уголок! И если неучтённый груз, бывает, провозят, то человека без пропуска ни один торговец в здравом уме на борт не возьмёт! За тайный груз, если это, конечно, не оружие, купцу грозит лишь денежное наказание. А за укрывательство самого его казнят, семью сошлют, а всё имущество, включая корабль, обернут в доход государства. Ну а горе-путешественника — сам понимаешь... Кстати, мы плывём в Осаку с попутчиками. Один, врач, ещё со вчерашнего вечера обретается на корабле: предусмотрительный человек! Ещё двое должны вот-вот подойти, но отчего-то запаздывают. Что за люди, пока не знаю…

— А вон то, случаем, не они? — я кивнул в сторону берега, где по направлению к нашему причалу шли какие-то люди.

Кивнул и тут же об этом забыл: до меня не сразу дошёл смысл слов сэнсэя. Что, если опасения Тамаси подтвердятся, и слепой действительно учует моего товарища? Хотя о чём я? Учуять невидимку ещё не значит его поймать, да и какой вообще спрос с нечистой силы? Нет, за Тамаси можно не беспокоиться!

***

На дальнем конце причала появились трое.

Давешний портовый чиновник, за ним пара крепких мужчин средних лет. Одеты почти как мы, только на головах нет шляп. Длинные чёрные волосы собраны на макушках в пучки. Лбы не выбриты. У каждого за поясом пара мечей-сабель, из вещей лишь небольшая котомка, одна на двоих. И никаких знаков на одеждах…

— Ронины? Откуда у них деньги на поездку? — удивился сэнсэй. — Может, Маруяма нанял? У купцов это обычное дело…

Русские таких называют «перекати-поле». Японцы — «люди-волны». Ронин — самурай, оставшийся без хозяина. Никому не служит, бродит по стране в поисках нового места или просто заработка. Даймё таких на службу берут редко, разве что уважаемый человек за ронина поручится. Зато купцы охотно нанимают их охранять свои караваны и склады. В стране, где по-настоящему вооружены лишь самураи, ронины — лучшие телохранители. Для тех, у кого деньги водятся. Правда, разбойников среди них куда больше: видать, купцов на всех не хватает... Дед рассказывал, что Тайко Хидэёси после войны заставил всех, кроме самураев, сдать в казну длинные мечи-катаны. Это он так с ронинами пытался бороться. Да, видно, не преуспел: сто лет прошло, а они, как ни в чём не бывало, по стране с оружием разгуливают.[4] Японцы, что крестьяне, что горожане, стараются держаться от этих людей подальше. Кто знает, что у ронина на уме?

— Ещё раз здравствуйте, господин Ватанабэ! Пока время есть, решили на берегу постоять? — обратился к сэнсэю подошедший чиновник. — Причал, конечно, не земля, но всё же какая-никакая твердь. Уж точно понадёжнее шаткой палубы будет…

— Не хочется мешать людям. На шаткой, как вы выразились, палубе места не так уж и много. А насидеться в тесноте мы ещё успеем! — усмехнулся Годзаэмон. — Кстати, кто это с вами? Мечи вижу, а вот знаков что-то не разберу…

— Разрешите представить: господа Ноги. — произнёс чиновник. — Ноги Сакон и Ноги Укон. Также следуют в Осаку. По неотложному делу.

Из-за спины представителя власти показались обладатели необычных имён. Вблизи они оказались похожи друг на друга как две капли воды. Первый раз в жизни вижу близнецов! Что ж, имена самые что ни на есть подходящие: Ноги Левый и Ноги Правый.[5] Два сапога — пара!

Взгляд поневоле скользнул вниз: оба ронина были обуты в короткие кожаные сапоги! Штаны похожие на шаровары, ловко заправлены внутрь, прямо как у наших казаков. Здесь эта обувь выглядела вызывающе. Ещё более самоуверенными были лица братьев. Вдобавок ко всему, оба носили усы, придававшие их обладателям совсем уж воинственный вид...

Я покосился на Годзаэмона. Тот тоже не мог оторвать глаз от новых, явно не японских сапог. Ещё ни разу сэнсэй не выглядел столь напряжённым. Наконец он поднял голову, вздохнул и спокойно произнёс:

— Что ж, господа Ноги, имя вы слышали. Ватанабэ Годзаэмон. Моего юного спутника зовут Такэути Сабуро. Обращайтесь, коли возникнет необходимость! Надеюсь, ничто не омрачит предстоящее нам всем путешествие!

***

Наконец, паруса были подняты. Господин Маруяма распорядился выбрать якорь, и «Нэко-мару» начал медленно отходить от причала. Оказалось, что Колобок лично даёт указания морякам. Получается, он здесь, как сказал бы Тамаси, за капитана. А у руля стоял тот самый пожилой дядька, что отвёл на корабль нашего Уголька. Коню нашлось место на самом носу. Моряки сколотили из досок настоящее стойло, и сейчас он спокойно хрустел там своим овсом, изредка поглядывая на удаляющийся берег.

Постояв немного на палубе, мы с сэнсэем расстались, договорившись встретиться вновь после обеда: его должны были подать прямо в каюты. Годзаэмон пошёл к себе, а я решил задержаться, беспокоясь о том, куда подевался Тамаси.

Внимательно посмотрел вокруг: на корме рулевой, рядом с ним Колобок, четверо матросов возятся со стоящими на палубе ящиками, ещё столько же заканчивают крепить парус. Уголёк в стойле, больше никого не видать. Весь корабль в длину саженей двенадцать, в ширину около четырёх. Где же Тамаси?

Неожиданно прямо надо мной раздался резкий крик чайки. Я запрокинул голову, чтобы получше рассмотреть пролетающую птицу, но она уже скрылась из виду. Зато на самом верху, на длинном брусе, к которому крепится парус, я заметил кота.

Рыжий Тора лежал на брюхе, обхватив перекладину (кажется, Тамаси говорил, что она называется реем) всеми четырьмя лапами. А прямо перед ним верхом на рее сидел Тамаси и что-то оживлённо рассказывал, размахивая своей трубочкой…

***

Гостевые комнаты располагались сразу за главной мачтой. В этом месте на корабле имелась вторая палуба, приподнятая примерно на сажень. На неё вели две лесенки с поручнями, одна справа, другая слева от мачты. Таким образом, полом в каютах служила основная палуба, а потолком — вторая. Кают было шесть, по три у каждого борта. Посередине узкий проход, вместо потолка над ним — деревянная решётка. Благодаря ей сюда снаружи проникает дневной свет. В конце прохода — дверь, надпись на которой гласит, что внутри — обещанное отхожее место. Одно на всех. Сейчас оно было кем-то занято… Хитрый Колобок не соврал, просто я неправильно истолковал его слова[6]. Сэнсэй, небось, тоже обманулся в своих ожиданиях...

Дверь уборной открылась и оттуда боком выбрался вспотевший, но весёлый Годзаэмон:

— Не поверишь, Сабуро, там даже рукомойник есть! Правда, совсем крошечный. И полотенце свежее висит! В целом, конечно, тесновато, но для тебя — в самый раз.

— Сэнсэй, а я думал, в каждой комнате отдельная уборная будет. Что же теперь господину Исияме делать, если ему вдруг среди ночи приспичит?

— Не переживай! Вот его комната, рядом. Видишь, дощечка висит: «Исияма Шестой-сама»? На ощупь найдёт!

— Что-то тихо за дверью...

— Отдыхает: немолодой ведь уже человек. С утра полтора часа в норимоно трясся, потом на причале весь изволновался, пока вопрос с собакой решали...

— И Сиба спит?

— И Сиба. Он теперь всё за новым хозяином повторяет. Знаешь, я, конечно, не собака, но тоже, пожалуй, пойду прилягу: до обеда ещё целый час!

Оставшись один, я внимательно изучил дощечки, висевшие на дверях. Каюта Господина Шестого слева, сэнсэя — посередине, моя — справа, рядом с выходом на палубу. Напротив моей двери располагалась капитанская каюта. В ней нас вчера и принимал Колобок. Надпись на средней двери я прочитать не смог. Судя по всему, в этой комнате поселился врач, о котором говорил сэнсэй. На крайней справа двери была дощечка сразу с двумя именами. Изнутри доносились приглушённые мужские голоса. Неожиданно дверь соседней каюты отъехала в сторону, и оттуда вышел худощавый мужчина лет сорока в черном халате. Седеющие волосы, на узком лице тощая бородка. Увидев меня, её владелец вежливо поклонился и проследовал в уборную. Когда он закрывал за собой дверь, я заметил, что столик в его комнате завален книгами. Сразу видно, что за человек путешествует! Такие даже в отхожем месте времени зря не теряют: в руке учёный муж держал пожелтевший от времени свиток…

Я вернулся к своей каюте и вошёл внутрь. Сразу за дверью обнаружился узкий порожек в две доски. Дальше — татами: пришлось разуться. Да, тут не развернёшься. Пять шагов в длину, три в ширину...

Половину комнаты занимал низкий столик, перед ним подушки-дзабутоны. Сидеть-то можно, а на чём же спать? Проникающие через маленькое окошко лучи солнца освещали лишь середину помещения. Присмотревшись, я заметил свисающее с крюка на правой стене полотнище, сложенное пополам. На левой стене обнаружился ещё один крюк. Сообразив, что к чему, я закрепил на нём другой конец полотнища. Получился гамак, правда, не плетёный, как у Тамаси, но вполне пригодный для сна. Недолго думая, я забрался внутрь и стал размышлять.

***

Итак, пока всё идёт хорошо. Пять дней, и мы, наконец, доберёмся до Осаки.

Во-первых, нужно разузнать, где живёт семейство Такэути. В каждом из неотправленных писем упоминается улица, на которой стоит их дом. Одного меня Годзаэмон вряд ли отпустит. Можно, конечно, сослаться на малолетство, дескать, только улицу знаю, а дом не помню. Но выглядеть это будет крайне подозрительно. Значит, придётся у кого-то спрашивать. Тайком от сэнсэя. Может, Тамаси подскажет? Хотя, если он с «Нисики-мару» никуда не отлучался, то может и не знать, где жил его капитан…

Во-вторых, сразу же выяснится, что там никто меня не знает, никаких родственников в Эдо нет и никогда не было. И как тут быть? Правду о том, как я оказался в Японии, ведь не расскажешь. Даже если не знать, что грозит «возвращенцам» по местным законам, кто в такое поверит? Нет, надо придумать что-то другое, да поправдивее…

В-третьих, Ноги в сапогах. Судя по тому, как смотрел на них сэнсэй, близнецы опасны. Почему, не знаю. Может, подослать к ним Тамаси? Уж он-то точно выведет братьев на чистую воду! А уж тогда никакие сапоги им не помогут!

Ну и четвёртое: спросить у кого-то из моряков, да хоть у самого Маруямы, есть ли в Осаке китайские храмы. Отправить деду на тот свет денег, чтобы душа его, наконец, успокоилась.

Шесть монов? Пусть лучше будет шестьсот. На всякий случай. Вдруг он вдоль той речки не один бродит, а со всей своей морской ватагой?

***

Примечания:

[1] Бедлам — Бетлемская королевская больница в Лондоне, где содержали умалишённых.

[2] Митг — морское божество в мифах ительменов, хозяин рыб.

[3] Город Осака расположен в дельте реки Ёдо. На месте многих его нынешних улиц в описываемый период были каналы, речные рукава и притоки. Португальцы, посещавшие Осаку описывали город, как подобие Венеции.

[4] Тоётоми Хидэёси, объединивший страну после длительного периода феодальных войн, в 1588-1590 годах издал ряд указов, известных под названием "охота за мечами" (катанагари). Главной целью этой политики было разоружение многотысячной прослойки ронинов и предотвращение народных восстаний. После 1615 года, когда в Японии окончательно установился мир, а количество ронинов резко сократилось, сёгунат Токугава вновь разрешил иметь длинные мечи-катаны всем представителям воинского сословия, независимо от фактической службы. Это было обусловлено тем, что в новых условиях многие самураи, формально объявленные опорой государства, были вынуждены осваивать "мирные" профессии, фактически занимаясь земледелием, ремёслами и торговлей, не переходя при этом в соответствующие сословия. В результате вплоть до 1683 года длинные мечи носили даже горожане и крестьяне, не относящиеся к самураям. С 1683 по 1740 год несамурайскому населению дозволялось ношение лишь коротких мечей-вакидзаси. В последующий период это было запрещено в населенных пунктах, но разрешено во время поездок и путешествий. Так продолжалось вплоть до 1876 года, когда самурайское сословие было окончательно ликвидировано, а личное холодное оружие любых видов перешло в разряд официально запрещённого.

[5] Имена Сакон и Укон можно перевести, соответственно, как "Левый Ближний" и "Правый Ближний". Их происхождение уходит вглубь веков, когда возникла практика использования названий должностей или титулов в качестве имён. Изначально слова "сакон" и "укон" означали должности, занимаемые чиновниками, не имеющими статуса придворных, но при этом исполняющими поручения императорского двора (дворцовая канцелярия традиционно делилась на "левую" и "правую" половины). В описываемый период именами Сакон и Укон в самурайских семьях часто называли мальчиков-близнецов и иногда первого и второго сыновей.

[6] В японском языке отсутствует множественное число, поэтому фразу "имеется отдельная уборная" можно понять и как "имеются отдельные уборные".

Глава 25. Тайна Торы

22-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Борт «Нэко-мару».

Тамаси явился вовремя. Корабельный повар только что закрыл за собой дверь, а я с удивлением разглядывал принесённую им коробку с обедом. Когда-то давно, в прошлой жизни, она была несомненной красавицей. Ныне же, с отбитым углом, покрытая потрескавшимся помутневшим лаком, сквозь который едва угадывался узор, выглядела кособокой дурнушкой. По всей видимости, бережливость здесь давно уступила место обычной скупости...

Но сейчас это не имело значения. Сквозь трещину в потёртой крышке струился волнующий запах. Я почувствовал, как рот заполняется слюной и протянул руку в предвкушении предстоящей трапезы..

В этот миг из стены показался кончик пышной бороды, а за ней — знакомое лицо. Я только успел отметить, что морщин с сединой у Тамаси заметно поубавилось, как мой приятель, вихрем пронёсшись через комнату, уже сидел у стола. В руках он держал большой, сочный кусок жареной рыбы! Негодник даже крышку не стал снимать...

В растерянности я заглянул в коробку: внутри оставались лишь варёные овощи и много каши. В крупе на «Нэко-мару» недостатка явно не испытывали, чего нельзя было сказать о рыбе: кусок, что стащил у меня из-под носа Тамаси, был единственным!

— Мёрзлые снасти, жалко с товарищем поделиться? — скрипучий голос в моей голове прозвучал неожиданно жалобно и к тому же странно дрожал. — Сам в такой одежде на рее посиди, а я погляжу! Оттого, что ветер попутный, он теплее не становится…

Не увидев в моих глазах ни малейшего сочувствия, Тамаси впился зубами в добычу. И правильно сделал: я так разозлился, что готов был её отобрать!

— У самого сушёной рыбы полный трюм! — Тамаси зябко поёжился и выплюнул на ладонь остатки рыбьего хвоста. — А он мне костей пожалел!

После такого напоминания смириться с потерей было легче. Поковыряв палочками кашу, я мысленно взвесил вкусовые достоинства жареной селёдки и вяленой чавычи и принялся развязывать котомку. Заметив это, мой приятель вытер пальцы о штаны и продолжил, как ни в чём не бывало:

— Думаешь, я по своей воле туда забрался? Тора, тюлень мохнатый, заставил! В трюме сидели, на мешках. В тепле и тишине. Нет, душно ему стало! Эх, будь у меня такая шуба, я бы…

— Так ты подстереги его где-нибудь, да стукни чем-нибудь тяжёлым. — буркнул я, нащупывая бумажный свёрток. — Шкуру снимем, кота — за борт. А я тебе шубу сошью: мама научила…

— Что ты, как можно? Мы ведь в гостях! — возмутился, не оценив шутку, Тамаси. — Правда, за деньги... Хорошо, согласен: Тора — торгаш. Но не убивать же его за это? Как говорится, с волками жить — по-волчьи выть. Жил бы у самурая, был бы другим. Это во-первых. А во-вторых, он — ёкай! [1]

— То-то я смотрю, вы с ним спелись! — сказки про японскую нечисть я знал с детства. — Слушай, а у него один хвост или два? Мне тут померещилось…

— Конечно, два! Как у всякого уважающего себя нэкоматы![2] Слыхал про таких? Коты-оборотни, злые и кровожадные...

— Кровожадные? Ты насчёт шубы всё-таки подумай. Даже если некрасивая получится, зато тёплая. Ночевать на рее сможешь...

— Да ну тебя! Тора не такой, он — предприниматель. — отогревшийся и сытый, мой товарищ стал подозрительно словоохотлив, словно ему не терпелось поведать о чём-то важном. — Хозяину своему, Маруяме, помогает большие дела проворачивать. А сам — над всеми осакскими котами главный. Кошачий, так сказать, царь!

И Тамаси рассказал удивительную историю...

***

Известно, что оборотни встречаются среди диких кошек, но оказывается, домашние тоже могут стать нэкоматами. Правда, не все, а только самые умные.

Тора попал в дом Колобка совсем маленьким, и до восьми лет ничем не отличался от других котов. Наверное, потихоньку набирался ума, потому что в позапрошлом году у него начал расти второй хвост. Забеспокоился рыжий: всем известно, как люди с оборотнями поступают[3].

Первой мыслью было лишнее отрубить. Однако кот испугался, что помрёт от потери крови, и придумал менее болезненный способ: стал два хвоста, словно косу, в один заплетать. Получалось хорошо, благо шерсть у Торы пышная. Понемногу привык, и так бы и жил дальше, ведь никто ничего не замечал, а хозяин баловал по-прежнему и иногда даже брал с собой...

В тот день Тора лежал на палубе, дышал свежим воздухом и смотрел на море. Рядом с кораблём резвилась в волнах стая касаток. Огромные рыбы ловко прыгали по волнам, едва касаясь воды. "Сами скользкие, лап нет, а скачут не хуже кошек! — подумал Тора. — И как у них так получается?"

Додумать эту мысль рыжему помешала чайка. Наглая птица решила подкрепиться остатками кошачьего завтрака прямо на глазах у владельца. Тора по привычке попытался отогнать её, лениво махнув лапой, но в этот раз чайка попалась какая-то бесстрашная. Не обращая на кота никакого внимания, она продолжала копошиться в кучке рыбьих костей. Тора разом позабыл и о свежем воздухе, и о ловких касатках: воровку следовало хорошенько проучить. Изготовившись и всё рассчитав, он прыгнул, но поймать птицу не сумел. Ничего не вышло ни со второй, ни с третьей попытки. Чайка оказалась чересчур опытной: словно дразнясь, она не улетала, а просто прыгала по палубе и всякий раз оказывалась чуть впереди кота. В конце концов ему почти удалось сцапать птицу, но в последний миг та выпорхнула из острых когтей и, наконец, взлетела. "Врёшь, не уйдёшь!" — мелькнуло в кошачьей голове. Тора изо всех сил оттолкнулся от палубы и прыгнул следом.

Чайка поднималась всё выше, но и кот не отставал. Уже давно пора было приземляться, однако что-то мешало. Тора почувствовал, что передние лапы непривычно растопырены, а сам он машет ими, словно птица! Присмотревшись, кот с ужасом обнаружил, что правая лапа покрыта серыми перьями. Быстро выяснилось, что и с левой приключилось то же самое. Он опустил голову: пушистый живот исчез вместе с задними лапами — вместо них из всё тех же серых перьев торчала пара тонких, голых, птичьих ног. С перепонками между пальцев...

От испуга Торе захотелось стать крошечным котёнком и забиться в тёмную щель за большим кованым сундуком в хозяйской каюте. Но внизу простиралась водная гладь, а спасительный сундук уплывал по ней всё дальше и дальше — вместе с родным кораблём!

В следующий миг крылья вновь стали мохнатыми лапами. Кот рухнул в море. Барахтаясь в волнах, Тора уже прощался с жизнью. О, как он завидовал сейчас ловким касаткам! Стать бы одной из них, выскочить из воды и прыжками, подальше от гибельной пучины, броситься за удаляющимся кораблём...

Не успел Тора опомниться, как вся его шерсть враз куда-то подевалась, а вместо двух привычных хвостов остался только один. Здоровенный, лысый и явно касаточий!

Вынырнул кот, а корабля уже и не видно, только парус вдали белеет! Устремился вслед, приготовившись до последнего вздоха скакать по волнам, но догнал корабль на удивление быстро. Хвост мощный, тело гибкое, гладкое, по воздуху стрелой летит, а когда воды касается, даже не намокает! И при этом огромное, зубастое, сразу понятно, кто в море хозяин! Очень Торе понравилось быть касаткой. Настолько, что он в новом обличье едва на борт не заскочил. Хорошо, вовремя сообразил, что моряки в нём хозяйского любимца не признают и мигом сунут в судовой котёл, прежде порубив на куски...

Огромным усилием воли кот сумел вновь стать собой, да тут же едва не утонул: чудом наверх вскарабкался, благо, плавники опять сделались когтистыми лапами…

Столько волнений за раз Тора ещё не переживал. Превращения отняли у него все силы, так что когда он оказался, наконец, в безопасности, понял, что до желанной тёмной щели за сундуком попросту не доползёт. Рухнул на палубу и долго не мог подняться: лапы не держали, всё коту мерещилось, что они то крыльями, то плавниками становятся. Но ничего, отлежался...

Ума рыжему было не занимать, и когда он окончательно в себя пришёл, решил, что теперь можно попробовать и человеком обернуться. Решить-то решил, да только чей облик принять, чтоб потом не пожалеть?

И вот однажды хозяин надолго уехал по делам. В доме оставались только старик-повар за старшего, да молоденькая служанка: семьёй скупец Маруяма так и не обзавёлся. Девица, пользуясь случаем, отпросилась на денёк-другой к родителям. Старик её и отпустил.

Кот дождался вечера и, когда повар заснул, попробовал прикинуться служанкой. Получилось, да ещё как! Пока Тора ходил по дому и привыкал к новому телу, неожиданно вернулся хозяин. Разбудил старика, приказал готовить ужин, а служанке велел согреть офуро: помыться с дороги. Кот много раз видел, как это делается, и всё исполнил, хотя воду терпеть не мог.

Маруяма попарился, поужинал, выпил вина, а потом в постель лёг. И служанку с собой зовёт. Представил Тора, что сейчас будет, да и решил от греха подальше снова стать собой. Купец, увидев такое, от изумления упал в обморок. Пришлось коту обратно в девицу превращаться, хозяина в чувство приводить.

Очнувшись, купец потребовал объяснений. Тора во всём сознался. Нехотя: боялся, что хозяин его выгонит или вообще убьёт. Но тот, даром что купец, сразу понял, что кот-оборотень куда выгоднее обычного!

Первое, что пришло в голову Маруяме, называлось словом "мошенничество". Он захотел, чтобы кот под видом других торговцев обманывал заказчиков. Брал, к примеру, залог, а деньги приносил ему. Купец рассчитывал, что одних его соперников посадят под стражу, другие перестанут друг другу доверять, и покупатели рано или поздно захотят иметь дело только с ним. Однако рыжий Тора был чересчур ленив. Превращения отнимали у него так много сил, что задумку хозяина кот с ходу отверг, предложив вместо этого действовать хитрее…

***

— И что же он такое придумал? — увлечённый этой историей, я уже простил приятелю его выходку и в знак примирения протянул половину вяленой рыбины. — Неужто кот смекалистее купца оказался?

— Представь себе! Хитрый карась и наживку съел, и на крючок не попался! — Тамаси откусил кусочек, не спеша его прожевал и продолжил свой рассказ.

***

Вот что было дальше. Тора убедил купца, что тот всегда останется в выигрыше, если будет заранее знать о замыслах соперников. А для этого коту не нужно ни в кого превращаться. Купец подумал и согласился, что Тора может подслушивать чужие разговоры и сообщать всё, о чём узнает. Но на это хитрый кот заметил, что торговцев в Осаке много, а он такой один. И что у него нет никакого желания бегать по чужим усадьбам. Дескать, лучше, если сведения ему будут приносить другие, желательно домой!

— Разве так бывает? — от удивления я едва не пролил чашку с чаем, которую уже поднёс ко рту. — Без труда, как говорится, не выловишь и рыбку из пруда! А этот Тора, похоже, совсем лентяй!

— Насчёт рыбки ты верно заметил, — ухмыльнулся Тамаси. — Однако она сама, по доброй воле, стала в кошачью пасть прыгать!

— Ни в жизнь не поверю! Тут без колдовства никак не обойтись!

— Лодка-самоходка, ни весла, ни паруса! Колдовство тут с самого начала присутствует, коли не забыл. Но это когда Тора сам в других оборачивается. А всё остальное — чудеса вполне объяснимые. — Тамаси сунул в рот очередной кусок сушёной рыбы.

— Да жуй ты уже быстрее! Не томи! — не выдержал я.

Но мой приятель решил растянуть удовольствие и от лакомства, и от рассказа. Он заговорщически мне подмигнул, не спеша доел всё, что держал в руках, налил себе чаю и лишь потом продолжил.

***

Оказывается, во всех купеческих домах Осаки держали породистых кошек. В отличие от собак, японцы этих животных любили, к тому же кошки стоили хороших денег. А породистые — просто безумных. Торговцы ими друг перед другом хвастались. Не столько самими кошками, сколько их ценой.

Вот рыжий прохвост и придумал, как заставить ценных, а потому нежно любимых купцами кошек подслушивать разговоры своих хозяев и докладывать обо всём непосредственно Торе. А уж он в облике служанки — превращаться в неё кот уже приноровился — делился услышанным с Маруямой...

***

— Вот так наш Колобок разбогател и сделался одним из главных осакских торговцев! — объявил Тамаси с загадочным видом.

— Здорово, конечно, но ты забыл рассказать, как удалось купеческих кошек уговорить! — попытался напомнить я, однако приятель, кажется, пропустил эти слова мимо ушей.

— Вот она, золотая жила! — торжественно воскликнул он, протягивая мне какую-то веточку. — На, полюбуйся! И на вкус попробуй!

— Дурень ты, хромой краб, и шутки у тебя дурные! Рассказывай дальше! — вспылил было я, но Тамаси неожиданно сунул веточку мне прямо в рот и приказал:

— Жуй!

Пришлось подчиниться. На вкус это было просто деревом, чуть горьковатым. Увидев моё растерянное лицо, Тамаси расхохотался:

— Невкусно? Сразу видно, что ты не кот! Коты от этой штуки без ума! Мататаби[4] называется!

***

Есть в японских лесах особый вьюн. Ни трава, ни куст, ни дерево. До двух саженей в длину вымахивает. Оплетает камни, древесные стволы — так и растёт. Это и есть мататаби. Японцы издревле используют его листья и ягоды, добавляя в еду с питьём. Считается, что они для здоровья полезны. Из толчёной коры делают снадобья. Они хорошо помогают от ломоты в суставах…

А вот местные кошки кору мататаби по-своему оценили. Оказалось, что нет для них на свете ничего вкуснее! Погрызёт кошка той коры — и так ей хорошо становится, словно в раю побывала! А уж от порошка из мататаби её силком не оттащишь, покуда весь не употребит. Вот на этом и построил Тора свой хитрый план.

За мататаби любая кошка, что называется, душу продаст. Рыжему хвостатые души были без надобности. Всё, чего он хотел — немного посплетничать. В городах мататаби мало, только у лекарей да поваров, и то не у всех. Кошек им, разумеется, не балуют: один кин[5] порошка восемь моммэ серебром стоит! Вот ради этого и стали осакские кошки на Тору работать. Платил он своим осведомителям честно. Цену за порошок назначил справедливую: сотую часть кина за одну хорошую сплетню. И чтоб непременно с доставкой на дом! А у хозяина за ежедневные доклады кот запросил ни много, ни мало, а десятую долю от прибыли. Тем же порошком мататаби. Известно ведь, что хвостатым деньги не нужны. Недаром японцы говорят: «не мечи серебро перед кошкой» — без толку! А насчёт порошка у них другая поговорка имеется: «мататаби для кошки — всё равно, что для девки золотой»!

Так что решил рыжий прохвост по-своему, по-кошачьи озолотиться. Но и о простых житейских радостях Тора не забывал. Еда, да самая лучшая, разумеется, за хозяйский счёт. Право точить когти о любые двери, что в доме, что на корабле. Ещё потребовал, чтобы ему раз в месяц новую мягкую подушку-дзабутон покупали. И так далее, но уже по мелочам.

Маруяма посетовал, что двери придётся часто менять. Но потом прикинул, какие барыши светят, и скрепя сердце согласился. Для хранения мататаби купец построил во дворе отдельный каменный амбар. На дубовые двери повесил большой замок, а ключ к Ториному ошейнику прицепил.

Бумаг подписывать не стали: котам они без надобности. Тора лишь намекнул, что коли купец вздумает его надуть, враз всех ценных сведений лишится. Да Колобок и сам это понимал. Вот так и возникло их торговое товарищество.

Потом, когда дело пошло, Тора предложил переименовать лучший хозяйский корабль в «Нэко-мару»[6]. Маруяма с радостью согласился, хотел даже художника позвать: Торину морду на носу изобразить. Но рыжий отказался. Не из скромности, конечно. Просто не был уверен, что получится похоже, а видеть чужую морду на своём корабле он не желал. Важнее же всего для Торы была власть над осакскими кошками. Те быстро широкую тропу к дому Маруямы протоптали. И непохоже было, что она скоро зарастёт…

***

— Вот это история! — воскликнул я. — Ай да Тора! Ай да рыжий прохвост! Слушай, но как же он тебе свою тайну открыл? А утром? Как ты добился того, что он Сибу принял? Вы же ещё толком познакомиться не успели!

— С Сибой всё просто оказалось. Помнишь трёхцветный омамори, что ты коту подарил? Тора как услышал, что пёс с тобой, сразу обрадовался, что наконец-то сможет долг вернуть.

— Помнит, значит, добро… — я не стал упоминать, что оберег был котом, по сути, украден. — А с виду и не скажешь. Ну а чего он вдруг стал с тобой тайнами делиться?

— Пиратский клад! А отвечать обязательно? — Тамаси задумался. — Может, и у меня своя тайна имеется?

— Ну пожалуйста! Ты мне друг или нет? Никому не скажу, вот те крест!

— Ты меня крестом-то не пугай! Я хоть и нечисть, но почище некоторых буду!

— Я же не в том смысле! Это русские так говорят, когда обещают тайну хранить!

— Ну, русский ты, положим, только наполовину. А христианин и того меньше. Ладно, слушай! Тебе первому рассказываю.

— И последнему. С кем ещё ты по душам беседовать можешь?

— И то верно… Ну, тогда скажи, каким ты меня видишь? Сам-то я себя отродясь не лицезрел: в зеркалах, понимаешь, не отражаюсь…

— Маленьким волосатым старичком с трубкой. Сейчас, правда, ты помоложе стал. Ну и с огромной бородой, само собой!

— Ага, раз трубку видишь, небось и платье моё тоже?

— Ну да… Штаны короткие да телогрейка без рукавов…

— Годится! А лицо у меня какое?

— Какое-какое? Морщинистое! Хотя уже получше, чем раньше...

— Зато сердце молодое! Но сейчас не о том. Похож я на ваших?

— Коли на наших из племени, то нет. А ежели из русских, то немного!

— Ну, значит, на японца точно не похож?

— Совсем не похож. А что?

— А то. Наш прохвост низкопоклонником оказался. Перед Западом. А заодно и перед Югом[7]…

***

Оказывается, едва увидев моего приятеля, Тора принял его за голландца! Помог в этом, как ни странно, трёхцветный омамори. Полоски на мешочке удивительным образом повторяли цвета голландского морского стяга[8] или, как назвал его Тамаси, флага[9]. У кого, как не у "рыжеволосых" могут быть такие обереги? Разубеждать кота Тамаси не стал. Завязалась беседа, в ходе которой выяснилось, что рыжий Тора уверен, будто его хвостатые предки родом из Голландии.

Дело в том, что чисто японские кошки почему-то пёстрые, да ещё и бесхвостые. И в кошачьей среде здесь считается, что черных котов в Японию завезли из далёкой Африки, где чёрные люди живут. Желтоватых — из Китая. Ну а белых и рыжих — из Европы. А раз голландцев прозвали "рыжеволосыми", значит, и рыжие коты из тех же краёв.

Чего-чего, а голландских слов Тамаси знал достаточно. Услышав, как тот называет сходни трапом, грузовой отсек — трюмом, нос корабля — бушпритом, а отхожее место — гальюном[10], Тора почувствовал в новом знакомом родственную душу.

Ну а после того, как Тамаси посетовал на отсутствие на корабле штурвала, кота просто прорвало. Он, как на духу, выложил всё, что думает о японцах. Свою страну Тора считал отсталой, людей, её населяющих — косными и зашоренными. В Японии коту не нравилось ровным счётом ничего. За исключением мататаби, рыбы-тай да сушёных кальмаров. Голландия же ему представлялась светочем разума и вообще средоточием всего лучшего, что придумало человечество. Что касалось голландцев, то, по мнению Торы, нет и не было на свете людей умнее, смелее и предприимчивее!

Единственное, что кота в них смущало, это запах. Так и сказал: воняют, а мыться не любят! Но Тора был убеждён, что это лишний раз доказывает его голландское происхождение. Дескать, он тоже воду не переносит и не понимает, как японцы жить без бани не могут. И если бы голландцы умели, подобно котам, вылизываться начисто, то им вообще бы цены не было! По всему чувствовалось, что у Торы наболело.

Мой товарищ слушал да поддакивал. И вскоре рыжий назвал Тамаси своим другом. Причём единственным, потому как даже среди котов его никто не понимает. Разве что пара кошек, но те не в счёт. Более того, прохвост заявил, что у него уже есть кое-какие мысли насчёт того, как их дружбу можно упрочить. На взаимовыгодных, как тот выразился, условиях…

***

— Сам понимаешь, после таких откровений лизнуть какую-то собачонку не сложнее, чем дохлую медузу потрогать. С одной стороны противно, а с другой… Чего ради дружбы не сделаешь? К тому же взаимовыгодной!

— Слушай, а где он вообще голландцев видел? Да ещё и нюхал? Им же только в Нагасаки жить дозволено?

— Да и там они давно не в городе, а на островке малом обитают. Дэдзима называется[11]. — Тамаси вздохнул. — Но Тора их в своей Осаке видел, и в Эдо тоже.

— Это как же?

— Помнишь, намедни мы санкин-котай повстречали? Ну, тех самураев, что в Эдо шли?

— Как же, конечно, помню! Дом Санада! Шесть монет на знамени…

— Вот-вот. Представь себе, голландцы тоже в замок Эдо на поклон ходят. Раз в год. Разумеется, с дарами: любит сёгун диковины заморские…

— Ходят? Пешком? Через полстраны? Это же тыща вёрст, не меньше! Где Нагасаки и где Эдо?

— Оно, конечно, морем было бы сподручнее. Но иностранным кораблям в Эдо заходить нельзя. Закон такой. Поэтому, сухопутный краб, только на своих двоих! Капитана голландского, конечно, в норимоно несут. А по дороге они в разных городах останавливаются и непременно в Осаку заглядывают. А там и Тора тут как тут!

