С войны не возвращается никто

Глава 1 Из огня да в полымя (или наоборот)

"С войны не возвращается никто, Причём не важно, живы, иль убиты. Одни спокойно спят в земле сырой, Вторые, вроде живы,но изранены, разбиты. Их души покалечила война, И прежними они уж не вернутся, Однажды, когда кончатся бои, Совсем другими поутру проснутся. Придут домой, где многих уж не ждут, Но то придут совсем другие лица. Тела их в дырах словно решето, Душа там неизвестно где таится. Кричат они ночами, дико, страшно, Как будто вновь бегут в тот рукопашный, Где выжил лишь один из десяти, Но враг так и смог сквозь них пройти. Они все разучились веселиться А иногда им хочется напиться. Но выпив чарку, чаще не одну, Хоть в петлю, либо утопиться. Ночами вспоминаются всегда, друзья их не пришедшие с заданья. На огонёк заходит смерть с косой, На самое последнее свиданье. Не долго длится мирный их кошмар, И мало кто из них себя находит. Они ведь умерли на той войне, Лишь бес тела их в этой жизни водит. С войны не возвращается никто, Таким же, как на ту войну уходит."

Сознание моё вернулось неожиданно, как вроде кто-то вылил на голову ведро ледяной воды. Открыв глаза, я ничего сначала не увидел, кроме мутной, густой черноты, но постепенно зрение восстановилось, и неожиданно надо мною обнаружилось небо, причём, полное крупных южных звёзд.

Следом за зрением вернулся и слух, и на удивление приятно было услышать, как где-то монотонно тарахтел двигатель, который перед тем, как мне потерять сознание, последний раз громко фыркнув, замолчал навеки, скорее всего залитый забортной водой из пробоины в корпусе.

Особенно удивило и даже обрадовало то, что я теперь уже не висел кверху ногами, а находился в горизонтальной плоскости, что вселяло даже некоторый оптимизм. Память с трудом собирала по крупицам недавние события, и чем дальше она их собирала в единое целое, тем сильнее шевелились волосы на голове. Стала понятна теперь и причина этого леденящего душу холода. Время было где-то под утро, на востоке слегка брезжил рассвет, и предрассветный холодный туман, казалось, заползал прямо в мою покалеченную душу.

Повернув голову назад, я понял почему мы до сих пор не кормим в море рыб. Два спасательных буксира пришвартовались по обоим бортам нашей посудины, и своими насосами, работающими на полную мощность, с огромными фонтанами, откачивали воду, поступающую в наши трюмы. Двигатель нашего судна видимо затопило всё же окончательно, он молчал, но буксиры тащили наш дымящийся полуразрушенный корабль вперёд, к спасительному берегу, звук их моторов меня и обрадовал.

Фашистский, недобитый люд, то ли добил друг друга в своей беспощадной и отчаянной борьбе за спасательные жилеты, то ли их перегрузили на другие суда, но никого не было видно на палубе, и лишь мы, совсем недавно служившие живым щитом, грустно лежали на палубе, теперь уже мёртвым грузом. При чём «мёртвым» этот груз был в большинстве своём именно в прямом, а не в переносном смысле.

Судно наше, видимо, затаскивали уже в порт, потому что вокруг поблескивали огни портальных кранов и слышался натуженный шум большого города, гудящего как потревоженный улей.

«Интересно, что с нами делать теперь будут? Наверно утилизируют за борт за ненадобностью. Танкисту, похоже, легче это будет перенести, для него все земные проблемы уже закончились. А вот мне надо как-то попытаться выкарабкаться» - пронеслось в моём полузамёрзшем мозгу под дробный стук зубов, которые стучали от дикого холода, ползущего с моря.

Как только нас пришвартовали к пирсу, на палубе пошло какое-то движение, и вскоре в поле моего зрения попал тот же мордатый румын с клещами, приковывавший нас когда-то при погрузке.

Только на этот раз во второй руке у него была кривая турецкая сабля. Похоже это была развязка. Он начал, зайдя с противоположного от меня борта, шлёпать наших ребят по щекам. Кто ещё подавал признаки жизни, тому перекусывал проволоку-кандалы, и откатывал на середину палубы как бревно, толкая тело ногами. Кто был мёртв, либо безнадёжно покалечен, тупо отрубал руку и выбрасывал тело за борт, под радостные вопли кружащих вокруг, в утреннем тумане, кровожадных румынских чаек, предвкушающих лёгкую добычу.

Подойдя ко мне и увидев, что я ещё жив, хотя и трушусь как заячий хвост от холода, тот откусил мои кандалы, и вытряхнув мёртвое тело танкиста из его робы, бросил мне комбинезон, как какой-то собаке, а братишку-танкиста с отрубленной конечностью небрежно вытолкнул за борт.

Я с трудом заполз в эту, явно не моего размера одежду, с ядовитым запахом горелого мяса и солярки, и сразу по всему телу разлилось спасительное тепло. Похоже поживём ещё, если так уж всё удачно сложилось.

Отсортировав живых от мёртвых, мамалыжник пинками поднял нас на ноги и погнал как стадо баранов на причал по шаткому трапу. Ноги занемели и почти что не слушались, но так оно было видать со всеми выжившими, и поэтому я не особо выделялся в общей толпе. Осталось живых нас, человек не больше десяти. «Наверное, каждый пятый только и выкарабкался», - грустно подумалось мне.

На причале нас неожиданно встретил, тот фриц из блиндажа, припечатавший меня при первой нашей встрече ногой в живот, и новая встреча с ним явно не предвещала мне ничего хорошего, как мне это сначала показалось.

Но в этот раз я сильно заблуждался, как впоследствии выяснилось.

Фриц на ломаном русском прошепелявил: «Кто из вас, русский свиньи, есть кузнец?»

Я не сразу врубился в смысл его заковыристого вопроса, а потом вдруг понял, что судьба даёт мне снова малюсенький шанс, и хриплым голосом просипел: «Ну я, кузнец, и что с того?»

- Ты есть поехать со мной, остальных отправлять в концлагерь – вторую часть своей фразы он уже адресовал румыну.

- Поехать, так поехать. Выбора особого у меня нет.

- Ты есть, что там бормотать, шпион Кулинич? Ты есть что-то недовольный?

- Да нет фриц. Доволен я всем, даже счастлив, если можно, так выразиться.

- Я ни есть Фриц, я есть Ганс.

- Да мне насрать, я всё равно доволен.

- Что есть такой «насрайт» по-русски?

- Ну это когда русский человек очень доволен, он так делает обычно на голову своему благодетелю.

- Йа, Йа! Я есть твой благодетель. Если ты будешь карашо арбайтен, ти будешь кушайт белий булька. Если плёха – ты будешь умирайт – последнюю фразу он произнёс со зловещей улыбочкой, типа как тот, ныне покойный, с визгливым голосом, прежде чем его к палубе винтом штурмовика прикололо, и это сходство меня очень позабавило.

Ганс повёл меня к выходу из порта, где нас уже ждала легковая автомашина. Выскочивший из кабины водитель, услужливо распахнул перед ним переднюю дверцу, но увидев меня, видимо со страха, побледнел и даже попытался нащупать трясущейся рукой пистолет в кобуре на поясе.

- Свяжи этому русскому руки, он будет поехать с нами. Хочу своему папа подарок сделайт. Он недавно пристрелил свой кузнец, теперь пишет, что подковы лошадям некому делать.

Потом обратившись ко мне, сказал: «Бегать тебе русский некуда. Если будешь сидеть тихо, то может быть поживёшь ещё совсем мало-мало, пока мой папа тебя не будет пристрелить, как и твоего предшественника».

И при этом, нагло хохотнув, выпустил мне в лицо облако вонючего дыма от своей эрзац-сигаретки, видимо скатанной из куриных перьев и пропитанной ослиной мочой, настолько отвратным был этот запашок.

Бежать, даже если бы у меня и появилось такое желание, сил категорически не было, поэтому я рухнул на заднее сиденье, где водитель предусмотрительно расстелил какой-то брезент, дабы я не испачкал своим замасленным танкистским комбинезоном его машину. Похоже я вырубился уже на подлёте к этому брезенту, так меня вымотало это заморское путешествие, полное грустных приключений.

Это был не сон, а скорее некое кошмарное забытьё. Иногда сон прерывался, и пред мои очи появлялся светлый лик Яшки, иногда, на кочках жутко ныли раны, и от дикой боли тоже было не до сна, но в целом жить было можно.

Машина сбавила ход и в окно я увидел полосатые пограничные столбы. Наверное, мы пересекали границу с Румынией. Машина остановилась, и немец, выскочив наружу начал с кем-то громко спорить и ругаться, похоже с пограничниками. Ругань ещё продолжалась, когда моя дверь резко распахнулась, и двое румын одним рывком выдернули меня за ноги наружу. Я плашмя шлёпнулся головой об асфальт, под их радостные визги.

«Вот мерзкие животные. Как обычно в своём репертуаре. Обезьяны черномазые» - грустно промелькнуло в моём, потревоженном, от соприкосновения с дорожным покрытием, мозгу.

Но это ещё было не всё. Один из мамалыжников демонстративно перезарядил свою винтовку и направил ствол мне в живот. «Ну вот и отмучился» - проскочила дежурная грустная мысль, «Который это раз уже? Раз десятый как минимум». Румын, радостно улыбаясь громко хохотнул: «Пууух! И нет больше русский собака» - при этом довольно заржали оба.

Но радость их была недолгой, из караулки выскочил Ганс и отвесил самому весёлому увесистый подсрачник. Этот шутник попытался было возмутиться, но рядом с немцем стоял, видимо их начальник пропускного пункта, счастливо улыбаясь в свои янычарские усы, и услужливо открывающий немцу дверь автомобиля. Тот, уже падая на сиденье, раздражённо бросил мне на лету фразу: «Залазить русский обратно, холодно лежать на мокрый земля».

Я с трудом поднявшись с дороги, рухнул на своё сиденье, и застонал от боли в голове, на что фашист выругался и ехидно прошипел: «Если ты будешь там стонать, то я тебя буду сам пристрелить. Ты мне сейчас обошёлся в сто!!!, запомни это грязная русская свинья, в сто рейхсмарок. Моя любовница мне дешевле обходится. Я уже начинать жалеть, что с тобою связался. Гнусные румыны! Похоже коррупция всё-же сожрёт эту гнилую страну жадных кучерявых идиотов.»

Немецких пограничников на удивление прошли быстро и без всяких эксцессов. Вежливый оберст заглянул в салон, рядовой солдат проверил багажник, и отдав нашему фрицу честь, оба пожелали нам счастливого пути.

В какой-то чистенькой придорожной деревушке, как вроде сошедшей с картинки из книжки сказок братьев Гримм, затарились продуктами. Мне кинули краюху эрзац-хлеба, неизвестного происхождения, с явным привкусом бумаги и полыни, но на удивление мягкого и пушистого. Похоже немцы тут не сильно то и шикуют, хотя конечно до наших условно-съедобных жаб, да с личинками жука-короеда, им ещё далеко, но война явно вытянула и из их крестьянина последние жилы. Вот уж свинью им подложил придурковатый фюрер. Жили себе не тужили, в тридцатые к нам приезжали по обмену опытом, да двигатели свои учили нас делать. Вроде неплохими ребятами были, а тут неожиданно кроме как «русская свинья» к тебе по-другому и не обращаются. Ох, похоже, добром для них эта звёздная болезнь не закончится.

Брюхо довольно заурчало в ответ на угощение, хоть и искусственный, но всё-таки кусок хлеба, и снова меня сморил сон. Только утром мы прибыли в пункт назначения. Это видимо было поместье папаши фрица, который оказался Гансом. Меня в наглую растолкали и вывели, как какую-то лошадь, или козу, на смотрины к барину.

Хозяин был плотненький мужичок лет за пятьдесят, совершенно седой, с тоненькой полоской жестоких губ, немного беременным пивным брюшком и увесистым носом, с красными прожилками, что явно выдавало в нём не любителя огненной воды, а явного дипломированного профессионала по вопросам её употребления.

Звали толстячка Пауль, и он довольно сносно говорил по-русски, что меня сильно удивило. Речь, произнесённая этим любителем пива, изрядно приправленная запахом перегара, была примерно следующего содержания: «Ты, Иван, будешь работать кузнецом, и моим рабом. Я есть для тебья теперь и царь, и бог, и карающая десница. Если ты будет плёхо работайт, я тебя будет убивайт». Эту фразу он подкрепил здоровенным револьвером, вытащенном откуда-то из складок своего жирного брюшка. Ну а потом, он что-то долго ещё мне втирал про великую германскую нацию, и про её историческую миссию в мире, но так нудно и однотонно, что я не выдержал и зевнул от всей души, за что чуть не поплатился своей шкурой.

Пауль, взвёл демонстративно курок своего револьвера… и прицелившись сначала мне в лоб, потом чуть сместив мушку в сторону моего левого уха, нажал на спусковой крючок.

Прогремевший у меня над ухом выстрел, даже скорее взрыв, а не выстрел, настолько был велик калибр у его пистолета, сразу отбил у меня всё желание зевать в его присутствии ещё когда либо, и конечно же недвусмысленно подтвердил серьёзность его намерений. Пуля эта, либо пролетела в миллиметре от моего уха, либо даже чиркнула его, но боль была дикой. Видимо от этой боли и от неожиданности, я рухнул на землю как подкошенный.

Его сынок, видя, как тонко, в стиле специфического немецкого юмора, с немного садистским уклоном, наверное в стиле Шиллера и Гёте, пошутил его папаша, заржал как полковая лошадь и схватился за живот от смеха, а вот я как-то не особо оценил утончённость юмора этого толстопузого бандита и с трудом поднялся на ноги.

На звук выстрела прибежал какой-то клоун в квадратной польской фуражке и с винтовкой в руках, и на бегу пролепетал, коверкая польские с украинскими словами: «Что есть наш господарь желает? Можно я сам, лично пристрелю эту россиянскую пся крэвь?

- Пока не надо, пусть поживёт немного, да поработает. Отработает хотя бы те 100 марок, в которые он моему мальчику обошёлся.

- Как скажете герр Пауль. Но если что, вы только дайте команду, так я сразу эту москаляку на гиляку и подвешу. Причём с огроменным удовольствием.

- Много о себе возомнил! Холоп! Пока что, только я тут решаю, кому ещё пожить немного, а кого к стенке притулить уже пора. Смотри как бы самому не схлопотать пульку промежду глаз – злобно произнёс этот самый герр, весьма красноречиво размахивая стволом револьвера перед носом полицая, от чего последний с громким выхлопом выпустил в атмосферу скопившийся в его кишечнике сероводород и услужливо, но как-то немного кисло улыбнулся.

- А ты, Иван – обратился он ко мне.

- Я - Дмитрий – скромно потупившись ответил я.

- Нет. Ты есть нахал русский, и ты есть ничего не понимайт. Вы тут все мои рабы, и только я назначаю вам имена. Ты есть меня плохо понимайт? – ехидно прошипел фриц, снова взводя курок своего слонобойного револьвера.

- Да неее, я вроде как хорошо понимать, я вообще то понятливый, не гневайся барин – выдавил я из себя эти подхалимские слова, через силу. - Оно ведь глупо смерти не страшиться, страшно погибнуть глупо, ни за понюшку табака.

- И это есть карашо – довольно улыбнулся толстяк, и грозно крикнул: «Марта, ко мне бистро! Где эту кобетту вечно носит нечистая сила?

На его зычный глас из кухни пулей выскочила симпатичная белобрысая девчушка лет восемнадцати-двадцати, может чуть постарше, и с перепуганным лицом пролепетала скороговоркой: «Есть я тут пан, чЕго пан потребовать?»

- Определи этого Ива…, нее, ладно - наглеца Дмитрия, на ночлег на конюшне, завтра будем его испытать в работе, может быть, если он, вдобавок к своей наглости, ещё и лентяй, или дурак, то отправим его в концлагерь, или просто будем его пристрелить, что бы не возиться.

- ДОбро пан – пробормотала девчушка, взглядом указала мне куда идти, а сама пошла рядом.

- Пан есть жолнержем? – обратилась она ко мне приятным полудетским голосом.

- Кто у нас такой жолнеж? – недоуменно уставился я на неё.

- Ну это есть оборонка перед фашистами.

- Нее, детка, оборона от фашистов давно кончилась, теперь эти гады сами в обороне, или тикают как зайцы по всем фронтам. Скоро наши, русские, уже тут будут, только с этим толстопузым убивцем похоже мы с тобой этого так и не увидим никогда.

- То есть неправда. Пан наш добрый и милый человек. От просто очень любить «отднунг» – порядок, по-русски если говорить.

- Ну да. От его милой, шестизарядной, концентрированной доброты, у меня одно ухо до сил пор ничего не слышит и горит как ошпаренное кипятком. Старого то кузнеца он говорят пристрелил и глазом не моргнул, сразу видно - добрейшей души человек. А ведь не будь он таким добряком, мог бы просто мне в лоб мне стрельнуть, чисто из любопытства, дабы проверить есть ли мозги в моей голове, или уже высохли все. Так что, я бы даже сказал не просто «добрый человек», а целый «человечище», да сглазить боюсь.

- То есть неправда пан. Кузнец наш Тадеуш был пьяницем и нерзадница, но его пан не убивать, он его отправить обратно в концлагерь.

- Не знаю какая у него была задница, но слышал я, что закончил жизнь свою он плохо.

- Нет, задница, это есть другое место, я не знаю, как по-русски это сказать, ну как это объяснить? Он плохо, и много щупался женщин, за дупы, это и есть по-польски нерзадница.

- Аааа, ну тогда понятно. Плохо, когда щупают плохо, бабам это шибко не нравится, я боооольшой специалист по этому вопросу, особенно в теоретической его части.

- Да, да, - не поняла моего юмора девчушка – щупать это очень плёхо. Ты ни есть такой пан?

- Неее. Я точно не такой, я безобидный как червяк. Меня дома жена и дочки ждут, мне до других баб ни малейшего интереса нет.

- Пан есть добрим человекем?

- Добрым - предобрым – русский солдат, он ребенка даже не обидит, только фашиста может отдубасить и в хвост, и гриву. Не боись меня кобетка.

- Пан есть грубо называть Марта. Пан тоже есть нерзадница?

- Драаасьте! Тебе только что твой пан кричал «кобетта», и ты прибежала довольная, да в припрыжку, а я типа ласково назвал «кобетка» и сразу полные глаза слёз. Что опять не так?

- Кобетта - пан, это хорошо. Кобетка – пан, это есть очень плохо.

- Эххх как у вас польских баб всё сложно и запутанно. Всего одна лишняя буква и целая пропасть между «хорошо» и «плохо». Неее, наши, бабы, русские, попроще будут. Нашу надо как минимум пол дня материть, что бы в ней обида горькая проснулась. Ладно, больше не буду тебя кобеткой называть.

- Подзекование пан, вот ты есть уже пришли в нови дому.

- А чего? Отличный дом. Мне он нравится даже - сказал я, плюхнувшись со всей дури в стог свежего, душистого сена, и тут же заснувший как убитый.

Глава 2 "Малэнький немецкий шютка"

Сколько я проспал на этой конюшне неизвестно, но подлые, горластые фашистские петухи, вместо того что бы как все порядочные представители их пернатого семейства, кричать «ку-ка-ре-ку», начали орать что то типа «хенде-хох», и мне поневоле пришлось проснуться, что бы поднять эти самые руки вверх. Поскольку в этот раз опасность оказалась мнимой, снова захотелось понежиться, наверное, впервые за всю войну не боясь, что тебя прикончат либо те, либо другие.

Но долго поваляться не получилось, со страшным треском открылась дверь, и сюда ввалился вчерашний плюгавый хохляцко-польский, гибридный полицай, раздувающий щёки от своей огромной важности и значимости.

Первым делом он направил на меня ствол своего карабина, передёрнул затвор и грозно прогнусявил: «Я твой керевник, гад ты москальский, и, если ты вздумаешь мне не подчиняться, я тоби зараз же и порешу, прямо тута. Будешь мэнэ величаты пан Гриц, и подчиняться мене будэшь беспрекословно, бо я за соби не ручаюся. Ты мэнэ зрозумив гад?»

- А керевник, это кто таков, переведи будь ласка? Это типа тот, кто много, но часто киряет? – наигранно, наивно спросил я его.

- Да ты гад ешо и непонятливый як я поглядю! Ну усё! Прощувайси с жизнью – надув свои пухлые щёки, прошипел этот очередной недоделанный пан, уткнув ствол винтовки мне в живот.

Я, старым, многократно-отработанным приёмом, дёрнул за ствол, и откатившись, принял падающее тело в свои цепкие объятья. Гриця оказался хлюпиком, спесь тут же спала с его чахлого организма, и он жалобно всплакнул: «Ежали ты мене хочь пальцем тронешь, то герр Пауль из тебя решето сделаеть, гад!»

- Понял. Значит пальцем нельзя. Ну так и не буду. А вот ежали тебе, в задницу ствол твоего винтореза всунуть и прокрутить пару раз, это не будет считаться пальцем?

- Сволочь ты москалику. Я к тоби як к человеку, по-дружески зашёл спросить, может надо тебе чаво, а ты воно какой гад кровожадный оказался. И не стыдно тоби падлюка?

Наш диалог прервал скрип открывающейся двери, и в проёме показалась пышногрудая крашеная блондинка бальзаковского возраста, с коровьими похотливыми глазами с поволокой, и каким-то хищным, нимфоманским блеском в их глубине.

Полицай вывернулся как ужик из-под меня, и подскочив как ошпаренный, кинулся к даме чуть ли не со слезами: «Фрау Гретта, рятуйте мене, будь ласка. Этот гад и извращенец, хотел меня изнасиловать только что, я еле-еле смог от него отбиться».

Пышная фрау, плотоядно впилась в меня своим наглым, раздевающим догола взглядом, и недобро ухмыльнувшись, краешками губ, грозно прорекла на ломаном русском: «Этот самэц похоже, похлеще чем предыдущий кузнец есть» - и демонстративно громко хлопнула дверью, уводя за собой, почти что изнасилованного Гриця.

Я же, снова отвалился в сено, в прекрасном расположении духа и даже опять вздремнул немного. Вроде и не идёт нигде больше война, не гибнут ежеминутно люди, а везде наступила: «Тишь да гладь, да Божья благодать» - как говаривала моя бабуся.

Дремоту мою прервало бурчание моего желудка. Вот же гад ненасытный. Раньше ему раз в день одной дохлой жабы хватало, а тут расслабился, сволочь. И словно ему в ответ, послышалось тихое шкарябанье в дверь, и на пороге, совершенно бесшумно, появилась моя вчерашняя знакомая кобетта, вся такая белая и пушистая, в стерильном, белёсом передничке, и с голубым бантом на голове, которая, как нельзя кстати, несла на подносе кринку молока и краюху белого, немецкого эрзац-хлеба.

Прямо Мальвина какая то, из предвоенной сказки про Буратино, принесла престарелому пуделю Артемону, то есть мне, его королевский завтрак. Слюна моя предательски начала выдавать насколько мне её захотелось сожрать, (эту корочку хлеба), но я, чинно и степенно, собрав в кулак всё своё знание польского языка, благодарно пролепетал, что-то типа: «Дзенькую борзо пани».

На что та удивлённо вскинула свои длиннющие ресницы, звонко хихикнула, и почти что по-русски ответила мне: «Кушайт подано пан. Садийтесь пан жрать». И довольная своими обширными познаниями в русском народном, сделав умилительный реверанс, удалилась, хотя неее, скорее не удалилась, а испарилась, совершенно бесшумно, типа как растаяло бы белое облачко, или даже прекрасный мираж.

