S-T-I-K-S. ШЕФ или Грибная Пустошь.

Пролог

Судьба, удача. Что это? Этот вопрос задают себе не только философы, но и обычные люди. Каждый старается истолковать понятия этих простых, по сути, слов по-своему, с пеной у рта доказывая свою единственно правильную теорию. Но все теории сводятся к одному-единственному утверждению о непредсказуемости как судьбы, так и удачи. И хотя многие утверждают, что судьба предопределена, а удачу, как говорится, за хвост не поймаешь, не является ли это всего-навсего банальным оправданием нашей лени и нежелания бороться? Ты можешь достичь невероятных вершин в своём деле и объяснять это упорным каждодневным трудом, но в один момент ты вдруг лишаешься всего и оказываешься не просто на дне жизни. Ты оказываешься на самом днище, какого не мог представить себе даже в самых ужасных снах. Так что это? Предопределённость судьбы или последствия покинувшей тебя удачи?

А может быть, всё гораздо проще? И всей твоей жизнью просто управляют, ведя тебя, как несмышлёного малыша, за ручку через все взлёты и падения, готовя к чему-то более важному, чем твоя так называемая счастливая жизнь? В любом случае — решать тебе!

Глава 1

Наломанные ветки и обломки стволов давно засохших деревьев почти полностью прогорели, оставив жаркие угли, по которым неторопливо сновали невысокие языки пламени, тщетно пытаясь дотянуться до установленного над ними на камнях капота от какого-то автомобиля. В обгоревшей, прожжённой в нескольких местах железяке теперь вряд ли кто мог опознать именно капот. Но чудом сохранившийся на одной из загнутых граней шильдик завода и глубокое ребро жёсткости посередине, по которому, шипя и пузырясь от температуры, стекал серый жир, всё ещё напоминали о её принадлежности к предмету гордости одних и зависти других членов общества. Теперь её участь свелась к тому, чтобы служить подобием огромной сковородки для приготовления пищи. На вогнутой поверхности шкварчали, чуть подрагивая, словно живые, и брызгая во все стороны серым жиром, несколько больших кусков мяса, от которых по округе разносился манящий, но странный запах. Запах чем-то напоминал знакомый, наверное, с детства всем аромат сочного шашлыка, но с одним необычным отличием. В него вплетался отчётливый грибной аромат с примесью чего-то необъяснимого. Это не был запах жареных грибов, нет. Это был аромат свежесобранных грибов, который можно ощутить, раскрыв полиэтиленовый пакет после тихой охоты. И в этот безобидный, приятный аромат вклинивался чуждый, настораживающий флёр медикаментов и чего-то животного, вызывающего страх.

— Опять кашевар свою бурду готовит, — пробурчал высокий худощавый парень в заштопанной во множестве мест телогрейке, таких же заштопанных брюках неопределённого цвета и растоптанных кирзовых сапогах, лёжа в тени раскидистой ивы.

— Пущай! — сонно отозвался невысокий, плотно сбитый мужичок с бородой, лежавший рядом. — Ты, Шнур, на Шефа не гони! Он, по сути, нас от голода спас.

— Да я чо? Я ничо! — Шнур передёрнул плечами и скривился. — Но как подумаю, чо я жру…

— А лучше было бы, если б ты кого из нас жевал? — Мужичок приподнял кепку, закрывавшую лицо, и глянул на парня. — Или чтоб тебя, костлявого, на суп пустили?

— Да ладно тебе, Зуб! Наговоришь тоже… — парень встал, подтянул завязанные верёвкой брюки, оказавшиеся ему коротковатыми, и, прихрамывая, направился к кострищу.

У импровизированной жаровни суетился пухленький невысокий человек с лысиной, прикрытой повязанным платком от палящего солнца, в довольно приличной, хотя и испачканной одежде, резко отличавшейся от одеяний спутников. Он был одет в некогда светлые брюки, кожаную куртку, под которой виднелась футболка с надписью: «Моя кухня — мои правила!» На ногах — добротные кроссовки, уже не раз испробовавшие местной грязи. Он ловко орудовал большим кухонным ножом, чей вид резко контрастировал с окружающим. Лезвие, явно изготовленное по технологии дамасской стали, имело причудливый узор, ручка из тёмного слоистого дерева, а на торце рукоятки, обрамлённой кольцом из нержавеющей стали, виднелся тиснёный иероглиф. Если бы пухлый не жонглировал им, на лезвии можно было бы разглядеть надпись «Yaxell». Он переворачивал куски мяса, перемещал их по жаровне, постоянно что-то бормоча, словно разговаривая с кем-то.

— Шеф, ну долго ты ещё свою бурду будешь жарить? — Шнур подошёл близко, но держался на расстоянии.

— Бурду?! — повар резко повернулся, разбрызгивая серый жир с кончика ножа, и испепеляющим взглядом уставился на Шнура. — Знаете ли вы, уважаемый, что значит приготовить гончую? Это сложнее, чем готовить рыбу фугу! Кто вам вообще позволил зайти на мою кухню? Вон отсюда, или лишу десерта!

Шеф вернулся к жаровне и, мастерски орудуя ножом, продолжил говорить, явно обращаясь к мясу:

— Нет, ты видел? Он тебя бурдой назвал! Хам! Но ты не сердись, мой хороший, ещё немного — и будешь шедевром!

Шнур покрутил пальцем у виска, развернулся и побрёл к иве, гостеприимно укрывшей его и Зуба тенью.

— Получил? — хохотнул Зуб, наблюдавший за сценой из тени. — Не лезь к нему попусту! Он своё дело знает. Из любой твари такое приготовит, что пальчики оближешь, да ещё с эффектами разными.

— Что за эффекты? — поинтересовался Шнур.

— Ну, вот у меня, к примеру, после его еды меткость выросла. Теперь из своего карамультука со ста метров твари в глаз попаду.

— А… — отмахнулся Шнур. — Мне-то что? Ружья у меня нет. Хотя какой-то эффект есть, конечно, но…

— Ты о чём? — заинтересовался Зуб.

— Да так, пустяки всякие, — отмахнулся Шнур, краснея.

— Ну-ка, ну-ка! — Зуб приподнялся, опершись локтем о землю. — Рассказывай, не томи.

— Да чо ты пристал, как банный лист к заднице? — Лицо Шнура стало пунцовым.

— Я не лист, а ты крестному говори, коль что не так!

Шнур отвернулся, пытаясь скрыть пылающее лицо, но затем резко повернулся и, глядя Зубу в глаза, тихо, словно боясь, что их услышат, сказал:

— Стояк замучил! Как увижу девку, так хоть волком вой! А девок-то — раз, два и обчёлся, да и тех поразобрали.

— Ну, это не из-за его варева, — улыбнулся Зуб. — Это у всех, кто сюда попал, такая беда. Снимай напряжение сам…

— Да снимаю я! — чуть не заорал Шнур. — Так снимаю, что скоро оторву!

— Чо разорался-то? — посмотрел на него Зуб. — Подожди чуток. Сколько там до нового провала? Полгода? Может, в новой партии иммунных девки будут… А оторвёшь — новый вырастет!

— Полгода! — перебил Шнур. — Да я рехнусь до этого!

— Ну, тогда, коль невтерпёж, сходи к Матроне. Она бабка видная и одинокая, — заржал Зуб, скорчившись от хохота.

— Да ну тебя! — махнул рукой Шнур. — Так и знал, что зря сказал.

— Не обижайся! — Зуб хлопнул его по плечу. — А насчёт Матрены — не шучу. Она травки знает, успокоит. А на будущее, может, и приворотных даст, чтоб девки сами к тебе лезли. Только нынешним не сыпь, а то мужики узнают, сами оторвут и будут отрывать, пока не поумнеешь.

— Прошу к столу! — раздался голос Шефа от кострища.

Зуб и Шнур синхронно вскочили и поспешили на призыв, под утробное урчание желудков, которые выдавали такие звуки, что, закрой глаза, показалось бы, будто рядом та самая гончая, недавно подстреленная. Тварь, похожая на собаку-переростка, валялась неподалёку на заботливо подстеленной Шефом траве. Теперь она не выглядела такой ужасной и пугающей. Шеф постарался на славу, разделав тушу монстра, как по учебнику. На почерневшей от крови траве аккуратно лежали почти все части, кроме одной задней лапы, пошедшей на ароматные стейки. Белые, очищенные от мяса кости валялись рядом, как и мясо, не пошедшее в готовку.

