Саботаж!

Часть 1

Глава 1. Новое начало…

В новой квартире всё ещё пахло картонными коробками.

Мама говорила, что это ненадолго. Стоит разобрать вещи, сварить пару супов, хоть раз что-нибудь поджечь на плите — и запах станет нашим.

Но пока, нашим здесь был только чай. Мама очень любила заваривать ароматные чаи. Он пах с кухни каждое утро: крепко заваренный, с тонким ломтиком лимона, который мама сначала прижимала ложкой к стенке чашки. За стеной шумели трубы. Где-то сверху скребли по полу ножки стула, а за окном фургон с надрывом пытался завестись с третьего раза.

В этому время я лежал под одеялом и рассматривал потолок случайно, примечая особенности нашего нового жилья. Возле лампы тянулась трещина, похожая на реку, которая будто тянулась к следующему источнику света в квартире. За четыре дня я успел изучить её достаточно хорошо, чтобы находить в темноте. Справа стоял шкаф, дверца которого открывалась сама, если не подпереть её несколько раз свёрнутым куском картонки из-под новых ботинок, что мама купила мне перед новым учебным годом. Слева — письменный стол. Его прежний хозяин оставил на столешнице несколько круглых следов от кружек и вырезанную циркулем букву, к комнате я начал привыкать, хоть иногда и в голову и прилетали странным мысли простись по комнате с ультрафиолетовой лампой в поисках белых пятен.

Комната была маленькой. От кровати до шкафа я мог дотянуться, не наступая на пол, — проверил ещё в первый вечер. Зато она была своей.

Мама в своё распоряжение же получила раскладной диван в гостиной и утверждала, что ей так удобнее, на что я ней не согласился, но итог был один – её сын взрослеет и ему нужна отдельная комната. Я прекрасно понимал, почему удобнее стало именно ей, но спорить не стал. Можно было сказать, что взрослому человеку важнее нормально высыпаться и меньше волноваться за своего ребёнка, особенно если он работает весь день.

А потом мама показывала, куда поставить мои книги, и спрашивала, хочу ли я повесить над столом полку. И я хотел, на что в ход пошли личные учения и спустя пять минут я сделал первое изменение в удобстве своей комнаты, над рабочим столом нависла тяжёлая, но основательно закрепившаяся полка, которую я буду испытывать весом знаний, что должен буду усвоить.

— Анри-ии! Ты встал?

— Да!

Я ещё несколько секунд полежал, пытаясь придать своему ответу хотя бы приблизительное соответствие действительности, потом выбрался из-под одеяла. Пол был ледяным.

Тапочки, разумеется, находились у двери.

В ванной же приходилось выбирать: либо открыть дверь полностью, либо выдвинуть нижний ящик под раковиной. Одновременно получалось плохо – ничего привыкну.

Я стоял перед зеркалом и чистил зубы, когда в дверном проёме появилась мама:

— Анри, волосы.

У неё под мышкой была зажата папка. Из папки же торчала стопка тетрадей, а из нагрудного кармана блузки — ручка, которую она безуспешно искала за завтраком последние два дня.

— Что волосы?

Мама молча указала на зеркало.

Над левым ухом темнела каштановая прядь, выделяясь на моей голове.

Я приблизился к стеклу. Потом покосился на мать.

Она приподняла брови – Ты обещал, что никто не заметит…

Пришлось выплюнуть пасту и сосредоточиться.

С волосами всё было сложнее, когда на меня смотрели. Не потому, что я не мог. Просто сразу начинал стараться слишком сильно: морщил лоб, задерживал дыхание и чувствовал себя человеком, который пытается сдвинуть шкаф взглядом.

Я выдохнул.

Представил мамины волосы — как они выглядят возле окна, когда сквозь них проходит свет. Вспомнил нужное ощущение: слабое покалывание под кожей, тёплую волну от затылка к вискам.

Каштановая прядь постепенно порыжела.

— Всё, теперь я идеален, — сказал я, проверив себя с обеих сторон.

— И воротник поправь.

— Это уже не магия. Это сложнее.

Мама рассмеялась.

Она была высокой, и в нашей ванной ей приходилось чуть наклоняться к зеркалу. Тёмно-рыжие волосы сегодня были собраны на затылке, но несколько прядей уже выбились и завивались возле щёк. Когда мама волновалась, она всё время пыталась убрать их за уши.

Сегодня убирала особенно часто.

— Между прочим, твой настоящий цвет тебе тоже очень идёт, — сказала она, поправляя мой воротник.

— Это мой любимый, цвет так что теперь он мой настоящий.

— Конечно, сыночек, но ... - хотела было продолжить мама, но я её прервал.

— И мы так больше похожи…

Её пальцы на секунду замерли.

Потом она пригладила мне волосы — уже ровные, правильного цвета.

— Похожи, — согласилась мама — Вот только у меня нет зубной пасты на щеке.

Она вытерла пятно большим пальцем, прежде чем я успел отстраниться и прижалась носом к моей макушке вдыхая мой запах. Обычно я терпеть не мог, когда со мной так делали. Внутри немедленно просыпалось обиженное: я не маленький. Но сейчас мама улыбалась, и я решил великодушно позволить ей закончить.

После её ухода я ещё немного постоял перед зеркалом. Зелёные глаза. Рыжие волосы. Обыкновенный мальчишка. Если не знать, сколько труда иногда требовала эта обыкновенность.

Сначала цвет менялся сам. Стоило испугаться, сильно рассердиться или проснуться после дурного сна. Мама рассказывала, что однажды утром долго разглядывала меня при свете, пытаясь понять, почему один глаз стал заметно светлее другого. Беспокойство родителя привело меня в больницу. Врачей я помню смутно. Холодные руки, яркую лампу, мамино напряжённое лицо над чужим плечом. Ничего толком они не объяснили, лишь разведя руками и успокаивая говоря, что это просто гетерохромия, а мама её не замечала.