— Это он сам тебе рассказал?

— Ага. Хвалился, что голландцы ещё на подходе, а ему уже кошки местные докладывают. Для Торы это праздник. Рыжий все дела бросает и за "рыжеволосыми" повсюду ходит.

— Мечтает, наверное, что те его с собой заберут?

— Нет, только слушает, о чём болтают, да на ус мотает. Учится, так сказать, у Европы! Однажды голландец его сыром угостил, так Тора до сих забыть не может. Ничего, говорит, вкуснее не пробовал!

— Значит, он и в тебе голландца признал…

— Так точно. Я с котом согласился. Сказал, что от своих отстал и теперь вот обратно пробираюсь. Тора поверил…

— Слушай, а ведь ты и вправду на японца не похож! Может, твои предки тоже из Голландии?

Тамаси внимательно посмотрел на меня, потом опустил голову и ничего не ответил. Было видно, что он чем-то взволнован. Мой товарищ теребил свою бороду, качал головой, притоптывал ногой, барабанил пальцами по столу, постукивал трубочкой о колено… Наконец, пробормотав что-то неразборчивое, махнул рукой и заглянул мне в лицо. В голубых глазах стояли слёзы:

— Эх, корма без руля! Чего уж теперь, коли на риф наскочили… Назвался моряком — прыгай за борт! Слушай…

***

Примечания:

[1] Ёкай (яп.) — общее название сверхъестественных существ в японском фольклоре.

[2] Нэкомата (яп.) — (можно перевести как "раздвоившийся кот") – в японском фольклоре двухвостый кот-оборотень. Может обращаться в человека, мстит бывшим хозяевам за плохое обращение и вообще приносит несчастье. Молва приписывала нэкомата связи с потусторонним миром, наделяла их колдовскими чертами.

[3] Суеверные японцы считали, что домашние коты, достигнув десятилетнего возраста, становятся нэкомата, поэтому от старых котов старались избавиться. Любимым кошкам отрубали хвосты, веря, что после этого они не смогут стать оборотнями.

[4] Мататаби (яп.) — Актинидия полигамная, лиана из рода Актинидия. Вырастает в длину до 5 метров. В японской кухне её ягоды маринуют и солят, используя в качестве приправы. Листья сушат и используют в травяных чаях.

[5] Кин — традиционная японская мера веса. 1 кин равен 600 граммам.

[6] Дословно "Кошачий корабль" (яп.)

[7] Несмотря на то, что после первого знакомства с европейцами прошло уже больше полутора веков, японцы по-прежнему называли их "южными варварами".

[8] Имеется в виду флаг Голландской Ост-Индской компании (1602—1800). В описываемый период ГОИК была единственным представителем европейских стран, торговавшим с Японией.

[9] Слово "флаг" появилось в русском языке незадолго до описываемых событий. Сабуро оно незнакомо.

[10] Все эти слова, как и большая часть морской терминологии, заимствованы из голландского языка.

[11] Дэдзима — искусственный остров в заливе Нагасаки. C 1641 по 1853 год единственное место на территории Японии, где было разрешено швартоваться европейским (в описываемый период — исключительно голландским) кораблям.

Глава 26. Исповедь Тамаси

22-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Борт «Нэко-мару».

Клабаутерманы[1]. Так зовут их в Европе. Корабельные духи, дальние родственники домовых...

Как только новый корабль спускают на воду, у него появляется невидимый хозяин. Он строго следит за порядком, на свой лад наказывая нерадивых моряков: кому табак подмочит, а кому и гамак среди ночи сорвёт. Будит задремавших рулевых — да так, что синяки на их боках не сходят потом месяцами. Если где хоть малая течь появится — непременно о том оповестит. Как? Разумеется, грохотом, ведь название сего племени по-русски значит «громыки»!

Тамаси — один из них. Имён у клабаутерманов нет, только прозвища. Обычно по названию судна, так что на свет мой приятель появился Эразмом: именно так назывался его первый корабль, больше ста лет назад построенный в городе Роттердаме. По словам Тамаси, такое имя было ему дано в честь знаменитого учёного, которым гордится не только Голландия, но и вся Европа.[2]

Впрочем, "Эразмом" корабль оставался недолго: в спешном порядке переименованный в «Любовь», он в составе торгового каравана из пяти судов вскоре отправился к далёким Молуккским островам[3]…

— Слушай, а с чего это кораблю вдруг имя поменяли? — не понял я. — Он же совсем новый был?

— Больно набожные купцы караван снаряжали, — усмехнулся Тамаси. — Там ещё «Вера» и «Надежда» были, «Любви» как раз и не хватало. Как это у русских говорят... «Бог троицу любит»?[4]

— А чем же им «Эразм» не угодил?

— Так тот при жизни церковь и попов ругал. За то, что в роскоши погрязли. К тому же католиком был, а мы с ними как раз воевали…

— Судя по тому, что ты на «Нисики-мару» оказался, новое имя не сильно помогло?

— Это с какой стороны посмотреть… Ты послушай, что дальше было! Давай, я на карте покажу...— не дожидаясь ответа, Тамаси уже обеими руками шарил в котомке. — Вот, смотри! Роттердам тут...

...Голландский караван уже был далеко в океане, когда по кораблям огласили тайный приказ. Идти в Молукку предстояло не обычным путём вокруг Африки, а через пролив у южной оконечности Американского материка, и далее через Тихий океан. Дело было новое и опасное: до сих пор ни один голландский корабль в те воды не заходил…

— Дошли мы, значит, до этого чёртова пролива... Магелланус[5] его уже давно открыл, но в Голландии о том и не подозревали: что что, а тайны испанцы хранить умеют... Поначалу думали, в западню попали! Пролив узкий, длинный, мель на мели сидит, а главное — попутный ветер кончился: зима наступила... В тех краях всё наоборот: летом зима, а зимой — лето.

— Ну и диво! Разве так бывает? — изумился я.

— Хочешь верь, хочешь нет, а нам зимовать пришлось. Четыре месяца! Потом ветер на попутный сменился, но мы ещё неделю блуждали. У того пролива десяток ответвлений в разные стороны, а верное всего одно… Корма без руля, у нас и карты-то толковой не было!

На этом злоключения голландцев не закончились. Ещё до того, как караван достиг пролива, моряков начала косить лихорадка: от неё умер каждый третий. Затем пришла цинга... К весне на всех пяти кораблях в живых оставалось человек двести. Из пятисот, что отправились в плавание. Многие были убиты в стычках с местными жителями. Тамаси не пояснил, отчего те ополчились на чужеземцев, но, наверное, не просто так. Вон, к нам русские пришли, вели себя по-людски, и всё тихо-мирно было![6]

...Не успел караван выйти в Тихий океан, как попал в шторм: это такая очень сильная буря. Корабли разметало в разные стороны. В конце концов найти друг друга смогли лишь «Любовь», то есть бывший «Эразм», и «Надежда». Что стало с остальными тремя кораблями, Тамаси не знал.

...Попытка пристать к берегу, чтобы пополнить запасы воды и пищи, обернулась настоящим сражением, в котором погибли оба капитана и десять моряков.

— Видать, дикари нас за испанцев приняли: вместо помощи — отравленные стрелы! Пришлось нашему штурману Якобу[7] капитаном становиться. И вот в этом я вижу перст судьбы...

— Тамаси, а кто это — штурман?

— Погоди, сейчас узнаешь...

На борту «Надежды» был груз шерсти, а «Любовь» везла оружие: ружья, пули, порох. Вот только на два корабля теперь оставался всего один купец. Он и предложил отправиться к берегам Японии. Там, по слухам, воевали, да и шерсть можно было продать выгоднее, чем в жаркой Молукке. Не все купца поддержали, но в ходе ожесточённых споров тот сумел настоять на своём.

— Слушай, а кому же в голову пришло целый корабль шерстью загрузить? — спросил я. — На этих островах, сам сказывал, люди едва не нагишом ходят…

— Так ведь то не просто шерсть была, а шерстяная ткань — чтоб одежду шить. Такую и в холод, и в жару носить можно[8]. Думали её португальцам в Бразилии продать, да не вышло. Испанцы нас выследили, еле оторвались… Да что шерсть! Она всё равно потом морскому царю досталась! — горько произнёс Тамаси. — Нашего брата жалко. Ну и людей, само собой. Столько лет прошло, а словно вчера всё было…

***

Два корабля уже были где-то посередине Тихого океана, когда налетела новая буря, пуще прежней. «Надежда», на которой из-за нехватки людей не успели вовремя убрать паруса, пошла ко дну со всей командой. «Любовь» уцелела чудом. Или, как выразился Тамаси, промыслом Божиим:

— Ты на мою природу не смотри: все мы дети Создателя! И иначе как Его волею не объяснить, почему мы спаслись, а наши товарищи — нет...

Теперь «Любовь» вёл англичанин Вильям Адамс[9], второй штурман. Так по-голландски называют многоопытного рулевого, который прокладывает путь. Штурман способен вычислить, где находится корабль, верно определить направление и силу ветра, нужную глубину, знает карты, а также приметы течений, подводных скал и ещё множество морских хитростей. К рулю он встаёт лишь в самые ответственные часы, а в остальное время этим занимаются помощники. Так вот, по словам Тамаси, во всей Европе, а может быть, и в мире не было штурмана лучше Вильяма Адамса.

— Сам посуди: на «Надежде» штурманом его родной брат был, опытнейший человек. Сгинул, дырявое днище! Хоть и говорят, что надежда, дескать, умирает последней, а я с тех пор уверен, что после неё любовь остаётся. Ведь наш Вильям и корабль спас, и груз, и команду! Знаешь, какой это человек был? С двенадцати лет морское дело постигал, с самых азов. Причём не только водить корабли научился, но и строить их умел! Вот такой штурман-корабел. И ещё воин. С испанской армадой сражался, под командованием самого Френсиса Дрейка[10]! Слыхал про такого?

— Нет, не доводилось… А что значит — армада?

— Испанцы так свои боевые корабли называли. А капитан Дрейк пиратом был, но не простым, а на службе у англичан. Жестокий человек и очень удачливый. Врага громил — только щепки летели! Мореход — от Бога! Хотя, может, и от Дьявола... Испанцы его считали исчадием ада. А англичане — героем: сама королева ему рыцарскую ленту вручила!

— Ну а с вами-то что дальше было? — мне не терпелось дослушать историю Тамаси до конца.

— Как одни остались, ещё почти полгода до Японии шли. Больше, правда, плутали: карты были португальские, неточные.

— А почему португальские? Свои дома забыли?

— Ты что! Это сейчас в Японию только голландцы и ходят. А тогда…

Первыми европейцами, достигшими берегов Японии, были португальцы. Случилось это полтораста лет назад. Торговать с далёкой страной было выгодно: японцы платили серебром, а за серебро в Китае и Индии можно было купить всё, что угодно. К тому же в Японии шла затяжная война. Огнестрельного оружия не было, самураи воевали по-старинке: мечами, копьями да луками. Португальцы, когда об этом узнали, сразу смекнули, что лучшим товаром для японцев будут ружья да пушки. И началось!

На вырученное за оружие японское серебро в Китае покупали шелка, а в Молукке и Индии — пряности. Товары лёгкие, много места не требующие, в Европе стоившие баснословно дорого. Одним словом, мечта любого купца! Разумеется, путь в Японию португальцы держали в тайне. Карты свои берегли от чужих глаз. И лет сорок им это удавалось. Никто, кроме португальцев до Японии так и не добрался, хотя пытались многие. Но шила, как известно, в мешке не утаишь. В конце концов карта морского пути в страну самураев оказалась в руках голландцев…

— Думаю, те карты краденые были. Они до нас через третьи руки дошли. Подлинность проверить, сам понимаешь, было затруднительно.

— Гладко было на бумаге, да забыли про овраги? — вспомнил я любимую поговорку отца[11]. — Хотя какие в море овраги?

— Оврагов в океане нет, — согласился Тамаси. — зато есть течения. Такие сильные, что запросто могут корабль в сторону увести! И паруса не помогут. Вот допустим, тебе нужно приплыть к острову. До него две тысячи миль — так в море вёрсты называют. Вокруг острова — вода, опять же на многие сотни миль. И ты вроде в правильном направлении идёшь, но под водой тебя незаметно, по чуть-чуть, что-то тянет вбок. И так — неделями. Если ты в самом начале на каких-то полрумба от курса отклонишься, то никогда к цели не попадёшь, корабль мимо пройдёт. Причём на таком расстоянии, что твой остров в самую сильную трубу не увидишь! Вот так и мы полгода блуждали по океану, пока Вильям нас до Японии не довёл. Как сумел, не знаю: одно слово — Андзин-сама![12]

— А кто такие эти «полрумба» и «откурса»? — из-за обилия новых слов я не совсем понял сказанное.

— Что? И это — мой друг? Да ещё и внук морехода? — Тамаси возмущённо выпучил глаза. — Курс и румб, глупая камбала! Курс — это направление. А румб… Предположим, ты рулевой и у штурвала стоишь. Куда корабль направлять, если вокруг одна вода? А теперь представь, что ты и корабль находитесь в центре круга. Если этот круг разделить на тридцать две равные части, это и будут румбы! Компас знаешь? Вверху у него Норд, то есть север, внизу — Зюйд, юг. Слева — Вест, запад. Справа — Ост, восток. Между ними по восемь делений-румбов, всего тридцать два. Дошло? Покажи, где будет курс на Норд! Верно! А на Вест? Молодец! А Зюйд-Зюйд-Вест? Смотри-ка, догадался! Значит, всё-таки есть в тебе дедова кровь!

Немного повеселев, Тамаси продолжил свой рассказ. Похоже, он совсем забыл, что много лет ходил на японских кораблях, а там компасы по другому устроены. Хотя смысл тот же[13]. Компас с «Нисики-мару» так и остался на Камчатке. Сколько себя помню, он всегда висел над дедовой кроватью. Напоминать об этом я не стал: хотелось послушать, что же было дальше...

...После того, как «Любовь» достигла Японии и бросила якорь у берегов острова Кюсю, на ней оставалось всего двадцать четыре человека из ста, отправившихся полтора года назад в далёкое плавание. На берег смогли сойти только восемь. Японские власти приняли голландцев за пиратов, судно задержали, моряков посадили в тюрьму, а груз изъяли…

— Поп там португальский был, пьяный. Всё японцев подстрекал: мол, язычники мы да разбойники, а таким —прямая дорога на костёр! Дескать, души безбожников только через огонь и очистятся! Хворост, гад, таскать начал... Хорошо, японцы его не послушали. Правда, и команде не помогли, а там половина совсем хворые были…

— Неужто померли? Надо же, столько мук претерпели, небось, думали, что теперь-то уж спасены?

— Тех, кто мог ходить, в тюрьму увели. А остальные… Японцы их, конечно, похоронили. Снова тот поп приходил, правда, уже трезвый. Язычниками покойных больше не обзывал, только еретиками ругал. Но отпел, всё честь по чести… Я с кладбища на корабль вернулся, а там из наших уже никого, одни японцы. Радуются, суетятся: трюмы от груза освобождают...

— Оружие? Много его было? Представляю, как самураи обрадовались! Задарма досталось!

— И не говори! Манна небесная! Одиннадцать сундуков всякой всячины: зеркала, очки, ножницы, рубанки, пилы, свёрла, молотки, гвозди… Помню, бусы ещё были стеклянные. Красивые… Да, кольчуги, три сундука! Рубахи под них особые, из толстой шерсти. Но главное, конечно, оружие и порох с пулями. Мы одних только ружей пять сотен везли, а ещё два десятка пушек, и к ним аж пять тысяч ядер![14]

— И как ты до сих пор помнишь, сколько чего было? Ведь сто лет прошло!

— Понимаешь, когда японцы всё подчистую выгребли, я один на пустом корабле остался, корма без руля! По ночам рыбу ловил, днём книгу читал. Одну и ту же: остальные португальский поп украл, грамотный был…

— А эту проглядел, что ли?

— Не нашёл. То Яна Йостена[15], купца нашего книга была, он в ней все товары расписал: в какую цену куплены, за сколько продать собирается, что и где на вырученные деньги купить, почём в Голландии продать… Большая такая, и название красивое: «Гроссбух»! Йостен её в своей каюте за обшивкой спрятал, а я нашёл. За четыре года раз пятьдесят перечитал! Сколько, думаешь, за это время запомнить можно? Я шестьдесят семь названий одних только пряностей выучил! Жаль, не пригодилось…

— Четыре года? А где же всё это время команда была?

— Наши сначала в тюрьме сидели. Потом простым морякам где-то землю дали, разрешили дом построить. Капитану и купцу торговать разрешили, а Вильяма, штурмана нашего, сам Токугава приветил, своим советником сделал! Вильям потом ему два корабля построил! Настоящих, европейских: у японцев таких ещё не было...

— Это который Токугава? Первый сёгун? А с «Эразмом», то бишь «Любовью», что стало?

— Тот самый, Токугава Иэясу. Только сёгуном он тогда ещё не был. А корабль наш… К нему стражу приставили, никого близко не подпускали. А потом и вовсе перестали охранять. Так он и ветшал понемногу, а потом гнить начал. Корабли, они ведь как дома: без людей их век недолог…

— Ты сказал, четыре года один прожил… А что потом произошло?

— Не поверишь: команда вернулась! Правда, всего шестеро, ни капитана, ни Вильяма. С приказом починить корабль и перегнать его в Эдо. За старшего был второй штурман, Вильямов помощник. В помощь нашим дали местных плотников, так что за три месяца «Любовь» худо-бедно подлатали. И отправились мы на ней в Эдо…

— Неужто вшестером?

— Ещё два десятка японцев было, наши их за три месяца самым простым вещам обучили. Думали, справятся: вдоль берега идти нетрудно. Главное, чтобы ветер попутный дул…

— Что-то ты загрустил. Дальше всё плохо было, да?

— До Осаки дошли без происшествий. Там пару дней отдохнули и дальше двинулись… И уже почти до Эдо добрались, как нас тайфун зацепил. И не сказать, что сильно, однако корабль боком на скалы понесло. Команда старалась изо всех сил, только настоящих моряков на борту было всего шестеро. Ну и…

— Разбилась «Любовь»?

— Ещё как! Корма вдребезги! А без кормы, считай, корабля нет. Ко дну пошла «Любовь» наша. Хорошо, люди почти все выплыли…

— А ты как же?

— А меня мой тёзка спас! Эразм, что из Роттердама!

— С небес к тебе, что ли спустился?

— Почти… Я на корме стоял, рулевого страховал, чтобы он штурвал со страху не бросил… Тут нас как развернёт, как понесёт! Через несколько мгновений грохот, треск, корма в щепки разлетается. Меня за борт швырнуло. Едва вынырнул, смотрю, а надо мной Эразм в воду летит! Не с небес, но сверху!

— Это тебе, видать, с перепугу померещилось!

— Какое там! Говорю тебе, Эразм! Как живой, только деревянный! Статуя с кормы, Эразм из Роттердама в полный рост! Знаменитый резчик делал, только я имя запамятовал…

— Вот это да! Прямо настоящее знамение!

— А я тебе о чём толкую? Взгромоздился я, значит, на Эразма. Он большой и, ясен парус, не тонет. Доску из воды выудил — их там много плавало — и погрёб прочь, чтоб в воронку не затянуло: корабль-то уже перевернулся и погружаться начал. Вокруг крики, ветер свищет, мачта уже не гнётся: сломалась, а я гребу, что есть мочи. Благо, до берега было рукой подать. Так и спасся.

— И куда ты потом эту… статую дел?

— На дрова пустил! Шучу! Ну как я мог своего спасителя, да ещё и тёзку, бросить? Выбрался на берег, отдышался, и побрели мы с Эразмом куда глаза глядят. Точнее, брёл я, а его за собой тащил. На суше он больно тяжёлым оказался. И раз в двадцать больше меня…

— Долго тащил? И куда ты вообще шёл?

— Куда-куда… Думал до Вильяма нашего добраться. Говорили, что он где-то неподалёку корабль строит. Токугава ему поручил, как только сёгуном стал. А статую тащил, покуда сил хватало: не бросать же? Потом понял, что лучше её где-нибудь схоронить. А где такую махину спрячешь? Не на берегу же зарывать? Огляделся, смотрю: вверху на скале какой-то храм! Туда и подкинул. Еле заволок: тропинка узкая была, а Эразм совсем неподъёмным сделался. Между прочим, мы сейчас недалеко от того места находимся…

По словам Тамаси, монахи, обнаружив у своих ворот резную статую, обомлели. Полдня стояли перед ней на коленях, потом долго спорили, кто это такой. Наконец на чем-то сошлись и с почестями унесли Эразма к себе.[16]

— Думаю, он по сей день в том храме стоит. Наверняка на почетном месте, уж больно искусная работа! Ну а я дальше пошёл. Без тёзки, зато налегке…

Узнать, где Вильям Адамс строит свой корабль, Тамаси не удалось. Местные в своих разговорах ни о чём подобном не упоминали. Поразмыслив, мой друг решил пробираться в Эдо, надеясь, что в тамошнем порту что-нибудь узнает. Но из этой затеи ничего не вышло. Видимо, власти держали строительство европейского корабля в тайне. Зато Тамаси к своему немалому удивлению обнаружил, что на японских судах никаких клабаутерманов не водится.

— Представляешь, все места свободны! Выбирай, не хочу! Не то, что в Голландии... Я как-то раз в Роттердаме к приятелю в гости пошёл и в темноте корабль перепутал, дело-то ночью было. Еле ноги унёс: хозяин старым морским волком оказался, примерно, как я сейчас...

...Присматриваясь к кораблям, что стояли в порту, Тамаси обратил внимание на «Нисики-мару». Моряки судачили, что их хозяин только что получил пресловутую «красную печать» и теперь будет торговать с дальними странами. Долго раздумывать мой товарищ не стал…

— Прикинул я и так, и сяк. Доберусь ли до Вильяма — неизвестно. Может, сам раньше помру, без корабля-то… А тут про дальние страны говорят! Вильям ведь наверняка корабль строил, чтобы тоже за моря ходить, иначе зачем это сёгуну? Ну и решил я, что пока на «Нисики-мару» поживу. А там, глядишь, и со своими встречусь…

Однако подходящего случая так и не представилось. На корабле моего прапрадеда Тамаси побывал и в Макао, и в Лусоне, и в Маниле. Ходил и в Аютайю, и в Тямпу. Часто слышал, что в те же порты заходили какие-то «рыжеволосые».

— Но, как назло, то они прямо перед нами порт покинут, то после нас заявятся. Из года в год одно и то же! Так я и не узнал, наши то были или какие другие голландцы. А четверть века спустя понял, что дальше искать своих бесполезно: люди столько не живут... Так и остался у японцев, взял себе новое имя: Нисики всё же не по-мужски звучит. Вот Эразм — другое дело, ну да то как будто в прошлой жизни было…

...Прошли годы, мой прапрадед отошёл от дел, и Тамаси пришлось перебраться к прадеду, на новый «Нисики-мару», недавно построенный в Сиаме. Но вскоре власти прикрыли заморскую торговлю, и корабль, а вместе с ним и бывший Эразм, стал возить товары из Осаки в Эдо...

Менялись корабли, однако название оставалось прежним, как и семейство, владевшее ими. Сто лет мой друг незримо, но верно служил всем главам рода Такэути. В том числе и на четвёртом «Нисики-мару», который волею судеб прибило к камчатскому берегу. Не случись этого, не было бы на свете ни мамы, ни меня, ни сестрицы Василисы…

***

Примечания:

[1] Клабаутерманы — в фольклоре стран бассейна Северного и Балтийского морей морские духи, обитающие на судах. Эти невидимые существа обладают весёлым характером, прекрасно разбираются в морском деле и помогают морякам и рыбакам в их труде. Считается, что клабаутерманы являются морякам только когда их корабль обречён.

[2] Эразм Роттердамский (1469—1536) — уроженец Голландии, крупнейший учёный Эпохи Возрождения в Северной Европе, богослов, философ, сатирик. Писал преимущественно на латыни.

[3] Молуккские острова — группа острова на территории современной Индонезии, в старину известных также как Острова Пряностей. В частности, острова Банда до середины XIX века оставались единственным местом на планете, где рос мускатный орех. В XVII веке Молуккские острова стали объектом соперничества колониальных держав (Португалии, Голландии и Великобритании), вылившимся в так называемую "Войну за пряности".

[4] В состав каравана, о котором идёт речь, входили следующие корабли: Het Geloof («Вера»), De Hoop («Надежда»), De Liefde («Любовь»), De Trouw («Верность») и Blijde Boodschap («Благая весть»). В некоторых источниках название корабля De Liefde неверно переводится как «Милосердие».

[5] Фернан Магеллан (1480—1521) — португальский и испанский мореплаватель. Командовал экспедицией, совершившей первое кругосветное путешествие. Открыл пролив, позже названный его именем, став первым европейцем, проследовавшим по морю из Атлантического океана в Тихий.

[6] Пройдёт совсем немного времени, и соплеменники Сабуро также столкнутся с алчностью и насилием со стороны казаков, присланных собирать ясак (дань пушниной). Несмотря на строгие требования царского правительства избегать конфликтов и вполне посильный размер дани, некоторые "государевы люди" использовали свою миссию в качестве источника личной наживы. Дело доходило до убийств ими собственных командиров, пытавшихся поддерживать дисциплину. Аборигены Камчатки, возмущённые произволом чужаков, неоднократно поднимали восстания, крупнейшим из которых стало восстание ительменов в 1731 году.

[7] Якоб Янс Квакернак (1543—1606) — уроженец Роттердама, штурман, а затем капитан голландского корабля De Liefde ("Любовь"), который достиг Японии в 1600 году. В дальнейшем получил от сёгуната разрешение на иностранную торговлю ("красную печать"), и в 1604 году отбыл в голландскую факторию на территории королевства Паттани (сущестовало на полуострове Малакка в 1516—1902 годах). С собой Квакернак вёз официальное приглашение, в котором власти Японии предлагали голландцам установить торговые отношения. В августе 1606 года присоединился к флоту своего родственника и соотечественника Корнелиса Мателье де Йонге, воевавшего с потругальцами. Спустя месяц погиб в морском сражении около Малакки.

[8] Волокна шерсти имеют естественную волнистую структуру, которая позволяет сохранять тепло тела. Одежду из тонкой шерсти с давних пор носили летом. Дело в том, что шерсть может впитывать более 35% влаги от собственного веса, при этом не намокая. Поэтому, если окружающий воздух теплый, влага высыхает быстрее, что приводит к освежающей испарительной прохладе на коже. Кроме того, шерсть защищает от ультрафиолетовых ожогов.

[9] Вильям (Уильям) Адамс (1564—1620) — английский мореплаватель, штурман и торговец. Первый англичанин, посетивший Японию (1600). Получил статус самурая и был удостоен звания «хатамото» (знаменосец). Служил советником сёгуна Токугавы Иэясу, руководил строительством первых японских кораблей западного образца. До конца жизни оставался в Японии, так как власти запрещали ему выезд из страны.

[10] Сэр Френсис Дрейк (1540—1596) — английский капитан, капер, военно-морской офицер, исследователь и политик. Мэр города Плимута. За свои заслуги перед британской короной был пожалован в рыцари и стал членом английского парламента. В 1588 году был заместителем командующего английским флотом в сражении против Непобедимой армады

[11] Авторство этой поговорки приписывают Льву Николаевичу Толстому, но она вполне могла существовать задолго до XIX века. Недаром современники Толстого, в частности, А.И. Герцен, считали её «выражением чисто народного юмора»…

[12] Получив в дар от сёгуна поместье Миура в Хэми (город Йокосука в современной префектуре Канагава), Адамс стал известен под именем Миура Андзин («штурман из Миуры»).

[13] На старинных китайских и японских компасах стрелка указывала на юг, а румбы были отмечены иероглифами с названиями зодиакальных животных.

[14] Пушки, привезённые голландцами на продажу, а также орудия, снятые с их корабля, значительно усилили армию Токугавы Иэясу в битве при Сэкигахаре (1600), а позднее использовались при осаде Осакского замка (1614-1615).

[15] Ян Йостен (полное имя Ян Йостен ван Лоденстейн) (1560—1623) — голландский торговец и мореплаватель. В Японии известен под именем Яйосу. Вместе с Вильямом Адамсом стал самураем на службе у сёгуна Токугавы Иэясу и одним из его советников. Будучи купцом и протестантом, использовал своё привилегированное положение для вытеснения с японского рынка конкурентов-католиков (португальцев и испанцев). Неоднократно организовывал японские торговые экспедиции в Юго-Восточную Азию.

[16] В 1920 году японский учёный Мураками Наодзиро обследовал статую, обнаруженную в сокровищнице буддийского храма Рюкоин (город Сано, префектура Тотиги). На протяжении почти трёх столетий тамошние монахи считали деревянную фигуру изображением китайского божества, подарившего людям секреты кораблестроения, и называли её Катэки-сама. Мураками определил её как христианскую, предположив, что это носовая фигура с голландского корабля «Любовь» (бывший «Эразм»). В 1926 году в Италии фотография этой статуи была в числе экспонатов выставки, посвящённой распространению христианства в Азии. Голландские специалисты по фото подтвердили принадлежность статуи, уточнив, что это не носовая, а кормовая фигура. Усилиями доктора Мураками статуя Эразма Роттердамского была передана Токийскому Национальному музею, где и хранится в настоящее время.

Глава 27. Масло и иглы

23-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Борт «Нэко-мару».

— Харуитибан![1] — со значением произнёс Маруяма, указывая на низкие серые облака, затянувшие небо. — Южный ветер гонит бурю. Чувствуете, господа, как потеплело?

Владелец «Нэко-мару» стоял на корме рядом с рулевым. После завтрака здесь собрались все обитатели гостевых кают, кроме Господина Шестого: ему что-то нездоровилось.

Было раннее утро, но всем уже не терпелось хотя бы ненадолго сойти на берег, ведь через час наш корабль должен был войти в порт Ёсивара. Однако Колобок объявил, что из-за погодных условий ожидающий «Нэко-мару» груз придётся забирать не на причале, как предполагалось ранее, а прямо в море. Ответом ему были разочарованные возгласы.

— Что-то рановато для первого в году тайфуна... — озадаченно протянул господин Гото[2], известный, по словам сэнсэя, врач: это его я вчера застал идущим в уборную с книгой в руках. — Ах, если бы наука смогла когда-нибудь познать воздушную стихию!

— Поверьте моему опыту: для беспокойства нет причин! Ветер попутный, нам это только на руку. Скорее всего, завтра он усилится, но уверяю вас, «Нэко-мару» ничего не грозит. — продолжал Колобок. — Тем не менее, в море возможны тацумаки, этакие завихрения воздуха... Выглядят пугающе, но опасность представляют лишь при непосредственном с ними столкновении. Посему прошу всех держать себя в руках и понапрасну не волноваться!

— Тацумаки… Дословно, Сабуро, это значит «драконья вертушка». — вполголоса заметил Годзаэмон. — Наши предки умели давать природным явлениям меткие названия...

— Весьма, весьма любопытно! — воодушевился врач. — Однажды мне довелось наблюдать тацумаки. Правда, это было на суше... Скажу одно: тем, кто окажется на его пути, можно только посочувствовать!

— Эта штука способна разнести в щепки целую деревню, не говоря уже о каком-то там кораблике! — нахмурился Сакон, «левый» из братьев Ноги.

— Простите, но, как вы могли заметить, наш «кораблик» на месте не стоит и дожидаться тацумаки не собирается. — возразил Годзаэмон. — Думаю, у нас достаточно опытный рулевой, способный обойти опасное место!

— Вы все совершенно правы, господа. Но повторяю: волноваться не стоит! — Колобок выставил перед собой пухлые ладони, как бы примиряя присутствующих.

— Сиката га наи[3], брат-Сакон! Чему быть, того не миновать! — воскликнул «правый» Ноги — Пойдем лучше выпьем за удачу, поднимем чарку во славу Фудзина[4]!

— И то верно, брат-Укон! Если бы не его забавы, моряки ничем не отличались от погонщиков скота! Навьючить быка да дать ему хорошего пинка — вот и вся работа!

— Ха-ха! И успеть отскочить, чтоб жижей из-под хвоста не забрызгало! — поддакнул Укон. — Вонять всю дорогу не пристало даже грязному погонщику!

— Чуешь, брат, здесь тоже чем-то пахнет? — Сакон шумно втянул носом воздух и скорчил рожу. — И куда хуже коровьего дерьма…

— Это малец воняет, точно говорю! Ну и запах! — Укон хрюкнул, зажал пальцами нос и отскочил к борту.

— Эй, ты, в очках, как там тебя? Ещё и тацумаки не видел, а уже обделался? Хороши же самураи у князя Янагисавы! — второй близнец присоединился к брату и теперь они оба, зажав носы, тыкали пальцами в мою сторону.

— Сабуро, у тебя что, рыба за пазухой? — шепнул, принюхавшись, Годзаэмон. — По-моему, она протухла. Сбегай, выброси её за борт. И не забудь переодеться!

Врач Гото стоял в стороне, думая о чём-то своём, однако я заметил, как он быстро окинул близнецов укоризненным взором. Те продолжали кривляться, с вызовом поглядывая на казавшегося невозмутимым сэнсэя. Покраснев от стыда, я бросился к каютам. Никакой рыбы у меня с собой, разумеется, не было. А вот тухлый запах был. И исходил он именно от меня!

***

Заметив мои багровые щёки, Тамаси вопросительно поднял кустистые брови, а потом зажал ладонью нос. Заметно разгладившееся за прошедшую ночь лицо приятеля сморщилось от отвращения:

— Дохлая селёдка! Что случилось? Откуда этот запах?

Вне себя от обиды, я как мог рассказал о том, что произошло на палубе.

— Ну-ка, дай сюда своё кимоно! А лучше снимай всё, что на тебе есть! — Тамаси протянул свободную руку. — И сделай милость, распахни окошко: дышать нечем!

Стоя в одной набедренной повязке, я попытался дотянуться до крошечного оконца под потолком, но не сумел. Пришлось подтащить столик и встать на него. Хитрая защёлка никак не поддавалась, к тому же, то ли от холода, то ли от стыда, меня всего трясло. Надо же так опозориться! Дрожащие пальцы не слушались, однако, немного повозившись, я всё же сумел открыть окошко. Комната начала наполняться свежим морским воздухом и дышать стало легче.

— Мешок ворвани[5]! Где же ты так вляпался? — Тамаси с любопытством разглядывал большое жирное пятно, насквозь пропитавшее мою одежду ниже пояса.

— Ума не приложу! Что это вообще такое? — от досады я чуть не плакал.

Мой товарищ поскрёб в затылке, зачем-то обмакнул в жир свой палец и лизнул его языком. Потом вдруг вскочил и кинулся прочь из каюты. По своему обыкновению не утруждая себя открыванием двери...

Оставшись в одиночестве, я первым делом насухо вытерся подолом испорченного кимоно. Помогло, но не слишком. Запах стал слабее, однако никуда не исчез. Сейчас я пах так же, как те соплеменники, кто по-старинке жил в полуземлянках и сторонился русской бани и тёплых бревенчатых изб, строить которые нас научили казаки. Кисловатый запах квашеной рыбы. На Камчатке он был настолько привычен, что я не обращал на него никакого внимания.