Еду я проглотил не разжёвывая, теперь уже не обращая больше особого внимания на привкус полыни, мякины и бумаги. Предыдущие голодные годы научили меня это делать быстро, потому что, когда еды мало, а кругом голодные рты можно было и не успеть это сделать. Снова откинувшись в душистое сено, я наслаждался тишиной и спокойствием, когда в дверь снова легонько шкарябнули и в проёме снова появилась моя белёсая фея, на этот раз с ворохом одежды в руках. Она положила вещи рядом со мною и наивно произнесла: «Пану трэба одеть чистое и отдать мне на стирку грязное, а затем идти в кузню показывайть своё мастерство Пану Генриху. Я буду немного помогать пану переодеваться».

- Ну как скажешь, детка. Помогать, так помогать. Только отвернись, негоже молодой девице смотреть на старого, худого, к тому же ещё и голого мужика, ослепнуть можно, - сказал я смеясь.

- НичОго, пан, я не глазливая, мне можно смотреть везде. Я вам не буду повредить.

- Ну как тебе будет угодно – сказал я, скидывая с себя ворох грязных промасленных тряпок.

- Ой тыж Матка Боска! – услышал я испуганный возглас девицы.

- Что с тобой кобетта стряслось?

- У пана есть на теле сплошные шрамы. Пан есть очень сильно героический герой?

- Ну что ты, детка. У нас у каждого русского мужика их столько есть, а есть даже и побольше. Есть такие что и два шрама на одном месте имеют. Так что, не обращай особо внимание на эту чепухню, малышка, дело житейское.

- Пан есть стройный красавчик – не по-детски гладя меня по спине, произнесла Марта.

- Алё, девушка! Вы что-то не в ту степь направились. Похоже не так страшен был предыдущий кузнец, как его малевали, - сказал я ехидно, настойчиво отодвигаясь в сторону.

- Пан есть злой и противный, грубый жолнерж! – фыркнула кобетка, схватила мои грязные вещи, и пышущая наигранно-благородным гневом, выпорхнула наружу.

Выйдя на улицу, я сразу понял, где моя кузница, по дымоходной трубе, торчащей из крыши и большим входным, двустворчатым воротам. Войдя туда, я поразился мерзости запустения, творящейся там, и застарелому запаху хронического перегара, стойко висящего в затхлом воздухе.

Первым делом открыв все двери и окна я принялся наводить порядок и выветривать дух предыдущего работника. Потом разжёг горн, и стал собирать по всем закоулкам кузнечную оснастку, которой к моему удивлению практически то и не было. Странно как это Тадеуш подковы гнул. Неужели голыми руками и об коленку?

"Эххх! Как же я соскучился по мирному труду, и как мне его не хватало", подумал я, всего себя отдавая работе. Уже после обеда, сделав немного оснастки я начал ковать первые подковы, а к вечеру заготовил их, наверное, на целый конный взвод, когда дверь грубо отворилась и заявился сам пан Генрих, практически трезвый, и наверное, поэтому злой как голодная собака. Придирчиво обойдя всю кузню, он внимательно заглянул в каждую щель, что-то еле слышно, но зло бормоча себе под нос, но я разобрал всего лишь фразу «зэр гут».

- Ти есть настоящий мастер своё дело Дмитр. Я тебья не буду убивайт, по крайней мере не буду делать это сегодня, - типа пошутил толстяк, расплывшись в улыбке.

- Благодааааарствуйте барин, рад был помочь вашей беде и решить ваши проблемы, если что – обращайтесь, я тут живу недалече, на конюшне, только свисните как понадоблюсь – подыграл я ему.

- Ти можешь отдыхайт, у тебья завтра будейт очень много арбайтен. Твой предшественник, кузнец был очень ленивый, зря я его не застрелить, конечно. Доброта моя, менья когда нибудь и погубит.

- Слушаюсь герр Пауль. Разрешите исполняйт? – по-военному отрапортовал я.

- Выполняйт русский Дмитр, ты есть честно заслужить свой отдых и кусок хлеба с маслом.

Я уже выходил в двери, когда он меня огорошил в догонку вопросом: «А скажи мне зольдайт, ты много убивать моих соотечественников на той война?»

От неожиданности и прямоты, у меня кажись даже отвисла челюсть, и рой мыслей пронёсся в голове. Что бы я сейчас ни сказал, всё будет плохо и не правильно, и всё мне потом выльется боком в крупные неприятности, но я твёрдо решил сказать ему правду. Как ни крути, а правда она сильна тем, что она правда и есть, и я тихо произнёс: «Я, герр Пауль, никого не убивал, я защищал свою землю от пришедших на неё врагов, защищал свою Родину, свою жену и своих дочурок, от бандитов и убийц, вторгшихся вероломно в мой дом. Ты можешь меня убить прямо сейчас, но это вряд ли что-то изменит, и я лично ни о чём не жалею, и случись такое в другой раз, я сделал бы то же самое".

На лице фрица произошла целая баталия чувств: от ненависти, до восхищения и страха и, наверное, ещё пару десятков эмоций проскочили, но, когда страсти улеглись, он грустно, как-то по-стариковски опустил плечи, вроде как бы сдулся, и тихо пробормотал: «Проклятый война, проклятый фюрер, бедный немецкий народ» - потом секунду помолчав добавил: «Ты есть настоящий, честный золдайт, Дмитр. Я рад что судьба нас свела вместе. Прости меня если, я что то не так делать, а сейчас иди отдыхает, ти есть молодец, ти есть честный человек, это есть очень редкое качество в наше страшное время».

Я вышел весь в холодном поту, потому, что по идее он должен был меня тупо пристрелить за мои слова, как на его месте сделали бы девять из десяти фрицев, и наверняка его эта мысль тоже сперва посетила, мне даже показалось что он потянулся за своим револьвером на поясе. Но всё хорошо, что хорошо кончается.

Наевшись на кухне от пуза, благо, что вся кухонная прислуга была от меня уже без ума, видать болтливая кобетка разболтала что у меня на шкуре нет ни одного не повреждённого участка, и все бабы норовили мне подсунуть кусочек повкуснее, что мне аж было неловко от такого бурного фонтана внимания. Ох, как бы мне потом не пришлось отрабатывать эти вкусненькие кусочки натуральным образом (типа побелить-покрасить).

И так нажравшись от пуза, я наконец то понял, как дико сегодня устал, и еле доползя до своего сеновала, рухнул как убитый, мгновенно заснув. Видимо уже в середине ночи меня внаглую кто-то начал будить, грубо приговаривая при этом: «Прокинайся подлый москаляка. Смерть твоя пришла лютая, допрыгался ты гад наконец то!»

Я отмахнулся от этого злобного ублюдка как от назойливой мухи, и повернувшись на другой бок захрапел с удвоенной громкостью. Сквозь сон услышал, как полицай скомандовал кому то: «Взять его, собаку».

Двое здоровых мужиков меня действительно подхватили под руки, и как был я в исподнем белье, так и поволокли меня по мокрой траве босиком. В конечном итоге втолкнули в барский дом, и закрыли сзади дверь.

Я стоял как статуя посреди большого зала, а напротив меня, за пышно убранным столом, восседал сам хозяин, тот фриц, что меня сюда притащил из Румынии, и ещё один, точно такой же немец, похожий на первого, как две капли воды.

Я протёр глаза, мне показалось что это у меня двоится, и не может быть двоих настолько одинаковых, и даже форма с погонами была на них как под копирку. Видя моё замешательство, все трое весело заржали, видать на грудь до этого порядочно уже приняли, потому что бутыль с самогонкой стояла посреди стола наполовину пустая.

Герр Пауль, как обычно вытянул для пущей доходчивости свой гигантский револьвер, положил его перед собой и произнёс такую гнусную речь: «И так, Иван, ты есть допрыгался. Я тут подумать со свои киндер, и мы решить тебя убивайт. Потому что ты есть враг великой Германии, имел оскорбить великий немецкий нация, и наш гражданский долг тебя расстреляйть. Можешь помолиться Богу, хотя вы все там коммунисты есть безбожники. И я согласен выполняйт твой последний желание. Есть у тебья такой желание?

Я спросонья ничего особо не разобрал, но интуитивно догадался что мне таки пришёл кирдык, за мой длинный, поганый язык, в который раз при чём уже пришёл. И я даже особо не расстроился от этого, чему быть – того не миновать, но решил дуркануть напоследок и весело так, произнёс: «Конечно же имею я последнее желание. Как без этого помирать то?»

- Какой ты иметь последний желание? – спросил ехидно Пауль.

- Да в принципе совсем пустяковое желание. Всю жизнь мечтал выучить китайский язык. И раз уж исполнение последнего желания, мне сейчас, вами, так любезно предоставлено, я готов начать сей процесс незамедлительно, что бы не отнимать у вас ваше драгоценное время. Думаю, больше мне такая возможность вряд ли ещё раз выпадет в этой жизни.

- Глаза у фрица удивлённо полезли на лоб, а сынки, так и вообще ничего не поняли, но тот им, что-то начал талдычить по-немецки, и когда до них дошёл смысл сказанного, стены дома сотряс гомерический хохот. Когда все трое насмеялись от пуза, папаша обратился ко мне через чур уж ласково и учтиво, явный перебор даже для серийного профессионально-бытового убивцы: «Ну я видеть, что со скромностью у тебья всё в порядке. А поскромнее есть может быть какие-то желания?

- Поскромнее тоже имеется. Налейте ка мне стаканчик своей мутной горилки, так сказать, на посошок.

- Иди Иван, наливай себе сколько захотеть. Последнее желание – есть святое дело. Мы ни есть какие-то живодёры, или варвары. Мы честные и порядочные немцы есть.

Я, взяв стакан и наполнив его до краёв, всосал на одном дыхании. У всех троих отвисли челюсти, потому что сами они пили этот шнапс коньячными рюмочками, и видимо искренне надеялись, что я сразу же рухну от такого передоза под стол, и помру там совершенно добровольно, без постороннего вмешательства.

Но так и не дождавшись летальной развязки, папаша вопросительно протянул мне кусок сала, типа закусить. Я решительно отверг его гнусное предложение со словами: «Жирное, оно вредно влияет на печень. Да и фигуру так испортить не долго, а в гробу надо лежать красивым и опрятным. Лучше мне ещё стаканчик, до пары бы, что бы вторая нога не хромала.

- Тебе не кажется, Иван, что ты слишком много заботиться о своё здоровье, для потенциальный покойник? Кушайт шнапс, русский Иван, на здоровье – ехидно произнёс толстяк, задумчиво крутя барабан своего револьвера. «Может быть ты хотеть попросить нас о пощаде»? – гнусно произнёс фашист.

- Неее. Не буду просить я вас ни о чём. Я русский солдат, а для нас помирать это дело житейское, я бы сказал обыденное, и даже рутинное, - пробило меня на философию.

Я столько раз заглядывал в эту тёмную дырочку ствола, что меня сложно этим испугать. Стреляй гад фашистский, и на этом закончим, чего тянуть то резину» - сказал я, весело перекидывая в себя и второй стаканчик.

- Что есть "тянуть резина"?

- Ну это примерно то же, что и "мОзги компостировать".

Тут между этими тремя родственничками произошла какая-то бурная дискуссия, видимо с использованием местных недраматических выражений, потому что я совершенно не смог понять о чём там ведётся речь.

Затем, детки, с перекошенными от злости мордами лица, повытаскивали из карманов купюры, каждый по 100 марок, и протянули их, своему, сияющему от счастья папаше. Герр Ганс разгладил деньги, одну протянул мне, вторую гордо положил в нагрудный карман, и умиротворённо произнёс: «Мы тут иметь с мой киндер спор на 100 марок, что ты не попросишь сохранить тебе жизнь, а мои киндеры меня убедить хотеть, что ты будешь валяться в ногах и умолять пощадить тебья. Мы с тобой есть победить, иди спать Дмитр, извини, что мы тебя имели немного побеспокоить».

Нетвёрдой походкой я вышел на улицу и тут, либо от пережитого стресса, либо, таки второй стаканчик был лишним, но ноги подкосились, и я наверняка упал бы, если бы меня не поддержали сзади чьи-то цепкие руки.

Мутным взором, я увидел у себя под мышкой всхлипывающую мордашку моей малолетней почитательницы, Марты, которая вся в слезах, чуть ли не на руках потащила меня в мой сарай.

- Они хотеть тебя убивать, Марта очень сильно плакать, когда услышала это. Я хотеть сказать им, что убейте лучше меня вместо Дмитрия, но не успеть – простонала она, заливаясь горькими слезами.

- Не плачь малышка. Ты видишь какой я худой? Это потому, что я Кощей бессмертный, а его убить пока ни у кого так и не получилось, у него в каждом яйце по запасной жизни припрятано – спошлил я, заплетающимся языком.

Так она меня втащила на сеновал, и тут сознание меня окончательно покинуло, больше я ничего не помнил.

Проснувшись с тревожным чувством, нависшей над головой опасности, я вскочил как на пружинах и выскочил на двор. Солнце стояло в зените, вокруг весело щебетали птички, рабочий день подходил видимо к середине, а я всё дрых как пожарник. «Ох и влетит мне похоже за тунеядство от барина» – пришла на ум грустная мыслишка.

Тут, видимо увидев меня из окна кухни, навстречу мне выскочила моя маленькая кобетта, и защебетала скороговоркой: «Пан Генрих приказал тебья не будить, а разрешить тебе сегодня отдыхать. Он сказать, что ты заработать ему вчера куча денег. Когда ты успевать это сделать?

- На счёт денег я не знаю, а вот двоих врагов я себе вчера точно нажил – грустно ответил я.

Ох умею я это делать, шибко хорошо умею.

Глава 3 "Лагерь (но явно не пионерский)"

Получив от Марты пару горячих пирожков с капустой, видимо выпрошенных для меня на кухне, я струбил их на ходу, пока брёл в свою берлогу, и там, радостно вытянувшись, на душистом сене, продолжил своё любимое, в последнее время, занятие – «спать без задних ног».

После длительного перерыва снова явился ко мне Яков Моисеич, весь довольный и сияющий. Первым делом он мне заявил: «Вот пристроил я тебя в хорошие руки, теперь можно своими делами заниматься круглосуточно».

- Понятно. Значит сбагрил и забыл. С глаз долой – из сердца вон. Как какого-то бродячего кошака пристроил в ветеринарную лечебницу, где меня сегодня чуть не усыпили без наркоза, фашисты проклятые, – ехидно пробурчал я.

- Ну нельзя же так близко к сердцу всё принимать. В этой вашей кратковременной земной жизни, ничего не происходит просто так. Во всём есть свой глубокий, и потаённый смысл. И вместо того, чтобы пускать сопли со слезами надо просто найти причину своих бед и неприятностей, а не винить в них каких-то мифических фашистов.

- Драааасьте! И в чём же виновен твой верный друг и товарищ, «коротышка Бигнер», если, конечно, не секрет?

- Так ведь зажираться ты начал, пока что ещё понемногу конечно, но "лиха беда начало", как говорится. Попал в сказку, так сказать, чуть ли не в санаторий, или даже в курятник какой-то, окружённый симпатишными девИцами, которые без ума от твоей брутальности, отожрался немного, и сразу стал задумываться над риторическим вопросом: «Не слишком ли я верен своей законной супруге»? А это первый шаг к пропасти. Надо всего лишь его сделать, а дальше по наклонной, так и покатишься, прямо как по маслу, и даже не заметишь, как на дне той пропасти окажешься, и в лепёшку расшибёшься.

- Дык я и не виноватый то, особо. Они сами на шею мне норовят приклеиться, тут у них с мужиками шибко проблемы большие нынче, Гитлер их почти всех утилизировал на востоке, а к тем самцам, что здесь остались, бедная та бабёнка, и на хромой козе не подъедет, настолько тот дорого себя ценит, а баба она ведь как та кошка шелудивая, она без ласки из кошки в змею подколодную на раз преображается.

- Так ты значит, добрый человек, по своей доброте душевной надумал всех их и пожалеть?

- Ну зачем же всех? Только самых достойных.

- И как ты будешь оценять, эти их... достоинства? Ну смотри, как знаешь, моё дело тебя предупредить...

Мой сладкий сон, как в последнее время это стало уже обычным делом, прервался грубым пинком в бок, и гортанным выкриком: «Шнель ауфштехен швайнэ»! Это вроде бы, насколько мне позволяет мой слабый немецкий, означает что-то типа: «Вставай быстро, свинья»! Я сначала, спросонья не понял, что от меня этим двоим, склонившимся надо мною, полицаям, с винтовками, надо. Похоже в сто первый, хотя нет, сто первый был прошлым, это уже в сто второй раз, к стенке хотят меня поставить.

Видя моё непонимание, один из них сделал зверское лицо и почти что по-русски произнёс: "Вставайть руссише швайнэ!"

- Вставать, так вставать. Такой сон не дали гады досмотреть, поучительный. С вами, гадами, точно в пропасть греховную какую нибудь угодишь, когда нибудь, грустно пробормотал я себе под нос, еле слышно.

- Не разговаривайт! Пошёль бистро! – прошипел один из них, и пнул меня прикладом в спину так, что я пулей вылетел за ворота.

За воротами уже стоял полицай Гриц, очень сильно довольный, я бы сказал, прямо пышущий счастьем, что наконец то со мной будет покончено. Один из моих конвоиров что-то ему сказал, и многозначительно приложил палец к губам, на что тот подобострастно пробормотал: «Не извольте беспокоиться, господин немец. Я нем как рыба, даже нем как могила. Я бы и сам ентого москалика давно пристрелил, да только герр Пауль мэне патронов не даёть».

Так, они меня, регулярно подбадривая пинками, гнали куда то, пока мы и прибыли к воротам из колючей проволоки, на территории, окружённой вышками, с часовыми по периметру. Заведя во внутрь помещения, эти гады втолкнули меня в какой-то полутёмный кабинет и захлопнули сзади дверь.

Немного осмотревшись, я, в полутьме, разглядел за письменным столом, моего старого знакомого. Одного из двух сыновей Пауля, вот только какого именно, неизвестно. Но явно теперь эта встреча не сулила мне особой радости. Всего за 100 марок, любой из них наделает теперь кучу проблем. Жадные сволочи, эти фашисты.

- Узнавайт менья, Иван? – ехидно спросил немец.

- Да как же тебя узнать, когда вы двое из ларца, да ещё такие одинаковые с лица, прям таки близнецы однояйцевые. Но думаю, брательник твой, это тот, что в плену меня когда-то допрашивал, а потом и к отцу вашему привёз. А ты его брат-близнец наверное?

- Я. Я, это есть я. Менья зовут Фриц, я есть сын твоего хозяин, и брат того, кто тебя привёз сюда, и ты мне должен отработать украденные у менья 100 марки.

- Так вроде я и не крал ничего особо. Ты честно просрал свои марки, своему любимому папаше. Да и как же я тебе их отработаю, фриц, по имени Фриц? Подковы тебе к заднице прибью, что бы жопа об табурет не шибко стиралась?

- Ты, я видеть, большой любитель пошутить, русский, как и я, впрочем. Но я тебе сделать так, что ты будет много плакать, если ты не будешь просить меня о пощаде. Ты мне верить?

- Неее. Не верить. Убить, ты меня конечно же можешь, а вот плакать заставить это вряд ли. Все слёзы я уже на войне выплакал, когда твоих соотечественников закапывал в землю дохлых, и ты не поверишь конечно, но всегда плакал от переполнивших меня горьких чувств сочувствия, да сострадания к покойным.

Фриц неспеша подошёл ко мне и хорошо поставленным ударом врезал мне кулаком под дых. Дыхание перехватило, перед глазами поплыли чёрные круги, и я рухнул как подкошенный на пол, потеряв сознание.

Пришёл в себя, когда на голову мне какой-то добрый человек вылил ведро ледяной воды. Рядом на корточках сидел этот мерзкий Фриц, и ехидно улыбаясь вопрошал: «Ну что Иван, мой шутка смешнее чем твой?»

- Урод! Урод… ты поганый, - еле смог выдавить я из себя, как только дыхание чуть восстановилось.

Ответом мне был удар сапогом в лицо, от которого я отключился окончательно и бесповоротно.

Потом меня, кажется, снова яростно пинали ногами, потом куда-то волокли под руки двое, и в конечном итоге, швырнули на цементный пол, прямо в лужу, в каком-то каменном подземном бункере, с маленьким зарешёченным оконцем, прямо под потолком, находящемся на уровне плаца снаружи, и захлопнули гулкую дверь.

Придя немного в себя, я, в сумраке подземелья рассмотрел сидящего рядом со мной человека, и с дикой одышкой, каждое сказанное слово причиняло моим израненным рёбрам нестерпимую боль, спросил его: «Где это я, брат»?

- Известно где, в карцере.

- А карцер где находится этот?

- Странный ты мужик. Известно где – в концлагере.

- А концлагерь откуда взялся тут?

- Ну ты брат даёшь. Тебе, похоже, наш Фриц все мозги отшиб. Он это профессионально делает. Сказывается боксёрское прошлое.

Город наш, называется Баутцен. Этот город находится в Германии, если точнее, то в Саксонии. Баутцен считается «столицей» лужицких сербов, а сербы они к нашим всегда были лояльнее чем немцы, поэтому отношение к русским тут не такое зверское, как в других местах, это мне ребята рассказывали, кто из других лагерей прибыл.

Но уроды, типа нашего коменданта, Фрица, и здесь тоже, к сожалению, частенько встречаются. Я вот сбежать надумал, решил нашим подсобить на фронте маленько, и на встречу к ним выдвинулся, да поймали быстро гады, теперь завтра поутру к стенке надеюсь поставят. Тут с этим строго. Но это не так и страшно. Жалко, что за меня ещё четверых хороших ребят расстреляли.

Тут этот самый Фриц завёл такой порядок – один убегает – четверо жизни лишаются, а когда беглеца ловят, то тут уж всё зависит от настроения этой падлюки. Обычно шкуру сначала с живого сдерёт, потом либо повесит, либо сварит в кипятке. А если он с той ноги встал, что случается крайне редко, то просто пристрелит, и это самый лучший из вариантов.

- А тебя, где в плен взяли, друг? Как тебя звать, кстати? Я Иван, Иван Шершнёв, из-под славного города Полтавы, деревня, Шершнёвка, называется моя. Мы там все Шершнёвы, только именами отличаемся. Если вдруг выживешь, и случайно попадёшь в наши края, скажи жинке и дитяткам моим, что муж и отец их погиб как герой, а не как дворняга приблудная. Хотя лучше не говори что погиб, пусть надеются и ждут, так им полегче будет, наверное.

- А я Дмитрий. Из Севастополя сам. Там и взяли меня, гады, когда город мы штурмом брали.

- Каааак? Неужели и сей славный город, наши освободили? У нас тут есть один герой-защитник оттуда. Матюхин – может слыхал про такого?

- Ну так кто ж про него не слышал? Легендарный командир 111 батареи на Малаховом кургане. Про него даже фильм когда-то сняли документальный, ещё во время второго штурма. Кажется, «Сражающийся Севастополь», назывался. Только я был уверен, что погиб он тогда, на своей батарее, когда немцы через бухту незаметно переправились, и к ним в тыл зашли.

- Нее. Выжил он. На 35 батарею его раненым доволокли товарищи, а там уж их всех фрицы и загребли. Серьёзный он мужик. Правильный шибко. В большом авторитете тут ходит. Всякую шушеру проворовавшуюся судит судом праведным. Его даже охранники побаиваются немного. Стараются не пинать сильно, бо бунта боятся.

- Был я в те времена на той батарее, да только свидеться не получилось, слишком суматоха там большая была.

