S-T-I-K-S. «А» — значит атомиты!

01. Хищник

Бежать, бежать, бежать! Эта мысль... Не мысль даже... Побуждение, словно молот, стучало в висках, вытесняя всё остальное из разума. Ноги горели огнём, мышцы дрожали от напряжения, грозя отказать в любой момент. Сколько я уже мчусь, не разбирая дороги? Час? Два? Или всего несколько минут, которые растянулись в вечность под гнётом страха? В голове крутился лишь один панический вопль, не мысль даже, а звериный импульс: «Спасайте меня, ноги! Вытаскивайте!» Ещё этой ночью я чувствовал себя прекрасно. Я был сыт, я грелся в тепле, я был охотником. Я рвал плоть, вгрызаясь в неё с жадностью дикого зверя, и кровь стекала по подбородку горячими струями. Но всё изменилось в единый миг. То, что было уютным фоном, превратилось в угрозу, в стену ядовитого ужаса, гнавшего меня сейчас прочь. Мой инстинкт самосохранения, точно раненый зверь, выл на грани сознания: «Беги! Спасайся! Не оглядывайся!»

Я выскочил из зоны, где воздух был пропитан невидимой, но ощутимой опасностью, и тут же рухнул на потрескавшийся асфальт. Дыхание вырывалось из груди хриплыми рывками, лёгкие жгло. Я лежал, точно загнанный волк, не в силах пошевелиться. Но долго так валяться нельзя. Найдут. Сожрут. Если не такие, как я, то другие твари, что рыщут в этом проклятом месте. С трудом отполз за угол ближайшего здания, укрывшись в тени облезлой стены. Холодный бетон под спиной казался единственным приятным ощущением за последние часы.

Солнце ещё не показалось над крышами заброшенных домов, но я уже чувствовал, как его грядущие лучи обожгут мою кожу. Что со мной? Кем я стал? Я поднёс руки к лицу, вглядываясь в них с нарастающим ужасом. Кожа выглядела больной, сморщенной, покрытой мелкими язвочками, словно после сильной аллергической реакции или ожога. Хотелось завопить, завыть в голос от отвращения и страха перед самим собой, но я сжал зубы, чтобы не выдать своё местоположение. «Что со мной?!» – кричало всё внутри. Я ведь не такой… или такой? Каким я был раньше? Каким должен быть? Философские размышления о своей природе были беспощадно прерваны первыми лучами рассвета. Они полоснули по глазам, точно ножи, и я инстинктивно вжался в стену, озираясь по сторонам в поисках укрытия.

В узком переулке, где я укрывался, громоздились старые металлические мусорные баки, источающие вонь гниющих отходов. Забраться в один из них? Зарыться в кучу отбросов, чтобы смертоносный свет не добрался до моей чувствительной кожи? Нет. Я ещё не скатился в такую пучину отчаяния, чтобы прятаться среди мусора, как крыса. Взгляд метнулся к противоположной стене. Там виднелась задняя дверь какого-то здания – массивная, металлическая, выглядящая неприступной. Но, приглядевшись, я заметил, что она чуть приоткрыта, на ширину пары пальцев. Не раздумывая, я рванул к ней, чувствуя, как сердце колотится в груди. Дёрнул за ручку. Заперто!

Однако створка слегка поддалась под натиском, и изнутри донёсся слабый звон цепи. Цепь? Это был шанс! Я снова оглянулся. Солнце неумолимо поднималось, его свет уже золотил края переулка. Кажется, это называлось «рассветом» – слово всплыло из глубин памяти, как обломок прошлого. Не теряя времени, я просунул руку в щель и нащупал крюк, державший цепь, которая не позволяла двери полностью открыться. Несколько минут лихорадочной возни – пальцы скользили, пот заливал глаза, – и крюк наконец поддался. Цепь с громким лязгом упала на пол, а створка с душераздирающим скрипом распахнулась. Я замер, парализованный страхом, не в силах сделать шаг внутрь. Я не знал, что ждёт меня за порогом, но внутренний голос, тот самый инстинкт самосохранения, орал во всю мощь: «Бойся! Здесь опасно!»

И я боялся. Как оказалось, не зря.

За спиной раздалось урчание. Нет, не то уютное мурлыканье, которое издают домашние коты. Это был низкий, гортанный звук, рождённый не в горле, а где-то глубже, в недрах того, что едва ли можно назвать человеком. Такого я не слышал никогда в жизни. Если люди говорят на выдохе, то это урчание раздавалось на вдохе, и голосовые связки тут явно ни при чём – звук казался чисто механическим, почти неживым. Я медленно обернулся, чувствуя, как ледяной пот стекает по спине.

Передо мной стоял мужчина – или то, что когда-то было мужчиной. Не богатырского телосложения, обычного, даже щуплого. Но кожа его была неестественного мертвенно-серого цвета, а голые ноги переплетали узлы асимметричных, вздувшихся мышц, словно вылепленных из сырой глины. На первый взгляд, он походил на бомжа – из тех, что роются в помойках. Ниже пояса одежды не было вовсе, а верхнюю часть тела прикрывала замызганная, истрепавшаяся до состояния тряпки майка-алкоголичка, больше напоминающая рваный топ.

Но глаза… Глаза не принадлежали человеку. Ни радужки, ни белков – только чёрная, блестящая пустота, как у насекомого. И всё же, несмотря на мутацию, в этом взгляде читались две вещи: неутолимый голод и полное отсутствие разума. На осознание этого ушла секунда. А в следующую понял, что охотник уже не я – это за мной охотились.

Тварь, лишь отдалённо напоминающая человека, бросилась ко мне с нечеловеческой скоростью. Единственное, что я успел, – нырнуть внутрь помещения. Но захлопнуть дверь не получилось. В щель просунулась рука – грубая, с грязными, заскорузлыми ногтями, больше похожими на когти. Пальцы вцепились в воротник моего пиджака и с неимоверной силой потянули на себя. Я, ошалевший от ужаса, полуобернулся, вцепился в ручку двери и изо всех сил дёрнул её обратно. Урчание повторилось, на этот раз громче, как раскат грома, заставив меня вздрогнуть. Но теперь это был не соло – это был жуткий дуэт. Где-то неподалёку отвечали другие твари, их зов был сигналом к охоте, обещанием боли и смерти.

Минута – и я заметил, что рядом с дверью притулилась метла. Обычная, из связанных прутьев, с потёртой деревянной ручкой. Кто такими сейчас вообще пользуется? А за ней, за оцинкованным ведром, притаился ржавый топор. Грязный, с выщербленным лезвием, но всё же это оружие. Продолжая удерживать дверь одной рукой, я потянулся к топору. Это оказалось не так просто – голодная тварь снаружи дёргала меня за воротник, не давая дотянуться. Один раз пальцы соскользнули, второй – тоже. Но на третий я всё-таки ухватил тяжёлое орудие. Не раздумывая, рубанул по запястью мертвяка изо всех сил.

Первый удар, смазанный и неуверенный, ожидаемого результата не принёс. Рука твари даже не дрогнула, продолжая цепко держать меня. Но внезапно страх, который сковывал меня с того момента, как я осознал себя бегущим по этим мёртвым улицам, отступил. На его место хлынул гнев – чистый, обжигающий, придающий решимости.

Второй удар я нанёс с яростью, вложив в него всю накопившуюся злость. Но и это не заставило мертвяка отпустить. Хотя рана, судя по всему, была серьёзной – из неё тут же хлынула тёмная, густая, почти чёрная кровь, заливая дверной косяк. Третий удар оказался решающим. Я саданул так, что по пустому помещению разнёсся гулкий звук, будто топор врезался в сырую кость. Цель была достигнута – рука твари отлетела, а я вытолкнул её обладателя наружу и захлопнул дверь. Тут же, тяжело дыша, зафиксировал створку цепью, как было до того.

Для верности я задвинул ещё и мощную самодельную задвижку из листовой стали. И в тот же момент в дверь врезались с неимоверной силой. Створка задрожала, с косяка отвалилась штукатурка, но преграда выдержала. За первым ударом последовал второй, затем третий. Я сжал губы, чтобы не выкрикнуть что-то саркастичное – вроде «стучи головой, может, мозги вернутся». Но решил воздержаться. Хотя, какой ещё провокацией можно считать отрубление конечности ржавым топором?

Я посмотрел на орудие, зажатое в моей руке, и оценил его вес. Тяжёлое. Сначала хотел отбросить, но передумал. Вдруг снова пригодится? В мире, где выживание – это не выбор, а борьба, любое оружие может стать решающим аргументом между жизнью и смертью.

Стало ясно, что я попал на какое-то предприятие. Передо мной открылся просторный тамбур, ведущий в узкий коридор. Стены до уровня плеч были выкрашены ядовито-зелёной краской, той самой, что обычно используется в казённых учреждениях. Выше шла неровная побелка, местами осыпающаяся. Пол устилала шершавая керамическая плитка неприятного светло-коричневого оттенка – цвета, который в народе называют «детской неожиданностью». Всё вокруг кричало о заброшенности: запах сырости, смешанный с чем-то химическим, царапал ноздри. Но внутри никто не урчал, не скрёбся. Если не считать долбящегося в дверь упыря, в помещении царила гробовая тишина, мрачная и тяжёлая, словно саван.

Тело болело – всё, кроме, пожалуй, ногтей и волос. Хотелось упасть прямо здесь, на этот грязный плиточный пол, и притвориться мёртвым, забыв о мире, полном кошмаров. Но здравый смысл толкал меня вперёд. Надо осмотреть здание. Если есть другие входы, их нужно закрыть. Я не собираюсь становиться обедом для зомби, пока сплю. Пусть это существо снаружи не выглядит достаточно умным, чтобы обойти здание и поискать другую дверь, но рисковать не стоило. Упорства и выносливости у этой твари хоть отбавляй – раз за разом она бросалась на металл, не щадя себя и не теряя сил. И, судя по всему, отступать не собиралась.

Первый сюрприз ждал меня сразу за тамбуром, в большом цеху. Это была химчистка – просторное помещение, утыканное старыми машинами и вешалками для одежды. Но пересидеть здесь сколько-нибудь серьёзную осаду или хотя бы дождаться заката не выйдет. Солнечные лучи, обжигающие для моей кожи, пронизывали цех насквозь через высокие окна, заливая его светом, от которого меня начинало мутить.

Или всё же есть шанс? Я заметил собранные жалюзи и, не теряя времени, принялся опускать их одно за другим. На одном из окон механизм заело, но к тому моменту освещённым остался лишь небольшой участок. Этого более чем достаточно, чтобы протянуть до вечера. Я выдохнул с облегчением, чувствуя, как плечи слегка расслабляются. Проверил парадный вход – закрыт. Снаружи опущены рольставни, закрывающие стеклянную входную группу. Не неприступная крепость, конечно, но безопаснее, чем ничего.

Пройдя дальше, я обследовал все уголки предприятия. Клиентская зона с выцветшими вывесками, кабинеты с казёнными табличками – бухгалтерия, администрация. Склад с химией, где в воздухе висел резкий запах моющих средств. Комната, заваленная грудой грязной одежды, от которой разило потом и старыми пятнами. Каморка механика с инструментами, видимо, чинившего стиральные машины. И, наконец, бытовка рабочих – тёмная, душная, но именно здесь было всё, что мне нужно.

Что мне было нужно? Немного. Полтора литра воды из кулера, которая текла по горлу, как спасительный эликсир, смывая привкус страха. А затем – продавленный диван с облезлой обивкой, пахнущий застарелым табаком. Я рухнул на него, не раздеваясь, не раздумывая. Сон накрыл меня, как чёрная волна, погружая в пустоту. Это была не просто дремота – это была потеря сознания, будто кто-то выключил свет в моей голове. И в этот момент я не думал ни о тварях снаружи, ни о своей изувеченной коже, ни о том, кем я стал. Только темнота. Только тишина.

02. Проблеск

Тёплый июньский ветер, пропитанный летним зноем, ласково шелестел за окнами автомобиля, но не мог пробиться в салон. Кондиционированный воздух, охлаждённый до комфортных двадцати одного градуса, приятно холодил кожу, но был безжизненным, стерильным, лишённым запахов трав и асфальта, прогретого солнцем. Так же безжизненна была и надежда на то, что родители Аркадия примут его избранницу. Это не то чтобы причиняло ему невыносимую внутренюю боль, но и душевного равновесия он также не ощущал. В груди пылала злость – не на родных, а на самого себя. Она выжигала нутро, оставляя после себя пустоту, которая разрасталась с пугающей скоростью, словно злокачественная опухоль, пожирающая всё живое на своём пути.

Ведь был тот телефонный разговор с отцом. Валерий Денисович, глава семьи, холодным, металлическим тоном предупредил, что родительского благословения не будет. Никогда. Но Арк, упрямый, как всегда, решил, что увидев Лию воочию, мать растает, как и он сам в своё время. Да и как можно не влюбиться в Лию? Разве такое возможно?

Он помнил тот день, когда впервые увидел её – эту малышку. На пару минут он лишился дара речи, словно громом поражённый. Она даже принесла ему стакан воды, чтобы привести в чувство, а он всё равно ещё полчаса мог выдавливать из себя только односложные ответы. За эту неуклюжесть Лия до сих пор иногда называла его медвежонком, поддразнивая с ласковой улыбкой.

На следующий день он явился к ней с огромным букетом цветов, словно подросток, впервые влюбившийся по уши. Этот роман вспыхнул как обжигающая вспышка коллапсирующей звезды, как выстрел, пронзивший сердце навылет. Всё дальнейшее тонуло в сладкой пелене, будто он шёл по жизни в облаке розовой сахарной ваты. Он не прилагал усилий – само собой получалось так, что они ходили в театры, которые до знакомства с ней он считал скучным пережитком прошлого. Но с подачи Лии внезапно полюбил этот умирающий вид искусства, начал разбираться в тонкостях постановок. Они посещали выставки живописи, куда он раньше не заглядывал даже случайно. А после, держась за руки, бродили до самого утра по влажному асфальту древней Москвы, пропитанной историей. Арк мало знал стихов, поэзия вообще была для него тёмным лесом, но ради Лии выучил с десяток лирических произведений, чтобы удивить её, чтобы увидеть в её глазах восторг. Она была его противоположностью: обожала поэзию, танцы, театр, живопись и, в отличие от многих, кто лишь громко заявляет о таких увлечениях, прекрасно в этом разбиралась, могла часами рассказывать о нюансах.

В голове, опустошённой внутренним раздраем, висел один вопрос: мог ли он поступить иначе? Когда позвонила мать и попросила познакомить её с «новой девочкой», Арк подумал: «Вот он, наш шанс! Она увидит Лию и полюбит её так же, как я». Наивный идиотизм. Родительница организовала «тихий семейный ужин только для самых близких». На деле это означало присутствие всей семьи Солнечниковых – человек двадцать с хвостиком, от двоюродных тётушек до дальних племянников, каждый из которых считал своим долгом иметь мнение о личной жизни наследника.

Когда Арк и Лия вошли в отчий дом под руку, он заметил, как Кира - старшая сестра, зажала рот руками и выскочила прочь, с трудом сдерживая истерический смех. Остальные оказались более сдержанными, чем эта дура, но их улыбки были натянутыми, фальшивыми, как дешёвые маски, а взгляды – холодными, колючими, точно зимний ветер. Арк чувствовал, как внутри всё сжимается от этого молчаливого осуждения, как подкатывает злость. Но он держался, сцепив зубы.

Лия же, словно не замечая этого ледяного приёма, улыбалась своей неподражаемой, тёплой улыбкой. Она наслаждалась русской кухней, что-то беззаботно рассказывала, даже с удовольствием станцевала под живую музыку. Да, мать зачем-то наняла целый оркестр на этот «тихий семейный ужин». Зачем? Чтобы подчеркнуть разницу, показать, как девушка Арка не вписывается в наш мир? Я видел в этом фарсе лишь насмешку, но молчал, стиснув кулаки под столом.

Под конец вечера отец, Валерий Денисович, отозвал меня в сторону. Его лицо – каменное, непроницаемое, как всегда, – не выражало ничего, кроме холодной решимости. Он фактически повторил своё требование - расстаться с Лией. Арк мог «резвиться» с этой девушкой сколько угодно, но вводить её в семью, делать частью клана – ни за что. Возможно, отцу недоставало такта, но жёсткости и харизмы у него было с избытком. Таким и должен быть глава корпорации «Семаргл Индастрис» – военно-промышленного гиганта, заложенного ещё прадедом Арка. Но как же порой Аркадию хотелось простого человеческого тепла, поддержки, а не этих чёртовых ультиматумов!

Отец смотрел своими стальными глазами, и он чувствовал себя не сыном, а подчинённым, который обязан выполнять приказ. У него всегда было только два мнения: его собственное и неправильное. Сегодня он поставил условие: либо он разрывает отношения с этой, как он выразился, «шлюшкой», либо лишается финансовой помощи, которую привык получать. Это взбесило Арка до дрожи в руках, но он сдержался, не устроил сцены, смолчал. В конце концов, у родителей может быть своё мнение. Он, ведь, и не требовал, чтобы Лию официально приняли в семью. Хотелось просто сделать всё по-человечески, без этого лицемерия, без этого вот всего.

Взяв бокал с минералкой, он отошёл к музыкантам, исполняющим классическую мелодию, так, чтобы оставаться на виду у своей девушки. Лия всё ещё разговаривала с моей матерью один на один. Она была прекрасна – настоящее солнышко, её улыбка сияла, обворожительная, открытая. И даже мать, кажется, о чём-то весело ей рассказывала. На мгновение он поймал себя на мысли, что эти две стильные, красивые женщины нашли общий язык, и всё наладится. Но внутреннее чутьё кричало об обратном. От их пары исходила какая-то неосязаемая напряжённость, словно электрическое поле высокого напряжения, когда стоишь под проводами высоковольтной линии. Вроде и не видно ничего, но волосы встаюст дыбом. В голове всплыла дурацкая шутка: «Сегодня клёво не будет. Клёво было вчера».

Наконец, разговор завершился. Арк глазами показал Лии, что им пора уходить. Простившись со всеми – холодно, формально, – они вышли на улицу и сели в её ярко-жёлтый «Жук». Едва дверь захлопнулась, он не выдержал. Ударил ладонями по рулю, чувствуя, как внутри всё кипит.

— Чёрт! — вырвалось у него, хрипло, злобно.

— Эй, полегче, ковбой, — мягко промурлыкала Лия, касаясь моей руки. — Моему пони может быть больно!

Арк завёл её старенький, но всё ещё бодрый «Фольксваген» и тронулся с места. Доезжая до съезда на трассу, припарковался, наплевав на все правила дорожного движения. Повернулся к Лии. Сердце колотилось, будто после марафона. Порылся в кармане пиджака и достал небольшую коробочку. Протянул её ей, чувствуя, как пальцы слегка дрожат.

— Подарок…

Она автоматически взяла коробочку и замерла, обомлев. Арк видел, как её глаза расширяются, как дыхание становится прерывистым.

— Хотел представить тебя родителям и сделать это, — сказал он, стараясь говорить твёрдо, хотя голос предательски дрогнул. — Выходи за меня.

Лия подняла взгляд – огромные, глубокие глаза, полные смеси чувств. Она открывала рот, словно выброшенная на сушу рыба, не в силах вымолвить ни слова. Верила ли она в происходящее? Слезы, бегущие по её щекам, кричали об этом громче любых слов. Её изящные, длинные пальцы, дрожащие, взяли мою руку, и я ощутил эту дрожь, как ток, пробежавший по телу. Она пыталась подобрать слова, но всё, что выходило из её уст, – это беспомощное бормотание.

— Ты… Ты… Ты… — лепетала она непослушными губами, пока наконец не выдала: — Конечно, я согласна!

Повисла тишина. В её глазах всё ещё блестели слёзы, но губы тронула улыбка – такая тёплая, такая родная.

— Люблю тебя… — прошептала Лия, пытаясь отстраниться, чтобы заглянуть мне в глаза. — Люблю тебя, слышишь? Ты же не обманываешь меня, правда? И что бы ни произошло, мы будем вместе? Что бы ни случилось, обещаешь?

Он кивнул. Это был его план, его выбор, его решение.

— Конечно. Неужели по мне это незаметно? Я тоже люблю тебя, — выдохнул Арк, захлёбываясь эмоциями, едва удерживая себя в рамках приличия.

Он чувствовал себя огромным, неуклюжим, будто медведь, обнимающий хрупкую, нежную фигурку.

— И никогда не оставлю тебя, — добавил он уверенно, целуя в аккуратный, шмыгающий от слёз носик.

В её глубоких карих глазах мелькнуло что-то непонятное, ускользающее. Тогда он не понял, что это было. Но теперь, оглядываясь назад, ясно – она знала. Знала, что нельзя давать такие обещания, нельзя требовать или принимать подобные клятвы. Но ей так хотелось услышать эти слова. И он пообещал. Пообещал то, над чем не имел власти.

* * * * * Я лежал в полной темноте и гробовой тишине, пока не осознал, что уже не сплю. Где я? Что это было – сон или отрывок из моей прошлой жизни, всплывший из глубин памяти? Я был человеком. Мужчиной. Тогда меня звали Аркадий Солнечников, для друзей просто Арк. Теперь же… я не знал, кто я. Но знал, что должен разобраться. Что со мной происходит? Чем я болен – если это вообще болезнь? Разница между тем, как я чувствовал себя тогда, в той жизни, и тем, во что превратился сейчас, была чудовищной, необъяснимой. Я обязан найти помощь, вернуть себе ту жизнь, которая, кажется, у меня была. Работа, любимая женщина, семья… Да, семья не внушала восторгов, но лучше такая, чем полное её отсутствие.

Мои размышления, воспоминания и пока ещё смутные планы на будущее оборвались резким возвращением к реальности. Тишина. Абсолютная, давящая. Я ведь засыпал под ритмичные удары в металлическую дверь – ту, которую таранил тот безумный зверь в человеческом обличье. Ему надоело? Он ушёл? Или… Или он всё-таки сломал преграду и ворвался внутрь? От этой мысли меня прошиб ледяной пот, сердце бешено заколотилось. Вчера я нашёл ржавый топор, которым с трудом отбился от того сумасшедшего, гнавшегося за мной не с дружелюбными намерениями. Больше всего он напоминал… зомби. Да, именно зомби. Но зомби – это мёртвые, а тот был тёплым, даже горячим. Я ощутил это тепло, когда его лапа вцепилась в мой воротник.

Я скосил взгляд в темноту. Топор лежал там же, где я его оставил, – рядом с продавленным диваном в бытовке, где я отключился. Тяжёлое, выщербленное орудие поблёскивало в слабом свете, пробивающемся из-под двери, и я почувствовал, как сжимаю кулаки. Тишина была зловещей, но она же давала надежду. Возможно, тварь действительно ушла. Возможно, у меня есть шанс выбраться из этого кошмара и понять, кем я стал. И ради чего – или ради кого – мне стоит продолжать жить и бороться.

03. Первый рейд

Тягучий, словно смола, мрак окутывал просторные, гулкие помещения промышленного назначения, и абсолютная, почти физически ощутимая тишина давила на барабанные перепонки. Собственное дыхание, хриплое и прерывистое, казалось оглушительным ревом в этом царстве безмолвия, отдавалось эхом от бетонных стен, и я невольно задерживал его, боясь привлечь чье-то нежелательное внимание. Пока я валялся на продавленном, скрипучем диване, погруженный в болезненное, рваное забытье, наполненное обрывками кошмаров и тревогой, снаружи успела воцариться ночь. Ее бархатное, непроницаемое покрывало легло на искалеченный мир, скрывая его уродство и тая в себе новые угрозы.

И тут я сделал еще одно открытие, от которого по спине пробежал холодок, смешанный с каким-то странным, почти звериным удовлетворением. Темнота… она мне никак не мешала. Более того, я видел в ней. Видел превосходно, даже лучше, чем при свете дня. Контуры предметов приобретали неестественную четкость, резкость, будто кто-то выкрутил ручку контрастности на максимум. Правда, мир представал передо мной в монохромной, черно-белой гамме, лишенный привычных красок, но зато детализация поражала. Я мог различить каждую трещинку на полу, каждую пылинку, парящую в неподвижном воздухе. Дальность этого ночного зрения, впрочем, была ограничена. Метров на восемьдесят, может, чуть больше, но уж точно не дальше сотни. За этой невидимой чертой все становилось мутным и расплывчатым и чем дальше тем больше это усугублялось.

Я поднялся с дивана, чувствуя, как ноют затекшие мышцы и гудит голова, и принялся методично обходить предприятие. Каждый шаг отдавался глухо отдавался в мёртовой тишине, каждый скрип двери заставлял вздрагивать и напрягаться. Убедившись, что кроме меня здесь нет ни единой живой души, а все входы и выходы надежно заперты или забаррикадированы, я позволил себе немного расслабиться и уделить внимание насущным потребностям. Тело требовало своего.

Вернулся к кулеру с водой. Пластиковая бутыль почти пуста, но несколько живительных глотков прохладной, чуть отдающей пластиком воды показались мне амброзией. Едва утолив мучительную жажду, я тут же, с новой, ошеломляющей силой, почувствовал себя дьявольски, нестерпимо голодным. Желудок свело спазмом, он заурчал так громко, что, казалось, этот звук способен разбудить мертвых.

Пока шарил по ящикам столов и полкам в поисках хоть чего-нибудь съестного, мысли неумолимо возвращались к тому странному, обрывочному видению, что посетило меня во время болезненного забытья. Сон ли это был? Или нечто большее? Он был таким ярким, стремительным, пугающе правдоподобным… Вспышка образов, калейдоскоп эмоций, чужих воспоминаний, ощущений, которые я не мог объяснить, но которые почему-то казались до боли знакомыми. Там был другой мир, другая жизнь, другой я… или не я? Единственное «но», огромный, жирный вопросительный знак, нависший над всем этим – я не был уверен, что это мои воспоминания. Яркая, почти галлюциногенная вспышка, наполненная цветами, звуками, запахами, эмоциями, которые обрушились на меня, как лавина. Если бы не этот зверский, всепоглощающий голод, не знаю, сколько бы я просидел в потертом, скрипучем директорском кресле, уставившись в одну точку, пытаясь собрать осколки этой мозаики, анализируя происходящее и отчаянно ища ответы на роящиеся в голове вопросы. Какие? Да самые что ни на есть фундаментальные! Самый главный, пожалуй, звучал так: если я – это он, тот самый Арк из видения, преуспевающий, уверенный в себе молодой человек из другого, нормального мира, то как, черт возьми, так получилось, что я превратился… в это? В кого? В существо, напоминающее бомжа, изможденного, больного, потерявшего память и оказавшегося в этом кошмаре. И кто, или что, все эти твари снаружи, эти безмозглые, жаждущие плоти зомби? Что вообще, мать его, случилось с этим миром? Но первобытный голод властно погнал меня дальше на поиски пищи, оттеснив на время экзистенциальные терзания.

Выручила неприметная дверь, ведущая в подсобку. На столе, покрытом слоем липкой грязи, нашлось немного хлеба, уже покрытого живописными пятнами остро пахнущей плесени, и полпачки зачерствевшего, как камень, овсяного печенья. Хлеб я есть не рискнул – только проблем с кишечником мне сейчас не хватало в довесок ко всему остальному дерьму, что на меня свалилось. А вот печенье, с хрустом разгрызая его зубами, я уничтожил все, до последней крошки. Но это жалкое подобие еды не принесло облегчения. Наоборот, живот от голода скрутило таким жестоким спазмом, что я согнулся пополам, чуть было не извергнув все съеденное обратно. Корчась от боли, пытаясь унять резь в желудке, я случайно наткнулся взглядом на старый, пожелтевший от времени холодильник, сиротливо стоявший в углу.

Ну конечно! Идиот! Вот откуда мне следовало бы начать свои поиски!