Даже покойный дед, поначалу воротивший нос от чанов, в которых бродила особым образом приготовленная рыба, и предпочитавший на всех гулянках сидеть в стороне от пропахших ею односельчан, со временем привык. Казаки над запахами нашего народа лишь беззлобно посмеивались: они, как и дед, едва не через день топили баню и подолгу там мылись.

«Грязь — не сало, обмыл — и отстала», — говаривал отец. Никакой грязи на моём кимоно не было, а вот сала, то есть жира, имелось в избытке. Как его обмоешь, да ещё на корабле? Откуда вообще взялось это вонючее пятно?

***

Мой приятель появился так же неожиданно, как и исчез. Сначала из стены каюты высунулись две маленькие жилистые руки, поставили на пол увесистый округлый туесок, и тут же исчезли. Спустя мгновение в комнате появился второй туесок, и только следом за ним — сам Тамаси:

— Смотри, чем с нами камбуз[6] поделился!

Кто такой Камбуз, я не знал. Но вещи он передал, как выяснилось, нужные.

— Здесь чай: черпай пригоршнями и натирайся! Запах должен исчезнуть.

Я последовал совету, а Тамаси тем временем разложил испачканную одежду на столике и открыл второй туесок. Внутри оказалась соль.

— Хорошо, что масло ещё не высохло. Сейчас мы его как следует натрём, немного постоит, впитается, потом в водичке пополощешь, и готово!

— Так это масло? Откуда? И почему оно рыбой воняет? — я закончил втирать в свою кожу чай и уже переодевался в запасную одежду. Тухлый запах исчез, зато вся каюта теперь благоухала, как чайная лавка.

— Сейчас тебе всё знаток объяснит. Он же и свидетелем будет… — Тамаси втянул носом воздух и удовлетворённо кивнул. — Вот теперь совсем другое дело!

— Свидетелем чего? И что за знаток такой?

— Имей терпение, мой юный друг! Здесь, оказывается, творятся любопытные дела!

***

В дверь мягко поскреблись. Спустя несколько мгновений она приоткрылась, и в каюту проскользнул рыжий Тора. Несмотря на свои размеры, двигался хвостатый плавно и ловко.

— Это Сабуро, я тебе о нём рассказывал. — Тамаси похлопал рукой по свободной подушке. — Располагайся, Голландия!

— Тора Осакский, прошу любить и жаловать! — лениво промурлыкал кот, усаживаясь рядом.

Голос Торы отчётливо прозвучал в моей голове, хотя его пасть оставалась закрытой. Выходит, с ним можно общаться так же, как с Тамаси?

— Расскажи, дружище, что ночью видел! — мой приятель протянул руку и погладил кота по спине. Маленькая ладонь утонула в густой рыжей шерсти.

Двухвостый — впрочем, заметить это было почти невозможно — зверь покосился на котомку, стоявшую у стены, облизнулся и уставился на меня. Видимо, учуял вяленую чавычу. Взгляд жёлтых глаз недвусмысленно намекал на то, что их обладатель не прочь познакомиться с источником запаха поближе. Похоже, Тора считал, что имеет право на всё, что находится на борту "Нэко-мару". Стало понятно, что ждать от рыжего оборотня благодарностей за "подаренный" оберег не стоит...

Вздохнув, я достал свёрток с рыбой, выбрал кусок поменьше и положил его на край стола. Кот даже усами не повёл, продолжая молча смотреть на меня.

Тамаси понял причину первым. Он взял рыбу, ловко снял с неё кожицу, разделил красноватую мякоть на несколько небольших кусочков и протянул один коту. Тора степенно кивнул, осторожно ухватил угощение зубами и принялся жевать, тихо урча от удовольствия, и одновременно рассказывать. Неспешная трапеза этому никак не мешала:

— Прошлой ночью мне всякие мысли в голову лезли. Понял, что без успокоительного не усну... Выбрался на палубу: ни души, один рулевой на корме маячит. Прокрался я, значит, к лампе, маслица полакать…

— Вот этого? — Тамаси показал на покрытое солью пятно, красующееся на разложенном по столу кимоно.

— Ну да, его самого. Только без соли. — Тора проглотил то, что оставалось в его пасти и выразительно замолчал. Продолжить ему помог второй кусочек сушёной рыбы:

— Страсть, как ламповое масло люблю! Уж каких я только изысков не пробовал, а всё одно к маслу тянет. Успокаивает оно мою мятущуюся душу... Днём мимо лампы спокойно пройти не могу, еле сдерживаюсь. Только по ночам и могу себе позволить — в меру, конечно: к чему лишнее внимание привлекать…

— Оно же вонючее! — вырвалось у меня. — Тухлой рыбой пахнет[7]!

— Для вас, людей, может и вонючее. А для меня это запах детства! Вкус, разумеется, тоже: до сих пор помню, как впервые лампу облизал! Котёнком я был резвым и не по годам умным...

— Тора, не отвлекайся, пожалуйста! — попросил Тамаси, вкладывая в пасть кота следующий кусочек. — Прокрался ты, значит, к лампе, что палубу освещает, и…

— И давай скорее лакать, пока никто не видит! Маслице, доложу я вам, отменное! Хозяин эту мою слабость знает, поэтому лампы заправляет самым лучшим!

— Если это лучшее масло, представляю, как воняет обычное! — не сдержался я. — Простите, господин Тора, но меня больше волнует, каким образом оно оказалось на этом кимоно…

— Прошу извинить: склонен предаваться воспоминаниям! Видите ли, Сабуро, вы стали жертвой злой шутки тех одинаковых людей, что носят одинаковую обувь из кожи несчастных телят, которым в жизни одинаково не повезло...

— Братьев Ноги? Но как? И зачем это им понадобилось? — громко воскликнул я вслух, от изумления позабыв об осторожности.

— Тише! Коли кто услышит, подумает, что парень с ума сошёл и сам с собой разговаривает! — оборвал меня Тамаси. — Что ты после видел, Тора?

— Угостился я как следует! Масло в лампе, конечно, ещё оставалось, но, как говорится, хорошего понемногу… Отбежал в уголок, прилёг. Маслице по животу медленно растекается, лежу, блаженствую. Сердце сразу успокоилось, даже в сон потянуло, ан нет! Слышу: шаги. Тяжёлые: бух, бух! Кто-то у моей лампы остановился. Присмотрелся, а это один из тех двоих. Который именно, не разглядел: они оба одинаковые и пахнут одинаково…

Итак, кто-то из братьев Ноги тайком отлил немного масла в обычный глиняный чайник и унёс к себе в каюту. Больше кот ничего не видел, но по всему выходило, что именно оно оказалось сегодня на моей одежде. Если это и шутка, то какая-то подозрительная. С чего бы вдруг взрослым мужчинам позорить перед всеми мальчишку-попутчика? Надо бы сэнсэю рассказать, да только поверит ли? Ведь не скажешь же ему, что с котом беседовал? Хотя, почему бы и нет? Его ведь не смутило то, что я лис-оборотней понимал и в замке с домовым общался?

— Знаешь, что? Иди и поделись этой новостью с Годзаэмоном. Человек умный, сообразит, что к чему. — подбодрил меня Тамаси после того, как Тора отправился к себе, унося в зубах остатки угощения. — Но лично я считаю, что близнецы так через младшего старшему насолить хотят, бешеного краба им в штаны!

— А зачем? — вопрос прозвучал по-детски глупо, но всё случилось так быстро и неожиданно, что я никак не мог собраться с мыслями.

— Наверное, обидел их чем-то твой сэнсэй. Посмотрел не так, или ещё чего… Самураи, они вспыльчивые, чуть что — сразу за меч хватаются. Но тут, видать, боязно им напрямую с человеком князя Янагисавы разбираться, вот и приходится отдуваться тому, кто послабее. Тебя-то они за равного не считают, потому как всех меряют по длине мечей и их количеству... Короче, ты иди к сэнсэю, а я пока к нашим братишкам наведаюсь. Говоришь, они вино пить собирались?

***

Годзаэмона я нашёл на палубе. Он явно обрадовался моему появлению. Одобрительно оглядев мою новую одежду, сэнсэй повёл носом и улыбнулся.

— Ты что, Сабуро, в мешке с чаем рылся? Благоухаешь, как приснопамятный Эйсай[8]!

Я вполголоса рассказал о злой шутке ронинов и о том, как я это узнал. Сэнсэй задумался. Его весёлое настроение улетучивалось на глазах.

— Что ж, всё сходится! — изрёк после долгого молчания Годзаэмон. — А я-то надеялся, что сапоги — случайное совпадение. Это люди некоего Мицунаги, от них стоит ожидать неприятностей. Постарайся пока держаться от близнецов подальше. А сейчас нам стоит проведать господина Исияму. Он с утра плохо себя чувствует, и я попросил врача Гото его навестить…

...Господин Шестой лежал вниз лицом на расстеленном одеяле и тихо постанывал. Сиба, свернувшись клубком, пристроился у хозяина в ногах и жалобно скулил всякий раз, когда с губ слепого музыканта срывался очередной стон.

— Здравствуйте, господин Исияма! Как ваше самочувствие? — спросил Годзаэмон, едва мы вошли в каюту.

— Могло быть гораздо хуже, — ответил за больного врач Гото, сидевший рядом с постелью. — Вы вовремя ко мне обратились, Ватанабэ-сама. Надеюсь, к тому времени, когда мы прибудем в Осаку, наш уважаемый бива-хоси вновь сможет ходить…

На столике перед врачом лежала маленькая сумка. Рядом красовались склянки с непонятным содержимым.

— Скажите, а пораньше никак не получится? — донеслось с постели. — Я ведь обещал сыграть для господина Маруямы несколько своих произведений…

— Возможно, мои иглы поставят вас на ноги быстрее, но, к сожалению, поток «ки»[9] в вашем теле почти перекрыт. — покачал головой господин Гото. — Ниже пояса поступает лишь малая доля того, что требуется. Поэтому вы пока даже сидеть не можете…

Иглы? Покойный дед не раз вспоминал, что на его родине врачи пользуют больных не только снадобьями, но ещё и втыкая им в определенные места серебряные иголки. С их помощью можно вылечить многие хвори, однако нужно точно знать, в какое место колоть, какими иголками, в каком количестве, и как долго. Чуть ошибёшься, и больной отойдёт в мир иной…

Судя по всему, наш врач своё дело знал. Господин Шестой хоть и стонал, но терпел. В его голосе я не почувствовал ни страха, ни даже малейшего испуга. Годзаэмон тоже отнёсся к происходящему совершенно спокойно.

— Ну вот и всё! — удовлетворённо произнёс господин Гото, снимая со спины больного лёгкую накидку. — Сейчас я выну иглы и вотру мазь. Будет немного больно, но вы уж, пожалуйста, потерпите! Вечером повторим ещё раз...

В пояснице Господина Шестого торчало несколько иголок, показавшихся мне не слишком большими. Но по мере того, как Гото медленно вывинчивал их и складывал в кармашки, которыми была усеяна внутри его сумочка, стало ясно, что каждая из игл покоилась в теле слепого на целый вершок[10], а то и больше!

Присмотревшись, я заметил, что иглы торчат ещё и на каждой руке больного между большим и указательным пальцами, а также по краям его ушей! Эти были совсем крошечными.

— Однако, господин Исияма, иглы-иглами, а я бы настоятельно советовал вам сразу по прибытии в Мияко отправиться на горячие источники. Поверьте, нет ничего лучше для восстановления потоков «ки»!

— Не люблю я париться! — прокряхтел господин Шестой: руки врача уже ловко втирали мазь туда, где только что торчали иголки. — Мне от горячей воды дурно становится…

— А это оттого, что у вас ещё и сердце не в порядке. Ну и лишний вес, разумеется! Пропишу вам сердечные капли. Главное, принимайте их точно в назначенное время — должно помочь. А источники... Я как раз собираюсь посетить одно местечко в Вакасе[11]. Если хотите, могу взять вас с собой. Подумайте, всего одна неделя! Обещаю следить за вашим состоянием. В горячей воде будете сидеть понемногу, но часто: раз пять-шесть в день. Да не волнуйтесь вы так! Я всегда буду рядом...

— Вакаса? Никогда там не был, — голос Господина Шестого немного подобрел. Видимо, предложение врача пришлось ему по душе. — Но про тамошние онсэны наслышан.

— Этот особенный. В столице о нём пока мало кому известно, но, возможно, у него большое будущее. Сам я узнал об этом месте случайно: разговорился на рынке Нисики[12] с торговцем рыбой. Так вот, носильщики, что доставляют в столицу солёную сабу[13], на обратном пути останавливаются отдохнуть в одной горной деревеньке. По их словам, местная вода творит чудеса! Вот я и решил проверить, как всё обстоит на самом деле…

— А далеко ли это от Мияко? Туда ехать, потом обратно, да ещё неизвестно, сколько там жить… Небось, дороговато выйдет? — с подозрением спросил слепой. — Ездил я на ваши хвалёные источники. И в Ариме был, и в Киносаки[14]. Такие деньги с людей дерут — никакого толку от лечения: про спину-то забудешь, зато спать перестанешь!

— Что же вы хотите, господин Исияма? — вмешался Годзаэмон. — Источники Арима простым людям давно уже не по карману, с тех самых пор, как их облюбовала наша знать, начиная с Хидэёси-Тайко[15]. В Киносаки постоянно ездит семья государя, а у него в свите сотни две только придворных, и им всем тоже хочется попариться. А в никому не известной горной деревне "драть", как вы выразились, деньги некому и не с кого. Правильно я понимаю, господин Гото?

— Совершенно верно! Места, о которых шла речь, давно обжиты. Там же, куда я приглашаю вашего товарища, никаких гостиниц пока нет и в помине. Там и людей-то раз-два и обчёлся! Жить будем в полевых условиях: поставим шатёр, еду возьмём с собой. Дорога недальняя, но поедем, разумеется, в норимоно, со всеми удобствами. Слышите, господин Исияма? Всего на неделю! К тому же для вас поездка станет совершенно бесплатной, ведь денег за свои услуги я не возьму. Спросите, почему? Считайте, что вы будете моим помощником в научном исследовании. Уверяю, не пожалеете!

Господин Шестой отнекивался недолго — ровно столько, сколько требовали приличия. Потом заверил врача, что будет выполнять все его указания, а в качестве ответной благодарности пообещал воспеть в будущем сочинении целебную силу источника в Вакасе, коли таковая обнаружится. На том и порешили.

Оставив больного на попечение Сибы, которого я подкормил предусмотрительно захваченным с собой куском вяленой рыбы, мы поспешили на палубу: крики моряков возвестили о том, что наш корабль подходит к Ёсиваре…

***

Примечания:

[1] Харуитибан (яп., дословно «Первый весенний») — так называются сильные ветра, которые дуют ранней весной вдоль всего побережья с востока/юго-востока на запад/юго-запад. В эти дни температура повышается, но затем часто возвращается холода.

[2] Гото Кондзан (1659—1733) — знаменитый врач, иглотерапевт, один из пионеров японской бальнеотерапии.

[3] «Ничего не поделаешь» (яп.)

[4] Фудзин — бог ветра в японской народной традиции, покровитель моряков и рыбаков.

[5] Ворвань — вытопленный жир морских животных (китов, тюленей, моржей). Имеет неприятный запах.

[6] Камбуз (с голландского) — помещение на корабле, предназначенное для приготовления пищи.

[7] В средневековой Японии горючее для ламп делали как из растительных масел, так и из животных жиров. В прибрежных регионах широкое распространение получили различные ламповые масла на основе рыбьего жира (сельди, трески, акул и китов). Масло, о котором идёт речь в книге, получали путём заквашивания мелких селёдок-иваси с последующим их брожением и отжимом.

[8] Эйсай (1141 —1215) — японский буддийский монах, последователь учения дзэн, основатель школы Риндзай, популяризатор культуры чая в Японии.

[9] Ки (яп., также китайское "ци", дословно "воздух, дыхание") — энергия, образующая жизненную силу любого существа, основополагающее понятие в традиционной китайской медицине.

[10] Вершок — старорусская единица длины. В системе мер, сложившейся к концу XVII века, размер вершка в переводе на современные единицы составлял 4,5 см. Кроме официального, использовался также «народный вершок», равный приблизительно 3,5 см, его размер был связан с размером большого пальца.

[11] Вакаса — название старой провинции и одноимённого княжества, территория современной префектуры Фукуи.

[12] Нисики («Парчовый рынок») — название популярного рынка в Киото, существующего по сей день.

[13] Скумбрию (яп. "саба"), выловленную в Японском море, мариновали и пешком доставляли по горным тропам в Киото, удалённую от моря императорскую столицу. Занимались этим специальные носильщики.

[14] Названия мест на западе Японии, где расположены знаменитые горячие источники.

[15] Как и ранее, здесь речь идёт о Тоёто́ми Хидэёси (1536—1598).

Глава 28. О некоторых последствиях разведения лошадей

23-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Борт «Нэко-мару».

Уголёк, до сих пор грустивший в своем стойле на носу «Нэко-мару», при виде приближающегося берега начал бить копытами в дощатый палубный настил. Сработанная на скорую руку, изгородь заходила ходуном, а из подпрыгивающей при каждом ударе кормушки посыпался овёс.

— Рано радуешься, дурачок! — Годзаэмон потрепал коня по гриве. — Нам ещё плыть и плыть...

Колобок Маруяма, ещё более оживлённый, чем обычно, приказал спустить паруса и «встать на якорь». Помнится, Тамаси говорил, что когда корабль встаёт в порту, якорь «отдают». Наверное, это делают, когда судно причаливает: вон, в Эдо даже руль пришлось отдать! Сейчас же якорь никто не забирал, и видимо поэтому моряки попросту скинули его в воду. Длинная цепь с лязгом устремилась в пучину, и вскоре «Нэко-мару» остановился, грузно покачиваясь на волнах. Все, кто был свободен, столпились у ближнего к берегу борта, лишь разочарованный Уголёк повернулся к обманщице-суше задом и опустил голову, как бы говоря, что если по земле нельзя скакать, то нечего на неё и глазеть...

Мы с сэнсэем остались на носу: отсюда было хорошо видно, как от одного из причалов отделилась и направилась к «Нэко-мару» небольшая лодка. Судя по всему, именно на ней четверо жилистых полуголых гребцов, сноровисто работая вёслами, везли то, ради чего корабль и зашёл в Ёсивару.

— Гляди, Сабуро, а груза-то всего ничего! Два сундука, хоть и больших... Что же там такое важное? Господин Маруяма не стал бы тратить драгоценное время на то, чтобы прихватить по пути пару ящиков овощей!

Я молча кивнул, не желая разочаровывать сэнсэя. Представляю, как бы он расстроился, узнав, что прибудет в Осаку на несколько часов позже из-за каких-то веток и тёртой коры!

Об отношения Торы и Колобка я решил помалкивать: в конце концов, это чужая тайна, рассказывать о которой вряд ли стоит даже собственному наставнику…

Братьев Ноги на палубе не было, видать, слишком увлеклись возлияниями во славу бога ветра. Хотел спросить о них у сэнсэя, но он меня опередил. Осмотревшись по сторонам и убедившись, что нас никто не слышит, Годзаэмон вполголоса начал свой рассказ об опасных попутчиках…

***

Некий Мицунага, конезаводчик из Айдзу[1], повадился сбывать своих лошадей на мясо. Несмотря на запрет властей, мясная торговля подпольно процветала в Эдо и других крупных городах. Лавочники дошли до того, что изобрели тайный язык: даже случайно оброненное слово не должно было вызывать у непосвящённых никаких подозрений! Так, кабанятину предлагали проверенным покупателям под видом китового мяса, оленину между собой называли "красными листьями", продавая свинину или курятину, делали вид, будто речь идёт о цветах и деревьях[2]. Что касается конины, то в среде самураев она ценилась издавна и спрос на неё был огромным.

— Говорят, это началось во время корейской войны. — вспомнил Годзаэмон. — Однажды князю Като Киёмасе[3] пришлось обороняться в крепости... Помнишь, я показывал тебе, как устроен замок в Кофу? В Корее воины Киёмасы за сорок дней построили похожий, только поменьше. Он стоял на горе, так что обстрел из пушек противнику ничего не дал. Тем не менее, врагам, которых было впятеро больше, удалось захватить внешнюю стену. Наши отступили за второй ров. Три попытки прорвать эту оборону ни к чему не привели, и китайский командующий перешёл к осаде[4]. Она длилась так долго, что у войска Като кончились припасы. Люди начали голодать, и князь распорядился забить всех лошадей и кормить воинов кониной. Только благодаря этому крепость удалось отстоять и дождаться подкрепления. К сожалению, вернувшись домой, Киёмаса и его люди странную привычку есть мясо лошадей привезли с собой, а в дальнейшем она вошла у воинского сословия в обычай…

Изжить его, по словам сэнсэя, не удаётся до сих пор: самураи правдами и неправдами добиваются своего. Кто-то притворяется больным: многие врачи видят в конине лекарство от малокровия, а когда речь идёт об исцелении человека, даже священники, скрепя сердце, разрешают нарушить закон. Те же, кто не хотят прибегать к подобным уловкам, предпочитают просто платить нечистым на руку торговцам, дабы ублажить свой желудок запретной едой!

Словом, спрос на конину был. И Мицунага, как настоящий деловой человек, решил превратить убытки в прибыль. Лучшие кони, разумеется, использовались по назначению: их продавали и сёгунату, и обычным даймё, и всем, кто был способен заплатить...

— Нужным же людям и влиятельным храмам своих скакунов Мицунага просто дарил, — добавил Годзаэмон. — И благодаря этому обзавёлся связями чуть ли не по всей стране! А вот жеребят, что рождались слабыми или некрасивыми, а также покалеченных и просто старых лошадей, которых невозможно было продать, он додумался забивать на мясо. Таким образом, расходы на их содержание обернулись для него чистой прибылью. Хитрый конезаводчик радостно подсчитывал барыши, когда власти поймали его за руку. Правда, больше сотни лошадей до этого не дожили...

Правительство тогда возглавлял князь Янагисава, потребовавший для нарушителя законов о милосердном отношении к животным самого сурового наказания, однако Мицунага, благодаря своим знакомствам, отделался, что называется, малой кровью. Среди его покровителей были не только даймё, но и родственники самого сёгуна, так что суд всего-навсего запретил ему заниматься разведением лошадей и взыскал в пользу казны кое-какие деньги. Впрочем, Мицунага не обеднел: он давно и успешно занимался ростовщичеством, которое и стало с тех пор его главным делом. Но злобу на нашего князя этот человек затаил надолго. Мстить по-настоящему он не мог: слишком уж высоко стоял Янагисава, однако спустя несколько лет подходящий случай всё же представился. Узнав, что князь собирается преподнести в дар храму Эриндзи пару знаменитых мечей, ростовщик сделал всё, чтобы расстроить эту затею. Как известно, в наличии у Янагисавы был лишь один из мечей великого Такэды Сингэна. Дарить же он намеревался пару, для которой не хватало малого меча. Однако владельцы подходящих клинков, словно сговорившись, наотрез отказались продавать их князю.

— Помнишь, Сабуро, как наш господин сетовал на упрямых даймё? — спросил сэнсэй и тут же, не дожидаясь ответа, продолжил. — Все эти люди задолжали Мицунаге, поэтому их не пришлось долго уговаривать. Многие и так недолюбливали князя Янагисаву: его дружба с сёгуном была для всей этой братии словно кость в горле!

— Сэнсэй, а как вы догадались, что близнецы — люди этого самого Мицунаги?

— Достаточно было взглянуть на их ноги. Много ли ты видел японцев в сапогах? А Мицунага — давний любитель заморской обуви, ещё с тех времён, когда коней разводил. Раньше у голландцев заказывал, потом нашёл местных мастеров. Кожу, правда, по-прежнему получает из Нагасаки…

— Но как это связано с Мицунагой? Если одному по душе обувь «рыжеволосых», значит, и другие такие могут быть?

— Э, нет! Знаешь, сколько стоит пара таких сапог? Если бы я увидел их на ногах какого-нибудь богача, вряд ли удивился. Но ронину за целый год и на одно голенище не заработать! К тому же все в Эдо знают, что Мицунага обожает дарить нужным людям сапоги. Никто их, правда, не носит: примут подарок, да в сундук положат. А тот даже слуг сапогами награждает! Говорят, они потом почти не разуваются, чтоб хозяину приятное сделать!

— И как же нам теперь быть? — задал я главный вопрос.

— Мне нужно хорошенько всё обдумать, Сабуро. А ты пока постарайся не попадаться близнецам на глаза. Посиди денёк в своей комнате, даже в уборную не ходи: я распоряжусь, чтобы тебе особый ночной горшок дали. Такой вчера нашему музыканту принесли — он от радости чуть новую песню не сочинил!

***

Как только "важный" груз приняли на борт, Колобок поспешил поскорее выйти из залива в море: погода ухудшалась на глазах, а во время бури любой берег представляет для корабля опасность. Палуба быстро опустела. Я попрощался с Годзаэмоном и поспешил к себе, моля всех богов, чтобы не столкнуться по дороге с пьяными ронинами. Вроде обошлось...

Переступив через порог, я запер за собой дверь, снял верхнее кимоно, положил изрядно надоевшие очки на полку и забрался в гамак, решив немного отдохнуть. Но едва задремал, как сильный толчок вернул меня к действительности.

— Снулая камбала, просыпайся скорей! Нас вот-вот на абордаж[5] возьмут! — внизу, приплясывая от нетерпения, размахивал руками Тамаси.

Время от времени он тыкал в гамак своей трубкой. Спать в такой обстановке сразу расхотелось, и вскоре я уже сидел за столиком, украдкой потирая низ спины.

— Какой-такой «бардаж»? Что за переполох? Сэнсэй велел до завтра из каюты не высовываться! Обещал даже ночной горшок дать, чтобы я ненароком с близнецами не столкнулся! Они, оказывается, подручные какого-то ростовщика, а тот на Его Милость зуб точит…

— Вот он, твой горшок, у двери стоял! — Тамаси от избытка чувств пнул пустую посудину так, что с неё слетела и со звоном укатилась в угол крышка. — Лучше прямо сейчас сходи. Я тебе такое расскажу — точно приспичит! Вас убить хотят!

***

Сбивчивый рассказ Тамаси во многом повторял то, что мне было уже известно. Но вот о главном не подозревал даже сэнсэй!

Итак, Мицунага уже предвкушал, как опозорится ненавистный ему князь, опрометчиво пообещавший самому сёгуну, что сделает храму подарок невиданной щедрости. Каково же было удивление злодея, когда до него дошли слухи о том, что нашёлся ещё один подходящий меч, и Янагисава сумел договориться о его покупке!

Как назло, храм, владевший редким клинком, был богат и не имел никаких дел с ростовщиками. Тогда Мицунага решил попросту помешать доставке меча. Для этого требовалось любым способом задержать того, кто повезёт драгоценный груз в Кофу. Узнав о том, что дело поручено вчерашнему учителю и какому-то мальчишке, ростовщик обрадовался: он был совершенно уверен, что мы с Годзаэмоном станем для его людей лёгкой добычей...

Услугами ронинов-близнецов Мицунага пользовался часто, ведь коварные и жестокие братья Ноги ещё ни разу его не подводили. У них отлично получалось выбивать долги из крестьян, мелких торговцев и обедневших самураев: таких должников у Мицунаги было пруд пруди. С возвратом денег трудностей не возникало, все знали, что строптивые попросту исчезают без следа. Выполняли близнецы и другие щекотливые поручения. Одним словом, для предстоящего дела это были самые что ни на есть подходящие люди. Им и приказал Мицунага обманом или силой добиться того, чтобы мы опоздали к намеченному торжеству…

— Только не великого ума эти Ноги! Мозгов у них — кот наплакал, и этот кот отнюдь не Тора! — От волнения мой друг не мог сидеть на месте и метался по тесной каюте. — Приказ был вас задержать, а они…

Тут Тамаси в очередной раз кинулся к двери и проверил, заперт ли на ней замок:

— Они просто решили вас прикончить, чтобы долго не возиться! Каким образом — ещё не придумали, но торопятся. Говорят, чем быстрее управятся, тем больше времени на осакских красоток останется!

— Тамаси, а где они сейчас? Нужно поскорее сэнсэю обо всём рассказать!

— Да кто их знает, вроде спят… Упились они. Пока обсуждали, что с вами делать, за здравие всех японских богов выпили. За одного только Хатимана трижды чарки поднимали!

— Вот и хорошо! Отец говорил: предупреждён, значит, вооружён! — первый испуг уже прошёл и я смог взять себя в руки. — Ты жди здесь, а я бегу к Годзаэмону...

***

Дойти до сэнсэя не получилось: едва я шагнул из каюты, как могучий удар в грудь швырнул меня обратно.

В проёме возвышался один из близнецов с обнажённой саблей в руке. Уточнять, который именно, не имело смысла. Я лежал у дальней стены, а ко мне медленно приближались две волосатые ноги. Ноги были босы, и после каждого их шага на полу оставался жирный масляный отпечаток…

— Ах ты щенок! Шутить со мной вздумал? — раздался громоподобный рык над моей головой. — Чем расплачиваться будешь, а?

Ничего не понимая, я попытался встать, но грязная ступня прижала меня к полу. От неё исходил знакомый запах тухлой рыбы…

— Что здесь происходит? — из-за спины ронина донёсся спокойный голос сэнсэя. — На каком основании вы ворвались в комнату моего помощника и угрожаете ему?

Никогда не думал, что буду так радоваться появлению Годзаэмона! Ещё немного, и разъярённый ронин попросту бы меня зарубил! Тамаси куда-то исчез, да и что бы он сделал против вооруженного злодея? Вонючая ступня убралась с моей груди: близнец повернулся к вошедшему, не спеша убирая оружие в ножны. Теперь весь его гнев обрушился на сэнсэя:

— Ага, вот и старший пожаловал! Не помню, как там тебя, но за своего сопляка ты мне ответишь…

— Вижу, вы явно выпили лишнего. Сейчас вам лучше всего отдохнуть, а после мы обязательно обсудим, что произошло! — примирительно произнёс Годзаэмон. — Сейчас никакого разговора у нас не получится.

— А нам с тобой говорить не о чем! — неожиданно трезвым голосом ответил ронин. — Щенок твой мне сапоги испортил, так что ступай, готовь деньжата. Тридцать рё. Золотом. Сроку тебе — час.

— За такие деньги можно купить несколько обувных мастерских. — Годзаэмон был невозмутим. — Но обсуждать это мы будем завтра, когда вы протрезвеете. А пока что извольте покинуть комнату!

— Думаешь, утром мои сапоги подешевеют? Считай, уговорил: завтра так завтра. Только это будет уже сорок рё! Цены растут не по дням, а по часам, к тому же золота в нынешних монетах, говорят, едва половина. А вот это я в залог забираю! — нагло заявил близнец, подхватил мою котомку, и, толкнув плечом Годзаэмона, вразвалку прошлёпал в свою каюту…

***

Только сейчас до меня дошло, что ронин видел меня без очков: я так спешил поскорее добраться до каюты сэнсэя, что забыл их надеть! Бросив быстрый взгляд на полку, я убедился, что очки по-прежнему лежат там. Вроде бы этот Ноги ничего не заметил, иначе не упустил бы возможности как-нибудь обозвать меня из-за цвета глаз. Наверное, обошлось: всё-таки он был пьян, да и различить что-либо в полумраке каюты не так просто…

— Объясни мне, пожалуйста, что случилось с сапогами нашего попутчика, — голос Годзаэмона прозвучал спокойно и строго. Наверное, именно так учитель разговаривает с провинившимся учеником…

— Не знаю, что и сказать, сэнсэй... — начал было я, но в это мгновение из стены за спиной Годзаэмона высунулся Тамаси.

Вид у моего приятеля был донельзя виноватый. Он сокрушённо развел руками, потом поднёс палец ко рту, умоляя меня молчать, и снова исчез. Всё стало понятно! Неугомонный старикан решил самостоятельно проучить обидчика и налил ему в сапоги вонючего масла! Вышло, как по писаному: «Око за око, зуб за зуб», ну а о последствиях беспечный Тамаси, разумеется, не подумал. И как теперь прикажете объяснять всё это сэнсэю?

Затянувшееся молчание было истолковано Годзаэмоном по-своему, ведь всё указывало на то, что виновник — именно я:

— Эх, Сабуро, я же просил держаться от близнецов подальше! Поступок смелый, но глупый. Хоть ты и юн, однако, как самурай, должен был понимать, что главное для нас — выполнить приказ господина. Всё личное при этом не имеет никакого значения! Поэтому…

Продолжая вполуха слушать Годзаэмона, я лихорадочно размышлял, что делать. Про Тамаси говорить нельзя. Для сэнсэя случившееся выглядит, как мальчишеская месть за нанесённую обиду. Что ж, остаётся только взять всю вину на себя. А главное, Годзаэмон ведь ещё не знает о том, что ронины задумали нас убить!

— …поэтому на первый раз я ограничусь устным замечанием. — продолжал сэнсэй. — Думаю, что ты сделаешь надлежащие выводы, и подобного более не повторится. Тем не менее, у случившегося есть и хорошая сторона!

— Чего же здесь хорошего? — мрачно спросил я, странным образом чувствуя, как в душе зарождается надежда. — С какой стороны ни посмотри, беда! И всё из-за меня, дурака!

— Видишь ли, Сабуро, выдвинув заведомо невыполнимые условия, негодяй, сам того не подозревая, выдал свои истинные намерения! — эти слова Годзаэмон произнёс вполголоса, видимо, опасаясь, что нас могут подслушивать.

— Каковы же они, эти намерения? — я тоже понизил голос, решив выслушать, что думает сэнсэй, прежде чем огорошить его известием о грозящей опасности.

— Уверен, что несусветная цена, которую он заломил за свои испорченные сапоги, всего лишь предлог. Платить я, конечно, не буду: у меня нет таких денег. Да если бы и были, Ноги найдут другой повод для… — тут Годзаэмон почему-то замолчал.

— Для чего же, сэнсэй? — спросил я, уже предчувствуя, каким будет ответ.

— Для того, чтобы затеять ссору, вызвать меня на поединок и ранить. Как можно тяжелее, или вовсе убить. — при этих словах Годзаэмон посмотрел мне в глаза. Таким образом меч не попадет в Кофу вовремя, либо не попадет вообще. Думаю, именно в этом и заключается задание, что дал братьям Мицунага.

Вот это да! Сэнсэй сам обо всём догадался! Ничего не скажешь, учёный человек! Получалось, что и рассказывать ему о том, что мне известно, теперь не имело смысла. И всё же я подтвердил умозаключения Годзаэмона, сказав, что случайно подслушал разговор близнецов:

— Они хоть и спьяну о том болтали, да я решил сразу к вам бежать, сэнсэй. Вот только не успел… Что же нам теперь делать?

— Силой их не одолеть, Сабуро. Только хитростью. Надеюсь, время пока есть, а это главное... — вновь задумался Годзаэмон.