- А меня, вот, в самом начале войны взяли в плен. Только мобилизовали нас, привезли в товарных вагонах, да посреди голой степи выкинули: «Мол, идите в штыковую, братцы. Одна винтовка без патронов на двоих, со штыком четырёхгранным, видать с первой мировой остались ещё, от длительного хранения, молью ремни поеденные. Но, немного успокоило нас начальство: «Скоро фашисты вас половину поперебьют, тогда всем хватит оружия».

Но в атаку мы сходить так и не успели. Немец на нас сам в атаку пошёл. Идут, гады, неспеша, как на прогулке, цепью, рукава закатаны, из автоматов постреливают по сторонам на каждый шорох. На парашютах они в наш тыл спустились. А мы автоматы в первый раз увидели, испужались до смерти... Как совсем близко автоматчики те подошли, так командиры наши руки и подняли со страху. А мы, за ними следом. Построили фрицы нас в колонны, да в плен погнали, в Германию. В товарных вагонах везли, не кормили совсем... половина наших там и померла, в тех вагонах.

А потом, в первую зиму ещё половина от тех, что выжили, померла. - Кормили в лагере плохо, - продолжил Иван. - В основном варёной брюквой.

- Свёклой, что ли?

- Да, кормовой свёклой. Некондиционной. Помороженной или подгнившей, которой даже скотину нельзя было по их правилам кормить.

Привезут её целую телегу, свалят в котлы. Когда немного помоют, а когда так варить прикажут... И даже брюквы той не досыта было. Кому гущи со дна положат - счастье! А кому то, и - воды сверху. Мне повезло, я попал котлы чистить. А в котлах брюква на дне пригорает - наскребёшь и сыт. За зиму многие с голоду померли, а я на этих поджарках только и выжил. Да земляка ещё из соседней деревни подкармливал. Другим только не говорить, попросил его. Голодные - все, а прижарков тех на троих точно не хватит... А тут вот совесть замучила, что тут отсиживаюсь, вместо того что бы на фронте фашиста бить, и вот в бега подался, к нашим навстречу, повоевать надумал с немчурой, да неудачно.

Знал же, рассказывали ребята, что из Германии пленному не уйти, а всё равно рискнул. Бродил, бродил, изголодался до полусмерти... Пришёл к бауэру, ихнему крестьянину, попросил: «Эссен! - еды!» Бауэр не поругал, но и не прогнал. Отвёл на кухню, молча дал поесть. А когда из дома выходить время пришло – тут меня уже и полицаи ждут.

Бауэр развёл руками: «Не обижайся, мол, орднунг такой! Порядок, значит». Бауэры уважают свой орднунг, свою власть, и Гитлера своего любят шибко. Жить при нём они хорошо стали. Им его власть из России даже чернозём вагонами везла, да рабов бесплатных, скотину, да технику сельскохозяйственную всякую... Отвели меня в лагерь, избили до полусмерти, в карцер бросили…завтра кончат. Отмучился видать раб Божий Иван.

Сидеть в сыром бетонном колодце было жутко холодно, но мы, прижавшись друг к другу, кое как заснули, хотя и сном это забытье сложно назвать было, так стучали зубы от холода у обоих. На утро за Иваном пришли, мы попрощались, на лице у него было какое-то виновато-рассеянное выражение, и вселенская тоска во взгляде, душа, она чувствует видимо, когда приходит время с телом расставаться и грустит от этого. Я, проводив его, присел в свою лужу, но ненадолго.

Фриц похоже сегодня был в ударе и пытал беглеца показательно-люто, тот так кричал над оконцем моего карцера, что у меня судороги по телу пробегали, мне показалось в один миг, что я свихнусь, но потом, неожиданно вспомнил про спасительную присказку и сначала робко, а потом всё решительней стал произносить: «Господи помилуй!» - сразу стало легче, и Иван стал кричать потише, даже уже не кричать, а как то хрипеть начал, пока и затих окончательно. «Царствия тебе Небесного, брат! А эти твари ответят за всё, коли жив останусь, зубами глотки гадам рвать буду» - в сердцах произнёс я, стиснув зубы до хруста челюстей.

Прошло неизвестно сколько времени, и на пороге появился сам живодёр, с закатанными рукавами и руками в брызгах крови по локоть. Он немного постоял в проёме двери потом ехидно улыбнулся, и весело произнёс: «Ну что, Иван, мой шутка понравился тебе? Не надумать ещё о пощаде попросить?

- Не дождёшься, сволочь фашистская, гореть тебе в аду, тварь! – в сердцах произнёс я, и сплюнул сквозь зубы.

- Ну как хотеть, скоро ты будешь менья молить поскорее тебья убивайть, а я ещё буду подумайт над твоё предложение.

- Да пошёл ты!..

Я уже готовился распрощаться с жизнью, когда дверь карцера резко распахнулась, и на пороге появился старый, добродушный алкашик Пауль, отец этого негодяя, и сердито пробурчал мне: «Хватит тут сидеть Дмитр, надо делать арбайтен, а этот подонок мне и не киндер больше, я его видеть не имею больше хотеть. Вставать, и пошли домой».

Я, ещё не веря своему счастью, еле поднялся на трясущихся от холода ногах, и поплёлся следом за немцем, под пулемётными взглядами двух охранников, которые меня сюда приволокли, и теперь грустно смотрели как ускользает их законная добыча, но возразить ничего не рискнули, уж слишком большой револьвер торчал у бургера за поясом, и нрав его крутой тут похоже был известен местным, да и то что он папаша коменданта, похоже сыграло не последнюю роль. Встретившийся случайно, нам на территории Фриц, демонстративно отвернул свою харю в сторону, типа он тут и не при делах вовсе, а папаша в сердцах погрозил ему в спину своим волосатым кулачищем.

- Тебе Дмитр повезло, что наш Гриц похвастался утром Марте, что отправил тебя в лагерь на расправу, а то мы все думать, что ты хотеть убежать к своим.

- Спасибо… И вам, и Марте – еле вымолвил я, разбитыми губами.

Я еле дополз до нашего, уже ставшего почти что родным, после всех ужасов концлагеря, хутора, и тут был встречен целым бабским коллективом, которому меня и передал Пауль на поруки, видимо, для коррекции моего, снова изрядно подпорченного организма. Эта банда сочувствующих кухарок и домработниц, внаглую затащила меня в баню, там буквально вытряхнула из одежды, и потом, поливая горячей водой и горькими слезами, принялась вымывать все мои многочисленные застарелые раны, и свежие кровоподтёки, изредка, в полной тишине сей экзекуции, лишь раздавались бабские всхлипы и горькие причитания, типа: «О Матка Боска, що ж ци каты натворили с нашим кузнецом!»

Что дальше было, помню смутно, но пришёл я в себя на белоснежных простынях, видимо, в комнате Марты, а сама она дремала, сидя рядом на табурете, время от времени меняя компресс на моей горящей огнём голове, и заливая в непослушный мой рот, с распухшими губами, какие-то душистые травяные настои. Похоже, лежание в ледяной луже бетонного бункера, не прошло для меня бесследно, и дела мои совсем видать плохи были. Изредка сквозь полузабытьё, появлялся сам герр Пауль, и тихо вопрошал девицу: «Ну як он?» На что моя сиделка грустно отвечала: «Теперь только Езус может ему помощь давать, это у нас называлось «скоротечной чахоткой», но мы все будет молиться, и очень сильно надеяться на Его великую милость».

Несмотря на яростные старания моей маленькой сестры милосердия, состояние моё медленно, но верно, ухудшалось. Кашель, душивший меня с самого начала, стал теперь сопровождаться кровохарканьем, сознание всё чаще меня покидало, пока однажды ночью, моё израненное сердце, грустно стукнуло в последний раз, торжественно, и нарочито-громко, и остановилось. В душе наступила неестественная лёгкость, до такой степени, что она, моя душа, выпорхнула из тела и побрела по узкому, длинному туннелю, сопровождаемая моим верным другом и товарищем Яковом, к какой то, известной лишь одному, ему, неведомой цели. Туннель вывел нас на огромную площадь, заканчивающуюся здоровенными воротами, которые при нашем приближении, несмотря на свою кажущуюся массивность, совершенно бесшумно приоткрылись, и оттуда вышли два убелённые сединами старца со сверкающими белизной лицами.

«Наверное это и есть Пётр и Павел», почему-то подумалось мне.

Только глянув одним глазом на меня, один из них, обратился к моему сопровождающему с укоризненными словами: «Ну вот, опять ты Яков своевольничаешь! Ну зачем ты его душу сюда притащил, такую запущенную, и не долеченную? В ней же страстей ещё, как у ёжика иголок. Ему бы там ещё лечиться и чиститься надо, а ты торопыга его уже к вечности пытаешься приобщить. Ему здесь, с таким огроменным букетом страстей, половину той вечности придётся в аду отмываться. Пытаешься сделать своему товарищу медвежью услугу? Кончай эти свои еврейские, блатные штучки, тут от них точно никому лучше не станет, и тебе самому могут всыпать по полной программе, будете в одном казанке вариться на углях, вместе с ним. Запаковывай его душу обратно, и побыстрее возвращай откуда приволок, пока это недоразумение не стало достоянием широкой общественности.

После этого ночного видЕния, или кошмара, я проснулся в холодном поту, но с неким призрачным ощущением, что кое-что всё же изменилось в моём, наполовину помершем организме, и болячки мои обязательно должны скоро пойти на убыль. Так оно и получилось. Наутро моя Марта, порхала от радости, счастливая как мотылёк, и приговаривала: «Ну вот не зря я за тебя так Матку Боску просила, выходит услышала она бедную сиротку Марту, и спасла мой любимый пан от верной смерти».

Глядя на её ликование, мне снова страшно захотелось жить. А ещё очень захотелось встретить в тёмном переулке этого гада ползучего, палача, и живодёра по имени Фриц. И даже не знаю, чего именно мне захотелось больше, в этот самый момент.

Глава 4 "Праздник к нам приходит... но не всегда в одиночку"

Здоровье ко мне возвращалось не по дням, а по часам. Да у него не вернуться и шансов то не было, потому что лечили меня всем бабским коллективом. Даже фрау Гретта иногда заглядывала ко мне в лазарет и слишком уж подозрительно-настойчиво предлагала свою помощь, презрительно поглядывая на мою юную сиделку и демонстративно выпячивая свои округлые прелести и прелестные округлости. Но эти психическо-эротические атаки, мы с моей сестрой милосердия, пока что успешно отбивали. Благо что её приближение вовремя отслеживалось через щёлочку между занавесками, и я пулей залетал в койку, начиная усиленно помирать, со стонами и демонстративным предсмертным закатыванием глаз, от чего она старалась как можно быстрее слинять, дабы не подцепить какую заразу, и понимая, что предмет её воздыхания ещё недостаточно набрался сил для его использования в мирных целях.

Но я чувствовал нутром, что нам ещё предстоит столкнуться с ней на узенькой дорожке, и судьба моя после этого будет явно незавиднее, чем у предыдущего кузнеца, по рассказам Марты, не устоявшего перед её чарами, и за это чуть не застреленного паном Генрихом. После чего кузнец-бедолага был сослан обратно в концлагерь, где, зная гнилой характерец её сынули, думаю участь его была крайне-неблагополучна.

Потихоньку я начал вставать, и даже попытался работать, ибо работы накопилось немерено, и её надо было начинать разгребать понемногу, кроме меня это делать явно никто не собирался. Видимо слух о кузнеце-рукодельнике, в моём лице, разнёсся по всей округе, потому что герр Генрих постоянно приводил ко мне своих соседей с их кузнечными бедами и проблемами. Меня поразила их патологическая скупость. Максимум что мне светило по окончании выполнения их заказов, это либо простое «данке», либо усиленное голосовой интонацией «данке шон» - одним словом жмотьё оно и в Африке жмотьё, для их «данке» уже не хватало места в кузне, где их можно было складировать. С русскими их нельзя даже и сравнивать. Наши, как минимум пузырь самогонки принесли бы, хоть я и стараюсь не употреблять эту отраву, но как было когда-то и у нас, так и тут, это зелье является твёрдой валютой, не хуже, чем их бумажные марки.

Прислуги в нашем кулацком хозяйстве прибыло. В результате первых же разгромов немцами, войск союзников, после высадки их шайки в Нормандии, к нам прибыло двое цветных пленных из состава союзных войск. Один - здоровенный иссиня-чёрный негр по имени Майк, второй - щуплый, жёлто-зелёный филиппинец по имени Сэм.

Негр, тот мне как-то сразу очень даже не понравился. Заискивающе глядя в глаза, своими шелудивыми, бегающими глазёнками, он отличался говорливостью, шумным нравом, напоминая мне когда-то виденного мною в зоопарке самца-орангутанга. Хотя тот, ещё и своими фекалиями швырялся в посетителей, а этот - пока что воздерживался от этого. Он вроде бы и был согласен на всё ради жрачки, но при первом же удобном случае норовил завалиться где нибудь в тенёчке, и лежать, напевая свои дурацкие песенки, а в душе его чувствовалась какая-то червоточинка, и почему-то я был уверен, случись какая оказия, он не задумываясь сунул бы в спину ножик любому из нас.

Филиппинец же, наоборот, был нем как рыба, но работящ до безобразия. Если ему дать приказ красить забор, то этим делом он будет заниматься, пока не кончатся: либо краска, либо не будут выкрашены все заборы в округе. Но что-то было в них общее, что делало их как бы братьями, вот только я долго всё никак не мог понять, что именно.

Однажды, почти дотемна, задержавшись в своей кузне, я уже было собирался уходить, когда, случайно глянув в окно, неожиданно заметил, крадущуюся в сторону моей ночлежки, пышную бабскую фигуру в белой ночной рубашке. Как-то мне сразу это показалось весьма тревожным сигналом, кажется, это сама фрау изволила пожаловать ко мне в гости, посчитавши меня окончательно выздоровевшим. Похоже час расплаты таки настал.

Тихонько выйдя из кузницы и подкравшись к окну своего жилища, я с ужасом увидел, как она, откинув край одеяла, щучкой сиганула в мою койку, и накрылась этим одеялом сверху.

Я был в полном шоке. При любом раскладе мне не светило ничего хорошего, но как обычно из двух зол пришлось выбрать наименьшее, и я твёрдой походкой направился в жилище хозяев. Как я и предполагал, входная дверь была не заперта на случай экстренной эвакуации мадам Гретты. Воспользовавшись этим, я тихонько прокрался в спальню Пауля. Тот, видать изрядно приняв на грудь, для улучшения качества просмотра сновидений, мирно храпел себе, и от этого мирного храпа, слегка дребезжали стёкла в оконных рамах.

Первым делом засунув руку под подушку, я вытащил оттуда его кольт, от греха подальше, дабы, проснувшись, он сначала не пристрелил меня, а потом лишь начал спрашивать в чём мои проблемы заключаются. Долго мне пришлось приводить его в чувство, но как только на лице его появилось первое осознанное выражение, рука его первым делом юркнула под подушку, но не найдя там ничего серьёзного, он решил начать мирные переговоры. Но я начал их первым:

- Ты только не подумай ничего плохого, пан. Я пришёл к тебе исключительно с миром. И дай слово, что сегодня ты никого с горя случайно не пристрелишь, тогда я верну тебе твой любимый револьвер. Ну извини, не привык я крысятничать и чужим добром на шару пользоваться. Так уж меня воспитали.

- Я тебе согласен давать честное слово, не стрелять никого, по крайней мере не делать этого сегодня. Ты может теперь говорить понятным мне языком?

- Может. Может, я говорить тебе понятно. Слушай же меня внимательно: «Твоя жёнушка-стерва, только что запрыгнула ко мне в койку, пока меня, к моему счастью, в ней не было, и лежит сейчас там, дожидается, когда я наконец то приду и её приголублю. Хорошо, что я её заранее засёк, а то ведь, даже и не знаю, как бы я смог от неё отбиться, если бы она неожиданно так, напала вдруг, а я такой слабый, наивный и доверчивый, прям таки как ребёнок. Ферштейн, герр Пауль?

- Я. Я… Я иду убивайть эта тварь! Вернуть мне немедленно мой пистолет!

- Ну ты же только что мне честное слово дал, что не будешь этого делать?!

- А, ну да, я давать тебе слово. Но когда я есть в гневе, то имею быстро забирать все свои честные слова обратно.

- Тогда, для начала, успокойся. Гнев — это худший советчик солидных мужчин, с огромными, пышными, ветвистыми рогами. Ими можно, в этом самом гневе, случайно, за линию электропередач зацепиться и погибнуть ни за грош. Оно того явно не стоит.

- Яволь. Карашо – сказал толстяк, и сняв со стены здоровенный кнут, быстро накинув на себя шинель, энергично выскочил на улицу, аки разъярённый бык, выдыхая из раздутых гневом ноздрей, перегарно-самогонный пар.

Я, бочком, проскочил в свою кузню и из окна стал свидетелем весьма грустной трагикомедии. Видимо это была новая версия «Отеллы и Дроздофиллы», либо даже «Ромео и Джульбарса». Сначала, первозданную тишину ночи, прорезал оглушительный хлопок кнута, а потом раздался ещё более громкий, прям таки душераздирающий, поросячий визг, и на пороге моего холостяцкого жилища появилась почти что ничем не прикрытая пышная девица бальзаковского возраста.

Яростно используя свои мощные, но обвисшие, видимо от интенсивного использования, груди как балансиры, для ускорения своего и так весьма стремительного бега, она пронеслась как трепетная лань мимо меня, но шансов спастись у неё практически не было бы, если бы разъярённый бык, по кличке Отелла, не споткнулся о мой высокий дверной порог и не уткнулся мордой лица в грунтовую дорожку, расквасив себе весь свой «фэйс об тэйбол», как любил говаривать негр Сэм в аналогичных случаях.

Мне стало немножко даже смешно, а потом даже множко грустно, представив, насколько опасного очередного врага я себе нажил в сей несчастный миг. И даже потянуло немного пофилософствовать напоследок. Уж эта гюрза наверняка найдёт сто третий способ лишить меня моей никчёмной жизни. Тут я даже не строил ни малейших иллюзий, ибо слишком хорошо знал коварство женщин, чтобы надеяться на милостивое прощение.

Вот, наверное, пройдёт совсем немного времени, закончится война, и мудрые немецкие профессора дадут этому феномену научные названия и даже подведут под это дело теоретическое обоснование. Что-то, наверное, напишут в диагнозе, типа: «Физиологические особенности хронически неудовлетворённого женского организма». А вот у нас в деревне, это злодейство называли всего одним словом. Уж не помню точно, как оно произносилось, но помню, что на букву «ш» начиналось, и на букву «а» заканчивалось. Вспомнил. Это слово было: "Шалава"

В один прекрасный момент мне даже стало немного жалко эту несчастную нимфоманку, и даже появилось сомнение: «Не слишком ли я жестоко с ней поступил? Может быть надо было просто поговорить с ней по душам, тихо, мирно, решить все её проблемы мирным путём и без рукоприкладства». Но чуть поразмыслив, я таки понял, что иного выхода у меня просто не было. Откажи я ей в этот миг, и попытайся мирно решить проблему, она тут же настучала бы мужу, а уж участь моя в концлагере была бы крайне незавидной, в этом я ни секунды не сомневался. А так у меня появилось в запасе немного времени, чтобы выкрутиться, пока она до меня дотянется своими жирными щупальцами. А там, как говаривал великий Ходжа Посерединов: «То ли шах помрёть, то ли ишак окочурится».

Дальше наша жизнь продолжалась без особых происшествий. По ночам нас пытались бомбить самолёты союзников, но зенитчики пока успешно отражали их атаки, и особых проблем они нам не приносили.

Однажды, под конец субботнего рабочего дня, ко мне в кузню влетела перевозбуждённая Марта и сбивчиво начала рассказывать, что завтра у неё по плану намечается отметить свой день рождения, ей наконец то стукнет целых двадцать лет, она становится взрослой особью женского пола, и ей теперь терять в принципе нечего, поэтому она желает отпраздновать этот знаменательный день вместе со мною, причём обязательно на природе, и непременно возле речки. С хозяевами всё ею было обговорено, и даже грудастая жаба, по имени Гретта, неожиданно с радостью согласилась на такой вариант празднования, тем более что их завтра и самих дома не будет, они с Паулем идут в кирху на богослужение, при этом аж до самого обеда.

Как это ни прискорбно, но мне пришлось обречённо согласиться на предложенные мне условия почётной капитуляции, хотя душу мою почему-то стали терзать смутные сомненья, пока ещё весьма смутные, и неопределённого характера. Но выбора у меня особого не было, и я грустно повиновался её натиску, за что и получил награду - она смачно чмокнула меня в щёку и полетела как бабочка готовиться к завтрашнему грандиозному празднеству своей первой осознанной круглой даты.

Рано утром, счастливая и нарядная, снова прямо как кукла Мальвина, она пришла будить престарелого пёсика Артемона, дабы выгулять его на речку и скорее всего, как минимум, накормить вкусными пирожками с капустой. Как ни тяжело было просыпаться после трудовой недели, но если девица так настойчиво просит, то выбора как правило и не бывает.

На ещё нетвёрдых, после сна, ногах я грустно брёл за весело щебечущей птичкой, которая привела меня на песчаный берег местной речушки, где эта самая, тихая и мелкая речка, встретив преграду из брёвен, похоже возведённую местными бобрами, поскольку везде валялись недоеденные ветки от этих деревьев, превратилась в неглубокое озерцо, в котором мирно плескалась какая-то мелкая немецко-фашистская рыбёшка.

Расположившись в самой глуши, у кромки леса, в двух шагах от воды, на коврике, предусмотрительно захваченном Мартой, мы принялись завтракать тем, что принесли с собой. Моя спутница подозрительно-предусмотрительно захватила с собой бутылочку какой-то самодельной наливочки, дабы празднование юбилея было полным, окончательным, и бесповоротным.

После пары рюмок этого сладкого дурмана, похоже, что вишнёвого бальзама, глаза мои начали усиленно смыкаться, причём независимо от моей воли, а моя спутница, тоже потянувшая рюмочку, принялась заливаться соловьём обо всём на свете, и ни о чём, одновременно.

Нам просто было хорошо, и это давно забытое чувство меня расслабило и почти убаюкало, когда сквозь сладкую дремоту я каким-то шестым чувством, скорее не услышал, а почуял, как сзади меня, где то в лесу, тихонько треснула под чьей-то ногой веточка, и это меня немного насторожило, но встрепенулся я слишком поздно, и сделал это лишь тогда, когда Марта неожиданно прервалась на полуслове. Я резко открыл глаза, предчувствуя нависшую надо мной смертельную опасность, рука автоматически потянулась к поясу, где обычно хранился когда-то мой верный друг системы Наган, но тут неожиданно, невероятной силы удар по голове, отключил моё сознание.

В полубессознательном состоянии я услышал душераздирающий женский крик, и тут же в мозгу стала пульсировать единственная навязчивая мысль: «Надо срочно прийти в себя и спасать девушку». Кое - как, мне удалось немого вернуть себе сознание и даже получилось приоткрыть залитые кровью глаза, прямо перед которыми я увидел ноги в немецких офицерских сапогах, а потом и руку, схватившую мою птичку за волосы и волочившую её по воде на середину запруды. Мысль продолжала пульсировать дальше, но уже немного другая: «Надо её спасать, а для этого надо прийти в себя, и как минимум встать на ноги».

Неимоверным усилием воли я заставил себя подняться с земли и увидел душераздирающую картину, как один из сынков потаскушки Гретты топит, дико извивающуюся и пытающуюся спастись, мою Марту посередине плёса, а чтобы тело не всплыло, придавливает его огромным булыжником.