— А посуду принесли? — Шеф с укоризной посмотрел на подошедших. — Здесь вам не ресторан, официантов нет. Марш за посудой!

— Так где ж её взять-то? — Зуб уставился на Шефа. — Сроду ничего с собой не таскали.

— Лопух сорви, — посоветовал Шеф, кивнув на большие листья, растущие рядом.

Зуб метнулся к лопуху и, сорвав самый большой лист, подставил его, придерживая обеими ладонями снизу. Шеф ловко подцепил кусок мяса с аппетитной зажаренной корочкой и осторожно, словно драгоценность, опустил его на лист.

— Стоять! — рявкнул он, когда Зуб, давясь слюной и заворожённо глядя на ещё пышущее жаром мясо, начал поворачиваться, чтобы поскорее отойти и впиться зубами в еду. — Куда собрался? Я ещё сервировку не закончил!

Зуб повернулся и умоляюще уставился на повара. Тот пододвинул с середины жаровни консервную банку с булькающей землистого цвета жижей и, достав из внутреннего кармана куртки небольшой бумажный кулёк, свёрнутый из старой газеты, сыпанул из него перемолотых трав. Затем он перемешал всё подобием черпака — большой ложкой на длинной ручке — и полил кусок Зуба этой жижей. В воздухе тут же распространился чудесный грибной аромат.

— Вот теперь всё! — продекламировал Шеф, укладывая на блюдо листик базилика. — Можешь отведать!

— Шеф, а это что? — спросил Зуб, настороженно поглядывая на пахучую, но на вид несъедобную жижу, которая медленно стекала с мяса на лопух.

— Потом скажу, когда съедите! — отмахнулся повар. — Не бойся, Зуб, не отравишься! Ещё добавки попросишь.

Повторив процедуру сервировки с листом Шнура, Шеф достал из сумки небольшую тарелку, выстроганную из цельного куска дерева, положил на неё оставшийся кусок мяса и обильно полил его жижей. Он не пошёл в спасительную тень под крону ивы, где Зуб и Шнур яростно уничтожали свои порции, а уселся прямо у почти прогоревшего кострища, подставив лицо палящим лучам солнца, которые, казалось, хотели испепелить всё на этом клочке земли. Щурясь и улыбаясь чему-то, он поднял голову и тихо, словно не желая, чтобы его услышали, сказал:

— Спасибо!

— Опять шаманит, что ли? — Шнур толкнул Зуба в бок, отчего тот чуть не подавился большим куском мяса.

— Твою мать, Шнур, дай пожрать спокойно! — отмахнулся Зуб, справившись с застрявшим в горле куском. — Что тебе Шеф так покоя не даёт?

— Да странный он какой-то! — ответил парень, разглядывая повара, приступившего к трапезе. — Что за жижу он опять приготовил?

Зуб обернулся и, сверкнув глазами, уставился на почти нетронутый кусок Шнура.

— Ты или жри, или мне отдай. — сказал он, переводя голодный взгляд, то на Шнура, то на его обед. — А жижа… да ты попробуй сначала, язык проглотишь, как вкусно! Жри быстрее! Нам ещё пилить и пилить до посёлка, а день не резиновый.

Последняя фраза подействовала на Шнура отрезвляюще, и он яростно набросился на свою порцию. Застрять среди поля на ночь не улыбалось никому. Шнур уже сто раз пожалел, что поддался на уговоры крёстного и пошёл с Шефом на выгул. Выгул — это была процедура, которую с определённой периодичностью проходили все, кто постоянно жил в посёлке, чтобы предотвратить какую-то лихоманку или трясучку, чёрт её разберёт. Шеф был одним из постоянных жителей, и подошла его очередь. Обычно выгул проходили несколько человек в сопровождении вооружённой охраны для защиты от тварей, делая круг по территории через две деревушки, расположенные по разные стороны от посёлка. Но с Шефом всё было иначе. Они шли по тому же кругу, но вояж затянулся из-за того, что этот полоумный повар потратил кучу времени на сбор травок.

Шнур почти целиком, не жуя, проглатывал откусанные куски мяса. Вкус был фантастический, и не скажешь, что это мясо опасной твари — гончей. Она, конечно, не самая страшная, бывали твари и посерьёзнее, но Шнур их ещё не видел. Он провалился в это странное и страшное место почти полгода назад, проснувшись утром в своём деревенском доме в окружении непроницаемого вонючего тумана и с дикой головной болью. Это была одна из двух деревень, окружавших посёлок Солнечный, где он теперь жил. Как только туман спал, в деревню нагрянули мужики, вооружённые кто чем. Они связали всех, включая женщин и детей, усадили на площадь у сельсовета и молча чего-то ждали. Бабы и дети поначалу выли и кричали, но потом затихли. Затем в центре толпы раздались выстрелы, и, что странно, не было ни криков, ни мольбы о пощаде. Шнур, тогда ещё Володька Бавин, сидел с краю и не видел, что творится в центре, но его сосед Серёга вдруг зарычал, задёргался и уставился на него белёсыми глазами, в которых не было ни капли жизни. К Серёге подскочил невысокий бородатый мужик с обрезом трёхлинейки и, не говоря ни слова, всадил пулю ему в голову. Та лопнула, как арбуз, забрызгав всё вокруг кусками мозгов и кровью. Шнура вывернуло наизнанку, и он с трудом удержался, чтобы не рухнуть лицом в то, что еще вечером было его ужином. Тело трясло, руки и ноги похолодели, и он уже решил, что его ждёт та же участь, когда чья-то жилистая рука подняла его голову за подбородок. Выстрелы ещё звучали по площади, но на него внимательно смотрели чёрные глаза. Тот же бородатый мужик, застреливший Серёгу, вдруг спросил:

— Ты как, парень?

Шнур растерялся. Как он?! Как, чёрт возьми, он может себя чувствовать, сидя связанным на пыльной площади своей деревни, захваченной какими-то террористами, обляпанный мозгами соседа и ожидающий своей очереди? Но в тот момент он ничего подобного не думал. Дрожащим, отчего-то писклявым голосом он еле выдавил:

— Нормально.

— Хватит жрать! — голос Зуба вырвал его из воспоминаний. — Подъём!

Шнур откинул опустевший лист лопуха с остатками жижи и поспешил встать, оглядываясь в поисках своего сидора.

— Разберите мясо по рюкзакам, — командным голосом произнёс Шеф, кивая на разделанную тушу гончей.

Шнур с отвращением и страхом приблизился к лежащим на траве, чёрной от крови и слизи, которую выделяют мёртвые твари, частям гончей. Хоть она и была дохлой, Шнур боялся даже её кусков, кроме того, прожаренного, что он недавно схомячил. Развязав мешок, он начал аккуратно складывать передние лапы, грудину и хребет, морщась от отвращения.

— Голову! — окликнул Шеф. — Голову тоже забирай!

— На кой она сдалась? — попытался возразить Шнур и тут же получил подзатыльник от Зуба.

— Говорят бери, значит, бери! — буркнул крёстный. — Как придём в посёлок, что жрать будешь?

— Надоели эти твари, — огрызнулся Шнур. — Барон хоть бы на выгул консервов дал! Всё жмётся, куркуль!

— Консервы — это запас! — протянул Зуб, заталкивая в свой рюкзак пластиковый пакет с внутренностями гончей.

Через несколько минут, загасив кострище и справив на него малую нужду, троица бодро шагала в сторону склоняющегося к горизонту солнца. До посёлка оставалось идти часа два, если Шеф вновь не найдёт свои любимые травки. До заката они должны были успеть под защиту бревенчатого частокола, окружающего Солнечный. Идти сытыми было легче, и Шнур то и дело в задумчивости наступал на пятки идущему впереди Шефу. В принципе, он правильно сделал, что согласился пойти на выгул. Посёлок сейчас почти круглосуточно готовился к жатве, и ему не улыбалось таскать брёвна и махать лопатой. А жатва… так здесь называли прорыв тварей из внешнего мира по узкому коридору, открывающемуся в бескрайней черноте, окружающей посёлок с деревнями, который случался каждые полгода. Коридор открывался ненадолго, но пробраться по нему наружу никому не удавалось. Мешала волна тварей, несущихся, как горный поток, сметая всё на своём пути, и слишком короткое время, на которое он появлялся. Никто не знал, почему так происходит, как стеклянная хрупкая чернота вдруг превращается в обычную землю, траву, кусты и деревья, позволяя орде тварей прорваться в их небольшой кусок земли, застрявший, словно остров, в безграничном чёрном океане.