— Вы же самурай, целых два меча за поясом! — воскликнул я. — Неужто не одолеете этого Ноги? Он хоть и здоровенный, да не больно-то умён…

— Оружие у каждого самурая имеется, да не все им хорошо владеют. Признаться, я больше времени тратил на науки — в ущерб кэндзюцу[6]. Думаю, ронинам об этом известно. Поэтому поединка нужно избежать: иногда отступить — значит победить!

— И как же мы их победим, сэнсэй?

— Вот об этом и будем думать. У нас целая ночь впереди!

***

Примечания:

[1] Айдзу — княжество, располагавшееся в эпоху Эдо на территории современной префектуры Фукусима.

[2] В описываемый период для мяса различных животных существовали "поэтические" названия. Так, конина именовалась "сакурой", оленина — "кленовыми листьями" ("момидзи", дословно "алые листья"), свинина — "цветками пиона" ("ботан"), куриное мясо — "дубовыми листьями" ("касива"). В этом ряду особняком стояло мясо кабана, которое называли мясом "горных китов" ("ямакудзира"). Учёные спорят о причинах возникновения подобных эвфемизмов, однако сходятся во мнении, что таким образом японцы избегали необходимости произносить различные варианты "мясных" названий. Кроме того, полуподпольную торговлю мясом маскировали под торговлю лекарственными средствами (средневековые врачи действительно рекомендовали некоторым больным мясо в качестве кроветворного), поэтому любителей мяса иронически называли "кусурикуи" — "пожирателями лекарств". Спустя десять лет после событий, происходящих в книге, мясо в японских городах будут продавать уже легально. В Эдо широкую известность получит заведение "Момондзия" — основанный в 1718 году, этот мясной ресторан, специализирующийся на блюдах из оленины и кабанятины, существует до сих пор.

[3] Като́ Киёма́са (1561—1611) — японский государственный и военный деятель, самурайский полководец и даймё. Приёмный сын Тоётоми Хидэёси, княжил в Кумамото (провинция Хиго на острове Кюсю). Руководил строительством знаменитых замков в Кумамаото и Нагое. Был одним из трёх командующих японскими войсками во время японо-корейской войны 1592—1598 годов. В ходе этой войны построил в стратегически важных местах завоёванной территории несколько больших крепостей японского замкового типа.

[4] Речь идёт об обороне Ульсана (январь-февраль 1598 года), ставшей одним из главных подвигов Като Киёмасы: он сумел выдержать 24-дневную осаду 50-тысячной китайско-корейской армии, несмотря на то, что противник захватил внешнюю стену замка и отрезал обороняющихся от продовольственных складов. К концу осады из десяти тысяч защитников крепости в живых оставалась всего тысяча. Китайский генерал-инспектор Ян Хао, командовавший осадой, был срочно отозван в Пекин, попал в опалу и на протяжении двенадцати лет был отстранён от государственных постов.

[5] Абордаж (с французского) — атака корабля противника при непосредственном сближении с ним бортами для рукопашного боя. В отличие от Тамаси, Сабуро не знает такого слова.

[6] Кэндзю́цу (дословно «искусство меча») — общее название дисциплины владения японским мечом, объединяющее часто отличные друг от друга техники, практикуемые разными школами, которых в описываемую эпоху насчитывалось около пятисот.

Глава 29. Власть земная и власть небесная

24-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Борт «Нэко-мару».

Пожалуй, даже в своих самых пьяных мыслях близнецы Ноги не могли представить, каким выдастся для них утро нового дня! Накануне Годзаэмон очень кстати вспомнил, кому служит и чьи знаки носит на одежде. Колобку, как владельцу корабля, было приказано взять ронинов под стражу:

— Именем сёгуна! Эти люди — вымогатели и мошенники. По прибытии в порт их надлежит сдать властям. Всю ответственность я беру на себя. Обвинения изложу лично представителям бакуфу. Исполняйте, господин Маруяма!

Побледневший купец вызвал четырех моряков покрепче, выдал им моток верёвки и отправил вязать "вымогателей и мошенников". Шествие возглавил решительный Годзаэмон. Само собой, я двинулся следом. А Колобок остался, пробормотав, что в тесной комнате будет только мешать. Впрочем, глядя на его необъятные телеса, с этим трудно было не согласиться.

Дверь в каюту близнецов оказалась запертой, но один из моряков, высокий и плечистый парень, ловко вышиб её с первого же удара. Наружу так пахнуло винным духом, что у меня заслезились глаза! По полу перекатывались порожние глиняные бутыли, а сами ронины, спящие в гамаках, были мертвецки пьяны.

— И это бывшие воины! — поморщился Годзаэмон, наблюдая, как моряки сноровисто вяжут близнецов. — Пьяницы и разбойники! Но откуда у них столько вина?

В руках сэнсэй держал две пары мечей-сабель: оружие ронинов ему пришлось забрать себе, так как моряки наотрез отказались к нему притрагиваться.

— Наше дело маленькое, господин! — шепнул Годзаэмону старший. — Приказано связать, значит, свяжем. А оружие брать — увольте! Неизвестно, как потом всё повернётся, а нас крайними сделать — раз плюнуть. Скажут, дескать, мы их убить хотели — и кому тогда власти поверят? Они хоть и ронины, а всё одно воинского сословия. Так что вы уж как-нибудь сами, а? Вам — можно…

К моему удивлению, близнецы продолжали дрыхнуть, даже будучи связанными по рукам и ногам! Спелёнутые, словно младенцы (моряки, недолго думая, затянули верёвки прямо поверх гамаков), они мерно похрапывали, только висевший справа начал было бормотать что-то про сапоги, но тут же замолчал на полуслове. Вот кто вломился ко мне вчерашним вечером и забрал котомку! Своё сокровище я нашёл валявшимся у порога: ронин его даже не развязал…

— Как проснутся, зовите меня. Смотреть в оба: злоумышленники наверняка попытаются освободиться от пут! — распорядился Годзаэмон.

— Это вряд ли, господин! — с достоинством ответил старший моряк. — Узлы такие, что проще разрубить. Перегрызть верёвку тоже не выйдет, разве у кого зубы железные да к тому же заточены…

— Зубы у них обычные, а вот прятать на теле эти Ноги могут всё, что угодно. К сожалению, мы не имеем права их обыскивать… На синоби[1] они, конечно, не похожи, но тем не менее…

— Не извольте беспокоиться! Сато с них глаз не спустит! — старший указал на высокого моряка, что пристраивал выбитую им же дверь обратно на место. — Он у нас самый бдительный, хоть сейчас в городскую стражу!

Годзаэмон взглянул на плечистого Сато, одобрительно кивнул и направился прочь. Я последовал за ним.

***

— Ничего себе "отступление", сэнсэй! — воскликнул я, едва мы оказались на палубе. — Как по мне, вы стремительным наскоком просто смяли неприятеля! Вам бы в полководцы!

— Некуда нынче полки водить, Сабуро! — голос Годзаэмона потеплел: кажется, похвала ему понравилась. — Да и не моё это. А вот тебе придётся ещё многому научиться.

— Согласен, сэнсэй! Но как ловко вы им крылья подрубили! — меня буквально распирало от гордости за наставника.

— Ничего ты не понял... Это именно что отступление. До победы ещё ой как далеко. Через три-четыре дня ронины снова будут на свободе и продолжат преследовать нас с утроенным рвением!

— Как же так? Ведь они мошенники и вымогатели! И душегубы, пусть и несостоявшиеся...

— То, что удалось сделать в море, повторить на суше не выйдет, Сабуро. Самоуправство — а это именно так называется — сошло мне с рук лишь потому, что вокруг нет ни одного человека, чьё положение выше моего. Твоего, кстати, тоже. Мы — самураи. Остальные — моряки-торговцы да горожане-тёнины — не смеют и слова поперёк молвить. А вот когда корабль прибудет в Осаку…

— Но разве власти с вами не согласятся? Видно же, что на этих разбойниках клейма негде ставить!

— У нас нет свидетелей, так что доказать мы ничего не сможем. Близнецы будут всё отрицать, а одних наших слов, как понимаешь, недостаточно. Потому я надеюсь лишь на то, что ронинов накажут за пьяное поведение, поставившее под угрозу безопасность корабля. Уж в этом нас поддержат и Маруяма, и Гото! Да и свидетельства моряков лишними не будут…

— Но вчера в соседних комнатах наверняка слышали, как он буянил! Вспомните, как он на меня орал!

— Заметь: слышали, но не видели. Этого мало. К тому же не забывай, кто их хозяин, и какие у того покровители. У близнецов наверняка есть письмо к кому-то влиятельному в Осаке. Не могли они затеять столь опасное дело, не подстраховавшись! Так что считай, что сегодня мы всего лишь выиграли время, избежав прямого столкновения. В любом случае близнецам придется несколько дней провести под замком. Это даст нам возможность получить меч и отправиться в обратный путь, ну а там видно будет!

— Выходит, это только передышка, сэнсэй?

— Выходит, что так. Зато теперь мы знаем, кто наши противники и чего они хотят. Что уже немало…

— А с их клинками вы как поступите? Себе оставите, как добычу?

— Не будь ребёнком, Сабуро! Какая же это добыча? Видишь ли, буйные люди, особенно вооружённые, опасны для окружающих. Помнишь историю Сано Дзиродзаэмона, и чем она закончилась?

— Что-то слышал, но сейчас и не вспомню. — неопределённо ответил я.

— Верно, тебе же тогда лет пять было…

И сэнсэй поведал мне о происшествии, которое в своё время взбудоражило весь Эдо…

***

Некто по имени Сано Дзиродзаэмон, частый гость в весёлых домах Ёсивары[2], с утра пораньше заявился в заведение, где работала его подружка Яцухаси, и давай ревновать её к другим мужчинам. Та в ответ посмеялась, дескать, работа такая — всех вас любить! Приятель эту шутку отчего-то не оценил: хлебнул вина, что поднесла Яцухаси, выхватил меч, да и зарубил свою зазнобу!

На шум прибежала служанка, пришлось Сано и её прикончить. Потом настал черёд ещё одной, что на свою беду пошла искать пропавшую напарницу…

Когда в заведении разом исчезли все служанки, на их поиски отправилась сама хозяйка. Стучалась во все комнаты, где девицы только начали готовиться к приёму вечерних гостей, пока не дошла до той, где уже изрядно захмелевший ревнивец оплакивал свою любовь, а заодно и служанок, чьи тела лежали вокруг. Сано предложил хозяйке разделить его скорбь, но та, не подумав, отказалась. После чего ей пришлось разделить участь своих девиц. Поглядел на это Сано, заскучал, и пошёл по другим комнатам. В гости проситься...

Позднее, уже в ходе следствия, убийца утверждал, что несчастных женщин убивал не он, а некий злой дух, вселившийся в его тело. Власти этому не поверили, и Сано был казнён. В общей сложности в тот день он зарубил почти сто человек...[3]

— Видишь, Сабуро, сколько бед может натворить один вооружённый безумец? Именно поэтому клинки ронинов до самой Осаки побудут под замком…

***

Не прошло и получаса, как братья Ноги оповестили всех, кто был на корабле, о своём пробуждении. Внезапно со стороны гостевых кают раздался вопль, больше напоминающий рык раненого зверя. К нему тут же присоединился ещё один, не менее дикий. Жуткие завывания перемежались потоками площадной брани.

Сначала Укон с Саконом призывали на наши с сэнсэем головы все мыслимые и немыслимые кары, затем пообещали вырезать до последнего человека семьи моряков и всех, кто плывёт на корабле.

После того, как прозвучала угроза сжечь «Нэко-мару», а его владельца скормить рыбам, трясущийся от страха Колобок подбежал к Годзаэмону:

— Послушайте, господин Ватанабэ, с этим нужно что-то делать! Моряки волнуются…

— Единственный взволнованный моряк, которого я вижу, стоит сейчас напротив. Скажите, вы зачем братьям столько выпивки продали? О последствиях не думали? Вот и слушайте теперь, что они говорят о своём благодетеле. Хотя я бы на вашем месте попросту заткнул им рты...

— Заткнуть рты? В прямом смысле? — ужаснулся купец, притворившись, будто не слышал щекотливого вопроса. — Но ведь господа Ноги тогда ещё больше осерчают!

— Насчёт этого не переживайте. Просто подтвердите, когда прибудем в Осаку, что эти двое чересчур злоупотребляли вином и настолько непристойно себя вели, что ради безопасности людей, корабля и груза вы были вынуждены, хм, несколько ограничить их в движении...

— Но ведь это же вы приказали… Лично я против господ Ноги ничего не имею!

— А вот у них на сей счёт, похоже, иное мнение. Слышите?

До нас снова донёсся нестройный хор, состоящий из двух уже изрядно охрипших голосов. Голоса на разные лады склоняли Маруяму, его родных и близких. Дремавший на ящике с песком рыжий Тора встрепенулся, услышав в потоке ругани своё имя, сердито мяукнул и посмотрел на хозяина. В жёлтых глазах плескалось презрение. Заметив это, Колобок вздрогнул и бросился к каютам.

— Говорят, в старые времена на кораблях держали исключительно рыжих кошек[4]. — задумчиво произнес Годзаэмон. — В случае сильной бури их приносили в жертву морским богам. Я вот думаю, не для этого ли господин Маруяма так откормил своего любимца?

Тора метнул злобный взгляд в нашу сторону, спрыгнул с ящика и, выставив пышный хвост, вернее, хвосты трубой, гордо прошествовал в том же направлении, что и хозяин. Вскоре на корабле наступила тишина. Слышен был только скрип канатов и шум волн за бортом…

***

После обеда заметно повеселевший Колобок пригласил нас к себе в гости. И не просто так, чаю попить, а на торжественный ужин! Повод имелся самый что ни на есть подходящий, а предшествовало этому вот что.

Господин Шестой стараниями нашего попутчика-врача почувствовал себя настолько хорошо, что впервые за время путешествия решил выбраться на палубу. Сибу он взял с собой, и сейчас верный пёс нежился у ног хозяина, подставив изредка проглядывающему сквозь тучи солнышку живот.

Свежий морской воздух благотворно подействовал на слепого музыканта. Настолько, что он во всеуслышание объявил о желании сегодня же выступить со своими песнями. Колобок, до сих пор стоявший на корме с видом осуждённого на казнь, встрепенулся, шустро спустился на палубу, подбежал к Господину Шестому, и переспросил, всё ли верно он расслышал.

— Да, господин Маруяма! — степенно ответствовал тот. — Единственное, о чём я думал, пока хворал, так это о том, смогу ли выполнить данное вам обещание. Но Будда милостив, я вновь обрёл достаточно сил, и надеюсь сегодня вечером порадовать всех в меру своих скромных способностей!

— О, какое счастье! — воскликнул Колобок. — Честно говоря, я на это уже и не надеялся! Сначала ваша болезнь, потом неприятности с нашими попутчиками…

— Благодаря господину Гото, я отлично себя чувствую: его руки поистине способны творить чудеса! Знали бы вы, сколько времени потратил на меня наш выдающийся врач!

— Не забывайте, господин Исияма, что ваше облегчение временно. — вмешался в разговор несколько смущённый Гото. — Я не всесилен, и советую вам сегодня ограничиться коротким выступлением. В таком состоянии нельзя подвергать себя чрезмерным нагрузкам!

— Скажите, а можно ли надеяться, что мы услышим песнь о печальной судьбе рода Хэйкэ?[5] — нетерпеливо перебил врача Колобок. — Или это слишком?

— Боюсь, уважаемый господин Гото будет против. Произведение всё же достаточно длинное… Однако я с удовольствием исполню две любые части из него — на ваш выбор. А чтобы вы не слишком расстраивались, сыграю ещё и свою новую песню: музыку я сочинил давно, но вот подходящие слова пришли в голову лишь накануне. Так что вы будете в числе первых, кто её услышит!

— Ах, какая же это прекрасная новость! — Колобка было не узнать: на его лице не осталось и следа от прежнего уныния. — Нет слов, достопочтенный господин Исияма, чтобы выразить, насколько я польщён! Быть в числе первых, кто удостоен чести слушать великого Исияму Шестого, исполняющего новую песню! Всего три дня назад я не мог мечтать о таком и в самых смелых грёзах!

***

Воцарившееся на палубе оживление продолжалось недолго.

— Внимание! Вижу впереди опасность! — раздался откуда-то громкий крик. Колобок изменился в лице, попросил всех укрыться в своих комнатах, и кинулся на корму.

Господин Гото подхватил слепого музыканта под руку, и оба быстро зашагали к каютам. Сиба послушно затрусил вслед. Сэнсэй, однако, уходить не спешил. Отправив меня на нос проверить, надёжно ли привязан Уголёк, он остался на месте, внимательно вглядываясь вперёд.

Я добежал до загона, где обитал наш конь и оторопел. Передо мной открылась завораживающая картина: прямо по ходу «Нэко-мару» то тут, то там вода словно закипала! Над небольшими воронками виднелись завихрения воздуха, и наш корабль направлялся прямо к ним. Ветер крепчал с каждым мгновением. «Нэко-мару» как будто упирался, не желая приближаться к опасному месту, но резкие порывы раз за разом толкали его вперёд.

Вспомнив, зачем меня послали, я проверил, крепко ли привязан Уголёк. Всё было в порядке, однако поведение коня мне не понравилось. Он всхрапывал, отказывался стоять смирно, и всё время мотал головой, словно ему вдруг стало тесно в стойле. Не зная, что делать, я растерянно обернулся. К счастью, на помощь пришёл один из моряков. В руках он держал большой мешок, который тут же оказался на голове Уголька. Затем моряк ловко закрепил края, обмотав вокруг конской шеи откуда-то взявшуюся верёвку.

— Так будет лучше, господин! — крикнул он мне. — А вы бы шли к себе, да поскорее: сейчас такое начнётся!

Уголёк тем временем перестал волноваться и решил подкрепиться. Оказывается, у мешка отсутствовало днище, так что морда коня торчала наружу, а закрыты были только глаза и уши. Поблагодарив находчивого моряка, я подсыпал в кормушку овса и побежал назад к сэнсэю.

— Смотри, Сабуро, вот они, "драконьи вертушки"! Главное сейчас — проскочить это место, пока тацумаки ещё только зарождается! Не успеем — будет плохо!

Воронок в море стало заметно больше, некоторые уже превратились в настоящие водовороты. Над ними поднимались столбы из вихрящихся в воздухе брызг. Чем-то это напоминало смерчи, что у нас на Камчатке летом образуют стаи комаров[6] — только во много раз больше! Зрелище было столь же величественным, сколь и пугающим. «Нэко-мару» нёсся вперёд, словно лось, продирающийся сквозь подлесок. Корабль заметно потряхивало, а главный парус, казалось, был готов вот-вот разорваться от переполняющего его воздуха...

— Бежим, Сабуро! — крикнул Годзаэмон. — Оставаться на палубе больше нельзя!

Порывы ветра участились и усилились настолько, что едва не сбивали с ног. На помощь пришла толстая верёвка, натянутая вдоль борта: цепляясь за неё, мы сумели добраться до входа в подпалубные помещения. Перед тем, как нырнуть внутрь, я огляделся. Палуба опустела, все моряки куда-то исчезли. Лишь вверху на корме оставались двое: пожилой рулевой и сам господин Маруяма. На Колобка он был сейчас совсем не похож: черты круглого лица обострились, тройной подбородок куда-то исчез, а обычно бегающие глазки расширились и пристально следили за бушующим морем. Живот владельца «Нэко-мару» был туго опоясан кожаным ремнём, такой же охватывал чресла рулевого. Концы ремней крепились к железным кольцам, вбитым в ограждение…

— Быстрее, Сабуро! Что встал? — Годзаэмон за руку втащил меня в укрытие и принялся задвигать дверь, ведущую на палубу. Сделать это ему никак не удавалось: мешали резкие порывы ветра.

Я бросился на помощь сэнсэю, и вдвоём мы кое-как управились. Перед тем, как дверь захлопнулась, я бросил последний взгляд наружу. По оба борта над водой вздымались огромные вращающиеся столбы, уходящие в почерневшее небо…

***

— Ты как? Я едва не надорвался! — прохрипел Годзаэмон, сползая по стене. — Теперь остаётся уповать только на богов! И нашего рулевого… Всё, расходимся. Боюсь, вечером нам будет не до ужина!

В проходе между каютами царила темнота. Решетчатый потолок был наглухо закрыт дощатым щитом, а единственный масляный фонарь кто-то предусмотрительно потушил. Пробираться пришлось на ощупь. Я уже открыл свою дверь, когда корабль резко накренился набок, и меня швырнуло на сэнсэя, пытавшегося пройти к себе.

— Ох, и не завидую я господам Ноги! — просипел Годзаэмон, пытаясь подняться. — Тут со свободными руками непросто, а у них ещё и ноги связаны…

— Я больше о Кауме беспокоюсь! — ответил я, представив, что чувствует сейчас наш Уголёк. — Близнецы хотя бы понимают, что такое тацумаки. Ну, поболтаются в своих люльках, разве что под себя сходят, так и поделом им! А бедному коню каково?

Тут корабль завалился на другой борт, и тело Годзаэмона впечатало меня в противоположную стену.

— Думаю, коню полегче, чем нам! — пробормотал сэнсэй. — Лишь бы он себе ничего не сломал… Ползи к себе, Сабуро, а я всё же навещу бедных братьев!

Корабль неожиданно выровнялся, а в проходе стало светлее. Это выглянул из каюты здоровяк Сато, охранявший ронинов. В руке он держал маленькую корзинку, от которой исходил зеленоватый свет.

— Господин, у вас всё в порядке? — озабоченно произнёс моряк.

— Вовремя ты появился! — воскликнул Годзаэмон. — Я как раз к вам направлялся. А что это светится?

— Гнилушки, господин! На корабле их целая бочка. Выручает в подобных делах…[7]

Сэнсэй оправил одежду и шагнул навстречу Сато. Я же юркнул в свою каюту и притворил за собой дверь. Как оказалось, вовремя: корабль снова начало кидать из стороны в сторону.

Где-то там, наверху, невидимые драконы продолжали свою забаву. Кто зачерпнёт хвостом больше воды? Кто выше её подкинет? Кто завертит красивее всех? Властителям небес не было никакого дела до крошечного судёнышка, на свою беду оказавшегося в гуще их игры. Игры под названием "тацумаки"...

***

— Верфелвинд[8]. Испанцы называют его торнадо. — раздался из темноты скрипучий голос. — Между прочим, рулевой — молодец, он уже пару раз спас «Нэко-мару». А заодно и всех нас…

Тамаси! От радости я даже раздумал выговаривать другу за испорченные сапоги. Удивительно, но присутствие этого маленького существа разом меня успокоило.

Корабль, словно бешеный медведь, по-прежнему скакал по волнам, качался из стороны в сторону, скрипел всеми своими досками, снаружи завывал ветер, а мне было совсем не страшно. Наверное, оттого, что Тамаси давно стал для меня родным. Он да я — вот и вся моя семья на чужбине. А как говаривал отец, когда семья в куче — не страшна и туча!

О том, что вскоре нам предстоит расстаться, и, наверное, навсегда, думать не хотелось. Похоже, Тамаси почувствовал мои мысли. Он молчал, а когда сквозь ставню, прикрывавшую окошко, пробился тонкий лучик света, я заметил, как в глазах друга блеснула слёза…

***

Примечания:

[1] Синоби (дословно «крадущиеся», другое название «ниндзя») — специально подготовленный разведчик-диверсант, шпион, лазутчик и наёмный убийца в средневековой Японии.

[2] Знаменитый район увеселительных заведений в пригороде Эдо.

[3] Реальные события, произошедшие в декабре 1696 года. В XVIII—XIX веках на основе этой истории были поставлены три спектакля театра кабуки.

[4] Подобное поверье действительно существовало. Считалось, что морские духи быстрее заметят в волнах жертву яркого цвета и, соответственно, скорее оставят корабль в покое.

[5] Имеется в виду «Повесть о доме Тайра» (яп. «Хэйкэ моногатари», ХIV век) — одно из крупнейших произведений японской литературы, роман, повествующий о судьбе клана Тайра (Хэйкэ) в 1131— 1199 годах. «Повесть» стала одним из первых произведений, распространяемых преимущественно бродячими сказителями бива-хоси, благодаря чему получила широкую известность по всей Японии. Темой «Повести» является буддийский принцип бренности всего сущего и кармическое возмездие за прижизненные поступки.

[6] Имеются в виду гигантские скопления роящихся комаров, изредка встречающиеся в различных регионах мира. На юге Камчатки миллионы комаров образуют в середине июля массивные рои до 100 метров в высоту: визуально они похожи на смерч.

[7] До XIX века считалось, что способностью светиться в темноте обладает гнилое дерево, отсюда и название. В дальнейшем учёные установили, что свечение гнилушек вызывают поселившиеся в сырой гниющей древесине особые грибы. На сегодня известно о 75 видах подобных грибов. В качестве временного источника света (в основном для ориентации в темноте) гнилушки использовались во многих странах на протяжении всей истории человечества.

[8] Смерч (голланд.)

Глава 30. Неудавшаяся беседа, неискреннее признание

25-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Борт «Нэко-мару».

Чаек стих дальний крик,

И странник ликом поник.

Соль ему щиплет глаза:

Морская вода, не слеза.

Вернётся ли он домой?

С чужбины неведомой...…

Бати[1] в последний раз коснулся струн, и музыка стихла. Слушатели одобрительно зашумели, а Колобок встал из-за стола и низко поклонился слепому музыканту:

— Тронут, тронут до глубины сердца, господин Исияма! Ваше выступление буквально вернуло нас к жизни: после вчерашних мучений оно было подобно глотку свежей воды из прозрачного ручья!

Все согласно закивали, поддерживая эти слова. Присутствующих было немного: сам Господин Шестой, Колобок-Маруяма, врач Гото, Годзаэмон, а также пожилой рулевой, Хасимото-сан. Я задержался, сославшись на то, что ещё не сделал домашнее задание. Настоящая причина была в другом: мы с Тамаси готовили новый, очень важный план, от которого зависело моё будущее. Так что на выступление Господина Шестого я заглянул лишь в самом конце и даже к столу не пошёл: слушал, присев у двери на корточки.

Были ещё Тора с Сибой. Первый обиженно дремал в углу, куда его отправили: места за небольшим столом хватало лишь гостям. Сиба же по своему обыкновению свернулся рядышком с Господином Шестым, но в этот раз не подпевал, а внимательно слушал новую песню, и, похоже, пытался её запомнить. По крайней мере, пару раз я отчётливо услышал его мысли: пёс сетовал, что хозяин играет слишком быстро…

Рулевого Хасимото пригласили на ужин в благодарность за то мастерство, с каким вчера старик провёл корабль через грозные смерчи-тацумаки. По тому, с каким достоинством тот держался, было видно, что пировать в обществе хозяина «Нэко-мару» ему не впервой.

К моему удивлению, выражая восторг, японцы не били в ладоши. Цокали языками, особым образом шипели, хлопали себя по коленям и бокам, но всего этого было понемногу. А вот мой покойный дед, сколько я его помнил, хлопать в ладоши любил. Наверное, к тому времени, как я подрос, перенял эту привычку у русских. При этом дед никогда не шумел и не кричал — в отличие от казаков. Помнится, был среди них один, Кузьма Полуха. Отчего его так звали, неизвестно: уши у него были целы. Так вот, когда этот Кузьма играл на балалайке, такое со струнами вытворял — куда там Господину Шестому! А уж если песню затягивал, здоровенные дядьки носами шмыгали — настолько у него был проникновенный голос:

Взойди, взойди, красно солнышко!

Обогрей ты всех людей бедных,

солдатушек беглых!

Грустным в той песне было только вступление. Вскоре казаки все как один утирали слёзы и пускались в безудержный пляс — так, что полы в избе трещали под их сапогами:

Мы не воры и не разбойнички,

Добры молодцы все, охотнички,

Атамановы мы работнички,

Есауловы мы помощнички!

Сам атаман на этих словах отчего-то всегда морщился и плясать отказывался, говорил, что стар уже для таких дел[2]. А я очень хотел, да меня не приглашали, дескать, мал ещё... Сидя на лавке, подпоясанный кушаком, с которого свисала почти настоящая сабелька, я смотрел на этих сильных и весёлых людей и мечтал, что когда вырасту, непременно стану таким же, как они. И вот я почти уже взрослый, да только вместо казаков попал в самураи! И, главное, совершенно непонятно: радоваться этому или печалиться…

Никто из японцев сейчас не плясал, хотя дед рассказывал, что они это дело любят, и приводил в пример самого Тайко Хидэёси, который до плясок был страсть как охоч. Наверное, им просто тесновато в маленькой комнате. А с другой стороны, под биву Господина Шестого не шибко-то и попляшешь: уж больно песни тоскливые…

От нахлынувших воспоминаний и без того неважное настроение в конец испортилось, и я решил потихоньку покинуть каюту. Взрослые как раз увлеклись спором о каких-то "восьми ветрах". Судя по тому, что рулевой Хасимото помалкивал, а Господин Шестой, наоборот, не закрывал рта, предмет обсуждения не имел никакого отношения ни к погоде, ни к морю: говорили почему-то о коже и тыквах[3]. Осторожно задвинув за собой дверь, я вышел на опустевшую к вечеру палубу и забрался на ящик с песком, где днём обычно лежал рыжий Тора...

***

Завтра до полудня мы должны прибыть в Осаку, причём гораздо раньше намеченного. Как говорится, нет худа без добра: благодаря вчерашней буре мы выиграли целых полдня! Точнее, выстрадали: нас, сухопутных гостей, ужасно тошнило, а один из вроде бы привычных к качке моряков умудрился вывихнуть руку. К счастью, господину Гото удалось вправить её на место…

Хуже всех пришлось незадачливым ронинам. Развязывать их никто не стал, только кляпы вытащили. Несколько часов подряд несчастных било о потолок каюты, да так, что они вскоре не то что ругаться — стонать перестали! По словам господина Гото, навестившего близнецов, едва утихла буря, даже ему было страшно на них смотреть. А наш врач, оказывается, знал толк в побоях: в Эдо его не раз вызывали в городскую тюрьму, чтобы засвидетельствовать смерть очередного узника. Об этом мне шепнул заглянувший утром сэнсэй.

Несмотря на слегка зеленоватый цвет лица, всезнающий Годзаэмон держался молодцом. Отхлебнув горячего чаю из чашки, что держал в руке, он добавил, что господин Гото, между прочим, отказался от жалованья придворного врача чуть ли не в десять тысяч коку, и вместо этого переехал в Мияко, подальше от сплетен и завистников!

— Ну и дурень! — неслышно поделился своим мнением Тамаси, покачиваясь в гамаке. — Я бы за такие деньги долго-долго всех лечил, особенно самых богатых!

Выглядел мой друг превосходно. Похоже, на всём корабле он был единственным, на ком ужасная качка никак не отразилась. Волосы его приятно блестели, седины заметно поубавилось, а морщин на лице осталось совсем немного. Видел это, разумеется, один я, однако сэнсэй будто подслушал мысли Тамаси:

— Многие говорят, что господин Гото принял глупое решение. Однако на его месте я поступил бы так же. — тихо произнёс Годзаэмон, глядя на покачивающийся, словно от сквозняка, пустой гамак. — Ему ведь предлагали должность главного врача в женском дворце. Представляешь, Сабуро, скольких склок, наветов и доносов он избежал?

***

Воспоминания о былом вскоре уступили место мыслям о делах насущных.

Вряд ли мы отправимся на гору Коя, едва сойдя с корабля. Скорее всего, сэнсэй решит потратить остаток дня на то, чтобы посетить моих родных. Одного меня он не отпустит: случись что — с кого потом князь спросит? Вот тут и выяснится, что в семье покойного деда меня знать не знают, а сам он давным-давно ушёл в море и не вернулся. И как потом объяснять, кто я такой и откуда у меня все эти письма и поминальные дощечки? Что будет думать обо мне Годзаэмон, когда выяснится, что всё, что я о себе рассказывал, неправда? Получается, что из-за меня сэнсэй потеряет лицо. А ведь он едет в Осаку совсем по другому делу, да ещё и надеется на мою помощь!

Над всем этим мы с Тамаси долго думали и пришли к выводу, что лучше будет признаться в невольном обмане и рассказать сэнсэю "всю правду" — за исключением некоторых мелочей очень похожую на настоящую. Благодаря советам Тамаси новая история моего происхождения была вполне правдоподобна и смогла бы выдержать почти любую проверку. Осталось только выбрать подходящее время и остаться наедине с Годзаэмоном…

Вторая задача была потруднее. Мысли о неупокоенной душе деда, мыкающейся где-то на берегах реки Сандзу, не давали мне покоя. Китайский храм! Есть ли такой в Осаке? Кто подскажет? Надо было сразу начинать расспрашивать моряков на «Нэко-мару», да хоть самому Колобку вопрос задать! Я же дотянул до последнего, на «авось» понадеялся… А времени-то, почитай, и не осталось!

— Добрый вечер! Вижу, вам тоже не по душе заунывные песнопения господина Исиямы?

Вздрогнув от неожиданности, я обернулся. Прямо за моей спиной, положив передние лапы на ящик, на крышке которого я устроился, стоял Тора. В свете полной луны его жёлтые глаза сияли, словно две золотые монеты. Пышный хвост, возвышающийся над головой кота, явно раздваивался на конце. Вид оборотня никак не способствовал душевному спокойствию, которое мне было так необходимо, и я поневоле напрягся.

— Не бойтесь! Я не причиню вам ни малейшего вреда. Друг моего друга — мой друг! Господин Эразм сейчас спит, а мне очень хочется с кем-нибудь побеседовать. К тому же вы мне по нраву. Единственное, о чём бы я хотел попросить, так это слегка подвинуться...

Я пожал плечами и выполнил просьбу. Тора как-то странно взглянул на меня[4], запрыгнул на ящик и, пристроившись слева, по-дружески приобнял своим огромным хвостом.

— Видите ли, так уж повелось на «Нэко-мару», что этот ящик — моё законное место. Все об этом знают. А для тех, кто впервые оказался на борту нашего корабля, я его пометил. Неужели вы не чувствуете?

Не понимая, что он имеет в виду, я покачал головой. Тора, между тем, продолжил.

— Наверное, всему виной вчерашняя буря. Думаю, стоит обновить метки. Не при вас, разумеется…

— Вы сказали, что я вам пришёлся по нраву. — вспомнил я. — Отчего же?