После того как он закончил расправу, с мерзкой ухмылочкой на лице вернулся за мной, и ехидно прошепелявил: «Тебе передавать привет моя мутер Гретта. Вот, русише швайнэ, и твой очередь настал отправиться за своей подружкой, но тебья я не буду так бистро убивать, ты у менья будешь долго пить вода, пока не выпить половина речка» - произнёс, мерзко ухмыляясь, фашист, слегка толкая меня пальцем в лоб, от чего я, ещё не пришедший в себя после удара по голове, как подкошенный рухнул ему прямо под ноги.

Тот расслабился, и дико заржал, видимо от какой-то садисткой радости своей, и это было как бы командой для меня, выплеснуться всей моей давнишней ненависти прямо ему в харю.

Старым, многократно проверенным, приёмом я встал в гимнастическую позу под названием «берёзка», и для верности, сразу двумя ботинками попытался достать до его горла.

Видимо, ненависть моя была так велика, что оба ботинка точно достали ему до шеи, голова его резко откинулась назад, а шейные позвонки сломались с каким-то громким, сухим треском, после чего бездыханное тело рухнуло прямо на мелководье, с неестественно-запрокинутой головой.

«Надо найти Марту» - как вроде кто-то мною командовал, и я на четвереньках принялся прощупывать неглубокий водоём, пока наконец и наткнулся на её ногу. Скинув тяжёлый камень, которым этот гад её придавил, я вытащил останки на берег. Вид у неё был ужасающий. Неестественно разинутый в последнем крике рот, был набит илом и водорослями и со мною, от всего увиденного, неожиданно случился припадок, так что я, упав на колени истерично заорал: «Неееееет! Нееет Господи! Всё что угодно, только не это! Почему опять вместо меня ты забрал этого невинного ребёнка? Я так не могу больше! Как мне дальше то жить на этом свете с таким страшным грузом памяти? Спаси её Отец наш небесный! Ты же можешь всё, и нет для тебя ничего невозможного!»

Неожиданно истерика моя сменилась чётким движением извилин, и я принялся судорожно, указательным пальцем очищать рот девушки от грязи и травы, и когда окончательно вычистил, перегнул тело через своё колено и выдавил всю воду из лёгких.

Мне вспомнился случай из далёкого детства, когда так однажды оживили утопленника в нашей деревне. Выдавив всю воду из лёгких, я положил её на спину, и начал усиленно делать массаж сердца с такой силой, что похоже стали ломаться рёбра, и одновременно делать ей искусственное дыхание. Не знаю сколько продолжалась сия экзекуция, как по мне, то, наверное, целую вечность, но вдруг, совершенно неожиданно, Марта сделала некое судорожное подобие вздоха и тут же сильно закашлялась, после чего сознание моё помутилось, и я, как бесформенный мешок, плашмя рухнул на землю рядом с ней.

В беспамятстве ко мне явился Яков Моисеич и сочувственно-ехидно произнёс: «Ну вот хорошо, что голова-кость, что ей будет? А вот ежали бы по коленке так дрыном долбануть, то наверняка больно было бы».

- Шутить изволите, сэр? Нет, чтобы пожалеть своего старого, изрядно покалеченного друга, да посочувствовать, так нет же, прямо сходу ехидничать обязательно надо. Девчушка, хоть сама, жива там осталась?

- А шо ей будет, радёмой? Бабы, они как те кошки, живучие. С одного раза её точно утопить не получится. Ну попила немного водички, травкой закусила, жива-здорова, побежала на хутор за подмогой, тебя пришибленного сама не смогла даже приподнять, а вот тело Фрица в плотину замуровать сил таки хватило.

- Ну да. Всё хорошо, что хорошо кончается, а ведь зря ты шутишь так, я как вспомню её мёртвое лицо тогда, так и не верится, что она ожить могла даже.

- Экий ты пессимист. А я вот тут, на досуге, выдалась мне как-то свободная вечность, что-то типа отпуска получил, и не поленился, проштудировал, все местные архивы. Прямо от сотворения мира и да самых наших дней. И что характерно, так это то, что ещё ни одному, кто бы так молил Его о помощи, как это сделал в тот момент ты, за всю историю человечества не было отказано ни разу. Бывали даже случаи, когда Бог по частям собирал разрушенные человеческие организмы, когда так же его об этом молили, а тут практически всё целое, и на месте осталось, чепуховая проблема, душу, удравшую из тела со страха, вернули обратно в её тело, и как новенькая стала баба. Но в другой раз ей бы, конечно, поосмотрительнее надо быть, и не праздновать свои юбилеи где попало, по лесам, да по болотам. Оно ведь система одна: «Всё что нас не убивает окончательно, делает нас только умнее и крепче. По крайней мере должно делать».

Пришёл в себя я от того, что кто-то надо мной громко ругался и спорил. Это были негр с филиппинцем, и моя не до конца утопленная Марта. Она привела этих двоих дабы те оттащили меня на хутор, но в них неожиданно, а главное не вовремя, проснулась их буржуинская коммерческая жилка, и те стали требовать некую сумму за доставку моего тела в мои апартаменты. Возжелали эти двое субчиков получить по два пирожка, да ещё и с картошкой. А Марта отчаянно торговалась и больше двух, и с капустой, не давала. Я был слегка шокирован таким поворотом событий, как же эти гады дёшево оценили мою потрёпанную шкуру, аж противно стало. А как же дружеская помощь и братская поддержка? Вот уж этот гнилой запад, там и посрать похоже никто не сядет бесплатно, а лишь за деньги и обязательно по предоплате. Но похоже моя спасительница готова была на всё, лишь бы меня спасти, и я тихо закачался на носилках по дороге к своему жилищу.

Глава 5 "Если друг оказался... негр"

Следующий раз я пришёл в себя от не очень сильного, но весьма настойчивого похлопывания меня ладошкой по щекам. Приоткрыв глаза, я смутно рассмотрел лицо герра Пауля, который поняв, что ко мне вернулось сознание, строго спросил: «Ты имел видеть, кто тебя ударить?»

В моей повреждённой голове, мысли пронеслись роем, и самая умная, что мне попала на язык, преобразовалась в короткое слово: «Нет», после чего снова я отключился.

В другой раз, меня привёл в чувство горячий шёпот моей Марты, она видимо поняла, что сознание моё возвращается и начала быстро, но горячо бормотать: «Я никому не говорить, что это был сынок нашей гадюки. Я сказала, что пошла собирать цветы, вернулась, а ты лежишь весь в крови и никого рядом нет. Этого гада я притопила там же, где он хотеть утопить меня. Ночью была страшная бомбёжка, и одна бомба попала в дом, где жил этот гад. Все думать, что он там и погибнуть, поэтому его не будут искать. Ты должен делать вид, что потерял память и молчать. Скоро здесь будут наши, родные жолнежи. Нас, сюда, идёт освобождать великое Войско Польское, 2 польская армия под командованием генерала брони Кароля Сверчевского, я это подслушала, когда был разговор хозяев с комендантом города, он теперь к нам часто приезжает в гости, это есть старый друг нашего Пауля.

Наши хозяева скоро будут убегать на запад, у них есть домик в Швейцария. А всех, кто есть в концлагерях русские офицеры и политические работники, на это есть приказ Гитлера – будут убивать. А это, здесь у нас, в Баутцене и есть лагерь для таких русских, поэтому их через несколько дней всех будут убить. Для этого пришлют к ним специальную зондеркоманду эсэсовцев. Так что ты должен очень быстро выздоравливать и прятаться в погреб, потому что тут будут очень много стрелять скоро, или тебья могут снова забирать в концлагерь, по приказу нашей старой гадины Гретты, и там убивать вместе со всеми вашими жолнежами.

От её слов я пришёл в себя окончательно, и даже трезвость мысли практически вернулась. Голова ещё немного болела, но, когда девушка вышла, я попытался было сесть на кровати. С первого раза это плохо получилось, всё вокруг поплыло и я рухнул обратно, но немного отлежавшись, повторил попытку, и уже гораздо успешнее. Вошедшая Марта, увидев меня сидящим, всплеснула по-бабски руками и громко произнесла: «Ой ты ж Матка Боска, як же ты иметь так торопиться, только пришёл в себя и сразу вставать пытаться!»

- Некогда разлёживаться малышка, ребят наших надо спасать – еле слышно прохрипел я.

- Ай, яй, яй! Герой он какой нашёлся, с недобитой пустой головой. Тебья будут там сразу убивать, а Марта будет потом вся своя жизнь плакать.

- Не плачь детка, я пока ещё практически жив, а ты уже каркаешь как та белая ворона. Уж сколько раз меня убивали за последние годы, так плюс-минус один раз, и не принципиально совсем.

Тем более, что я помню, когда меня туда приволокли, ночью, в их лагерь, там, в караулке всего то двое немцев и сидело, роттенфюрер, это типа нашего сержанта с кобурой на поясе, и рядовой с винтовкой, а уж с двумя то я как-то справлюсь, а дальше уж как Бог подскажет буду действовать.

Там два барака с нашими пленными. Это примерно человек двести наших, а по периметру четыре вышки с охранниками, значит по идее в караул заступают, с теми, что на вышках, человек двенадцать, и плюс начальник караула. Итого, всего то каких-то человек пятнадцать тыловых, разжиревших фрицев. Это, примерно, как двое матёрых окопников, так что попробовать и рискнуть можно. Даже, если я где-то проколюсь и начнётся стрельба, то из двухсот наших кто-то наверняка спасётся, а это всё же лучше чем сидеть и ждать, когда их зарежут как каких-то баранов.

- Я буду ходить туда с тобой, и тебе помогать. Мои мама и папа были польские партизаны, их убивать фашисты, а меня притащили сюда и хотели сдать в солдатский дом, и точно бы сдали если бы не герр Пауль. Я ненавидеть фашисты и буду тебе там помогать их убивать.

- Ох ты ж горе-луковое моё. Помогошница ты, великая. Да тебя там щёлкнут раз по твоему симпатишному носику как того котёнка, и больше не станет почти взрослой девушки Марты на этом свете. Ты бы мне лучше где-нибудь полицейскую форму стырила. Может быть Грицю нашу потрусить? И ножичек достань мне какой-нибудь симпатичный, и чем больше, тем лучше. Он мне больше, чем ты, там наверняка помочь сможет.

- Ты есть с ума сошедший Дмитр. Марта будет всю жизнь плакать, когда тебя убивать - снова жалобно проскулила она. И форма этого полицая - карлика на тебя точно не налезет. Но если ты твёрдо решить идти воевать, я попробую для тебя украсть форма у второго сына хозяев. Я знаю где она лежит у него.

- Ну вот это уже по-нашему, по-партизански. Теперь я слышу слова настоящей, взрослой, польской партизанки, с богатым боевым опытом, а не кисейной барышни-размазни, кроме как печь вкусные пирожки с капустой, ни на что больше не способной, – произнёс я, и по-отцовски чмокнул её в лоб.

Я быстро приходил в себя, а с востока уже явственно слышалась канонада, которая с каждым днём становилась слышна всё отчётливее. Через наш хутор потянулись многочисленные вереницы беженцев. И я, злорадно рассматривая их, бредущими, в надежде спастись от заслуженного возмездия, вспоминал как когда-то точно так же шли и наши беженцы. Похоже наступило время, когда: «Бог шельму метит», и «Отливаются кошке, мышкины слёзы».

Форму фашистскую, мне, моя подруга, таки вскоре приволокла. Видимо её владелец уже смылся, потому и сделать это было совсем не сложно. Сидела она на мне как влитая, только уж чин шибко высокий мне перепал, ещё бы чуточку и стал бы я как Манштейн – генерал-фельдмаршалом, если бы дальше конечно всё так же удачно сложилось, и звёзды стали в нужную суперпозицию. Тут уж, как это ни прискорбно, но пришлось и себя подгонять под соответствие столь высоким погонам, и скрепя сердцем сбрить свои усищи, которые явно не вязались с этим маскарадным костюмом, выдавая во мне ряженного казачка.

В моей, выздоравливающей, голове сложился наконец-то стройный план по спасению наших ребят. Для него не хватало лишь какого нибудь ножа побольше, да пары фраз на чистом немецком языке. Обе эти проблемы я и поручил решить своей помощнице. Вскоре нож она мне приволокла с кухни. А нужную фразу: «Откройте немедленно! Я имею срочный пакет для коменданта лагеря» и «Встать! Ты не видишь, с кем разговариваешь? Мерзавец!» - мы с ней долго оттачивали до совершенства, пока я не начал произносить их на чистейшем саксонском диалекте, не хуже любого профессионального фашиста с огромным командирским стажем.

Вроде всё было у нас приготовлено. Завтра в ночь, я отправлюсь на своё, скорее всего последнее в жизни задание. Уж слишком план мой был витиеват, фантастичен, нереалистичен, и вообще шит по воде белыми нитками. Мы оба, с девушкой, это прекрасно понимали, и её постоянно влажные, полные горьких слёз, прекрасные глаза излучали жуткую тоску и горькую обиду.

Фронт уже был где-то совсем рядом с нами. Даже ночью канонада заглушала все посторонние звуки, и бояться, что меня кто-то услышит, уже не приходилось. С вечера, в день «Икс», Марта пришла ко мне, вся зарёванная, типа прощаться навсегда. Принесла хозяйский деловой портфель, до отказа набитый съестными припасами. При мирном раскладе жизни, мне наверняка его хватило бы с месяц жить где-то на необитаемом острове. Я проверял своё снаряжение и оружие, а девушка сидела напротив с мокрыми глазами, а когда дело дошло до проверки кончиком пальца, остроты лезвия огромного кухонного ножа для разделки мяса, она испуганно спросила меня: «Ты есть наверное садист. Для тебя убивать человека то же самое, что курицу зарезать на суп».

Я на секунду задумался. Вспомнился первый, убитый мною белогвардеец, совсем молодой парнишка. Которого мы, с моей жирной «Ненавистью», так лихо разрубили чуть не пополам, и почему-то мурашки побежали по спине. Тогда это было как-то спонтанно, и вроде как само-собой разумеющееся злодейство. И лишь через много лет до меня дошло, что убил я тогда своего земляка, такого же русского, как и я человека. И ради чего убил то? Что бы одни негодяи, были поменяны на других, что бы пролились реки братской крови, что бы потом вернулись те же капиталисты, но уже под новой личиной. Вернулись они не белыми, а красными, и уже были не капиталистами, а НЭПманами, но хрен редьки не особо слаще, и разницы между ними я особой не уловил. И хотя жить с этими самыми, новыми, богатеями стало, вроде как-то чуть, полегче, да посытнее, душу мою постоянно терзал один и тот же, навязчивый вопрос: «За что же мы тогда в гражданскую боролись, если всё вернулось на круги своя»?

Но этого, самого первого, убить было немного сложно, как-то совесть не позволяла сначала, а дальше уже эта совесть и не мучила особо, просто я делал свою работу палача – кромсал шашкой налево-направо. Потом, после длительного мирного перерыва, уже в эту войну, стрелял так же не задумываясь, резал врагов даже с наслаждением, вроде и не люди они были, а манекены какие-то. И вот только теперь, вопрос Марты заставили всколыхнуться моей совести, да памяти, и чуток задуматься.

Но из двух зол человек всегда склонен выбирать меньшее. И если я не убью завтра этих охранников раньше, чем они пристрелят меня, то погибну не я один, а ещё не одна сотня моих земляков, и я ответил с облегчением: «Человека, мне наверное сложно было бы убить, тем более если это надо сделать не сгоряча, защищая свою жизнь, а планомерно и расчётливо, а вот фашиста, того, мне прикончить намного легче, чем даже ту курицу».

В глазах у девушки я уловил страх и ужас, и она уже на меня смотрела не как на старшего брата, отца и друга, а как на живодёра какого-то, палача и негодяя, с укоризной. Но может быть оно так даже и лучше, легче будет попрощаться, без лишней сырости, и длительных зависаний на моей шее, по крайней мере.

Как только чуть стемнело, я уже начал было облачаться в фашистскую форму, и тут, совсем неожиданно кинув беглый взгляд в окно, заметил тонкую струйку сизого дыма, ползущую из форточки жилища наших хозяев.

В голове снова промелькнул сумасшедший калейдоскоп мыслей. От мерзкой: «Да горите вы здесь все синим пламенем, твари фашистские», и до: «А ведь не совсем и фашисты они, а обычные люди, охмурённые их бесноватым вождём, Гитлером, и имеют полное право жить дальше».

Как бы там ни было, но последняя мысль победила, и я пулей выскочил на улицу, как был, полураздетым. Зачем то, видимо спонтанно, я забыл оставить свой тесак, и теперь бежал с ним, крепко сжимая его удобную рукоятку в своей руке.

Дверь, в дом, была распахнута настежь, и я прямиком рванул в спальню Пауля. Дверь туда была закрыта и почему то подпёрта снаружи лопатой. Откинув подпорку я распахнул двери. Внутри было уже всё задымлено, но в клубах ядовитого, едкого дыма, от горящих перьев, его пышной перины, я различил лежащие на полу две связанные фигуры, уже не подававшие признаков жизни, и это похоже были сами хозяева.

Но кто ж их так приголубил? Нож в руке, мне помог быстро освободить их от верёвок и вынести тела на улицу. Потом, какая-то неведомая сила заставила меня вернуться обратно в спальню. Там, задержав дыхание, уже в плотном ядовитом тумане, я одним прыжком кинулся к горящей кровати, и засунув руку под подушку, с дикой радостью ощутил твёрдую рукоятку слонобойки Пауля.

На последнем дыхании я вывалился из комнаты и упал, чуть не потеряв сознание от удушья. Неожиданно, из комнаты напротив высочили двое. Это были наши "коллеги" по плену: негр с филиппинцем. У чёрного в одной руке был огромный тесак, побольше даже моего, во второй хозяйский чемодан, у его товарища - здоровенный узел, который он еле пёр на горбах, видать набитый чем-то тяжёлым.

Похоже на то, что эти ребята решили получить контрибуцию за своё пленение на фронте с этих мирных немецких граждан. Не заметив меня в клубах сизого дыма, они выскочили на улицу, но увидев там, лежащих развязанными своих хозяев, и пытающуюся привести их в чувство Марту, сразу бросили награбленное, а негр, с занесённым для удара тесаком, кинулся в их сторону, видать решив расправиться со всеми троими сразу.

Я, резко вскочил на ноги, и кинулся ему на перерез, забыв даже про пистолет, заткнутый у меня сзади за поясом. Я бежал с диким криком: «Не смей! Гааад!», боясь опоздать на долю секунды, когда уже ничего нельзя будет исправить, и видимо крик мой был такой истеричный, что этот чёрный подонок, по имени Сэм, остановился как вкопанный, а через долю секунды, направив нож в мою сторону, коряво произнёс: «Рюсский! Ты не может вмешиваться в моя война. Это наши с тобой общие враги, и убивать их наша с тобой общая проблема. У нас с тобой есть фрэншип, это как по рюсски, вроде бы «дрюжба» есть. Поэтому ты должен стоять в стороне и смотреть, как Сэм будет выпускать им всем кишки, или я будет убивать и тебья, как и их».

Я, с облегчением, что успел его опередить, и даже выиграл немого времени, что бы отдышаться, остановился, и вытерев пот со лба, грустно, довольно-таки ехидно произнёс: «Значит говоришь: «Дрюжба» у нас с тобою имеется? Это конечно радует, но как по мне, с такими как вы дрюзьями, и врагов особо не требуется иметь. Что ж ты, тварь черножопая, не воевал с ними, когда у них в руках оружие было, а поднял лапки кверху и в плен побежал, шкуру свою гуталиновую спасать? А тут вот, совсем неожиданно раздухерился, и не на шутку похоже, видимо за то, что они тебя не пристрелили как собаку, а кормили да поили тут, решил ограбить этих гражданских немцев, и на всякий случай прикончить их, дабы свидетелей не осталось твоей подлости.

Ну а насчёт убить этих троих, мне надо немного подумать. У нас в России всё решают коллективно. Поэтому мне надо посоветоваться с товарищами, вынести этот вопрос на повестку очередного партийного собрания, кого надо казнить, а кого помиловать. Но дело это не быстрое. Ты зайди на недельке, и я тебе дам ответ на этот весьма щепетильный вопрос.

В глазах моей Марты, я уловил бурю эмоций. От дикого презрения, до неистового негодования. И так это меня рассмешило, что я даже не выдержал, улыбнулся и подмигнул ей одним глазом. Пауль обречённо молчал, видимо понимая, что прощения ему не будет, и на моём месте он бы разрешил всех их прикончить ни секунды не задумываясь. Его жена заламывала руки и дико причитала: «Дмитр, я же тебья столько лечить, ты не может разрешать ему меня убивать!»

Негр, похоже ничего не понял из моих витиеватых фраз, но, видимо на подсознательном уровне, догадался, что я его пытаюсь развести, явно что-то задумал и грозно двинулся ко мне, подняв свой тесак для удара по моей несчастной голове. На его выпад я спокойно ответил, примерно так:

- Ты – тупая, чёрная обезьяна, рано радуешься, что так ловко провернул своё гнилое дельце, как говорят у нас в России: «Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним», и как мне кажется, смеяться будем сейчас мы, с моим новым шестизарядным корешем».

Произнеся эту тираду, я выхватил кольт из-за спины, и всадил, от всей души и чистого сердца, пулю в этого, уже было кинувшегося на меня с тесаком, просвистевшим в двух сантиметрах от моего уха, негодяя, который типа считал себя, моим другом, и даже нёс когда то меня, раненого, всего то за два пирожка с капустой, вместо четырёх с картошкой, типа от избытка той дрюжбы и братской взаимопомощи. От удара этого, почти что снаряда, наверное, как минимум, пятидесятого калибра, он кубарем покатился назад, но и я, от сильнейшей отдачи после выстрела, не удержался на ногах и плашмя рухнул на спину.

Это чуть не стоило мне, жизни, потому что притаившийся было сначала филиппинец, кинулся на меня как тигр, в яростном прыжке выставив вперёд прямую ногу, а вторую подогнув под себя зачем-то. Он летел с такой скоростью и силой, что, если бы ни его истошный боевой клич, что-то типа: «Иииии! Йяяяя!», то наверняка переломил бы меня надвое. И это могло бы сработать, попытайся сделать он это молча, но услышав этот, леденящий мою нежную, лирическую душу, истерический вопль, я быстро подсуетился, и со словами: «И ты тоже!» Выстрелил в него из положения лёжа на спине. Видимо, пуля его успокоила очень быстро, прямо на лету охладив боевой самурайский пыл, потому что он как то, прямо сразу, ещё будучи в полёте, резко обмяк и рухнул рядом со мной, но уже как мешок с картошкой, а не как самостоятельная, самурайская, боевая единица.

Марта, резво подскочила ко мне, вся перепуганная, и истерично закричала: «Любый! Ты ни есть раненый?»

- Спокойно детка. Всё под контролем. Немного отбил пятую точку при падении, но это не самая страшная беда из тех, что со мной приключались в последнее время. Помоги-ка лучше нашим панам собраться, и пусть побыстрее драпают, пока кто-то ещё не решил с ними поквитаться.

Пауль протянул мне трясущуюся руку, и сиплым голосом прохрипел: «Я есть тебе очень благодарный за спасение наше, хотя если честно, то мы этого не заслужить, и ты был вправе убивать нас всех».

- Да ладно. Проехали. Не могу с детства смотреть спокойно, когда кто-то пытается мирного человека жизни лишить. Живите и радуйтесь, сверхсрочной своей жизни. Пистолет тебе отдать твой, крупнокалиберный?

- Не надо отдавайт. У менья есть в вещах, спрятанный «вальтер», он поменьше, его легко будет провести через границу. А этот ты оставить себе, тебе здесь он больше пригодится, наверняка.