Шнур впервые должен был столкнуться с тварями из той волны. Говорили, что они не сильно отличаются от местных — разве что сильнее, быстрее и, возможно, умнее. Главное, у многих из них был бисер — мелкие шарики, похожие на виноградинки, из которых делали лекарственный напиток на основе самогона или остатков спиртного, добытого после провалов деревень, случающихся раз в год. Без него становилось совсем плохо, ломало, как наркомана. Но стоило выпить несколько глотков, как симптомы улетучивались. Вот и укрепляли частокол, готовили ловушки и ямы для тварей, чтобы не только отразить нападение, но и по возможности наловить их живьём. Это было нововведение, связанное с появлением чокнутого Шефа. Когда он впервые приготовил птиценога — жуткую тварь, которая долго выживала после жатвы, — мужики нашли и прибили её, потому что она наведывалась по ночам к посёлку и утащила единственную корову, забытую вне периметра. Тогда Барон, глава посёлка, преодолев страх и отвращение, первым попробовал блюдо Шефа. Народ привыкал к мясу тварей несколько месяцев, матерясь и плюясь поначалу, но голод сделал своё дело. Так Барону пришла мысль устроить что-то вроде фермы, ловя тварей живьём, чтобы сохранять их как можно дольше. Кормить их было особо нечем, но, по слухам, твари в отсутствие привычной еды не брезговали своими собратьями.

— Пришли, кажись! — раздался голос Зуба, идущего впереди. — Вон уже частокол видно.

За своими размышлениями Шнур не заметил, как они дошли до посёлка. Время пролетело, как одна минута. Он посмотрел вперёд и на фоне заходящего солнца увидел заострённые навершия частокола. Ноги сами прибавили шаг, стремясь поскорее оказаться в защищённом периметре и наконец отдохнуть, завалившись на сеновал. Сегодня его точно не тронут! Он с выгула пришёл, да не просто пришёл, а принёс мясо гончей. Значит, сегодня законный отдых, да и завтра тоже, ведь вернулись они под вечер. А завтра надо сходить к бабке Матрёне. Чем чёрт не шутит, может, и поможет с его бедой. Или дождаться жатвы и надеяться, что кто-то сгинет в когтях тварей, освободив место подле какой-нибудь девки. И тут без Матрёны не обойтись. Так что, хоть так, хоть эдак, а к ней идти придётся!

Массивные ворота в частоколе закрылись за ними, отсекая от опасностей внешнего мира. Всё! Они дома, можно расслабиться и отдохнуть. Вот только от вонючего мяса, оттягивающего лямками сидора плечи, нужно избавиться. Пусть с ним этот чокнутый Шеф дальше разбирается!

Глава 2

Весёлая мелодия будильника с трудом проникла в сопротивляющееся сознание, давая сигнал, что пора бы уже проснуться. Но сознание, всё ещё не отошедшее после вчерашнего, с трудом воспринимало эти откровенно надоедливые сигналы. Оно искало в чертогах памяти то, что могло бы оправдать столь ранний, по его прикидкам, подъём, но вчерашнее возлияние напрочь перекрыло все подходы к банку памяти. Наконец, сознание, прекратив бесполезные попытки взять неприступную крепость воспоминаний в лоб, перешло к более конструктивной тактике. Раз прямой путь закрыт, будем искать обходные пути, в чём помогут любые зацепки. И главная зацепка была как раз в том, что вызвало такое сопротивление или глубокое отрицание сотрудничества со стороны памяти? Сознание чувствовало, что ответ где-то рядом, буквально лежит под ногами, но… Хозяин до такого состояния нагружался в последний раз… а когда на самом деле он был в таком состоянии? Сознание вдруг осознало, что такого в принципе не было в обозримом прошлом. Значит, повод был особым и очень важным!

«Повод, повод… Что за повод такой, что Гриша ужрался в зюзю? Да вроде бы не могло быть у одинокого, но вполне себе счастливого и успешного шеф-повара одного из самых топовых ресторанов нашего захолустья особых поводов! Жениться он не собирался! Огромный двухэтажный пентхаус в историческом центре не предполагал покупок новой пещеры. Машина? Да он уже лет десять сам за руль не садился, хотя имел целый парк коллекционных авто, не хуже какого-нибудь олигарха. Вообще смешно и до жути интересно, как это трёх звёздного мишленовского шеф-повара удалось уговорить перебраться в эту дыру? Стоп! Вот оно!»

Сознание ухватилось за промелькнувшую мысль, словно от этого зависела жизнь. Три звезды! Ну конечно! Гриша вчера заработал свою четвёртую звезду! Вот именно поэтому его и нагрузили. Осознание причины вчерашнего сабантуя разрушило неприступную оборону памяти, словно клин тевтонских рыцарей строй крестьян, вооружённых рогатинами. Теперь всё встало на свои места, и сознание наконец-то смогло дать команду мозгу.

Слегка грузный невысокий человек с лысиной на голове, обрамлённой светлыми и редкими волосами, напоминающими по форме океанский атолл, с трудом открыв глаза, нащупал ненавистный смартфон и почти минуту пытался отключить будильник. Наконец это ему удалось, и он, положив телефон на место, уронил голову на подушку. Со стороны могло показаться, что человек вновь уснул, но прошло не более двадцати секунд, как он, опираясь руками о матрас, поднял своё тело сначала на небольшой угол, а затем рывком придал ему вертикальное сидячее положение. Пухлая рука пошарила по прикроватной тумбе, нащупала бутылку с минералкой и, открутив пробку, поднесла горлышко к плотно сомкнутым губам. Не открывая глаз, человек приник к горлышку, и по его пищеводу потекла, шипя и пузырясь, живительная влага, принося с собой хоть и небольшое, но облегчение. Опустошив бутылку, человек наконец открыл глаза и, тряхнув головой, произнёс осипшим, слегка хрипловатым голосом:

— Эх, Григорий Василич, Григорий Василич! Говорил я тебе — не пей, козлёночком станешь!

Человек вскочил с кровати, но тут же схватился за стену, пошатнувшись от начавшегося головокружения. Постояв с минуту и уняв карусель в голове, он уже более аккуратно направился, придерживаясь за стену, в ванную, дверь в которую была совсем недалеко — нужно было только преодолеть гардеробную. Дверь в ванную закрылась за ним, и следующие полчаса оттуда доносились то бешеные вскрики, то стоны удовольствия.

Григорий Васильевич Воронцов, или, как с придыханием уважения и преклонения перед его тремя мишленовскими звёздами называли его подчинённые, — Шеф, не был обычным поваром, хотя его карьера как раз и началась с простого повара в армейской столовой. Кулинарным искусством он увлёкся ещё в детстве, когда маленький мальчик, больше похожий на шарик, не найдя друзей среди сверстников в детском саду, тихо-мирно начал лепить куличи в песочнице, о чём-то шепча невидимому собеседнику. Детвора, особенно пацаны, застав его за таким занятием, дала ему первое в его жизни прозвище — Пончик. А он, дико обижаясь, когда его так называли, не лез в драку, не отстаивал своё «Я», а тихо плакал где-нибудь в углу и продолжал лепить свои куличи. Так и прошёл он, одинокий, пухлый и говорящий, как будто сам с собой, детский сад и школу. Только в школе он уже не лепил куличи из песка, а, помогая матери, начал постепенно постигать науку приготовления пищи. К тому времени, когда в его почтовом ящике оказалась небольшая бумажка с требованием явиться в районный военкомат, он уже был почти профессионалом, но, несмотря на это, получил комплект обмундирования, автомат и был направлен в славную пехоту — царицу полей. Невысокому пухловатому парню, по сути не имевшему за всю свою короткую жизнь друзей, с самого начала служба показалась адом. Ранние подъёмы, зарядки, наряды, подметания плаца и покраска травы казались сумасшествием. Он уже был на грани срыва, когда в один из дней их роту внезапно послали на две недели в деревню собирать картошку.