Это была ошибка. Катастрофическая ошибка. Едва я приоткрыл дверцу, как в нос ударила такая жуткая, омерзительная вонь, смесь гнили, прокисшего молока и еще чего-то неописуемо отвратительного, что желудок не выдержал. Я едва успел отшатнуться, захлопнув дверцу, прежде чем меня вывернуло наизнанку. Горькая, едкая желчь обожгла горло. Не помогло даже то, что я инстинктивно зажал нос и рот. Этот запах, казалось, въелся в кожу, в волосы, в одежду.

Снова мучительно разболелась голова, виски заломило тупой, пульсирующей болью.

Пошатываясь, я добрел обратно к кулеру. Остатками воды умыл лицо, прополоскал рот, пытаясь избавиться от мерзкого привкуса. Поразмыслив немного, скинул с себя всю одежду – этот деловой костюм, некогда, наверное, стоивший приличных денег, превратился в заскорузлое, вонючее отрепье, которое побрезговал бы нацепить даже самый опустившийся бродяга из подворотни. По-хорошему, все это тряпье следовало бы немедленно сжечь, чтобы избавиться от следов прежней, чужой жизни и той грязи, что налипла на меня в этом новом, враждебном мире.

Как есть, голышом, я принялся методично обследовать помещение, уже не просто в поисках еды, но и в поисках чего-то, во что можно было бы переодеться. В одном из дальних углов просторного цеха, на пыльных металлических вешалках, обнаружилась стопка одежды, аккуратно завернутой в полиэтилен и, судя по едва уловимому химическому запаху смешанному с хвойным ароматизатором, прошедшей химчистку и пропитку каким-то дезодорирующим составом. Среди этой продукции местной химчистки я и нашел то, что искал – несколько комплектов униформы охранного предприятия с гордым названием «Цезарь-Легион». Прочные черные тактические брюки со множеством карманов, идеально подходящие для того, чтобы рассовать по ним всякую полезную мелочь. Несколько черных футболок из плотного хлопка и такие же черные куртки из износостойкого материала. Нашлась даже пара крепких армейских ботинок подходящего размера и теплая толстовка с капюшоном, разумеется, тоже черная. Чтобы не изменять стилю, так сказать. Переодевшись, я критически осмотрел себя. Вроде бы стал похож на человека, а не на оборванца, чудом выжившего после апокалипсиса.

Однако я отчетливо помнил, как немилосердно жгло солнце мою кожу, когда я ненадолго оказался снаружи. Эта новая чувствительность к свету была еще одной странной и тревожной переменой. Нужно было что-то придумать, чтобы защитить лицо. Некоторое время я просто перебирал всякое барахло, скопившееся в цеху – обрывки тканей, старые спецовки, какие-то тряпки. И в итоге мои поиски были вознаграждены. В одном из шкафчиков я наткнулся на комплект черного постельного белья из гладкого, прохладного на ощупь искусственного шелка. Проделав аккуратную прорезь в наволочке, я получил некое подобие балаклавы или импровизированной маски, скрывающей лицо. Посмотрелся в пыльное, треснувшее зеркало, висевшее на стене.

Мда… Зрелище было еще то. Если я в таком виде встречусь с обычным, неподготовленным человеком, то напугаю его до заикания, а то и до сердечного приступа. С топором, который я подобрал ранее и теперь машинально держал на плече, я выглядел как заправский серийный маньяк из второсортного ужастика. Ну, или как ниндзя колхозного разлива, как метко подметил бы кто-нибудь из прошлой жизни. Хорошо бы еще найти солнцезащитные очки, чтобы прикрыть глаза, и перчатки, чтобы защитить руки, но таких полезных предметов мне пока на глаза не попалось. И снова, как набат, заурчал желудок, напоминая о главной, насущной проблеме. Голод вновь неумолимо погнал меня искать еду.

На улицу из спасительного убежища химчистки я выходил с предельной осторожностью, сжимая в руке уже показавший себя топор, готовый в любую секунду отразить нападение. Сердце колотилось где-то в горле. Однако вокруг царила мертвая, зловещая тишина. Спокойствие, которое пугало больше, чем крики и рычание. Никакие зомби, никакие мутировавшие твари меня снаружи не поджидали. Пока первые, робкие лучи восходящего солнца не начали окрашивать небо в свинцово-серые тона, я решил осмотреться, сориентироваться на местности.

Меня окружал типичный городской пейзаж – обычные жилые «свечки», многоэтажки от восьми и до двенадцати этажей, безликие коробки спальных микрорайонов со стандартной инфраструктурой и всем тем, что когда-то считалось «всем необходимым для нормальной жизни». Здание с химчисткой, давшее мне временный приют и ставшее своеобразным убежищем, располагалось на первых двух, очевидно, нежилых этажах одной из таких двенадцатиэтажных башен. В целом, застройка выглядела громоздко, неопрятно, как-то неуютно и неудобно. Серость бетона, монотонность форм, гнетущее ощущение заброшенности и упадка.

Память, или то, что от нее осталось, подсказывала, что я никогда в таких домах не жил… Но эта самая память зияла огромными, черными провалами и досадными пробелами. Например, я прекрасно знал, что такое школа. Вот, за покосившимся забором виднеется типовое здание – это и есть она – школа. В ней учат детей до определенного возраста, дают им знания. Но вот, в какой конкретно школе учился я сам, и учился ли вообще, я сказать не мог. Пустота. А вон то приземистое здание с яркими, облупившимися рисунками на стенах – это детский сад. И… снова та же самая история, что и со школой. Полный провал в личных воспоминаниях. И так обстояло дело практически с любой сферой жизни, бывшей у меня до… до вчерашнего дня? До того момента, как я очнулся в этом кошмаре. Я стал словно новым существом, чистым листом, словно начал отсчет своей жизни только вчера, в этом разрушенном, враждебном мире.

Элементарная логика, однако, не отказала мне. Она подсказывала, что магазин, торгующий едой, какой-нибудь продуктовый, должен найтись где-то неподалеку, в шаговой доступности. И он действительно отыскался на удивление легко. Большой, типичный сетевой супермаркет, витрины которого обещали изобилие всякого съедобного. Прижимаясь к шершавому фасаду здания, передвигаясь короткими перебежками и замирая, словно напуганная крыса, при каждом подозрительном шорохе или непонятном движении где-то в глубине дворов, я добрался до входа. «Магнит», — гласила яркая вывеска. Я на мгновение задумался. Уж не ошибся ли я? Как-то странно, даже немного нелепо, называть продуктовый магазин «Магнитом». Словно он должен притягивать к себе не только покупателей, но и всякую металлическую мелочь.

Опасливо осмотревшись по сторонам, убедившись в отсутствии непосредственной угрозы, я решился и скользнул внутрь. Нет, я не ошибки не было. Полки, ряды стеллажей, кассовые аппараты – все указывало на то, что это действительно продуктовый. Вот только многие товары уже безнадежно испортились, о чем недвусмысленно сообщил мне тяжелый, тошнотворный запах гниения и плесени, ударивший в нос, едва я переступил порог. Взяв несколько пустых пластиковых пакетов, валявшихся на полу, я, не особо перебирая и не обращая внимания на сроки годности (какой в этом смысл теперь?), принялся торопливо наполнять их разнообразными консервами – тушенка, рыбные, овощные, – упаковками хлебцев и галет, шоколадными батончиками, которые могли дать быстрый заряд энергии, и несколькими бутылками с минеральной водой. Чтобы не делать лишней ходки и утолить наконец этот мучительный голод, я решил поесть прямо здесь, в магазине, среди этого царства запустения и разложения.

Я набрал несколько вакуумных упаковок с копченым мясом – к счастью, оно еще не успело испортиться – и, усевшись прямо на пол в одном из проходов, до отвала наелся им, жадно запивая минеральной водой. И сразу, почти мгновенно, полегчало. Прошла дикая, выворачивающая резь в животе, и голова стала болеть заметно меньше; кажется, даже настроение немного улучшилось, если это слово вообще применимо к моему нынешнему состоянию. Быть сытым… Как же это, оказывается, приятно и замечательно! Простое, базовое удовольствие, о котором в прошлой жизни я, наверное, и не задумывался. Сразу же после еды навалилась тяжелая, свинцовая сонливость, захотелось просто лечь и отключиться, но я понимал, что еще рано возвращаться в свое временное убежище. Надо было кое-что еще сделать. А именно, найти темные очки и перчатки. Тогда этот ставший таким невыносимо вредным солнечный свет, возможно, не будет так опасен для моей кожи и глаз. Помня о недавней, мягко говоря, неприятной встрече с теми людоедами, существами, презирающими штаны и нижнее белье, я тихо и предельно осторожно обошел и другие магазины, расположенные на первых и вторых этажах соседних зданий, выискивая что-нибудь полезное.

Дешевые пластиковые и абсолютно черные очки, массивные, закрывающие чуть ли не пол-лица, нашлись на удивление быстро в каком-то заброшенном киоске с прессой и сопутствующими товарами. А вот с нормальными, прочными перчатками возникла проблема. Все, что мне удалось отыскать, – это несколько пар тонких хозяйственных перчаток из латекса, какие обычно используют, чтобы мыть посуду или убираться. Не лучший вариант, конечно, но на первое время, как говорится, сойдет и это. Низкое качество и сомнительную прочность этих тонких перчаток решил компенсировать количеством, прихватив с собой добрых два десятка пар. Лишними точно не будут.

Когда я, закончив свои поиски, вернулся в магазин со смешным и немного неуместным названием «Магнит» за оставленными там пакетами с провизией, то на том месте, где я их оставил, ничего не нашел. Пусто. По спине неприятным холодком пробежался озноб. Те люди, или уже не люди, превратившиеся в тупых, безмозглых, кровожадных зверей, на такое, вроде бы, не способны. У них не должно хватить сообразительности, чтобы украсть что-то, не съев это тут же на месте. Или… или способны? Что я вообще, по большому счету, о них знаю? Вдруг среди них встречаются не только бестолковые, рычащие и мычащие особи, но и достаточно умные, хитрые твари, чтобы…

Чтобы устроить засаду! Эта мысль молнией пронзила мозг.

Мои глаза лихорадочно всматривались в полумрак торгового зала, пытаясь выхватить малейшее движение, а руки уже инстинктивно тянулись к топору, заткнутому за пояс брюк. Сердце заколотилось с новой силой.

— Не балуй...

Тихий, спокойный, но властный голос, раздавшийся откуда-то из-за спины, заставил едва ли не подпрыгнуть на месте от неожиданности. Я замер, как соляной столб.

— Топорик, говорю, не мацай. Не надо, — повторил невидимый собеседник с той же невозмутимой интонацией.

Я послушно, почти машинально, оставил попытки вооружиться, опустив руку. В такой ситуации любое резкое движение могло стоить мне жизни.

— Хороший мальчик... — одобрительно прозвучало сзади.

Раздались тихие шаги. Справа, обходя меня по дуге, появился мужчина. В руках он держал автомат Калашникова, ствол которого был, естественно, направлен прямо на меня. Оружие выглядело потертым, но ухоженным, и было снабжено массивной банкой самопального, но, судя по виду, эффективного глушителя.

Незнакомец, не сводя с меня внимательного, оценивающего взгляда, небрежно уселся на прорезиненную ленту кассового аппарата и, все так же не убирая оружия, спокойно продолжил прерванное общение:

— А теперь давай знакомиться... Ты кто такой?

И что, черт возьми, мне было ему ответить? Вся моя тщательно выстраиваемая легенда, если ее вообще можно было так назвать, рассыпалась в прах. И я решил говорить максимально спокойно и нейтрально, стараясь не выдать своего волнения:

— Человек.

Мой собственный голос поразил меня – он был хриплым, каким-то надтреснутым, чужим. Мужчина напротив лишь весело, но беззлобно хмыкнул.

— Громкое заявление… Просто человек? — уточнил он, чуть склонив голову набок. В его глазах плясали насмешливые искорки.

— Да… — выдавил я, чувствуя, как пересохло во рту.

— И кто ты, «просто человек»? — с легким нажимом, не терпящим возражений, настаивал собеседник.

Пока он говорил, я успел его как следует рассмотреть. Лицо широкое, скуластое, с высоким, умным лбом и упрямым, волевым, чуть выдвинутым вперед подбородком. Небольшая, аккуратно подстриженная борода и короткая, ежиком, стрижка темных волос. Крупный, плечистый, сложен крепко, без лишнего жира. Одет в прочную, видавшую виды походную одежду защитного цвета. За спиной виднелся здоровенный, набитый до отказа туристический рюкзак. На тактическом поясе болталась пара объемных подсумков и кобура с каким-то большим, внушительного вида пистолетом, явно архаичной модели.

— Пытаюсь выжить, — наконец ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Как и ты.

04. Прекрасный новый мир

— Как и все мы, — с тяжелым вздохом, в котором слышалась застарелая усталость и горькое смирение, согласился бородатый мужик. Ствол его «Калашникова» по-прежнему буравил меня холодным, немигающим взглядом. — Рассказывай... Не тяни кота за фаберже, время – ресурс дефицитный. Усёк?

Я на секунду замер, лихорадочно перебирая в голове варианты ответа. Что я мог ему сказать? Правду? Что я очнулся здесь вчера, ничего не помня, с чужими воспоминаниями в голове и телом, которое вело себя странно и пугающе? Он бы счел меня сумасшедшим, и, возможно, был бы прав. Или выдумать какую-нибудь слезливую историю? Вряд ли это произвело бы впечатление на человека, который, судя по всему, уже давно привык к жестокости и угрожает мне автоматом. В итоге выбрал самый простой, самый жалкий, но, как мне показалось, самый безопасный вариант.

— Я… я не сделал тебе ничего плохого, — голос предательски дрогнул, выдавая мой страх. — Отпусти меня... Пожалуйста.

— О как! — бородач удивленно вскинул густые, сросшиеся на переносице брови. На его лице промелькнуло что-то вроде искреннего изумления, смешанного с плохо скрытой насмешкой. — Отпустить? Так просто?

Я судорожно кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Горло сдавило спазмом.

— И тебе, значит, совершенно неинтересно, что происходит вокруг? — он чуть наклонил голову, и в его глазах мелькнул какой-то странный, оценивающий огонек. — Не любопытно, в какой заднице мы все оказались?

— Ничего хорошего? — скорее утвердительно, чем вопросительно, прохрипел я. Оглядываясь на руины цивилизации и вспоминая встреченных мною тварей, трудно было предположить иное.

— Верно подмечено, парень. Ничего хорошего, — подтвердил он с мрачной усмешкой. — А что это у тебя за тряпка на башке намотана? Модное поветрие в этих краях, или особый ритуал?

В этот момент почему-то стало предельно ясно, как дважды два, что я влип. Влип по-крупному, в какие-то очень серьезные неприятности, и просто так меня отсюда уже не отпустят.

— Наволочка... — выдавил я, чувствуя, как краска стыда заливает щеки.

— Снимай, — коротко приказал он, и в его голосе прорезались стальные нотки.

Я стоял, не шевелясь, словно прирос к грязному полу магазина. Исполнять приказы этого здоровенного амбала, вооруженного до зубов, мне совершенно не хотелось, но инстинкт самосохранения вопил, что сопротивление бесполезно. Я был безоружен, напуган и совершенно не понимал, что происходит.

— Снимай-снимай... Не стесняйся, — он «подбодрил» меня тем, что выразительно повел стволом автомата в мою сторону. Движение было едва заметным, но крайне убедительным.

Словно в замедленной съемке, я нехотя стащил с головы ставшую уже привычной прохладную шелковую наволочку и скомкал ее, сунув в карман брюк. Чувствовал себя голым и беззащитным. Стоять под прицелом заряженного и, без сомнения, снятого с предохранителя оружия – удовольствие, мягко говоря, ниже среднего. Холодный пот катился по спине, а сердце стучало так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

— Ща я тебе расскажу, как всё было, — тихо, но с какой-то пугающей бодростью сказал мне мужик, внимательно изучая мое лицо. — Ты, значит, вышел на работу, как обычно. Что-то там охранял, или на смене был, не суть важно. Затем, откуда ни возьмись, сгустился этот мерзкий, кислый туман, от которого глаза слезились и в горле першило. Пропала связь, вырубилось электричество, и мир погрузился во тьму и тишину. А потом окружающие тебя люди начали потихоньку слетать с катушек. Сначала просто ругались, собачились по мелочам, потом драки пошли, мордобой. А после этого и вовсе стали неадекватными, потеряли человеческий облик. Начали кусаться, рычать, бросаться друг на друга, как бешеные псы. А после этой вакханалии пришли они – развитые твари, порождения этого проклятого места. Сейчас ты один, как перст, и выбираешься из своего убежища, где ты забаррикадировался, только по большой нужде, за провизией. Потому что в глубине души ты все еще надеешься пересидеть это нашествие, переждать, пока все само собой рассосется, так?

Я молча, не раздумывая, кивнул. А зачем мне было его разубеждать? Пусть думает, что хочет. Его версия событий, хоть и не имела ничего общего с моей реальностью, звучала достаточно правдоподобно для этого безумного мира. И, главное, она давала мне хоть какую-то легенду, какое-то объяснение моего присутствия здесь.

— А ты уже видел звёздное небо? — неожиданно спросил он, и его голос стал серьезнее. — Чужое звёздное небо?

Я чуть было не покачал отрицательно головой, но вовремя спохватился. Что-то в его тоне подсказало мне, что правильный ответ здесь только один. И я снова кивнул, стараясь придать лицу выражение человека, узревшего нечто невероятное. На самом деле, я видел лишь фрагмент ночного неба, но даже он показался мне странным, незнакомым.

— И что ты думаешь по этому поводу? — продолжал он свой допрос, не сводя с меня испытующего взгляда.

Я неопределенно пожал плечами, изображая растерянность и замешательство. Что я мог думать? Мой мозг отказывался принимать реальность происходящего.

— Это другой мир, парень, — произнес он с какой-то тяжелой, почти фатальной убежденностью. — Не Земля. Мы больше не дома.

Вот что на это можно было ответить? Слова застряли в горле. Пришлось снова промолчать, надеясь, что мое молчание сойдет за шок или ступор.

— Голова болит? — внезапно спросил он, сменив тему. — Подташнивает? Общее состояние паршивое?

Я прислушался к своим ощущениям. Действительно, ощущалось общее недомогание, тупая боль сдавливала виски, и легкая тошнота подкатывала к горлу. Видимо, последствия недавней рвоты и нервного напряжения.

— Да... — признался я.

— Вот, — он отцепил от пояса небольшую металлическую флягу и протянул ее мне. — Сделай три глотка. Не больше, не меньше.

— Что это? — с нескрываемым недоверием поинтересовался я, глядя на потертую флягу. Внутренний голос вопил, что пить неизвестную жидкость из рук вооруженного незнакомца – не самая лучшая идея.

Ствол автомата все еще был демонстративно нацелен мне в живот, а палец незнакомца спокойно и уверенно лежал на спусковом крючке. Это было красноречивее любых слов.

— Лекарство это, — будничным тоном пояснил он. — Только не нюхай, сразу пей. Так надо.

Даже если это было разведенное сильнодействующее слабительное или какая-нибудь отрава замедленного действия, выбора у меня особо не было. Выпить придется. Я не стал кривляться и ломаться, понимая всю бессмысленность сопротивления. Отвинтил крышку и, зажмурившись, сделал три больших глотка. Жидкость оказалась обжигающей, с резким, каким-то травянисто-спиртовым привкусом и отвратительным послевкусием.

— Фу… Ну и бурда!.. — не удержался я от комментария, скривившись.

— Не бурда, а живун, — поправил мужик уже вполне добродушно, но автомат по-прежнему не убрал. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — На ноги ставит быстро, если не совсем доходяга.

Он внимательно посмотрел на меня, словно оценивая эффект своего «лекарства».

— Ты, я так понимаю, совсем свежий? — спросил он. — Ни с кем до меня не общался? И Дар в тебе еще не прорезался никакой?

— Нет... — честно ответил я, хотя понятия не имел, о каком «Даре» идет речь.

— Понятно, — он кивнул своим мыслям. — Мне нужно отлежаться пару дней. Восстановиться. Усёк? Пригласишь меня в своё убежище? Предложение прозвучало как приказ, не терпящий возражений.

Я на мгновение задумался. Логика, эта холодная и беспристрастная сволочь, подсказывала, что здание заброшенной химчистки – далеко не лучшее место, чтобы «лечь на дно и не отсвечивать», как он выразился. Да и никакое это, по большому счету, не убежище, а просто временное пристанище. Я такое себе найду и другое, если понадобится, и без особого труда. Но спорить с вооруженным человеком, который только что «угостил» меня какой-то дрянью, было бы верхом глупости.

— Да... — произнес я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более гостеприимно.

— Хорошо. Тогда веди, — он удовлетворенно кивнул. — Не будем здесь задерживаться.

— Надо еды набрать, — напомнил я, вспомнив о своих пакетах.

— Я уже позаботился об этом. Отнес твои пакеты вон за тот прилавок, — он махнул стволом в сторону одного из стеллажей. — Негоже добру пропадать.

— Можно их взять? — на всякий случай уточнил я.

— Конечно, — расплылся в довольной улыбке мужик, видимо, окончательно почувствовавший себя победителем по жизни и хозяином положения. — Еще вот это прихватим... Нам не помешает.

Он ловко сунул по литровой бутылке дорогого, судя по этикетке, коньяка в боковые карманы своих тактических брюк. Запасливый, ничего не скажешь.

Мы покинули магазин через заднюю дверь, вернее, собирались покинуть, но не успели. Потому что во дворе, прямо перед выходом, нас поджидал он. Здоровенный, мать его, монстр. Тварь метра под два с половиной ростом, если не больше, с непропорционально длинными и мощными верхними конечностями, заканчивающимися огромными, лопатообразными лапами, как у гориллы, только покрытыми какой-то бугристой, хитиновой броней.

Мужик мгновенно среагировал. Сделал шаг назад, втянув меня за собой, и тихо, почти бесшумно, прикрыл дверь, оставив лишь узкую щелку для наблюдения.

— Если издашь хоть один, мать твою, звук, я прострелю тебе ногу и выкину из скрыта на съедение этому красавцу. Усёк? — прошипел он мне на ухо, и от его голоса, полного ледяной ярости, у меня волосы на затылке встали дыбом.

— Да... — едва слышно выдохнул я, чувствуя, как по спине струится холодный пот.

Этот здоровенный монстр, не обращая на нас никакого внимания, без видимого усилия разрывал крыши припаркованных, видимо, еще до всеобщего коллапса, в вечной пробке легковых автомобилей, словно те были сделаны из картона. Он вынимал из покореженных салонов оцепеневших от ужаса или уже превратившихся в безмозглых зомбаков бывших водителей и пассажиров, тех, кто не догадался или не смог вовремя вылезти, и с утробным рычанием отправлял их в свою огромную, клыкастую пасть. Я видел эту тварь меньше минуты, но этого времени хватило, чтобы ужас парализовал меня. Однако почему-то особенно отчетливо запомнились именно его клыки – длинные, острые, желтоватые, с одинаковой, пугающей легкостью перемалывающие одежду, человеческое мясо, хрящи и кости. Хруст стоял такой, что кровь стыла в жилах.

— Он нас не увидит, пока мы под действием моего Дара скрытности, — прошептал мой новый знакомый, не отрывая взгляда от чудовища. — Но, если услышит, будет искать, пока не найдет. И поверь, он найдет. Так что смотри, куда ставишь свои ходули, и не дыши громко.

Мы вышли через главный, парадный выход магазина, который, к счастью, выходил на другую сторону улицы. Осторожно, крадучись, как тени, мы добрались до здания химчистки. Вход, однако, оказался с другой стороны, как раз в том направлении, куда медленно, но верно перемещался монстр, продолжая свое кровавое пиршество. Нам пришлось сделать небольшой крюк, но в итоге нам удалось проскользнуть внутрь тихо и не обнаружить себя. Сердце бешено колотилось, а адреналин зашкаливал.

Через несколько минут мы уже сидели в относительно безопасном кабинете бывшего директора химчистки. Незнакомец, скинув с плеч тяжелый рюкзак, с видимым облегчением развалился в директорском кресле и бесцеремонно закинул ноги в грязных ботинках на полированный стол. Распечатав одну из прихваченных бутылок коньяка, он отхлебнул прямо из горлышка, сделав несколько небольших, смакующих глотков.

— Будешь? — спросил он меня, протягивая бутылку.

Голос его звучал уже спокойнее, напряжение понемногу отпускало.

— Нет... — покачал я головой.

Откровенно говоря, мне сейчас было совершенно не до алкоголя. Мир мой, тот, который я смутно помнил, или тот, который мне только казался моим, сломался, рассыпался на миллион осколков. Я не понимал, где я нахожусь, да еще и не помнил толком, кто я такой. Вчера меня чуть не съели какие-то обезумевшие каннибалы. Сегодня мне угрожали автоматом и заставили пить какую-то сомнительную дрянь. Что еще меня ждет в этом проклятом месте? Ах да! Снаружи, совсем рядом, бродит чудовище, которое играючи раздирает металл легковых автомобилей, как будто это оберточная бумага. Для полного, так сказать, «счастья» мне еще осталось накатить литровый снаряд коньяка и…

Стоп. Откуда это слово – «снаряд»? Я только что в своем внутреннем монологе назвал обычную бутылку коньяка «снарядом». Странно. Хотя, какая, к бесам, разница? Не до таких мелочей сейчас.

— Зачем? — неожиданно даже для самого себя спросил я, нарушая тишину.

— Что «зачем»? — он опустил бутылку и посмотрел на меня с недоумением.

— Ты помог мне, — пояснил я. — Дал это… лекарство. Привел сюда. Зачем тебе это надо? Ведь мог просто пристрелить и забрать мои припасы.

Он усмехнулся, и в его глазах снова появился тот самый оценивающий огонек.

— Здесь, в этих краях, считается хорошей приметой помочь свежаку, такому, как ты, — сказал он после небольшой паузы. — Если, конечно, он не свихнулся и не превратился в очередного зараженного. Ты, судя по всему, времени на этом кластере провел уже солидно, раз до сих пор жив и относительно вменяем, и при этом не переродился. А что это значит, а?

— Что? — снова, как попугай, переспросил я, чувствуя себя полным идиотом.

— То, что ты, скорее всего, иммунный, — опять сыграл в Капитана Очевидность мужик, отхлебнув еще коньяка. — Вот что. А иммунные здесь – на вес золота. Ну, или почти.

У меня чуть не вырвался очередной вопрос: «И что с того?», но я вовремя придержал язык за зубами. У него «Калашников» и загадочный «Дар», а у меня – только острый язык и топор за поясом, который против автомата – что зубочистка против лома. Неравноценный обмен.

Мы помолчали некоторое время. Он пил коньяк, я пытался переварить услышанное. Потом он снова хлебнул из бутылки и сообщил, как нечто само собой разумеющееся:

— Этот кластер, где мы сейчас находимся, скоро пойдет на перезагрузку. Так что у нас не так много времени. Спим три-четыре часа, восстанавливаем силы, и уходим отсюда. Дальше будет видно. Усёк?

— Я… я ничего не понимаю, — признался я. — Кластеры, перезагрузки… Не понимаю.

— Сейчас… — мужик поставил бутылку на стол, порылся в многочисленных кармашках своего туристического рюкзака и вытащил из него небольшую, потрепанную брошюрку. — Вот, держи.

— Я спать, — сказал он, зевнув. — Устал, как собака. А ты, если хочешь разобраться, что к чему, почитай пока. Может, что и прояснится в твоей голове.

— Дай, пожалуйста, еще своего лекарства хлебнуть, — попросил я.

Живун, или как он там его назвал, действительно придал мне сил, и головная боль почти прошла.

— Держи, — он без колебаний протянул мне флягу. — Но частить с живуном не советую. Могут быть побочки не самые приятные, если переборщить. Всего хорошего в меру. Усёк?

— Спасибо, — я сделал еще пару глотков и вернул ему флягу. — Я буду в бытовке, если что.

— Давай... Отдыхай, — он снова приложился к коньяку и откинулся в кресле, прикрыв глаза.