Потом, на коленях подползла, вся перепачканная в соплях и слезах, Гретта, и захлёбываясь прошептала: «Простить менья мой спаситель! Я есть неблагодарная швайнэ, и я тебя очень прошу меня прощать за всё».

- Ладно фрау. Проехали. Кто старое помянёт… А теперь вам надо побыстрее бежать, скоро тут будут польские военные, и насколько я их помню, ещё с гражданской войны, уж те с вами явно не будут церемониться.

Немец выкатил из конюшни, запряжённую бричку, беспорядочно покидал туда то, что удалось спасти из горящего дома. Они с женой, уселись в телегу, и быстро рванули на запад, в свой спасительный домик в Швейцарии, оставив нас всех тут в полной неизвестности и явном предчувствии беды, которая уже явственно ощущалась где то в воздухе, в виде недалёких разрывов снарядов, и яростного визга пролетающих, пока ещё слишком высоко, шальных, трассирующих пуль.

Глава 6 "Дважды обречённые"

Когда затих стук копыт хозяйской повозки, мы вернулись к прерванному занятию – сборам на спецоперацию. Марта тихо скулила сидя на краешке табурета: «Любый, ты уходить, ты бросать бедная Марта. Нас тут всех убивать такие гады как это жирный негр. Не бросать нас, прошу, ты и там никого не спасать, а только сам погибнуть, и тут мы все будем погибать без тебя. Вон, даже полицай и тот от нас уже убежал.

- Ну это нормально. Было бы странно если бы эта гнида Гриця, остался дожидаться, когда ваши сюда заявятся и ему глотку перережут, а оно в пылу боя это элементарно происходит – увидел ни те погоны - сначала палец сам на спусковой крючок нажимает, а потом уж владелец этого пальца спрашивает: «Что это было за недоразумение»? Так что, кончай скулить, лучше залазьте всем своим бабском коллективом в подвал, запасов консервов там хватит и годовую осаду пережить, да наслаждайтесь заслуженным отдыхом.

Закончив сборы, я попрыгал на месте, проверил весь свой арсенал: ножик за поясом спереди, револьвер за поясом сзади, взял портфель с провизией, и собрался было выходить, но девушка повисла на моей руке и заливаясь горькими слезами пропищала: «Дозволь я тебя хоть немного проводить, любый».

- Ладно, пошли, плакса-вакса, но совсем немного. На окраине города ты бегом вернёшься сюда, и как мышь серая залезешь в подвал, где я, торжественно тебе обещаю навестить тебя лично, всего через пару дней, причём совершенно живым и невредимым, и очень хотелось бы увидеть и вас всех такими же живыми и невредимыми.

- Я тебе очень сильно верить, и тебья любить Дмитрий. Ты меня никогда не обманывать. Пусть Матка Боска тебя хранит, и сам Езус тебе помогать.

— Вот за это спасибо тебе большое человеческое, милая моя детка. Без их помощи у меня точно никаких шансов вернуться – сказал я, поцеловал Марту в лоб, развернул, и шлёпнув ладошкой пониже поясницы, направил девчушку в обратном направлении.

Я быстро шёл по полуразрушенной бомбёжкой улице, на которой не было видно ни души, люди вроде как вымерли все. Только в одном месте попался пожарный расчёт, тщетно пытавшийся потушить, догорающий после попадания зажигательной бомбы, дом.

Память меня не подвела, и я скоро был у контрольно-пропускного пункта концлагеря. Немного переведя дыхание, я глубоко вдохнул воздух и мысленно перекрестившись на всякий случай, громко забарабанил в дверь с криком на немецком: «Откройте немедленно, у меня срочный пакет для начальника лагеря».

Через какое-то время оттуда раздалось недовольное немецкое ворчание, дверь резко распахнулась и на пороге появился огромный заспанный детина, примерно моего роста, но по весу раза в четыре побольше моего, наверное. Он усиленно протирал глаза и что-то ворчал себе род нос, видимо я прервал его лучший сон, а придя в себя окончательно, тот удивлённо стал оглядывался по сторонам, пытаясь увидеть какой-нибудь «опель-адмирал», на котором прибыла сюда столь значительная, руководящая особь.

Я, пребывая в секундном замешательстве, от такой разницы в весовых категориях, не нашёл ничего лучше, кроме как презрительно выдавить из себя: «Швайнэ», и поманить его пальцем, что бы тот спустился ко мне вниз по ступеням. Тот принялся судорожно поправлять свою мятую форму и двинулся по тем ступеням ко мне чуть ли не строевым шагом. За ту секунду что он спускался, у меня уже созрел в голове план, и когда он приблизился ко мне на расстояние вытянутой руки, я показал пальцем куда-то за его спину, а когда здоровяк обернулся, всадил свой здоровенный тесак прямо ему в сердце.

Тот, так и не повернувшись обратно, рухнул прямо здесь же на ступенях, а я, вытащив из его кобуры пистолет, положил его в карман, перешагнул через тело, и вошёл в караулку. Там, за столом сидел заспанный солдат, увидев меня, большущего начальника, он вскочил и вытянулся по стойке смирно. Я его поманил пальцем, тот одним прыжком подскочил ко мне, и я уже проверенным приёмом показал ему пальцем в окно за спиной.

Когда немец испуганно обернулся туда, я понял, что он подошёл слишком близко, чтобы пырнуть его ножом, и держа нож в руке, ударил кулаком ему в челюсть. От неожиданности тот рухнул как подкошенный, и я его тут же дорезал своим тесаком. От сильного удара, я видимо повредил рукояткой ножа фаланги, и пальцы плохо слушались, но это была не столь высокая жертва за блестяще одержанную первую победу. Вернувшись на крыльцо, я кое как затащил внутрь тело здоровяка и спрятал их обоих под стол, что бы со стороны прохода тел не было видно. Предварительно я вытряхнул первого из его формы и напялил её поверх своего мундира. Дальше надо было искать себе помощников.

Как-то я плохо сосчитал и забыл к караулу добавить смену этим двоим, и получалось уже как минимум на двоих больше, и это было чересчур много на одного меня. Заперев дверь на улицу, и перерезав шнур телефонного аппарата, забросив трофейный карабин на плечо, я, сначала нетвёрдым шагом, чувствуя на себе вопросительные взгляды часовых с вышек, а потом уже более уверенно, пошёл к первому бараку с пленными.

Что там делать я себе пока плохо представлял, но надеялся, что умная мысля придёт по дороге. Так оно и получилось, потому что, открыв дверь барака я громко прокричал в пустоту: «Матюхин! На выход!» И затаив дыхание стал ждать, что будет дальше. Секунды растянулись в вечность, и у меня по спине полился холодный пот от страха что я ошибся бараком. Но к моей великой радости, ждать пришлось совсем недолго, из темноты выполз худой как швабра мужик, стал передо мной, сонно протирая глаза и бурча: «Ни днём ни ночью нет покоя от вас, гады».

Я наклонился к его уху и начал бормотать скороговоркой: «Я тоже из Севастополя, как и ты. Там, на КПП я двоих уже замочил, нужна ваша помощь, справиться с остальной охраной. На руках два пистолета и карабин. Если мы с ними не справимся, то в девять утра, сюда прибудет зондеркоманда что бы вас всех прикончить напоследок, как бывших командиров и политработников, такой приказ их фюрер издал на днях. У тебя есть ещё хотя бы один проверенный товарищ на примете?

Тот спросонья, видимо мало что поняв из этого рассказа, посмотрел на меня круглыми глазами, но потом осознав, что это не сон, заикаясь произнёс: «Даа, вроде еесть!»

- Беги за ним быстрее, если сейчас пойдёт смена караула, нам туго придётся всем тут. Порежут на портянки всех до одного.

Тот бодро развернулся и рванул куда-то в темноту. Через минуту чуть ли не на себе приволок такого же худого как сам, но на голову ниже, и счастливо заявил: «Это Григорий, он снайпером у нас в Севастополе был, думаю лучше него с оружием никто не управится. Григорий же этот, выкатив перепуганные глаза из орбит, всё никак не мог врубиться что же здесь происходит, и чем ему это грозит, но на всякий случай быстро одел своё тряпьё и вышел к нам. Я дал Матюхину «вальтер» с запасной обоймой, изъятый мною у первого караульного, а снайперу свою слонобойку. Тот радостно подбросил её на ладошке, и глаза загорелись счастливым блеском, потом посчитал патроны, блеску поубавилось, и задал вопрос: «Есть ещё патроны?»

— Это всё. Старайся одною пулей, минимум по паре фрицев косить, убойной силы сего аппарата и человек на пять хватит, ну не мне тебя учить.

Мы вышли на улицу и двинулись в сторону караулки, опять же под удивлёнными взглядами охранников с вышек, в любой момент готовых открыть огонь, как мне показалось это сначала. Двое наших ребят брели понуро впереди, а я сзади их подпирал карабином и из-под фуражки внимательно следил за часовым на вышке, вскинувшем было карабин и недоумённо смотревшего на нашу странную процессию. Так мы под его прицелом и дошли до мёртвой зоны, где уже им не просматривались, и подошли к помещению, где должен был по идее отдыхать остальной караул.

Остановившись у дверей, мы уже было готовы были ворваться в неё, когда я тормознул ребят, отдал Матюхину карабин, скинул форму рядового и снова стал важным чином. Забрав «вальтер» я тихонько толкнул дверь. На наше несчастье дверь оказалась запертой.

Немного поразмыслив, я негромко постучал, чтобы не вызвать в помещении тревогу. Через какое-то время из помещения раздался сонный голос, задавший вопрос по-немецки. Я беспомощно повертел головой, не представляя, что из своего немецкого лексикона я бы мог ему ответить. Неожиданно Матюхин бодро, похоже на чистом немецком, выдал пару резких фраз, из которых я понял только слово «офицер» и отскочил в сторону, оставив меня в немецкой форме встречать очередного клиента. Это он сделал как раз вовремя, потому что дверь резко распахнулась и оттуда выпало нечто взлохмаченное с запахом перегара, испуганно озираясь. Увидев офицера при высоких чинах, существо потеряло дар речи, и замерло в испуге. Тут уж настало время действовать мне. Я, размахнувшись, наотмашь врезал фрицу ладонью пощёчину со словом «швайне», от которой тот, чуть не упав, отвалился прямо в объятья моих сопровождающих, и те, судя по двум звукам глухих ударов, в две руки приговорили гада на месте.

Осторожно мы зашли в предбанник. Стойкий запах шнапса пропитал тут всё вокруг. Вот где гады расслабились знатненько, на свою голову, и нам на руку.

За столом спал, уронив голову на руки какой-то офицерик в мелких чинах, похоже начальник караула, и как он спал, так и перешёл в той же позе в небытие, после удара по затылку слонобойкой. По моим прикидкам осталось их чуть больше десяти человек в казарме, но входить туда мы не рискнули, а лишь вытащив у офицера ключи, открыли оружейную комнату.

К нашей великой радости, там, кроме пары десятка винтовок притаился ещё и пулемётик, а это уже в корне меняло расстановку сил. Будить остальных фрицев мы не стали, а лишь основательно забаррикадировали дверь к ним в опочивальню, в надежде что через решётки на окнах у них не получится просочиться наружу.

Всё шло как по писаному, я даже не ожидал такой удачи, только пальцы на руке распухли, и стрелять было бы, наверное, очень проблематично.

- Тебя хоть звать как, Матюхин? А то как-то неправильно по фамилии боевого товарища кликать.

- Алексей я, капитан-лейтенант (бывший им когда-то) - ответил он грустно, протягивая мне руку.

- А я – Дмитрий, рядовой, настоящий, не бывший, а действующий, будем знакомы. Хотя ты это напрасно, капитаны бывшими не бывают, тем более такие героические каким ты когда-то был там, на Малаховом кургане. Весь Севастополь тогда тобою гордился и твоей бессмертной батареей. А здесь раскис как кисейная барышня. Негоже это.

- Кончай Митя пургу эту сентиментальную нести, надо добивать гадов. Я предлагаю по вышкам пройтись из пулемёта и покончить с этим.

- Ну пулемёт от нас теперь точно никуда не денется. А вот шума наделаем много. Тут наверняка мимо идут отступающие фрицы, один танк завернут сюда, и сравняет нас всех с землёй, вместе с тем пулемётом. Надо что-то хитрое придумать, чтобы без шума и пыли сработать нам.

Давай Алексей одевай на себя форму этих двоих покойничков, а то одна на тебе как на вешалке будет. Пойдёшь разводящим, типа часового на вышке будете менять. А ты, Гриша погоди минутку, я тебе форму со второго фрица сюда приволоку, с того, что на КПП лежать остался. Но пойдём мы с Алексеем туда вместе, чтобы не вызвать подозрение у часовых на вышках. Ты тут с пулемётом нас подстрахуй. Если уж совсем нам кишку пускать начнут, так долбанёшь, но старайся держаться до последнего.

Как-то не складывались наши дальнейшие действия в стройную картину. И затерзали меня смутные сомненья. «Ну оденем мы форму, ну придём менять того часового, но он явно не полный дебил, что бы не понять что пришли его менять какие то посторонние хмыри» – видимо такие мысли посетили не только меня но и Матюхина тоже, потому что мы оба замерли у двери и призадумались.

Наши размышления прервал Григорий: «Как по мне, то сидели бы вы братцы тут, скоро должна быть смена часовых, немцы на вышках уже продрогли как собаки, когда смены не будет, сами сюда заявятся, тут мы их и порешим по-тихому.»

- Да. Похоже этот получше вариант будет. Лишь бы у фрицев терпение кончилось до того, как зондер-команда по наши души прибудет.

И мы засели за шторкой у окна, ожидать фрицев здесь. Порывшись по шкафам, обнаружили кучу жрачки. Ребята с голодухи начали уплетать всё подряд за обе щёки, мне же в глотку ничего не лезло, так болели сломанные пальцы. Когда прошло время смены часовых, фрицы на вышках явно занервничали и начали судорожно приплясывать от утреннего холода, пока у ближнего к нам сдали нервы и он начал нерешительно спускаться вниз.

«Приготовились братцы, главное не спугнуть гада, я открою ему дверь, а вы принимайте, пока не разглядит он что к чему» - произнёс я, сквозь уже нестерпимую боль.

Фриц истерично стал барабанить в дверь и что-то громко кричать. В ответ я открыл ему и повернувшись спиной пошёл обратно в караулку. Немец, яростно стуча зубами, стал бормотать какие-то проклятия, которые закончились глухим звуком удара приклада по его башке, и тот сразу похоже успокоился и согрелся.

Осталось их ещё трое на вышках. Как они себя поведут, неизвестно, а рассвет уже начинал слегка брезжить, мы все были на нервах, не зная, что дальше делать. Шум нам был категорически не нужен. Но у тех троих терпение похоже кончилось раньше нашего, они торопливо начали слезать вниз и поползли на негнущихся от холода ногах прямо к нам в руки.

Когда они спустились так, что уже не могли просматривать вход в караулку, я послал ребят спрятаться в сарае рядом с дверью, дабы зайти к ним с тыла, что они мгновенно и выполнили. Как только фрицы добрели до моей двери, я резко распахнул её у них перед носом и со всей дури гаркнул: «Хенде хох»! От неожиданности, похоже доходяги померли ещё до того, как ребята забили их прикладами.

Это была победа. Пленники кинулись мне на шею и чуть ли не принялись целовать. На что я отреагировал весьма холодно, произнеся: «Рано радуетесь, с минуту на минуту тут будут убийцы профессионалы по ваши души, это вам не замороженным резервистам кишки пускать.

- Гони Матюхин в бараки, поднимай надёжных ребят и давай их сюда, пусть разбирают карабины, у кого есть ещё силы их в руках держать, после голодухи. Остальным приготовить всё что можно использовать как оружие и покинуть свои сараи, по ним, если мы вдруг где то проколемся, будут бить в первую очередь, а рассредоточатся равномерно по всем шхерам в округе, если совсем туго нам придётся пусть с тылу заходят на немцев. А ты, Гриша влезь-ка на чердак с пулемётом и не торопись раскрывать себя, вмешаешься в драку как последний наш аргумент, и ни одной секундой раньше.

-Ну ты Митя и ляпнул на счёт сил. Да ради такого дела они и мёртвыми приползут, столько времени мечтали вырваться отсюда. Хотя как по мне, то навоевался я досыта, где нибудь в подвале пересидели до прихода наших, получше было бы. Наверняка живы остались.

-Сломался ты похоже Алёша, плохо это. А мёртвых нам тут не надо, нам и фрицев хватает. По возможности веди сюда живых, с них наверняка больше толку будет. Да сам не раскисай смотри больше.

Алексей пулей метнулся к ребятам в барак. А я рванул на КПП, надо было срочно всё там привести в порядок и попрятать трупы что бы не спугнуть фашистов заранее, а по возможности бить подпустив поближе, а потом вытрусить у них патроны. Наших двух обойм на винтовку хватит на пять минут боя, от силы.

Я успел навести полный порядок, когда подошла возбуждённая толпа вооружённых карабинами наших. Глянув на их кости, обтянутые синей кожей, у меня засосало под ложечкой. Ну бойцы с них явно никакие, первой же отдачей после выстрела, половина переломится надвое. И от этого стало грустно вдвойне. Но в любой битве побеждает Дух, а этого добра у каждого было похоже с десятикратным запасом, и в крайнем случае они будут грызть глотки тем фрицам своими зубами.

Утро окончательно вступило в свои права, когда мы закончили свои нехитрые приготовления. И как по расписанию, в девять ноль-ноль, за воротами лагеря раздался натужный рёв двигателей и в щёлку над дверью я с ужасом увидел приближающуюся колонну из двух крытых грузовиков с солдатами, и бронетранспортёра, возглавляемую легковым автомобилем, видимо с командованием. Уткнувшись носом в ворота, легковушка истерично засигналила, видимо ей до этого открывали едва лишь заслышав гул мотора.

Один из наших, переодетый в форму охранника, рванулся к воротам, типа открыть поскорее начальству, но комендант лагеря, сидевший рядом с водителем, заподозрив подвох, выхватил пистолет и выстрелил в нашего парня. Водитель легковушки попытался-было сдать назад, но упёрся в бампер сопровождающего их бронетранспортёра и заглох.

Тут же раздалась дикая какафония нашей ружейной стрельбы, а из крытых грузовиков посыпались автоматчики и профессионально залегли на земле, открыв по нам ураганный огонь из автоматов. Больше всего нам досаждал крупнокалиберный пулемёт бронетранспортёра, его очереди прошивали нашу караулку насквозь, выкашивая пачками наших горе-стрелков.

Похоже теперь мы влипли. Я лежал на полу караулки, а вокруг стонали раненые бойцы и поднять голову не было ни малейшей возможности из-за роя пролетающих пуль.

Кровь заливала мне глаза, похоже и мне перепало немного.

«Кто есть живой, уходим ползком», - крикнул я, но либо крик мой заглушил грохот стрельбы, либо живых уже не осталось.

Вывалившись во двор лагеря, я рванул бегом к караульному помещению, которое было сложено из камня, в отличии от деревянной будки КПП, и под яростный свист пуль смог-таки туда проскочить, а вместе со мною ещё пару ребят, в том числе и раненый в руку Матюхин.

С нашими похоже всё было кончено, потому что транспортёр надсадно гудя мотором медленно двинулся внутрь лагеря, сквозь открытые ворота, а следом за ним вереницей, боязливо озираясь вокруг, пошли автоматчики.

Где же наш пулемёт??? - истерично вскрикнул я.

И как бы в ответ на мой вопль, Григорий ударил по врагам, практически в упор. Видимо первого он взял на прицел стрелка бронетранспортёра, посчитав его самым опасным противником и его крупнокалиберный пулемёт тут-же задрал ствол кверху.

Потом начал кромсать пехоту, которая от неожиданности дрогнула, и полным ходом понеслась на выход. Но не тут-то было. Со всех щелей вылетела, как какая-то стая чёрно-полосатых, полудохлых ворон, орава наших ребят, и с голыми руками кинулись за убегающими. Те даже не пытались отстреливаться, а просто бежали с диким от ужаса глазами при виде несущейся на них с дикими воплями этой страшной тучи. Как наши ни пытались их догнать, несколько человек всё же успели заскочить в кузов успевшего развернуться последнего грузовика, который тут же рванул, что было сил по дороге.

-Очень плохо, что они ушли – с досадой прошептал Алексей.

-Да какая нам теперь разница? Уж столько шума тут было, что похоже и в самом Берлине ихний главный фюрер теперь в курсе нашего восстания. Надо занять оборону и подороже продать свои жизни – весело произнёс я, вроде как нам предстояла увеселительная прогулка.

Мы собрали всё оружие, разделили его между наиболее крепкими ребятами, и принялись лепить подобие оборонительной линии. Уже оборудовали практически всё, что было только возможно, когда вдалеке раздался надсадный рёв танковых моторов и в клубах пыли и гари возник силуэт какого-то монстра, раза в два больше, чем все те танки, которые я видел до той поры.

- Это… это королевский тигр - шёпотом пробормотал Алексей, - Я такие видел на станции когда нас гоняли эшелоны разгружать.

- Ну этот по нам проедет, и не заметит даже – грустно выдавил я из себя.

- Да. Похоже кранты нам братишка, говорил я, надо было пересидеть где то в подвале. Давай земляк хоть обнимемся на прощанье. Славно мы побили этих гадов. И радует, что погибнем как солдаты в бою, а не как преступники на виселице.

- Ну мне, по большому счёту, это скорее всего будет потом без разницы – попытался грустно юморнуть я, напоследок.

Как-то, совсем неожиданно, и поломанные пальцы болеть перестали. Наверное, приятно будет помереть практически здоровым.

Глава 7 "Есть женщины в русских селеньях"

Я, с девочками, уже почти что вышла из города, когда сзади раздался мужской голос: «Уля! Подожди минутку. Ты куда же так торопишься?» Я замерла на месте, сердце ушло в пятки, и почти что онемевшим от страха языком начала быстро повторять про себя спасительное: "Господи помилуй".

Сзади подошёл мой бывший коллега, учитель физкультуры, и со словами: "Нельзя слабым женщинам такие тяжести таскать", подхватив мой узел с пожитками, малышку Галочку взяв на руки, пошёл с нами по улице на выход из города. Я, как заведённая кукла автоматически переставляла ноги, ещё не веря, что мы спасёмся. То, что учитель пошёл с нами, видимо очень нам помогло, потому что идущая полная семья с детьми, вряд ли смогла бы вызвать подозрения у снующих вокруг полицаев, которые наверняка искали одинокую женщину с двумя детьми.

Он довёл нас до окраины города и попрощавшись побежал в обратную сторону, по своим делам, мы же побрели по обочине пыльной дороги, в сторону Симферополя. Движение было весьма оживлённым и нас постоянно обдавали клубами пыли и гари проезжающие немецкие автомобили. Мы долго шли, брели уже из последних сил, спотыкаясь, и довольно-таки далеко удалились от города, пока один из грузовиков, с огромным фургоном и с наклеенным на нём красным крестом, не остановился, практически прижав нас к обочине.

Из кабины, грузно вывалился жирный вооружённый фашист с редкими зубами, притворной слащавой улыбкой на небритой физиономии, и резво подскочив к нам, на ломаном русском, учтиво защебетал: "Нельзя фрау и киндерам ходить по дорога пешком, вас может быть задавить машина. Мы хотеть вас подвозить. Куда вы хотеть ехать? Мы едем в город Джанкой, в госпиталь. Нам наверняка по пути с вами."

- Спасибо, конечно. Но мы с девочками не поместимся у вас в кабине – робко пробормотала я, нутром чуя в его слащавых словах какой-то подвох.