Это был его звёздный час. Не в сборе картошки, конечно же. Во-первых, на целых две недели никакой муштры и дебильных приказов, лишь бы солдат не сидел без дела. Ну а во-вторых, сухпай, который они взяли с собой на первые три-четыре дня, был съеден в первый же день, и наступили тяжёлые времена. Пока лейтенант, которого послали командовать их бандой, пытался договориться с деревенскими насчёт провизии, предприимчивые солдатики из прослуживших уже половину срока добыли в ангаре, куда свозили картошку, пару голубей. Принеся тушки к палаткам, где они обитали, заставили молодых общипывать перья и разделывать птиц, чтобы зажарить их на костре. Гриня понял, что, если он не решится сейчас, другого шанса не будет, и, решившись, предложил дембелям не жарить тушки, а сварить из них наваристый суп. На вопрос: «Ты варить будешь?» — Григорий молча кивнул. Тут же были отряжены несколько человек на поиски дополнительных ингредиентов в виде лука, морковки, соли и прочего. Через десять минут в припёртой откуда-то большой алюминиевой кастрюле уже бурлила вода и варились бедные голуби. Суп получился на удивление сытным, и удалось накормить всю роту, включая подвыпившего летеху, который вернулся с пустыми руками. С этого момента Григорий был не только освобождён от повинности на картофельном поле, чтобы готовить на всю роту, но и приобрёл второе в своей жизни прозвище — Кашевар.

По возвращении в часть, слава о его кулинарных талантах гремела во всю, и по распоряжению командира части его назначили поваром в столовую. Началась не служба — малина! К концу службы он уже руководил несколькими поварами, которые беспрекословно выполняли все его поручения. Сам же он готовил исключительно для командного состава, в том числе на всевозможных учениях и просто пикниках, которые офицерский состав бывало устраивал. Правда, такая лафа задержала его в армии почти на три месяца. Командир никак не хотел лишаться такого повара, точнее, не командир, а его жена, которая за полтора года совсем отвыкла готовить сама, предпочитая звонить в столовую и заказывать еду, как в каком-то ресторане. Но закон есть закон, и, как ни уговаривали его пойти на сверхсрочную, Гриня всё-таки вернулся домой.

Гражданская жизнь поначалу расслабила, и он решил отдохнуть несколько месяцев от трудов праведных. Но жизнь вновь резко перевернулась, когда в один из вечеров к нему завалились бывшие одноклассники и с криками: «Пончик, где тебя так откормили?» — начали уговаривать принять участие во встрече выпускников. Он понимал, что там будут сплошные подколы и издевательства, но тем не менее согласился. Встреча проходила в одном из лучших в то время ресторанов города. Народ, собравшись, первое время не обращал внимания на бывшего одноклассника, и он, решив не терять времени зря, начал дегустацию выставленных на общем столе блюд. После первой пробы он понял, что останется голодным, настолько отвратительно и невкусно было всё приготовлено. Никто и не заметил, как он исчез из общего зала, и уже утром он стоял в кабинете человека, владеющего рестораном.

— Вы уверены в своих словах? — спросил он Григория, пристально глядя ему в глаза.

Тот молча кивнул.

— Ну что же, — владелец ресторана встал из-за своего стола. — Предлагаю вам следующее. Вы готовите любое блюдо из нашего меню в параллель с моим шеф-поваром. Если ваше блюдо получится вкуснее… Я без колебаний возьму вас на работу.

Так Григорий Васильевич Воронцов стал новым шеф-поваром, и все, включая владельца, называли его с тех пор — Шеф! Карьера, как ракета, устремилась ввысь, и он начал своё победное шествие к первой, потом второй и вскоре третьей звезде Мишлен. Правда, это уже было не в этой стране. И вот через полгода после того, как Пал Сергеич Рубцовский, бывший криминальный авторитет по кличке Хмурый, а ныне респектабельный бизнесмен и ресторатор, переманил его в свой ресторан, он получил четвёртую звезду, которую и обмывали вчера в узком кругу. Основные торжества по присвоению звезды намечались сегодня в загородном доме Пал Сергеича, куда и собирался сейчас Григорий.

Он проснулся с жуткой головной болью и тошнотой, что в принципе было странно, ведь он вчера весь день практически не пил, лишь обозначая, что пьёт. Но и сама боль, и тошнота не были похожи на похмельный синдром. А ещё в комнате, которую ему выделили в особняке ресторатора, жутко воняло какой-то кислятиной и химией. Григорий, с трудом превозмогая боль и тошноту, встал и подошёл к окну. Двор, постройки и окружающий посёлок были скрыты плотным клубящимся туманом, который медленно распадался, начиная постепенно пропускать лучи поднимающегося солн… Григорий не поверил своим глазам. Светило, которое вчера закатилось за горизонт справа от его окна и по всем законам вселенной должно было подниматься теперь слева, с востока, вставало прямо напротив, медленно проявляясь сквозь клубы тумана. Григорий даже на время позабыл про боль и тошноту, наблюдая за появляющимся солнцем, но стоило ему пошевелиться, как тут же резануло где-то в голове, словно туда вонзили раскалённый штырь. А ещё жутко хотелось пить. Сушняк был такой, что казалось, сейчас небо просто растрескается, стоит только прикоснуться к нему таким же сухим языком. Григорий повернулся и, схватив с прикроватной тумбы бутыль «Боржоми», залпом влил её внутрь своего организма. Минералка прокатилась по пищеводу, как по руслу высохшего ручья, не принеся с собой облегчения. Он оглянулся и, скривившись от боли и сдерживая рвотные позывы, двинулся к двери в ванну. Странно, но светильники не загорелись, когда он по привычке попытался включить их. Но освещения было достаточно от небольшого окна, предусмотренного архитектором дома. Григорий наклонился к крану и повернул вентиль, ожидая струи живительной влаги из недр золочёного сантехнического изделия. Но вместо звука вырывающейся через сетчатый фильтр струи послышалось тихое шипение всасываемого воздуха, смешанного с бульканьем удаляющихся по трубе, остатков воды.

— Ну что ты, родная! — заговорил Григорий с водой. — Куда же ты от меня убегаешь?

Бульканье прекратилось, но шипение продолжалось. Он подставил палец к срезу крана, и тот присосало, словно вакуумом.

— Странно! — он выпрямился, покачиваясь. — Что интересно тут происходит?

Он вернулся в спальню, и на глаза попался телефон, лежавший на комоде. Сил выйти и спуститься вниз почему-то не было, и Григорий, схватив телефон и рухнув на кровать, набрал Пал Сергеича. Но трубка отозвалась полнейшей тишиной. Ни гудков, ни противного голоса, сообщающего, что абонент не в зоне или занят, не было. Григорий отвёл смартфон от уха и тупо уставился на экран, не в силах сообразить, в чём дело. Наконец он увидел, что полоски приёма сети полностью отсутствуют. И в этот момент где-то на окраине посёлка, который местные называли никак не иначе, как Царские Выселки, грохнули выстрелы. Это было что-то новое. Нет, почти во всех домах здесь была охрана, да и периметр посёлка охранялся, но стрельбы раньше не наблюдалось. Он решил не подходить на всякий случай к окну, хотя очень хотелось посмотреть, что там происходит.

В дверь словно кто-то поскрёбся, так на это похож был раздавшийся звук.

— Открыто! — крикнул он. — Заходите!

Но никто не вошёл, а через некоторое время раздался несильный удар в дверь, словно кто-то в отчаянии хлопнул по ней ладошкой или кулаком. Григорий встал и, покачиваясь, потирая виски, подошёл к двери и распахнул её. На пороге стояла Зина, горничная Пал Сергеича, вот только её вид и состояние повергли Григория в шок. Женщина стояла, мерно покачиваясь, смотря безжизненными, затянутыми белёсой плёнкой глазами словно сквозь него. Её лицо, шея и белый передник были залиты кровью. Зина издала странный, радостный утробный рык и шагнула к Григорию… Дальше всё было как в тумане. Он не помнил, отчего вдруг перестал стоять как истукан, просто схватил обеими руками дверь и что есть силы захлопнул её, отбрасывая уже успевшую перешагнуть порог горничную обратно в коридор. Хорошо, что Пал Сергеич при строительстве своего загородного дома заказывал двери из массива дуба. Тяжёлая дверь на трёх петлях с грохотом и резким щелчком замка закрылась. Он едва успел убрать пальцы с полотна и теперь ошалело осматривал их, улыбаясь как сумасшедший, осознав, что запросто мог, если не оторвать, то уж точно переломать себе обе кисти. Через секунду после того, как дверь захлопнулась, снаружи раздался мощный удар, словно в неё врезалось что-то большое и тяжёлое. Григорий схватился за дверную ручку, боясь, что бешеная горничная откроет дверь и ворвётся к нему в спальню. Но с обратной стороны никаких попыток нажать на рукоятку не происходило. Только тяжёлое толстое полотно содрогалось под мощными ударами.