Мои тихие шаги отдавались гулким эхом под высоким потолком цеха. Бытовку для сотрудников, где я провел предыдущую ночь, я, честно говоря, знатно загадил. Меня там стошнило после неудачной попытки поесть из холодильника, да еще на полу валялся мой бывший деловой костюм, превратившийся в вонючие лохмотья, и он ощутимо добавлял своих «ароматов» в общее амбре помещения. Потоптавшись пару секунд на пороге, я брезгливо посмотрел на продавленный, воняющий всеми запахами мира диван, сгреб на него все тряпки, чтобы не спотыкаться о них в темноте, и отправился в небольшую каморку механика, которую обнаружил ранее. Там стояло вполне сносное, хоть и старое, кожаное кресло, на котором можно было немного подремать, не рискуя подцепить какую-нибудь заразу.

Усевшись поудобнее, я принялся разглядывать оказавшуюся у меня в руках небольшую книжицу. Она была собрана из обычных листов белой бумаги формата А4, разрезанных пополам и по-простецки, кустарно, скрепленных несколькими скобами из обычного офисного степлера. Как он там сказал? «Другой мир»? Так вот, на какой-нибудь таинственный иномирный артефакт или древний гримуар эта самоделка совершенно не тянула – выглядела она донельзя несолидно и вызывала скорее мысли о чьем-то неумелом розыгрыше или студенческой методичке.

Я открыл ее. Пошелестел тонкими, чуть пожелтевшими по краям страницами. Шрифт был мелкий, убористый, почти без полей, а язык изложения – сухой, казенный, лишенный каких-либо эмоций, как в технической инструкции. Но вся информация, изложенная в этой неказистой брошюре, вошла в меня на удивление быстро, легко, как вода в сухую, иссохшую землю. Я даже забыл о том, что читать в такой темноте должно быть проблематично – мои новые, улучшенные глаза прекрасно видели каждую букву, каждый знак препинания.

Минут двадцать, не больше, у меня ушло на то, чтобы проглотить всю теорию о видах зараженных существ, населяющих этот мир, о структуре и свойствах этих самых «кластеров», о загадочных «Дарах», которые могли проявиться у некоторых выживших, и даже о способе приготовления того самого «живуна», которым меня угостил незнакомец, и какой-то «гороховки» – видимо, еще одного местного «энергетика» или лекарства. Но в этой книжечке, при всей ее информативности, не было главного – ответов на мои личные, самые мучительные вопросы. Что, черт возьми, случилось со мной? Почему я потерял память о своей прошлой жизни? Почему моя кожа стала так болезненно реагировать на солнечный свет? Что это за странная, пульсирующая энергия, которую я иногда чувствую внутри себя? Почему я стал так хорошо видеть в темноте, что с легкостью смог прочесть этот мелкий, убористый шрифт в подсобке без окон, где темно, должно быть, даже в самый ясный солнечный день?

Поверил ли я тому, что было написано в этой самодельной, кустарной книжице? А какой у меня, собственно, был выбор? Отрицать очевидное?

По дороге назад, когда мы шли от магазина к химчистке, я мельком видел ночное небо. И оно действительно отличалось от того, земного неба, которое я смутно помнил. Созвездия были другими, незнакомыми, и луна… лун было две. Монстры, зомби, которых я видел собственными глазами, и этот самый «живун», который действительно помог мне, наполнил мое тело энергией, а мышцы – неожиданной силой. Головная боль окончательно прошла, и меня больше не тошнило. Есть, правда, снова захотелось, но это как раз пока не было проблемой. Я достал из пакета спасенную нарезку бекона и сыра, пошелестел вакуумной упаковкой обезвоженных хлебцев и соорудил себе два десятка импровизированных бутербродов. Запил все это остатками минеральной воды.

Пока я ел, сосредоточенно пережевывая пищу, даже не сразу почувствовал, как у меня изо рта вывалились два зуба. Просто ощутил что-то твердое на языке. Поначалу я, конечно, испугался и порядком опечалился – перспектива остаться беззубым в этом и без того недружелюбном мире не радовала. Но потом, осторожно потрогав языком десны, я нащупал, что на смену выпавшим зубам уже активно растут новые – твердые, острые, как маленькие гребешки. Об один из них я даже больно уколол подушечку пальца. Надо будет обязательно спросить у этого мужика… Странно: он ведь так и не представился, да и моего имени мой незваный гость тоже не спросил. Впрочем, это, наверное, не так уж и важно сейчас. Все равно надо будет у него уточнить, что, черт возьми, со мной происходит. Вдруг он знает больше, чем говорит, или хотя бы сможет что-то предположить.

За всеми этими занятиями – едой, размышлениями и изучением своих новых зубов – я и не заметил, как за окном начал заниматься рассвет. Небо на востоке медленно светлело, окрашиваясь в грязно-розовые и фиолетовые тона. Снова натянул наволочку на голову, просто на всякий случай, чтобы первые, еще слабые солнечные лучи даже случайно не коснулись моей ставшей такой болезненно чувствительной кожи.

Я сидел в старом кожаном кресле, погрузившись в полное, почти медитативное безмолвие, и наблюдал за причудливой игрой теней, отбрасываемых на стену колышущимися на легком утреннем ветерке листьями деревьев за окном, которое я, при всем желании, так и не смог закрыть – оно было намертво заклинено.

Вот и всё. Приехали! Конечная станция.

Я в другом мире. В чужом, враждебном, безумном мире. И никакой надежды на возвращение к прежней, нормальной жизни, похоже, нет. От этой мысли стало невыразимо, до тошноты горько, но вместе с тем… вместе с тем, того себя, из прошлой жизни, я с собой нынешним, сидящим здесь, в этой заброшенной каморке, уже почти не ассоциировал. Вот он я. Я здесь. И это – моя новая реальность. Может быть, я и был когда-то тем самым Арком – Аркадием Солнечниковым, преуспевающим молодым человеком, самой большой проблемой которого была невеста не того цвета кожи, как ему казалось. Но теперь… теперь я не чувствую себя им. Я больше не он. Совершенно точно – больше не он.

Под тихий, едва слышный шёпот этих нехитрых, но почему-то приносящих странное успокоение мыслей, мои веки сами собой сомкнулись, отяжелели, и ко мне снова пришла она – его Лия, девушка из чужих, но таких ярких и пронзительных снов… Или всё же воспоминаний?

05. Лия

Бессонная ночь, проведенная в этом промозглом, пахнущем плесенью и отчаянием убежище, оставила после себя тяжелую голову и свинцовую усталость во всем теле. Но сон, тот самый обрывочный, но навязчивый сон, или, скорее, видение, снова вернул меня в прошлое, в чужую жизнь, которая с каждой такой вспышкой становилась все более реальной, почти осязаемой. И снова Лия… Ее смех, ее глаза, ее прикосновения…

Строить из себя кого-то другого, натягивать на лицо тщательно придуманную маску, показывать себя только с лучшей, выигрышной стороны, подстраиваться под какой-то мифический, навязанный обществом «идеал»… Этом бессмыслица и самообман... Ведь рано или поздно, как бы искусно ни была скроена маска, она неизбежно сползет, обнажая истинное лицо, и эта правда, скрывавшаяся под ней, далеко не всегда будет приятной, удобной или «правильной» для окружающих. Чаще всего она оказывается колючей, неудобной, а порой и отталкивающей.

Лия… Моя Лия… Она всей своей солнечной, неукротимой натурой стремилась разорвать этот порочный круг лицемерия и фальши, показать другим, своим соплеменникам, измученным вековыми предрассудками и нищетой, выход из этой тугой, удушающей петли, что веками затягивалась вокруг африканских народов. Она мечтала о свободе, о равенстве, о мире, где цвет кожи не будет определять твою судьбу. Но сейчас… сейчас, в этом ярком, пронзительном воспоминании, она могла лишь улыбаться, как беззаботная, счастливая девчонка, смотря широко раскрытыми, сияющими глазами в глаза любимому человеку – мне. Тому мне, Аркадию Солнечникову, которым я когда-то был.

Мы стояли у подъезда обычного многоквартирного дома, в одном из бесчисленных спальных районов огромного, шумного мегаполиса. И мы, без сомнения, отлично смотрелись вместе – высокий, светловолосый, белокожий парень европейской внешности и стройная, грациозная, как пантера, темнокожая девушка с копной иссиня-черных кудрей. Контраст, который притягивал взгляды, вызывал любопытство, а порой и откровенное осуждение. И сейчас за этой необычной парой, за нашей маленькой, интимной сценой признания, с нескрываемым интересом наблюдали из окон и с балконов немногочисленные жители дома. Люди в нашей необъятной северной стране до сих пор не привыкли к иностранцам на улицах своих городов, тем более к таким ярким, экзотическим, как моя Лия. Их взгляды были смесью любопытства, настороженности и чего-то еще, трудноуловимого, но неприятного.

Но привычную хмурость, почти въевшуюся в лица незнакомцев, словно трещина на льду, ломала ее солнечная, обезоруживающая улыбка. Она улыбалась так искренне, так открыто, что ответная улыбка невольно появлялась даже у самых суровых.

— Отец категорически против нашего брака, — с тяжелым вздохом ответил я, на ее невысказанный вопрос. Голос мой звучал глухо, и я чувствовал, как внутри все сжимается от неприятного предчувствия. — Меня, скорее всего, лишат доступа ко всем ресурсам нашей семьи. Возможно, даже вычеркнут из завещания. Он всегда был человеком старой закалки, консерватором до мозга костей. Но…

Я взял ее тонкие, изящные руки в свои.

— Мы оба уже взрослые люди. У тебя есть работа, у меня – тоже. Мы справимся, слышишь? Обязательно справимся. Вместе. И… И у меня есть еще один небольшой сюрприз для тебя. Идем!

Я осторожно увлек ее за собой, стараясь не замечать любопытных взглядов. Моя машина, послушно пискнув, встала на сигнализацию, подмигнув напоследок оранжевыми габаритами. Приветливо, почти по-дружески, пискнул кодовый замок на тяжелой металлической двери подъезда. Старый, дребезжащий лифт, вздыхая и кряхтя, словно древний, уставший от жизни старик, с натугой поднял нашу пару на тринадцатый этаж. Цифра «13» на кнопке вызова почему-то показалась мне тогда зловещим предзнаменованием, но я отогнал эту мысль.

— Ну вот… Мы на месте, — немного смущенно, но с плохо скрываемой гордостью сообщил я, открывая ключом дверь в квартиру. — Тут мы и будем начинать вить наше маленькое семейное гнездышко.

Я не знал, как моя не избалованная, и не привыкшая к роскоши эфиопская принцесса отреагирует на более чем скромные размеры этой жилплощади, поэтому, чтобы не дать ей опомниться и вставить хоть слово, затараторил, как заведенный:

— Это «двушка», общая площадь – восемьдесят квадратных метров. Небольшая, но уютная лоджия с видом во двор. Раздельные ванна и туалет, что, согласись, очень удобно. Кухня полностью упакована всей необходимой техникой – холодильник, плита, микроволновка, даже посудомоечная машина есть. Остальной мебели, правда, пока нет, только самое необходимое. Аренда – всего тысяча юаней в месяц, по нынешним временам – почти даром.

Мое внешнее, напускное спокойствие не могло обмануть Лию. Она слишком хорошо меня знала. Мои льдисто-голубые глаза, я это чувствовал, смотрели на нее с плохо скрываемым ожиданием, напряженно, почти умоляюще. Понравится ли ей? Примет ли она этот мой скромный дар, этот мой шаг навстречу нашей совместной жизни?

— И еще, — я решил зайти с козырей, зная ее страсть, — отсюда всего пятнадцать минут неспешным шагом до станции метро и каких-то десять минут до набережной. Сможешь там заниматься своей йогой хоть каждое утро, на свежем воздухе, любуясь восходом солнца.

Я замолчал, а потом с отчаянной надеждой в голосе спросил:

— Тебе… тебе нравится, малыш?

Чем для меня, тогда было супружество? Прежде всего, огромной, всепоглощающей ответственностью. Но если до встречи с Лией я всячески избегал этой ответственности, как огня, предпочитая легкие, ни к чему не обязывающие отношения, то сейчас, глядя в ее сияющие глаза, я готов был нести это бремя, эту ношу, с радостью и гордостью. Готов был свернуть горы ради нее.

Внезапно понял, что не дышу уже почти минуту. Как-то незаметно, сам того не осознавая, я затаил дыхание, с замиранием сердца наблюдая, как моя эфиопская принцесса плавной, кошачьей походкой, словно осматривая свои новые владения, пошла по комнатам. Ее бедра изящно, соблазнительно покачивались в такт ее пружинистым, легким шагам. Длинное, облегающее платье подчеркивало каждый изгиб ее совершенного тела.

«Какая же она все-таки славная! Невероятная! Моя!» — волна нежности и какого-то щенячьего восторга поднялась изнутри, когда я поймал в фокус своего зрения точеный, гордый профиль на фоне окна, залитого солнечным светом.

— Ты даже помнишь про мою йогу, Арк? — рассмеялась Лия своим низким, бархатным смехом, который всегда заставлял мое сердце биться чаще.

Она обернулась, и ее глаза, черные, как южная ночь, лучились весельем. Она смотрела на эти, по ее меркам, наверное, «царские хоромы», где ей только что, по сути, предложили руку и сердце.

— Неожиданно, право слово. Ты так всегда скептически на меня смотрел, когда я расстилала свои коврики и принимала эти свои «неудобные» асаны. А в итоге... даже сам вспомнил!

Она подошла ко мне и игриво ткнула тонким пальчиком мне в грудь. Ее улыбка сверкала, как тысячи солнц, освещая все вокруг. Лия внимательно, но без тени снобизма или разочарования, осматривала эту небольшую, по моим, меркам, квартиру и, кажется, изо всех сил старалась не рассмеяться от понимания того, что для абсолютного, подавляющего большинства жителей этого огромного, перенаселенного города эти две скромные комнаты, крошечная кухня и раздельный санузел фактически были бы несбыточной мечтой, верхом всех желаний.

— Вот только ты немного врешь, дорогой мой, — лукаво подмигнула она, чуть отстраняясь и делая вид, что обиделась. — Отсюда до метро не пятнадцать, а все семнадцать минут. Я точно знаю, я ходила пешком из этого района, когда жила в студенческой общаге неподалеку, на той стороне проспекта.

Лие было хорошо, легко и спокойно рядом со мной. Это чувствовалось в каждом ее движении, в каждом взгляде, в каждой улыбке. Она еще раз внимательно огляделась по сторонам, словно ища что-то очень важное для нее, что-то, что могло бы сделать это пока еще чужое пространство по-настоящему «своим». Что-то не самое популярное и модное здесь и сейчас, но очень значимое для нее. И кое-что все же нашлось. В углу гостиной, на небольшой тумбочке, стоял старенький, но вполне рабочий музыкальный центр. Она улыбнулась еще шире, и в ее глазах заплясали озорные искорки. С нескрываемым обожанием она посмотрела на меня, парня, который по-прежнему немного неловко стоял посреди комнаты, как истукан, не сводя с нее восторженного взгляда, наблюдая за каждым движением своей ненаглядной.

А та, тем временем, уже хозяйничала у музыкального центра. Легко, словно бабочка, пробежалась тонкими пальчиками по старым, механическим, связанным напрямую с деталями считывающего устройства кнопкам, открывая пыльный лючок для загрузки компакт-дисков – носителей информации, что уже давно, казалось, вышли из моды и повседневного обихода, уступив место цифровым форматам. Но Лия не сдавалась, она продолжала свои поиски. Ведь рядом с музыкальным центром, на полке, стояла целая вереница разноцветных пластиковых коробочек с этими самыми круглыми, переливающимися на свету дисками. И вот, после недолгого перебирания, девушка с победным видом достала один из них, аккуратно вставила его в считывающее устройство, с характерным щелчком закрыла крышку, с какой-то особенной хитринкой в своих черных, как безлунная ночь, глазищах посмотрела на меня и решительно нажала на кнопку «Play».

— Готов? — спросила она шепотом, и в ее голосе слышались нотки предвкушения.

После короткой паузы, наполненной тихим шипением и щелчками, из динамиков полилась музыка. Удивительная, незнакомая мне, но какая-то очень настоящая, цепляющая за душу:

Куда бы ни приплыл моряк,

За золото и серебро

Его везде поднимут флаг,

Ему всегда нальют вино.

Когда моряк на берегу,

Все девушки бегут к нему.

Они сигают из штанов,

Меняя деньги на любовь…

Это был альбом какой-то старой, почти забытой группы, записанный, наверное, лет сорок назад, если не больше. Музыка, которая, казалось, проникала прямо в самую глубину души, затрагивая какие-то потаенные струны. Немного грустная, немного ироничная, но невероятно искренняя. Но возможно ли было танцевать под такую, немного меланхоличную мелодию? Как оказалось – да! Еще как возможно! Ведь именно этим немедленно и занялась моя Лия, плавно, почти гипнотически двигаясь в такт музыке. Ее движения были плавными и тягучими, как мед, полными какой-то первобытной грации и чувственности. Тихий, чуть хрипловатый мужской голос вокалиста, мягкие, обволакивающие звуки гитары и ударных, и невероятная, завораживающая красота ее танца.

Слова песни, простые, но емкие, проникали прямо в самую суть, рассказывая вечную историю о свободе, дороге и мимолетности любви.

— Ну что же ты стоишь, как истукан, Арк? — смеясь и улыбаясь своей самой ослепительной улыбкой, позвала Лия, грациозно протягивая мне руку. — Присоединяйся! Мы же только что, можно сказать, обручились! Почему бы нам и не станцевать наш первый танец в нашем новом доме?

— Какая-то очень уж старая песня, тебе не кажется? — улыбнулся я, подходя вплотную к своей возлюбленной и осторожно беря ее за руку. Ее кожа была горячей и гладкой, как шелк. — Может, поставишь что-нибудь более зажигательное? Музыку, полную африканской страсти и огня, под стать тебе?

Танцевал я, надо признаться, немногим лучше, чем пел. А пел я исключительно в состоянии сильного алкогольного опьянения и только тогда, когда меня очень, ну очень сильно об этом просили. Причем, ни один из тех смельчаков, кто имел неосторожность об этом попросить, больше никогда не повторял своих попыток привлечь меня, к вокальным упражнениям. Даже когда я был безусым кадетом в военном училище, во время исполнения строевых песен на плацу, я всегда старался компенсировать полное отсутствие музыкального слуха и голоса количеством выдаваемых децибел. Проще говоря, я орал строевую песню так, что у меня от натуги надувались жилы не только на шее, но и на заднице.

Оказавшись рядом со своей невестой, я, как и ожидалось, начал довольно нелепо и неуклюже двигать тазом и локтями, пытаясь изобразить некое подобие танца и демонстрируя при этом полное, абсолютное отсутствие какой-либо пластики или чувства ритма. Выглядело это, наверное, комично и жалко.

Именно в такие моменты я особенно остро, почти болезненно, понимал, насколько сильно я отличаюсь от этой экзотической, невероятно одаренной красотки. Мы были как негатив и позитив, как лед и пламень, как север и юг. И наша внешность – это было последнее, что меня волновало в этом сравнении. Лия была очень музыкальной, артистичной и, несомненно, безмерно талантливой во всем, за что бы она ни бралась. А я... Ну, а я, как уже было сказано, в лучшем случае умел только немузыкально орать строевые песни. Лия была невероятно свободолюбива, эмоциональна, импульсивна, как дикий огонь. А я, Солнечников, в первую очередь умел ходить строем и подчиняться приказам. Иногда тяжелые, гнетущие сомнения накрывали меня с головой, заставляя задаваться вопросом: а сможем ли мы быть вместе? Достойен ли я ее? Но стоило мне только увидеть свою эфиопскую принцессу, заглянуть в ее сияющие глаза, как я тут же забывал и обо всех своих сомнениях, и о комплексах, и о… да вообще обо всем на свете. Казалось, что рядом с ней я становлюсь в сотню раз сильнее, увереннее, и даже, как ни странно, чуточку музыкальнее.

Та ночь, наша первая ночь в нашем новом доме, прошла словно в каком-то волшебном, счастливом тумане. Мы долго говорили, смеялись, строили планы на будущее, а потом просто лежали обнявшись, слушая тишину и стук сердец друг друга. Молодые, влюбленные и полные надежд, мы успокоились и уснули только под самое утро, когда первые лучи солнца уже робко заглядывали в окна. Следующий день также, казалось, не обещал никаких особых сюрпризов или потрясений, однако они все-таки случились, и, как это часто бывает в жизни, оказались далеко не самыми приятными…

И вот я здесь, в тёмной каморке механика, с обрывками этих чужих, но таких живых воспоминаний в голове. А за стенами – заражённые и запах смерти. Передо мной на верстаке та самая брошюрка, которая должна была дать ответы, но лишь породила ещё больше вопросов.

Лия…

Была ли она реальна? Или это просто плод моего больного, воспаленного воображения, отчаянная попытка уцепиться за остатки человечности в этом аду? Я не знал. Но одно знал точно: я должен выжить. Хотя бы для того, чтобы попытаться найти ответы.

06. Схватка

Сон, если это поверхностное, тревожное забытье можно было так назвать, был рваным и чутким, как натянутая струна. Я проваливался в него и тут же выныривал, словно боясь упустить что-то важное, какой-то звук, какое-то движение в этом новом враждебном мире. Но те немногие обрывки сновидений, что удавалось ухватить, были на удивление яркими, красочными, почти осязаемыми. Они казались куда более реальными, чем мое нынешнее тусклое, черно-белое, словно выцветшая фотография, существование. В разуме, как назойливые мухи, все еще витали обрывки каких-то планов, смутные тени мыслей и бледные, полупрозрачные призраки надежд того, другого Арка, которым я когда-то был.

Развалившись в старом, продавленном, скрипучем кресле, я откровенно бессмысленно, с какой-то тупой апатией, пялился на покрытые облупившейся, потрескавшейся краской стены цеха, на грязный, истоптанный линолеум главного помещения, залитый косыми, холодными лучами утреннего солнца. Сколько я так «проспал»? Пара часов, не больше. Нет, наверное, все-таки больше, ведь задремал я, когда первые, робкие отблески зари только-только начали окрашивать свинцовый горизонт. Сейчас солнце уже поднялось достаточно высоко, но все еще ощущалась утренняя прохлада. Видимо, мой вынужденный отдых продлился не так уж и долго, но мне, на удивление, хватило и этого.

Чувствовал я себя все еще далеким от какой-либо нормы, разбитым и вымотанным, однако спать больше не хотелось. Тело ломило, голова была тяжелой, но какая-то внутренняя пружина, взведенная до предела, не давала расслабиться. Помогло ли то странное «лекарство», которым угостил меня случайный встречный, этот живун, или свою роль сыграли обильная, хоть и не слишком аппетитная, пища и какой-никакой, но все же отдых, было неясно. Тем не менее, факт оставался фактом: мне стало значительно лучше, чем вчера. Появилась ясность в мыслях, и даже силы, казалось, немного прибавилось.

Однако, едва успевшее подняться настроение вновь рухнуло в пропасть отчаяния после того, как я сделал несколько глотков теплой минералки из бутылки и с ужасом обнаружил, что у меня шатается еще один зуб. Передний. Если так и дальше пойдет, то очень скоро мне придется ходить беззубым, как старому деду. Конечно, как показали предыдущие «потери», на их месте, скорее всего, отрастут новые, эти странные, острые, как бритва, гребешки. Но пока это произойдет, мне будет банально нечем жевать твердую пищу. Перспектива, мягко говоря, не самая радужная.

В просторном, гулком промышленном помещении царила гнетущая, почти физически ощутимая тишина, нарушаемая лишь моим собственным прерывистым дыханием да редким скрипом старого кресла. Я решил попробовать еще немного подремать, попытаться урвать хотя бы час полноценного сна, но сон упорно не шел. В голову, как непрошеные гости, лезли различные тягостные, сумбурные мысли. И самой гадкой, самой навязчивой из них была та, что тихим, вкрадчивым шепотом нашептывала мне на ухо: все, что окружает тебя, нереально, это всего лишь плод твоего больного, воспаленного воображения. Это ты, Аркадий, съехал с катушек, окончательно и бесповоротно, из-за размаха собственной больной фантазии, а может, из-за какого-то неведомого вируса или наркотика.

Где-то в глубине души еще теплилась робкая, почти безумная надежда: а может, все происходящее вокруг – это действительно какая-то очень забористая, детализированная галлюцинация, усугубленная тотальной амнезией? Может, я лежу сейчас в психиатрической клинике, обколотый транквилизаторами, а весь этот кошмар – лишь игра моего подсознания? Ага... Как же... А чья тогда отрубленная, уже начавшая разлагаться рука валяется у двери заднего входа, привлекая жирных зеленых мух? Неужели это я, в припадке безумия, оттяпал конечность какому-нибудь несчастному санитару из дурдома? Нет, это, скорее, уже не человеческая рука, а звериная лапа, заканчивающаяся мощными уплощёнными когтями. И она более чем реальна, на плод воспаленного воображения это жуткое зрелище совсем не походит.

А тот незнакомый мужик, давший мне выпить эту бурду под названием «живун»? Ведь он-то, черт возьми, был вполне реален, из плоти и крови! И та самая брошюрка, которую он меня снабдил, до сих пор лежит у меня в кармане, я чувствую ее жесткие края. Она тоже осязаема и вещественна, её можно потрогать, прочитать. Я, конечно, не стану с пеной у рта утверждать, что с ума сходят исключительно поодиночке, ведь история знает примеры массовых психозов. Была же, например, та знаменитая «эпидемия» психических расстройств в Матушке России на рубеже семнадцатого и восемнадцатого веков. Называлась она тогда почти ласково, даже как-то по-домашнему – «кликушество». Историки утверждают, что хрупкая психика простых людей не выдержала тогда кардинальных церковных реформ, проводимых патриархом Никоном, так как церковь для них веками воспринималась чем-то незыблемым, постоянным, основой мироздания. Может, оно и так, кто теперь разберет. Но было это очень и очень давно, и что конкретно тогда вызвало эти массовые психические отклонения, до сих пор точно неизвестно.

Вот… опять! Откуда в моей голове эти исторические факты, эти детали? Я не помню имени своего лучшего друга из прошлой жизни, если он у меня вообще был. Я даже не уверен до конца, что та прекрасная, сияющая Лия, которая является мне в этих странных, обрывочных снах – это действительно моя невеста, а не просто плод моих тайных желаний. А эту совершенно ненужную, бесполезную в данный момент информацию мой мозг, будь он неладен, прямо-таки с готовностью пожевал-пожевал, да и выплюнул в бурлящий поток моих мыслей. Зачем мне это сейчас? Чтобы окончательно убедиться в том, что с моей головой не все в порядке?

Итак, тот непреложный факт, что я каким-то непостижимым образом попал в другой, чужой, враждебный мир, я, кажется, принял. Но принял пока только на уровне холодного, отстраненного разума. Глубинного, эмоционального осознания этого факта, его окончательного принятия, пока нет. Видимо, из-за того, что я инстинктивно, всеми силами стараюсь отмахнуться от этой жестокой, неумолимой реальности, у меня до сих пор сохраняется это странное, диссоциативное ощущение, будто я наблюдаю за самим собой со стороны, как за персонажем какого-то мрачного, низкобюджетного фильма ужасов.

Было стойкое, почти навязчивое впечатление, что я вижу дурной сон, или, в лучшем случае, являюсь невольным участником какого-то чудовищного, изощренного розыгрыша. Вместе с тем, мой мозг, цепляясь за остатки логики, прекрасно понимал, что ни один, даже самый жестокий розыгрыш, не зайдет так далеко, чтобы в результате него появлялись настоящие отрубленные конечности, а отнятая ржавым, щербатым топором человеческая (или нечеловеческая) рука, покрытая запекшейся кровью, сиротливо пылилась неподалеку от входа. В этом я, к своему ужасу, уже успел убедиться самолично. Меня непроизвольно передернуло от волны отвращения, подкатившей к горлу.