- В кабина будете садиться только вы. Ваши киндер будут садиться в фургон, там есть уже много другие киндеры, мы их везём лечиться в госпиталь, в фургоне им всем очень удобно и весело будет ехать.

- Нееет. Не надо – жалобно простонала я, хотя смутно поняла уже, что выбора у меня никакого нет.

- Не надо бояться дядя немец, дядя есть очень добрый – проворковал фриц девчонкам, открывая двери фургона и подсаживая их туда, не обращая внимания на мои протестующие возгласы.

Меня же, взяв под локоть, весьма настойчиво он подсадил в кабину, где уже сидел довольно-улыбающийся, худой, шофёр-очкарик, и подпёр своим жирным, вонючим брюхом, так, что я оказалась зажата между ними как в ловушке.

- Фрау может уметь говорить по-немецки? – тоже на ломаном русском задал мне вопрос водитель, со слащавой улыбочкой.

- Нет. Я не понимаю немецкую речь – слукавила я, чувствуя какой-то подвох во всей этой истории.

- Яволь. Зэр гут – пробормотал жирный фриц и обратился к водителю по-немецки: «Вот видишь, как хорошо всё получилось, а ты не хотел останавливаться, партизаны с бандитами тебе всюду мерещатся. Теперь у нас и баба есть для развлечений, и ещё две пташки-донора к нашим десяти добавились. Завезём эту дуру куда-нибудь, где лес погуще, повеселимся вволю и там же её и прикончим.

- Нельзя нам в лес. Сколько можно это вдалбливать в твою тупую башку? Там полно недобитых бандитов. Который раз уже на наши одинокие машины нападают. Выкини ты эту шлюху на ходу, дома будешь веселиться, а дети её пусть останутся, лишняя кровь нам не помешает. А то ведь шкуры наши дороже любого веселья стоят. К тому же может быть она заразная какая. Нам ещё не хватало подцепить от неё какую-то гадость. Ох и не нравится мне эта твоя затея, предчувствую я, что добром она не закончится для нас с тобой.

Я, с ужасом слушая их беседу, пребывала в предобморочном состоянии, не представляя, что могу сделать в этой безвыходной ситуации. При любом раскладе, с ними, с двумя, мне точно не справиться, но на себя мне уже было совершенно наплевать, а вот с девчонок моих высосут в госпитале всю кровь, и даже если они после этого ещё останутся живы, то участь их будет незавидна в обществе голодных фашистских мужланов.

Но их последние слова, на счёт моей заразности, неожиданно подсказали мне план дальнейших действий. Я, трясущимися от страха руками, вытянула из нагрудного кармана окровавленную тряпку с кровью Мешкова, так предусмотрительно засунутую когда-то Митей туда, и что было сил закашлялась в неё надрывным, чахоточным кашлем.

У водителя глаза наполнились животным ужасом, он так резко затормозил, что я со всей силы ударилась головой в лобовое стекло. Когда же машина остановилась окончательно, очкарик как кузнечик, одним прыжком выпорхнул на дорогу, и издалека, истерично завизжал жирному по-немецки: «Сейчас же пристрели эту гадину, и помой руки, прежде чем вернёшься обратно, или я тебя прямо здесь же и брошу, придурка любвеобильного. Да сделай это побыстрее, пока тут партизаны не появились ненароком.

- Да понял я, понял. Не ори так, сам ты придурок. Айн момент, и нет больше никакой заразы – недовольно пробурчал здоровяк, доставая откуда-то сзади автомат и взводя затвор.

- Ты точно полный придурок! Если ты её сейчас пристрелишь, то как мы потом определим которые из доноров её дети? Они наверняка тоже заразные. Если это всплывёт, то нас самих к стенке поставят, когда их в госпиталь привезём. Придётся всех тоже прикончить от греха подальше, а машину сжечь, свалив вину на партизан. Но как это потом объяснять командованию госпиталя, я себе просто не представляю. Тащи её лучше туда, пусть вытаскивает своих сучат наружу и отведи их подальше, прежде чем пристрелить, сволочь! Вечно ты куда-нибудь вляпаешься, придурок.

Выскочив из кабины, жирный повесил автомат на плечо и весьма учтиво подав мне руку произнёс: «Битте фрау, мы иметь небольшой технический перерыв, нам надо сходить… пособирать грибы. Вы должны найти свои киндер и ходить собирать с нами. Мы не разбираемся в ваших грибах.»

Я осознала, что это конец и выхода нет, но изо всех сил старалась не подавать вид, что всё понимаю из их беседы. Подойдя к открытой немцем двери фургона, я не своим голосом, хрипло, выдавила из себя: «Галя, Лёля, выйдите на минутку к маме, дядя немец нас просит показать ему наши цветочки, тфу, грибочки.»

Фриц самодовольно кивнул головой, но на всякий случай отошёл на шаг, от греха подальше.

Девочки с недоумением спрыгнули на дорогу, вопросительно глядя в моё бледное, без признаков жизни лицо, и мне даже показалось что они поняли, какая нас тут ожидает участь.

Немец, подталкивая меня дулом автомата, повёл нас к обочине, напевая какую-то весёлую песенку. Неожиданно я остановилась как вкопанная и резко повернувшись к фашисту на чистейшем немецком произнесла первое что взбрело мне в голову: «Я жена немецкого обер-лейтенанта, и он едет за вами вдогонку, вон уже видна его автомашина».

Фриц от неожиданности открыл рот, опустил автомат и повернулся в ту сторону, куда я указывала пальцем. Этого мига было достаточно, чтобы я, со всей силы толкнула его двумя руками в живот. От неожиданности, а может от боли, тот сложился пополам и непроизвольно нажал на спусковой крючок автомата. Видимо отдача добавила ему инерции, и он покатился в придорожную канаву судорожно продолжая стрелять вверх, пока автомат и щёлкнул, выпустив последний патрон.

Схватив девчонок за руки, я кинулась бежать в поле. Они, почти не касаясь земли неслись за мной следом. Единственная мысль пульсировала в голове: «Только бы они не потеряли мою руку».

В любой момент я ожидала новых выстрелов, когда фриц перезарядит автомат, и от этого силы мои удесятерились. Вот уже мы влетели в посаженную возле дороги невысокую кукурузу и в последний миг перед новой очередью, рухнули на землю. Пули летели прямо над нашими головами, сбивали стебли и противно свистели. Не дожидаясь пока, немец подойдёт, мы по-пластунски поползли в сторону, в надежде что он нас не найдёт. И на наше счастье либо у него кончились патроны, либо он передумал нас убивать, но их машина завелась и звук её мотора стал медленно затихать вдали. Похоже, что мы снова спасены.

Девочки мои, с круглыми от ужаса глазами, видимо совсем потеряли дар речи, а я лишь прижала их к себе и крепко держала что бы они не разрыдались. Вроде бы мы спаслись. Но после такого быстрого бега не осталось сил даже пошевелиться. Так мы и сидели, тяжело дыша, когда внезапно сзади раздалось шуршание стеблей, и шаркающие шаги. Медленно обернувшись, я чуть не закричала от ужаса. Там стоял, самодовольно улыбаясь, мордатый фашист, он, направив на меня автомат, ехидно ухмыльнувшись произнёс: «Ты меня хотеть обмануть русский фрау, поэтому я буду тебья убивайт последней. Первыми я буду убивайт, твои маленький швайнэ. Смотри внимательно как я будет это делайт».

Я сгребла девочек в охапку, закрыла своим телом, и зажмурила глаза, скороговоркой повторяя спасительное: "Господи помилуй"! Немец дал короткую очередь, но видимо в воздух, чтобы подольше над нами поиздеваться, а я лишь сильнее прижала малышек к себе.

Тут, совсем неожиданно, где-то, видимо очень далеко, раздался одиночный винтовочный выстрел, я открыла глаза, у фрица прямо посреди лба появилась красная дырочка и он рухнул прямо у моих ног, навзничь, пару раз дёрнулся в судорогах и затих. Девочки, увидев это страшное зрелище, истерично завизжали, но я закрыла им рты, дабы не навлечь на нас новую беду.

Прошло совсем немного времени и снова стебли легонько зашуршали и над нами появился какой-то зелёный призрак, держа винтовку с оптическим прицелом наготове, а следом за ним ещё один. Присев рядом с нами на корточки, они сочувственно посмотрели на меня и один грустно произнёс: «Опоздай мы на пару секунд и тебе подруга не сладко пришлось бы тут».

-Спасибо ваааам, родненькиееее вы мои. От верной гибели спасли вы нас всех. Век буду за вас Бога молить – с завыванием пробормотала я скороговоркой, сквозь истеричное рыдание.

-Ну не плачь сестрица. Всё хорошо, что хорошо кончается. Немец один был?

-Было их двое. Этот и шофёр. Тот всё боялся, что партизаны на них нападут, а этот решил нас, наверное, догнать и убить. А шофёр видно струсил, этого бросил, а сам удрал. А этот гад похоже ничего не боялся, и видимо напрасно он не боялся – произнесла я, одной длинной бессвязной скороговоркой.

- Ну да. Отбоялся уже своё урод. Теперь ему только чертей в аду придётся бояться, допрыгался. А вы куда путь-дорогу держите, девчонки?

-Мы убежали из Севастополя, там всех жён и детей коммунистов, как нам сказала жена одного полицая, немцы собираются убить, но мы успели спастись…почти что. А эти фашисты нас затолкали в свой фургон и повезли в госпиталь что бы кровь нашу слить для своих раненых, они об этом открыто при мне говорили, думая что я не понимаю их язык, но я понимаю по-немецки и прикинулась туберкулёзницей, они побоялись заразиться и решили нас убить, но мы сбежали, почти что. Если бы не вы, то точно не спаслись бы. Мы идём в село Сокологорье, это сразу за Крымом, там моя тётка живёт. Надеемся у неё спрятаться от фашистов.

Парень удивлённо присвистнул: «Ну ты мать даёшь. Туда же километров больше ста ещё телёпать, а кругом всякая гадость бродит толпами, немцы, полицаи, да просто бандюки всякие. Нет у вас ни малейших шансов туда дойти.

- Может быть вы тогда нас с собой возьмёте, к партизанам? – слезливо взмолилась я.

- Да не можем мы вернуться. На задании мы тут. Приземлился к нам самолёт с Большой земли, небольшой такой, «кукурузник», и сломал винт. Тут, где-то недалеко за Симферополем возле деревни Сарабуз, был до войны аэродром с этими этажерками, возможно там такой же пропеллер найдётся.

Можем вас пока взять с собой, проводить немного, а если винт найдём, вы пойдёте дальше к своей тётке, а мы понесём тот винт назад. Простите, но вас не можем взять с собой. Слишком много тут всего на карту поставлено. Мы и так очень рисковали, когда не удержались, и фашиста вашего замочили.

Ребята взяли моих дочек на руки и мы, пригнувшись пошли недалеко от дороги, по кукурузному полю, к темнеющей вдалеке лесополосе. Когда где-то едва слышался звук работающего мотора, мы падали на землю и пережидали опасность, поэтому движение наше было крайне медленным, пока не дошли до жиденького лесочка. Дальше дело пошло веселее, и к вечеру мы прошли приличный отрезок пути, обходя стороной Симферополь в сторону аэродрома в Сарабузе.

Как стемнело ребята поделились с нами своим и так небогатым пищевым рационом, состоящим из пары сухарей и глотка воды из фляги. Галочка, младшая моя доча, не выдержала и чуть слышно плаксиво протянула в пол голоса: «Мамочка. Я очень хочу кушать, аж животик болит, он сильно булькает и плачет».

Один из ребят услышав этот детский стон, вытащил откуда-то из глубины вещмешка кусочек сахара, расколол его ножом пополам и дал девчонкам что бы как-то обмануть голод, с улыбкой и со словами: «Передай приветик своему животику, скажи ему пусть не плачет, а наслаждается вкусняшкой».

Ночь прошла без происшествий, только было страшно холодно, почти что зима наступила среди лета, видать человеческие страдания заставляют и саму природу страдать, а где-то под утро мы снова выдвинулись в путь. К рассвету вышли наконец-то на аэродром, вернее на то место, где он когда-то был. Там было всё разбомблено, разрушено, и поросло травой и кустарником. Похоже со времени отступления наших войск сюда так никто и не заглядывал. К нашему превеликому сожалению, все самолёты были сожжены, или разбиты и ни одного целого винта так мы и не нашли.

Как это ни прискорбно, но настало время расставаться. Ребятам надо было возвращаться в отряд, а нам идти дальше. Они отдали нам свой последний сухарь. Я попыталась было возразить, но один сказал: «Бери, бери сестрёнка, не скромничай, путь вам предстоит не близкий и никто вас там не подкормит, места здесь голодные и пустынные, только соль и морская вода кругом, а нам, с оружием, полегче себе будет раздобыть пропитание.»

Мы попрощались и грустно разошлись в разные стороны. Войдя в лес за аэродромом, мы неожиданно наткнулись на стоящий там, практически целый самолёт с прекрасным, блестящим жёлтым, лакированным винтом, но было уже поздно, ребят нам было точно не догнать. Старшая дочка, Лена, спросила меня: «Мамочка, не этот ли винт дяди партизаны искали?»

- Этот доча, этот, но их уже не догнать нам, они ушли слишком далеко.

- Я догоню их мамочка – крикнула Лена и пока я соображала, что к чему, пулей рванула в обратную сторону.

Я попыталась было её остановить, но зацепившись ногой за корягу, упала, больно ударившись.

«Всё, пропала моя дочурка, больше я её никогда не увижу» - мелькнула в голове предательская мысль, но я изо всех сил взмолилась к Небу и попросила, что бы она вернулась живой и невредимой.

Мы с малышкой Галей ещё сидели под крылом самолёта и лили горькие слёзы, когда кто-то легонько тронул меня за плечо со словами: «Ну ты сестрёнка не рыдай шибко, тебе медаль положена, а ты вместо того, чтобы гордиться собой и радоваться, сидишь и сопли тут распускаешь».

Я встрепенулась от счастья, обернулась, и увидела их, всех троих, стоящих рядом, и у всех рот был растянут в счастливейшей улыбке, вплоть до самых ушей, как мне показалось. Мы кинулись обниматься, радости нашей не было предела.

Ребята рассказали, что присели подумать, как им жить дальше, и решили-таки вернуться за нами, чтобы проводить до озера Сиваш. Задание своё они всё равно провалили, хоть какое-то доброе дело решили сделать, и только-только повернули за нами, а тут навстречу им летит девчушка и кричит на всю округу: «Дяденьки-партизаны! Мы нашли вам винт»! Вот так мы к вам и вернулись.

Но, видимо, как неприятности по одной не ходят, так и приятности бродят целыми творческими коллективами, поэтому, когда ребята залезли в кабину, там обнаружился совершенно нетронутый неприкосновенный запас еды лётчика, и это было нашим спасением. Пока бойцы, чуть ли не голыми руками сдирали этот винт, хотя смекалки им было явно не занимать, и работа у них быстро спорилась, мы с девочками побродили по округе в поисках чего-либо съестного. Нашли немного мелкой земляники в лесополосе и это была неплохая прибавка к найденному пайку.

Когда мы вернулись, ребята, уставшие, но счастливые сидели рядом с завёрнутым в брезент винтом. «Как им беднягам удастся пронести такой груз много километров по тылам врага, незаметно?» - промелькнула у меня грустная мысль. От этой мысли я прямо вся поёжилась сочувственно.

Мы попрощались ещё раз. На этот раз надеюсь в последний. Партизаны указали нам направление и сказали, что солнце должно находиться всегда над нами справа, потому что там нет никаких ориентиров, озеро Сиваш, которое нам предстояло перейти вброд, оно хоть и мелкое, в самом глубоком месте по пояс мне будет, но зато это настоящая соляная пустыня, и там можно будет легко заплутать.

И мы снова разошлись в разные стороны. Вскоре начало чувствоваться приближение к воде, мы брели в полной тишине, иногда мимо пролетали потревоженные нашим появлением чайки. Ещё немного и под нашими ногами захлюпала солёная жижа. Как-то мы не подумали взять запас воды, а напрасно, июльское солнце ярко припекало, а вокруг расстилалось солёная бело-красноватая пустыня без признаков жизни. Ноги наши быстро пропитались соляным раствором и начали дико гореть и болеть. Девчонки мои сначала робко хныкали от боли, а потом начали рыдать навзрыд. Я пыталась их нести по очереди, но только сама выбилась из сил так, что дальше идти этих сил практически не осталось.

Как было бы обидно удачно выпутаться из стольких переделок и вот так глупо погибнуть в этом солёном болоте. Нет. Надо напрячь последние силы и идти вперёд, главное не заблудиться и не пойти по кругу, тогда мы точно тут останемся навсегда. Я прикрикнула на девочек, что бы они замолчали и шли вперёд, а у самой от этого защемило сердце.

Они, прямо как взрослые, стиснули зубы и осторожно что бы не сильно растирать раздувшиеся ноги, побрели дальше. Не знаю сколько мы так ползли, но однажды подняв голову, я неожиданно увидела на горизонте чахлые деревья и мы, собрав в кулак всю свою волю, пошли в этом направлении.

Почва под нами высохла, но ноги горели огнём, разъеденные солью, боль была невыносимой, девочки даже плакать перестали видать все слёзы выплакали уже. Дойдя до деревьев, мы заметили стадо барашек, лениво жующих жалкие клочки высохшей травы, приютившейся на островках свободных от соли.

Рядом с ними стоял, старик-татарин, в жёлтой шапке-тюбетейке, пристально наблюдая за нами. Когда мы поравнялись с ним, он старческим, скрипучим голосом произнёс: «Салам Алейкум детки. Далеко ли, дорогие, свой путь держите?»

-Здравствуйте дедушка. Мы идём к моей тёте в Сокологорье. Не подскажете как туда нам добраться?

-Ни как вы дети туда не доберётесь, с такими-то болячками на ногах. Садитесь, я вам сначала чуть здоровье поправлю, да ножки ваши подлечу, потом покажу куда идти.

-Спаси вас, Господи, дедушка. «Нет ли у вас глотка водицы нам попить?» — спросила я нерешительно, а мои девчонки жалобно, с надеждой, взглянули на него и жадно, обе одновременно, облизнули свои пересохшие губы.

- Ну как же без водицы то в степи? Есть конечно же – пейте на здоровье – сказал дедусь, развязывая бурдюк с водой.

Вода оказалась почти горячей от солнца и солоноватой на вкус, я её попробовала первой и отдала девчонкам, и они долго не могли остановиться, втягивая в себя эту живительную влагу.

Добрый старичок натёр нам ноги какой-то вонючей мазью, которая сразу сняла боль и опухоль и указал направление куда нам надо идти дальше.

Напоследок он пожелал нам удачи и посоветовал держаться подальше от проезжих дорог, со словами: «Старайтесь не показываться немцам на глаза, плохой люди они, шибко плохой, так и норовят кого-то обидеть и последнее забрать. Ещё хуже обижают людей, чем коммунисты в своё время обижали.»

Дальше наш путь проходил без приключений и к вечеру мы подошли к деревеньке с написанным от руки на куске доски мелом по-немецки, указателем, «Сокологорье». Постучались в знакомую с детства бабушкину хатку, оттуда выскочила тётя Муся, вся перепуганная и взъерошенная, но узнав нас, радостно всплеснула руками и сказала: «Родненькие вы ж мои девочки, как же вы сюда то добрались? Не иначе как вас сам Господь ко мне провёл сквозь все фашистские полчища.»

Глава 8 "Как мы глупо потеряли в 42м славный город"

Смерть, в обличии угловатой глыбы фашистского металла, неуклонно приближалась по наши грешные души. Кто-то из ребят даже смалодушничал и жалобно заскулил, проклиная тот день, когда примкнул к нашему восстанию, кто-то матерился на самом изысканном из матерных, русских, диалектов, кто-то, наверное, молился про себя, только шевелением губ выдавая эту свою минутную слабость.

За монстром, трусливо прижимаясь к его броне, нерешительно семенили немецкие солдаты, в надежде что это минутное недоразумение как-то рассосётся само собой, и они спокойно продолжат своё бегство на запад. Танк приостановился, видимо оценивая степень опасности противника, и неторопливо покрутив башней, засадил фугасный снаряд в деревянную будку нашего КПП. Похоже калибр был запредельный, потому что будка та, как бы испарилась с оглушительным грохотом, мгновенно превратившись в грязное, вонючее, тротиловое облако обломков.

Мы уже готовы были пасть смертью героев, когда неожиданно рассеявшийся дым явил нам очень даже перспективную картину нашего спасения. Откуда то сбоку по этому королевскому тигру кто-то начал яростно стрелять из пушек, и похоже что не один, потому что снаряды хотя пока что и с яростным визгом рикошетили от его непробиваемой брони, но снарядов было столько, что гибель сего хищника была лишь вопросом времени.

Это видать поняла и фашистская пехота, кинувшаяся от приговорённого железного монстра в рассыпную. И действительно, очередной снаряд повредил гусеницу, танк закрутился на месте, когда попытался развернуться. Потом танкисты попытались развернуть башню в сторону, так поздно обнаруженного противника, но следующий снаряд попал в щель между корпусом и башней, башню перекосило, ствол пушки безжизненно опустился до земли, и наконец всё было с фашистом кончено. Железная громада замерла, задымилась, и больше не подавала признаков жизни.

Первыми, что всё кончено, поняли немецкие танкисты, как чёрные тараканы кинувшиеся тикать по броне. Тут уж наши ребята отвели душу. Нашпиговали этих гадов свинцом, что и места живого, на них, наверное, не осталось, и так мы стреляли пока и патроны закончились.

Да так увлеклись этим занятием, что просмотрели как из клубов дыма, уже вовсю горящего фашистского танка, вынырнули наши тридцатьчетвёрки и на полном ходу устремились в нашу строну, при этом нещадно паля и по нам из своих пулемётов. Вот теперь похоже и мы попали под раздачу. Из огня да в полымя, из под вражеского - под дружеский огонь.

Покосили ребят немало, пока до нас дошло вжаться в землю и выкинуть какую-то белую тряпку типа того, что мы сдаёмся на милость победителя. Немного полоснув для острастки свинцом по этой тряпке, танки нерешительно остановились перед воронкой на месте нашего КПП, и сердито урча моторами стали ожидать наших дальнейших действий.

«Матюхин, пошли. Снова наше время настало, на танки идти», — решительно произнёс я, и попытался резко встать на ноги. Пулемётная очередь, просвистевшая у меня над ухом, была мне на это ответом.

- Ну ты Митя и додумался. В таком мундире, да так резко вскакивать, вроде в контр-атаку собрался немцев поднять. Лежи уже здесь и не высовывайся, а ещё лучше скидывай с себя весь этот маскарад. Всё, для нас с тобой война похоже закончилась – произнёс Алексей и нерешительно привстав, яростно размахивая белой тряпкой над головой, пригнувшись, пошёл на танки, в любой момент готовый принять порцию свинца на грудь.

- Да уж. Похоже ты прав дружище, пробурчал я, и стащив с себя всё немецкое тряпьё, в одном исподнем, с надеждой стал наблюдать за переговорами. Хоть бы танкисты нам поверили, так грустно почти что спастись, и под конец пасть от братской пули, когда победа вот она уже, прямо на пороге.

Наш посланник перекинулся несколькими фразами с тем, кто прятался за приоткрытым передним люком танка, после чего и верхний люк резко открылся, оттуда высунулась белобрысая, изрядно закопченная голова танкиста, громко крикнувшая остальным экипажам танков: «Хлопци, то есть наши росийски браси, дженси военни». Поскольку я с Мартой немного поднатренировался в польском языке, то понял, что он назвал нас русскими братьями – военнопленными.