— Ах, да! Ну, во-первых, я благодарен вам за чудесный голландский омамори. Что ни говори, а отечественные не идут ни в какое сравнение: уж сколько их у меня было! А во-вторых, я давно не встречал столь тонко чувствующих людей. Поверьте, мало кто из двуногих способен трезво оценить так называемую музыку, извлекаемую этим слепым из пустотелой бивы! Обратите внимание: пустотелой! И хотя, как утверждают люди, у которых на голове не растут волосы, из пустоты рождается сущее, мы с вами прекрасно понимаем, что важно лишь содержание. Причём осязаемое. Ну вот, как этот ящик, на котором мы сидим. Будь он пуст, я никогда бы его не облюбовал. Но он полон, полон мельчайшего сухого песка! Вы когда-нибудь перебирали лапами, то есть руками сухой песок? Лучше этого ощущения может быть только масло. Ламповое масло! А между тем наш общий друг Эразм опорожнил целых поллампы! И куда — в вонючие сапоги, сделанные из кожи невинноубиенных четвероногих! К счастью, одинаковые люди выставили их прямо на палубу… Я целые сутки ходил вокруг, а потом решил: не пропадать же добру! Признаться, когда я под покровом ночи лакал из сапога, меня поначалу чуть не стошнило. Но потом я поймал себя на мысли о том, что вкушать масло из кожаного, так сказать, сосуда, куда приятнее, чем непосредственно из лампы! Отсутствует, знаете ли, этот железистый привкус…

Судя по всему, Тора не слишком нуждался в собеседнике и разговаривал больше сам с собой. Слушать его было скучно: мне не было никакого дела ни до масла, ни до песка, да и выражался кот слишком уж витиевато. Я перебил его разглагольствования и спросил о том, что меня больше всего волновало:

— А скажите, господин Тора, есть ли в Осаке какой-нибудь китайский храм?

Похоже, вопрос застал оборотня врасплох. Поток его мыслей резко прервался, кот недовольно мяукнул и замолчал, уставившись на луну…

Смотреть на жёлтый круг, висевший в ночном небе, мне вскоре наскучило. Так и не дождавшись ответа, я уже собрался идти к себе, когда в голове прозвучало странное слово.

— Обаку!

— Обаку? — переспросил я в недоумении. — Что это значит, господин Тора?

— Хоундзи! — последовал столь же непонятный ответ.

Больше Тора не произнёс ни слова. Его хвост переместился на крышку ящика и принялся тихо по ней постукивать. Похоже, оборотень на меня обиделся. Я подождал ещё немного, пожелал ему спокойной ночи и отправился искать сэнсэя, повторяя про себя два загадочных слова: «обаку» и «хоундзи»…

***

— Обаку-сю[5]. Это школа дзэн[6] из Нагасаки, основана китайцами с полвека назад. А Хоун-дзи, по всей видимости, название какого-то их храма. — сэнсэй ненадолго задумался, а потом покачал головой. — К сожалению, это всё, что я знаю. А зачем они тебе?

…Годзаэмона я застал выходящим из уборной: он уже готовился ко сну. Выступление Господина Шестого давно закончилось, и все гости разошлись по своим комнатам. Сославшись на срочную необходимость, я попросил сэнсэя уделить мне немного времени и пригласил к себе…

— Может быть, это храм в Осаке? — с надеждой спросил я.

— Лучше спросить кого-то из местных. Господина Маруяму, например. Но ты не ответил на мой вопрос…

— Понимаете, сэнсэй… — я замялся, не зная, с чего начать. — Я кое-что от вас утаил. Точнее, от Его Милости Янагисава-доно. И от вас, получается, тоже…

— Что ж, способность признавать собственные ошибки это качество благородного мужа. — Годзаэмон был невозмутим. — Ты хочешь признаться, что в замке стащил со склада кацуобуси, а обвинил в этом домового? Поступок, конечно, нехорош, но ведь ничего подобного больше не повторялось?

Я покраснел до корней волос. Рыбу съел, конечно, я. Но ведь притащил её Тамаси! Как он это называл?

— Добыча то была! Как в Европе говорят, «трофей»! — проскрипело в моей голове: бородатый воришка сидел за столом сбоку от Годзаэмона и ухмылялся. — Варёный краб! Надеюсь, за давностью содеянного тебя не казнят…

Вот негодник! Он, понимаешь, шалит, а я отвечай? С него ещё за сапоги не спросили! Сидит и лыбится — очень по-европейски! Я посмотрел на сэнсэя. Делать, нечего, нужно отвечать.

— Не крал я ту рыбу! Чем хотите клянусь: ёкай принёс! Я думал, от чистого сердца… Кто же знал, что она ворованная?

— Ёкай — и от чистого сердца? — улыбнулся Годзаэмон. — Хорошо, допустим. Значит, ты не это имел в виду?

— Эй, что за намёки такие? — возмутился было Тамаси, но я глянул на него так, что он притих.

— Нет, сэнсэй, совсем не это. Тогда, на поляне, где Его Милость гонцов рассудил, я про себя неправду сказал. Не был я ни в каком Эдо! И родни у меня там нет, и дом не горел…

И тут я вывалил всё, как на духу. Ну, почти всё, так как действовал строго по нашему с Тамаси плану. И ещё потому, что, как говорил отец, все мосты за собой сжигают только дураки. А грамотный казак всегда держит в запасе путь к отступлению. Для меня это был волшебный черный камень в окрестностях Обезьяньего моста. Тем не менее, новая история моего появления в Японии выглядела правдоподобно.

Я рассказал Годзаэмону о судьбе «Нисики-мару», о чудесном спасении моего деда, о его женитьбе на дочери шамана и дальнейшей судьбе на чужбине. Только теперь это была не Камчатка, а некий северный остров. Спасли и выходили деда тамошние айны. Айном, якобы, был и мой отец.

— Вот, смотрите, сэнсэй! — с этими словами я вывалил на стол содержимое своей котомки. — Это карта старинная, её дедову деду сам О-Госё подарил! Вот дощечки поминальные, на всех моряков с «Нисики-мару»! А в этой шкатулке — письмо деда в Осаку, так и неотправленное. Прочтите, что он в нём написал!

Годзаэмон выглядел так, словно его хорошенько стукнули по голове. Обычно непроницаемое, его лицо сейчас было похоже на лицо ребёнка, обнаружившего забытый кем-то тайник. Он ошарашенно смотрел на предметы, лежащие на столе. Потом тряхнул головой, осторожно развернул наполовину карту. Коснулся пальцами короба с поминальными дощечками. Открыл лаковую шкатулку, достал из неё дедово письмо и принялся читать. Руки сэнсэя слегка дрожали — это было заметно по тому, как колыхались края бумаги… За содержание того, что читал наставник, можно было не беспокоиться. Заранее просмотрев все письма, я выбрал самое первое: в нём дед описывал свои морские злоключения, а приютившее его племя называл айнами. Остальные письма были спрятаны обратно в чехол, и сейчас он висел на шее у Тамаси. Собственно, в них тоже не было ничего особенного: ни о Камчатке, ни о русских дед не упоминал, а про моего отца сообщал только, что он из другой земли. Понимать это можно было как угодно…

— В самой истории твоего деда, Сабуро, нет ничего удивительного. — закончив читать, произнёс Годзаэмон. На его лицо вернулось обычное выражение. — Наш господин как-то показывал мне бумаги, в которых говорилось о том, что только за позапрошлый год в море исчезло девять кораблей. И это только те, о которых сообщили местные власти. Вот только до сих пор никто из пропавших моряков не возвращался обратно…

— Сэнсэй, простите, но ведь я не моряк. А дед... дед говорил, что остался потому, что в случае возвращения ему грозила казнь. — вспомнил я.

— Верно. По закону японцам запрещено покидать страну без особого разрешения. Запрещено под страхом смерти! Однако суд, скорее всего, оправдал бы твоего деда. Впрочем, я его понимаю. Вопрос в другом: почему, зная о возможном наказании, твои родители отпустили тебя? К тому же теперь ты не сможешь вернуться домой...

— Они сочли, что долг перед усопшим важнее, сэнсэй. А я был единственным, кто знал по-японски и мог сообщить родным деда о том, что с ним случилось. И семьям его моряков: вон их сколько! — я кивнул на дощечки, лежащие на столе.

— Вижу, тебя правильно воспитали… Почитание родителей — первейшая из всех добродетелей![7] Но как же ты добрался до Японии?

— Морем, сэнсэй. Наши мужчины каждый год плавают на остров… остров Эдзо[8], — я покосился на Тамаси, и тот кивнул. — Торговать. Они меня с собой взяли. Ну а потом японцам заплатили, и те меня на своём корабле прямо в Японию и привезли. Показали, куда идти, я и пошёл. Сначала на лыжах. С месяц, наверное, в пути был, пока на оборотней-кицунэ не наткнулся…

— Заплатили японцам? И они не побоялись взять на борт чужестранца? За такое ведь у нас тоже наказывают. Чем же вы им заплатили?

— А вот! — я достал из кошеля самую большую монету и показал сэнсэю.

— Золотой обан[9]? — изумился Годзаэмон. — Понимаю. Перед целым обаном никакой торговец не устоит… Но откуда у тебя такие деньги?

— Дедовы. Бабушка в дорогу дала, правда, такая только одна осталась. — тут я ничуть не покривил душой и, не удержавшись, похвалился. — Но есть ещё две поменьше, тоже золотые. Эти, как их... кобаны!

— Да ты смельчак, Сабуро! — рассмеялся Годзаэмон. — Через полстраны такое богатство пронёс. И как только тебя не ограбили?

— А я осторожно. Днём в лесу спал, ночью шёл. Людей сторонился: мне ведь до Осаки нужно было добраться, а не сгинуть по дороге…

— Зимой в лесу ночевал? Ночью шёл? Неужели ты этому обучен? Нет, Сабуро, непохож ты на нас! Мы уже давно так не умеем…

При этих словах я напрягся. С неяпонцами тут разговор короткий! Видя моё замешательство, сэнсэй снова засмеялся.

— В отличие от многих, ты настоящий самурай! Не по званию, но по духу! Столько перенести ради того, чтобы выполнить свой долг... Прямо как эта рыба-кои![10] — Годзаэмон указал глазами на крышку дедовой шкатулки. — А если без шуток, то решать, что с тобой делать, будет, разумеется, наш господин. Но если ты поможешь мне выполнить приказ, уверяю, он простит тебе и невольный обман, и даже излишнюю страсть к сушёной рыбе! Надеюсь, ты не подведешь нас, Сабуро!

***

Примечания:

[1] Бати — плектор в виде небольшой лопатки, используемый для игры на таких инструментах, как бива и сямисэн. Изготавливается из различных материалов (дерево, слоновая кость, черепаший панцирь, коровий рог).

[2] Создание этой песни приписывают казакам Степана Разина (1630—1671). После разгрома разинского восстания песню по-прежнему продолжали петь, правда, убрав из текста все упоминания о Разине. Тем не менее, память о событиях была ещё свежа, поэтому у слушателей неизбежно возникали ассоциации с этим именем.

[3] "8 ветров" （яп. хаппун, кит. бафэн) — образное название "восьми родов звука" (яп. хатион, кит. баинь). Судя по всему, гости обсуждают различные музыкальные инструменты: в китайской традиции они делились на восемь категорий в зависимости от образуемых ими звуков. Звучание же определялось материалом, из которого изготавливался соответствующий инструмент (металл, камень, шёлк, бамбук, тыква, земля, кожа и дерево). Это деление в раннем средневековье заимствовали и японцы. В частности, некоторые произведения музыки гагаку использовали инструменты всех восьми категорий. Среди артефактов, хранящихся в буддийском храме Сёсоин (город Нара), есть коллекция древних инструментов, подобранных в соответствии с принципом "восьми родов звука".

[4] В японском языке жестов пожатие плечами не слишком распространено и отличается от европейского и по форме, и по содержанию. Японец пожимает плечами, опустив руки вдоль тела и, приподняв плечи, как бы прячет в них голову. Это означает признание вины. Кроме того, подобный жест может выражать страх или ощущение холода. В любом случае, даже если Тора видел этот жест у голландцев, у него есть все основания недоумевать, что же хочет этим выразить юный самурай.

[5] Обаку-сю — наименее известная и меньшая из трёх ныне существующих японских школ дзэн-буддизма. Образована в 1654 году небольшой группой китайских иммигрантов из провинции Фудзянь Минской империи во главе с буддийским монахом, поэтом и каллиграфом Иньюанем Лунци (1592— 1673), известным в Японии под именем Ингэн Рюки.

[6] Дзэн (яп. «созерцание») — здесь: дзэн-буддизм, одно из важнейших направлений буддизма, сформировавшееся в Китае в VI веке (чань-буддизм) и впоследствии распространившееся по всей Юго-Восточной Азии. В Японии дзэн-буддизм закрепился в конце XII века.

[7] Цитата из конфуцианского трактата «Сяо-цзин» («О сыновней почтительности», IV век до н.э.).

[8] Эдзо — старое название острова Хоккайдо.

[9] Обан — название самой большой японской золотой монеты, официально соответствовавшей десяти монетам кобан или десяти рё по весу (10 рё = 44 моммэ = 165 граммов золота). В описываемый период это эквивалент 600 моммэ серебром (2250 граммов) или 40000 медных монет мон.

[10] Кои — карп (яп.) В известной легенде карп преодолевает течение горной реки и, благодаря своему упорству, достигает истока, где становится драконом. Кроме того, в Японии образ карпа символизирует мальчика, готовящегося стать мужчиной.

Глава 31. Разочарование, прощание, разлука

26-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. Порт Сакаи[1].

— И это — Осака? — разочарованно шепнул я Годзаэмону. — Купеческая столица?

Порт встретил нас пасмурным утром. «Нэко-Мару» приткнулся у неказистого деревянного причала на каких-то задворках. Было совсем непохоже, что мы находимся во втором по величине городе Японии. Прямо перед нами в два ряда тянулись, насколько хватало глаз, одинаковые приземистые строения. Судя по всему, склады: длинная улица между ними была запружена людьми и повозками, причём все что-то куда-то несли и везли. Неподалёку в море впадала большая река, по которой во все стороны двигались суда и лодки, также нагруженные всевозможными тюками и ящиками. Вдали, правда, виднелись дома, похожие на жилые, однако они терялись среди тысяч складов, занимавших почти всё видимое пространство. От вида одинаковых серых крыш под низкими облаками сердце охватывала тоска. Редкие наполовину голые деревья лишь подчёркивали сухую деловитость и даже какую-то отчуждённость этого места. Осаку я представлял себе совсем не такой…

— Это Сакаи. Ещё сто лет назад богатейший старинный город, почти целиком населенный купцами, можешь себе представить? Из сорока тысяч жителей почти тридцать — торговцы и их семьи с прислугой! Причём не мелочь какая-нибудь: шёлк, ткани, зерно — на меньшее тут не разменивались. Видишь устье? Это река Ямато[2]. По ней можно доплыть до Хэйдзёкё, нашей древней столицы, известной также как Нара[3]. А вон там, на севере, в залив впадает ещё одна большая река, Ёдо. Она связывает эти места с другой столицей, Киото, по-старому Хэйанкё, а в просторечии Мияко[4]. Сто лет назад, когда Эдо ещё только строился, именно Киото был главным городом страны.

— Но где же Осака, сэнсэй? — не удержался я, совершенно озадаченный. Нам ведь в Осаку надо!

— Эх ты, а ещё из рода мореплавателей! — укоризненно произнёс Годзаэмон. — В карту свою драгоценную хоть раз заглядывал? Или только пылинки с неё сдувал?

— Заглядывал! Где Китай с Кореей представление имею. Голландию могу показать. И Португалию с Испанией. Индию тоже найду. А ещё Африку!

— Чего же ты тогда так насупился, Сабуро? Раз про такие далёкие земли знаешь, неужто любимую Осаку на карте не найдешь? — рассмеялся сэнсэй.

— Что же я, по-вашему, в трёх соснах заблудился? Одно дело — на бумаге, другое — наяву…

— В трёх соснах? Заблудился? — Годзаэмон совсем развеселился. — Это что, ещё одна голландская поговорка? Говорят, у них там совсем леса нет. Видимо, только три сосны и наберётся!

— Ага… Голландская. — буркнул я. — Так чего на карте Мияко с Осакой есть, а Сакаи нет?

— Оттого, Сабуро, что карта твоя старая. Когда её составляли, этого города не существовало.

— Куда же он мог деться? А перед нами тогда что? Сами же сказали, старинный город…

— Перед нами лишь подобие того, что здесь было раньше. Нет, складов-то, конечно, прибавилось. Впрочем, слушай! Портовые службы что-то не спешат, так что время у нас есть…

***

...Лет полтораста назад, во времена Сэнгоку, купцы из Сакаи решили торговать оружием. Огнестрельным. Спрос на него у постоянно воюющих между собой даймё был огромным. Того, что привозили португальцы, не хватало, поэтому было решено наладить производство на месте. Правдами и неправдами в город сманили лучших мастеров со всей Японии, и скоро три четверти всех ружей в стране было родом из Сакаи! Торговля смертоносным товаром процветала почти два десятилетия — ровно до тех пор, пока не поступил заказ от знаменитого полководца Оды Нобунаги.

Сотня оружейников работала над ним без малого полгода, ведь на то, чтобы изготовить одно ружьё, мастеру требовался целый месяц, а заказчик заплатил за пятьсот! Всё сделали в срок, однако Ода решил, что будет лучше заставить всех оружейников Сакаи работать только на него. Будущему Демону Шестого Неба[5] срочно требовалось ещё две тысячи стволов! А ведь были ещё и другие заказчики, причём, как на подбор, все его недруги!

На первый взгляд, подчинить Сакаи не составляло труда: здесь правили купцы, решавшие любые вопросы деньгами, а не оружием. Охраняла город стража из ронинов-наёмников. Тягаться с самурайским войском им было, разумеется, не по силам. И Ода предложил городскому совету своё покровительство. Однако купцы вежливо, но твёрдо отказались. Оправившись от изумления, Ода решил взять Сакаи силой. И изумился ещё больше, когда горожане взяли в руки оружие и вступили с его войском в безнадёжный, но отчаянный бой!

Разумеется, смельчаками были далеко не все жители Сакаи. Большинство предпочло выжидать, но когда в ходе сражения город запылал, его покинуло всё население. Легко одолев ополчение, Ода ничего не добился: вместо складов и мастерских ему досталось пепелище. Несколько оружейников, которых удалось схватить, погоды не делали: Сакаи был морским городом, и большинство жителей покинуло его по воде. Такого привыкший воевать на суше Ода не предусмотрел. В ярости победитель купцов приказал сжечь всё, что ещё не сгорело!

Так Сакаи исчез с лица земли и, соответственно, не появился на дедовой карте, которую составляли как раз в то время. Лишь спустя годы, уже после смерти Оды Нобунаги новый правитель Японии, великий Тоётоми Хидэёси позволил заново отстроить Сакаи…

— Вот только от былой вольницы не осталось и следа. Самым богатым купцам Хидэёси запретил возвращаться в родные места, одновременно снизив для них налоги в Осаке. — закончил Годзаэмон. — Там большинство и осталось. А Сакаи, хоть и возродился, всего через четверть века вновь сгорел дотла. Это случилось, когда наш первый сёгун, Токугава Иэясу, воевал против сына Хидэёси и осаждал Осакский замок[5]. Ну, уж эту-то историю ты должен знать!

***

Спустя час на причале появились портовые чиновники, да ещё и в сопровождении целых восьмерых стражников! Любопытно, это здесь порядки такие или Колобок каким-то образом сумел сообщить о том, что произошло на борту? После торгового товарищества с участием кота-оборотня я бы этому не удивился...

Ронины, которых на носилках вынесли к сходням моряки, являли собой жалкое зрелище. По-прежнему связанные по рукам и ногам, обессиленные, сплошь покрытые синяками и ссадинами, они были больше похожи на тяжелобольных, чем на опасных преступников. Колобок даже пожертвовал им пару гамаков: под верёвками виднелись серые в бурых пятнах полотнища. Когда злодеев проносили мимо нас, Сакон зыркнул на сэнсэя одним глазом — второй у него полностью заплыл — и прохрипел:

— Не надейся, Ватанабэ, тебе это даром не пройдет… Мы ещё поквитаемся… Верно, Укон?

Укон попытался разлепить запёкшиеся распухшие губы, но смог лишь что-то простонать в ответ. Носилки спустили вниз, на причале ронинам развязали ноги, и они побрели прочь в окружении стражников, спотыкаясь и чертыхаясь. Следом шагал здоровяк Сато. На его могучем плече висел дорожный мешок близнецов, а в руках моряк нёс две пары отлично вычищенных — или вылизанных? — сапог…

— Господин Ватанабэ, вам надлежит незамедлительно явиться для дачи показаний! — крикнул оставшийся у сходен самурай, вооруженный двумя мечами-саблями, по всей видимости, старший. — Прошу следовать за мной!

Годзаэмон кивнул и обернулся ко мне. — Сабуро, я скоро вернусь. А ты пока проводи нашего музыканта: он решил ехать дальше вместе с господином Гото. Извинись, пожалуйста, за моё отсутствие и пожелай им обоим счастливого пути…

***

Ждать сэнсэя пришлось долго. Тем временем на причале возникли носильщики, вызванные для врача и Господина Шестого.

В отличие от роскошного норимоно, в котором последний начал свое путешествие из замка Кофу, на этот раз всё было гораздо скромнее. Заметно уступавшие статью княжеским богатырям, местные носильщики притащили пару обычных каго — длинных шестов, с которых свешивалось по мягкому креслицу.

Вскоре на палубе появились и те, для кого всё это предназначалось. Я объяснил Господину Шестому, куда делся Годзаэмон, извинился и предложил помочь снести на берег вещи. На прощание слепой музыкант протянул мне маленький свёрток из красивой бумаги.

— Это, молодой человек, вам на память. Только не торопитесь разворачивать: вещица крошечная, будет жаль, если она куда-нибудь укатится! Желаю вам достойно служить Его Милости князю Янагисаве. Будете в Мияко, заходите в гости: спросите на Третьей улице[6], вам всякий покажет, где я живу!

Сунув свёрток за пазуху, я поблагодарил музыканта и подхватил его вещи.

— Не обессудьте, господин Исияма! — улыбнулся врач Гото, помогая слепому спуститься со сходен. — Поедем по-простому, с ветерком! До Мияко рукой подать, а по дороге я знаю пару превосходных харчевен!

— Знаете, мне так надоело сидеть в четырёх стенах, что я готов идти домой хоть пешком! — откликнулся Господин Шестой. — Сиба, где ты, мой ненаглядный? Тебя нигде не видно!

— Это вы так пошутили? — лицо врача вытянулось. — Не переживайте, пожалуйста: в дороге я буду вашими глазами! Доберёмся до столицы, отдохнём там пару дней, а потом, как договорились, на источники!

Сиба меж тем давно был на причале, где виляя хвостом, обнюхивал ноги носильщиков. Рыжий Тора наблюдал за этим, лёжа на любимом ящике с песком. При этом один глаз кота был прищурен, а другой — широко раскрыт. Похоже, в сердце оборотня любопытство боролось с брезгливостью, и схватка пока шла с переменным успехом...

Со стороны портовой управы к причалу подбежал Колобок. Размахивая руками, он кинулся к Господину Шестому, который пытался усесться в качающееся креслице, не выпуская из рук чехол со своей драгоценной бивой.

— Еле успел! Никогда бы не простил себе, что мы расстались, не попрощавшись! — воскликнул купец, едва переведя дух. — Господин Исияма, вы подарили мне незабываемые мгновения! Наш корабль летел, как на крыльях не из-за попутного ветра, а от волшебных звуков вашей музыки! Я долго думал, чем вас отблагодарить! Так вот: обещаю вам пожизненную скидку на борту «Нэко-мару»! Полцены! И не только вам, но и всем членам вашей семьи! Слово Маруямы Кансуке!

Господин Шестой, наконец-то устроившийся в своём каго, что-то с улыбкой ответил. Затем Колобок низко поклонился и стоял так, пока носильщики не покинули причал. Подражать ему я не стал. Во-первых, точно не знал, должен ли самурай в подобных случаях кланяться. А во-вторых, к чему это, коли слепой всё равно ничего не видит?

***

— Видно, пора и нам прощаться, Сабуро!

Я огляделся вокруг: никого. Только Колобок в стороне давал какие-то указания двум морякам...

— Здесь я, слепая камбала! — донеслось сверху. — Долго ты там стоять собираешься? Иди сюда! Как там у вас говорят? В ногах правды нет!

На носу «Нэко-мару», свесив ноги, восседал Тамаси. В руке неизменная трубка, седая борода гладко расчесана и заплетена в косички, а копна обычно растрёпанных волос стянута на затылке в узел. За прошедшую ночь он как будто ещё помолодел… Я поднялся на борт и направился к товарищу. Внимательно следивший за мной Уголёк радостно заржал, но вскоре полный надежды взгляд его чёрных глаз потух. Убедившись, что я прошёл мимо, конь опустил голову, разочарованно фыркнул и принялся рыть копытом палубу. Не понимает, бедолага, почему он до сих пор в стойле: вот же берег, совсем рядом!

— Что ты там про прощание сказал? — набросился я на Тамаси. — Опять шутки твои дурацкие?

— Да какое там! Всё, приплыли… — тот с трудом подбирал слова. — Остаюсь я... Больше от меня никаких хлопот…

— Ты чего? Мы же ещё до Осаки не добрались! Там же дедова родня!

— Вон твоя Осака, — Тамаси неопределённо махнул рукой. — Рядышком. Чуть распогодится, сразу увидишь.

— А как же новый «Нисики-мару»? Его давно должны были построить: сколько раз дед об этом говорил!

— Глупая нерпа, я же тебе всё о себе рассказал! Был «Эразм», да переименовали. Была «Любовь», да вся вышла… «Нисики-мару» на Камчатке сгинул. Кораблей много, но главное ведь — люди! «Нэко-Мару» не хуже прочих, а моряки здесь, каких поискать! Один Сато чего стоит! Про Хасимото вообще молчу: такие рулевые раз в сто лет рождаются, ты уж мне поверь. Опять же с Торой мы подружились, да и господин Маруяма настоящим капитаном оказался: как он во время торнадо держался! Короче, решил я: здесь останусь! Буду "Нэко-мару" беречь, и вместе с котом большие дела делать. На взаимовыгодной основе. А это уже перспективы!

Что такое «перспективы», я не знал, но понял, что Тамаси, спустя многие годы вернувшийся в Японию, нашёл своё место, а его жизнь вновь обрела смысл…

О том, что нам когда-нибудь придётся расстаться, я думал не раз. Вот только за последнее время мы столько вместе пережили и так сблизились, что мне казалось, что Тамаси всегда будет рядом. Как он поддерживал меня советами! Сколько раз выручал! Здесь, на чужбине, не было больше никого, кому бы я так доверял! Получается, теперь всё это в прошлом? Я остаюсь один?

— Ну, чего ты расстроился? — привычный скрип куда-то исчез, и голос Тамаси зазвучал непривычно нежно. — Так люди взрослеют. Понимаешь, не бывает встреч без разлук. Но главное — наоборот: чтобы вновь увидеться, прежде нужно расстаться. А в том, что мы с тобой ещё свидимся, я совершенно уверен! Дохлый тюлень, да не смотри ты так! Самому тошно…

— Тамаси, прости, но, может, поможешь ещё разок? Только на гору Кои и обратно, а? Я ведь без тебя, как без рук…

— Не могу. Мне теперь в Нагасаки нужно, срочно.

— Куда? Зачем? — опешил я.

— На Кудыкину гору! А тебе совсем на другую надо. Говорю же, дела, перспективные... Извини, но никак не получается. Разные курсы! Да ты не переживай! Меч получите и обратно. Делов-то… Близнецы не скоро на ноги встанут, опасности никакой. Слушай, а может, вы и обратно на «Нэко-мару» пойдёте?

— Тамаси, очень тебя прошу! Съездим за мечом, тогда уж… Неужто твои Нагасаки не подождут?

— Нет, и не упрашивай! Я уже Торе пообещал!

— Ну, тогда хоть просьбу мою напоследок исполни! — в суматохе я едва не забыл, что чехол с остальными дедовыми письмами остался у Тамаси...

— Вот просьбу любую выполню. Только кандзю-мандзю[7] достать не проси: ныряю я чуть лучше топора! — Тамаси сделал строгое лицо, потом расхохотался, но тут же умолк, заметив мою растерянность. — Эй, что-то ты совсем скис! Это шутка была, если что…

Сказ о "драконьих жемчужинах" любил вспоминать покойный дед. Всё шутил, что будь они у него, судьба «Нисики-мару» сложилась бы по-иному. Потом смотрел на меня и бормотал, что нет худа без добра... Но к чему сейчас об этом вспомнил Тамаси?

— Простите, что вмешиваюсь в вашу беседу! — в моей голове возник другой голос, на этот раз мяукающий. — Уверяю вас, Сабуро, никакие кандзю-мандзю вам не пригодятся, даже если бы таковые существовали. А их нет на свете и никогда не было: это всего лишь предания, так сказать, старины. Причём старины глубокой! Ох…

У меня под боком на миг возникло мохнатое туловище и тут же исчезло. Это Тора попытался запрыгнуть на высокий борт. Вторая попытка оказалась успешнее, и кот, устроившись рядом, принялся вылизывать испачканную о палубу шерсть.

— Здравствуйте, господин Тора! — я вежливо кивнул, но тот, увлечённый своим занятием, не ответил. — Я хотел бы извиниться. В прошлый раз мне показалось, что вы были на меня обижены…

— Извинения принимаются. — Тора закончил вылизываться и, наконец, обратил на меня внимание. — Признаться, я тоже вёл себя не так, как подобает радушному хозяину. Однако на то была веская причина: сначала меня лишили законного места за столом, а потом мой утончённый слух три часа кряду ранили звуки этой, с позволения сказать, музыки! К тому же я не люблю шумные сборища и вообще предпочитаю тишину. В силу названных причин я был несколько не в духе, за что прошу меня простить!

— Это ты, Тора, на голландских кораблях не бывал! — вмешался Тамаси. — Знаешь, сколько ящиков рома берут в плавание мои соотечественники? Чтоб до возвращения хватило! Ром вместо лекарства пьют. Каждый день, если вахты нет! А как напьются, песни горланят кто во что горазд, затем пляшут, и в конце дерутся. Оттого голландские коты из трюма носа не высовывают: там спокойнее, да и еды полно. Никаких, правда, разносолов — одна крысятина... Так что ты на «Нэко-мару», можно сказать, как сыр в масле катаешься!

— Сыр голландский я пробовал, понравилось. А вот масло ваше, господин Эразм, воняет[8]… Уж простите, но катать в нём сыр — только портить! Так на чём я остановился?

Ох уж эти трудности перевода! Тамаси, он же Эразм, набрался от меня русских поговорок, и даже не замечает, что по-японски они звучат совсем не так! Стой, почему "звучат"?Мы же мысленно общаемся, и тем не менее прекрасно понимаем друг друга! Хотя, если судить по ответу кота, не так уж и прекрасно…

— Вспомнил! — провозгласил Тора. — Я сказал, что от "драконьих жемчужин" вам не было бы никакого проку!

— И что их не существует. — уточнил я. — Откуда же вам, господин Тора, это известно?

— Вопрос поставлен двояко, но, тем не менее, я постараюсь на него ответить. Вывод о том, что никаких таких кандзю-мандзю нет на свете, напрашивается сам собой. Каждый, кто в Осаке имеет дело с морем, мечтает об этих жемчужинах. Господин Эразм, по-видимому, тоже. Однако среди подобных мечтателей есть не только те, кто, извините за выражение, «плохо ныряет». Напротив, многие ныряют очень даже хорошо. А некоторые — настолько хорошо, что достанут кого угодно и что угодно хоть со дна морского, хоть из-под земли. Вопрос лишь в цене, можете мне поверить! Так вот: если никто из этих уважаемых людей до сих пор не обзавёлся не то что кандзю, но хотя бы одной только мандзю, говорит о том, что их попросту не существует!

— А как же древние летописи? — благодаря покойному деду я мог похвастаться некоторыми познаниями в японской истории. — В «Кодзики», например, ясно говорится о…

— Ну какие ещё «Кодзики»? — насмешливо перебил меня Тора. — Там и о драконе Ороти[9] говорится! Но ведь до сих пор ни один рыбак не поймал хотя бы двухголового карпа: у всех по одной голове, как и положено. Уж сколько я их съел! Откуда же у этого Ороти целых восемь голов появилось[10]? Сказка это, такая же, как и о "драконьих жемчужинах"! Сами посудите, разве не вздор: одна жемчужина приливы вызывает, другая — отливы? Да такие, что вся вода из моря враз куда-то девается!

Доводы рыжего были убедительны. Ладно я, но и Тамаси молчал, не зная, что возразить. А Тора между тем продолжал:

— Теперь что касается второй части вашего вопроса. Утверждая, что эти жемчужины, даже если бы и существовали, вам никак не пригодились, я всего лишь исходил из того, что вы — человек сугубо сухопутный, пусть и из старинного морского рода. Судя по всему, моря вы побаиваетесь и дальнейшую судьбу свою с ним никак не связываете. Верно я говорю?

Я кивнул: кот был совершенно прав. Хоть я и умел управляться с лодкой и даже смог бы её изготовить, море для меня было узкой полоской воды вдоль берега. На реках и озёрах я чувствовал себя куда увереннее…

— Ну вот, вижу, вы со мной согласны. — Тора удовлетворённо обмахнулся хвостом. — Поэтому выбросьте все эти сказки из головы! Рождённый ходить, плавать, увы, не может! Это я вам по своему опыту говорю. А поскольку вы, как мне кажется, человек дела, да к тому же ещё и самурай, я хочу сделать вам на прощание небольшой подарок. Если будете им разумно распоряжаться, поверьте, "драконьи жемчужины" от зависти потускнеют! Главное, держите его в тайне от других людей…

— Что же это за подарок такой, господин Тора? — спросил я, сгорая от любопытства. — И почему, если он настолько ценен, вы решили одарить им именно меня? Ведь я был просто гостем на вашем корабле, одним из многих…

— Дарить следует только то, что ценишь сам! — Тора назидательно поднял лапу. — А ещё лучше — то, с чем тебе самому жалко расставаться. Только такой подарок может быть оценен по достоинству! Впрочем, в нашем случае это не предмет, а, скорее, посвящение в небольшую тайну. Что же касается вас, то, как я уже говорил, вы пришлись мне по нраву. И потом, вы — друг Эразма. А друг моего друга — мой друг. Хотя об этом я, кажется, тоже говорил…

— От всего сердца благодарю вас! — в знак признательности я положил ладонь на грудь и неловко поклонился: сделать это, сидя на узкой доске, было непросто.

— Погодите благодарить! Сначала выслушайте! — Тора огляделся по сторонам и придвинулся поближе, словно боясь, что нас могут подслушать...

***

Оказывается, кошачий мир отнюдь не ограничивается одним городом или даже страной. По словам Торы, кошки по всему свету связаны между собой. Ни границы, ни расстояния этому не помеха. Как это работает, Тора и сам, похоже, не знал. Однако новости из Эдо, например, осакские кошки узнают спустя несколько часов. И даже из Китая постоянно доходят разные вести, несмотря на то, что тамошние хвостатые считают себя чуть ли не пупом земли, на всех остальных сородичей глядят свысока и не слишком охотно делятся с ними новостями.

Так вот, Тора сказал, что мой дар мысленно общаться с животными поможет в случае необходимости быстро связаться с ним самим, а через него и с Тамаси! Нужно всего лишь попросить первую встречную кошку!