Я сделал еще несколько глотков минеральной воды, пытаясь прогнать дурноту, и окончательно понял – всё, больше не заснуть. Меня буквально раздирало на части жгучее, нетерпеливое любопытство, но я понимал, что надо дать выспаться тому мужику, которого я встретил вчера. Он, как-никак, мой единственный источник информации в этом проклятом месте. И прежде чем я смогу задать ему все те вопросы, что сейчас назойливо толкались и роились в моей голове, ему нужно было отдохнуть.

Я сидел в скрипучем кресле, погруженный в свои невеселые размышления, и рассеянно наблюдал за причудливой игрой света и тени, пробивающихся сквозь густую листву старого, раскидистого дерева, росшего прямо под окнами цеха. В какой-то момент мне показалось, что что-то не так. Что-то неуловимо изменилось в этой привычной картине. Понять, что конкретно меня насторожило, я сначала не смог. А потом, как удар молотком по голове, пришло внезапное, леденящее душу понимание – тень! Тень на стене была неправильная! Она двигалась не так, как должна была двигаться тень от колышущихся на ветру листьев.

Простой, беглый, незаинтересованный взгляд ни за что не отыскал бы в этом едва заметном, блеклом и медленно ползущем по стене пятне искаженную тень крадущегося, вооруженного человека. Но мое новое, обостренное ночное зрение, которое, как оказалось, работало и при дневном свете, хоть и в несколько ином режиме, уловило эту аномалию. Неужели я смог обнаружить своего «гостя» даже под действием его хваленого Дара скрытности? Как именно работает эта его сверхъестественная способность, я уже примерно знал из той самой брошюрки, и даже видел ее в действии вчера. И сейчас я отчетливо видел, как эта искаженная, едва различимая тень бесшумно прокралась мимо меня, направляясь в сторону бытовки, где, по его мнению, я должен был спать.

Как только «гость» миновал меня, я, стараясь не издать ни единого звука, плавно поднялся с кресла. Прежде чем осторожно, на цыпочках, выглянуть из-за угла мастерской, чтобы посмотреть, что именно тот собрался делать, я крепче сжал в руке тяжелый, ржавый топор, который предусмотрительно прислонил к креслу. Сердце заколотилось в груди, как пойманная птица.

Первой, инстинктивной мыслью было: «Хочет напугать меня, спящего! Сыграть злую шутку, проверить реакцию!» А следом, холодной змеей, проползла вторая, куда более тревожная мысль: «А вдруг… вдруг нет? Вдруг его намерения куда серьезнее?»

Затаившись в густой тени от станка, я увидел, как мужик, мой вчерашний «спаситель», плавно, словно вытекая из воздуха, проявился из своего скрыта. Он стоял в дверях бытовки, его «Калашников» был изготовлен к бою. Он тщательно прицелился из автомата и три раза коротко, отсечками, выстрелил по тому самому дивану, на котором я провел предыдущую ночь. В полумраке бытовки скинутый на мое вчерашнее лежбище ворох старой одежды и тряпья действительно легко можно было принять за спящего человека.

— Фу... Ну и вонища же здесь... Атомиты, мля... Как дикие звери... Где спать, там и срать умудряются… — брезгливо пробормотал мой несостоявшийся убийца, зажимая нос свободной рукой.

Его «Калаш» по-прежнему висел у него на шее, на ремне, и правой рукой он крепко удерживал оружие. Палец его, я это видел, лежал на спусковом крючке. Этот «гость» был готов начать стрелять в любой момент, без предупреждения. Левой рукой он полез в карман и достал небольшой тактический фонарь.

Что делать? При свете фонаря он очень быстро поймет, что продырявил пулями всего лишь старый, просиженный диван и кучу тряпья. Нужно было что-то делать, и делать немедленно, прямо сейчас. Сердце пустилось в безумный галоп и застучало так громко, с такой оглушительной силой, что я на мгновение удивился, как это враг еще не услышал этот грохот.

Несколько раз раздраженно щелкнув переключателем фонаря, мужик, наконец, добыл из него тусклый, дрожащий луч света. И в этот самый момент я, переложив топор в мгновенно вспотевшую левую ладонь, заметил на верстаке, рядом с собой, тяжелый слесарный молоток. Пока враг еще не успел понять, что именно он видит в свете фонаря, я сделал один тихий, пружинистый шаг из тени.

Резкий замах, молниеносный бросок... Бац!

Молоток только кажется легким и безобидным инструментом. А когда он, описав в воздухе короткую дугу, со всей дури прилетает в череп… Метнул я его от души, вложив в этот бросок всю свою злость, весь свой страх и всю свою пролетарскую ненависть к этому вероломному ублюдку. И я попал. Хорошо попал, прямо в висок. Глухой, тошнотворный звук удара металла о кость эхом прокатился по всему цеху. Вражина охнул, выронил фонарь, который с дребезгом покатился по полу, и инстинктивно закрыл лицо руками. Увы, нокаутировать противника с одного удара у меня не получилось. Он оказался крепче, чем я думал. Палец мужика на спусковом крючке автомата непроизвольно дернулся и нажал на спуск. Автомат, подпрыгнув у него на груди, выплюнул длинную, беспорядочную очередь. К счастью, все пули ушли в стену бытовки, не задев меня. Что-то там с грохотом разбилось, что-то с лязгом упало, раздался пронзительный визг рикошетов от бетонных стен.

Я рванул вперед, к нему, но на полпути замешкался, растерялся на долю секунды – мужик исчез! Просто растворился в воздухе. Через один судорожный удар сердца я понял, что он снова воспользовался своим сверхъестественным Даром скрытности. Я бросился дальше, туда, где он только что стоял, однако драгоценный момент внезапности был безвозвратно утрачен. Обух моего топора, которым я рубанул наотмашь, не нашел своей цели и лишь бесполезно, с досадным свистом, взрезал воздух.

Чисто по наитию, по какому-то звериному чутью, я отпрыгнул с того места, где только что стоял, назад и в сторону – и как же вовремя я это сделал! В ту же секунду раздался выстрел! В ушах отчаянно, до боли, зазвенело, но по звуку выстрела я смог примерно сориентироваться и определить новое местоположение невидимого противника. И я прыгнул, как дикий зверь, в ту сторону.

Сокрушительный, ослепляющий удар прикладом автомата прямо в лицо отбросил меня на пол, как тряпичную куклу. Мой рот мгновенно наполнился горячей, соленой кровью и мелкими, острыми обломками зубов. Перед глазами поплыли разноцветные круги, и на мгновение я потерял ориентацию в пространстве. Но разлеживаться было нельзя, это сейчас равносильно смерти. Превозмогая дикую боль и тошноту, я из последних сил перекатился в сторону, и снова – удачно! В ту же секунду раздалась короткая, злая очередь. Пули с треском пробили и разлохматили линолеум на том самом месте, где я только что безвольно валялся. Звук выстрелов, прокатившийся гулким эхом по всему помещению, опять, как ни странно, указал мне, где именно спрятался мой невидимый противник.

Вскочив на ноги с неожиданной для самого себя резвостью, я, не целясь, наугад, метнул в ту сторону свой топор. И сразу же отскочил в сторону, готовясь к новой атаке. Но это оказалось излишним. На этот раз я попал!

Я не могу сказать, что умею хорошо бросать топоры, да и вообще какие-либо предметы… Откуда у меня мог взяться такой навык? Ведь метать топор мне, насколько я помню, не приходилось ни разу в моей прошлой жизни. Да и не острой, рубящей частью он попал в цель, а ударил врага тупым обухом куда-то в область груди или даже, судя по его реакции, в солнечное сплетение. Мужик сдавленно, хрипло охнул и вывалился из своего «скрыта», как мешок с картошкой. Он скорчился на полу, судорожно хватая ртом воздух, силясь сделать хотя бы один спасительный вдох.

Я, не теряя ни секунды, набросился на поверженного противника, как коршун на добычу. Выкрутил из его ослабевших, дрожащих рук «Калашников» и, не задумываясь ни на мгновение, не испытывая ни капли жалости, от души, со всего размаха, ударил врага тяжелым прикладом автомата прямо в лицо. Что-то там внутри его черепа влажно, отвратительно хрустнуло.

В каморке механика, где я провел остаток ночи, я видел моток прочных пластиковых хомутов. Ими я, пока мужик находился в глубоком обмороке, туго стянул ему руки за спиной и ноги.

Только после этого, сплевывая на пол вязкую, темную кровь, смешанную с осколками зубов, я окончательно разоружил своего пленника, вытащив у него пистолет из кобуры и несколько запасных магазинов к автомату, и тщательно, беззастенчиво опустошил все его многочисленные карманы. Нашел еще одну флягу с живуном, немного еды, нож, зажигалку и еще какие-то непонятные мне мелочи.

Больше всего на свете мне, конечно, в тот момент хотелось просто придушить эту вероломную, двуличную тварь своими руками. Или, поддавшись первобытному, звериному инстинкту, вцепиться зубами ему в горло и загрызть этого несостоявшегося убийцу, как бешеная собака. Взять себя под контроль, унять эту слепую, всепоглощающую ярость, удалось с огромным трудом. Кровавый туман, стоявший перед глазами, и клокочущий в груди первобытный гнев не желали отступать несколько долгих, мучительных минут. Кто-то, возможно, скажет, что несколько минут – это не так уж и много. Однако это не совсем так, вернее, совсем не так. За эти несколько минут с беззащитным, связанным человеком можно сделать очень и очень многое. Слишком многое.

Уговорил я себя оставить в покое этого пленника только одним, чисто прагматичным соображением: эта тварь мне еще нужна. Нужна живой, по крайней мере, на какое-то время. Этот мужик должен ответить на целый ряд очень важных для меня вопросов. А что делать с ним дальше, я решу потом. Время покажет.

Кое-как успокоившись и придя в себя, я, пошатываясь, побрел к кулеру, чтобы отмыться от крови, своей и чужой. Во рту был отвратительный металлический привкус, а все тело болело так, словно меня переехал грузовик. Но я был жив. И это, пожалуй, было сейчас самым главным.

07. Допрос

Удивительно, но едва я взял в руки «Калашников», мои пальцы, словно обладая собственной памятью, легко, быстро и на удивление привычно разобрали его до последнего винтика, а затем так же уверенно собрали обратно. Словно я занимался этим нехитрым, в общем-то, делом далеко не первый раз в своей жизни, а чуть ли не ежедневно. Я внимательно осмотрел и пистолет, который своим грубым, угловатым дизайном и массивными габаритами смутно напоминал какую-то кустарную, сильно упрощенную копию легендарного революционного «Маузера» К-96. Откуда, бес возьми, во мне был этот навык обращения с оружием? Эта мышечная память, эти отточенные до автоматизма движения? Я напрягся, изо всех сил пытаясь вспомнить хоть что-то, хоть какой-нибудь обрывок воспоминания, связанный с оружием, со стрельбой, но добился только того, что в висках снова мучительно, до тошноты, застучало, а перед глазами поплыли цветные пятна. Я действовал чисто по инерции, на уровне каких-то глубинных рефлексов, моторика не подводила меня, а вот сознание в такие моменты, из-за какой-то непонятной, сработавшей намертво блокировки, превращалось в белый, пульсирующий шум, не позволяющий мне избавиться от удушающей пелены неизвестности, окутывающей мое прошлое.

Хотя я, к своему собственному удивлению, прекрасно понял, что этот «Калаш» – это не боевой автомат, а какая-то гражданская, охотничья его версия, только переделанное под довольно специфический патрон калибра .410 «Магнум». Ожидаемо, что никаких других боеприпасов, кроме этих, при мужике больше не нашлось – только два вида этих самых четыреста десятых «Магнумов»: экспансивные, с характерными двумя крестовыми прорезями на носике пули, предназначенными для увеличения ее останавливающего действия при попадании в мягкие ткани, и бронебойные, с остроконечной пулей в прочной стальной оболочке и, вероятно, с твердосплавным бронебойным сердечником внутри. В совокупности, россыпью по многочисленным карманам его тактической одежды, нашлось приблизительно штук сорок этих патронов, а еще я обнаружил несколько довольно вместительных, двадцатизарядных магазинов к этому «Калашу». Ствол этого «охотничьего автомата», как я успел заметить при разборке, оказался нарезным, что, впрочем, не слишком меня удивило. Это позволяло с большой долей вероятности догадаться: бронебойный патрон из такого оружия, пожалуй, без труда пробьет взрослого оленя вдоль, а экспансивный, с его чудовищной поражающей способностью, наверняка сильно огорчит, если не остановит на месте, даже такого крупного и опасного зверя, как медведь. Или одну из тех тварей, что бродят снаружи.

Пистолет, как оказалось, был также под этот довольно редкий и специфический калибр – .410 «Магнум». Ствол у него был достаточно длинный, что, теоретически, позволяло вести прицельную стрельбу на средней дистанции, метров до пятидесяти, а то и дальше. И, что самое странное, это оружие было оснащено съемным плечевым упором, превращавшим его, по сути, в некое подобие короткоствольного карабина. Но вот зачем понадобились такие сложности с обычным, казалось бы, пистолетом, мой разум понять категорически отказался. Это выглядело как-то избыточно и непрактично.

Помимо этого внушительного арсенала огнестрельного оружия, нашелся у него и неказистый на вид, но, без сомнения, очень добротный и невероятно острый самопальный тесак, выкованный, судя по характерным следам, из куска автомобильной рессоры. Клинок был сантиметров пятьдесят в длину, массивный и тяжелый, способный, наверное, с одного удара перерубить молодое деревце. Также карманах я обнаружил пятнадцать небольших, похожих на горошины, шариков какого-то серо-зеленого вещества, которые он называл «споранами», две более крупные, размером с лесной орех, «горошины» черного цвета, и три одноразовых шприц-тюбика с мутным, желтоватым маслянистым содержимым, которые я извлек из потертой оранжевой пластмассовой коробочки, до боли напоминившей стандартный армейский индивидуальный аптечный комплект АИ-1.

Откуда я узнал, что эти два вида странных шариков называются именно «споранами» и «горошинами»? Да все из той же самой самодельной брошюрки, которую так любезно «подогнал» мне этот мужик вчера, когда так старательно втирался ко мне в доверие, играя роль опытного и заботливого наставника. Информация – страшная сила, особенно в умелых руках.

Пока я сосредоточенно возился с оружием и пересчитывал свою неожиданную добычу, мужик, мой пленник, успел прийти в себя. Он недобро, с затаенной злобой, посмотрел на меня одним своим уцелевшим глазом, но сделал это молча, не проронив ни слова. Лишь громко, прерывисто сопел разбитым носом, то и дело напрягаясь и пытаясь проверить прочность пластиковых пут на своих руках и ногах. Бесполезно, впрочем… Я затянул их на совесть.

Пока мои руки, все так же привычно и уверенно, чистили и смазывали пистолет, на боку которого было грубо, кустарно выдавлено название «S.T.A.L.K.E.R.», я снова погрузился в свои безрадостные мысли. Это название… «Сталкер»… Оно не вызывало у меня ровным счетом никаких ассоциаций, никаких воспоминаний или хотя бы смутных догадок. В голове было по-прежнему пусто, как в хорошо вычищенном барабане револьвера.

Получается, что помню я из своей прошлой, доамнезийной жизни, на самом деле, очень и очень многое. Особенно то, что связано с моторикой, с мышечной памятью и двигательными рефлексами. Ведь мне не пришлось заново учиться ходить, говорить, пользоваться столовыми приборами или, вот как сейчас, разбирать и собирать оружие. Вместе с тем, в моей памяти зияли колоссальные, просто чудовищные провалы. И касались они, в первую очередь, самых базовых, фундаментальных вопросов обо мне самом – кто я, откуда, чем занимался, были ли у меня родные, друзья, любимые…

Я снова обратил внимание на мужика. Пленник по-прежнему неотрывно, с какой-то мрачной обреченностью, пялился на меня своим единственным здоровым глазом – второй уже полностью заплыл огромным, эпического размера синяком багрово-фиолетового цвета. Бровь над этим глазом была глубоко рассечена, и из раны, а также из его разбитого и заметно смещенного в сторону носа, уже натекла на пыльный линолеум приличная лужа темной, запекшейся крови. Хорошо же я его отделал! С каким-то мстительным удовлетворением подумал я. И в тот же миг волна холодной, черной злости снова всколыхнулась во мне. Я поступил с ним правильно, абсолютно правильно. Нечего было покушаться на мою жизнь. Ведь не сделал я ему ничего плохого, просто защищался от вероломного убийцы. Самооборона, чистой воды. Хотя… если бы не проснулся вовремя, сейчас бы на этом полу валялся уже мой труп, изрешеченный пулями. Так что, да, я был прав. В этом новом, жестоком мире, похоже, действует только один закон – убей или будь убитым.

— Убьёшь? — неожиданно хрипло спросил он меня, словно прочитав мои недобрые мысли.

Его голос был слабым и надтреснутым. Я не ответил, продолжая сосредоточенно заниматься сборкой «Сталкера». Пистолет этот, надо сказать, был чертовски тяжелым, неудобным и каким-то несбалансированным. Из-за этого он мне сразу не понравился. Но выбирать сейчас особо не из чего, так что, как говорится, на безптичьи и жопа – соловей. Пойдет и такое оружие на первое время, пока не раздобуду что-нибудь получше. С минуту или около того я молча возился со «Сталкером», щелкая затвором и проверяя работу предохранителя. Вопрос пленника так и повис в напряженном воздухе. Наконец, вбив до упора тяжелый магазин на место и поставив оружие на предохранитель, я снова поднял взгляд на пленника.

— Восможно, — ответил я, и только тут понял, насколько сильно пострадала моя дикция из-за выбитых, выпавших и просто переломанных зубов. Слова получались какими-то шепелявыми, невнятными, и эффект от моей угрозы вышел совсем не тем, на который я рассчитывал. — Восмошно, и нет. Фсе сависит от того, што и как ты будишь отвечать на мои вопросы.

— А какой мне смысл тебе отвечать, если ты меня так и так кокнешь? — с отчаянием в голосе возразил он.

— Умереть мошно тоше по-расному, — спокойно, почти равнодушно ответил я, стараясь говорить как можно четче. — Мошно быстро – от пули в сатылок. А можшно долго и мучительно – подвешенным са руки, пошираемым сашиво этими… пустышами. Выбор са тобой.

Я секунд двадцать холодно, без всякого выражения, пристально изучал лицо пленника, давая ему время осознать всю серьезность своего положения.

А затем добавил, как бы невзначай:

— А мошно и вовсе не умирать. А попробовать дойти туда, откуда ты пришёл... Если, конечно, у тебя хватит на это сил и удачи.

Мужик болезненно поморщился, то ли от моих слов, то ли от усиливающейся боли во всем теле. А я, воспользовавшись паузой, достал из его же кармана флягу с живуном и сделал пару больших глотков. Обжигающая жидкость обожгла горло, но почти сразу по телу разлилось приятное тепло, и боль от полученного удара прикладом в лицо немного отступила. Она все еще была, эта боль, но уже не такая острая, скорее, как неприятные, но вполне терпимые ощущения. Да, прикладом в лицо я тоже получил от этого ублюдка знатно. Мы, так сказать, квиты.

— Ты… ты отпустишь меня? — в голосе связанного бородача проскользнула едва уловимая, слабая, но отчаянная нотка надежды.

Вот оно! Тоненький, едва заметный мостик между нами – его инстинктивное, всепоглощающее желание жить. И на этом желании я собирался сыграть.

— Откуда ты? — коротко спросил я, не меняя тона.

— Да пошёл ты!.. К черту! — злобно выплюнул он.

Мужик для большей убедительности попытался плюнуть в мою сторону, но густая, кровавая харча лишь позорно повисла на его же собственной спутанной бороде. Нет, так дело не пойдет. Терпение мое было не безграничным. Я молча взял со стола его же собственный тесак, подошел к пленнику и одним быстрым, отработанным движением отрезал ему левое ухо. Кровь с запозданием хлынула на его плечо и на пол. Он закричал, дико, пронзительно, извиваясь в своих путах. Когда он, наконец, проорался и немного успокоился, я, вытирая лезвие тесака о его же грязную куртку, снова спокойно задал тот же самый вопрос:

— Следующей я отрублю тебе ступню на ноге. Неважно, правую или левую. Посмотрим, как ты без нее потом поковыляешь назад. Так откуда ты?

— Я... Я... Я не… — он задыхался от боли и страха.

— Головка от часов «Заря», — со скучающим видом перебил я его, снова медленно вставая со скрипучего стула и делая вид, что собираюсь продолжить экзекуцию.

Этот простой психологический прием должен был сработать.

— Я из Приморского! Из Приморского я! — наконец, сломался он, выкрикнув это почти в истерике.

— Что это такое – Приморский? — уточнил я, останавливаясь.

— Стаб… Это крупный стаб… Поселение…

— Где он находится? Конкретнее.

— Далеко… Больше трёхсот километров отсюда… На северо-запад…

— И что же ты так далеко делаешь от своего стаба?

— Я… я трейсер…

— Кто-кто? Повтори, не расслышал.

— Трейсер! Тут так называют… охотников… Охотников на заражённых и… и…

Он снова замялся, колебался несколько долгих, тягучих десятков секунд, и мне это откровенно надоело. Я молча подхватил с пола свой ржавый топор и демонстративно подался вперед, к нему. Стул под моей тяжестью опять устрашающе, протяжно заскрипел.

— Левая или правая? — с ленивым любопытством поинтересовался я.

— Что… что левая или правая? — не понял он, глядя на меня расширенными от ужаса глазами.

— Какая ступня тебе менее дорога? Левую или правую будем рубить? Выбирай.

— Стой! Стой! Стой… Да стой же ты, ублюдок! Я… я простой трейсер! Обычный! Валю этих заражённых тварей за спораны! Только за них!

— Сарашённых и… кого еще? — настойчиво повторил я, не опуская топора.

— И… и атомитов, — наконец, выдавил он из себя упавшим, почти неслышным голосом.

Ну вот. Вот мы и подошли к самому главному, к тому, ради чего, собственно, и затевался весь этот неприятный разговор.

— Так ты назвал меня вчера, когда думал, что я уже мёртв, — напомнил я ему. — Так кто же такие эти «атомиты»? Рассказывай. Подробно.

— Атомиты… Обычно так здесь называют иммунных, тех, кто не превращается в обычных зараженных, но… но мутировавших под сильным действием радиации…

Мужик снова запнулся, подбирая слова. А я, чтобы не давить на него и дать ему возможность собраться с мыслями, медленно сел обратно на стул и даже картинно откинулся на его скрипучую спинку, стараясь не висеть над ним с топором и не нервировать его еще больше.

— И каким же таким образом они мутируют? — спросил я, изо всех сил стараясь сохранять на лице беспристрастное, почти скучающее выражение.

Хотя внутри у меня все похолодело от дурных предчувствий.

Что такое эти самые мутации, я, как ни странно, помнил. Еще в школе, на уроках биологии, нам показывали картинки этих несчастных мушек-дрозофил с измененными крыльями или глазами. И на их примере популярно объяснялось, что мутации – это, как правило, ни разу не благо. Они редко кому-то идут на пользу. Настолько редко, что этим ничтожным процентом «успешных» мутаций можно было смело пренебречь, как величиной, стремящейся к бесконечно малым, практически нулевым значениям.

— Да по-разному бывает, — неохотно продолжил он, избегая моего взгляда. — Но в основном… в основном они сильно деградируют башкой. Теряют человеческий облик, становятся похожими на… на зверей. Но это, как оказывается, не так уж и важно для многих. Я знаю нескольких торговцев, которые вполне успешно ведут дела с некоторыми… ну, относительно нормальными атомитами. Среди обычных иммунных тоже есть такие, квазы их называют, они тоже на лицо ужасные, страшные, как смертный грех, но внутри, в башке, у них все в порядке. Они почти как обычные люди, только выглядят… специфически. А вот у атомитов часто внешний облик может почти не измениться, или измениться незначительно, но вот внутренне… внутренне вы, ребята, полностью перерождаетесь.

— Поясни… — потребовал я, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок.

— Атомиты… они становятся как дикие звери в человеческом обличье. Или как какие-то умственно отсталые, недоразвитые дети. Света солнечного начинают бояться в большинстве своём, панически. Из-за этого постоянно одеваются во всё чёрное и желательно с глубоким капюшоном. Лица прячут, закрывают масками или тряпками.

— А насколько сильно у них проседают когнитивные способности?

— Когни… Чего-чего? — мужик непонимающе выпучился на меня своим единственным здоровым глазом.

— Насколько сильно глупеют эти самые атомиты? — пришлось упростить вопрос.

— А-а… Вон ты о чём… Ну, тут тоже очень по-разному бывает. Но, как правило, да, у них башка сильно течёт, крыша едет конкретно. Некоторые из них по поведению очень напоминают обычных заражённых, только атомиты, как правило, физически слабее. Другие, те, что поумнее, способны освоить примитивное оружие – дубину, копьё, пращу, иногда даже лук или арбалет. А самые продвинутые «умники» среди них могут даже с огнестрельным оружием обращаться, гранатами пользоваться и всяким таким разным. Но из-за почти полной потери памяти и нарушения логического мышления дерутся они обычно очень прямолинейно, без всяких хитростей. Но зато компенсируют это своей невероятной живучестью, почти полной невосприимчивостью к боли и совершенно звериной, иррациональной жестокостью. Пощады от них ждать точно не приходится, но, справедливости ради, и сами они о ней никогда не просят…

— А атомитам вообще имеет смысл просить о пощаде? — жестко осадил я этого разговорившегося мужика.

— Нет, — немного подумав, честно ответил он. — Пожалуй, что нет... Атомиты – они сами по себе и всегда против всех. Они неудобны для остальных. Даже для других атомитов, если таковые встречаются. Их либо убивают на месте, либо стараются держаться от них подальше...

Я молча кивнул своим собственным, невеселым мыслям. Картина вырисовывалась все более мрачная. Дела обстоят хуже чем даже я думал.

— Так почему же ты тогда принял меня за одного из… атомитов? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее.

— Ну… всё как-то сразу сошлось, — он снова замялся, но под моим тяжелым взглядом продолжил: — Кластер этот, где мы сейчас находимся, он ведь граничит с радиоактивным кластером. Тут иногда могут появляться эти… рад-заражённые, а они, скажу я тебе, поопаснее обычных тварей будут, намного. А ты… ты вчера вел себя как-то странно, отстраненно, словно тебе до всего этого вообще нет никакого дела… Язвочки еще эти непонятные у тебя на лице, взгляд какой-то дикий, безумный, мешок этот дурацкий на голове… Даже на руках перчатки… Все признаки, как говорится, налицо.

— И только из-за этого ты решил меня убить? — спокойно, почти равнодушно, спросил я, хотя внутри у меня все клокотало от ярости. — Я ведь, повторяю, не сделал тебе ничего плохого. Наоборот, ты сам ко мне навязался. Почему?

Мужик выглядел откровенно растерянным, но потом его взгляд упал на стоящий у моих ног топор, и он ответил так, словно нырнул с головой в ледяной омут:

— Атомиты… они ведь людоеды. Почти все. Мне что, ждать надо было, когда ты проголодаешься и попытаешься меня съесть, а? Я из-за тебя всю ночь не спал, как дурак, сидел с «Сайгой» наготове, караулил тебя. Боялся глаза сомкнуть.

— А почему сразу не убил, раз так боялся? — с неподдельным интересом спросил я.

— Так… нельзя же свежаков сразу обижать, примета плохая, — он неловко усмехнулся. — Да и не был я уверен на все сто. Нужно было сначала убедиться… понаблюдать.

— Ну и что, убедился? — я чуть склонил голову набок.

— Да, — неожиданно твердо ответил он. — Теперь убедился. Ты – точно атомит. Стопроцентный.

— Это еще почему? — искренне стало любопытно мне. Что еще такого я сделал, что окончательно убедило его в моей «атомитности»?