Григорий наконец пришёл в себя и осторожно отпустил ручку, тихо, на цыпочках отходя от двери в сторону двери в ванную. Взгляд его упал на брюки, висевшие на спинке стула. Нет, всё-таки он вчера, видимо, перебрал, потому как не имел привычки по обыкновению развешивать одежду по стульям, а убирал всегда в шкаф. Он, стараясь наступать как можно тише, прокрался к стулу и натянул светлые брюки, в которых приехал вчера. Странно, но всё остальное было в шкафу: накрахмаленная рубашка, его любимая коричневая кожаная куртка такой тонкой выделки, что носилась как рубашка. Он медленно открыл шкаф и не увидел на вешалке рубашку. Куртка висела на месте, а рядом с ней лежала новая, в упаковке, футболка чёрного цвета. Григорий снял куртку с плечиков и уже было хотел заглянуть внутрь шкафа в поисках рубашки, как снаружи, явно во дворе Пал Сергеича, раздался ружейный выстрел, а затем ещё один. В тот же момент в дверь вновь ударили с такой силой, что казалось, она вот-вот слетит с петель. Григорий инстинктивно схватил футболку с курткой и пулей бросился в ванную. Лишь закрыв за собой дверь и повернув язычок фиксатора, блокируя ручку, он немного перевёл дух.

Мыслей никаких не было, как ни странно. Он просто сидел в ужасе и вздрагивал от каждого звука. Через окно снаружи доносились чужие голоса и резкие ружейные выстрелы, которые вскоре переместились в дом. Кто-то кричал на первом этаже, слышался топот множества ног по коридору, и совсем рядом, наверное, возле двери спальни, раздался выстрел дуплетом, приглушённый двумя массивными полотнами дверей. Потом раздался ещё один выстрел, и голоса раздались уже внутри спальни.

— Говорил же, нет тут никого! — сказал один, более молодой голос. — Хрен ли мы сюда лезем?

— А тебе чо, в лом? — раздался грубый, с лёгкой хрипотцой и более взрослый голос. — Ты лучше, чем бухтеть, подь тудой и проверь!

К двери в ванную приблизились чьи-то шаги, и рукоятка слегка дёрнулась от того, что этот кто-то попытался открыть дверь.

— Леший, закрыто! — раздался за дверью молодой голос. — Шо делать-то?

— Шо, шо. — сказал хриплый и гаркнул изо всех сил: — Эй, за дверью! Выходь, коль жисть дорога!

Григорий, который старался не дышать, вовсе застыл как статуя. Мало того, что у прислуги кукуха поехала, так ещё и бандиты какие-то ворвались. Он замер, не дыша, с выпученными глазами, молясь всем возможным богам, чтобы его не обнаружили. Теперь в голове крутилась только одна мысль — где охрана Пал Сергеича? Они должны в любом случае выкинуть это быдло, что расхозяйничалось тут, с территории. У Сергеича парни бравые и при оружии, так что главное — продержаться.

Тяжёлые шаги приближались к двери в ванную. Затем тот, кто подошёл, постучал в дверь и громко произнёс:

— Эй, там! Коли слухаешь, то тебе лучше выйти! Если, конечно, жить хочешь.

Наступила тишина, во время которой кто-то явно прислушивался к происходящему здесь, в ванной. Григорий уже почти задыхался, удерживая дыхание и одновременно стараясь не застонать от головной боли. Как ни странно, тошнота уменьшилась, толи из-за стресса, толи ещё из-за чего. Он уже решил, что бандиты уйдут, посчитав, что здесь никого нет, как вдруг с оглушительным, как ему показалось, грохотом со стеклянной полки в раковину умывальника свалился бритвенный станок.

— А ну, отойди-ка в сторонку, — негромко сказал взрослый.

— Леший, не надо! — заверещал молодой. — А вдруг там обращённый?

— Ну ты, Щегол, совсем тупой! — с усмешкой в голосе сказал Леший. — Шоб там была тварь, так она уже билась бы в дверку при таком шуме!

В следующую секунду дверное полотно взорвалось в районе рукоятки облаком деревянных щепок совместно с пришедшим оглушающим звуком выстрела. Массивная бронзовая ручка отлетела в сторону, и под мощным пинком дверь распахнулась.

— Глянь-ка, живой! — сказал худой силуэт, появившийся в облаке дыма от выстрела. — Ты шо же, мил человек, не откликался-то? Аль жить надоело?

Странное, совершенно чужое солнце припекало так, что казалось, ещё немного, и из его пор потечёт не пот, а подкожный жир. Григорий шёл в колонне и, отдуваясь, постоянно стирая пот, заливающий глаза, платком, который любезно предоставил ему Леший. Как ему вкратце объяснили, он попал в какой-то другой мир, из которого нет никакого выхода. Он бы не поверил ни единому слову Лешего, если бы не несколько моментов. Первое — это солнце, почему-то вставшее в это утро не с того направления, как должно было. Второе — это странное и жуткое поведение горничной Зины и её ужасающий вид. Как потом пояснили Леший с Щеглом — кстати, это оказались не клички, не прозвища, а имена, — Зина оказалась не иммунной и, заразившись какими-то спорами, превратилась в тварь и хотела просто разорвать его на куски и употребить, как она сделала до этого с самим Пал Сергеичем и его супругой. И самое странное, что он, Григорий, оказался единственным иммунным во всех Царских Выселках. По крайней мере, единственным из живых. Кстати, потом он видел трупы всех обращённых и помогал стаскивать их в кучу, которую после подожгли. Ну правильно, зачем оставлять гниющее мясо? Это и зараза, и вонь, и хищников всяких может привлечь. Третье, и, наверное, самое основное, — это то, что он совершенно не узнал местность вокруг посёлка. Вместо густых хвойных лесов и небольшой, но глубокой речки, протекавшей в полукилометре от границ посёлка, теперь была сплошная ровная степь с редкими деревцами. Были ещё причины, по которым он уже не сомневался в реальности происходящего, но этих трёх хватило с лихвой. Пока он помогал группе худых, явно изголодавшихся людей стаскивать со всего посёлка трупы, другая группа деловито обходила дом за домом, собирая всё, что представляло хоть какую-либо ценность с точки зрения провизии. Выносили всё съестное, что удавалось обнаружить в домах, но в первую очередь консервы, крупы, сахар и прочую снедь. Собирали оружие, которое удавалось найти, и радовались каждому найденному ружью или дробовику. Странно, но пистолеты, в изобилии имеющиеся у охраны, не вызывали у этих людей столь бурной реакции, как ружья.

— На кой эти пукалки? — пояснил рассудительный Леший. — Из них даже гончую не завалишь. Так, разве что застрелиться, если какая тварь зажмёт где.

Григорий не понял, что за гончую имел в виду Леший, но расспрашивать не стал, так как тот спешил в винный погреб Сергеича. Кстати, головная боль и тошнота прошли, когда Леший дал ему отхлебнуть страшно вонючей жидкости, которую все носили с собой постоянно.

И вот теперь, собрав и загрузив на телеги, в которые впряглись по несколько человек, они одной колонной, растянувшись на сотню метров, шагали в какой-то посёлок Солнечный. Леший, уже после того как отправились в путь, сказал, что это единственное в этом мире безопасное место. Он коротко изложил, как всё здесь происходит. Оказывается, Царские Выселки накрыл туман, который, по утверждениям Лешего, переносит сюда раз в год две деревни вместе с живностью, домами и людьми. Одна переносится чуть раньше, и это настоящая деревня, где почти в каждом хозяйстве есть живность: корова, свиньи, куры или что-то ещё. Это не единственный, но основной источник пищи, так как в посёлке, с которым сюда в этом году провалился Григорий, во дворах скот не держат, да и магазина нет. Но вот в холодильниках и подвалах домов можно найти множество разной еды и спиртного, которое нужно для приготовления того самого пойла, коим вылечили его. Ещё Царские Выселки являлись основным поставщиком ружей и патронов, которые часто находили в сейфах здешних домов. Куда и зачем столько оружия, Леший не стал говорить, сославшись на то, что Григорию всё объяснят в Солнечном, когда они прибудут. После этого Леший ушёл куда-то в голову колонны, оставив Григория в раздумьях. Много, очень много было непонятного и загадочного. Почему, допустим, не взять и не съездить куда-нибудь подальше, чтобы закупить продукты или оружие? Почему обязательно нужно мародёрить две деревни, появляющиеся раз в год? И неужели пищи, собранной с этих двух деревень, хватает на целый год? И что за жатва, про которую то и дело шепчутся местные?