Потом я научился управлять изменениями. Не сразу. Несколько месяцев добивался нужного оттенка, сравнивая себя с мамой за завтраком. Она делала вид, что не замечает, хотя однажды всё-таки спросила, нет ли у неё на носу варенья.

— Анри, ты ешь или гипнотизируешь?

— Я просто думаю, о том почему именно меня досталась самая лучшая мама на свете.

— Того доешь сначала, намного лучше будет думаться.

Дальше цвета дело не шло, хоть я и пытался. Хотел удлинить волосы, убрать царапину на подбородке, сделать нос чуть короче. Результат всякий раз был одинаковый: уставал, сердился и шёл заниматься чем-нибудь полезным. Мама же после того как увидела меня с белыми волосами, провела со мной беседу сказав, что очень рада что её сын такой необыкновенный, но попросила не выделяться из толпы.

Почему я вообще решил, что должен уметь больше?

На кухне мама пыталась одновременно налить чай и застегнуть свои наручные часы.

— Мам, дай помогу.

Она протянула мне свою руку. Застёжка была маленькая, неудобная, но я смог, поймав её со второй попытки. На столе стояли две тарелки с тостами. Один край у моего подгорел мама положила его этой стороной вниз. Рядом лежали яблоко, ключи и конверт, на котором она вчера что-то подсчитывала. Увидев мой взгляд, мама убрала конверт под папку. Я сделал вид, что не заметил. Она знала, что я взрослею, но будто пыталась максимально отодвинуть взрослый мир от меня.

Новое место означало больше денег. Она сказала об этом сразу, как только получила предложение. Потом долго объясняла, что школа хорошая, что мне тоже будет удобно, что квартира рядом и нам больше не придётся тратить столько времени на дорогу.

Я слушал и кивал. Но сильнее всех объяснений запомнил, как однажды ночью вышел попить воды и увидел её за кухонным столом. Мама сидела с уставшим видом перед тем самым конвертом, закрыв лицо ладонями. Услышав меня, тут же выпрямилась и спросила, не приснилось ли что-нибудь страшное.

Я ответил, что нет и подошёл, и обнял её, получив в ответ такие же тёплые объятия от любящего родителя.

Хотя страшное иногда и вправду снилось.

Снег под жёлтым фонарём. Высокие дома. Чей-то голос, зовущий меня по имени, — и само имя, которое исчезало в тот миг, когда я пытался его расслышать.

Но точно знал его, оно было тех самых старых выветрившихся, но цепляющихся за мою память слов. Ещё помнил большую ладонь на руле, вкус слишком горячего чая из другой чашки, свет экрана в тёмной комнате. Иногда в голове всплывали, казалось бы, совершенно бесполезные вещи: как открыть тугую банку, что сказать человеку, который явно врёт, почему не стоит откладывать неприятный разговор. Будто бы всё это из какой-то прошлой жизни.

Но кем я был? Сколько мне было лет? Ждал ли меня кто-то там в другой жизни, ведь вряд ли дождался.

Здесь память начинала буксовать. Я тянулся за ней, словно за ниткой, и каждый раз нитка обрывалась либо просачивалась сквозь пальцы обращаясь в мелкий песок, оставляя лишь тупую боль за переносицей.

Иногда мне казалось, что я всё придумал. Потом я слышал незнакомое английское слово и прежде, чем вспоминал его значение, уже знал перевод этого слова на русском языке. Это уже было трудно смахнуть на фантазию/шизофрению и т.д. И это сильно добавляло уверенности во много и зачастую иногда сильно успокаивало там где маленьких мальчишка должен казалось бы волноваться или же бояться. Перед мамой, что сильно любила сына и внимательно следила за ним эта особенность поведения быстро раскрылась, но она очень старалась спрятать волнение за сына. Ну как тут не волноваться? Когда твоему чаду десять лет и половина важнейших жизненных вопросов внезапно перестаёт волновать его после завтрака.

До школы было семнадцать минут пешком. Вчера я считал в уме, не знаю насколько точно приблизительно семнадцать. Сегодня конечно, вышло двадцать две: мама дважды проверяла, закрыла ли сумку, и один раз остановилась у витрины, чтобы поправить волосы.

У школы пахло мокрым кирпичом и свежим хлебом из булочной через дорогу. Возле ворот теснились родители. Маленький мальчик громко уверял женщину в синем пальто, что у него болит живот, но при появлении приятеля немедленно выздоровел.

Мама проводила их взглядом и улыбнулась.

Потом посмотрела на меня.

— Ты помнишь кабинет?

— Помню.

Номер я помнил. Дорогу — приблизительно.

Школа состояла из старого здания с высокими окнами и нескольких пристроек, соединённых переходами. Изнутри она оказалась ещё больше, чем снаружи. На стенах висели детские рисунки, объявления и плакат, призывающий беречь воду. Под плакатом капало из крана питьевого фонтанчика.

— Если не найдёшь…

— Спрошу.

— И если что-то понадобится…

— Найду тебя.

Мама посмотрела на меня с сомнением.

Я вздохнул и обнял её первым.

Очень быстро. Пока никто не увидел.

Она прижала меня к себе, поправила ремень сумки и наконец отпустила.

У двери учительской мама расправила плечи.

Я заметил это движение и вдруг понял, что у неё сегодня тоже первый день. Новые люди. Чужие порядки. Необходимость понравиться тем, от кого зависит работа.

Почему-то до этого момента мне казалось, что взрослым в таких случаях не страшно.

Видимо, ещё одно заблуждение, от которого прошлая жизнь не спасала.