— А ты вспомни, как ты по репе сегодня получил прикладом от моего «Калаша». Обычный человек после такого как минимум в глубоком нокауте бы валялся, а то и вовсе бы коньки отбросил. А ты… ты не только остался в сознании, но еще и вполне себе боеспособен оказался… Такое только атомитам под силу… Ну, теперь-то я, конечно, вижу, что ты нормальный, братан, свой в доску! — неожиданно зачастил он, пытаясь изобразить на своем разбитом лице подобие дружелюбной улыбки. — Давай, может, миром как-нибудь решим, а? Я тут знаю кое-какие темы интересные, можем споранчиков немного поднять, если хочешь…

— Ты трейсер, — не спрашивая, а утверждая, произнес я. — Ты всегда охотишься один?

— Нет, — после короткой паузы ответил он.

— А где же остальные члены твоей охотничьей группы?

— Мертвы... Все мертвы… — его голос снова стал глухим и безжизненным.

— И почему же ты один выжил? — спросил я, хотя, кажется, уже и сам знал ответ на этот вопрос.

— Ну… так получилось… — он отвел взгляд.

Хищная, злая ухмылка сама собой изогнула мои разбитые, окровавленные губы. Но с выбитыми и переломанными зубами это зрелище, наверное, получилось донельзя жалким и отталкивающим. Однако моего пленника, кажется, это все равно проняло до самых печенок. В его единственном глазу на мгновение мелькнул неподдельный, животный страх.

— Хороший у тебя Дар... Ты способен выжить там, где все гибнут, да? — вкрадчиво уточнил я. — Но из-за него я не могу тебя отпустить. Ты стрелял в меня, когда думал, что я сплю. Что тебе стоит применить Дар, обойти квартал кругом и вернуться, чтобы под скрытом прикончить меня? Зря ты пришёл на землю атомитов… братан…

Я выхватил пистолет из кобуры и выстрелил пленнику в голову. Тяжёлая пуля ружейного калибра разнесла череп неудачливого трейсера. Фейерверк из брызг крови и ошметков мозгов мужика получился впечатляющим и жутким.

08. Неожиданный вызов

Пробуждение Лии всегда было похоже на маленькое чудо, на плавный, почти неуловимый переход из мира снов в зыбкую реальность. Она потянулась с ленивой грацией дикой кошки, нежащейся на солнце, улыбнулась каким-то своим, только ей ведомым утренним мыслям, и вот она уже здесь, бодрая, свежая, полная энергии. Коротко и легко, словно перепорхнув с цветка на цветок, она перешла ото сна к яви, как делала это всегда, каждое утро. За эту ее удивительную способность я, часто в шутку называл ее своей маленькой черной ведьмой. Но Лия, дитя южного солнца, привыкла вставать с первыми, еще робкими лучами, едва забрезжившими на горизонте. Это не доставляло ей ровным счетом никаких неудобств, а вот я, мужчина северных широт, точно не принадлежал к породе жаворонков. Нет, при необходимости я, мог встать и до рассвета, и посреди глухой ночи, если того требовали обстоятельства. Но если мне не удавалось как следует выспаться, то весь последующий день я обычно пребывал в самом мрачном, почти депрессивном расположении духа, готовый взорваться от любой мелочи.

Мое личное, чернокожее, улыбчивое солнце сейчас приветственно улыбалось солнцу небесному, желтому, хотя, если быть совсем точным, то по земному небосводу в это время года обычно плавало огромное, наливающееся багрянцем красное солнце. Но все по какой-то странной, устоявшейся привычке продолжали называть его желтым. Так уж исторически сложилось, и никто не собирался эту традицию менять.

Слегка пританцовывая на ходу, словно исполняя какой-то древний, ритуальный танец, Лия босиком прошлепала по гладкому, прохладному ламинату из спальни на кухню. Что-то негромко мурлыкая себе под нос, какую-то незатейливую, одному ей известную мелодию, она, в конце концов, осела там, среди кастрюль, сковородок и баночек со специями. И тут же на кухне что-то зазывно зашкварчало на плите, забулькало в кастрюльке и начало аппетитно жариться на сковороде. По всей квартире, наполняя ее уютом и теплом, поплыли волшебные, дразнящие ароматы и запахи, настойчиво предвещая скорое появление на столе какой-то невероятно вкусной еды. Завтрак от Лии – это всегда было маленьким гастрономическим праздником.

Вот только эту утреннюю, почти пасторальную идиллию безжалостно, самым наглым образом, нарушил резкий, требовательный звонок. Пронзительно, на одной высокой ноте, запищал и назойливо завибрировал на тумбочке мой... Или всё же этого парня, Арка, коммуникатор, требуя к себе немедленного внимания всеми возможными и доступными ему способами.

Настойчиво, безапелляционно, словно сигнал воздушной тревоги, этот бездушный разрушитель утреннего спокойствия трезвонил и трезвонил, не умолкая ни на секунду. Лия недовольно нахмурилась, смешно сморщив свой маленький, точеный носик. Задумчиво накрутила на тонкий палец свой непослушный, иссиня-черный локон и, тяжело вздохнув, отправилась на поиск и поимку этого электронного нарушителя тишины.

Вскоре настырный коммуникатор нашелся в небрежно брошенной у входа в гостиную куче моей одежды, там, где мы вчера, обнявшись, слушали музыку и танцевали. Приятные, теплые воспоминания о вчерашнем вечере заставили девушку невольно улыбнуться. Она нежно погладила кончиком пальца гладкий, холодный сенсорный экран, и на это простое прикосновение коммуникатор неожиданно для самой Лии ответил разблокировкой и разрешением на просмотр входящего вызова. Увидев на экране знакомую иконку с логотипом компании, в которой я, ее возлюбленный, трудился, она недоуменно мотнула головой и, как испуганная лань, метнулась в спальню, где все еще безмятежно спал Солнечников, не подозревая о надвигающейся буре.

— Эй, Арк, милый, проснись! Тебе, кажется, твой босс звонит. Видимо, что-то очень срочное, раз так ни свет ни заря! — она принялась энергично расталкивать меня, упорно не желавшего расставаться с объятиями Морфея. — Или, может, мне ему самой ответить и сообщить, что его драгоценный начальник отдела продаж сейчас крепко спит и отдыхает после очень бурной и насыщенной ночи? А?

Эта недвусмысленная угроза, похоже, возымела должный эффект: мои глаза под веками беспокойно задвигались, и уже через пару мучительных мгновений я с трудом, но все же открыл их, пытаясь сфокусировать взгляд на встревоженном лице Лии.

Но моя любимая немного ошиблась. Это был не мой непосредственный босс, хотя звонили действительно с работы.

Контактом «Адамос Inc» в телефонной книге моего коммуникатора была подписана некая Катя Ремор – одна из влиятельных фигур в топ-менеджменте нашей компании, начальник департамента по работе с персоналом. Я мельком с неудовольствием отметил, что на часах всего лишь 5:54 утра. Не рановато ли для звонков с работы, даже по очень срочным делам?

— Солнечников. Слушаю, — буркнул я в трубку, стараясь, чтобы голос звучал как можно более бодро и официально.

— Аркадий, доброе, доброе утро! Как спалось? — преувеличенно жизнерадостным, почти восторженным тоном зачастила женщина на том конце линии.

Ее голос звенел, как натянутая струна.

— Доброе утро, Катя! — с трудом подавив зевок, ответил я.

В компании «Адамос», в которой Арк, трудился уже почти год на довольно ответственной должности, было почему-то не принято обращаться друг к другу по имени-отчеству, даже к вышестоящему руководству. Все, от курьера до генерального директора, были на «ты» и по именам. Из-за этого я, воспитанный в несколько иных, более консервативных традициях, иногда чувствовал себя немного не в своей тарелке, словно попал на какую-то молодежную тусовку, а не в серьезную коммерческую организацию.

Катя… Катя Ремор была весьма примечательной особой. Спортивная, всегда подтянутая, стильная, нарочито, почти демонстративно, ненатуральная блондинка с короткой, модной, асимметричной стрижкой и очень выразительными, темно-карими, почти черными, умными глазами. Несмотря на то, что эта начальница департамента персонала каким-то непостижимым образом умудрялась всегда выглядеть максимум на двадцать пять, эта крепкозадая, как говорили про нее за глаза некоторые злоязычные сотрудники, любительница фитнеса и здорового образа жизни уже давно разменяла третий десяток и уверенно, семимильными шагами, приближалась к четвертому, если уже не успела перешагнуть через этот возрастной порог. Вечно моложавая, энергичная женщина, которая была почти в два раза старше меня, девятнадцатилетнего Арка, почему-то навязчиво, почти агрессивно, просила всех называть ее просто «Катей». Не «Екатериной Львовной», как полагалось бы по статусу и возрасту, и даже не «Екатериной», а именно так – по-свойски, по-дружески, «Катей»!

С одной стороны, такие неформальные порядки, безусловно, действительно сокращали социальную дистанцию между сотрудниками разных рангов и способствовали созданию более теплой, дружеской атмосферы в коллективе. Но с другой – из-за этого было очень просто, почти незаметно, пересечь ту тонкую, невидимую черту, которая отделяет нормальное рабочее общение от недопустимого панибратства. А что, скажите на милость, может быть хуже панибратства с твоими непосредственными подчиненными? Как потом с них строго требовать выполнения твоих распоряжений и соблюдения трудовой дисциплины, если вы вчера вместе пили пиво и обсуждали последний футбольный матч? Конечно, может быть, я еще слишком молод и неопытен для таких глобальных выводов… да и на руководящей должности я всего лишь меньше года, но такие вот «демократичные» способы управления персоналом мне категорически не нравились. Они казались мне какими-то фальшивыми, неискренними.

Я вдруг с раздражением поймал себя на мысли, что, погрузившись в эти свои невеселые размышления о корпоративной этике, совершенно упустил несколько первых фраз из ее тирады. Я тупо разглядывал свое сонное, слегка помятое и небритое лицо в большом зеркале на дверце шкафа-купе, совершенно не слушая, что она там говорит.

— Простите, Катя, что вы сказали? Я немного не расслышал, — пришлось переспросить мне, стараясь скрыть свое замешательство.

— Ой, Аркадий, вы что, еще не проснулись? — картинно захихикала Катя в трубку. — Ну и любитель же вы поспать, однако! Прямо как медведь в берлоге!

Раздражение от этого слишком раннего и совершенно неуместного звонка, смешанное с ее этой наигранной, фальшивой бодростью, чуть было не заставило меня сказать ей какую-нибудь откровенную гадость в ответ. Но я, Арк, стоически, с огромным трудом, сдержался. Раньше эта Ремор в пустой, бессмысленной болтовне как-то замечена не была. Она всегда была предельно конкретна и деловита. Значит, у нее ко мне какое-то действительно важное и срочное дело, требующее моего немедленного вмешательства. Именно поэтому Катя, видимо, и не испытывала никакого морального неудобства, названивая мне в такую рань, в пять с лишним утра субботы. Фоном для нашего разговора служили приглушенное автомобильное гудение и чей-то далекий, но отчетливый отборный мат. Все ясно: она уже за рулем своей машины и куда-то на полной скорости мчит. Скорее всего, не из дома, а прямиком из своего круглосуточного фитнес-клуба, где она, наверное, уже успела отпахать пару часов на тренажерах. Я тоже любил спорт и старался регулярно посещать спортзал. Но вставать ради этого в такую несусветную рань... Блин... А во сколько же эта Катя вообще встает каждый день, чтобы все успевать? В три ночи, что ли?

— Я спросила, Аркадий, дорогой, в котором часу вы сегодня планируете осчастливить нас своим появлением в офисе? — бодрым, хорошо поставленным, почти командным голосом повторила эта блондинка свой вопрос.

— Как и всегда по субботам, Катя, часам к восьми утра, — немного устало ответил я.

— О, это просто отлично! Замечательно! Давайте тогда встретимся с самого утра, пока офисная суета вас не засосала. Вы сможете подойти ко мне в кабинет примерно в восемь десять – восемь пятнадцать? С меня самый лучший кофе в городе! — радостно прощебетала эта неутомимая фитнес-няша.

Эти непрерывные заряды какой-то преувеличенной, почти истеричной бодрости и неуместного жизнелюбия, исходящие от моей собеседницы, уже изрядно утомили меня, Арка. Поэтому я произнес довольно сухо, без всякого энтузиазма:

— Ловлю вас на слове, Катя. Насчет кофе.

И даже не посчитав нужным попрощаться, как того требуют элементарные правила приличия, просто завершил звонок, нажав на красную кнопку на экране коммуникатора. Настроение было окончательно испорчено.

*****

Монументальное, двадцатиэтажное здание нашего бизнес-центра, как и всегда, встретило меня, Арка, своим привычным холодным, бездушным и каким-то неживым блеском хромированной стали, отполированного до зеркального блеска гранита и огромных, панорамных окон из сверкающего, тонированного стекла. Стерильный, прохладный, кондиционированный воздух, полностью лишенный каких-либо естественных запахов, и повсюду расставленные уродливые, безжизненные муляжи каких-то экзотических растений в массивных кадках. Наверняка тот неизвестный, но, без сомнения, очень дорогой дизайнер интерьеров, когда творил свой очередной «шедевр», эскиз дизайна этих внутренних помещений, подразумевал, что все эти пальмы и фикусы будут живыми, настоящими. Но его возвышенная идея, как это часто бывает, столкнулась с суровой, прозаической реальностью и банальной экономией.

«Капитализм, счастье, зашибись!» и «Экономика должна быть экономной, а еще лучше – бесплатной!» – это были далеко не единственные цитаты из классиков, которые назойливо напрашивались мне на ум, пока я, Аркадий Солнечников, пришедший на эту деловую встречу на целых пять минут раньше назначенного времени, бесцельно топтался у дверей кабинета Кати Ремор и с нескрываемым отвращением созерцал пластиковые листья ненастоящих тропических растений. Не то чтобы я был каким-то ярым фанатом ботаники или гринписовцем, но это унылое зрелище было все же лучше, чем разглядывать преувеличенно бодрые, фальшиво-улыбчивые лица многочисленных кадровиков, которые уже начали потихоньку набиваться в это огромное, эргономичное рабочее пространство, организованное в модном нынче стиле «опенспейс». Один только мимолетный взгляд на этот бурлящий офисный планктон, на вечно спешащих, суетящихся людей с горящими, немного безумными глазами, почему-то сразу навевал на мысли о кокаине, словно его снова, как в старые добрые времена, начали свободно продавать в аптеках без рецепта. Других, более приличных, ассоциаций у меня попросту не рождалось. Ну не может же так сильно «штырить» обычных людей от простого утреннего кофе, даже если он очень крепкий!

Я, Арк, сначала услышал ее, Катю. Характерный, мерный, уверенный цокот ее высоких металлических набоек на тонких шпильках по мраморному полу коридора говорил о непоколебимой уверенности в себе ее обладательницы. Она буквально впечатывала каждый свой шаг в пол, словно методично, одного за другим, заколачивала последние гвозди в крышку очередного гроба.

«Какие-то не самые радужные, прямо скажем, ассоциации лезут мне в голову с самого утра!» — я невесело ухмыльнулся своему собственному мрачному ассоциативному ряду. Нужно было, конечно, сегодня получше выспаться, а не… Но моя Лия вчера была просто неутомима. При воспоминании о ней улыбка на моем лице невольно стала теплее и шире. Сколько же мне в итоге удалось поспать этой ночью? Часа три, не больше? Да уж… Но я все равно был абсолютно удовлетворен, полностью доволен собой и сложившейся ситуацией, как сытый лев, только что получивший свой законный, честно добытый в бою трофей.

Катя Ремор выглядела… ну, как всегда, впрочем, эффектно и безупречно выглядела Катя Ремор: стильная, идеально уложенная короткая стрижка, живой, выразительный, чуть насмешливый взгляд темных глаз, строгий, идеально сидящий на ее точеной фигуре черный юбочный костюм и контрастирующая с ним какая-то легкомысленная, почти фривольная, полупрозрачная блузка под ним. Почти не скрывавшая кружевной лифчик и аппетитные полушария груди. Весь этот безупречный, тщательно продуманный образ деловой женщины завершала неизменная, намертво натянутая на лицо профессиональная улыбка, ярко декорированная безупречно накрашенными алой помадой губами. Когда только эта фальшивая, пластмассовая ухмылка, так похожая на эти искусственные офисные растения, успела так прочно приклеиться к лицу Кати? Хороший вопрос, однако… Вероятно, это случилось уже довольно давно, так давно, что она уже успела стать неотъемлемой частью ее обязательного дресс-кода, превратив живого человека в какого-то бездушного, запрограммированного на успех киборга.

В нашей процветающей компании «Адамос» добрая половина всех директоров и начальников отделов были, что называется, «блатными»: чьи-то многочисленные родственники родственников, близкие друзья друзей, родственники этих друзей, любовницы, любовники, любовники этих друзей и так далее, до бесконечности. Прямо как на Ноевом Ковчеге, каждой твари по паре, а то и по три. Чего уж греха таить, я и сам, был одним из этих так называемых «блатных». Генеральный директор «Адамоса» был старым, закадычным другом моего отца – они вместе ходили на рыбалку, парились в бане, охотились на кабанов, играли в гольф и занимались еще бог знает чем непотребным. А как еще я, при другом, менее удачном раскладе, смог бы отхватить себе такое теплое и денежное место руководителя целого отдела продаж в свои неполные девятнадцать лет от роду? Однако, в отличие от многих других таких же «блатных» лентяев и бездельников, я, по крайней мере, получал свои немаленькие деньги не зря. Под моим чутким руководством наш отдел за последний год начал работать намного эффективнее и приносить компании гораздо больше прибыли, чем до моего прихода.

Насколько мне, Арку, было известно из слухов и сплетен, эта самая Катя Ремор добилась всего в этой жизни сама, своим собственным умом и упорным трудом. Никакого блата, никаких влиятельных покровителей, никакого продвижения по службе через постель с вышестоящими коллегами – только упорная, изматывающая работа на результат, только хард-кор, как говорится. Катя была одной из очень немногих здесь дам, кто был действительно достоин искреннего уважения, и в чьих высоких профессиональных качествах и компетенциях сотрудники компании уж точно никогда не сомневались.

— Доброе утро, Аркадий, — первой, как и полагается хозяйке кабинета, поприветствовала она меня, протягивая мне два больших картонных стакана с обжигающе горячим, ароматным кофе на специальной бумажной подставке.

Я заставил себя изобразить на лице ответную, максимально дружелюбную улыбку, широко растягивая губы и обнажая свои крепкие, белые зубы, и произнес с наигранной бодростью:

— Здравствуйте, Катя. Как прошел утренний фитнес? Все рекорды побиты?

Мысленно я поморщился от своего собственного, преувеличенно бодрого и какого-то неестественно веселого голоса. Неужели я уже успел заразиться этой отвратительной манерой поведения от Ремор, что ли? Может быть, пока я сегодня спокойненько пускал слюни на подушку и видел десятый сон, мир поразил какой-то новый, неизвестный науке вирус тотального лицемерия, а эти фальшивые, натянутые улыбки – это только самый первый, безобидный его симптом? А дальше что? Всеобщая деградация и превращение в бездушных офисных зомби? Мрачная перспектива, однако.

09. Маяк

Я очнулся, и несколько долгих, тягучих минут просто слепо, без всякой мысли, смотрел в обшарпанный, покрытый трещинами потолок этого заброшенного цеха. Сны… Опять эти проклятые сны, или, скорее, видения. Такие яркие, такие невероятно подробные и реалистичные, что дух захватывало. Они просто не могли быть обычными снами, порождением уставшего, измученного мозга. Это было даже не воспоминание в чистом виде, а какое-то странное, почти физическое ощущение, словно я действительно был там, в том другом, солнечном мире, рядом с Лией. Присутствовал незримо, как наблюдатель, но все, что происходило, случалось не со мной, а с кем-то другим, с тем Арком, которым я когда-то был, но которого уже почти не помнил. Две личности, два мира, переплетенные в тугой, болезненный узел в моей черепной коробке.

Весь остаток этого бесконечного, серого дня прошел для меня будто в густом, вязком тумане. Я с трудом заставлял себя двигаться, что-то делать, но мысли мои были далеко. Мне все еще отчаянно не верилось в то, что я теперь – один из них. Злобный, кровожадный и, судя по описаниям того трейсера, тупой, как пробка, атомит, который в любой, абсолютно любой момент может окончательно деградировать и полностью утратить способность к осмысленному мышлению. В моем нынешнем положении, это было практически равнозначно неминуемой, и, скорее всего, очень мучительной смерти. Перспектива не из приятных.

С другой, чисто физиологической, стороны, я чувствовал себя на удивление сносно, даже почти нормально, если это слово вообще применимо к моей текущей ситуации. Если, конечно, не брать в расчет тот весьма неприятный факт, что все мои оставшиеся зубы к этому времени начали угрожающе шататься, а добрая половина из них уже бесславно выпала к ночи, оставив после себя кровоточащие, болезненные дыры в деснах. Как и в случае с тем первым, предательски вывалившимся моляром, я осторожно, с некоторой опаской, потрогал языком воспаленные десны и на ощупь, с каким-то смешанным чувством отвращения и любопытства, определил, что намечается очередное, уже привычное, обновление зубного ряда. Вот только на месте старых, человеческих моляров и резцов теперь, похоже, прорастали какие-то новые, острые, как бритва, клыки или резцы, больше подобающие хищному зверю, чем человеку. Что ж, по крайней мере, жевать скоро снова будет чем.

Добравшись до какой-то относительно чистой бытовки с уцелевшим зеркалом на стене, я разделся догола и придирчиво, с некоторым опасением, оглядел себя со всех сторон. Никаких тебе новомодных тентаклей, лишних пальцев на руках или ногах, дополнительных глаз на затылке, мерзких щупалец или, не дай бог, дополнительных половых органов в каких-нибудь совершенно неожиданных местах, к счастью, не отросло. А все прежние, родные, части тела были на своих законных, природой предусмотренных местах и, кажется, функционировали в пределах нормы. Те странные язвочки, которые так напугали вчера трейсера, за прошедший день практически полностью зажили и почти незаметно отвалились с меня мелкими, сухими чешуйками, пока я кое-как обтирался мокрым, заскорузлым полотенцем, найденным в одном из шкафчиков. Какой-то особой, сверхчеловеческой силы или невероятной выносливости в себе я также пока не чувствовал. Тело все еще ощутимо болело после вчерашней стычки, но особых проблем мне это уже не доставляло. Боль стала какой-то привычной, фоновой, почти незаметной.

Из неожиданных и не слишком приятных открытий – мне постоянно, просто до мути, хотелось есть. Жрать, если называть вещи своими именами. Непрекращающийся, сосущий голод стал моим верным спутником. Но, может быть, это и нормально, ведь значительная часть моих воспоминаний, та, что содержала мое таинственное попадание в этот Улей, или как его там, бесследно исчезла. Я совершенно не помнил, сколько времени я провел без еды до этого. Возможно, мой измученный организм сейчас просто отчаянно пытался восполнить острый недостаток питательных веществ и калорий.

Старый, потрепанный брезентовый туристический рюкзак убитого мной трейсера оказался настоящим кладезем всевозможных полезных для выживания в этих нечеловеческих условиях вещей. В нем я, к своему немалому удивлению и радости, обнаружил теплый спальный мешок, легкий туристический коврик-каремат, несколько совершенно нулевых, еще в заводской упаковке, смен нижнего белья и пар носков, предусмотрительно «запаянных» в плотный полиэтилен, армейскую плащ-палатку, литровую, почти полную, бутылку какой-то подозрительно прозрачной водки, несколько банок добротной говяжьей тушенки, целую палку сырокопченой колбасы и, самое главное, патроны. Много патронов. Нашлись также и весьма специфические вещи: сменный ствол для его пистолета «Сталкер» с уже интегрированным, то есть несъемным, глушителем, полный набор для чистки и ухода за оружием, включая специальное масло и шомполы, и, что меня особенно порадовало, небольшая ручная пулелейка и все необходимые компоненты для самостоятельного снаряжения патронов этого самого четыреста десятого калибра – капсюли, порох, гильзы.

В отдельном прорезиненном пакете, найденном на самом дне рюкзака, россыпью валялись разноцветные дробовые патроны, судя по маркировке, предназначенные для охоты на какую-нибудь мелкую дичь, типа утки или зайца. Они были в дешевых пластиковых гильзах и, очевидно, со скромной, экономичной навеской пороха. В небольшой, плотно закрытой жестяной банке из-под леденцов обнаружился и сам порох – мелкозернистый, темно-серого цвета. Насколько я смог понять, этот запасливый трейсер своими собственными руками мастерил себе из этих дробовых патронов более мощные боеприпасы с цельнолитой свинцовой пулей.

Качеством эти самодельные патроны, конечно, были явно похуже тех заводских «Магнумов», которыми была заряжена его «Сайга», однако трейсер их, судя по всему, и не для «Сайги» мастерил, а для своего архаичного, но, как оказалось, довольно эффективного тяжелого пистолета. С одной стороны, это было вполне разумно и практично – все свое ношу с собой, полная автономность. А с другой… Постоянно таскать при себе пистолет, который весит килограмм, а то и чуть больше… Да и все это его хитроумное рукоделие по переснаряжению патронов тоже имеет свой, и немалый, вес. Хотя, именно эта его невероятная запасливость и стремление к полной независимости от внешних источников снабжения окончательно убедили меня в том, что этот мужик, действительно, был настоящим охотником, профессионалом своего дела. Да, пусть он охотился на весьма специфическую и опасную дичь, однако вся эта его предусмотрительность и дотошность теперь играли мне только на пользу.

С наступлением прозрачных сумерек я снова, соблюдая все возможные меры предосторожности, посетил тот самый продуктовый магазин, в котором уже успел побывать накануне. Провизия, добытая у трейсера, у меня, конечно, еще оставалась, но она убывала с какой-то прямо-таки пугающей скоростью. Мой организм, похоже, решил наверстать все упущенное за время голодовки. На этот раз предпочтение я отдал мясным и рыбным консервам, как наиболее калорийным и питательным. Напихав их почти под самую завязку в свой трофейный рюкзак, я, наконец, отправился на поиски выхода на другой, более безопасный кластер. По неосторожной обмолвке того самого трейсера, этот кластер, в котором я сейчас находился, должен был в самое ближайшее время пойти на так называемую «перезагрузку». А в той самой брошюрке, которую я теперь знал почти наизусть, попадать под эту самую «перезагрузку» категорически не рекомендовалось, если, конечно, ты не горишь желанием безвременно погибнуть или, в лучшем случае, превратиться в безмозглый, слюнявый овощ.

Наличие при себе оружия, безусловно, придавало мне некоторой уверенности в своих силах, но из довольно подробного описания различных видов местных зараженных, которое я нашел в той же брошюрке, я вынес только одно, но очень важное правило: с ними вообще лучше никогда не встречаться, особенно с теми из них, кто уже успел эволюционировать и развиться выше примитивного уровня «бегуна» или «маятника».

Я повесил тяжелый автомат на шею, а на «Сталкер» установил тот самый сменный ствол с интегрированным глушителем. В такой необычной сборке у этого пистолета, правда, выявился один существенный недостаток – он перестал помещаться в свою штатную, формованную кобуру. Поразмыслив немного, я просто плюнул на это досадное неудобство и закинул бесполезную теперь кобуру в рюкзак. Сам же «Сталкер» я повесил себе через плечо на обычную ременную петлю, так, чтобы он всегда был под рукой. В какой-то момент я с неприятным удивлением осознал, что мне просто страшно идти дальше, в неизвестность. Я неосознанно, всеми силами, оттягивал момент своего отправления в этот опасный путь. Сделав над собой огромное усилие воли, я крепко стиснул зубы, проклиная свою трусость, и решительно шагнул за порог разрушенного цеха, словно выходя в открытый, враждебный космос.