Караван впряжённых в подводы людей, медленно продвигаясь по выжженной степи, наконец достиг конечной цели. Настроение у всех поднялось, радостные улыбки с отпечатком облегчения появились на исхудавших, испачканных и запылённых степной пылью лицах. Впереди над потерявшей цвет травой возвышался высокий, примерно четырёхметровый частокол из заострённых брёвен разного диаметра. По периметру частокола виднелись сторожевые башни, сделанные из брёвен и досок, каждая из которых имела коническую крышу. Под крышей, дающей спасительную тень, на каждой башне стояли по два человека, которые, завидев караван, начинали махать руками и что-то кричать вниз. Пыльная дорога вела к массивным воротам, сделанным из таких же, как забор, брёвен. Когда караван подошёл ближе, Григорий заметил, что вся стена словно утыкана острыми кольями разной длины. Такие же колья были вкопаны под углом в землю в нескольких метрах от стены в несколько рядов. Ворота дрогнули, и тяжёлые створки медленно раскрылись наружу, пропуская караван в узкий коридор, образованный таким же бревенчатым забором, но немного меньшей высоты. Голова каравана уже прошла этот коридор и вышла на широкую площадь, окружённую домами, сложенными из почерневших от времени и солнца брёвен. Дома были преимущественно одноэтажные, но среди них были и двухэтажные. Наконец, последняя подвода минула ворота, и массивные створки закрылись за ними. Вокруг галдел народ, приветствуя вернувшихся с мародёрки и искренне радуясь находящемуся на подводах хабару. Григорий заметил, что все местные были словно истощены. Худые лица, скрываемые под одеждой одряхлевшие мышцы. Хотя люди, которые были в караване, выглядели чуть лучше.

«Явно голодают!» — промелькнула мысль.

— Эй, новичок! — послышался знакомый хриплый голос Лешего откуда-то слева. — Подь сюды! Тут с тобой побалакать хотят.

Глава 19

Шеф открыл глаза. Темнота. Затхлый, пыльный воздух и темнота. Рядом кто-то тяжело дышал. Руки, перетянутые чем-то за спиной, затекли, и он почти их не чувствовал. Странно, но глаза еле уловили во мраке тонкие, как лезвия бритвы, полоски света, которые начинались где-то наверху и, подсветив хаотично летающие в воздухе пылинки, превращались в светящиеся плоскости, нарезающие густую, тягучую темноту на пласты. Он лежал на спине, опираясь головой о земляную стену, из-за чего шея затекла, и Шеф зашевелился в бесплодных попытках принять вертикальное положение. Дыхание рядом чуть стихло, и знакомый голос шепотом произнес:

— Очнулся, Шеф?

— Резвый?

— Я это, я! — подтвердил голос из темноты.

— Где это мы?

— У Чекиста в застенках. — ухмыльнулся Резвый. — Ты что, ничего не помнишь?

— А что произошло? Голова раскалывается…

— Не мудрено. Огрели нас обоих знатно.

— Кто огрел? Зачем? — встрепенулся Шеф.

— Вот это-то и вопрос. Ты что, совсем ничего не помнишь?

— Не, ну помню, как мы к знахарю пошли… а дальше туман. Он меня хоть принял?

— Не успел. — удрученно ответил Резвый. — Убили его прямо перед нашим приходом.

Наверху послышались шаги, что-то посыпалось со скрипучих досок, лязгнуло, брякнуло, и в глаза ударил яркий свет, ослепив, залив сетчатку люменами и заставив зажмуриться не столько от света, сколько от боли в голове, вызванной светом. Шеф зажмурился, прислушиваясь к происходящему.

— Эй! Арестанты! А ну вылазь! — голос был незнакомый, грубый и слегка сиплый.

— И как мы по-твоему должны со связанными руками отсюда вылезать? — спросил говорящего Резвый.

— А мне по херу! — гоготнул сиплый. — Сказано — вылазь, значит вылазь.

— Сиплый! Твою мать! — раздался вдалеке голос Чекиста. — Какого ты там застрял? Давай подозреваемых сюда.

— Чекист, да они кочевряжатся. Говорят, что со связанными руками не обучены из подвалов…

— Ну так залезь и помоги, дебил! — рявкнул Чекист.

Глаза все еще не отошли от мощного напора света, и Шеф просто слушал, как, кряхтя и кроя всех и вся на чем свет стоит, Сиплый спускается вниз. Грубая рука дернула его за ворот и, оторвав от земляного пола, просто отпустила. Голова от такого резкого подъема закружилась, и Шеф чуть было не свалился обратно.

— Куда-а! — просипел парень, вновь схватив его за шиворот. — Держись давай, падла!

Шеф тряхнул головой и открыл глаза. Зрение вернулось, и теперь он отчетливо видел, что находится в погребе, вырытом прямо в земле. Судя по всему, это была та самая комендатура у въезда в стаб. Рядом уже стоял на ногах, слегка покачиваясь и так же со связанными за спину руками, Резвый. На короткой стрижке рейдера, почти на затылке, виднелось темно-красное пятно засохшей крови.

— Ну! Чо встали? Вылазь давай! Или я вам еще ноги должен передвигать? — взвился Сиплый.

— Ты мне потом еще их и целовать будешь! — злобно усмехнулся Резвый и первым ступил на перекладину стоящей почти вертикально лестницы.

— Чо? Слыш, ты… Да я тебя… — Сиплый чуть не задохнулся от возмущения, но Резвый довольно ловко уже поднялся в проем погреба.

— Давай! Колобок. — что-то твердое больно ткнулось Шефу в ребра, заставив скривиться.

Он наступил на перекладину лестницы, но, как ни старался, а прислониться ближе, чтобы сместить центр тяжести и спокойно подняться, он не мог из-за своей физиологии.

— А-а-а! — заревел позади Сиплый, и его костлявые руки уперлись ему в зад, толкая к ступеням и одновременно выталкивая наверх.

Через минуту он так же выбрался из погреба, не без помощи еще двух вооруженных рейдеров, подхвативших его под руки и вытянувших из проема на последних ступенях. Шеф огляделся. Он стоял в небольшой комнатке, где, кроме пары стульев, не было никакой мебели. Резвого уже вывели двое таких же, как и при нем, рейдеров в соседнюю, где, судя по всему, и сидел Чекист.

— Вперед! — скомандовал один из его конвоиров.

Шеф пошел по направлению к двери, ведущей в комнату Чекиста, а позади, матерясь и кряхтя, поднимался из подземелья Сиплый.

— Как же вы так, Резвый? — Чекист смотрел на двух стоящих перед ним людей с непониманием и даже сожалением. — Ты ведь не первый раз здесь и мои правила знаешь. А тут вдруг такой косяк…

— Ты о зажмурившемся знахаре? — спокойно спросил Резвый.

— Ну а другого жмурика у нас в стабе нет.

— А с чего ты взял, что это мы? — Резвый задавал вопросы все тем же спокойным голосом. — Ты вообще поясни, как это мы с Шефом вдруг оказались связанные и разоруженные у тебя в подвале? Вот я, допустим, последнее что помню, — это как открыл дверь, а там знахарь на полу и лужа крови под ним. А потом удар по башке и все… Очнулся, подвал, темнота и руки связаны.

Чекист поморщился, тяжело вздохнул и, отодвинувшись от стола, выдвинул верхний ящик. Подцепив там что-то двумя пальцами, он поднял на уровень глаз пластиковый пакет, в котором лежал окровавленный нож Резвого.

— Это обнаружили у тебя в руке. И заметь — обнаружил не я! Узнаешь?

— Мой! — кивнул Резвый. — Только объясни, как это я сначала зарезал знахаря, а потом огрел Шефа и себя по голове, отключившись прямо на месте преступления? Чекист, ты чего?

Нож в пакете лег на стол перед комендантом стаба. Тот вздохнул и, поморщившись, словно выдавливая из себя каждое слово, произнес:

— Ты понимаешь, я за этого знахаря перед главой Восточного головой отвечал…

— Так ты что, сука, решил наши головы подставить? Ты не охренел, Чекист? — взревел Резвый так, что Шеф, который еще смутно понимал, что происходит, съежился.