Ну вот как оно складно вышло, как моя подруга и предполагала, нас практически спасли жолнежи великой польской армии. В этот момент я даже простил им то, что они с нами вытворяли в гражданскую, надеясь, что теперь мы по одну сторону баррикад и наконец то настоящие братья-славяне.

Наши, те, что остались живы, после вражеского, а потом и дружеского огня, сначала осторожно и нерешительно повыползали изо всех щелей, а потом радостно накинулись на польских танкистов и из последних своих сил начали подкидывать тех в воздух, ещё не веря в своё чудесное спасение.

Поляки, увидев до какой степени ребята были истощены, давай вытаскивать из заначек что у кого было из жратвы и раздавать всем желающим, а таковых было большинство, хотя некоторым пленным и не до еды было совсем, они просто сидели на земле и плакали от счастья, видимо не веря ещё что всё закончилось и они остались живы в этой долгоиграющей мясорубке.

Мне танкисты выдали какой-то дырявый комбинезон, на пару размеров меньше нужного, и я сразу вспомнил как однажды уже одевал такой же комбинезон, а вспомнив взгрустнул от того сколько пришлось пережить мне за этот короткий промежуток времени.

В таком клоунском наряде, советский танкистский комбинезон и немецкий автомат на шее, я решил выполнить обещание, данное Марте, навестить её когда всё закончится нашей победой. Вот такой я дурачок, если дал обещание, то хоть разбейся, но надо его выполнить, несмотря ни на что. Тем более, что война для меня уже закончилась, как мне тогда это показалось, и надо было подумать, как, и с кем, жить дальше в жизни мирной.

Я подозвал разгорячённого Алексея и сказал ему, что собираюсь проведать наших в пригороде. Время тревожное, может и моя помощь там пригодится, а то что-то сильно неспокойно на душе у меня, прямо-таки кошки скребут где-то внутри.

Он согласился со мной, уверенный что я тут больше не понадоблюсь, а потом немного подумав, даже вызвался пойти туда вместе со мной. Дорога была не близкая, и одному мне было бы опасно пускаться в такую авантюру, вполне могли где-то, недобитые ещё, немцы притаиться.

Я, конечно же обрадовался такому предложению, и мы побрели вместе, вспоминая былые времена, когда обороняли славный город Севастополь. Я рассказал про Яшку, про наши злоключения, и плен с чудесным спасением, про своё партизанство и штурм Сапун-горы, бессмысленный и беспощадный. Про расстрел, полковником с пропитой рожей, лейтенанта Кулинича, фамилию которого я себе и присвоил в лагере.

Он меня слушал внимательно, укоризненно качая головой и время от времени грустно повторяя: «Как же бездарно наше командование нашими телами дыры затыкало, вроде и не люди мы вовсе, а какие-то спасательные затычки. Всех более-менее толковых командиров выбили в тридцать седьмом, а как немец пришёл, так оказалось, что оставшиеся лизоблюды только доносы писать и умели».

Потом он начал свой грустный рассказ, который поверг меня в шок, от того, как глупо мы потеряли тогда родной город:

«В ночь, 29 июня, я попытался вздремнуть после нескольких суток беспрерывной стрельбы по наступающим фашистам, их ответного огня, и бомбардировок с воздуха, в бункере под своей батареей, она тогда уже не 111, а 701 называлась. Хотя батарея, конечно, немного пафосно звучит, было у нас всего два корабельных орудия, снятых с затонувшего эсминца. И вот как только я начал вырубаться, меня караульный тормошит и отчаянно кричит: «Немцы! Немцы у нас в тылу, они переправили десант через Южную бухту».

Я вскочил как ошпаренный, громогласно скомандовал: «Полундра! Всему личному составу занять круговую оборону». И сразу давай звонить командованию. Долго не мог дозвониться, потом там поднял трубку какой-то сонный дежурный, представился неразборчиво. Когда я сообщил ему, что немцы переправились через бухту в районе Троицкого тоннеля, и с тыла уже подходят к Малахову кургану, он меня послал подальше и заявил, что рано утром пришлёт на батарею солдат, что бы меня к стенке поставили за распространение паникёрских слухов, после чего бросил трубку».

Ко мне привели какого-то испуганного, плюгавенького солдатика, и он рассказал следующее: «Стояли мы в карауле возле Троицкого туннеля. Основной состав батальона охраны береговой линии, наш командир, отправил в тот туннель, отдохнуть, после дневных бомбёжек и артобстрелов, а на берегу бухты осталось нас где то около взвода, встречать тех кто смог спастись от фашистов, захвативших уже всю Северную сторону города с другой стороны Южной бухты. Через эту бухту на подручных плавсредствах постоянно переправлялись остатки наших разбитых частей с Северной стороны.

Одну такую группу спасающихся принимали без меня, бо я чего-то днём обожрался, видимо консервы подпорченной, которую в развалинах нашёл, и сидел в кустах со спущенными штанами. Группа солдат, по внешнему виду на нерусских была похожа, я особо не разбираюсь, но вроде грузины, один из них произнёс «геноцвали». И какие-то они были необычные, какие то слишком гладкие для бойцов, месяц проведших в окопах, отражая фашистские атаки.

Неожиданно эти чернявые выхватили ножи и враз порешили всех наших, те от неожиданности даже пикнуть не успели. Я замер в своих кустах боясь даже пошевелиться, но я их не интересовал, они вернулись к берегу и начали семафорить фонариком на ту сторону. По морю пошла мощная дымовая завеса и неожиданно из неё стали выскакивать моторные лодки с немцами. Я ноги в руки и тикать пока меня не прикончили, вот на вашу батарею и вышел».

Ребята мои заняли оборону с тыла и только успели развернуть орудия, как между деревьями стали мелькать какие-то мутные фигурки, бесшумно скользящие в нашу сторону.

Когда до них осталось совсем немного я, немного поколебавшись, а вдруг это отступающие наши, но разглядев наконец у них в руках немецкие автоматы, крикнул: «Огонь», и воздух содрогнулся от стрельбы и взрывов. Враги, даже не пытаясь оказать сопротивление, рванули обратно и залегли. Но тут же похоже навели с того берега артиллерию, и она обрушила на нас море огня, который эти же видимо и корректировали.

Первое орудие тут же было разбито и моих ребят изрядно покромсало, так что мы вынуждены были отступить выше, ко второму орудию и там снова занять круговую оборону. Но скорее всего не мы интересовали немцев, а наше командование, тупое, которое мирно храпело в своём бункере в Стрелецкой бухте, и фрицы мимо нас демонстративно двинулись туда, вне зоны досягаемости наших винтовок, но из пушки своей последней мы немного подпортили им настроение.

Я снова попытался позвонить в штаб СОР, (севастопольского оборонительного района), но там опять тот же сонный голос меня послал и торжественно повторил, что жить мне осталось лишь до утра, когда он пришлёт комендантский взвод по мою душу.

Тут уже начало светать, и фрицы, обрушив на нас тонны бомб с самолётов, не давая нам высунутся из укрытий, разбили последнее наше орудие. Меня зацепило осколками и контузило. Пришёл в себя уже на 35 батарее, краснофлотцы мои меня вытащили, не бросили.

Так я и лежал там в коридоре пока появились фрицы, и начали вытаскивать раненых наружу. Офицеров сложили отдельно и потом отправили в госпиталь. Наших солдат, раненых, расстреляли прямо на месте.

Когда оклемался, повели на допрос, и там, какой-то, видимо из бывших наших, чересчур слащавый и культурный, начал агитировать перейти на их сторону, обещал золотые горы и манну небесную. Я наотрез оказался. Тот долго уговаривал, потом психанул и проговорился, что им нужен был не я, а персонаж из нашего фильма «Сражающийся Севастополь» и особенно новая, вторая серия фильма, где я бы стал прислуживать фашистам.

Я конечно же ни в какую. Скоро терпение у него кончилось, зачитал он мне приговор, и повели меня расстреливать во двор тюрьмы. Шороху наделали много, стреляли от души, но то ли холостыми, то ли специально мимо, но меня даже не зацепило. Привели меня обратно. Слащавый фриц опять спрашивает: «Не надумал ли передумать, русский героический морской офицер? А то ведь мы всё равно тебя запишем в предатели и найдём похожего на тебя человека, который будет сфотографирован и опубликован в газете. Тебя будет проклинать твоя страна, за которую ты тут грудью стоишь, а ты незаслуженно будешь гнить в это время в подвале. А главное твои большевики обязательно не оценят твой подвиг. И как обычно тебя объявят врагом народа, и репрессируют твою семью. Пожалел бы ты Альёша жену и киндер своих. У тебя есть время немного подумать».

На что я ему ответил: «Вряд ли вы меня в грязи сможете вывалять. Я стоял на той батарее до конца, это смогут подтвердить все оставшиеся в живых.

- А вот это вы Алексей врёте.

-Откуда такие сведения?

-У вас были подчинённые Чернь и Савенков?

-Ну допустим, были.

- Так вот этих двоих мы смогли добить лишь через три месяца после того, как ты удрал с той батареи. Они прятались в катакомбах на Малаховом Кургане и по ночам приносили нам различные проблемы и неприятности, и пока мы их газом не отравили, взять их не получалось. Вот полюбуйся на их прощальное письмо тебе, точнее ни тебе, а твоей совести. И он показал мне фотографию, где слабеющей рукой умирающего человека было нашкарябано на стене подземного каземата такое послание: «Здесь погибли смертью храбрых матросы Чернь и Савенков». И дата – октябрь 42 года.

-Если это послание дойдёт до твоего командования, то это будет выглядеть так, что ты сдался в плен, а твои матросы ещё долго оказывали нам сопротивление. Не думаю, что тебя за это по головке погладят. Так что ты хорошо подумай над моим предложением.

- Я был ранен и контужен. Мои ребята меня каким то чудом дотащили до 35 батареи, в надежде на эвакуацию.

-Это всего лишь есть ваша версия, при чём, ни чем не подкреплённая. А у нас есть фотодокумент. И я не думаю что ваше командование поверит вам а не документу. У ваших коммунистов есть даже такой поговорка: "Без бумажки ты есть букашка, а с бумажка человек". И не думаю, что они с вас не спросят, почему вы лечились в лучшем немецком госпитале, пока ваши матросы героически сражались на руинах вашей батареи ещё три месяца. Так что вам есть над чем подумать.

Ну я до утра подумал, подумал, да и послал их куда подальше. Снова повели на расстрел. Да я как-то уже, наверное, привык и не расстроился особо. Снова твари пощёлкали затворами и вернули в камеру. А потом в лагерь для офицеров и политработников сюда привезли, в Баутцен. Вот так грустно и закончилась моя героическая оборона Севастополя.

-Дааа, уж – только и смог я вымолвить в ответ, и задумался, а потом спросил:

«То есть если бы тот десант вовремя скинули в бухту, то и город отстояли бы»?

- Похоже на то. Фрицы к этому времени уже сами выдохлись окончательно.

-А я вот с товарищем беседовал со своим, его судно подорвалось на своей же мине. Так он рассказывал, что у нашего адмирала параноидальный страх был перед десантом немецким, он половину наших войск держал на прикрытии береговой линии. И что же, по вине того дежурного так всё плачевно кончилось?

-Увы – грустно подвёл итог Алексей - похоже переиграл сухопутный генерал немецкий, нашего морского адмирала от сохи, с треском причём переиграл. Мне потом, уже в лагере, рассказывали ребята, что Манштейн и до этого, в Феодосии точно таким же морским десантом наш Крымфронт опрокинул.

- А где же наш флот был в это время? Ведь он был побольше чем у немцев, да, наверное, в десятки раз побольше. Немцы по суше смогли притащить на Чёрное море лишь несколько торпедных катерков, пару маленьких подлодок, да десантные баржи.

- Не знаю где был наш флот. Но оскудела похоже земля русская военно-начальниками. Ни Ушаковых на флоте, ни Суворовых на суше больше не осталось. Проскакивают и у нынешних иногда умные мысли, а так в основном трупами нашими фашиста закидывают, в надежде что у него патроны кончатся раньше, чем у нас люди.

Дальше шли молча. Грустно неся на плечах горечь от такого нелепого окончания обороны города.

Подходя к нашему хутору, мы увидели множество военной техники с какими-то странными опознавательными знаками. Вроде бы и звезда, а рядом ещё какой-то орёл подмалёван, типа как при царе у нас был. Но я догадался, что это и есть так долгожданная Мартой её польская армия. Похоже это даже штаб был этой самой армии, судя по обилию тут легковых машин.

На дороге мы издалека заприметили часового, безмятежно дремлющего на солнышке и на всякий случай, обошли его по лесу, дабы не задавал ненужных вопросов. Вынырнули из лесу уже прямо перед моей конюшней, где мне так сладко спалось в своё время. Но теперь оттуда доносились душераздирающие женские крики о помощи, при чём на польском языке. Я со всех сил рванул туда, впереди Алексея, и подоспел как раз вовремя. Там, какой-то мордатый увалень в польской форменной кепке заламывал руки малышке Марте и яростно пытался стащить с неё одежду.

Подскочив к этому уроду, я чуть было не угостил его кулаком, но в последний момент вспомнив про сломанные пальцы, врезал этой твари с двух сторон рёбрами ладоней по печени. Дико взвизгнув, это недоразумение свалилось мне под ноги, видимо от неожиданности выпав из своих штанов и смачно испортив воздух при этом.

Я навёл на него ствол автомата, и уже чуть было не нажал на спусковой крючок, но Марта кинулась на меня с истошным криком: «Не стреляй любый, це есть наш польский жолнеж».

Я опустил автомат и яростно прошипел: «Пошёл вон, мерзкий жолнеж, и моли Бога весь остаток своей поганой жизни, что эта чистая душа помешала мне проделать в твоей поганой шкуре с десяток лишних дырок».

- Нихт шиссен!!!(не стреляй). Почему-то по-немецки заверещал этот горе-жолнеж.

- Я, на твоё счастье, не фашист, и поэтому ты ещё гад до сих пор жив. Я русский солдат, а ты мразь похотливая, пошёл вон отсюда.

- Дзенкуе пана, дзенкуе – проверещало это недоразумение уползая на карачках из конюшни, время от времени теряя спадающие портки.

- Ты как, детка? – обратился я к его спасительнице, - Подоспей я на минуту позже и тебе несладко пришлось бы - только успел я задать свой вопрос, когда дверь конюшни распахнулась и прямо мне под ноги упала круглая граната с взведённым рычагом запала. Я, в диком прыжке, носком сапога уже почти что отбросил её обратно в открытые двери, но второпях немного не рассчитал, она ударилась о косяк и упала рядом с нами.

Последнее что запечатлелось в моей памяти перед вспышкой, это то, что я, одним прыжком кинулся на девушку, что бы прикрыть её своим телом и мы оба рухнули как подкошенные...

Пришёл я в себя от того, что кто-то меня яростно бьёт по щекам и кричит: «Митя очнись! Очнись, же ты Мииитя! Нам надо уходить. Я того гада пришил, когда он тебе гранату сюда закинул, жаль, что опоздал, на какую-то долю секунды опоздал»!!!

Тут же стену конюшни, прямо у меня над головой, прошила автоматная очередь.

Марта лежала с безжизненным видом, с широко открытыми глазами, а из её виска тонкой струйкой текла ярко-алая струйка крови. С губ её сорвался, как мне показалось, то ли последний вздох, то ли она на самом деле шёпотом произнесла фразу: «Любый мой Димитр, прощай!»

Я был, видимо, без сознания или в шоке, потому что следующий раз пришёл в себя, когда меня кто-то тащил на себе, и ветки деревьев больно стегали меня по лицу, а вокруг яростно свистели пролетающие пули.

Глава 9 "Последний бой, он трудный самый"

Мой напарник, и так измученный голодной лагерной жизнью, как-то умудрился ещё какое-то время тащить меня, раненного осколками гранаты в ногу и лицо, на своих худых горбах, но скудных сил его хватило совсем не надолго, и мы оба вскоре рухнули в глубокую канаву, заросшую густым, колючим кустарником, с протекающим по её илистому дну жиденьким ручейком. Невдалеке уже были слышны звуки погони, и яростные вопли на польском языке, из которых я разобрал лишь пару фраз: «Где эти подлые фашисты? Как сквозь землю провалились, гады».

Вот так мы совсем неожиданно фашистами стали. Эти негодяи пытались изнасиловать, а потом подло убили невинную девушку, а мы значит фашисты? У меня не было слов от гнева и возмущения, на глаза наворачивались слёзы бессилия, и яростно сжимались кулаки.

На наше счастье, канаву, где мы укрылись, погоня не обнаружила, и эти горе-жолнежи, так долго ожидаемые моей Мартой, побежали дальше, а я горячим шёпотом обратился к своему спасителю:

- Я тебе, братишка, конечно, благодарен за своё спасение, но ты сейчас меня лучше здесь оставь, а сам пробирайся обратно, в наш лагерь.

— Это с какого перепуга такое произойти должно? Русские моряки ещё ни разу своих не бросали раненых, и не мне менять эту старинную флотскую традицию.

И тут я, осознав наконец, что там произошло, и что моей малышки Марты больше нет, и больше никогда не будет, неожиданно даже для самого себя впал в истерику. Видимо есть всё же предел наполнения чаши терпения, и когда эта чаша переполняется через край, тут может произойти всё что угодно, и с кем угодно, даже с таким прожжённым воякой как я.

- Ты меня, похоже, не понял Матюхин! – гневно и горячо прошипел я, истерично размахивая руками. - Я приношу всем, кто рядом со мной случайно оказывается, одни проблемы, кончающиеся их обязательной гибелью. Это лишь вопрос времени. Множество близких мне людей за годы войны погибли, сражаясь, или даже просто находясь рядом со мною, и я боюсь, что ты тоже не будешь исключением. Видимо я проклят матерью того русского пацанёнка, которого первым зарубил в гражданскую, и с той поры смерть идёт за мной по пятам. Поэтому, будь другом – уходи, дай мне подохнуть спокойно, нет сил жить больше и тащить на своём горбу эту гору трупов моих друзей-товарищей. Эта девочка была последней каплей моего терпения, тем более что я не жилец похоже, полная штанина и рубашка крови, и смерть моя наконец-то близка, это вопрос лишь времени.

— Вот уж не думал я, что ты, Митя, такой нытик. Вроде бы большой мальчик, а хнычешь как та кисейная барышня. Даааа. Не ожидал от тебя этих соплей. И не стыдно тебе? Вспомни-ка, как ты когда-то в одиночку спас весь наш лагерь от верной гибели.

Так что, будь уверен: последнее что я сделаю в своей жизни, это тебя здесь брошу. Тем более что шкура твоя почти что цела, жить тебе да жить ещё. Щёку вон тебе не сильно осколком распороло, как я посмотрю, просто с лица всегда крови много течёт.

А нога так это вообще чепухня. Как по мне две ноги — это излишняя роскошь, будешь скакать неплохо и на одной, типа как зайчик, или даже как кузнечик, но жить будешь обязательно – произнёс, улыбаясь, Алексей, распарывая мою окровавленную штанину.

После осмотра ран, он ехидно произнёс: «Паникёров к стенке! Ранки то пустяковые, хотя и много их, от осколков той гранатки. Зелёнкой их замазать и будешь жить как ни в чём небывало».

После этого, он перетянул рукавом, оторвав его от своей рубашки, мою ногу, выше колена, чтобы уменьшить кровопотерю, и аккуратно высунувшись наружу, осмотрелся по сторонам. Погони уже не было видно, но мы на всякий случай дождались темноты и вылезли из своей спасительной канавы лишь с первыми сумерками.

Я подобрал сучковатую палку и опираясь на неё, смог двигаться своим ходом, немного поддерживаемый Матюхиным. Так мы, потихоньку, уже ближе к утру, добрели к своему лагерю без особых приключений, хотя то тут, то там в кромешной темноте временами разгоралась нешуточная стрельба, и вокруг вились трассеры со всех сторон, видать война пока не закончилась, и нам предстояло ещё принять в ней участие, как подсказало мне моё предчувствие, которое, как это ни прискорбно, меня никогда не обманывало.

В лагере нашем царила эйфория. Ребята отмывались и отъедались под чутким руководством освободивших нас польских танкистов. А потом, построив нас в бараке, их командир, русский капитан, обратился к нашим ребятам с такой речью: «Братцы! Сотоварищи вы мои дорогие! Я понимаю, что вы слабы, да что там слабы, - ходячие шкилеты, и мышц у вас осталось, как у воробья в коленках, но выбора нет у нас особого, война не закончилась, а наша пехота застряла где-то далеко сзади. Без пехоты наши коробочки доживут до первой шайки фаустников, проходя через узкие улочки вашего Баутцена. Приказывать я вам не имею морального права, но чисто по-человечески прошу всех, кто в силах держать автомат в руках, залезть на броню и рвануть с нами вместе, так сказать, в «последний и решительный».

Добровольцев вызвалось большинство, но капитан отобрал ровно половину, более-менее крепких, которые от отдачи при выстреле не упали бы в обморок, и раздал им всем автоматы ППШ. Я попросил оставить у себя немецкий автомат, с ним как-то сподручнее мне показалось, будет в ближнем бою.

Нога моя болела к утру уже терпимо. Да и она особо мне не нужна была, нам предстояла как мне тогда показалось весёленькая прогулка на броне танка.

Чуть начал брезжить рассвет, колонна наша начала втягиваться в городские развалины. Тишина стояла мёртвая, явно не предвещающая нам ничего хорошего. На фоне этой тишины грохот танковых двигателей звучал в ушах как какая-то похоронная мелодия, или мне это так просто померещилось. Наши ребятки, из пленных, видать до плена успели где-то повоевать, поэтому как настоящие профессионалы, зорко всматривались в окна нависавших над улицей домов и едва лишь заметив где-то малейшее шевеление, открывали ураганный огонь.

Случалось, что эта стрельба приносила положительные результаты, и на дорогу перед нами из окон выпадали либо подстреленные немцы, либо их фаустпатроны, снаряжённые для стрельбы по танкам. Иногда мы всё же кого-то поздно замечали, и в нашей колонне один из танков превращался в пылающий факел, либо разлетался в щепки от сдетонировавшего боезапаса. После этого колонна замирала, танки как потревоженные слоны крутили вокруг своими башнями, и выжигали снарядами дотла всю округу, пока и живого места не оставалось.

Так мы прошли, наверное, половину города, потеряв подбитыми всего несколько машин, но зато фрицев накосили огромное количество. Похоже прав был капитан, не будь нас, уже в колонне не осталось бы ни одного танка, и несмотря на некоторые потери, у нас тоже погибло несколько человек, ребята были счастливы, что хоть немного отомстили фашистам за издевательства в концлагерях.

Выйдя на открытое пространство в центре города, мы неожиданно попали под сильный огонь из расположенной на небольшой возвышенности мощной крепости, видать построенной ещё в средние века, а сегодня превращённой фрицами в неприступную цитадель.

Потеряв ещё несколько машин подбитыми, наша колонна попятилась обратно под прикрытие развалин и планомерно приступила к зачистке укреплённого пункта фашистов. Танки выстроились в линейку как на параде и неспеша принялись расстреливать бойницы и амбразуры крепости, отвечая на каждый выстрел оттуда десятком снарядов. Постепенно огонь врага заметно ослаб, по крайней мере орудия там все скорее всего были уничтожены танкистами, но едва лишь мы поднимались в атаку, непременно из какого-то окна открывал огонь очередной пулемёт, нам приходилось залегать, пока танки не решали эту проблему несколькими снарядами.