Характерным запахом кислятины, который, по словам трейсера, обычно появляется в кластере перед самой его «перезагрузкой», здесь еще даже не пахло. Может быть, этот трейсер мне попросту соврал, чтобы запугать? Или время еще не пришло? Я с трудом задавил в себе предательское желание вернуться обратно, в относительную безопасность заброшенного цеха, и упрямо, как баран, побрел вперед, стараясь не отсвечивать на открытых, хорошо просматриваемых участках местности и двигаться как можно тише и незаметнее. Этот новый, чужой мир был населен такими монстрами, встречаться с которыми я не горел ни малейшим желанием. Да, оружие у меня теперь было, и даже с некоторым запасом патронов, но это была далеко не панацея от всех бед. И да… встреча с этими самыми монстрами мне, так или иначе, была практически уготована, рано или поздно. Но уж лучше поздно, чем рано. Внутри меня жила какая-то иррациональная, но очень стойкая уверенность в том, что я еще совершенно не готов к таким серьезным испытаниям. Нужно было время, чтобы прийти в себя, освоиться, приспособиться, научиться выживать.

Мертвые городские улицы, по которым я теперь медленно и осторожно двигался, выглядели именно так, как и положено выглядеть улицам типичного постапокалиптического города из какого-нибудь фильма ужасов. О недавней, страшной трагедии здесь все даже не кричало – оно буквально вопило на каждом шагу: выбитые, почерневшие от копоти окна домов, зияющие пустыми глазницами; свежие следы недавних пожаров на стенах зданий; вскрытые, словно гигантские консервные банки, искореженные автомобили на дорогах; бурые, уже запекшиеся, следы крови на асфальте и стенах; разбросанные повсюду обрывки одежды и жуткие, обглоданные добела человеческие кости и их осколки. Вроде бы никакого особого шока от увиденного я не испытал, психика моя, закаленная, видимо, предыдущими потрясениями, выдержала и это. Однако вся эта гнетущая, давящая обстановка непрерывно, хоть и несильно, давила на психику, заставляя то и дело останавливаться, тревожно оглядываться по сторонам и вздрагивать от каждого подозрительного шороха или звука.

На одном из перекрестков, примерно через два условных кластера пути, я увидел впереди два медленно раскачивающихся, как огромные, зловещие маятники, человеческих силуэта. То, что встречаться с ними лицом к лицу мне категорически не рекомендуется, я для себя решил еще заранее, изучив брошюрку. Поэтому, посидев минут десять в укрытии за брошенным автобусом и убедившись, что поблизости нет других «гостей», я осторожно обошел их по смежной, более темной улице.

Мое новое, недавно приобретенное ночное зрение, которое оказалось на удивление эффективным, очень помогало мне вовремя замечать и обходить различные препятствия, а также двигаться практически неслышно и незаметно даже в полной темноте. Примерно через два или три квартала я снова наткнулся на такого же одиночного «маятника», но на этот раз никакой группы поддержки поблизости я не заметил. И тут во мне проснулся какой-то азарт, или, может быть, просто желание проверить свое новое оружие в деле. Я решил испытать «Сталкер» с глушителем в реальном бою. Кое-как уняв предательское волнение и дрожь в руках, я тщательно прицелился в голову медленно приближающейся твари и плавно нажал на спуск.

Выстрел, к моему некоторому разочарованию, оказался далеко не таким тихим, как я ожидал, начитавшись шпионских романов… Во-первых, раздался вполне себе отчетливо слышимый, хоть и приглушенный, хлопок, а во-вторых, автоматика пистолета лягнула ещё громче, с характерным металлическим клацаньем. В довершение ко всему, из экстрактора сбоку выскочила легкая пластиковая гильза веселенькой такой, ярко-красной расцветки и довольно бодро запрыгала по щербатому асфальту. По погруженной в мертвую, ночную тишину округе разнесся предательски звонкий, отчетливый стук пластика о камень.

И, конечно же, как и следовало ожидать от такого неопытного стрелка, как я, первый выстрел завершился промахом. Оружие было для меня еще совершенно новым, незнакомым, чужим и абсолютно непристрелянным. Да и стрелять из пистолета с таким длинным стволом и глушителем было довольно неудобно. Не растерявшись, я быстро произвел еще два выстрела, один за другим, почти не целясь, и, наконец, одна из тяжелых, десятимиллиметровых свинцовых пуль все-таки нашла свою цель и проделала аккуратную, темную дыру в черепе уродливого зараженного. Он как-то странно дернулся, взмахнул руками и мешком рухнул на землю.

С замиранием сердца, все еще не веря в свою удачу, я осторожно подошел к неподвижному телу и несколько раз сильно пнул его носком своего тяжелого ботинка. Никакой реакции. Мертв. Превозмогая острое чувство брезгливости и первобытного отвращения, я с трудом перевернул труп на спину и обнаружил на его затылке, у основания черепа, странный, мясистый нарост, очень похожий чесночную луковицу. Аккуратно, стараясь не испачкаться, я вскрыл этот нарост лезвием своего тесака. В нос тут же ударил резкий, острый, но на удивление не неприятный запах свежих грибов. Я сунул два пальца в этот так называемый «споровый мешок», о котором читал в брошюрке, и выгреб из него все его немногочисленное содержимое.

На моих пальцах оказался целый ворох каких-то странных, серо-черных, тонких нитей, похожих на паутину, о которых в брошюре, кстати, не было сказано ни слова. Но, кроме них, там, к моей несказанной радости, обнаружился и один-единственный «споран», очень похожий на мелкую, чуть недозрелую виноградину серо-зеленого цвета. Я сразу же его узнал, он был точь-в-точь таким же, как те, что я получил в качестве добычи от убитого трейсера. Он не отличался от них ровным счетом ничем: такой же вес, такой же размер и такая же характерная расцветка.

Испытав внезапный, почти детский прилив гордости за то, какой я теперь крутой и удачливый добытчик, тем не менее, поспешил как можно быстрее убраться с этого места. Мало ли кто мог услышать звуки выстрелов, даже таких приглушенных. По моим самым приблизительным ощущениям, я прошел по этим мертвым, разрушенным городским улицам уже не меньше десяти километров.

В общем-то, никаких особых, заслуживающих внимания приключений со мной в эту ночь больше не произошло. Я по-прежнему предпочитал избегать любой, даже потенциальной опасности. Если мне на пути встречались какие-нибудь низшие, не слишком опасные зараженные, я, не раздумывая, их обходил стороной. Пока обходил. Мне все еще нужно было время, чтобы как следует освоиться в этом новом, враждебном мире, а тактика максимальной незаметности и скрытности для этой цели подходила как нельзя лучше.

Границу кластера, как оказалось, не пропустил бы даже пьяный в дым идиот – на небольшом пригорке, гордо возвышаясь над окружающим ландшафтом, стоял самый настоящий маяк. Высоченная такая, круглая башня из серого камня, с огромным прожектором наверху. Ясно, что сейчас этот прожектор не светил, не указывал путь заблудившимся в море кораблям. Обычный, самый что ни на есть натуральный маяк. Вроде бы ничего особенно необычного, вот только никакого моря или даже небольшого озера вокруг, насколько хватало глаз, видно не было. К этому странному кластеру с одиноким маяком посредине вплотную, как приклеенный, примыкал другой, абсолютно антрацитово-черный, мертвый кластер, который уходил куда-то вдаль, за горизонт, насколько хватало моего обостренного зрения. Про такие «черные» кластеры я, к сожалению, ничего конкретного не читал в брошюре, так как об этом там ничего подробно не было сказано. Просто в общем говорилось о существовании черных, серых, обычных и стабильных участках этого мира. Вот этот небольшой, почти правильный треугольник суши, с торчащим посреди него одиноким маяком, я и определил для себя как тот самый, искомый «стабильный» кластер. То есть, по идее, не перезагружающийся вообще. Или перезагружающийся, но очень и очень медленно, например, один раз в сто лет, а может быть, и гораздо реже. К маяку я пришел со стороны кластера с мёртвоым городом, а с третьей, противоположной стороны, к нему прилегало то, что я про себя условно назвал «пригородом» – какие-то полуразрушенные фермы, поля и небольшие рощицы. Границы всех этих кластеров были на удивление четко обозначены, словно кто-то отрезал их по гигантской линейке. Я бы, наверное, продолжил свое путешествие и дальше, так как мне совсем не нравилось это близкое соседство с мертвой, зловещей «чернотой», но уже начало светать, и я, здраво рассудив, решил остановиться на дневку в этом старом, заброшенном маяке, который почему-то показался мне довольно надежным и безопасным убежищем. По крайней мере, на одну ночь.

10. Увольнение

С характерным, чуть дребезжащим звуком, погремев связкой ключей, наконец, отворила массивную, но абсолютно прозрачную дверь в свой кабинет и широким, приглашающим жестом пригласила пройти внутрь. Через какую-то минуту, показавшуюся мне вечностью неловкого молчания, мы с Катей уже сидели друг напротив друга за ее таким же стеклянным, минималистичным столом. Сквозь прозрачную, идеально отполированную столешницу было прекрасно видно, как женщина, устроившись поудобнее в своем эргономичном кресле, грациозно закинула одну свою стройную, обтянутую тонким нейлоном ногу на другую. Стены ее просторного кабинета, выходившие в общий опенспейс, также были выполнены из этого же самого прозрачного стекла. У меня, к слову, был точно такой же, абсолютно прозрачный, но гораздо более скромный по размерам кабинет, больше напоминавший аквариум для редких, но не слишком ценных рыбок.

Я прекрасно понимал, для чего вся эта архитектурная вакханалия была так хитроумно сделана. Мол, смотрите, дорогие сотрудники, ваш босс вот он, всегда на виду, всегда начеку. Ваш босс неусыпно бдит за вами. Ваш босс видит каждого из вас, как на ладони. Поэтому не могите отлынивать от работы, не смейте распивать чаи на рабочем месте, не смейте подолгу толпиться возле кулера с водой, обсуждая последние сплетни, и в туалетную комнату, будьте так любезны, ходите как можно реже, а лучше вообще не ходите. Иначе… Иначе всевидящее око вашего босса вас непременно увидит, а его могучая, карающая длань неминуемо настигнет и жестоко покарает за малейшее проявление нелояльности или расхлябанности. Эта философия «прозрачности» и «открытости» была краеугольным камнем корпоративной культуры «Адамоса», но на деле оборачивалась тотальной слежкой и создавала атмосферу недоверия.

Правда, есть во всей этой, казалось бы, безупречной и продуманной до мелочей схеме тотального контроля один маленький, но очень существенный нюанс. Стекло, как известно, абсолютно прозрачно в обе стороны. И в этих постоянно просматриваемых со всех сторон помещениях, так сильно напоминавших террариумы для подопытных животных, я просто физически не мог как следует сосредоточиться на выполнении своих собственных, непосредственных рабочих задач. Постоянное ощущение, что за тобой наблюдают, оценивают каждый твой жест, каждый взгляд, выматывало и не давало расслабиться ни на секунду. Как при этом умудрялись чувствовать себя рядовые сотрудники в этом огромном, гудящем, как потревоженный улей, опенспейсе, пребывая в постоянном, несмолкающем гвалте голосов, телефонных звонков и стука клавиатур, я, конечно, догадывался. Скорее всего, отвратительно. Но вот как им удавалось в таких условиях хоть что-то путное делать, оставалось для меня неразрешимой загадкой, почище тайны Бермудского треугольника.

Вот и сейчас я отчетливо почувствовал на своей собственной персоне несколько любопытных, оценивающих, а может, и злорадных, взглядов со стороны сотрудников ее департамента. Это было не очень-то приятно, мягко говоря. Чтобы хоть чем-то занять себя и не выдать своего нарастающего раздражения, я взял со стола свой стаканчик и демонстративно медленно отпил немного кофе. Латте. На удивление, очень вкусный. Натуральный, с характерной горчинкой и нежным молочным послевкусием. И в меру сладкий, именно так, как я люблю, хоть и предпочитаю чай.

Я с некоторым удивлением поднял взгляд на Катю. Та, заметив мою реакцию, довольно, почти самодовольно, усмехнулась.

— Нормально прошел фитнес, Аркадий, — ответила она на мой невысказанный вопрос, грациозно откидываясь на спинку своего высокого кожаного кресла и тоже делая небольшой глоток из своего стакана. — Тут рядом, буквально за углом, есть одна маленькая, очень уютная кофейня «У Измаила». Я всегда там завтракаю перед работой. Кофе в этом месте всегда просто классный, один из лучших в городе. Настоящий, а не синтетическая бурда.

Я молча кивнул, не зная, что на это ответить. Кофе я, честно говоря, не очень-то любил, всегда предпочитал ему хороший, крепкий черный чай. Чай, в отличие от кофе, почти всегда оставался натуральным, даже в наши непростые времена. А вот кофе… Лет пять назад его плантации по всему миру поразил какой-то новый, неизвестный ранее агрессивный грибок. И с тех пор сначала настоящего кофе на рынке стало заметно меньше, а потом и вовсе – катастрофически, удручающе мало. Цены на него, естественно, стремительно и совершенно неприлично взлетели до небес, делая этот некогда демократичный напиток привилегией очень богатых людей или откровенных гурманов. Я, конечно, вполне мог себе позволить чашечку натурального кофе хоть каждый день, но, по правде говоря, не кайфовал от него так, как многие другие. Не понимал этой всеобщей кофейной истерии.

— Катя, ценю ваше гостеприимство, но не думаю, что вы пригласили меня сюда в такую рань исключительно для того, чтобы разделить со мной этот утренний кофе, каким бы восхитительным он ни был…

Я задумчиво разглядывал яркий, вызывающе алый след от ее помады, оставшийся на белоснежном бумажном стаканчике. Эта затянувшаяся игра в любезности и светские беседы начинала меня откровенно утомлять. Все эти пустые, ничего не значащие разговоры о погоде, о пробках на дорогах, о качестве утреннего кофе – всё это был лишь стандартный, избитый психологический приём, известный под названием «расколоть лёд». То есть, попытаться вызвать у собеседника доверие, расположить его к себе, прежде чем перейти к основной, зачастую неприятной, теме разговора. Меня эти корпоративные условности и ритуалы откровенно раздражали. Не нужная, пустая суета лишь бессмысленно жрущая драгоценное время, которое можно было бы потратить с гораздо большей пользой.

— Мне, правда, очень приятно общаться с вами, Катя, и пить этот замечательный кофе, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более искренне, хотя это было нелегко, — но, может быть, мы все-таки перейдём сразу к делу? У меня сегодня еще много планов.

Ремор сделала еще один небольшой, элегантный глоток, на мгновение задержала на мне пронзительный, изучающий взгляд своих темных, почти черных глаз, и, наконец, коротко кивнула, словно давая долгожданное разрешение.

— Хорошо, Аркадий. Вы правы, не будем тянуть кота за хвост. Некоторые… скажем так, весьма влиятельные люди в нашей компании обеспокоены тем, как в последнее время обстоят дела в вашем отделе. И они очень настоятельно просили меня провести с вами эту… разъяснительную беседу.

Под этими туманными «некоторыми», я это прекрасно понимал, могли скрываться только члены совета директоров или, что более вероятно, сам всемогущий президент компании, Альберт Кузнецов. Но в моем отделе, я был в этом абсолютно уверен, было все более чем нормально. Даже отлично, я бы сказал.

— И что же конкретно не так с моим отделом, Катя? — едва подавляя подкатывающее к горлу раздражение, спросил я, изо всех сил стараясь придать своему голосу ледяное, почти металлическое спокойствие.

Сердце мое, однако, предательски учащенно забилось в груди. Интересно, это тоже какая-то заранее спланированная психологическая уловка с ее стороны? Конечно, уловка, даже не сомневайся, Аркадий. Зачем бы еще ей понадобилось так хитро и витиевато строить свои фразы, чтобы сознательно вынуждать собеседника задавать все новые и новые уточняющие вопросы, заставляя его вытягивать информацию по крупицам? Это был ее излюбленный прием – заставить человека нервничать, оправдываться, выдать свои слабые места.

— Продажи флагманских нейрочипов модели «Н12/Линк — П» за последний квартал сократились почти на двадцать процентов, Аркадий, — ее голос, несмотря на все попытки изображать позитив и жизнерадостность, на этот раз отчетливо лязгнул холодной сталью. — Вы, как непосредственный руководитель отдела «холодных» продаж, можете как-то внятно объяснить это досадное явление? Или, может быть, вы не в курсе?

— Очень просто могу объяснить, Катя, — глубоко набрав в грудь побольше воздуха, чтобы успокоиться, начал я, призывая на помощь все свое самообладание и хладнокровие. — Модель «Н12/Линк — П», как вы, Катя, наверное, прекрасно знаете, является персональным, пользовательским чиплинком последнего поколения. Такие высокотехнологичные приборы изначально ориентированы в первую очередь на розничные, индивидуальные продажи. Так вот, после недавнего обстоятельного совещания с вице-президентом, господином Орловым, и директором департамента маркетинга, госпожой Светловой, мы все вместе пришли к единому, консолидированному выводу, что заниматься вот такими разовыми, мелкими продажами частным лицам – это, мягко говоря, не совсем профильная задача для нашего высококвалифицированного отдела корпоративных продаж. Это все равно, что из пушки по воробьям стрелять.

Я сделал небольшую паузу и отпил из своего стакана немного уже успевшего остыть, но все еще вкусного латте. Катя молчала, не сводя с меня своих внимательных, изучающих глаз, словно пыталась прочитать мои мысли. Я же спокойно продолжил говорить, излагая свою точку зрения:

— Все те, кто действительно хотел приобрести эту разрекламированную новинку и, что немаловажно, имел на нее достаточное количество свободных денежных средств, уже давно ее купили, еще на старте продаж. Рынок розничных продаж этой модели сейчас практически полностью насыщен. Я же твердо уверен, Катя, и всегда на этом настаивал, что основная и единственная реальная эффективность работы любого отдела продаж, в том числе и моего, обусловлена исключительно общей суммой полученной прибыли, а не количеством проданных единиц товара. Вы согласны со мной в этом принципиальном вопросе?

— Да, Аркадий, я, безусловно, согласна с этим вашим утверждением, — довольно энергично, даже слишком, кивнула Ремор, и ее светлые волосы качнулись в такт движению. — Прибыль – это, конечно, очень важно. Однако… коммерческий отдел, по своему определению, должен успешно справляться со всеми без исключения поставленными перед ним задачами, так или иначе касающимися продаж всего ассортимента продукции компании. Включая и розничные продажи, как бы вы к ним ни относились. Такова политика компании.

— Глобальная, стратегическая задача любого отдела продаж, Катя, в первую очередь заключается в формировании максимально возможной, ожидаемой прибыли для компании в целом. Вы ведь согласны со мной и в этом, Катя? — снова предельно вежливо, но уже с нажимом, поинтересовался я.

Мне начинала надоедать эта игра в кошки-мышки.

— Да, с этим я также, пожалуй, согласна… — чуть помедлив, нехотя признала она.

— Ну, тогда давайте просто посмотрим на реальные показатели общей прибыли моего отдела за последние полгода, — я демонстративно достал из кармана свой коммуникатор, поместил его на прозрачную поверхность стола и одним движением пальца активировал большой, яркий голографический экран, который тут же завис в воздухе между нами. Я быстро вывел на него подробные помесячные графики и таблицы с цифрами, сопроводив это сухими комментариями:

— Чтобы не быть голословным, Катя, и не тратить наше с вами драгоценное время на пустые препирательства… Смотрите сами. Вот это февраль. Я тогда только-только пришел в компанию, еще толком не успел войти в курс дела. И тем не менее, рост общей прибыли отдела составил почти десять процентов в сравнении с аналогичным периодом прошлого года. Март – уже двенадцать процентов. Апрель – сорок. Май – тридцать восемь. Июнь, внимание, – двести семь процентов роста! Июль – триста один процент! За август окончательных, сведенных показателей пока еще нет, бухгалтерия тормозит, как всегда, но будьте уверены, Катя, общая положительная тенденция стремительного роста никуда не делась. Она сохраняется.

Катя даже не взглянула на впечатляющие цифры на голограмме. Она внимательно, не мигая, изучала мое лицо, сквозь полупрозрачную, мерцающую поверхность экрана. Сухие показатели ее, похоже, не очень-то интересовали. Она искала что-то другое.

— И весь этот впечатляющий рост показателей вы, Аркадий, целиком и полностью относите исключительно на свой счет, я правильно вас понимаю? — с легкой, едва заметной иронией в голосе уточнила Ремор.

Я одним жестом погасил голографический экран, убрал коммуникатор обратно в карман брюк, картинно пожал плечами, а после довольно резко, уже не сдерживая своего раздражения, парировал:

— Ну, конечно, Катя! А на чей же еще? Цифры, как говорится, упрямая вещь, они говорят сами за себя, не так ли? Или, может быть, вы относите этот феноменальный рост продаж на счет каких-нибудь мифических зеленых рептилоидов с планеты Нибиру, которые тайно скупили всю нашу продукцию?

Внезапно Катя широко, почти по-детски, улыбнулась, и на ее щеках появились милые ямочки. Но ее глаза, ее темные, глубокие глаза, при этом остались на удивление грустными, почти печальными.

— Нет, Аркадий, я лично так не считаю, я вижу вашу работу, — тихо сказала она. — Но, к сожалению, многие в руководстве нашей компании уверены, что этот значительный рост продаж и ваше недавнее появление в «Адамосе» – это простое совпадение, никак не связанные между собой события. Им так удобнее думать.

— То есть, как это «не связаны»? — на этот раз пришла моя, Арка, пора искренне удивиться. — Но ведь это же полный абсурд! Самое значительное, просто взрывное увеличение объемов продаж у нас случилось именно в июле. А мы как раз именно в этом месяце практически полностью прекратили заниматься этими мелкими, невыгодными розничными продажами модели «Н12/Линк — П» и вплотную, со всей энергией, занялись активным продвижением на рынок наших новых корпоративных продуктов – «эмок», «ишек» и «вешек». Насколько успешно мы этим занялись, вы можете судить сами. Показатели вы только что видели своими глазами.

— Боюсь, что судить об этом не мне, Аркадий, как бы мне этого ни хотелось, — сухо, почти официально, ответила Ремор, и ее лицо снова стало непроницаемым, как маска. — Совет директоров и лично президент компании, господин Кузнецов, считают, что вы, к сожалению, недостаточно хорошо справляетесь с возложенной на вас ответственной задачей. И они приняли решение…

— Я… я не понимаю, Катя… Что происходит? Это какая-то ошибка? — пролепетал я, чувствуя, как земля уходит у меня из-под ног.

Она с силой, почти со злостью, хлопнула своей изящной ладошкой по стеклянной поверхности стола. Надетое на ее безымянный палец правой руки массивное обручальное кольцо из белого золота с крупным бриллиантом звонко, отчетливо щелкнуло по гладкому покрытию столешницы, словно ставя жирную, окончательную точку в конце нашего короткого, но такого драматичного обсуждения.

— Меня попросили… вернее, мне приказали, Аркадий, принять от тебя сегодня же заявление об уходе по собственному желанию, — ее голос звучал глухо и как-то отстранённо, словно она говорила не со мной, а с пустым местом. — Если ты откажешься его подписывать, то тебя просто уволят по статье, за несоответствие занимаемой должности. Со всеми вытекающими отсюда неприятными последствиями для твоей дальнейшей карьеры. Выбор за тобой, но я бы на твоем месте не стала упрямиться.

Кровь мгновенно прилила к моему лицу, опалив его жаром. Брови непроизвольно поползли вверх, на лоб, выражая крайнюю степень изумления и возмущения. Первым, почти рефлекторным, побуждением было немедленно вскочить, опрокинув стул, и сломя голову пойти разбираться в кабинет самого Альберта Кузнецова, президента «Адамоса», этого старого друга моего отца. Потребовать объяснений, справедливости, в конце концов! Но я, досчитав про себя до десяти и немного остыв, лишь молча попросил у нее чистый лист бумаги и обычную шариковую ручку. И по старинке, размашистым, чуть нервным почерком, быстро написал короткое заявление об увольнении.

В данный, конкретный момент жгучее, всепоглощающее раздражение и горькое, душащее огорчение от несправедливости взяли главную, солирующую скрипку в сложном, многоголосом оркестре моих смятенных эмоций. Да, черт возьми, я был хорошим, очень хорошим руководителем отдела продаж! Да что там хорошим, я был просто прекрасен в этом деле! И работу с такими выдающимися навыками и таким послужным списком я, без сомнения, найду себе очень быстро, и, возможно, даже на более выгодных условиях. А вот компания «Адамос»… она останется без такого ценного, чертовски перспективного и талантливого кадра. И это будет их самой большой ошибкой.

*****

Вопреки моим собственным ожиданиям, с Катей Ремор я увиделся снова, и на удивление очень скоро. Собрав под откровенно ошарашенными, сочувствующими, а местами и злорадными взглядами своих теперь уже бывших подчиненных немногочисленные личные вещи, в большой, черный мусорный пакет, который я без тени смущения попросил у пробегавшего мимо труженика клининговой компании. Коротко и без лишних сантиментов, попрощался со всеми и решительно направился на подземную, всегда сумрачную и гулкую парковку, где утром оставил свою машину.

Я никогда не курил и не переносил табачного дыма, поэтому этот едкий, неприятный запах, отчетливо витавший в большом, гулком, полутемном помещении парковки, почувствовал сразу, едва спустившись по лестнице. А чуть позже, пройдя несколько рядов машин, я увидел и ее – стройную, элегантную женскую фигуру, неподвижно стоящую у серой бетонной стены, рядом с моим автомобилем.

Катя. Это была она. Она ждала меня здесь. В ее тонких, ухоженных пальцах дымилась тонкая сигарета.

Молча, не говоря ни слова, я прошел мимо нее, открыл багажник своего автомобиля и небрежно закинул туда пакет с вещами.

— Аркадий! — ее голос прозвучал как-то неуверенно, почти виновато.

Я захлопнул багажник, сел за руль и молча положил руки на холодный пластик рулевого колеса, глядя прямо перед собой.

— Арк… пожалуйста, подожди…

— Я думал, Катя, мы уже все обсудили и все решили там, наверху, — не поворачивая головы, холодно бросил я. — Или что-то еще? Какие-то новые инструкции от руководства?

Я не без некоторого удивления все же повернулся и посмотрел на Ремор. Она выглядела какой-то растерянной и очень уставшей.

— Ты сейчас, конечно, очень расстроен, Аркадий, я все понимаю, — быстро заговорила она, сделав шаг к моей машине. — Но я бы очень хотела сказать тебе еще пару слов, если ты, конечно, позволишь… Это важно. Для меня важно.

Приглашать ее сейчас в салон моей машины мне совершенно не хотелось. Хоть этот специфический запах дорогого табачного дыма, смешанный с ее изысканным парфюмом, и был мне, как ни странно, даже немного приятен, но вот ездить потом в насквозь прокуренной машине… Нет уж, увольте. Поэтому я сам молча вылез из машины. Говорить с ней через опущенное стекло почему-то казалось мне сейчас совершенно неправильным.

— Зачем? — спокойно, почти равнодушно глядя ей прямо в глаза, задал я, Арк, единственный вопрос, который действительно волновал меня сейчас больше всего на свете.

Все остальное действительно было уже неважно.

— Зачем я тебя сегодня уволила, ты это хочешь спросить? — она нервно затянулась сигаретой, выпустив в потолок облачко сизого дыма. — Поверь, Аркадий, мне просто сказали это сделать… У меня не было выбора. Распоряжение сверху.

— Нет, Катя. Я хочу спросить другое, — я покачал головой. — Зачем ты начала тогда так издалека? Все эти разговоры про показатели, про продажи, про мою якобы неэффективность… Зачем весь этот спектакль? Можно же просто сказать правду сразу.