Конвоиры вскинули автоматы, удерживая стволами Резвого, рванувшего к столу коменданта. Чекист снова поморщился.

— Так или иначе, но за это кто-то должен ответить. Понимаешь, Резвый, мне проще сейчас вздернуть вас и вывесить на прикорм медлякам. За знахарем уже едут и прибудут через пару дней. К тому времени вы двое уже ничего сказать не сможете.

— Чекист, я знаю, что ты на расправу скорый, но если ты нас вот так, без ментата и разбирательства казнишь — будь уверен, Ходок из тебя душу через задницу будет вынимать неделю. — Резвый сплюнул на грязные полы комендатуры.

— Разбирательство? — Чекист поиграл желваками. — Что же, будет тебе разбирательство! Прямо завтра поутру и разберемся!

Он хлопнул ладонью по столу:

— Все! В погреб их!

Конвоиры толкнули Резвого стволами к выходу и, подняв ничего не понимающего Шефа, выпихнули в комнату с погребом. Сиплый стоял, ехидно улыбаясь, над открытым люком.

— Добро пожаловать домой. — просипел он, показывая обеими руками на дыру в полу. — Завтра медляки тебе ноги не целовать, а обгладывать будут.

Шеф не увидел, а почувствовал едва сдерживаемую ярость, исходящую от Резвого, который, как будто оступившись, сделал резкий выпад в сторону Сиплого. Тут же резануло страхом. Чужим, холодным и липким. Это уже Сиплый. Шеф замер от неожиданности и, пока разбирался со вновь открывшимися гранями своего дара, не заметил, как исчез в черноте открытого люка Резвый, и его самого подвели к краю. Лишь вспышка боли вернула его в реальность. Его просто столкнули вниз, и он больно ударился при падении плечом. Крышка захлопнулась, лязгнули засовы, погружая их в темноту, а вскоре наверху погасили и свет, вместе с которым исчезли и нарезающие темноту на дольки световые плоскости.

— Ты как, жив? — раздался в темноте голос Резвого.

— Жив, — подтвердил Шеф, подползая, как червяк, к стене и пытаясь в очередной раз занять сидячее положение. — Что это за беспредел?

— Чекист, — коротко бросил Резвый.

— Но ведь мы никого не убивали! — поднял голос Шеф. — Он не имеет права…

— Он здесь царь и бог и закон, — перебил его Резвый.

— И что теперь будет?

— Пустят кровь нам поутру и подвесят за руки, а может и за ноги за территорией стаба, медляков раскармливать.

— Но я… Мы ведь не виновны… Резвый! — внутри билась обида и чувство дикой несправедливости за все происходящее.

— Шеф, послушай, не дави на больное! Дай подумать.

Резвый замолчал, и к непроглядной темноте добавилась еще и тишина. Мерзкая, гнетущая, как напоминание о скором конце. Шеф сидел у земляной стены и вслушивался в эту тишину. Она не была абсолютной. Еле слышно, где-то обсыпалась глина со стен погреба, изредка шуршал жук или мышь в дальнем углу. Скрипели половицы под чьими-то сапогами там, в соседней комнате. Слышались тихие разговоры. Тишина жила, существовала, словно надсмехаясь над ним: «Вот, слушай, слушай в последний раз! Это жизнь, это и есть жизнь. А завтра что… завтра темнота и полное безмолвие…». Не хочу! Я не хочу! Неужели я прошел со Скитальцем до пустоши, узнал все, о чем хотел, и теперь, в двух шагах от своей цели, должен умереть? Вот так, глупо, беспощадно и неотвратимо! Не хочу!

Что-то тяжелое и мягкое упало на пол в соседней комнате, и Шефа вдруг резануло чужой болью и отчаянием. Он задохнулся от этого чувства, ощущая, как быстро утекает жизнь. Не его, нет, а того, наверху. И в тот же момент еще… Страх, удивление, боль, тихий вскрик и снова удар об пол и утекающая в неизвестность жизнь. Чей-то тихий шепот и топот двух пар ног… Справа к его рту из темноты прилетела холодная ладонь, затыкая ему рот, и тут же шепот Резвого прямо в ухо, влезая в его и без того одуревший мозг:

— Тихо, Шеф… молчи!

Шаги приближались к комнате, где был люк, и через секунду сверху послышались голоса, пока плохо различимые. Двое все еще говорили полушепотом. Лязгнули засовы на люке, скрипнули петли, и два ярких луча от фонарей, словно световые мечи из «Звездных войн», разрезали желе их пыльной темноты. Лучи заплясали по сторонам, выискивая цель, и, наконец наткнувшись на ноги Резвого, поползли по направлению к телу.

— Здесь они! Здесь. — послышался сдавленный шепот, и Шефу показалось, что он знает его.

— Давай, вытаскивай! — в голове вдруг вспыхнуло два одинаковых чувства.

Радость. От тех двоих исходила радость. Но что-то смущало, не давало и ему обрадоваться. Он никак не мог понять, что же все-таки не то в этих естественных чувствах… Алчность! В них не было любви, дружбы и еще многих признаков чувства радости, когда друг находит друга. Здесь была только алчность, чувство скорой наживы. Он узнал голос второго. Это был Вольный с его басовитой хрипотцой. Значит, второй…

— Шеф? — послышался голос Прогона. — Шеф, вылезайте быстрее!

Холодная рука отпустила его рот, и он, наконец вздохнув всей грудью и с настоящей радостью в груди, чуть не закричал:

— Прогон! Если бы ты знал, как я рад тебя слышать!

Он извернулся, и уже через секунду стоял на ногах. Резвый уже стоял возле лестницы, примеряясь, как бы половчее поддеть ту, чтобы подниматься было поудобнее. Вниз скатился Прогон и, отодвинув Резвого, резанул по пластиковым наручникам ножом.

— Полностью потом срежем, — буркнул он Резвому и, кивнув наверх, перешел к Шефу.

Путы лопнули, освобождая затекшие руки.

— Шеф, давай, давай! — подгонял Прогон. — Нужно уходить отсюда…

В этот раз карабкаться наверх было удобнее. В свете фонаря Вольный срезал остатки наручников с запястий Резвого. Из-за спины появился Прогон и быстро срезал хомуты с его рук.

— Вы как тут… — начал было спрашивать Резвый, но Вольный его перебил:

— Давай, мухой, на выход! Не шуметь, и в соседней комнате аккуратнее, там крови много.

Резвый кивнул и, как-то странно глянув на Шефа, вышел. Следом Прогон подтолкнул его, подсвечивая путь перед ним своим фонарем. В соседней комнате Шеф замер, уставившись на два трупа их конвоиров с перерезанными глотками. Его скрутило, чуть не вывернуло наизнанку. К горлу подступил ком, ноги вдруг стали ватными, перестав подчинятся. Он отвел глаза от жуткой картины и попытался взять себя в руки. Крови натекло уже прилично, и он с трудом, собрав все свои силы в кулак, перепрыгнул огромную лужу, чтобы не запачкать ботинки.

— Вы зачем… как же это… Ведь можно было… — начал заикаться он, но Прогон довольно грубо толкнул его в спину и зашипел на ухо:

— Ты думаешь, они бы тебя пожалели? Иди уже быстрее, моралист!

Оказавшись на крыльце, Шеф вздохнул полной грудью прохладный ночной воздух Улья. Стаб спал. Казалось, что его обитатели были полностью уверены в своей безопасности, так как, кроме КПП, свет не горел нигде. Да и караульных не было видно.

— Давайте на стоянку, — тихо сказал Вольный. — Моя машина там. Только не греметь!

Три минуты — и они оказались на погруженной в полную темноту стоянке возле дилижанса Вольного. Тот осторожно открыл заднюю дверь будки, и вся троица поочередно исчезла в темном нутре автомобиля. Еще минута — и дилижанс, набирая скорость, понесся по единственной улице в сторону комендатуры и КПП. Дозор, дежуривший на КПП, даже не успел среагировать и выбраться из БТР, в котором укрылись от ночной прохлады, когда дилижанс, разнеся в щепки шлагбаум, растворился в ночной дымке. Вольный гнал, казалось, наугад, с выключенными фарами, но машина чудесным образом избегала больших ям и колдобин. Позади запоздало простучал басовито КПВТ БТР охраны пропускного пункта, но смертоносные светлячки трассеров ушли куда-то в сторону.

- Вольный, гони! – Прогон кинулся к проему в кабину, - Они наверняка погоню устроят!