— Запоминайте: именно попросить, и непременно кошку. Со всем уважением, даже если она облезлая и бездомная. — наставлял меня Тора. — Это важно! Будете грубить, ничего не выйдет: слишком гордое племя…

Далее последовало подробное объяснение. Коты не годятся, так как они большей частью скупы на слова и вообще тугодумы, кошки же — прирождённые сплетницы, острые на язык. Чтобы кошка передала всё слово в слово, весточка должна быть короткой, в несколько слов. Нужно обязательно назвать себя и указать получателя не иначе как «Тору-Мататаби»! Ещё кошку следует чем-нибудь угостить, а если бездомная — первым делом хорошенько накормить…

— Без угощения она мимо пройдёт. А голодная, сами понимаете, ни о чём, кроме еды, не думает. Куда ей ещё и какие-то слова запоминать!

— Ясное дело, господин Тора, сперва накормить, потом спрашивать! — про «баньку истопить» я шутить не стал, памятуя о том, как недавно купали самого рыжего, избавляя от блох. — А что потом? И почему весточка должна быть всего в несколько слов?

— Только суть, только суть! Понимаете, кошка вам ничем не обязана. Она, скорее, делает вам одолжение... Ну и моё имя ей, конечно, не безразлично. Поэтому передать несколько слов она согласится. А заучивать длинное послание — увольте, у неё и без того много забот! К тому же у большинства особей женского пола память короткая, поэтому так надёжнее. И можете быть уверены — через несколько часов мы с Эразмом вашу весточку получим! А дальнейшее — зависит от обстоятельств. Если вдруг наша помощь понадобится — будет непременно! Не знаю, как Эразм, но я, к примеру, отсюда до Эдо за день домчусь...

— Нет, Тора! — откликнулся Тамаси . — Если что, мохнатая касатка, я на тебе верхом поеду!

— Возможны и не столь очевидные способы, и мы их непременно обсудим. — подытожил Тора. — Впрочем, я уверен, что как самурай, Сабуро не станет злоупотреблять нашим временем…

***

— Вот ты где! С котом играешь? — раздался за спиной весёлый голос Годзаэмона.

Тора обернулся и недовольно дёрнул хвостом, а я от неожиданности едва не свалился за борт! В одной руке сэнсэй держал свой дорожный мешок, а другой протягивал мне мою котомку. Ох я и растяпа: самое ценное без присмотра оставил...

— Смотрю: в каюте никого. — объяснил Годзаэмон. — Подождал немного, пошел тебя искать и котомку прихватил, чтоб лишний раз не возвращаться. Держи, Сабуро! И мой мешок тоже, а я конём займусь...

Спрыгнув с борта, я едва успел подхватить вещи, а Годзаэмон уже направлялся к стойлу, где радостно ржал и бил копытами Уголёк. Мне очень хотелось обернуться, но я последовал за сэнсэем.

— Прощайте, Сабуро! — промяукало в голове. — И помните: первая встречная кошка! Только угостить не забудьте!

— Бывай, дружище! Не поминай лихом! — присоединился к коту Тамаси. — Эй, постой! Что за просьба-то, дырявое днище? У тебя память короче, чем у этих… Как их? Особей женского пола!

— Фу-ты, ну-ты... Остальные письма! — сетуя на собственную забывчивость, я едва не хлопнул себя по лбу. — Подкинь их дедовой родне через неделю-другую, только незаметно... Прощай, Тамаси! Век тебя не забуду! Прощайте, господин Тора! Бог даст, ещё свидимся!

***

Примечания:

[1] Сакаи — город в Японии, в настоящее время часть так называемой Большой Осаки (город Осака и окружающие его города-спутники).

[2] Ямато — река длиной 68 км, протекающая через префектуру Нара и префектуру Осака и впадающая в Осакский залив между городами Осака и Сакаи. В долине реки Ямато зародилось одноименное японское государство, существовавшее с III по VIII века, в дальнейшем переименованное в Нихон (Япония).

[3] Хэйдзёкё ("Цитадель мира") — столица японского государства в 710—784 годах н.э., в настоящее время город Нара в одноименной префектуре.

[4] Хэйанкё ("Столица мира и спокойствия") — официальное название города Киото с момента его основания в 794 году и вплоть до 1869 года.

[5] Демон-повелитель Шестого Неба (яп. Дайроку Тэмма-о) — прозвище, которое дадут Оде Нобунаге буддийские священники, ужаснувшиеся жестокости полководца, проявленной им при нападении на монастырь Энряку-дзи близ Киото в июне 1571 года. Самураями Оды были убиты около трёх тысяч монахов, включая женщин и детей, сам же древний монастырь был сожжён дотла. «Демон-повелитель Шестого Неба» — одна из реинкарнаций зла, высший ранг в Трёх Царствах Жадности так называемого Мира Желаний).

[6] Осада Осакского замка — события 1614—1615 годов, вооружённое противостояние между сторонниками Тоётоми Хидэёри и Токугавы Иэясу, завершившееся победой последнего и установлением сёгуната Токугава, просуществовавшего до 1868 года.

[7] Ка́ндзю и Ма́ндзю — пара волшебных драгоценностей из японских мифов. «Жемчужина Приливов» (яп. Кандзю) и «Жемчужина Отливов» (яп. Мандзю), согласно преданию, использовались Рюдзином, драконом-повелителем моря, для управления приливами. Упоминания о них встречаются в целом ряде классических текстов.

[8] Когда японцы в XVII веке впервые увидели голландцев, а позднее англичан, они были шокированы. Если первыми европейцами в Японии были тёмноволосые и черноглазые португальцы, то новые иностранцы со своими «рыжими» волосами, голубыми глазами и докрасна загоревшей на солнце кожей напоминали "они" — так в японском фольклоре называли определённый тип демонов. Волосатые, потные тела этих европейцев источали сильный запах — как из-за нечистоплотности, так и из-за диеты с высоким содержанием животных жиров. У японцев это вызывало отвращение. Позднее, уже в XIX веке, будет бытовать мнение, что американцы, англичане и прочие "белые" иностранцы так пахнут из-за того, что едят сливочное масло. Тогда и возникнет известное уничижительное прозвище: «бата-кусай» («воняющие маслом»). Кот Тора, предвосхищая эти события, прямо указывает на неприятный для него запах.

[9] Дракон Ороти (яп. Ямата-но ороти, «восьмиглавый и восьмихвостый великий змей») — персонаж одного из главных японских мифов, хитростью побеждённый богом Сусаноо. В хвосте поверженного дракона Сусаноо обнаружил меч Кусанаги, ставший одной из трёх священных регалий японских правителей. Ежегодно в различных синтоистских святилищах празднуют победу Сусаноо над драконом Ороти, как одно из значимых событий древней истории.

[10] В своих рассуждениях Тора исходит из того, что драконы происходят от карпов, соответственно, если никто не встречал рыб с несколькими головами, то и восьмиглавому дракону неоткуда взяться.

Глава 32. Облака над головой

26-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. В окрестностях Сакаи.

Вскоре мы уже отъезжали от причала. На первом же повороте я не выдержал и обернулся. Очертания двух удивительных созданий на носу "Нэко-мару" стали совсем крошечными, но их ещё можно было различить. Тамаси, словно что-то почувствовав, взмахнул рукой. Скорее всего, он просто разговаривал с Торой, вот только от вида блеснувшей на солнце серебряной трубочки у меня защемило сердце...

— Чего это ты носом шмыгаешь, Сабуро? — голос Годзаэмона был по-прежнему весёлым и звонким. — Проголодался? Время-то уже к полудню идёт… Сейчас заглянем куда-нибудь. Вон, смотри, вывеска: «Набэ»[1]! Наверняка с рыбой! Будешь?

Хоть я и не был голоден, но тем не менее кивнул: разве объяснишь сэнсэю, отчего на сердце грусть? Рыба же всегда улучшала мне настроение — в каком угодно виде...

Харчевня, куда мы зашли, явно знавала лучшие времена. Рассохшийся стол шатался, пожелтевшие татами хранили на себе отпечатки чьих-то босых ног, видавшие виды подушки-дзабутоны лоснились, на закопчённых стенах кое-где обвалилась глина, однако хозяин был приветлив и радушен, посуда оказалась на удивление новой, а еда — превосходной!

Особенно же меня порадовало то, что я узнал за обедом. Впрочем, лучше рассказать обо всём по порядку...

...На жаровне, стоящей прямо на столе, закипал чёрный железный котелок с толстым листом морской капусты на дне. Выждав немного, Годзаэмон вынул водоросли, подлил в котелок сакэ из глиняного кувшинчика, и как бы между прочим сообщил важную новость:

— Кстати, отсюда до Хоун-дзи рукой подать… Если объяснишь, для чего он тебе понадобился, можем заехать!

— Куда, сэнсэй? А, в тот храм, который Обаку? — вспомнил я странное название.

— Хоун-дзи. А Обаку — община, к которой он принадлежит. Так зачем он тебе?

Я замешкался, не зная, с чего начать. Не повстречай мы тогда самураев из дома Санада с их шестью монами на знамёнах, я бы и знать не знал, как у японцев обстоят дела с загробной жизнью…

— Ты не спеши, подумай, а я пока набэ займусь. — посоветовал Годзаэмон, сгружая в кипящую воду сочные куски с деревянного подноса. — Для этого блюда лучше «бури»[2] рыбы нет: очень уж навариста!

Глядя на второй поднос с белоснежными кусочками тофу, грибами, колечками лука, японской редькой и разной зеленью, я глубоко задумался. Не выставлю ли я себя на посмешище, заявив сэнсэю о том, что китайский храм мне нужен, чтобы снабдить деньгами душу умершего деда? Хотя что здесь смешного? Ведь про «шесть монов» мне рассказал не кто иной, как сам Годзаэмон. Ну а то, что у японцев нет обычая сжигать в храмах деньги, говорит лишь о том, что китайцы в подобных вещах более дальновидны…

...Умопомрачительный запах, исходивший из котелка, вернул меня к действительности и даже придал немного уверенности. Уверенность ещё больше окрепла, когда сэнсэй ловко выудил палочками кусок рыбы и положил его в стоящую передо мной миску.

— Пробуй, Сабуро! Вот сюда обмакни, и ешь! — Годзаэмон с шумом втянул в себя воздух, словно пробуя на вкус пар, поднимающийся над котелком.

Бурая жижа в плошке, на которую указал сэнсэй, была мне знакома: я её ещё в усадьбе у Обезьяньего моста приметил, а потом и в Кофу. Называется она сёю[3], и служит японцам вместо соли. Дед рассказывал, что на его родине растет особый горох — если смешать его с зерном и поставить бродить, то получится эта самая «сёю», солёная на вкус. Все попытки делать её из нашего гороха закончились ничем, отчего дед сильно переживал: соль была только у русских, наши же и вовсе обходились без неё. Когда казаки узнали, что мы вялим рыбу без соли, очень удивились, но потом и сами научились...

В России не то: без соли никуда. Отец сказывал, что с полвека назад даже соляные бунты были — из-за того, что бояре налог на соль ввели. Поднялся народ, да бояр этих и перебил! Царь же, о том узнав, несправедливый налог отменил…[4] А японцы, вон, сёю придумали. Тоже, наверное, оттого, что соль дорога…

Я взял палочками кусочек рыбы, обмакнул его в сёю и начал жевать. Вкусно! Такой рыбы на Камчатке точно нет. Потянувшись к котелку, я выудил ещё кусок. Потом ещё. Настроение заметно улучшилось. Чудесная рыба-бури, не хуже нашего лосося! Годзаэмон тем временем засыпал в котелок овощи и грибы. Спустя некоторое время туда же отправился и тофу. Хлебая глиняной ложечкой сытное варево, похожее на русскую уху, я наконец решился ответить сэнсэю. В глубине души я ожидал, что он будет надо мной потешаться, однако, выслушав мой рассказ, Годзаэмон отчего-то восхитился:

— Ай да Сабуро! Не ожидал! Как ловко ты сопоставил всё, что узнал! И, главное, сделал правильные выводы! В тебе есть все задатки, чтобы стать учёным мужем! Рад, что наш господин в тебе не ошибся! Думаю, мы сделаем вот что…

Выяснилось, что до Хоун-дзи отсюда всего два с половиной ри — меньше десяти вёрст.

— Дорога хорошая, за полчаса домчимся! Уважим твоего деда, и на гору Коя! Как раз к вечеру туда и доберёмся!

— А как же Осака, сэнсэй?

— После, Сабуро. Не забывай, что мы оба на службе. — голос Годзаэмона стал суше. — Первым делом — меч для господина, а уже потом — всё остальное!

Заметив моё недовольство, сэнсэй поспешил меня успокоить:

— Нам всё равно обратно сюда возвращаться... Если сейчас ехать к твоим родным, то сегодня мы на гору уже не успеем. Но ты не переживай: получим меч, переночуем у монахов, и завтра с утра поедем обратно. Прямиком в Осаку!

Пришлось согласиться. Ничего, столько ждал — уж за одни сутки как-нибудь не изведусь…

***

Улицы Сакаи, по которым мы ехали, не производили большого впечатления, но вскоре на смену городским домам пришли усадьбы, обнесенные глинобитными стенами, за которыми виднелись красивые сады. Ехать сразу стало веселее, особенно когда копыта Уголька звонко зацокали по мостовой. Впрочем, похоже, она была здесь единственной и вскоре закончилась: мы переехали через небольшой горбатый мост, за которым началась обычная дорога.

Годзаэмон, наверное, почувствовал, что я снова заскучал, потому что неожиданно громким и торжественным голосом объявил:

— Ещё немного, Сабуро, и ты увидишь чудо из чудес!

…Чудо оказалось огромным холмом, который был окружён широким рвом, наполненным водой. Вдоль рва тянулась узкая дорога, на которую мы выехали ранее. Холм настолько зарос деревьями и кустами, что, сколько я ни старался, но рассмотреть хоть какие-нибудь строения на нём не смог. К тому же здесь росло много слив. Все они сейчас цвели и были похожи на пышные белые облака, парящие над водой…

— Что это, сэнсэй? Странное место: вроде как крепость, но мы уж сколько вдоль неё едем, а ни стен, ни зданий не видать. Один только ров! Для чего он здесь?

— Крепость? Никогда над этим не задумывался… Но такой образ мне по душе! Невидимый замок… В нём — один из великих древних. А ров — граница между двумя мирами! Ты прав, Сабуро! Это — усыпальница шестнадцатого правителя нашей страны, Нинтоку-Тэнно[5]! Правда, впечатляет?

Тем временем ров, а вместе с ним и дорога, начали огибать огромное сооружение. На обочине рядом с нагруженным каго отдыхали двое носильщиков. А на берегу рва стоял наш старый знакомый, уставившись на холм-усыпальницу. Я узнал его даже со спины…

— Сэнсэй, смотрите, кто здесь!

— Вижу, вижу! Эй, господин Исияма! Решили по дороге посетить местную достопримечательность?

Слепой музыкант даже не обернулся. Что он там высматривает? И как?

Годзаэмон остановил коня, спешился и направился ко рву. Я соскочил вслед за сэнсэем…

— Что случилось? А где господин Гото? — Годзаэмон быстро приближался к слепому. — Он что, оставил вас одного? Куда подевалась ваша драгоценная бива? Почему вы не отвечаете, господин Исияма?

Стоящий у рва тряхнул головой, словно отгоняя сон, и обернулся. Это был совсем другой человек! Лет шестидесяти, как и Господин Шестой. В таком же сером дорожном кимоно, с обритой наголо головой, но другой: с маленькими усиками на круглом лице и совершенно очевидно зрячий! Заметив это, Годзаэмон в недоумении остановился.

— Нижайше прошу прощения, уважаемый! — сэнсэй вежливо поклонился. — Я принял вас за своего хорошего знакомого…

— Ничего страшного, с кем не бывает! — незнакомец приветливо улыбнулся. — Это вы извините меня: я был слишком погружён в свои мысли и не сразу понял, что кто-то меня окликает!

— Я прервал ваше уединение! — удручённо произнёс Годзаэмон. — Мне не следовало вести себя так вызывающе!

— Господину самураю не стоит винить себя. Причиной всему лишь моя рассеянность! Позвольте представиться: Тэссин Дохан, скромный служитель дзэн…

— Ватанабэ Годзаэмон. А этот юноша — Такэути Сабуро, мой помощник. Мы направляемся в храм Хоун-дзи. Возможно, вы о таком слышали…

— Не только слышал, но и имею к нему некоторое отношение… Однако позвольте спросить, не за Исияму ли Шестого, знаменитого бива-хоси, вы меня приняли?

— Именно так. Но как вы об этом догадались? — удивился сэнсэй.

— Видите ли, я давно с ним знаком... — ответил Тэссин. — Мы и вправду внешне похожи: возраст, сложение… К тому же вы спросили, куда подевалась «моя драгоценная бива»!

— Действительно... И всё же я должен был сообразить, что слепой человек не может стоять и любоваться цветущими сливами!

— Думаю, вы не совсем правы. — возразил наш новый знакомый. — Известно ведь, что у незрячих до крайности обострены другие чувства. А что касается зрения, то оно лишь мешает созерцанию истинной природы вещей…

— Вот как? Но вы же не считаете, что если человеку, простите за грубость, выколоть глаза, он быстрее достигнет… как это у вас называется — просветления?

— Увы! Если бы всё было так просто… Я всего лишь имел в виду, что познание сути окружающих нас явлений иногда даётся незрячим людям легче, чем остальным. В каком-то смысле они отнюдь не слепы… Если не возражаете, мы могли бы продолжить эту беседу по дороге: не хочу отнимать ваше драгоценное время. К тому же я и сам направляюсь в храм Хоун-дзи!

***

Оставшуюся часть пути мы медленно ехали рядом с каго, в котором путешествовал господин Тэссин. Он с видимым удовольствием продолжал разговор, причём было похоже, что и сэнсэй ценит предоставившуюся возможность пообщаться с необычным человеком. Я, разумеется, в беседе не участвовал: когда разговаривают старшие, младший должен почтительно внимать, что я и делал по мере сил. Нужно сказать, что разговор этот оказался весьма занимательным.

Рассуждать дальше о том, почему слепые имеют преимущества перед зрячими, дзэнский священник не стал. Вместо этого разговор зашёл о месте, где мы с ним повстречались.

— Позвольте узнать, о чём же вы размышляли, созерцая усыпальницу Нинтоку-Тэнно? — спросил Годзаэмон, едва мы тронулись.

— Здесь её называют Дайсэн Кофун, Великий Курган. О кофунах[6] вы, разумеется, наслышаны. Древние захоронения знатных людей... В этих краях их тысячи, больших и малых: только вокруг Великого Кургана не меньше сотни! Значительно меньших по размерам, но всё же. Поэты сравнивают их со стаей птиц, кружащих над высокой горой… Однако у меня кофуны вызывают иные мысли. Вы, конечно, знакомы с нашими сухими садами?

— Вы говорите о «карэ сансуй»[7]? — уточнил сэнсэй.

— Да. Без них сегодня не обходится ни одна дзэнская обитель… Как вы, светский человек, воспринимаете облик подобных садов?

— Вопрос неожиданный, но я всё же попробую ответить... — Годзаэмон ненадолго задумался. — Это похоже на попытку без кисти и бумаги воспроизвести красоты гор и вод. В несколько необычном виде…

— Что ж, примерно так же рассуждают многие миряне. — улыбнулся Тэссин. — Тем не менее, здравое зерно в вашем ответе присутствует. Только от картин в духе «сансуй»[8] сознательно оставлены лишь зыбкие очертания. Камни олицетворяют горы, песок — воду. В этом отражается истинная природа сущего...

— Говорят, что только просветлённый человек способен разглядеть настоящую красоту сухих садов. — заметил на это сэнсэй. — От остальных она, к сожалению, скрыта…

— Четыреста лет назад жил знаменитый Мусо Сосэки, наставник семи государей, посвятивший свою жизнь учению дзэн, и большой поэт. В числе прочего у него есть такие строки:

Громоздятся вершины,

А на них — ни песчинки.

Струятся потоки,

Но в них нет ни капли воды.

И лишь в полнолуние

Кто-то вдруг сможет

Понять все премудрости

Этой игры…[9]

То, что вы назвали красотой, не является ею в обычном понимании. Премудрость тут в том, что истинная природа вещей с одной стороны проста, как эти голые камни и сухой песок. А с другой стороны, необъятна в этой своей… пустоте. Видите ли, с точки зрения дзэн, всё, чем мы дорожим в этой жизни, не является настоящей ценностью. Богатство и здоровье. Дворцы и женщины. Яства и вина. Это своего рода камни, которые тянут нас на дно и ничего не дают человеку, кроме тщетной суеты и ненужных переживаний. Всё, что мы считаем важным, мешает нашим душам вырваться из череды постоянных перерождений[10], обрекая их на бесконечные страдания. Вот об этом я и размышлял, глядя на Великий Курган…

— Позвольте спросить, какое же отношение имеет эта усыпальница ко всему перечисленному?

— Люди, проходящие мимо кофунов, видят их однобоко, будучи не в силах подняться над повседневной суетой. А если отвлечься от всего, что нас волнует? Воспарить мыслью, подобно птице и окинуть окрестности беспристрастным взором? Большие и малые усыпальницы предстанут горами и холмами, окруженными водой. Представьте, что растительность на них вдруг увяла, а влага ушла в землю — останется один огромный сухой сад…

— Боюсь, у меня не настолько развито воображение. — помедлив, ответил сэнсэй. — Но допустим. И что же?

— Для последователей учения дзэн камни в наших садах — это напоминание о ложных привязанностях. Чем крупнее камень, тем большую ценность он имеет, верно?

— Разумеется. — согласился Годзаэмон. — Это хороший подарок, особенно если ещё и красив![11]

— Вы ведь наверняка обращали внимание на круги, очерченные на песке вокруг камней в сухих садах? Не напоминают ли они вам круги, образующиеся на воде, если кинуть туда камень?

— Пожалуй… Но я думал, их рисуют просто для красоты?

— Вовсе нет. В этом заложен глубокий смысл. Камни словно тонут в песке, как в воде! Но и воды никакой нет. Остаётся лишь Пустота. Всё, что мы любим и ценим, рано или поздно канет в ней, подобно камням, брошенным в реку…

— Как образно! — в голосе сэнсэя прозвучало восхищение. — Получается, что все эти величественные усыпальницы — не более, чем памятники человеческому тщеславию?

— Посудите сами. Считается, что Дайсэн Кофун строили две тысячи человек в течение целых шестнадцати лет! Вы, как самурай, понимаете, сколько стоит содержание такого количества здоровых и сильных мужчин…

— Не менее тридцати двух тысяч коку! — быстро подсчитал Годзаэмон.

— Вот видите! И всё это только ради того, чтобы оставить после себя самую большую усыпальницу в стране? — воскликнул Тэссин.

— Не нам их судить. — уже суше заметил сэнсэй. — Я читал, что Нинтоку-Тэнно был мудрым деятелем. При нём многое было сделано для страны и народа…

— Великий Курган построили спустя два века после его кончины. Столь же тщеславные, сколь и благодарные, потомки перезахоронили там прах правителя. Конечно, вы правы: не наше дело судить предков. Что же касается моих рассуждений, то это всего лишь частное мнение…

— В любом случае, это дела давно минувших дней. Учение Будды тогда ещё не озарило своим светом нашу страну, поэтому даже образованные люди блуждали во тьме невежества. — голос Годзаэмона стал мягче: чувствовалось, что ему хочется сгладить неловкость и как-то поддержать смутившегося священника.

— Да и об учении мастера Дарумы[12] никто ничего не знал. — охотно согласился тот. — Люди просто жили, не задумываясь, для чего они рождаются… Однако, позвольте спросить, с какой же целью вы направляетесь в Хоун-дзи? Возможно, я смогу быть чем-то полезен. Видите ли, сам я еду туда с проверкой от головного храма. Их у нашей школы два: один в Нагасаки, второй — в Удзи, это недалеко от Мияко[13]. Вот из него меня и направили…

Немного подумав, сэнсэй в общих чертах рассказал господину Тэссину обо мне и моём долге перед покойным дедом. Уточнять, где умер дед и почему не был погребён по всем правилам, Годзаэмон не стал, сославшись на "непредвиденные обстоятельства".

— Что же, повод весьма существенный. Пожалуй, только в наших храмах и существует этот древний обычай. — подтвердил священник, о чём-то задумавшись. — Это потому, что корни школы Обаку в Китае. Вы едете в правильное место. Но прежде чем исполнить обряд, позвольте мне угостить вас с дороги чаем. Уверяю, только в дзэнских обителях, хвала Эйсаю[14], вы можете понять истинную ценность этого напитка! Тем более что мы уже почти приехали…

Впереди показалась большая усадьба, снаружи мало чем отличавшаяся от уже виденных мною. Светлая глинобитная стена под черепицей, не слишком богатые ворота, разве что украшенные искусной резьбой под самой крышей. За ними виднелись крыши строений, покрытых такой же серой черепицей, что и стена…

***

— Название Хоун-дзи означает «Храм Закона, Сокрытого в Облаках». — объяснил господин Тэссин, колдуя над чайником в единственной комнатке крошечного домика, куда нас провёл пожилой служитель. — Закона Будды, разумеется. Светским законам мы подчиняемся, но не более того…

— Понимаю. А при чём тут облака? — спросил сэнсэй.

— Суть учения Будды, то есть Его Закона, скрыта в облаках. Или, скорее, в тучах. Тучах из людских заблуждений, порождённых неведением. Расступаются они лишь перед теми, кто в своей жизни следует путём дзэн…

Вскоре священник вручил нам чашки, полные горячего вспененного напитка. Вспомнив чаепитие в усадьбе у Обезьяньего моста, я постарался держаться соответствующе. Может быть, оттого, что общение было непринуждённым, а голос господина Тэссина звучал тихо и успокаивающе, я не ощущал ни малейшей скованности. Видимо, в этот раз я сделал всё, как полагается, потому что Годзаэмон едва уловимо кивнул. Выглядело это так, будто сэнсэй оценил вкус чая, но я почему-то был уверен, что одобрительный кивок предназначался мне…

После того, как чашки опустели, беседа продолжилась.

— Тэссин-сама, я имею лишь самые общие представления об учении дзэн. — начал Годзаэмон. — Не могли бы вы ответить на один вопрос?

— Самые общие представления? Но разве самураи не воспитываются с детства в соответствии с Бусидо[15]? А ведь это дзэн в чистом виде!

— Вы несколько отстали от жизни… В наши дни «Пути Воина» следуют немногие… Нынче в почёте учение Дзюкё[16].

— А, семейство Хаяси, потомственные толкователи китайских премудростей![17] Слышал, появился ещё и некто Араи[18]. Этот, хотя уже не молод, далеко пойдёт. Что ж, если стране больше не нужны воины, значит, настало время слуг… Я действительно отстал от жизни! Так что же за вопрос вы хотели задать?

— Рай и Ад. Существуют ли они с вашей точки зрения?

— Ни да, ни нет. Нет — в смысле какого-то особого места, где люди оказываются после смерти. Да — ибо и рай, и ад находятся внутри каждого из нас.

— Видите ли, я, как и многие, верую в Будду Амиду и его Чистую Землю…

— И это всё тоже внутри нас. Бессмысленно искать спасения извне, когда причиной страданий является собственное неведение.

— А как быть с людскими грехами? Злобой, завистью, алчностью и так далее?

— Что такое грех? Противоестественный поступок, совершив который, я принёс несчастье себе, другим, и тем самым породил ад внутри самого себя!

— Блестящее определение! Если бы ещё все это понимали…

— Так те самые тучи-облака и мешают! И пока их не разгонишь, так и будешь блуждать во мраке, множа грехи в своём неведении…

— Но для чего тогда все наши храмы и статуи, что стоят внутри? Люди им молятся, подносят дары…

— Слаб человек! Легче каждый день скороговоркой умолять Будду Амиду принять вас к себе, чем понять собственную природу и очиститься от заблуждений, порождающих муки ада. Ежедневно, здесь и сейчас!

— Как же этого добиться обычным людям? Уйти в себя и забыть обо всех делах?

— У вас несколько превратное представление… Дзадзэн[19], конечно, полезен, но главное — научиться жить в согласии с самим собой и окружающим миром. Иметь чистые помыслы. Не делать того, что им противоречит. Вы — самурай? Так служите, но не прислуживайте! И тогда, как сказал Будда: «Где бы вы ни оказались, везде вам будет спокойно и радостно!»

Вот с этими словами я был полностью согласен! Делай что должен, и будь что будет![20] Так меня учили отец и дед, каждый по-своему. Чистое сердце и ясная голова — вот и всё, что нужно, чтобы не было стыдно за свои поступки!

А сэнсэй, хоть и было видно, что слова священника ему по душе, всё не унимался:

— Вы говорите, что рай и ад внутри нас. Но как тогда объяснить, что в ваших храмах принимают деньги для… ну, хотя бы для умерших? Мы ведь с этой целью здесь оказались! Если там душам усопших ничего не грозит, к чему тогда такие обряды?

— Во-первых, никто точно не знает, что происходит в промежутке между смертью человека и его новым рождением. А во-вторых, эти обряды нужны прежде всего живым. Забота об умерших — то, что отличает человека от животного. Вот, например, ваш помощник. — господин Тэссин посмотрел на меня. — Его терзает мысль о том, что деда погребли не по правилам. В сердце молодого человека приоткрылись врата ада. Его собственного ада. И пока Сабуро не успокоится, пламя, вырывающееся оттуда, будет сжигать его изнутри, омрачая каждый день существования!

С этими словами священник вынул из мешочка, висевшего у него на боку, связку монет. Сто монов или около того. Развязал её, отсчитал ровно шесть, оставив их на шнурке, остальное ссыпал обратно в мешочек.

— Вот те шесть монов, из-за которых на сердце Сабуро нет покоя. — господин Тэссин пододвинул к себе чашку, из которой я только что пил, и одну за другой сложил в неё монеты. — Эти деньги отправились к покойному. Что теперь чувствует Сабуро?

— Облегчение! — недолго думая, ответил я на такой простой вопрос.

Священник молча снял с полки узкий короб и открыл его. Разделенные тонкими перегородками, внутри лежали три кисти разной величины, небольшой свиток бумаги, плоский черный камень c углублением и такая же черная палочка размером с палец. Судзури — так называют подобные камни японцы. Похожий был и у моего деда. В нём он такой же палочкой разводил суми — чернила для письма… Зачем всё это понадобилось сейчас?

Развернув свиток перед собой, господин Тэссин капнул на край камня немного воды из чайника и начал тереть в ней чернильную палочку. Дело это оказалось не быстрым. Наконец, в углублении скопилось достаточное количество чернил, и священник перешёл к кистям. Немного помедлив, выбрал нужную. Всё это происходило в полной тишине: Годзаэмон понимающе молчал, а сам господин Тэссин, казалось, совсем позабыл о нас, полностью сосредоточившись на своем занятии… Обмакнув кончик кисти в чернила, священник плавным движением начертал на бумаге один-единственный знак, отложил кисть в сторону, взглянул на меня и прервал долгое молчание:

— У тебя, Сабуро, было шесть монет. — с этими словами он выгреб деньги из чашки и положил в мешочек к остальным. — Теперь их нет. Что осталось?

Меня так и подмывало ответить: «ничего», но я счёл это невежливым и промолчал.

— Ты сказал: облегчение. Но это не совсем верно. Слово «покой» подходит лучше, но и оно не годится. То, что осталось, нельзя описать словами. Но это что-то заставит одно из облаков, клубящихся вокруг тебя, исчезнуть… Вот, держи! Этот знак ты должен знать. Но то, что здесь написано, поймёшь не сразу. А когда это всё же случится, над твоей головой не останется ни облачка! — с этими словами священник передал мне бумагу. Чернила на ней уже высохли.

«Му», — прочитал я. Но ведь это и означает «ничего»?[21]

— И ещё. — господин Тэссин протянул мне шнурок, на который только что были нанизаны монеты. — Один воитель в далёкой стране попросту разрубил мечом мешавшее ему сплетение верёвок. Не знаю, насколько он был прав... Пусть это служит тебе напоминанием о том, что есть такие путы, освободиться от которых можно, лишь развязав узлы…

***

Обряд сжигания денег был обставлен скромно, но торжественно.

Господин Тэссин вызвался провести его лично. Служители не возражали. Настоятель храма задерживался где-то по своим делам, а в его отсутствие важное лицо, свалившееся, как снег на голову, с неожиданной проверкой, следовало ублажать.

Ублажать себя важное лицо, как ни старались монахи, не давало, отказавшись и от спешно истопленной бани, и от скромной трапезы. По лицам служителей было видно, что они не считают достойной заменой ни уединённое чаепитие, ни редкий обряд, который вдруг срочно потребовалось провести. Однако пока ничто не намекало на то, что проверяющий недоволен, а большего монахам и не требовалось.

— Сколько денег ты хочешь отправить покойному деду? — спросил господин Тэссин, стоя перед медной жаровней, в которой разгорались тонкие сосновые щепочки. В руках он держал большую шкатулку, покрытую затейливым резным узором.

Я задумался. Согласно японскому обычаю, требовалось всего шесть монов. А если не хватит? Что бы ни говорил священник о том, что всё происходит лишь в наших сердцах, я не слишком этому верил. Иначе с чего бы моя бабушка, как и её шаман-отец, общалась с духами? От их ответов зависело, будет ли удачной охота, много ли рыбы получится поймать, и многое другое. Каким-то образом наши духи знали даже, каким будет урожай овощей, хотя ни к русским, ни к их семенам они не имели ни малейшего отношения! А самое главное — всё, о чём сообщала бабушка, сбывалось. Ну, или почти всё. Значит, там определенно кто-то есть! К тому же я вспомнил о моряках, что ушли вместе с дедом в своё последнее плавание и сгинули в морской пучине. Сколько их было? Десять? Или больше? С ними как быть?

— Две тысячи монов! — тихо ответил я, стараясь, чтобы ни стоящие неподалёку монахи, ни тем более сэнсэй, этого не услышали: ещё сочтут мои слова бахвальством! — Две тысячи. Дед умный. Был… Найдёт, как ими распорядиться…

Господин Тэссин внимательно посмотрел на меня, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на одобрение. Он кивнул головой и открыл шкатулку. Она была набита связками монет.

Деньги были очень похожи на моны, только сделаны не из меди, а вытиснены на крашеных бумажных кругляшах. Шнурки же использовались самые настоящие! Достав две связки монет, священник передал их мне:

— Вот, ровно два каммона[22], Сабуро…

Держа в руках эти странные деньги, я отчётливо ощутил, как слабеет то чувство вины, что так долго не давало мне покоя.

— Что теперь? — шёпотом спросил я.

Вместо ответа господин Тэссин показал глазами на пылающие щепки, словно говоря: «Жги!»

Одну за другой я опустил обе связки в огонь и отступил от жаровни. На её углах расселись четыре позеленевших от времени дракона: тот, кто их изготовил, старался создать впечатление, будто они смотрят на огонь. Неожиданно пламя разгорелось с такой силой, что начало казаться, будто его извергают драконьи пасти!

Я понимал, что это горят деньги, но всё равно мне было немного не по себе. А тут ещё и монахи затянули какую-то тоскливую то ли песню, то ли молитву! Пели, похоже, на китайском: по крайней мере, я не мог разобрать ни единого слова. Но эти заунывные, тягучие голоса словно стащили с меня пелену переживаний и сомнений!