11. Орда

Маяк, мой новый временный дом, оказался не просто одиноко стоящей башней, сиротливо взирающей на бескрайние, мертвые просторы. Вокруг него, словно верные стражи, расположилось около десятка разнообразных по размеру и назначению зданий, создавая видимость небольшого, когда-то обжитого хутора. Тут был и вполне себе жилой, крепкий на вид двухэтажный каменный дом под ярко-красной черепичной крышей, с просторным, судя по всему, подвалом, обещавшим прохладу и безопасность. И два приземистых, но вместительных лодочных сарая, стены которых пахли просмоленной древесиной и застарелой рыбой. А также несколько разнокалиберных хозяйственных построек, предназначение которых с первого взгляда определить было сложно. Я не стал тратить драгоценное время на детальное разглядывание заброшенного хлева и покосившихся курятников, или проводить тщательную ревизию в полуразрушенных мастерских и пахнущем плесенью погребе. Я лишь быстро, но внимательно осмотрел их, удовлетворившись тем, что там никто не прячется в засаде, в ожидании жертвы. Любая неосмотрительность могла стоить очень дорого.

Утро уже успело раскрасить далекий горизонт в тревожные, кроваво-красные тона, предвещая восход. Я поспешил укрыться в массивной, надежной, как мне казалось, башне самого маяка. Забравшись по винтовой лестнице на самый верхний этаж, прямо перед входом в огромное, круглое помещение «фонаря», где когда-то были установлены мощные прожекторы, указывающие путь заблудившимся кораблям, раскатал туристический каремат, бросил на него видавший виды, но все еще теплый спальник и, наконец, позволил себе от пуза, до отвала, наесться. Горячая тушенка с гречкой, подогретая на таблетке сухого спирта, запитая остатками «живуна» и кислой «гороховкой», показалась мне сейчас пищей богов. Ноги нещадно гудели и болели от непривычно долгого, многокилометрового перехода, но я был доволен собой, что успел вовремя покинуть тот проклятый кластер, до того, как там произошла перезагрузка.

Проснулся только ближе к обеду, когда солнце уже стояло высоко, от неожиданно пришедших мне в голову ярких, почти осязаемых, то ли обрывков воспоминаний, то ли каких-то странных, кинематографичных видений из чьей-то совершенно чужой, незнакомой мне жизни. Хотя… Почему, собственно, «чьих-то»? Я ведь прекрасно знаю, я почти уверен, чьи это навязчивые, непрошеные воспоминания – это воспоминания того самого Аркадия Солнечникова, человека, чью личность я, похоже, постепенно поглощаю, или который поглощает меня. Вопрос был только в том, я – это все еще он, или уже нет? Или я – это уже кто-то третий, нечто среднее, некий гибрид? Некоторое, довольно продолжительное время я лежал так, без движения, полностью поглощенный этими захватывающими, почти наркотическими впечатлениями и бурными, незнакомыми мне эмоциями от этой чуждой, но такой притягательной для меня жизни. Я размышлял о том, есть ли вообще хоть какой-то смысл продолжать мое нынешнее, такое жалкое и беспросветное существование. Вот зачем, спрашивается, и дальше так бессмысленно трепыхаться, цепляться за эту проклятую жизнь? Ведь уже совершенно ясно, как божий день, что теперь мне, кем бы я ни был, путь назад, в тот, прежний мир, окончательно и бесповоротно заказан. Придется теперь как-то здесь жить – в этом безумном, жестоком мире, называемом местными старожилами не иначе как «Ульем». И что я тут, в этом Улье, испытал с того самого момента, как начал себя хоть как-то смутно помнить? Только бесконечный, изнуряющий голод, постоянные, унизительные лишения, невыносимую физическую и душевную боль, подлое предательство тех, кому я успел довериться, и всепоглощающий, испепеляющий гнев на весь этот проклятый мир… Нужна ли мне такая «жизнь»? Стоит ли она того, чтобы за нее бороться?

Ведь надо, наконец, честно себе признаться, перспектива моего дальнейшего существования в этом мире вырисовывалась довольно мрачная, если не сказать – абсолютно беспросветная. Что я вообще знаю о том месте, в котором я так неожиданно застрял? Да, в общем-то, немного, почти ничего. Но даже того немногого, что мне уже известно из обрывочных рассказов трейсера и той самой брошюры, вполне достаточно, чтобы сделать один неутешительный, почти смертельный вывод: как минимум один из местных «стабов» – так здесь называют относительно безопасные, укрепленные поселения иммунных – совершенно открыто, не стесняясь, платит немалые деньги за уничтоженных «атомитов» (так они называют таких, как я) профессиональным, хорошо вооруженным охотникам на них… то есть, фактически, на нас… То есть, если называть вещи своими именами, на меня. Вероятно, эти охотники получают солидное вознаграждение в тех самых споранах, которые я научился извлекать, за каждого убитого «атомита». Иначе, зачем бы им было отправляться за триста, а то и больше, километров в такое долгое и невероятно опасное путешествие по кишащим тварями землям, просто чтобы немного поохотиться на таких, как я? Чистый бизнес, ничего личного.

О своих собственных, новоприобретенных бойцовских навыках я, честно говоря, никаких особых иллюзий не питал. Да, мне повезло, я сумел одолеть в том отчаянном рукопашном бою того «трейсера», но ведь таких же, а то и куда более сильных и опытных, головорезов, как он, жаждущих пристрелить меня и получить за мою голову награду, здесь, в Улье, наверняка очень много. А я – один. Совершенно один. И если даже какое-то, пусть и непродолжительное, время я и сумею успешно прятаться от них, то конец все равно немного предсказуем – меня рано или поздно найдут и убьют. Если не эти проклятые зараженные твари, так такие же, как я, но более удачливые и безжалостные, иммунные. А если не заражённые, так иммунные, или внешники, или нолды — таинственные и могущественные обитатели этого мира, о которых я пока почти ничего не знал, но которых все здесь панически боялись.

Неизвестно, как глубоко в эту вязкую, засасывающую пучину беспросветного отчаяния я бы в итоге погрузился, если бы из этого мрачного, затхлого омута моих безрадостных, суицидальных мыслей меня внезапно, как удар хлыста, не выдернул оглушительный, раскатистый удар грома, от которого задрожали стёкла в небольших оконцах в толстых каменных стенах маяка.

Быстро нацепив на нос свои темные, почти непроницаемые очки и тщательно спрятав лицо под капюшоном и шёлком самодельной балаклавы, я осторожно, крадучись, выбрался на узкую, продуваемую всеми ветрами смотровую площадку, опоясывающую вершину башни. То, что я сейчас вижу своими глазами эту самую, таинственную «перезагрузку» кластера, я понял далеко не сразу. Просто в какой-то момент я отчетливо ощутил мощный, упругий, почти физически ощутимый напор ветра, который дул строго в одном направлении – в сторону идеально ровной, словно проведенной по гигантской линейке, четко отрезанной границы кластера. Постепенно начал накапливаться и все больше и больше густеть странный, молочно-белый, непроницаемый туман. Когда его плотная, почти осязаемая пелена поднялась уже на приличную, почти до самых облаков, высоту, внутри этого ограниченного периметра внезапно начало что-то ярко, ослепительно сверкать и вспыхивать, словно сотня каких-то сумасшедших, обезумевших сварщиков одновременно, в каком-то безумном трудовом порыве, принялась работать дуговыми электросварками в сотне разных мест разом. Это совершенно точно не могло быть ничем иным, кроме как неизвестным мне, но явно природным, или, вернее, псевдоприродным, явлением, если так вообще можно назвать все то безумие, что творится в Улье.

Это совершенно точно не могло быть делом рук человеческих, так как все известные мне коммуникации, в том числе и все линии энергоснабжения, при такой вот «перезагрузке», как я понял, полностью и необратимо обрываются, превращаясь в бесполезный хлам. Да даже если бы они и не обрывались, тем несчастным, только что перенесшимся сюда, в этот ад, сварщикам, я думаю, сейчас было бы совершенно не до своей работы. По самым грубым, самым приблизительным моим прикидкам, основанным на той самой брошюрке, около девяноста процентов всех «попаданцев» в Улей так никогда и не становятся иммунными, как я. Они стремительно, буквально на глазах, деградируют, их организм претерпевает чудовищные, необратимые изменения, и они очень быстро становятся теми, кого здесь, в Улье, презрительно называют «пустышами» или, чаще, «медляками». Ими они и пополняют многочисленные, постоянно обновляющиеся ряды первой, самой многочисленной, но далеко не низшей ступени в сложной иерархии местных зараженных тварей. Дальше у них есть только два пути: либо им повезет, и они смогут найти себе достаточное количество пропитания и начать постепенно эволюционировать во все более и более крупных, сильных и опасных тварей, либо они так и будут медленно деградировать, превращаясь в отвратительных «ползунов», и в итоге просто погибнут от голода и истощения.

Для всех видов зараженных в Улье питание – это жизненно важный, ключевой аспект их существования. А так как они, по какой-то неизвестной мне причине, ничего, кроме мяса, есть не могут, то основой их ежедневного рациона, их главным источником калорий, становятся несчастные, попавшие в Улей вместе с ними, на одном кластере. Тем же немногим счастливчикам, которые оказались иммунными, если они, конечно, захотят уцелеть в этой мясорубке, придется очень крепко, до скрипа зубов, задуматься о своем собственном выживании. И не только задуматься, но и предпринять в этом направлении самые решительные, самые отчаянные шаги. Иначе их просто сожрут.

Это безумное, хаотичное сверкание, так сильно похожее на мириады вспышек от электросварки, продолжалось еще минут десять, не меньше. Несколько раз где-то совсем рядом, казалось, прямо над моей головой, оглушительно, раскатисто громыхнул гром, от которого закладывало уши, но самих молний при этом видно не было. После этого плотный, молочно-белый туман начал медленно, очень неохотно, рассеиваться. И я не сразу, далеко не сразу понял, что это уже совершенно новый, другой кластер появился на месте того, прежнего, который только что был «перезагружен». Из-за все еще плотного, клубящегося тумана очертания домов и улиц внизу, казалось, остались почти неизменными, такими же, как и раньше. Но вот где-то внизу истошно, надрывно заверещала сирена полицейской машины. Несколько легковых автомобилей, словно очнувшись от долгого сна, принялись отчаянно, испуганно гудеть. Затем раздался пронзительный, режущий слух визг стирающихся об асфальт автомобильных покрышек, потом – глухой, скрежещущий звук удара сминаемого, металла, и сразу за ним – звонкий, перезвон посыпавшегося на землю разбитого вдребезги стекла – это две легковые машины, не успев затормозить, лоб в лоб столкнулись на перекрестке. Через несколько томительных секунд до моих ушей донеслись звуки какой-то неумелой, но очень энергичной и цветистой матерной брани и характерные глухие звуки начавшейся потасовки. Еще пару минут спустя где-то неподалеку отчаянно, разрывая тишину, завыла автомобильная сигнализация.

Где-то там, внизу, в этом все еще клубящемся, обманчивом тумане, все еще на полном ходу мчались по улицам ничего не подозревающие автомобили, они отчаянно сигналили друг другу и слепили встречных ярким светом своих фар. Люди, их водители и пассажиры, пока еще совершенно не поняли, что именно происходит вокруг них. Правила игры в этом мире между тем уже кардинально и бесповоротно поменялись, но этим несчастным, обреченным «попаданцам» об этом, конечно же, никто не удосужился сообщить. Их просто выбросило сюда на съедение местным тварям.

Туман, наконец, окончательно развеялся, унесенный порывами ветра. И люди, высыпавшие из машин и домов, останавливались прямо посреди дороги и с недоверием, глазели на это совершенно невиданное, немыслимое, сюрреалистическое зрелище. Вместо их привычного, знакомого до последней выбоины на асфальте городского района, теперь прямо перед ними, на небольшом холме, высился огромный, старый, заброшенный маяк, за которым, насколько хватало глаз, простиралась до самого горизонта безжизненная, антрацитово–черная, обугленная равнина. Некоторые, наиболее предприимчивые или просто любопытные, горожане останавливали свои машины прямо на проезжей части, создавая заторы, и спешно снимали все это невероятное, пугающее происходящее на камеры своих навороченных коммуникаторов, вероятно, в надежде потом выложить это в сеть и собрать миллионы лайков. Глупцы.

Почему я, находясь на самой вершине этой внушительной, хорошо просматриваемой со всех сторон башни, совершенно не боялся своего преждевременного обнаружения? Ну, во-первых, я был вооружен и готов был дорого продать свою жизнь. А во-вторых, и это было куда важнее, мне отсюда, сверху, было прекрасно видно то, что эти несчастные, ничего не понимающие «свежаки» внизу не имели ни малейшего шанса вовремя заметить.

Сначала я даже не придал особого значения какой-то невнятной, едва заметной дымке, появившейся на самом горизонте. Но чем больше проходило времени, тем все более и более очевидным для меня становилось – это была не просто дымка. Это была пыль, густая, серая пыль, сбитая с поверхности земли и поднятая высоко в воздух тысячами ног.

Еще через каких-то двадцать минут, которые показались мне вечностью, стало совершенно ясно, что это были они – зараженные. Целая армия, орда голодных, обезумевших тварей. И эти твари, что было особенно странно и тревожно, появились совсем не с той стороны, откуда я их, исходя из своего скудного опыта, ожидал увидеть. Они словно инстинктивно опасались приближаться к зловещей черноте и все время держались от нее на расстоянии метров так ста пятидесяти, а то и трехсот. Я тут же, не раздумывая, залег на своей импровизированной огневой позиции, на холодном каменном полу смотровой площадки, боясь, что меня могут заметить эти твари с их невероятно острым зрением. Но я не прекратил напряженного наблюдения за тем кошмаром, который сейчас, в эти самые минуты, творился внизу, в этом только что вырванном из привычной реальности городе. Немея от всепоглощающего, леденящего душу ужаса, я пытался по памяти, по тем скудным книжным описаниям из брошюры, определять виды атакующих зараженных.

Первыми, как и следовало ожидать, в этот несчастный, обреченный город ворвались так называемые «элитники» – самые быстрые, самые сильные и самые смертоносные из всех известных мне видов зараженных. Их было всего какой-то жалкий десяток, не больше, но то опустошение, которое они производили на своем пути, было по-настоящему эпическим. Эти твари, двигаясь с какой-то совершенно запредельной, почти невозможной для живого существа скоростью, просто жрали, рвали на куски всех тех несчастных, кто не успел вовремя спрятаться, убежать или хотя бы забиться в какую-нибудь щель. «Руберы», «кусачи» и «топтуны» – более медлительные, но не менее опасные виды – шли за ними с небольшим, почти незаметным отрывом, жадно доедая то, что по какой-то причине оставила после себя эта кровожадная «элита». Они с легкостью, как консервные банки, потрошили и переворачивали легковые автомобили, вылавливая из них тех немногих «счастливчиков», которым удалось каким-то чудом избежать первой, самой страшной встречи с самыми развитыми и быстрыми тварями. Они с легкостью заскакивали в любые легкодоступные места, вроде небольших магазинов, кафе и офисов на первых этажах, – чтобы там, внутри, без помех, схарчить перепуганных до смерти людей. Следом за ними, как стервятники, пришли «лотерейщики» и «бегуны», которые и открыли финальный, самый кровавый акт этой безумной, дьявольской драмы. Эти твари уже не неслись сломя голову, а бродили по опустевшим улицам, заглядывая в каждый подъезд, в каждую подворотню. А «лотерейщики» с ловкостью и проворством огромных, уродливых обезьян, без особого труда забирались даже на самые верхние этажи высотных зданий, выламывая окна и двери.

Видимо, меня от неминуемого обнаружения всеми этими тварями спасал только тот факт, что я находился очень близко к пугающему их «черному кластеру». Это кровавое, безумное пиршество продолжалось весь остаток этого бесконечно долгого дня и всю следующую, не менее кошмарную, ночь. Несколько многоэтажных домов в разных концах города по какой-то причине загорелось, и их яркое, зловещее пламя раскрасило ночную темноту в жуткие, тревожные багровые тона. Лишь когда уже начало заниматься серое, безрадостное утро следующего дня, и крики жертв и урчание тварей немного поутихли, я, наконец, решился очень тихо, предельно осторожно, покинуть свою холодную, неудобную лёжку и снова спрятаться в своем теплом, уютном спальнике от ужасов, которые только что, на протяжении многих часов, вынужден был наблюдать.

Я заставил себя немного перекусить холодными консервами, запил их остатками «живуна» и «гороховки». Я думал, что после всего увиденного не смогу и куска проглотить, что меня просто стошнит. Но, к своему удивлению, я сам не заметил, как быстро и почти с аппетитом приговорил содержимое целых пяти банок тушенки. В моей голове все это время, как заевшая пластинка, крутилась только одна–единственная, навязчивая мысль: «Как, бес возьми, иммунным вообще удается хоть как-то выживать при таких вот раскладах? И как, каким чудом, до сих пор выжил я сам? Нет… Ну, серьезно… Если я действительно какое-то время бегал по этому миру такой же безумной, ничего не понимающей и не помнящей тварью, как те, что сейчас пируют внизу, то как так получилось, что я за все это время ни разу не встретился с каким-нибудь достаточно развитым и голодным мутантом, который бы с удовольствием употребил меня на ужин, так же, как я только что употребил свои консервы?»

Одолеваемый этими безрадостными мыслями о том, как мне теперь жить дальше, и что вообще делать в этой безвыходной, казалось бы, ситуации, я некоторое время беспокойно ворочался в своем спальнике, пытаясь найти хоть какой-то ответ, хоть какую-то зацепку. Как мне нужно себя вести, чтобы просто выжить, не говоря уже о чем-то большем? Пока что все, что я делал с момента своего пробуждения в этом мире, – это просто плыл по течению, реагируя на события, а не создавая их. И это было категорически неверным, проигрышным решением. Нужно было срочно что-то менять. Нужно было иметь как минимум несколько хорошо продуманных краткосрочных планов на ближайшее будущее, и хотя бы парочку долгосрочных, стратегических. Терзаемый подобными, совершенно новыми для меня, идеями и сомнениями, я сильно сомневался, что мне вообще удастся сегодня уснуть. Однако, или я за эти последние, безумные дни устал гораздо сильнее, чем сам думал, или же я, к своему удивлению, имел куда более крепкие, чем я всегда считал, нервы. Так или иначе, сам не заметил, как, несмотря на все мои тревоги и страхи, снова провалился в тяжелый, беспокойный, но такой необходимый сейчас сон.

12. Ремор

Резким, отточенным движением Ремор бросила тлеющий окурок на бетонный пол парковки и с какой-то ожесточенной грацией растоптала его узким, изящным носком своей модельной, явно дорогой, туфли. Секундной паузы ей хватило, чтобы тут же, почти не глядя, вытащить из пачки новую сигарету и снова закурить, глубоко, почти судорожно, затянувшись. Дым вырвался из ноздрей.

«Она что, так сильно волнуется? Неужели переживает? Из-за меня? Из-за моего внезапного увольнения? Но почему? С какой стати?» — недоумевал я со всё возрастающим любопытством, наблюдая за этой странной, нехарактерной для нее сменой поведения. Мы никогда не были с Катей особо близки, даже приятелями нас назвать было бы большим преувеличением. Откровенно говоря, мы были едва знакомы. Всего несколько раз мимолетно общались по каким-то текущим рабочим вопросам, да пару раз пересекались на шумных, обязательных для всех корпоративных мероприятиях, где она всегда держалась несколько отстранённо, как королева на балу простолюдинов. Я совершенно точно не оказывал ей никаких особых знаков внимания, да и эта эффектная, но холодная блондинка, вроде бы тоже ко мне особо не клеилась, сохраняя профессиональную дистанцию.

Так по какой же тогда причине эта самая Катя Ремор, ярая поборница здорового образа жизни и фитнес-гуру всея «Адамоса», сейчас стоит на парковке, и одну за другой смолит эти мерзкие сигареты? Или это все тоже, как и ее неизменная, лучезарная голливудская улыбка, всего лишь часть той тщательно продуманной маски, которая уже настолько прочно приросла к ее истинному лицу, что, если вдруг ей когда-нибудь захочется ее «снять», то придется отрывать только с мясом, с кровью, оставляя на душе незаживающие рубцы? Эта мысль неприятно кольнула меня.

Неожиданно для самого себя я, Арк, с удивлением осознал, что сейчас и я, черт возьми, отчаянно хочу закурить. Хотя не курил. Так… Баловался, как и все...

— Катя, угости меня, пожалуйста, сигаретой… — голос мой прозвучал хрипло.

Получив из ее тонких, ухоженных пальцев эту белую бумажную палочку, неловко оперся спиной на холодный, пыльный капот своей машины и прикурил от предложенного ею огонька зажигалки. Рядом, почти вплотную, пристроилась и Катя, облокотившись о крыло. Горький, едкий дым тут же окутал меня, заставив на мгновение зажмуриться.

— Извини, Аркадий, — наконец, после долгой, тягостной паузы, произнесла она с видимым усилием, словно выдавливая из себя эти слова. Голос ее был низким и чуть охрипшим от волнения и дыма. — Извини меня, пожалуйста. Я… я должна была сразу сказать тебе все как есть, а не ходить вокруг да около, как последняя идиотка.

— Ага… Бывает, — коротко кивнул я в ответ и снова глубоко затянулся, стараясь не закашляться. — Проехали. Забыли.

Дым на вкус оказался, как и положено любому табачному дыму, отвратительно вонючим, горьким и гадким. В ушах у меня тут же зашумело, а голова предательски закружилась от дозы никотина. Зачем я вообще, спрашивается, попросил у нее эту чертову сигарету? После того, как, с трудом сдержавшись, чуть не закашлялся, как сопливый школьник, скорее делал вид, что действительно курю, чем курил на самом деле. Не выкинул эту гадкую, дымящуюся палочку, наверное, только из какого-то дурацкого, мальчишеского страха выглядеть в ее глазах смешным и нелепым.

— Правда, Аркадий, извини, — она настойчиво продолжала, и в ее голосе слышались неподдельные нотки раскаяния. — Вообще-то, я искренне считаю, что такого специалиста, как ты, еще нужно очень хорошо поискать на этом рынке. Я в этой компании работаю с самого ее основания, с первого дня. И уж поверь, я тут всяких упырей и бездарей перевидала за эти годы предостаточно…

— Кать, я же уже сказал, я тебя извинил, все нормально… Можешь не продолжать, я все понимаю, — я мягко перебил ее, не желая слушать дальнейшие дифирамбы в свой адрес.

И пока непробиваемый фитнес–киборг, так неожиданно для меня перешла на неформальное, почти дружеское, общение, я решил не упускать подвернувшегося шанса и попытаться узнать ответ на тот единственный вопрос, который действительно меня сейчас интересовал:

— Скажи, Катя, кому я так сильно поперек горла-то встал? Кто так сильно меня невзлюбил? — я внимательно посмотрел на ее правильный, почти античный, точеный профиль, освещенный тусклым светом парковочных ламп.

— Это все целиком и полностью инициатива самого Альберта Игнатьевича, — она тяжело вздохнула, запрокинула голову и выпустила длинную, тонкую струйку сизого дыма в высокий, покрытый копотью потолок парковки.

Затем она продолжила говорить, так и не глядя на меня:

— Кузнецов лично позвонил мне сегодня ночью. — Она горько усмехнулась. — Сам Кузнецов, как ты, наверное, знаешь, никогда так рано не встает. На работу он обычно приезжает, если все хорошо, хорошо если к обеду. Но сегодня он, похоже, и вовсе не ложился спать. Я это буквально со второго его слова поняла, потому что он был уже, что называется, «на бровях»…

— В смысле, пьян, что ли? Но ведь он же… — переспросил я удивленно.

— …он же совершенно не пьет, ни капли, — подтвердила мою мысль Катя и коротко кивнула. — У него какая-то серьезная хроническая болезнь, что-то там связано с сосудами головного мозга. Строжайшие медицинские противопоказания к алкоголю в любых дозах…

В моей голове в этот момент было абсолютно пусто, как в барабане. Ни одной здравой мысли. Я машинально провел ладонью по своей короткой прическе, но это простое действие, к сожалению, никак не стимулировало заторможенный никотином мыслительный процесс.

— Я, конечно же, сразу спросила его о причине, которая его заставила принять такое… э-э… поспешное и странное решение, — снова выпустила тонкую струйку вонючего сизого дыма Ремор, и ее голос стал еще более глухим. — И даже робко предложила ему отложить этот разговор и обсудить все это завтра, на свежую голову, нам всем вместе, с тобой.

Она сделала паузу и с кривой усмешкой посмотрела на меня.

— Знаешь, Арк, куда именно он меня после этого послал? Таким отборным, трехэтажным матом…

Альберт Игнатьевич Кузнецов, президент «Адамоса», никогда особо не был сдержан в выражениях, особенно когда был не в духе. Это я знал не понаслышке.

— Не надо уточнять, Катя. Я, кажется, догадываюсь, — уже почти спокойно, смирившись с неизбежным, ответил я. — А что совет директоров? Они проголосовали за мое увольнение? Или это было единоличное решение президента?

Катя лишь молча пожала своими тонкими, изящными плечами и, наконец, повернувшись, встала прямо напротив меня. Расстояние между нами сократилось до минимума.

— У тебя все еще впереди, Арк, поверь мне, — она мягко, но настойчиво взяла меня за плечо чуть выше локтя, и ее пальцы слегка сжали мою руку. — Если уж в самом начале своей карьеры ты себя успел так ярко и убедительно показать, то я почти уверена, что все у тебя в этой жизни будет хорошо…

Она на мгновение замолчала, а потом добавила с неожиданной, почти материнской искренностью в голосе:

— Я от всей души желаю тебе удачи, Аркадий. Ты ее заслуживаешь.

И почему-то именно в этот самый момент мне, совершенно неожиданно, почти до дрожи в коленях, захотелось вдруг крепко прижать ее, эту холодную, неприступную блондинку, к себе и слиться с ней в долгом, безумном, страстном поцелуе. От этого внезапного, неуместного и совершенно иррационального наваждения мне стало еще более неловко и неудобно. Я почувствовал, как предательски краснею, и смутился под этим ее пристальным, изучающим, почти прожигающим насквозь взглядом ее жгучих, темных, почти черных глаз.

Всё. Момент был безвозвратно упущен. Магия исчезла.

Ремор, словно почувствовав мою неловкость, резко развернулась и, не говоря больше ни слова, быстро ушла, четко и громко печатая металлическими набойками на своих высоких каблуках решительные шаги по гулкому бетонному полу парковки. Катя оставила на прощание лишь едкий запах табачного дыма, смешанный с тонким, едва уловимым, но очень дорогим ароматом ее изысканных духов.

Я поймал себя на том, что уже довольно долго просто сижу на капоте своей машины и тупо, бессмысленно пялюсь на серую, обшарпанную стену напротив, с абсолютно пустой, как вычищенный чердак, головой. Нет, конечно, сначала я, как и любой нормальный мужик на моем месте, некоторое время с интересом смотрел, как задорно и соблазнительно играют упругие ягодицы эффектной блондинки под тонкой, облегающей тканью строгой деловой юбки. Но после того, как за Катей с глухим стуком закрылась тяжелая металлическая дверь, ведущая на лестницу, я так и остался сидеть на капоте своей машины, в полном одиночестве и какой-то гнетущей растерянности.

Что же теперь делать дальше? Куда податься? Домой? Нет… Моя Лия – она очень эмоциональная, очень ранимая. Она, без сомнения, очень сильно расстроится, если я вот так, с порога, сообщу ей все новости как есть, без подготовки. Да и мне самому как-то не хотелось сейчас заявляться к своей невесте вот так…

А как «вот так»? Да, блин, как последняя побитая псина сутулая. Вот как, скажите на милость, в таком вот совершенно непотребном, раздавленном виде можно показаться на глаза той, которую любишь больше всего на свете? Ну, хорошо… Если не домой, тогда куда? Куда можно пойти в этом огромном, чужом городе, когда ты остался без работы, без денег и, возможно, скоро останешься и без крыши над головой?