- Сомневаюсь! Ночью, да еще иди пойми, после развилки куда мы поехали? – ответил водитель, но тем не менее прибавил скорости.

- А если у них сенс или этот, как его… следопыт?

- Да нет у Чекиста ни сенса, ни тем более ищейки – подал голос Резвый, - но следы запутать нужно! Эх, а нам ведь еще назад как-то через них проехать нужно будет. Хотя… есть одна дорога тут…

- Давай сначала доедем до места. – перебил его Шеф, который все это время молчал и пристально рассматривал, насколько это было возможно в темноте будки, Прогона и Вольного.

Ему не давало покоя то, точнее те чувства, что он ощутил от них во время освобождения. Лживая, не настоящая, не искренняя радость. Радость с примесью алчности. Что это? И причем у двух человек сразу, одновременно. И еще взгляд Резвого. Сухой, острый, словно пытающийся пробить броню его души и что-то донести до него – напрямую. Но что? И почему Резвый сейчас молчит? Он попытался рассмотреть впотьмах фигуру рейдера, но ничего не увидел. Мысли стали перемешиваться, менять друг друга, как картинки в калейдоскопе, и он вдруг вспомнил:

- Рюкзак! Где мой рюкзак?

- В гостинице, наверное! – бросил через плечо Прогон, - Мы не успели собрать ваши вещи. А потом церберы Чекиста приперлись, а сам едва успел слинять оттуда. Хорошо второй этаж.

- У меня там ножи! – взвыл Шеф, словно оставил самое драгоценное в своей жизни, - Мои ножи!

- Да ладно тебе, голова дороже. – буркнул Прогон.

- Ты не понимаешь! Это ведь мой талисман. Я с ними с самого провала в Улей! – не унимался Шеф.

- Найдешь новые, что ты причитаешь, как баба на поминках. – грубо отрезал Прогон, и обращаясь уже к Вольному, спросил, - Ну что, долго еще?

Мысль о потере самого дорогого и оберегаемого набора заглушала своей неотвратимостью все, и Шеф пропустил возникший внезапно азарт и предвкушение, исходившее от Прогона.

- Прогон! А где наше оружие? – со сталью в голосе спросил Резвый.

- Так там же, наверное, где ты его и оставил, в номере. Говорю же, мы не успели собрать, торопились вас вытащить.

В голове вновь резко вспыхнула тревога и злость. Это уже Шеф не пропустил, невольно прочувствовав сам, как чешутся кулаки. Но это были не его чувства. Резвый, невидимый сейчас в темноте Резвый, словно готовился кинуться на свою жертву, как рысь или леопард. Вот только до Шефа так и не доходило, на кого и за что.

- Я свой автомат в номер не уносил. Он был здесь! – почти прорычал Резвый, и Шеф ощутил сразу два чувства от двух человек – Резвого и Прогона.

Один был в ярости, другой в полной растерянности и вот-вот готов был провалиться в пучину страха. Он не видел и плохо слышал, что происходит, звуки с трудом прорывались сквозь шум мотора и лязг железа, несущегося по ночной грунтовке машины. Вот впереди, в углу закряхтели и засопели. Прерывисто, с частыми попытками вздоха. И почти сразу в голову хлынул поток чувств двух схватившихся в смертельной схватке людей.

Сознание очистилось в доли секунды, оставив лишь четкое понимание, кто есть враг и почему ему так не хотелось верить их спасителям. Резвый стиснул зубы так, что те, похоже, начали крошиться. Ярость разгоралась с каждой секундой. Он понимал, что вот, рядом с ним сидит вооруженный Прогон и наверняка уже направил ствол ему в грудь. Но ему было все равно. На смену ярости пришла холодная ясность. Мир сузился до движений тел, до траекторий, до ритмов дыхания. И тут же пришла боль. Его боль, настоящая, но он был рад этой боли. Костяшки пальцев заныли, заломили от удара о скулу того, кого он крушил сейчас со всей своей нечеловеческой силой. Он попал, он не промазал. Первый удар всегда важен. Сокрушить, ошеломить, заставить отступить. Но здесь, в тесноте и темноте железной будки, отступать некуда, и поэтому его рука, нащупав горло, стала сдавливать гортань предателя, лишая его воздуха. И снова боль. На этот раз неожиданная, режущая, в плече. Это Прогон, в отчаянной попытке освободиться всадил нож ему в плечо. По руке потекло горячее, рука чуть ослабела, но он продолжал сжимать гортань. Другой рукой он вжимал автомат Прогона тому в грудь, не давая выстрелить. И снова боль. Острый клинок врезался в щеку и, круша зубы, вспарывая язык, вылез с другой стороны. Рот моментально наполнился кровью с крошевом зубов… Отпустил автомат, перехватил руку с ножом, выдернул из собственного лица. Удар, еще удар, рукой с ножом о что-то твердое… Звон отлетающего в сторону тесака. Отпустил, и второй, уже освободившейся рукой снова за автомат… Кряхтение, частое, прерывистое. Не его. Он не кряхтит, он давит. Давит как клопа, как мокрицу. Мерзкую, противную, вонючую. Слух улавливает какие-то звуки, идущие оттуда, снизу, но мозг, накачанный адреналином, уже не разбирает. Добить. Додавить. Лишь бы силы не кончились… Скрип тормозов, инерция бросила в сторону от почти бездыханного тела. Вспышка где-то сзади, резкий звук в ушах и… Тишина.

Прогон потерялся. Он никак не рассчитывал, что кто-либо из этих двоих мог о чем-либо догадаться. Но Резвый все же смог. И это ввело его в ступор. Он не знал, что ответить тому, и из-за этого в душе поднимался страх. Он один здесь против двоих, и, хотя Шеф с виду был безобиден, но кто его знает… Скулу ломануло в сторону. Резкая вспышка в глазах и боль. Автомат словно клещами перехватила рука Резвого, а вторая охватила ему шею, стараясь сломать, раздавить гортань. Резвый как тисками сжимал его горло. Он с трудом мог сделать вдох, к тому же этот боров вмял его между сидениями и прижал к полу. Свободной рукой он пытался оторвать лапищу Резвого от своего горла, изредка делая короткий вдох, издавая при этом хрипящий, сипящий звук. Мозг работал на пределе и перебирал миллион вариантов, но все никак не мог остановиться на одном. И тело взяло инициативу на себя. Он не помнил, как в руке оказался нож, но, осознав – нанес удар. Лезвие вошло во что-то мягкое, и сдавливающая его горло рука немного ослабла. Значит, туда! Он попал и… Следующий удар. Нож в руке засопротивлялся, словно встретил на своем пути что-то твердое и одновременно хрупкое. Сверху на лицо потекло что-то липкое и горячее… Руку с клинком рвануло в сторону и ударило об пол. Раз, еще раз, и нож, звеня лезвием о металл пола, улетел куда-то. Страх вспыхнул и взметнулся вверх, как ядерный взрыв. Автомат снова вдавливало в грудь, а рука еще сильнее сдавила гортань…

- Вольный! – прохрипел он, - Вольный!

Силы покидали его. Отчаянно не хватало воздуха. В глазах пульсировала красная пелена. Машина вдруг резко остановилась, его по инерции вместе со впившимся в него Резвым кинуло вперед, к кабине, и в этот момент грохнул выстрел. Резвый тут же обмяк, рука, сжимавшая его горло, безвольно упала на стальной пол…

Шеф не верил своим чувствам. В голове был клубок из ярости, страха, решимости, отчаяния и еще бог знает чего, при этом он совершенно не понимал, отчего эти двое вдруг сошлись в смертельной схватке? Но что-то было такое в чувствах Резвого, что он начал понимать – Прогон не тот, за кого себя выдавал. Резвый как-то догадался или вычислил. Ошеломленный этой догадкой, он не мог собрать все свои мысли в кучу, чтобы принять единственно правильное решение. А в углу, у кабины, все как же продолжалась возня. Вот с лязгом что-то улетело по полу в его сторону, вот сдавленный, хрипящий голос, которого он не узнал, попытался прокричать – Вольный, Вольный! И в тот же момент его бросило вперед на впереди стоящее кресло. Уши резануло, в голове загудело, зазвенело, и через этот звон он почувствовал, как внезапно оборвалась жизнь. Словно натянутая с неимоверной силой нить лопнула. И самое страшное, он точно знал, чья жизнь сейчас оборвалась. Отчаяние, несогласие, неверие – вылились в один продолжительный крик:

- Резвый!