Наконец выдохнувшись окончательно, в неудачных попытках прогрызть фашистскую оборону, командир приказал по рации всем танкам немного сдать назад, вернуться под прикрытие развалин домов, чтобы чуток передохнуть и продумать план своих дальнейших действий.

Мы расположились на отдых возле танка белобрысого поляка-командира по имени Янек, который первым вступил с нами в переговоры во время битвы в лагере и даже назвал нас русскими братьями. Его экипаж тогда ещё снабдил меня своим комбинезоном вместо фашистского мундира.

Выставив боевое охранение, мы дружно принялись обедать чем Бог послал. А послал он нам тушёнку под громким названием «Второй фронт», которая когда-то нам не дала помереть в партизанах.

В экипаже у нашего знакомого поляка был полный интернационал. Механиком водителем был грузин Гога, причём страшно похожий на моего погибшего на Сапун-горе друга Георгия. Прямо-таки брат-близнец, до такой степени похож, что я, поначалу увидев его, чуть заикой не сделался, увидев в нём воскресшего товарища своего. Такой же балагур и похоже не меньший бабник. Ну это видимо у них национальная предрасположенность к слабому полу.

Стрелок-радист был поляк, как и командир, - здоровяк и юморист Гуслик, который сыпал шутками как из ведра по всякому поводу и без повода. Заряжающим у них был Ольгерд, суровый и молчаливый парень, кажется, немец по национальности, весь слегка поджаренный, наверное, после пожара в танке. И наконец всегда подозрительно смотрящий вокруг исподлобья Томаш, то ли чех, то ли словак.

После напряжённой боевой работы так приятно было вытянуть ноги, лёжа на клумбе, и предаться сладким мыслям, всеми фибрами души чувствуя, что до победы остался всего один шаг.

Видимо сытный обед, и всё пережитое накануне, сделало своё чёрное дело, и на меня неожиданно резко, прямо как падение в чёрную пропасть, навалился сон. И только глаза закрылись мои, как тут же пред ними предстала красавица Марта. Белёсое лицо ей излучало радость и счастье. Это, наверное, был лучший сон в моей жизни. Уж и не надеялся, и не чаял её ещё когда-то снова увидеть.

- Любый - обратилась она ко мне со своей самой лучезарной из улыбок.

- Как же здесь есть хорошо быть. Я и не думала, что может быть человеку так прекрасно. Тут всё не так, как нам рассказывали там, внизу. Тут можно летать как птичка. Достаточно только подумать о ком то, и тут же ты с ним рядом. Без тебя мне очень плохо только.Привыкла я к тебе за это время и привязалась как хвостик, и жизни своей без тебя, родной не представляю себе больше. Я за тобой с самого момента взрыва гранаты неотступно лечу, только ты на меня не обращаешь внимания совсем почему то, любый мой.

- Мне тоже детка без тебя вся Земля кажется чёрной, и пустой, а вся моя жизнь – бессмысленной. Ты моё Солнышко, что освещало мои серые гнусные будни в этом нашем сумеречном мире, а погасло Солнце и жизнь остановилась.

Она ласково ко мне прильнула и счастливо произнесла: «Я всё это время, больше всего мечтала поцеловать тебя, и наконец то сейчас моя мечта сбудется».

Марта почти что прикоснулась губами к моим губам, и я почему-то уже издалека почувствовал, что они горько-солёные на вкус, так бывает только от горьких слёз, льющихся бурным потоком из глаз…

Когда, между нами, почти что не оставалось расстояния, неожиданно, как вихрь, втиснулся возмущённый Яков Моисеич, и истерично заорал: «Дамочка! Вы видимо ещё не врубились, где изволите находиться, и поэтому бросайте эти свои любодейские земные штучки, здесь вас за это явно по головке не погладят, и ему, там, внизу отвалят по полной программе за компанию.

Потом, укоризненно взглянув на меня, горько произнёс: «А ты, Дмитрич, тоже хорош гусь, старый ты козёл! Навешал девке лапши с макаронами на уши и пребываешь в нирване, заместо того, чтобы фрица бить. И это при живой то жене, настоящей героине, и просто порядочной женщине, для которой кроме тебя-подлеца других мужиков на всей Земле и не существует вовсе. Рассказал бы ей лучше какой ты нытик. Чуть не сгорел я от стыда, когда ты там плакал как красна девица Матюхину в жилетку.

- Дык, это… я.. я не виноват, Яшка. Сердцу ведь не прикажешь. Вот умом я всё понимаю, даже знаю, что поступаю по-скотски, разрешая любить себя этому невинному созданию. А вот сердце моё к ней намертво приросло и не могу я с ним ничего поделать, разве что вырвать его из груди, хотя думаю это мало что изменит.

Я только теперь понял фразу из Евангелие, слышанную в далёком детстве: «…и будут двое одним целым». У нас ведь была чистая связь на уровне душ. Стоило мне о чём-то подумать, как она это произносила, а когда она о чём-то думала, я слышал каждую её даже самую маленькую мыслишку. Это и есть, наверное, союз душ, даже не союз, это мелковато как-то звучит, наверное, это как говорили когда-то наши славянские предки, - «со уз», совместные узы, оковы у нас общие были. Сковал нас мерзкий Купидон одной цепью неземной любви.

- Ладно, хватит соплей! Хорошо хоть в этот раз до цепей Гименея ты не докатился, многоженец ты наш доморощенный. Довольно тут дисциплину мне разлагать, и душу свою травить. Всё закончено с нею. Она ещё этого похоже не поняла, но ты то всё наверняка знаешь. Это конец. По крайней мере для неё это конец, и хотя приняла она мученскую кончину по доброте своей, целомудрию, и наивности, за это ей многое прощено здесь будет, но твои чувства к ней могут всё испортить и отправить девчушку эту в адское пламя любви до скончания вечности. Пожалел бы ты малышку, гад.

— Вот ты Яшка на меня бочку катишь, а вспомни как сам на Мекензиевых горах, между боями к Машутке нашей клинья подбивал. Кстати, как она там, у вас?

- Ты мне зубы не заговаривай и стрелки не переводи. Мария тут в полном порядке. Каждый раз как встречается мне, тебе поклон велит передавать. Ну а кто там внизу без греха, так пусть первым в меня кирпичом запустит. Но это совсем не означает, что это норма поведения, и так оно и должно быть.

- Воооо! Вот мы и до истины добрались с тобой. Прежде чем кого-то за соринку в глазу бранить, надо сначала бревно вытянуть из глаза у себя любимого. Я может быть, когда там у вас окажусь, тоже стану порядочным. Кстати, когда мне туда предписано явиться?

-Драааасте девочки! Опять двадцать пять, и за рыбу деньги. Снова тебе предсказания какие-то нужны. Да если тебе сказать, что ты завтра помереть должен, то ты сегодня же своими горькими слезами да соплями захлебнёшься. И это будет совсем неправильно, потому что сюда забирают в основном лучших, ну или если не лучших, то тех, кто уже просто лучше не станет чем он есть на данный момент, в этой лечебнице, под названием Земля.

Так что кончай бузить. Живи себе пока живётся и не ной там, как красна дЕвица.

А если ты сейчас же не проснёшься, то мало того, что сам глупо погибнешь, хотя гибели я твоей скорее всего не допущу, только покалечишься изрядно, так ещё и кучу хороших парней вокруг себя погубишь. Открывай же глаза, свои бесстыжие, быстрее!!! - последнюю фразу пацан прокричал неестественно громко, и глаза мои тотчас же широко открылись от этого вопля.

Первое, что я увидел, открыв эти свои глаза, - в окне первого этажа нависающего над нами здания показался белобрысый мальчонка в немецкой пилотке, чем-то отдалённо напоминающий моего Николку, наверное, такой же белобрысый, как и тот был, и точно такой же грязный. И уставился он на нашу тушёнку, отчаянно глотая слюну.

Я, вспомнив предупреждение Яшки, сперва схватился за свой автомат, передёрнув затвор, но потом опустил его и помахав пацанёнку рукой, позвал со словами: «Иди, киндер, к нам кушать».

Но вместо того, чтобы принять моё радушное приглашение, неожиданно в руке этого гадёныша появилась граната с длинной ручкой и пока ребята, разбуженные моим криком, находились ещё в полусне, она плюхнулась прямо на наш импровизированный стол.

- Нееет! Что есть мочи вскрикнул я от неожиданности и отчаяния, что всё проспал, и полоснул очередью из своего автомата по окну, в котором только что скрылась эта белобрысая тварь.

Нам был бы всем наверняка конец, но находившийся ближе всех к этой гранате Янек, схватил её и попытался отпрыгнуть с ней в сторону. Он успел сделать лишь один прыжок, и уже почти что её даже выбросил, но опоздал буквально на долю секунды и граната разорвалась практически у него в руке, не оставив ему ни малейших шансов. Но это спасло всех нас, потому что взрыв он принял на себя и кроме него никого даже не задело.

Я же, в несколько прыжков взлетел в окно и вскинул автомат в спину убегающему пацану в огромном не по росту пиджаке, мелко семенящему своими коротенькими ножками… но как ни пытался, так и не смог нажать на спусковой крючок, а истерично крича, выпустил весь магазин над его головой, и так продолжал стрелять, пока он и не скрылся в боковом коридоре. Не поднялась у меня рука убить ребёнка. Рассудок понимает, что это враг, а сердце не позволяет нажать пальцем на спуск. Ну не палач я. Убить человека в бою – это одно, а хладнокровно пристрелить ребёнка, какой бы враг он ни был, это свыше моих возможностей и сил.

Вернувшись, я застал ребят в полном смятении. Смерть вырвала из наших рядов ещё одного хорошего человека, наверное, даже лучшего, но видимо так оно и было задумано, и Бог призывает к себе самых лучших, как это только что и сказал мне Яков Моисеич.

Наскоро похоронив командира на клумбе, мы, крепко стиснув зубы, снова выдвинулись на исходную позицию, дабы отомстить врагу по полной за гибель товарища. Танкисты осыпали все подряд амбразуры в крепости снарядами, а мы, пехота, короткими перебежками рванули на штурм.

Совсем неожиданно, беспрепятственно проскочив бОльшую часть пути, мы залегли в недоумении, потому что были удивлены, не встретив ответного огня. Нам показалось это очень подозрительным, но вскоре мы поняли причину происходящего. Неожиданно на наших позициях, один из танков, выстроенных теперь в одну шеренгу, как на параде, с грохотом взорвался, а сорванная с него башня отлетела далеко в сторону.

Мы замерли от неожиданности, не готовые к такому повороту событий, но вскоре увидели приближающиеся к нам с тыла, с десяток немецких танков, на ходу расстреливающих наши тридцатьчетвёрки прямо как в тире. Пока танкисты сообразили в чём дело, все наши машины были подбиты.

Следом за вражескими танками густыми волнами шла фашистская пехота. Мы, оказавшись зажатыми меж двух огней, должны были срочно принять какое-то решение.

И его принял Матюхин, скомандовав негромко, но властно, видимо сказалось его командирское флотское прошлое: «За мной братцы, делай как я» - рванул на полной скорости к замку. Мы летели как сумасшедшие, в любой момент ожидая кинжального пулемётного огня из какой-то из бойниц. Но этого не произошло. Видимо все немцы, заранее зная, что подмога близка, сгрудились на стенах замка и радостно кричали, приветствуя своих спасителей.

Но радовались они рано, потому что мы, ворвавшись в их укрепление, покромсали всех в клочья, уже не разбирая, дети-недети, старики-бабы, все они стали уже для нас подлыми фашистскими тварями. Поняв, что у них нет шансов против озверелой толпы бывших русских пленных, они пробовали бежать, но безуспешно. Так мы их и месили пока не скинули со стены труп последнего гада.

Из бойниц нам открылось страшное зрелище огромной вереницы горящих польских танков, а мы сами превратились из охотников в дичь. Но толстенные стены древнего сооружения давали нам весьма неплохой шанс отсидеться здесь, пока нас спасёт родная армия.

Для начала мы прикинули свои шансы. Вместе с выжившими и присоединившимися к нам танкистами из подбитых танков, нас было примерно человек около ста, то есть примерно рота. Все с оружием, но патронов на пару минут хорошего боя. Немцы, занявшие уже всю округу вокруг нашего замка, попытались было сунуться сюда. Но мы легко отбили у них это желание несколькими автоматными очередями. Танки немцев почему-то весьма вяло по нам постреливали, похоже у фрицев со снарядами была напряжёнка, что нас весьма обрадовало. Первым делом мы забаррикадировали все нижние ворота и амбразуры, что бы под шумок враги сюда не просочились, и заняли позиции у бойниц, приготовясь подороже продать, в который уже раз, свои жизни. Главное беречь патроны, дабы на большее количество врагов их хватило.

Тут появился один из наших ребят, с немецким пулемётом в руках, обвешанный с ног до головы лентами к нему, и радостно сообщил, что в подвале этого добра столько, что хватит ещё одну мировую войну пережить благополучно. Это радостное известие подняло наш боевой дух и снова вселило уверенность в нашей скорой победе.

Глава 10 Пиррова победа

Пиррова победа

Изрядно вооружившись, полны оптимизма, мы рассредоточились возле бойниц, изредка отстреливая зазевавшихся фрицев, потерявших бдительность и явившихся пред наши очи. Немецкие танки, поначалу отвечавшие нам редким огнём, куда-то резко засобирались и в клубах пыли исчезли в городских развалинах. Через несколько минут нам стало понятно, что случилось. Откуда-непонятно, но вроде бы со всех сторон раздалось громогласное «ура» и широким фронтом на площадь ворвалась наша пехота, как-то лениво, и практически без выстрелов погнав немцев вместе с их танками восвояси.

«Ну вот и всё. Теперь это уж точно победа. Дожил-таки ты страдалец. Один из всех, кто были с тобой сначала» - роились в голове одновременно счастливые и грустные мысли. Но какой-то подозрительный, смутный холодок подсказывал, что любое окончание чего-то старого, является началом чего-то нового, и не обязательно новое будет отличаться от старого в лучшую сторону. Наши ребятки радостно, тоже с криками «ура» рванули навстречу своим спасителям, сбивая друг друга с ног. Только мы с Матюхиным остались в крепости, его как на зло зацепило осколком одного из последних танковых снарядов, и я, распоров рукав его гимнастёрки накладывал жгут на предплечье и чем попало пытался перевязать сквозную, рваную рану ниже локтя. Алексей, весь бледный от потери крови, сидел прислонившись к стене и грустно констатировал: «Как же всё-таки эта жизнь несправедлива устроена. Вот и Крым, и рым прошёл практически живой и невредимый, и так глупо помереть в последний день войны.»

-Ну ты парень бросай эти свои сопли. Что-то ты раскис как кисейная барышня. Похоже у меня научился. Раньше эскулапам деньги платили за кровопускание, а тут тебе на халяву лишнюю кровь выпустили, и ты ещё чем-то недоволен. Радуйся, что все наши мучения остались позади, а впереди ждёт новая, счастливая жизнь.

Так мы с ним перевязывались полные радости что всё наконец закончилось, когда неожиданно снизу раздались громкие крики, заглушённые треском автоматных очередей. Аккуратно выглянул в пролом и у меня волосы встали дыбом. Там, эти, которые типа были наши, зверски добивали наших ребят, радостно выскочивших им на встречу, при этом яростно крича на каком-то горбатом суржике нечто похожее на: «Ось тоби москалику, получайте собаки! Бей москалив, слава Украине!»

Фразы эти у меня выхватили из памяти хохляцких полицаев, которые вели нас пленными из Севастополя. Вот твари, и сюда похоже добрались.

Пока они нас не заметили я подхватил раненного Алексея и поволок его вниз, в казематы, откуда мы недавно вытаскивали немецкое вооружение. Только мы успели туда заползти, как сверху раздался громкий топот сапог и украинская речь: «Та нема тут никого бильше, не пийдемо в подвал, там мины могут быть, кинь Петрусь пару гранат туда, да вернёмся наших хлопцев догоняты».

Так оно и произошло. Одна за другой в коридоре, из которого мы только что пролезли в подвал, раздались два взрыва и засыпали вход в наше убежище грудой битого кирпича. «Прямо какое-то дежавю», грустно подумалось мне. Было такое уже со мной раз в партизанах. Неужели это вторая серия? Ещё одной беседы со своей нечистью я точно не переживу, в этот раз крыша поедет наверняка.

От большой потери крови мой напарник потерял сознание, он лишь хрипло, прерывисто дышал, и я снова оказался в одиночестве. Холод тонкими струйками заструился между лопатками. Снаружи не доносилось ни одного звука. Мы снова были замурованы заживо. Немного переварив ситуацию, я взял себя в руки и чиркнув зажигалкой высветил окружающие меня катакомбы. На наше счастье, рядом валялась какая-то промасленная тряпка, и я успел её поджечь пока в зажигалке не закончился бензин. Теперь стало отчётливо видно всё огромное помещение с высокими кирпичными сводами плотно затянутыми зловещей, чёрной паутиной, а также удалось найти на стене некое фашистское подобие керосиновой лампы.

Когда у нас появился свет, от души чуть отлегло, я наконец занялся своим напарником. Похлопав того по щекам, я привёл его в чувство и обрисовал историю, в которую мы влипли. Наши все наверху наверняка погибли, попались на фашистскую удочку с переодетыми предателями. Неужели немцы снова перешли в наступление? – промелькнула жуткая мысль. Помню что-то детки хозяина по пьяной лавочке с придыханием рассказывали о чудо-оружии, которое Гитлер обещал вот-вот применить и уничтожить все наши армии. Неужели у этого гада таки получилось? Мысли лезли в голову, одна бредовей другой. Но нет, не может этого быть. Бог не допустит, мы искупили большой кровью то, что натворили в 1917 году.

Напарнику моему видать стало совсем плохо, он непонимающим мутным взглядом осмотрел меня и снова глаза его закатились. Снова я один, снова клаустрофобия, снова свиданице с моей нечистью предстоит и мурашки побежали по моей спине, пока, добежав до головы, подняли там волосы дыбом. Керосинка моя пару раз громко щёлкнув, как когда-то в той пещере это сделал наш последний факел, плавно потухла и пришёл жуткий, липкий мрак. Хорошо, что я, пока горела лампа, предусмотрительно собрав всё тряпьё, что кучами тут лежало и укутал сначала Матюхина, потом и сам зарылся с головой, потому что в подвале было далеко не жарко. По крайней мере смерть от холода нам пока не грозила. Хотя думаю не принципиально от чего помереть. Главное, чтобы в этот раз побыстрее и без длительных мучений. Рука предательски потянулась к автомату с жутким желанием в этот раз обойтись совсем без мучений, но к этому времени от всех пережитых злоключений сон меня сморил, и тут же явился светлый образ моего Яшки. Укоризненно покачав головой, он произнёс:

- Ну вот ты опять за старое. Опять хочешь всё испортить и остаток вечности расхлёбывать своё секундное малодушие.

- Ты не поверишь, Яков Моисеич, но нет сил больше бороться. Хочется просто что бы всё это безобразие наконец то закончилось.

- Ну ты не мечтай. Душа она вечна, как я тебе об этом постоянно напоминаю, и продырявив свою шкуру из своего же автомата ты обречёшь её лишь на новые мучения, которые будут, уж ты мне поверь гораздо страшнее нынешних.

- Опять меня моя нечисть будет тут пытать?

- Не опять, а снова. Ну и кто тебе виноват, что ты столько гадости в себе накопил опять и снова? Кто тебя заставлял принимать знаки внимания от тех баб?

- Ну да, виноват я сам. Спасибо тебе ещё раз за помощь. Буду бороться – решительно произнёс я и начал предусмотрительно повторять про себя: «Господи помилуй!» Но на всякий случай, чуть придя в себя первым делом всё же передёрнул затвор автомата и яростно сжал его в руках.

Потянулись долгие часы, а может даже и дни ожидания конца. Как-то очнувшись от тихих стонов своего напарника, я, стиснув зубы, начал ожидать очередной серии марлезонского балета. Черномазые не заставили себя долго ждать, как и в прошлый раз, я начал явственно ощущать их присутствие. Пока где-то чуть в стороне, но в этот раз, видимо помня, как лоханулись в прошлый раз, они меня сразу взяли в кольцо, которое медленно, но неуклонно начало сжиматься, и хотя я ничего пока не видел, но ощущал это на подсознательном уровне. Я усилил молитву и начал повторять её уже в полный голос, что вызвало некоторое замешательство в цепях наступающих, а также их недовольный ропот и даже возгласы возмущения. Кольцо перестало сжиматься, и вся их шайка нерешительно затопталась на месте, наверняка ожидая подмоги крупного калибра. И таки дождались. В этот раз их мамаша Гордость тяжёлой поступью, громко стуча своими ножищами двинулась прямо на меня, нетерпеливо потирая свои передние конечности в предвкушении лёгкой добычи, видя до какой степени я морально раздавлен. Как это ни странно, но страх куда-то ушёл. Видимо не так страшна сама опасность, как её ожидание. Теперь во мне проснулся охотничий азарт и желание в последний раз помериться силами с врагом. Я вспомнил, что сжимаю в руках свой автомат, и ехидно задал вопрос чудищу:

- Мадам! Вы не возражаете, ежали я в вашей мерзкой организьме проделаю несколько дополнительных отверстий?

Нечисть в недоумении остановилась, видимо не веря своим ушам, поражённая такой неслыханной наглостью, но потом с недоумением спросила:

- Ты это серьёзно, или просто прикалываешься?

- Какие приколы мадам? Только пулевые проколы.

- Дык я ж нематериальна. Мне твои пули до лампадки.

— Вот я это и хочу напоследок проверить, шибко я любопытный

- Та стреляй же гад, стреляй родненький, не дай ей уйти от возмездия! – взвизгнула откуда-то из-за спины моя верная спутница Ненависть – Задай этой корове, мамаше нашей трёпку, достала она всех уже, житья нет от неё, гадюки толстопузой. У нас с ей давно конфликт отцов и детей назрел, даже перезрел немного.

- Так она мать ваша, или отец всё же?

- Та какая разница. У нас, у нечистой силы, пол роли не играет, кто какой хочет тот такой и имеет. Да и у вас смертных скоро примерно так же будет, подождите чуток, я тебе ещё с прошлой нашей встречи это предсказывала.

Я удивлённо обернулся и спокойно произнёс: «Нельзя так с родителями». Потом чуть помолчал и совсем неожиданно мне пришли на ум слова апостола Павла: «Всяк не уважающий отца своего и мать – смертию да умрёт». Развернув резко ствол автомата, я полоснул по Ненависти короткой очередью. Подвал наполнился гарью от пороховых газов и пронзительным душераздирающим визгом. Видать попал-таки я куда и планировал, и то ли пули были правильные, то ли выпущены в нужном ключе, но Ненависть та лопнула как мыльный пузырь, обдав меня ядовитым ароматом горелой серы.

Мамочка вместо того, чтобы оплакивать своё убиенное чадо, счастливо осклабилась, и довольно произнесла: «Вот тут я с тобой согласная. Не нужна нам эта мелочёвка родной ты мой. Маленькие детки – маленькие бедки, а как вырастают всё норовят насрать мамаше своей на лысину, всё, как и у вас, у людишек. Мы последнее время у вас пакостям начали учиться, настолько вы в них поднаторели. Ты мой и только мой. Остальная шушера только путается под ногами, кормовую базу разбазаривают. В ответ на её счастливый возглас я яростно надавил на спусковой крючок автомата, выпустив остаток патронов прямо в пузо этой жирной твари. Та сначала мерзко хихикнула, потом схватившись за живот, стала неожиданно раздуваться и наконец яростно взорвалась, разлетевшись на множество осколков, которые впились в остатки моего организма как раскалённые иглы, наконец то отправив меня в небытие.