Над жаровней поднимался зеленоватый дым: наверное, из-за краски на бумажных монетах. Его оттенок поразительно напоминал цвет любимого кимоно, что покойный дед надевал по праздникам, а я облачился в него, отправляясь в Японию. Дым смешался с доносящимися откуда-то запахами благовоний, разом успокоив рассудок… Суета последних дней исчезла без следа, сердце билось ровно, а дышалось так легко, словно я стоял не возле чадящей жаровни, а посреди утреннего леса!

Я поднял голову. Сквозь истончающиеся зеленоватые струйки пробивалось солнце. Дед смотрел на меня сверху и улыбался…

***

Примечания:

[1] Набэ или набэмоно (яп. "еда из горшка") — общее название для тушёно-варёных наподобие густых супов блюд японской кухни, готовящихся в общем котле, горшке или особой кастрюле. В различных регионах Японии набэ варят по-своему, используя самые разные ингредиенты, поэтому существует множество разновидностей блюд, которые объединяет лишь одинаковый способ приготовления.

[2] Бури — традиционное название взрослых экземпляров жёлтохвостой лакедры (японской лакедры), используемое в японском рыболовстве и рыботорговле. Например, в Восточной Японии одну и ту же рыбу "хамати" (желтохвостая лакедра по-японски) рыбаки, торговцы и повара называют по-разному в зависимости от длины её туши: вакаси (около 15 см), инада (до 40 см), ураса (до 60 см), бури (до 80 см и более). Существуют и другие классификации, основанные на изменении названия в соответствии с возрастом или весом рыбы.

[3] Сёю — соевый соус (яп.). Возможно, Сабуро неправ: к набэ обычно подают особый соус "тарэ", который, впрочем, делается на основе соевого соуса.

[4] Соляной бунт — события 1648—1650 годов, известные также как Московское восстание (в реальности охватившее многие города от Пскова до Поморья и Сибири)

[5] Нинтоку-Тэнно — Император Нинтоку (290—399), 16-й император Японии, правивший с 313 по 399 годы.

[6] Кофун (дословно «древний курган») — тип могильных гробниц в виде курганов или мегалитов, распространённый с III века до н.э. до VII века н.э. От этого термина происходит название периода Кофун (300—538 гг.) в истории Японии. Археологами обнаружено уже более 161500 кофунов, в основном в Западной Японии в районе городов Нара, Киото, Осака и Кобе. Дайсэн Кофун (усыпальница императора Нинтоку), о котором идёт речь в книге, является крупнейшим из подобных захоронений (примерно 500 метров в длину и 300 метров в ширину). Он представляет собой длинный холм площадью около 100000 кв. м., высотой 35 метров, окружённый тремя рвами до 60 метров в ширину и занимает площадь в 460000 квадратных метров.

[7] Сады «Карэ-сансуй» (букв. «сухие горы и воды»), также «сэкитэй» (букв. «каменный сад», «сад камней») — разновидность японских садов, появившаяся в XIV веке под влиянием эстетики и философии дзэн-буддизма.

[8] «Сансуй» (кит. «Шань-шуй», дословно «горы и воды») — традиционные пейзажные композиции с изображением гор и воды (озёр, рек, водопадов и т.п.). Представляют собой монохромные рисунки, созданные с помощью чёрной туши или минеральных красок тёмных тонов. Жанр сложился в Китае в начале нашей эры, достиг расцвета в X—XIII веках и завоевал огромную популярность в Японии и других странах Юго-Восточной Азии.

[9] Здесь представлен вольный авторский перевод стихотворения Мусо Сосэки.

[10] Имеется в виду так называемое Колесо Сансары, круговорот рождения и смерти в мирах, ограниченных кармой, одно из основных понятий в индуизме, буддизме, джайнизме и сикхизме. Каждая из этих религий по-своему трактует понятие сансары.

[11] В XVI-XVII веках в Японии возникла мода на подарки в виде больших камней. Их можно было поставить в саду, а при желании использовать в качестве заготовки для какого-либо изделия, например, фонаря или надгробия.

[12] Бодхидха́рма (440—528 или 536) — выходец из Индии, основатель чань-буддизма (дзэн-буддизма). В Китае известен под именем Путидамо или Дамо, в Японии — Дарума.

[13] Речь идёт о храме Мампуку-дзи, являющимся головным храмом школы Обаку. Основан в 1661 году, расположен в городе Удзи (современная префектура Киото).

[14] Эйсай (1141—1215) — японский буддийский монах, последователь учения дзэн, основатель школы Риндзай, популяризатор культуры чая.

[15] Бусидо (дословно «путь воина») — кодекс самурайской этики, окончательно сформировавшийся к XVII веку.

[16] Конфуцианство (кит. Жусюэ, яп. Дзюкё) — этико-философское учение, разработанное Конфуцием (553—480 до н.э.) и развитое его последователями, получившее признание не только в Китае, но и в Японии, Корее и некоторых других странах.

[17] Речь идёт о династии учёных Хаяси, идеологов официальной японской неоконфуцианской доктрины: Хаяси Радзан (1583—1657), его сын Хаяси Гахо (1618—1680), внук Хаяси Хоко (1644—1732) и правнук Хаяси Рюко (1681—1758).

[18] Араи Хакусэки (1657—1725) — японский политический и государственный деятель периода Эдо, представитель японского неоконфуцианства. В 1693 году поступил на службу к главе княжества Кофу Токугаве Цунатойо в качестве лектора. Когда в 1704 году Цунатойо объявили наследником сёгуна, он переехал в замок Эдо и взял с собой Араи, который вскоре станет придворным историографом и советником наследника. В дальнейшем Араи сделает блестящую карьеру и будет влиять на работу правительства и принятие государственных решений.

[19] Дзадзэн (дословно «созерцание сидя») — сидячая медитация, основная практика медитации в дзэн-буддизме. Для разных школ характерны различные подходы к дзадзэн.

[20] Этот афоризм приписывают многим от Марка Аврелия до Балдуина IV. В дальнейшем фраза стала пословицей ряда европейских народов. Герой мог слышать её от кого-то из казаков, а те, в свою очередь, от немцев или французов, служивших в русском "иноземном войске".

[21] Му (в китайском языке "у") — слово, буквально означающее «нет», «отсутствие», «без» и т.п. Используется в качестве префикса для выражения отсутствия чего-либо, однако широко известно в качестве понятия философии дзэн-буддизма, соответствующего выражению «ни да ни нет», и обозначающего ответ на вопрос, на который невозможно ответить в рамках формальной логики.

[22] Каммон — связка из одной тысячи монет достоинством в один мон каждая.

Глава 33. Чудеса священной горы

26-й и 27-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. На горе Коя.

— Ну ты и простак, Сабуро! — выговаривал Годзаэмон. — Мало того, что отдал в храме целый рё золотом, так ещё и додумался, чем расплатиться!

— Что я не так сделал, сэнсэй? — возмутился я, чувствуя, как начинают гореть щёки. — Господин Тэссин честно сказал, что этого много и вернул сдачу. Две тысячи монов!

— Да, один рё это четыре тысячи монов. Я не спрашиваю, почему ты решил заплатить две тысячи за то, что стоит всего шесть монов. Но чем ты расплатился?

— Монетой. Золотой, в один кобан…

— А откуда она у тебя? Жалованья ты ещё не получал…

— От деда. Я же вам рассказывал! Сэнсэй, я честно не понимаю, чего вы так взъелись!

— Я больше на себя сержусь. А на тебе свой гнев вымещаю, хоть это и недостойно благородного мужа… У тебя ещё такие монеты остались? Доставай!

Разговор происходил в комнате сюкубо[1], куда нас поселили. До монастыря Фукути-ин[2] — ближайшего места, где можно было переночевать — мы добрались уже затемно. В самом конце пути Годзаэмону даже пришлось спешно изготовить факел: только благодаря этому Уголёк не переломал себе ноги на извилистой горной дороге. Встретили нас приветливо, однако дела пришлось отложить на завтра: храм Окуноин, куда мы направлялись, хоть и располагался совсем рядом, был уже закрыт.

И вот теперь голодный и уставший Годзаэмон в ожидании позднего ужина не нашёл ничего лучше, как выговаривать мне за то, что я потратился! Я-то думаю, чего сэнсэй всю дорогу молчал, как сыч! А он, оказывается, чужие деньги считал. И ведь не скажешь, что сквалыга или скупец какой…

Я со вздохом достал кошель и положил на стол золотой кобан. Один из двух, что у меня оставались. Годзаэмон порылся в своих вещах, выудил такую же монету и примостил её рядом с моей:

— Видишь разницу? Внимательно осмотрев обе монеты, я покачал головой:

— Кобан и кобан. Обе золотые, только ваша чуть побольше, поновее и надпись на ней другая…

— Надпись говорит о том, что твоя монета — годов Кэйтё[3], а моя — Гэнроку[4]. А теперь возьми их в руки!

Взвесив обе монеты на ладонях, я не ощутил никакой разницы.

— Что же это значит, сэнсэй?

— А то, Сабуро, что в твоём кобане золота почти девять десятых, а в моём — только половина! Оттого он и размером больше. Теперь понимаешь?

— Получается, что старый кобан дороже?

— Если по закону, то нет, те же четыре тысячи монов. А вот купцы за такие на тысячу, а то и полторы больше дают! Ай-да Тэссин! Это Осака так на местных влияет: тут даже священники — и те торгаши!

***

В дверь постучали. Юный монах с недавно обритой головой — кое-где виднелись свежие порезы — принёс наш ужин. Молча поклонился и бесшумно исчез, как будто его и не было. На краю татами остались стоять два набора, по три лаковых короба каждый. Последние были невелики, пожалуй, вполовину тех, что приносили на корабле, не говоря уже о замке Кофу!

— Ну что, отведаем, чем кормят слуги Будды в своей обители? — предложил сэнсэй, смерив взглядом принесённое. — На рыбу не рассчитывай, Сабуро: скоромного здесь не готовят…

Усевшись за стол, мы приступили к еде. Годзаэмон уплетал за обе щёки и сразу же повеселел. А моему разочарованию не было предела: содержимым коробов не наелся бы и маленький ребенок!

В первом коробе лежал пучок сваренных зелёных листьев, политых желтоватой жижей, в которой виднелись какие-то крошечные черные семена. Во втором — кусок тофу размером с мою ладонь. На него накапали немного сёю, а сверху положили шарик васаби[5]. В третьем обнаружилась пригоршня каши. Пшено было серым, едва тёплым, а на вкус напоминало русскую перловую крупу. Ну и, разумеется, среди всего этого разнообразия не нашлось места даже для самой крохотной рыбки!

— Чего скис, Сабуро? Самурай ковыряет в зубах даже если не ел![6] Коли не нравится, отдай мне! — предложил Годзаэмон. — Я так проголодался, что пять таких ужинов одолею!

Прислушавшись к ощущениям в животе, я покачал головой и, горестно вздохнув, принялся за тофу. Чтобы есть было не так тоскливо, я решил продолжить разговор:

— Так значит, господин Тэссин обманщиком оказался? Как же ему в остальном тогда верить?

— Знаешь, Сабуро, наверное, на меня туча опустилась. Из тех, о которых он нам говорил. Помрачение нашло… И виной тому я сам. Про новые деньги нужно было тебе раньше рассказать. А что касается Тэссина, он ведь разницу не себе в карман положит, а в общий котёл сдаст. Так у них принято. К тому же, священник преподал нам сразу несколько уроков. А это чего-то да стоит!

— Честно говоря, мне господин Тэссин пришёлся по душе. В конце концов, он ведь не купец какой: деньги принял, сдачу дал по закону. Откуда ему знать про торговые хитрости?

— Прости меня, Сабуро! В людях нужно видеть хорошее. Видно, скупость во мне взыграла. Или, хуже того, жадность… Не могу смотреть, как другие деньгами разбрасываются. Вроде и грех в чужой кошель заглядывать, а иной раз ничего с собой не могу поделать. С детства приучен каждый мон считать. И хорошо знаю, как трудно честным людям деньги достаются…

Я снова почувствовал, что краснею: мало того, что сэнсэй передо мной извиняется, так ведь он и прав во всём! В Японии я с первого дня на всём готовом, деньги бабушка дала — считай, даром достались, а сам я в жизни ещё ничего не заработал! Да и где заработать, если на Камчатке никаких денег нет, только обмен! Но ведь я дедовы сбережения на него самого потратил. И на его моряков. Не на себя же…

— Сэнсэй, те две тысячи монов… У деда на корабле не меньше десяти душ было, все сгинули. Я о них вспомнил. Ну и сверху добавил: кто знает, где я ещё такой храм найду…

Годзаэмон замолчал. Лицо его окаменело, он опустил голову и надолго задумался, а когда вновь выпрямился, лишь вздохнул:

— Прости меня ещё раз, Сабуро… И знаешь, что: давай-ка мне те дощечки поминальные. Завтра попрошу настоятеля посмотреть, чего не хватает. Может, новые сделают, чтобы по всем правилам. За упокой, как говорится... Место тут большой силы — глядишь, и до самых потерянных душ благодатью своей достанет…

***

Перед тем, как лечь спать, я снял верхнее кимоно. Бережно сложил его и вдруг заметил лежащий на полу маленький белый свёрток... В сегодняшней суете я совсем запамятовал о подарке слепого музыканта! Что же там внутри? Придвинув поближе лампу, я развернул бумагу над столом: под ней скрывался шитый золотой нитью шёлковый мешочек с чем-то округлым внутри. Осторожно, чтобы не уронить, я извлёк крошечный подарок и поднёс его к свету…

— Ложись уже, Сабуро! Гаси свет, завтра рано вставать. — Годзаэмон высунулся из-под одеяла и, привстав на локте, требовательно смотрел на меня.

— Сейчас, сэнсэй, подождите чуток, пожалуйста! — пробормотал я, глядя на тонкой работы поделку из кости. Улыбающийся старик с громадной колотушкой в руке. Весёлый прищур хитрых глаз. Усы, бородка... На голове смешная шапка, похожая на блин, но не обычный, а тот, что комом. За плечо закинут туго набитый мешок с прорехой посерёдке. Из неё выглядывает мышь: сразу понятно, кто дыру прогрыз! Старичок стоит на тюках с зерном. Кого-то он мне напоминает...

— Что ты там разглядываешь? — над правым плечом навис выбритый лоб наставника. — О, Дайкоку-тэн[7]? Отличная работа! Откуда у тебя эта нэцке[8]?

А я уже шарил по груди, нащупывая бабушкин подарок!

— Смотрите, сэнсэй! — сняв с шеи кожаную полоску, на которой болтался костяной Эбису, я протянул божка Годзаэмону. — Правда, похожи?

— Ого! Ещё одна нэцке! А чего ты её на шею нацепил? — удивился тот, взяв в руки оба образка. — Эбису и Дайкоку! Где ты их взял?

— Вот этот от деда остался, ношу, как память. А этого господин Исияма утром подарил. Я его за пазуху сунул, чтоб не потерять…

— Понятно. Красивые вещицы, думаю, им лет сорок, не меньше!. — Годзаэмон принялся разглядывать нэцке в тусклом свете лампы. — Постой, а ведь их один мастер делал, оттого и похожи! Смотри: вот тут и тут его имя вырезано — Нисида.

— Удивительное дело, сэнсэй! Спустя столько времени они в одних руках оказались. Чудеса да и только!

— Правду говорят, Сабуро, тесен мир! Но самое удивительное, что это — пара! Сделана, чтобы на одном шнурке висеть: видел, в лавках Эбису с Дайкоку вместе продают? Как эти нэцке у разных людей оказались, непонятно. Но то, что они снова вместе — если и не чудо, то точно хороший знак!

При этих словах я задумался. К приметам следует относиться внимательно: бабушка говорила, что людям так знаки подают. Кто подаёт — то ли боги, то ли духи, никто точно не знает. Но в том, что приметы не обманывают, сомневаться не приходится: сколько раз я сам в этом убеждался! Раз эти божки были разлучены, а потом всё же смогли собраться вместе, значит, так предначертано было. Теперь важно их не растерять. Как там сэнсэй сказал? Сделаны, чтобы на одном шнурке висеть? А ведь сегодня мне ещё кое-что подарили! Думал, нелепица, а оказалось — неспроста! Я сунул руку в котомку…

— Верно, Сабуро! Ох, и непрост мудрый Тэссин — как в воду глядел! — воскликнул Годзаэмон, выхватил из моих рук шнурок и ловко прицепил к каждому концу по нэцке. — Отличный оберег: вдвоём Эбису с Дайкоку — сила!

***

Вековой лес из высоченных древних деревьев, чем-то похожих на наши лиственницы — вот что мне больше всего понравилось на священной горе Коя! Ну, ещё огромное кладбище, если такое место вообще может нравиться. Деревья сэнсэй назвал словом «суги»[9], с важным видом добавив, что некоторым аж тысяча лет! Такой довольный был, будто сам их сажал… Главной же целью нашего путешествия был храм Окуноин, где и хранился меч знаменитого Такэды Сингэна. Именно туда мы направились сразу после скудного монастырского завтрака. Однако отец Гоген[10], настоятель храма, заявил, что о делах будет говорить только после того, как ознакомит нас со своим хозяйством. Негоже, дескать, людей, впервые посетивших священную землю, по ней не провести...

Кладбище при храме внушало почтение. Как своими размерами, так и именами тех, кто там покоился. Здесь нашёл своё последнее пристанище великий учитель Кукай[11], направивший японцев, как сказал отец Гоген, на путь истинный. Перед тем, как пройти по небольшому мосту, который отделял храмовое подворье от кладбища, следовало поклониться духу древнего мудреца, что мы и сделали[12].

Сам Кукай, как утверждалось, чудесным образом впал в некое оцепенение, из которого выйдет лишь когда в мире родится Мироку — Будда Будущего[13]. Наступит тогда золотая пора, время без голода и войн. Исчезнут на земле страдания, все, кто праведно жил, возродятся для новой жизни. Отец Гоген говорил об этом так же убеждённо, как русские — о втором пришествии Христа. Вроде и народы разные, а мечты похожи!

Великий японский учитель тем временем пребывает в особом домике, причём оцепенел он не совсем: монахи дважды в день ему еду носят[14]. Ясное дело, пока ещё этот Мироку родится, а тело постоянно подкреплять надобно, ведь Кукай даже в таком состоянии денно и нощно молится о спасении душ человеческих…

Пока отец Гоген водил нас по кладбищу, я словно на уроке истории побывал. Сэнсэй, кстати, тоже почтительно слушал настоятеля и ни разу не перебил, хотя наверняка мог бы много чего добавить. Оно и верно: я уже усвоил, что скромность — есть добродетель благородных мужей...

Что ни могила тут — то громкое имя! Сёгуны, принцы, полководцы, придворные сановники, священнослужители, разные герои — как духовные, так и мирские… Кое о ком даже я слышал. Сёгуны Токугава — тут всё понятно: суровые правители, благодаря которым вот уже почти сто лет Япония не знает войн. Тоётоми Хидэёси, любитель плясок и горячих источников — великий человек, покончивший с междоусобицами и сплотивший страну воедино. Где им всем покоиться, как не здесь? А вот Ода Нобунага — демон во плоти, при жизни слуг Будды не жаловавший. Дед рассказывал, что выдающийся полководец тысячи монашеских душ загубил и был проклят теми, кто уцелел. Однако и его надгробие здесь же! Видать, потомки надеялись, что Ода грехи свои тяжкие хотя бы в посмертии отмолит…

Остановившись у очередной могилы, отец Гоген не стал рассказывать, кто в ней лежит. Вместо этого он, извинившись, куда-то отлучился. А мы с Годзаэмоном остались стоять перед низкой оградой, за которой высились два обелиска из сложенных друг на друга камней.

— Такэда Сингэн и его сын Такэда Кацуёри. — тихо произнёс сэнсэй. — Вот куда нас вёл достопочтенный Гоген…

— Это их могила? — спросил я.

— Да. Достойное место для достойных людей…

— Сэнсэй, а кто же тогда в этом, как его, в Эриндзи похоронен? Ну, в храме, куда наш господин мечи повезёт?

— Тоже они. Там их основная могила, а здесь покоится лишь часть праха, что ни коим образом не принижает значения этого места.

— Как же так? — удивился я. — Разве можно людей по частям хоронить?

— Если хоронят в землю, тело, конечно, разделять нельзя. А если проводят огненное погребение по закону Будды, то можно[15]. Тело умершего в этом случае предают огню. Остаётся пепел, его количество неважно: главное, чтобы человек оставил о себе добрую память. Сам Будда так похоронен: драгоценные частицы его праха покоятся в разных концах света. Им поклоняются и берегут, как величайшую святыню. Благодаря такому закону ни Будде, ни его делам не грозит забвение…

Закончить наставник не успел: вернулся отец Гоген. В руках он держал небольшую кадку, наполненную водой, и деревянный ковшик с тонкой ручкой. Не произнеся ни слова, священник щедро окропил водой сначала камни обелиска Такэды Сингэна, потом — его сына. После чего сел на колени лицом к могиле, сложил ладони перед грудью, склонил голову и долго вполголоса молился. Заметив, что и Годзаэмон застыл рядом в поклоне, я последовал примеру сэнсэя…

— Ну вот, теперь всё в порядке. — негромко, но торжественно объявил настоятель. — Нужно было объяснить отцу и сыну, кому я передам священный меч, и для чего. Ведь это дар самого Кацуёри… Прямых потомков уже не осталось, но в жилах вашего господина также течет кровь семейства Такэда. Никому иному мы этот клинок не уступили бы, и дело здесь, поверьте, не в деньгах, хотя господин Янагисава был очень щедр в стремлении помочь нашей обители. Главное, что он преисполнен желания вернуть святыню тому, кому она принадлежала!

***

— Ты погуляй пока, Сабуро: мне кое-какие бумаги подписать нужно. — озадачил Годзаэмон, едва мы вернулись в храм. И добавил, заметив разочарование на моем лице: — Про поминальные дощечки я помню. После того, как дела улажу, покажу их господину Гогену…

— Сэнсэй, ну где здесь гулять? — попытался возразить я, окинув взглядом мощёный камнем двор без единого деревца. — Можно мне с вами? Хоть одним глазком на меч взглянуть! Вы же его сейчас в короб спрячете, и всё!

— В Кофу увидишь. И то, если наш господин пожелает! Пойми, Сабуро: это священный предмет, а не игрушка! — отрезал наставник. — Не хочешь гулять во дворе — сходи на поварню, попроси собрать нам чего-нибудь в дорогу!

Сэнсэй повернулся и скрылся за дверью, куда незадолго до этого проследовал настоятель. Делать нечего, пришлось идти на поварню. Долго искать её не пришлось: запах какого-то варева явно доносился из приземистого строения, стоящего неподалёку. Туда я и направился...

Внутри просторного помещения кипела работа. Несколько поваров колдовали над большими котлами, исходящими паром. Их помощники трудились за длинным столом, нарезая овощи. В углу перед большим мешком с какими-то травами сидел, опустив голову, старый монах. Его тонкие морщинистые пальцы ловко перебирали стебли и сплетали их в одинаковые пучки… На меня никто не обратил внимания: каждый был занят своим делом. К кому бы обратиться? Но сколько я ни приглядывался к поварам, понять, кто из них старший, не мог. Все — люди пожилые, держатся уверенно, одеты одинаково: серые штаны и такие же рубахи. Головы обмотаны белыми полотенцами…

Поразмыслив, я двинулся к старику, что разбирал травы, однако на моё приветствие он почему-то не ответил. Я поздоровался ещё раз, но травник даже не посмотрел в мою сторону. Глухой, что ли? Наклонившись, я заглянул старику в лицо. Два бельма на месте глаз: травник был слеп и, похоже, не только глух, но и нем! Я выпрямился и растерянно посмотрел вокруг. Ни малейшего признака того, что меня заметили. Для всех этих людей я словно не существовал!

В отчаянии я уже готов был уйти несолоно хлебавши, но тут в задней стене открылась низкая дверь, и в неё боком протиснулся монашек лет восьми с большой корзиной в руках. Подойдя к слепому травнику, он с любопытством взглянул на меня и поздоровался. Я кивнул, а мальчик тем временем поставил свою корзину на пол и похлопал старика по плечу. Тот прекратил работу и теперь сидел, словно истукан, глядя прямо перед собой невидящим взором. Мальчишка же принялся перекладывать в корзину душистые связки, которых набралась уже изрядная горка. Закончив, поправил лежащую на полу тряпицу, хлопнул старика по плечу и потащил свою ношу обратно к неприметной двери.

— Давай, помогу! — предложил я и, не дожидаясь ответа, подхватил корзину — Меня Сабуро зовут, а тебя как?

— Тут я Конэн, а родители Синдзиро называют. — откликнулся монашек, едва мы вышли на задний двор. — А что это у тебя на глазах? Очки? А почему они тёмные? У нашего настоятеля прозрачные…

— Глаза болят, — соврал я. — Врач в Эдо посоветовал такие носить …

— Ух ты! Так вы аж из Эдо приехали? Дорогие, небось, очки-то?

— Не знаю, мне их господин подарил. Носи, говорит, глаза береги. Вот я и берегу…

Нашей целью оказался ветхий сарай в глубине двора. Здесь Конэн-Синдзиро принялся развешивать пучки травы на гвозди, которыми были сплошь утыканы стены. Работая, мальчишка без умолку тараторил:

— Сам я из Осаки. Отец лекарствами торгует, так что меня с малолетства травы собирать научили. Я про каждое растение всё знаю: как выглядит, где растёт, когда в силу входит, от чего помогает. Могу сам настои целебные делать, но дед Энтин пока только помогать разрешает…

— А чего ж ты здесь, в монахах? Помогал бы отцу…

— Да из-за деда. Он тоже травник, да вот в монастырь ушёл. Пора, сказал, на покой. Отец меня с ним и отправил: за дедом уход нужен…

— Погоди, так тот слепой старик, что пучки вяжет, твой дед?

— Ну да. Я же говорю, дед Энтин. Но это здесь он Энтин. А раньше Отомацу звался. Всем монахам новые имена дают, не знал? Вот и я теперь Конэном стал: никак не привыкну…

— Тяжело тебе, небось, здесь приходится? После города-то?

— Работа привычная. Мы с дедом и в городе травами занимались, и здесь монахов лечим. За нашими настоями да отварами, между прочим, очередь стоит!

— Да ну! Неужто других лекарей нет?

— Конечно, есть. У нас на горе одних только храмов под сотню, а ещё и монастыри есть... Да только дед мой в этом деле лучшим был, пока зрения не лишился. Травника Отомацу все знали. Его даже в Мияко, во дворец звали, во как!

— А что у него с глазами? — спросил я, вспомнив бельма на лице старика.

— Завистники придворные лихих людей наняли. Те деда подстерегли, глаза ему выкололи и язык отрезали. А дело зимой было. Простудился дед, слуха лишился. Ясное дело, после этого уже ни о каком дворце и речи быть не могло…

Я вдруг почувствовал острую жалость к этому мальчику и его несчастному деду. Мой родной умер от простуды. Его дед жив, да разве это жизнь? Конэн-Синдзиро против своей воли попал в монастырь. Я, хоть и осознанно, но тоже на чужбине среди незнакомых людей оказался. Вот как бывает…

— Ты не унывай, Конэн, и в монастыре люди живут! Да и не один ты тут, а с дедом. Хоть и калека, а всё живая душа…

— Да ты что! С чего бы мне унывать? — удивился монашек. — Относятся хорошо, работа лёгкая, еда вкусная... Знатные люди большие деньги платят, чтобы у нас упокоиться, а я тут бесплатно живу! Вокруг — благодать! Чудеса всякие происходят, одним словом, не соскучишься!

— Что за чудеса такие? Сказки, небось? — я навострил уши. — Расскажи, страсть, как удивительные истории люблю!

— Какие ещё сказки? Взаправду всё! — возмутился Конэн-Синдзиро. Он тут же оторвался от работы, сжал руку в кулак и начал перечислять, разгибая пальцы[16]:

— Колодец волшебный — раз! Кто в нём отражения своего не увидит, тому недолго осталось… Рядом Дзидзо стоит: каменный, а потеет! Говорят, от усердия — за нас молится так, что лоб весь в поту. Это два! Камень Мироку — три!

— Мироку же ещё не родился, откуда у него камень? — вставил я, вовремя вспомнив рассказ отца Гогена.

— Назвали так, не перебивай! Камень тот небольшой, но чудесный: для одних он легче пёрышка, значит, праведно люди живут, а для других — тяжелей свинца, эти в грехах погрязли! Получается, целых три чуда! И это только у нас, в Окуноине!

— Что-то не верится… — пробормотал я, попытавшись представить булыжник, меняющий вес в зависимости от степени греховности того, кто его в руках держит. — Таких камней не бывает!

— Сходи да сам погляди, коли мне не веришь: уж кто только не проверял! Но это ещё что! Ты дальше слушай: намедни в соседнем храме Будда Амида повара к себе забрал. И поварёнка впридачу! Представляешь, в Чистую Землю! Живьём!

— Ты бреши, да знай меру! Как это — к себе забрал?

— А вот так. Это в Сэйгандзи[17] было, там, где тахото[18] стоит. Рядом сосна высокая растёт. Повар под ней присел и помолиться решил. Поварёнок стоял и ждал, пока старший молитву закончит. Смотрит: тот воспарил и вверх поднимается. Закричал малец, обхватил повара руками. На крик монахи выбежали — так оба прямо у них на глазах и вознеслись!

— Куда вознеслись? — ошеломлённо спросил я.

— Говорю же тебе: в Чистую Землю! Услышал Амида искреннюю молитву, растрогался, да к себе повара и призвал. Ну, и поварёнка заодно. А под сосной только гэта осталась, видать, с ноги свалилась. Это от повара. И ещё ложка, что малец в руке держал![19]

— И вправду чудо! Получается, и свидетели были?

— Целых три! Они тахото чинили. Вознеслись, говорят, и прямо в воздухе растворились — первым повар, за ним — поварёнок!

— Ну и ну! Слушай, а что такое «тахото»?

— Эх ты, а ещё из столицы! Башня с сокровищами! Видя моё недоумение, Конэн пояснил: — Что такое пагода[20], знаешь? Это что-то навроде, только посередине шар. В нём эти самые сокровища и хранятся…

***

Только я приготовился слушать про сокровища в чудесной пагоде, как со двора донёсся голос Годзаэмона:

— Сабуро, где ты? Пора ехать!

Монашек осёкся и кинулся к своей корзине:

— Заболтался я с тобой! Дед там, наверное, уже весь мешок разобрал…

— Прощай, Конэн! Благодарю за рассказ! — я подошёл к двери. — Может, когда-нибудь ещё встретимся…

— Постой! Я мигом! — с этими словами мальчишка убежал куда-то вглубь сарая, но почти тут же вернулся, сжимая в руках пару холщовых мешочков:

— Вот, возьми! Сам собирал. В тёмном мешочке трава, что кровь останавливает. Мало ли что в дороге может случиться… Коли поранишься, оторви немного да к ране прижми. А в светлом — корешки для нутра, если съел не то, просто погрызи немного, желудок или там кишки сразу болеть перестанут!

— Спасибо, да только не знаю, чем тебя отблагодарить…

— Будешь в Осаке, загляни к моим. Лавка Отомацу Второго, это у моста Синсайбаси. Передай отцу, что у меня всё хорошо — тем и отблагодаришь! Да, про свои глаза ему расскажи. Сосед наш так же маялся, отец ему капли приготовил. Через месяц сосед хоть прямо на солнце мог смотреть! А ведь пуще тебя маялся: у него-то тёмных очков не было…

***

Примечания:

[1] Сюкубо — гостиница или постоялый двор при храме или монастыре, предназначенный для размещения паломников.

[2] Фукути-ин — один из 117 храмов горы Коя, в описываемый период небольшой монастырь. Основан в XIII веке. Гостиница-сюкубо Фукути-ин издавна славилась своей баней с онсэном и служила излюбленным местом остановки знатных лиц, посещающих местные святыни.

[3] Кобан годов Кэйтё — монета с содержанием золота около 84%, чеканилась с 1601 по 1695 год. Начиная с 1698 года её пытались изъять из обращения, однако этот процесс не был завершён.

[4] Кобан годов Гэнроку— монета с содержанием золота около 56%, чеканилась с 1695 по 1710 год.

[5] Васа́би — приправа из корня одноименного растения (Эвтрема японская) семейства Капустные, часто ошибочно называемая «японским хреном». Широко используется в японской кухне.

[6] Самурай важно ковыряет в зубах зубочисткой, даже если ничего не ел (Буси ва куванэдо такаёдзи) — афоризм, приписываемый Ямамото Цунэтомо (1659—1719), впервые опубликованный в книге «Сокрытое в листве» (яп. «Хакагурэ»). Первые два тома из одиннадцати представляют собой фрагменты из личных бесед составителя Цурамото Тасиро с Цунэтомо в период с 1709 по 1716 годы. Вкладывая эти слова в уста одного из своих героев, автор исходит из предположения, что подобные афоризмы вполне могли возникнуть в самурайской среде задолго до публикации сборника «Хакагурэ».

[7] Дайко́ку-тэ́н (буквально «Великий Чёрный») — один из семи богов удачи, бог достатка и процветания, охранитель жилища. Изображается с молотом, исполняющим желания, и мешком риса. В эпоху Эдо стал также почитаться как покровитель торгового сословия.

[8] Нэцке, нэцкэ (буквально «основа крепления») — небольшой брелок, выполненный из кости или дерева, часто в виде резной фигурки. Первое упоминание датируется 1590 годом, а со второй половины XVII и вплоть до конца XIX века нэцке становятся неотъемлемым элементом мужского японского костюма. Служит в качестве крепления для ношения на поясе различных предметов ввиду отсутствия карманов на традиционной японской одежде. Нэцке имеет сквозное отверстие, через которое пропускаются концы специального шнура и затем завязываются. Сложенный пополам шнур перекидывают через пояс, так что на одном свисающем конце находится носимый предмет, а на другом - в качестве противовеса – нэцке. Резчики, изготавливавшие фигурки нэцке, активно использовали традиционные сюжеты из мифов и легенд, равно как и буддийские мотивы, в связи с чем обладатели нэцке часто рассматривали их как своего рода талисманы.

[9] Суги (яп.) — Криптомерия японская, вечнозелёное дерево семейства Кипарисовые, часто ошибочно называемое «японским кедром». Является национальным символом Японии, поэтому традиционно высаживается в храмах и святилищах. Обычно достигает 50 метров в высоту, диаметр ствола до 4 метров, хотя известны экземпляры высотой до 70 метров. На острове Якусима растёт «Дзёмон Суги», старейшая японская криптомерия (высота 25,3 метра, обхват ствола 16,4 метра), возраст которой не менее 2000 лет (по некоторым оценкам 5000 лет и более).

[10] Слово "отец" применительно к буддийскому священнослужителю существует только в сознании главного героя. Будучи немного знаком с православной традицией обращения к духовным лицам, он про себя так же называет и японского настоятеля.

[11] Кукай (яп. «Море Пустоты») (774—835) — выдающийся религиозный, культурный и общественный деятель Японии. Основатель буддийской школы Сингон. Один из главных подвижников, вставших во главе процесса развития японского буддизма. Известен также под именем (производном от соответствующего титула) Кобо-дайси — «Великий Учитель, [Проповедник] Закона [Будды]»). Признан бодхисаттвой, пришедшим к людям в тёмные времена упадка.

[12] Мост Гобёбаси ведёт со стороны храма Окуноин на самую древнюю часть обширного (в настоящее время более 200000 могил) кладбища.

[13] Мироку (яп.) — бодхисаттва Майтре́я (Мироку-босацу), он же Будда Будущего (Мироку-нёраи). В дальневосточном буддизме является одним из наиболее популярных бодхисаттв и связывается с будущей эпохой мира и процветания.

[14] В возрасте 61 год Кукай отказался от еды и питья и погрузился в медитацию. Спустя три недели его дыхание остановилось. Многими буддистами, особенно теми, кто связан со школой Сингон, Кукай считается пребывающим в состоянии «саммай» (полное бессрочное погружение в медитацию, на санскрите «самадхи») в мавзолее храма Окуноин. Специальный монах, называющийся «юйна» (яп. букв. «связанный с кем-либо»), личность которого держится в тайне, дважды в день носит Кукаю пищу и периодически меняет одежду. Кроме юйна, никто не имеет права заглядывать в мавзолей. Согласно легенде, Кукай будет пребывать в «самадхи» вплоть до пришествия будды Мироку (Майтреи). Быть похороненным на кладбище храма Окуноин рассматривается верующими как возможность быть рядом с Кукаем во время пришествия Мироку (Майтреи).

[15] В эпоху Эдо кремирование умерших ещё не было широко распространено. В соответствии с буддийской традицией таким способом хоронили в основном знать и духовенство. Подавляющее большинство простолюдинов предавали земле, причём тело закапывалось вертикально, в положении сидя, часто в позе "лотоса", что объясняется влиянием буддийской традиции.

[16] Японцы считают, разгибая пальцы на руке, начиная с мизинца (один) и заканчивая большим (пять).

[17] Сэйгандзи — буддийский храм на горе Коя, построенный в 1593 году по приказу Тоётоми Хидэёси в память о его матери. В 1869 году получил новое название Конгобудзи и с этого времени становится головным храмом школы Сингон.

[18] Тахото (буквально «Башня Многих Сокровищ») — впервые появившийся в IX веке тип культового сооружения, соединяющего в себе формы индийской ступы, как символа тела Будды, и японской пагоды. Является важнейшим элементом архитектурных ансамблей храмов и монастырей школ эзотерического буддизма Сингон и Тэндай. Соединение в одном здании круглых и квадратных форм символизирует союз Неба и Земли. Название происходит от имени «Будды Многих Сокровищ» (яп. Тахо-нёраи, санскр. Прабхутаратна) — Будды Прошлого, наряду с Буддами Шакьямуни (яп. Сяка-нёраи, Будда Настоящего) и Майтреей (Мироку-нёраи, Будда Будущего) являющегося одним из символов времени в буддизме Махаяны.

[19] Эту легенду до сих пор рассказывают монахи горы Коя, но ни Будда Амида, ни Чистая Земля в ней не упоминаются: амидаизм не признается школой Сингон. Монашек Конэн трактует произошедшее на свой лад: среди горожан его родной Осаки учение о Чистой Земле пользовалось огромной популярностью, что и наложило отпечаток на верования вчерашнего мирянина.

[20] Японские пагоды (яп. тасото — дословно «многоэтажная башня») отличаются от пагод в других странах Азии. Это многоярусные буддийские культовые сооружения из дерева, обычно имеющие нечётное число ярусов (чаще всего три или пять). В описываемый период они служили реликвариями для хранения сакральных артефактов и одновременно своего рода обелисками, в архитектурном облике которых отражались элементы буддистской философии. Значение пагод-тасото варьируется в зависимости от того или иного направления японского буддизма. Так, в архитектурных ансамблях храмов, принадлежащих школам эзотерического буддизма (Сингон и Тэндай), эти пагоды являются ключевыми элементами. В храмах школы Дзёдо пагодам уделяется намного меньшее значение, а дзэн-буддийские храмы и вовсе обходятся без таких сооружений.

Глава 34. Витязь на распутье

27-й день 2-й луны 2-го года Эры Процветающей Вечности. На горе Коя.

Вид у Годзаэмона был подчёркнуто строгий, однако радости сэнсэй скрыть не мог. Он бережно прижимал к груди узкий чёрный короб, точнее, два: один вставлен в другой, крышки не видно, торец заклеен свежим куском плотной бумаги с красными печатями[1]. Длиной с аршин, короб был перехвачен ремнями — очевидно, для удобства. Годзаэмон медленно перевернул его другой стороной и осторожно провёл ладонью по полустёртому рисунку. Когда-то позолоченное, изображение напоминало гербы, вышитые на наших одеждах: те же четыре косые шашки, только сплошные...[2]

— Мон дома Такэда. — пояснил наставник, проследив за моим взглядом. — Не поверишь: когда господин Гоген стирал с кирибако[3] пыль, меня била дрожь…

— Значит, всё в порядке? — спросил я, заранее зная ответ.

— Да. Расписался, так сказать, в получении: теперь до самого Кофу за меч отвечаю я… Ну что, едем обратно?

— В Осаку, сэнсэй? Или в Сакаи?

— Прямиком в Осаку, я же тебе обещал! Посетим твою родню, по городу погуляем. Господин Маруяма сказал, что пойдёт в Эдо послезавтра, так что у нас в запасе почти два дня!

— Нежели обратно на «Нэко-мару» поплывём? — я не верил своим ушам.

— Так надёжнее: проверенные люди, хороший корабль... К тому же на этот раз купец доставляет срочный груз и не собирается никуда заходить. Он даже пообещал, что посторонних на борту не будет, хотя, зная его любовь к звонкой монете, я в это особо не верю...

— А успеем? Почитай, неделя в море и ещё два дня до Кофу… — задал я глупый вопрос, лишь бы не молчать: в мыслях царило предвкушение скорой встречи с Тамаси. Однако Годзаэмон ответил. Спокойно и, как всегда, обстоятельно.

— Как говорится, если спешишь — езжай в объезд[4]. По Токайдо хоть и быстрее[5], но опаснее: не думаю, что наши недруги отказались от своей затеи. Так что путь по суше оставим на худой конец… Времени у нас ещё целых две недели, но, во-первых, будет лучше, если мы управимся раньше срока, а во-вторых, рачительный хозяин — запаслив. В любом деле важно иметь запас времени. На случай непредвиденных обстоятельств...

— Согласен, сэнсэй! — бодро откликнулся я, озираясь по сторонам: мне вдруг захотелось присесть «на дорожку». До сих пор я за собой такого не замечал...

— Да, чуть не забыл! — с этими словами Годзаэмон осторожно поставил короб с мечом на землю и развязал свой дорожный мешок. Покопался в нём и извлёк кольчужную рубаху. Затем ещё одну. — Надень-ка под хаори — и запахнись получше!

Знакомая вещь, похожая была у одного казака. Товарищи смеялись: тяжёлая, ни от пули, ни от хорошей стрелы не спасёт, разве что от сабли. Но сабли на Камчатке были только у русских: местные промышляли луками и копьями. Тот казак всё отшучивался: дескать, кольчуга не простая, а заговорённая, и к тому же в наследство от пращуров досталась...

То, что я держал в руках, было не в пример легче — фунтов[6] восемь, не больше. Диковинную рубаху, сшитую из толстого войлока, снаружи сплошь покрывали плотно подогнанные друг к другу маленькие плоские колечки. На русской кольчуге кольца шли в три слоя, были размером с ноготь и куда толще…

— Игрушка, но от скользящего или режущего удара защитить сможет! — Годзаэмон уже скинул верхнюю одежду и сейчас натягивал на себя кольчугу. — Великий мастер делал: весит меньше каммэ[7]!

— Режущего? Нас что, кто-то резать собирается? — удивился я, но тут же осёкся, вспомнив о замысле близнецов.

— Сам-то как думаешь? — голос сэнсэя посуровел. — Сейчас, Сабуро, наступает самое ответственное время. Господа Ноги ещё залечивают ушибы, но в Осаке у них наверняка имеются сообщники. Вот их-то я и опасаюсь... Утром, пока ты спал, я часа полтора упражнялся с катаной[8]. Вспоминал, чему учили…

— А откуда у вас это, сэнсэй? — не зная, как по-японски называется кольчуга, я похлопал себя по груди. Железная рубаха была мне великовата, поэтому лязг получился весьма выразительным. — Неужто из самого Кофу везли?

— Кусари[9]? Настоятель подарил. Здешние монахи ведь не всегда мирными были… Он и людьми предлагал помочь, но я отказался: лошадей у них нет, а наше главное преимущество — скорость...

— Сэнсэй, простите, а о дощечках вы не забыли?

— Не беспокойся, Сабуро! Господину Гогену отдал: он всё сделает, как надо — и для деда твоего тоже. Службу проведёт, постарается найти и известить родственников... Это же Сингон[10], у них по всей стране храмы стоят. Гоген обещал связаться с осакскими братьями: те непременно помогут…

— Благодарствую, сэнсэй! У меня прямо камень с души свалился!

— Больше об этом не думай: для деда и его товарищей ты сделал всё, что мог! Осталось только письмо передать и с родными познакомиться, но это позже. А сейчас, пожалуйста, сосредоточься, слушай внимательно и запоминай…

Годзаэмон опасался нападения. По его словам выходило, что самый опасный отрезок пути — малолюдная дорога до Сакаи. С горы и до самого города мы скачем во весь опор: Уголёк хорошо отдохнул и подвести не должен. В случае, если на нас нападут, моя задача — убегать, спасая меч, пока сэнсэй сдерживает врагов. После чего осторожно пробираться в Осаку и ждать. Там живёт человек нашего князя: он предоставит убежище и охрану. Если Годзаэмон не появится до отхода «Нэко-мару», я должен буду плыть на корабле один.

— Запомни имя: Ота Ёсихиро. Ни много, ни мало, целый мати-бугё [11]. Один из двух управляющих Осакой, одновременно главный судья и начальник городской стражи. Найти его можно в Осакском замке или в усадьбе, она находится рядом, у моста Кёбаси[12]...

— Запомнил. Но почему же вы сразу не обратились к господину Оте? Приставь он к нам стражу, никакие злоумышленники и близко бы подойти не осмелились!

— Наш господин не желает огласки, Сабуро. За помощью к мати-бугё я могу обратиться лишь в случае крайней необходимости...

— Сэнсэй, а коли я убежать не смогу, что тогда?

— Жить захочешь — убежишь! Всё, о чём я рассказал — лишь меры предосторожности. Это вовсе не значит, что на нас действительно нападут, но мы ни в коем случае не должны терять бдительности. Пойми, сейчас нет ничего важнее этого меча. Его следует доставить нашему господину во что бы то ни стало! Я не хочу пугать тебя, но... по сравнению с ним обе наши жизни ничего не стоят!

«Умри, но сделай!» Так говорил Василий Казанцев, мой отец. Голландец Тамаси выражался иначе: «Сделай или умри». Русская присказка мне нравилась больше...

***

Отец Гоген проводил нас за ворота Даймон[13]. Дальше с горы тянулась две узкие извилистые дороги: одна вела на запад, вторая на юг.

— Да хранят вас наши Агё и Унгё, так же, как они защищали Будду во время его странствий! — настоятель поклонился в сторону двух истуканов, стоявших по бокам ворот. Их я приметил ещё намедни, но вчера в темноте, при свете единственного факела, даже разглядеть толком не смог. Сэнсэй сказал, что это «нио», деревянные стражи ворот в буддийских храмах. А у них, оказывается, и имена есть! Ну и страхолюдины…[14]

Исполины, застывшие в глубине почерневших от времени ворот, всем своим видом излучали угрозу. Выпученные глаза, искаженные яростью лица, перевитые мышцами тела… Тот, что слева, выставил вперёд ладонь с растопыренными пальцами. Губы крепко сжаты. Правый страж, наоборот, открыл рот, словно что-то говорит. В кулаке — короткая дубинка, занесённая над плечом — вот-вот ударит…

Отец Гоген, видимо, уловил испуг в моих глазах, потому что поспешил пояснить:

— Не бойся, они не угрожают тем, чьи помыслы чисты! Эти стражи лишь преграждают дорогу злу этого мира… А ещё напоминают людям о том, что всё имеет начало и конец. Рот Агё открыт: едва родившись, человек заявляет о себе криком. А Унгё стиснул зубы — словно издал последний звук. Человек умер, теперь о нём говорят его дела. Наши поступки определяют, кем мы станем в следующей жизни…

Распрощавшись с настоятелем, мы уселись на коня. Уголёк радостно заржал, всем своим видом показывая, что готов нести нас хоть на край света. Короб с мечом Годзаэмон повесил мне на шею, так что теперь я держал его перед собой, обхватив обеими руками.

— Ноги сильней сжимай, Сабуро! — посоветовал сэнсэй, приобняв меня левой рукой. — Вывалишься из седла — пеняй на себя!

И мы стрелой понеслись вниз по западной дороге. Поначалу у меня аж дух захватило: с такой скоростью я ещё не ездил! Копыта Уголька глухо стучали по чуть влажной земле, деревья по обе стороны дороги слились в одну сплошную зелёную полосу. На поворотах нас заносило, но встречный ветер прижимал меня к сэнсэю, так что в седле я сидел, как влитой! Несмотря на это, Годзаэмон не забывал придерживать меня за пояс... Приноровившись, я понял, что главное — крепче обхватывать ногами бока коня и не сидеть в седле мешком. Свалиться я уже не опасался, хотя от мелькания деревьев немного кружилась голова.

— Не смотри по сторонам! — крикнул в ухо Годзаэмон. — Только вперёд, на дорогу!

Я последовал совету: сразу полегчало. Удивительно, но бешеная скачка даже начала мне нравиться! Попривыкнув к тряске, я представил себя птицей, летящей в лесном ущелье. Ветви деревьев низко нависали над дорогой, едва не касаясь наших голов. Казалось, что я лечу из тени к свету, но полумрак всё не кончался, а редкие солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь листву вековых деревьев, лишь дразнили, обещая выход за очередным поворотом, после которого всё начиналось сначала…

Годзаэмон, вопреки обыкновению, молчал, и я незаметно погрузился в свои мысли. Что ждёт меня в Осаке? Как примет дедова родня весть о злоключениях покойного? Дед прозвал меня Сабуро, считая за третьего сына: первые двое остались на его родине. Какие они? По возрасту оба годятся мне в отцы — признают ли они за своего незнакомого мальчишку, что без предупреждения возникнет на пороге их дома, да ещё и в самурайском облачении? В этой стране между воинами и торговцами невидимая стена. Растает ли она, когда мы встретимся?

***

Два выстрела прозвучали почти одновременно. Мне показалось, что Уголёк сбился с шага, но конь внезапно встал на дыбы и остановился, рука Годзаэмона соскользнула с моего бока, и я почувствовал, что за спиной вдруг стало пусто…

— Сабуро, уходи в лес! — раздался не то стон, не то хрип откуда-то снизу.

Сэнсэй лежал на обочине, прижав руку к груди. Сквозь пальцы сочится кровь, лицо искажено судорогой... Я огляделся по сторонам: никого. Годзаэмон упал вправо, значит, стреляли, скорее всего, слева.

— Слезай быстрее! Сейчас они перезарядят ружья…

Я с трудом сполз с коня: мешал лёгкий, но громоздкий короб. Оказавшись на ногах, я закинул его за спину. Из рукава вывалился мешочек, подарок маленького Конэна. Вот и второй. Трава и корешки. С перепугу я забыл, который для чего предназначен, помнил лишь, что траву нужно прикладывать, а корешки грызть. Недолго думая, я развязал оба мешочка. Всю траву, сколько было, сунул под руку Годзаэмона, плотнее прижав к ране. Корешки запихал ему в рот.

— Жуйте, сэнсэй, это поможет! И траву с раны не убирайте! Я — за монахами! Потерпите немного!

Вот только наставник меня не слышал: глаза закрыты, половина корешков вывалилась изо рта. Подбирать их я не стал, только приподнял окровавленную ладонь и затолкал пучок травы глубже в рану. Годзаэмон застонал. Дышит! Живой!

— Держитесь, сэнсэй! Не вздумайте помереть! — прошептал я, подхватил с земли котомку и шагнул в сторону леса.

Перед тем, как нырнуть в придорожные кусты, я обернулся. Уголёк опустил голову к лежащему на земле хозяину, словно прикрывая его собой. Откуда-то прогремел новый выстрел, и тут же раздался громкий шлепок, похожий на звук удара плетью. Конь жалобно застонал — совсем как человек! Прости, Уголёк! Ещё один выстрел: пуля с треском срубила ветку у меня над головой. Ну, теперь ищи ветра в поле! Пока вы перезарядите свои ружья, я буду уже далеко…

***

Бежать по лесу в кольчуге, с коробом за спиной и с котомкой в руках, было нелегко. Железная рубаха предательски звенела, короб с мечом громыхал об неё при каждом шаге, а котомка так и норовила зацепиться за какой-нибудь куст!

Понадеявшись на быстроту ног, я выдал себя звуками. Нападавшие бросились вдогонку, но понял я это слишком поздно…

С самого начала я решил бежать вдоль дороги, не углубляясь в лес. Видимо, то же самое пришло в голову и злоумышленникам. Из-за лязга кольчуги, треска кустов и стука короба о спину, я не слышал, что происходило с другой стороны дороги. А там, продираясь сквозь кусты, неслись наши старые знакомые Ноги! Правда, увидел я их лишь когда впереди показались ворота Даймон, и я уже было поверил, что опасность миновала. Решив сократить оставшийся путь, я выбежал на дорогу и едва не столкнулся с Уконом! Или Саконом: я так и не научился их различать...

Ронин выскочил из кустов прямо на меня! Чудом миновав растопыренные руки, я прибавил скорости. Вот и ворота! Деревянные стражи зыркают по сторонам, аж глаза сверкают[15]! Как, преградят они дорогу злу, что гонится за мной? Но нет, кажется, распри между людьми не по их части! Миновав ступени по другую сторону ворот, я на миг обернулся: в проёме показался мой преследователь. Через мгновение к нему присоединился ещё один. Откуда у них силы? Кто сумел так быстро Ноги на ноги поставить? Ведь только вчера оба пластом лежали, даже говорили с трудом!

Братья явно запыхались и остановились, чтобы перевести дыхание. Не дожидаясь, пока они отдохнут, я вытащил из-за пазухи очки, нацепил их на нос и со всех ног устремился к монахам, столпившимся у стоявшего неподалёку бревенчатого амбара.

— Дяденьки, помогите! — взмолился я, подбежав к людям, внимательно слушавшим бритоголового толстяка. Тот вещал что-то о мышах и мешках. — На нас напали!

Говоривший запнулся на полуслове и недовольно уставился на меня. Следом за ним в мою сторону повернулись остальные...

— Простите, но нам действительно нужна ваша помощь. На нас только что напали. Подло, исподтишка! — вежливо, но твёрдо произнёс чей-то голос за моей спиной.

— Там человек кровью истекает! Посмотрите, что они с нами сделали! — второй голос был преисполнен боли и мольбы.

Похолодев от страшной догадки, я медленно обернулся…

— Поспешим, уважаемые! Дорог каждый миг: там умирает наш друг! — один из близнецов указывал в сторону ворот. — Идёмте, я покажу дорогу!

Синяки и ссадины на его лице говорили сами за себя. Монахи зашумели. Второй ронин с заплывшим глазом и багровой шишкой на лбу положил руку на моё плечо:

— Поспешите, братья! Если сейчас не схватить злодеев, завтра они покусятся на вашу обитель! Вас много, а их — жалкая горстка!

С громкими криками монахи толпой устремились к воротам. Их увлекал за собой Сакон. Или Укон: я так и не научился их различать…

***

Всё вокруг мигом опустело. У амбара остались только мы вдвоём.

— Что, сопляк, не ожидал такого? — ухмыльнулся ронин. — Военная хитрость!

— Пустите меня! Что вам нужно? — запричитал я, пытаясь выиграть время. — Все вопросы к сэнсэю: я ничего не знаю!

— Твой сэнсэй сейчас в луже крови валяется. А помощь, скорее всего, опоздает. Жаль, мы тебя не подстрелили: давненько ружей в руки не брали…

— Это что, из-за масла? — притворно всхлипнул я. — Так то шутка была, дяденька! Неужто за такое убивают?

— Дурачок. Всё из-за чёрного ящика, что у тебя за спиной. Сымай, пока я добрый: тогда, может, и отпущу. А на твоё масло я плевал! Давно мечтал скинуть проклятые сапоги, только повода не было. Спасибо тебе, дал ногам отдохнуть…

Я опустил глаза: на ступнях злодея красовались новенькие лапти-варадзи. И один из них летел мне прямо в живот! Чудом увернувшись от пинка, я не удержался на ногах и опрокинулся навзничь. Короб с мечом больно ударил по спине. Хорошо, хоть очки удержались на носу!

— Эх, зря я сапоги не надел! — осклабился ронин, подходя ближе. — В них пинаться куда приятнее!

Вот гад! Ещё и глумится! Пинаться, значит, приятнее? Нависнув надо мной, злодей вдруг замер и зачем-то обернулся назад. Свидетелей опасается? Я изловчился и что было силы ударил ногой прямо под мощное выпуклое колено. От резкой боли ронин взвыл и отшатнулся назад, но я уже вскочил с земли и врезал ему коробом по лбу — жаль, по шишке не попал! Будет знать, как наших бить! Спасибо отцу за науку!

Я рванул прочь сломя голову — только бы убраться подальше от разъярённого негодяя. Вслед неслись громкие проклятия. Пробежав с версту, я решил немного отдышаться и осмотреться. Ну и дурень: бегу по каким-то тропинкам, куда ноги несут! Эдак и в чащу уйти недолго: монахи-то прямо в лесу обустроились! Я огляделся по сторонам: среди деревьев тянулась высокая бревенчатая стена без ворот. Место было незнакомым. Мне к отцу Гогену надо, вот только где его храм? Как назло, никого вокруг! Так, а что это вон там виднеется? Навроде пагоды, только посередине шар…

«В нём эти самые сокровища и хранятся!» — всплыли в памяти слова маленького Конэна. Башня-тахото! Где-то там повар с поварёнком вознеслись. Значит, неподалёку поварня стоит. А в ней — люди. Они-то мне дорогу и подскажут…

***

Ничего похожего на место, где готовят пищу, поблизости не наблюдалось. Пагода-тахото была, древняя сосна рядом с ней — тоже. А поварней даже не пахло. Спросить бы, да, как назло, некого...

Что делать, если заблудился? Известно что: влезть на самое высокое дерево и хорошенько осмотреться. Время есть: ронин охромел, появится нескоро, да и то, если угадает, которая из тропинок сюда ведёт. Воспрянув духом, я шагнул к сосне.

С железной рубахой пришлось расстаться. Без кольчуги сразу стало легче: я даже вес короба за спиной перестал замечать! Куда бы её положить? На землю нельзя: вмиг заржавеет… Рядом с сосной виднелся плоский камень. Чувствовалось, что он огромен, только давным-давно врос в землю, лишь верхушка торчит. Вот на него-то я кольчугу и пристрою! А короб с котомкой придётся с собой тащить, мало ли что…

Пока я возился у камня, из облаков на миг выглянуло солнце. Кольчуга засияла в его лучах, а камень как был чернее чёрного, таким и остался! В изумлении я сорвал с носа очки, но небо уже затянуло облаками, и все краски вновь поблекли. Померещилось... Камень, как камень: просто очень чёрный. Я спрятал очки за пазуху, перекинул через шею котомку, поправил короб за спиной и полез на сосну.

***

Сверху всё было видно как на ладони! Вон на севере кладбище, рядом храм Окуноин. Какие-то люди у входа, может, и сам отец Гоген. Вокруг ещё несколько храмов, все высокими стенами огорожены. Совсем рядом большой монастырь: вдоль его стены я к пагоде-тахото и пришёл. Внутри монахи, много. Вот почему снаружи никого: у них там сейчас какая-то служба проходит!

Сидя на широкой разлапистой ветке, я повернулся в другую сторону. Ворота Даймон! Ого, толпа монахов возвращается, кого-то несут. Неужто сэнсэя? Жив ли он? Скоро узнаю. Один монах Уголька под уздцы ведёт: значит, конь наш только ранен. Уже лучше. Нет, это не монах: одежда другая. Один из близнецов назад возвращается? Да, в смелости им не откажешь… А где же второй? Я перевёл взгляд на амбар за воротами: никого. Куда же делся этот Сакон? Или то Укон был?

Хромающий человек медленно ковыляет по направлению ко мне. Он, точно он! Вон, мечи-сабли на боку! Похоже, не знает злодей, куда я убежал: остановился, головой по сторонам вертит...

Сколько до него? Саженей двести, не больше. Что же делать? Слезать вниз или здесь подождать, пока монахи не появятся? Ронин задрал голову вверх и теперь смотрел прямо на меня. Заметит или нет? Тронулся с места. Ускорил шаг. Хромает, но довольно уверенно, по сторонам больше не озирается. Кажется, заметил!

Больше всего мне сейчас захотелось вновь оказаться на земле. Здесь я как в ловушке: кто знает, какая ещё хитрость ронинам в голову придёт? Скорее вниз! Успею или нет? Обламывая мелкие ветки, я начал спуск. Сосна словно не желала меня отпускать: её кора цеплялась буквально за всё, котомка то и дело застревала, и мне приходилось тратить драгоценное время, чтобы её высвободить. Полы одежды задирались вверх, замедляя движения, а короб так и норовил за что-нибудь зацепиться…

Когда до земли оставалось сажени две, я решил спрыгнуть вниз. И тут же левую ступню пронзила острая боль, а короб с мечом так припечатал по затылку, что у меня искры из глаз посыпались! От удара очки вылетели из-за пазухи. Слава Богу, не разбились: упали в сырую хвою… Подобрав их, я шагнул к камню забрать кольчугу. Ступня напомнила о себе так, что пришлось сесть! Что же с ней приключилось? Вроде бы ничего страшного: не опухла, боль держится в одном месте, в ногу не отдаёт. Значит, просто подвернул. Ходить смогу, а вот бегать пока вряд ли…

Я развязал котомку и принялся укладывать в неё кольчугу, когда на небе снова выглянуло солнце.

Чёрный камень не поменял цвет! Теперь я видел это совершенно отчётливо… Говорите, повар под сосной к Будде вознёсся? А перед этим о Чистой Земле молился? А что, если… Я вспомнил: камень на Камчатке точно так же не отражал света! Тогда вокруг лежал снег, да и сам камень был им наполовину занесён. Помнится, я удивился необычному цвету, но счёл это причудливой игрой теней, тем более что и день был пасмурным. Японский же камень я толком не рассмотрел: не до того было. Однако теперь во мне крепла уверенность, что и он был таким же чёрным, что и камчатский, и тот, у которого я сейчас стоял…

От неожиданного озарения сердце рванулось вон из груди. Голова была готова лопнуть от хлынувших в неё мыслей. Казалось, во мне одновременно живут три человека. И каждый из них был — я!

Такэути Сабуро требовал собрать волю в кулак и шагать к обители отца Гогена, выяснить, что с сэнсэем и дальше действовать по обстоятельствам.

Камчатский мальчик без имени настаивал, что с больной ногой далеко не уйдёшь, а волшебный камень мигом перенесёт почти до самого Кофу.

Василий Казанцев молчал, пытаясь сосредоточиться. Наверное, так чувствовал себя былинный витязь, оказавшийся на распутье...

Все трое сходились в одном: есть меч, который нужно доставить любой ценой. «Умри, но сделай!»

Потомок японских мореходов, а ныне почти самурай стоял на своём: действовать, как приказал сэнсэй, если потребуется, в одиночку добираться до Осаки, просить помощи у господина Оты, плыть в Эдо на «Нэко-Мару» и так далее.

Внук камчатской шаманки возражал, что сэнсэй, даже если и жив, будет долго лечиться. Значит, меч следует доставить самостоятельно, при этом желательно тайком и поскорее. А что может быть быстрее и безопаснее черного камня, тем более что опыт уже имеется?

Казачий сын молчал: в поисках лучшего решения витязь взвешивал все за и против. Бежать или остаться? «Налево пойдёшь – коня потеряешь, направо пойдёшь – себя потеряешь...» Третьего пути не было: жизнь всё же не сказка.

***

— Попался! Теперь я с тобой за всё поквитаюсь! — рычание, полное злобы и ненависти, вернуло меня к действительности.

Я поднял глаза: то ли Сакон, то ли Укон стоял, сжимая обнажённый клинок, в каких-то десяти саженях и торжествующе щерился.

— Видел я, как ты хромаешь. Не иначе, Хатиман тебя покарал: не по-самурайски это, людей под коленку бить!

…Такэути Сабуро лихорадочно соображал, как ловчее вытащить из котомки дедов вакидзаси. Камчатский мальчик прикидывал, успеет или нет добежать до спасительного леса. Но оба вдруг замерли, видя, как Василий Казанцев садится на чёрный камень, улыбается, глядя в лицо врагу, проводит двумя перстами крест ото лба к животу и от правого плеча к сердцу и тихо шепчет: «Бог не выдаст». Витязь сделал свой выбор...

***

— Эй, что у тебя с глазами? Кто ты? Стой, куда? О, боги! Нет! Наму Амида-буцу, наму…

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

***

Примечания:

[1] Футляры для хранения японских мечей назывались обычным словом «хако»/«бако» («ящик») с указанием типа меча (например: «катана-бако», «вакидзаси-бако», «танто-бако» и т.п.). В зависимости от предполагаемого типа хранения они отличались по исполнению. Так, домашние футляры, как правило, лакированные и украшенные гербом (гербами) владельца, имели открывающуюся вверх крышку с замком. При ответственном хранении или транспортировке такой футляр вставлялся сбоку в глухой верхний ящик, исключающий произвольное открывание основного футляра. Боковое отверстие при этом заклеивалось специальной промасленной или покрытой лаком бумагой с печатью. Наружный ящик зачастую выглядел скромно и подчёркнуто функционально. Именно такой футляр держит в руках Годзаэмон.

[2] Герб (мон) клана Такэда представлял собой четыре сплошных ромба, расположенных друг над другом по схеме 1-2-1. Герб дома Янагисава также состоял из четырёх ромбов, расположенных в таком же порядке, но сами ромбы были не сплошными, а образованы узором из мелких цветов.

[3] Кирибако (буквально «ящик из дерева «кири») — футляр, изготовленный из уже упоминавшейся древесины Павловнии (Адамова дерева, яп. «кири»), лёгкой и чрезвычайно устойчивой к воздействию влаги и сырости.

[4] «Если спешишь — езжай в объезд» (яп. исогаба маварэ), аналог русской пословицы «тише едешь — дальше будешь».

[5] Сухопутный путь с горы Коя до замка Кофу (чуть более 400 километров) занял бы меньше недели даже при неспешной конной езде.

[6] Имеется в виду русский торговый фунт — мера веса, использовавшаяся в России до введения метрической системы. С середины XVII века фунт заменил используемую ранее в торговле «большую гривенку», при этом значение массы не изменилось и по-прежнему составляло 409,5 грамма. Фунт делился на 96 золотников. Интересно, что минимальный разрешённый к продаже вес товара составлял 1/8 фунта (около 50 граммов) — отсюда происходит слово «осьмушка».

[7] Каммэ (также кан) — традиционная японская мера веса, равная 1000 моммэ, то есть 3,75 кг.

[8] Ката́на — длинный японский меч с несколько изогнутым остроконечным клинком, напоминающим шашку, и прямой рукоятью. Длина клинка — 60,6-75,7 см, общая длина с рукоятью обычно 90-100 см. Вес — 1100-1200 граммов.

[9] Кольчуга (яп.)

[10] Сингон (яп. Сингон-сю, буквально «Школа Истинного Слова») — одна из основных и старейших буддийских школ Японии, и одна из двух, проповедующих эзотерический буддизм (вторая — школа Тэндай). Основана в начале IX века Кукаем (774—835). Сингон относится к буддизму Ваджраяны («Алмазной Колесницы»), которая пропагандирует идею спасения (просветления и ухода в нирвану) в существующем теле и в нынешней жизни («Сансара и нирвана — суть одно»), то есть освобождение может быть достигнуто не после смерти, а при жизни в виде особого психологического состояния, в котором человек осознает себя свободным.

[11] Мати-бугё — особые чиновники, представлявшие центральную власть в крупных городах. Эта должность объединяла функции мэра, начальника полиции и городского судьи. Кроме того, мати-бугё отвечал перед сёгунатом за сбор налогов, тушение пожаров и выполнял ряд других административных функций, имея в своём распоряжении обширный чиновничий аппарат. В описываемый период в Осаке одновременно действовали два таких чиновника, отвечавших соответственно за западную и восточную части города и контролирующих деятельность друг друга.

[12] Мост Кёбаси (буквально «столичный мост») — в эпоху Эдо один из главных въездов в Осаку, здесь начиналась дорога Кёкайдо, ведущая в императорскую столицу Киото, и заканчивался тракт Токайдо, соединявший сёгунскую столицу Эдо с Осакой (мост Кёбаси считался последней, 57-й станцией тракта). Расположенный к северо-западу от Осакского замка, мост Кёбаси существует и поныне, но уже в современном исполнении. В описываемый период использовался деревянный мост длиной более 100 метров на вертикальных опорах.

[13] Даймон («Великие врата») — огромные двухъярусные ворота высотой 25 метров, построенные в 1701—1705 годах. Герой видит их более низкими: строительство приостановлено из-за нехватки средств, величественный второй ярус появится лишь несколько месяцев спустя. Изначально чёрные, эти ворота будут перекрашены в нынешний красный цвет в ходе реставрации 1980-х годов.

[14] Речь идёт о так называемых «Алмазных воинах» (яп. Конго рикиси) или «Милосердных царях» (яп. Нио) — паре божеств-охранителей Будды. Их скульптурные изображения часто ставят при входе в буддийские храмы. Считается, что это воплощения могущественного бодхисаттвы Конгосю (санскр. Ваджрапани). Согласно японской легенде, они защищали Будду во время его странствий. В соответствии с традиционной буддистской иконографией этих божеств изображают в виде преисполненных ярости мускулистых существ. Правая статуя символизирует внешнюю, физическую силу (в её руке оружие), её рот открыт — она произносит звук «А» (первая графема из древнеиндийской системы письменности Деванагари), отсюда её прозвище — Агё. Левая статуя символизирует внутреннюю, духовную силу, её рот закрыт: она произносит звук «Ум» (последняя графема Деванагари), соответственно, её называют Унгё. Вместе обе статуи символизируют рождение и смерть всего сущего. Сокращение произносимых ими звуков — Аум — на санскрите означает Абсолют. Статуи в воротах Даймон, описанные в книге, созданы в 1703 году.

[15] Глаза для многих деревянных статуй делали из стекла, довольно натуралистично изображая зрачки и роговицу. У неискушённого зрителя создавалось впечатление, что статуя внимательно наблюдает за тем, что происходит вокруг. Некоторым мастерам удавалось добиться такого расположения зрачков, которое создавало эффект взгляда статуи непосредственно в глаза зрителю, независимо от места, где тот стоял.