В этом новом, еще не обжитом районе, где мы с Лией совсем недавно сняли квартиру, я знал только одно место, куда можно было сейчас податься, чтобы немного прийти в себя и привести мысли в порядок – это была небольшая, но очень уютная, почти домашняя чайхана «У Хуршеда». Очень приятное, тихое заведение с удивительно радушным и гостеприимным хозяином. Там всегда можно было не только неспешно выпить чашечку-другую прекрасного, ароматного чая, но и очень плотно, вкусно и, что немаловажно, недорого отведать настоящий узбекский плов или лагман.

После того сытного, почти королевского завтрака, которым сегодня утром накормила меня моя ненаглядная Лия, есть мне, конечно, не захочется еще очень и очень долго. Она вообще всегда считала, что именно завтрак – это самая важная, самая главная трапеза за весь предстоящий день, залог бодрости и хорошего настроения. И каждый раз, когда думал о своей девочке, о ее лучистых глазах, о ее нежной улыбке, в моей душе, даже в самый пасмурный и паршивый день, неизменно случалась самая настоящая весна. Внутри сразу как-то теплело, в ушах начинали петь какие-то невидимые, райские птички, а из-за туч выглядывало яркое, ласковое солнце. И теплый, живительный свет его лучей, казалось, способен был прогнать с горизонта моей жизни любые, даже самые черные и непроглядные тучи, любые, самые неразрешимые проблемы. Моя Лия была моим солнцем, моим светом, моим спасением в этом безумном, жестоком мире.

Улицы родного, такого знакомого и любимого Благовещенска, кажется, никогда не бывают абсолютно пустыми, даже глубокой, глухой ночью здесь всегда кто-то куда-то спешит, едет или бредет. Но сегодня, на удивление, я доехал до чайханы на своей «Иволге» очень быстро, почти не останавливаясь. Пробок на дорогах почти не было, словно все куда-то разом разъехались. И даже светофоры, как по волшебству, один за другим давали мне зеленый свет, как только я подъезжал к очередному перекрестку. Только один-единственный раз за всю дорогу я все же был вынужден притормозить на запрещающий, красный сигнал. Кроме моего автомобиля, на этом светофоре, ожидая зеленого, стояла еще одна, довольно старенькая, но ухоженная машина. Против своей воли, просто от нечего делать, мельком взглянул в её боковое окно. И тут же из полутемного салона той машины, со стороны задних сидений, мне неожиданно показала язык какая-то смешная, конопатая девчонка лет семи, может, восьми, с двумя тугими, блестящими черными косичками, торчащими в разные стороны. Я невольно улыбнулся ей в ответ, машинально опустил на нос свои темные солнцезащитные очки и озорно подмигнул этой маленькой проказнице.

Девочка тут же смутилась, покраснела до ушей и быстро спряталась куда-то вглубь салона, видимо, испугавшись своей собственной смелости. А мое настроение, которое и так уже было не самым плохим, еще немного, но заметно, повысило свой градус. Проблемы, которые еще полчаса назад казались мне такими огромными и неразрешимыми, теперь уже не выглядели такими уж фатальными и непреодолимыми. И я уже было почти решил, что та самая пресловутая черная полоса в моей жизни, наконец-то, осталась позади. Как же я тогда ошибался…

Около самой чайханы «У Хуршеда» была своя собственная, хоть и небольшая, но очень удобная парковка для посетителей. Поэтому проблем с тем, где приткнуть машину, не возникло.

Хуршед, ее хозяин – благообразный, всегда улыбчивый, луноликий таджик лет пятидесяти, с густыми, черными, как смоль, бровями и аккуратно подстриженной, ухоженной короткой бородкой с проседью – едва завидев меня на пороге, расцвел в своей самой гостеприимной улыбке:

— Ассалому алейкум! Добро пожаловать, дорогой, уважаемый Аркадий-ака! Давно вас не было видно! Проходите, проходите, гостем будете!

— Ва алейкум ассалам, дорогой Хуршед, — я, гость, невольно улыбнулся ему в ответ, зараженный его искренним радушием. — Мне бы сегодня, если можно, просто посидеть немного одному, в тишине, и спокойно выпить вашего замечательного, ароматного чая. Что-то я сегодня немного устал.

— Конечно-конечно, уважаемый, — улыбка хозяина, казалось, стала еще шире и добрее, если это вообще было возможно. — Для хорошего человека всегда найдется и хороший чай, и хорошее место! Пойдемте-пойдемте, я вас провожу в самый тихий уголок!

Через пару минут я уже комфортно устроился на мягком, цветастом топчане в уютной, полутемной нише, предварительно, как того требовали местные обычаи, скинув свою обувь у входа. И, неспешно попивая из небольшой пиалы ароматный зеленый чай с чабрецом, я принялся внимательно просматривать свежие вакансии на голографическом экране, который я развернул прямо в воздухе со своего коммуникатора.

Такой работы, на которую я, с моим опытом и квалификацией, мог бы рассчитывать, и которая бы меня устраивала по уровню заработной платы, было, к моему большому сожалению, не просто не много, а исчезающе, катастрофически мало. Тщательно настроив все необходимые фильтры поиска на требуемый мне уровень заработка и интересующую меня сферу деятельности, я в итоге получил буквально три или четыре, открытых на данный момент вакансий. Решил не откладывать это важное дело в долгий ящик и тут же, не мешкая, позвонил по указанным номерам. Одно из немногочисленных предложений по работе, которое показалось мне наиболее интересным, к сожалению, оказалось уже неактуальным. Нужного сотрудника они уже успели взять буквально вчера, а объявление из базы просто забыли убрать. Бывает, ничего не поделаешь. Два других, менее привлекательных, варианта также, к моему разочарованию, оказались уже неактуальны. В одной компании мне как-то очень уж туманно и уклончиво намекнули на то, что я, дескать, для такой ответственной должности еще слишком молод и неопытен. Я лишь молча пожал плечами в ответ на такое откровенное хамство и перешел к последнему, оставшемуся в списке, варианту. И на этот раз я попал на бездушного, но очень вежливого искусственного секретаря.

«Железка», как я мысленно её окрестил, хорошо поставленным, приятным женским голосом, без малейших эмоций, пригласила меня, Арка, пройти предварительное собеседование уже буквально через сорок минут. Быстро прикинув по навигационной карте на коммуникаторе предполагаемый маршрут до их офиса, я понял, что, в принципе, вполне успеваю, если немного потороплюсь. И недолго думая, согласился.

И вот тут-то, как это обычно и бывает в самый неподходящий момент, первая, но, как оказалось, далеко не последняя, серьезная проблема прилетела, откуда совсем не ждал. При попытке оплатить свой скромный заказ, с неприятным удивлением выяснил, что на моем личном банковском счете почему-то совершенно недостаточно средств. Даже на такую мелочь.

«Не беда», — подумал я тогда еще с некоторым оптимизмом.

С собой у меня, именно на такие вот непредвиденные, форс-мажорные случаи всегда была припасена небольшая сумма наличных денег. Но нужно было видеть лицо Хуршеда, когда тот, с нескрываемым удивлением, принимал от меня эту оплату старыми, почти вышедшими из употребления, бумажными купюрами и монетами. Все вокруг уже давно, лет десять как минимум, совершенно отвыкли от такого архаизма, как наличные деньги. И любая попытка расплатиться в наше время любым другим способом, кроме как привычным цифровым переводом с личного счета или бесконтактной оплатой через коммуникатор, уже давно вызывала у большинства людей только нездоровые подозрения и ненужные вопросы.

Уже на выходе из чайханы, привычным движением прислонил свой большой палец к сенсорному замку на двери моей «Иволги», машина, вместо того чтобы привычно пикнуть и открыть двери, осталась совершенно безмолвной и запертой, вот тогда-то все разрозненные до этого части этого странного, непонятного пазла с почти физически ощутимым щелчком, наконец, встали на свои законные места, образуя одну цельную, удручающую и совершенно безрадостную картину.

Непьющий уже много, много лет подряд Альберт Игнатьевич Кузнецов, мой бывший босс, вдруг ни с того ни с сего, посреди ночи, внезапно запил и в невменяемом состоянии решил немедленно, без всяких объяснений и проволочек, уволить Солнечникова-младшего. Да так срочно, так спешно и по-хамски, что, когда всегда сдержанная и некурящая «женщина–киборг», ярая физкультурница Катя Ремор, попыталась чисто дипломатически, по-человечески, выяснить у него причины такого странного решения и хотя бы немного отсрочить мое неминуемое увольнение, а то и вовсе, если повезет, его отменить, Кузнецов, обычно спокойный и рассудительный человек, вдруг ни с того ни с сего наорал на нее таким отборным, площадной матом, что обычно непробиваемая Катя не выдержала, сорвалась и тут же, наплевав на все свои принципы здорового образа жизни, закурила. И вот, сразу после того, как меня без объяснения причин, увольняют, с моего личного банковского счета каким-то таинственным образом пропадают все до последней копейки деньги, а моя личная, оформленная на меня, доверенность на управление автомобилем компании мгновенно аннулируется.

Совпадение? Случайность? Нет, не думаю. Слишком уж много странных «совпадений» для одного утра.

Воображение тут же, без всяких усилий с моей стороны, живо дорисовало недостающие детали этой неприглядной картины. Вот мой «любимый» папаша, Солнечников-старший, собственной персоной, звонит среди ночи президенту компании «Адамос», своему давнему деловому партнеру, и в ультимативной, не терпящей возражений форме, требует немедленно, сию же минуту, уволить его непутевого сына, то есть меня. Альберт Игнатьевич, естественно, недоумевает, он в растерянности. Ему это сейчас совершенно не выгодно, даже наоборот. Ведь с недавним ростом продаж их продукции, наконец-то, стал виден хоть какой-то реальный свет в конце этого долгого, темного финансового тоннеля, в котором компания барахталась уже не первый год. Их новые, очень качественные, но и баснословно дорогие нейрочипы, в распространение которых я вложил столько сил и времени, наконец-то, начали продаваться достаточно крупными партиями, которые уже сейчас с лихвой покрывали все текущие расходы на их производство и даже приносили первую, пусть и небольшую, прибыль. И тогда мой дорогой папочка, Валерий Денисович, поняв, что уговорами и просьбами он ничего не добьется, просто-напросто начинает грубо, беззастенчиво давить на главу «Адамоса», используя свои рычаги влияния. А как именно он на него давит? Да очень просто. Мой папаша, Аркадий Солнечников-старший, по «счастливой» случайности, является самым крупным, мажоритарным держателем акций этой самой компании «Адамос». И его слово здесь – закон.

Шах и мат, сынок. Ты снова проиграл.

13. Чернота

Чуткий и тревожный, как у затравленного зверя, сон, ставший таковым из-за пугающей, почти осязаемой близости ненасытной, ревущей орды зараженных, внезапно, без всякого предупреждения, прервался. Несколько долгих, тягучих, как патока, секунд я, все еще находясь в пограничном состоянии между сном и явью, совершенно не мог понять, где я и почему, собственно, так резко проснулся. А потом суровая, беспощадная, как удар обухом по голове, реальность со всей своей чудовищной, неотвратимой жестокостью разом навалилась на меня, придавив к земле, вышибая остатки воздуха из легких. Я едва сдержался, чтобы не застонать в голос от бессильной ярости и всепоглощающего отчаяния. Улей… Человеческий Улей. Как же я мог хотя бы на мгновение забыть об этом? Орда обезумевших монстров–людоедов, бывших когда-то людьми, сейчас стремительно, методично, с садистской изощренностью уничтожала остатки несчастного, ни в чем не повинного населения, попавшего в эту смертельную ловушку при очередной заброски ещё одной части какого-то обреченного города. Картины кровавой резни, свидетелем которой я стал, до сих пор стояли у меня перед глазами, вызывая приступы тошноты.

Но времени на пустую, бесполезную рефлексию и самокопание у меня сейчас, совершенно не было. Быстро, почти на автомате, справив все свои естественные потребности, я наспех, почти не жуя, проглотил содержимое нескольких банок холодных, безвкусных консервов и, стараясь производить как можно меньше шума, очень тихо и предельно осторожно, как опытный разведчик в тылу врага, выбрался на свой импровизированный наблюдательный пункт на вершине маяка.

От моего обостренного, почти звериного обоняния не укрылось то, что обычное, ничем не примечательное оцинкованное ведро, которое я предусмотрительно прикрыл сверху куском какой-то старой, рассохшейся дощечки, уже начало, мягко говоря, довольно ощутимо попахивать. Что, кстати, было совершенно неудивительно, ведь я, за неимением лучшего, использовал его в качестве своего персонального туалета. Такими вот нехитрыми темпами меня скоро не то что зараженные, но и самые обычные, еще не успевшие одичать, люди без особого труда смогут учуять по этому характерному, отвратительному запаху. И вот она, еще одна, совершенно неожиданная, но от этого не менее серьезная, проблема, с которой мне нужно было что-то срочно, не откладывая в долгий ящик, делать. Иначе вся конспирация очень скоро накроется медным тазом.

Я все-таки умудрился подремать несколько часов, несмотря на весь этот ужас и напряжение. За это, относительно небольшое, время внизу, в обреченном городе, ничего радикально, к счастью или к сожалению, не переменилось. Ненасытная орда основных сил зараженных хоть и ушла, судя по всему, куда-то дальше, в поисках новой, еще нетронутой добычи, но по пустынным, залитым кровью городским улицам все еще, как ни в чем не бывало, продолжали бродить отдельные особи и небольшие группы разной степени отожранности, а значит, и разной степени опасности, зараженных. И только сейчас, глядя на этих отвратительных, но смертоносных тварей, с какой-то запоздалой, леденящей душу ясностью, наконец, в полной мере осознал, что выходить сейчас против этих бесчисленных, эволюционирующих на глазах мутантов с одним лишь с кустарно переделанной «Сайгой» и видавшим виды самопальным ножом… Нет, это было бы чистым безумием. Проще уж сразу застрелиться, самому, здесь и сейчас – мучений, по крайней мере, выйдет гораздо меньше. Потому что такой неравный бой был бы слишком уж похож на какой-то очень затейливый, изощренный, почти театральный способ самоубийства. Понятно, конечно, что с низшими, наиболее примитивными формами зараженных, вроде медлительных ползунов, пока неуклюжих медляков, более проворных прыгунов, стремительных бегунов и даже с этими чертовыми, непредсказуемыми лотерейщиками – с ними всеми, скорее всего, ещё как-нибудь справлюсь. Но, кроме них, там, внизу, сейчас бродит еще и довольно приличное, если не сказать – пугающее, количество куда более развитых, сильных и умных тварей, встреча с которыми для одиночки, почти наверняка закончится очень быстро и очень печально.

Отчаяние… Да, вот как, одним-единственным, но таким емким словом, можно было бы сейчас наиболее точно описать мое текущее душевное состояние. Я пребывал в полном, почти парализующем смятении чувств. Навалилась вязкая удушающая апатия. Как ни старался, совершенно не мог придумать, как же мне теперь максимально безопасно, без лишнего шума и риска, выбраться из этого ставшего уже почти тюрьмой здания старого, заброшенного маяка. Так, чтобы меня при этом не заметили или, что еще хуже, не учуяли эти вечно голодные зараженные. А зачем мне, собственно, вообще нужно было сейчас так рисковать и выбираться наружу? Да хотя бы для того, чтобы элементарно убрать за собой эти зловонные нечистоты, пока они не привлекли нежелательное внимание. Кроме того, с некоторым удивлением заметил, мой аппетит за последние несколько дней значительно, просто-таки неимоверно, улучшился. Оно, впрочем, и понятно! Ведь те вывалившиеся после той памятной драки с трейсером зубы постепенно, но очень уверенно, заменялись на новые, крепкие и острые, которые уже успели прилично так отрасти. Ногти на руках и ногах тоже стали заметно толще и крепче, почти как когти у хищного зверя. Да и вообще, весь мой организм в целом, стал гораздо быстрее и эффективнее регенерировать и восстанавливать любые, даже самые серьезные, повреждения. Но, как известно, за все в этой жизни приходится платить, и за такую вот ускоренную регенерацию, видимо, тоже. Вот и требует теперь мое ненасытное брюхо двойной, а то и тройной, порции калорий ежедневно. А сколько мне еще тут, в этой вынужденной изоляции, сидеть? Еды в моих скудных запасах уже осталось меньше половины от того, что я с таким трудом принес с собой из того проклятого кластера. Понятно, конечно, что прятаться здесь я буду ровно столько, сколько это вообще будет возможно. Но выходить наружу, на охоту за споранами и провизией, все равно рано или поздно придется, и, скорее всего, очень и очень скоро. Возможно, даже гораздо раньше, чем того самому хотелось бы.

Придавленный всей этой невыносимой тяжестью безрадостных мыслей, я почти неподвижно, лежал на своем наблюдательном посту, пока, наконец, не наступила долгожданная ночь. Звездное небо в Улье, было совершенно другим, не такое, как на Земле. Не было тут этого привычного, почти бесконечного, миллиарда далеких, мерцающих звезд, и в помине. Ночных светил на всем этом огромном, чернильно-черном небосводе было от силы около сотни, не больше. Но небо при этом, как ни странно, вовсе не выглядело пустым. Все немногочисленные светила были на удивление большими и яркими. От размеров крупной вишни до небольших горошин. И вся эта причудливая, фантастическая ночная иллюминация постоянно переливалась всеми мыслимыми и немыслимыми цветами радуги, создавая поистине завораживающее, почти гипнотическое зрелище. Я никогда особо не был знатоком астрономии, да и не интересовался ей никогда. Мог, конечно, при желании узнать на небе несколько наиболее известных созвездий, распознать полосу Млечного Пути, Большую Медведицу найти, если очень постараться. Но на этом все мои познания в этой области, к сожалению, и заканчивались. Однако здесь и не нужно было обладать какими-то глубокими, академическими познаниями, чтобы с первого же взгляда понять – я нахожусь очень, очень далеко от Земли. А вот эти светящиеся, разноцветные ошметки, хаотично разбросанные по всему ночному небосводу, кажется, называются туманностями.

Хоть уличные фонари в покинутом городе внизу, естественно, давно уже не горели, да и вообще, никакого искусственного освещения здесь, в этом заброшенном кластере, не было и в помине, но света от этих огромных, разноцветных ночных светил было на удивление достаточно. К тому же, мое новое, улучшенное ночное зрение, еще один неожиданный «подарок» Улья, позволяло мне без особого труда продолжать вести наблюдение за окружающей обстановкой даже в таких, казалось бы, неблагоприятных условиях. После того, как окончательно стемнело, я, наконец, решился сделать короткую, но очень рискованную вылазку из башни своего маяка, чтобы избавиться, от содержимого, уже изрядно надоевшего, зловонного ведра.

Крадучись, стараясь ступать как можно тише, вышел из массивной дубовой двери башни с автоматом, висящим на груди, с вонючим ведром в руке. Я тут же замер на месте и внимательно, напряженно огляделся по сторонам, прислушиваясь к каждому шороху. Нет, вроде бы, никого поблизости не было видно… и ничего подозрительного или угрожающего тоже не было слышно. Стараясь все время держаться как можно ближе к строениям и прятаться в густой тени их стен, я, затаив дыхание, преодолел расстояние до едва заметной границы черного кластера и, недолго думая, одним резким движением вылил через эту невидимую черту все содержимое импровизированного туалета. Немного поразмыслив, я, не колеблясь, отправил следом, в эту непроглядную, всепоглощающую черноту, и само ведро. Нужны мне здесь, во временном убежище, лишние, неприятные и, что самое главное, очень резкие запахи? К тому же такие, которые с легкостью смогут навести на мой след этих голодных, рыщущих повсюду монстров? Правильно, совершенно не нужны. И вот, когда я уже собирался так же незаметно вернуться обратно, обернулся и тут же похолодел всем своим нутром от внезапно охватившего меня дикого, животного страха. Непроизвольно, почти инстинктивно, попятился назад, спотыкаясь на ровном месте.

В тусклом, призрачном свете разноцветных ночных светил я вдруг увидел, как прямо за маяком, медленно и бесшумно, по пустынной улице движется какая-то огромная, совершенно невнятная, бесформенная тень. Но она была просто чудовищных, невообразимых размеров. От неожиданности и ужаса, неловко оскользнулся на какой-то неровности, не удержался на ногах и с глухим стуком, очень неловко, шлепнулся прямо на свою многострадальную задницу. И только после этого, уже сидя на земле, до меня, как до жирафа, наконец, дошло, что я, оказывается, в уже успел пересечь границу и нахожусь сейчас на территории черного кластера.

Судорожно попытался подняться на ноги, но в глазах у меня все поплыло, небо и земля сделали какое-то головокружительное, тошнотворное сальто, и я снова, как мешок с картошкой, упал на землю. Прилагая неимоверные, почти сверхчеловеческие усилия, все-таки сумел снова, кое-как, встать на дрожащие, непослушные ноги. И вдруг я с ужасом понял, что стою лицом к горизонту этого черного кластера, и он снова угрожающе, медленно покачнулся, словно собираясь обрушиться на меня. Снова я не удержал равновесие и упал, на этот раз уже гораздо больнее, ударившись локтем и коленом.

Меня сильно замутило. Вся пища, которую я употребил за недавним ужином, мгновенно устремилась наружу бурным, неудержимым фонтаном. Стоя на четвереньках, задыхаясь от рвотных позывов, увидел прямо перед собой спасительную, едва заметную границу черного кластера и, наплевав на всякую гордость и остатки человеческого достоинства, не распрямляясь, пополз к ней. Руки и ноги при каждом движении поднимали с земли тучи странной, черной, словно графитовой, пыли, которая тут же оседала на моей одежде и коже. Здесь, на черном кластере, как я с удивлением отметил, не было абсолютно никаких, даже самых слабых, запахов. Хотя всего лишь минуту назад я самолично выплеснул сюда довольно-таки пахучее содержимое ведра…

Я все-таки сумел выбраться из этой аномальной зоны. Но еще несколько долгих, мучительных минут просто лежал пластом на земле, уже на обычном, «безопасном» кластере, пытаясь прийти в себя и унять бешено колотящееся сердце. После того, как мой бедный, измученный вестибулярный аппарат, наконец, немного пришел в норму, и тошнота отступила, осторожно, все еще опасаясь худшего, огляделся по сторонам. Никаких гигантских, ужасных существ поблизости я, к своему огромному облегчению, не заметил. Но назад, к спасительной башне маяка, почти бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь и чертыхаясь. По моим самым скромным, самым приблизительным прикидкам, та непонятная тень, которую я видел, была как минимум в несколько раз больше даже самого крупного элитника. Нет уж, спасибо, такие вот неожиданные и крайне опасные встречи мне сейчас были совершенно ни к чему! И только оказавшись, наконец, снова на своем относительно безопасном наблюдательном пункте, наверху, в башне, почувствовал, как напряжение понемногу отпускает меня, и я могу снова нормально дышать.

Привычным, уже отработанным до автоматизма движением, посмотрел на свое левое запястье… на то место, где раньше у Аркадия Солнечникова обычно был его навороченный коммуникатор. Я хотел посмотреть, сколько сейчас времени, и вдруг с какой-то пронзительной, почти болезненной ясностью понял, это же чистой воды моторика того самого Солнечникова, это его привычка носить свой «комм» именно на запястье левой руки! Да и все мои новоприобретенные навыки обращения с оружием – это ведь тоже, без всякого сомнения, достались мне в «наследство» от него, от Арка. Значит ли это, что он – это все-таки я? Или я – это он? Этот вопрос продолжал мучить меня, не давая покоя.

В том, прежнем, мире Аркадия Солнечникова, из которого я, по всей видимости, и «прибыл» сюда, этот самый коммуникатор, или «комм», как его для краткости прозвали в простом народе, являлся довольно-таки полезным, а зачастую и просто незаменимым, девайсом. Тем более таким был тот «комм» премиум класса, какой вполне мог себе позволить такой успешный и обеспеченный человек, как Арк. По сути своей, все эти небольшие, изящные наручные устройства представляли собой не что иное, как миниатюрный, но очень мощный персональный компьютер, совмещенный с маломощным, но достаточно эффективным прибором дальней связи. Они являлись, по сути, внешними, периферийными устройствами, которые могли без проблем подключаться к глобальной сети ретрансляционных станций, а те, в свою очередь, уже напрямую связывались с многочисленными спутниками связи, висящими на орбите. Как именно была устроена вся эта сложная, многоуровневая сеть глобальной связи, Арк, точно не знал, или просто я сейчас не мог вспомнить таких подробностей из его памяти. Но это, в общем-то, сейчас было и не так уж и важно. Главное, что эти «коммы» могли практически мгновенно установить устойчивую и защищенную связь с любыми другими такими же «коммами» в абсолютно любой точке планеты.

Естественно, что никакого такого «комма» при мне сейчас, не обнаружилось. Было бы, конечно, очень забавно и весьма полезно иметь сейчас такой девайс под рукой. Память того самого Арка, которая так неожиданно и так не вовремя проснулась во мне, услужливо подсказывала, что заядлым геймерам эти «коммы» предоставляли практически неограниченный доступ к огромному, просто немыслимому количеству самых разнообразных компьютерных игр, как тогда модно было говорить – «с полным, стопроцентным погружением в виртуальную реальность». Это хитрое устройство напрямую подключалось к нервной системе игрока и в режиме реального времени передавало все его нервные импульсы и команды на специальные ретрансляторы, которые, по совместительству, являлись еще и мощными игровыми серверами.

Понятно, конечно, что сам Аркадий Солнечников, будучи человеком серьезным и деловым, никогда особо не «гонял» на своем личном «комме» по виртиграм, всегда предпочитая реальную, пусть и не всегда приятную, жизнь «нарисованной». Он даже всегда сознательно покупал себе только такие модели «коммов», в которых сама такая возможность – подключение к игровым серверам – отсутствовала на чисто аппаратном уровне, была заблокирована производителем. Но и все это сейчас, здесь, в Улье, уже не имело ровным счетом никакого значения, было совершенно бессмысленно…

Что же тогда, в таком случае, представляло для меня сейчас хоть какую-то реальную ценность? Что могло бы мне помочь выжить?

А то, что в моих многострадальных мозгах, наконец-то, словно со скрипом провернулись и со щелчком встали на свои места какие-то очень важные, давно забытые шестеренки. И, к своему собственному изумлению, вдруг отчетливо, до мельчайших деталей, вспомнил принципиальную, базовую схему работы этого самого «комма». И самое главное – вспомнил о существовании такой вещи, как нейролинк! Этот самый нейролинк, которым, как правило, было оборудовано каждое такое устройство, мог быть без особых проблем сопряжен с заранее вживленным в нервную систему конкретного пользователя специальным нейрошунтом. И вот в этом-то случае это устройство и предоставляло своему владельцу целый ряд очень полезных, а иногда и просто жизненно необходимых, дополнительных возможностей.

В принципе, любой пользователь с уже вживленным в его мозг нейрошунтом мог без проблем подключаться не только к своим личным коммуникаторам, но и, теоретически, вообще к любому другому устройству, которое было оборудовано нейролинком. Это было со всех сторон очень полезно, удобно и практично. Перед моим мысленным взором сейчас быстро, как в калейдоскопе, промелькнули какие-то смутные, обрывочные картины из той, прошлой жизни Арка: вот какой-то общественный транспорт, автобус или трамвай, плавно едет по улице с водителем, который даже не держится руками за руль… и ещё прочие, подобные этому, чудеса техники, к которым сам Солнечников за последние лет десять, а то и все двенадцать, уже давно успел привыкнуть и воспринимал их совершенно спокойно, без всяких восторгов и удивления. Да что там говорить! Он ведь и сам, по иронии судьбы, довольно долго работал именно в этой отрасли – в сфере продаж этих самых высокотехнологичных устройств, этих самых нейролинков. Тех самых устройств, которые и принимают сигналы от вживленных нейрошунтов и расшифровывают их, переводя в понятные команды.

И если я – это действительно он, если я унаследовал не только его память, но и его тело… то… От одной только мысли о тех невероятных перспективах, которые открывались передо мной, если у меня, может быть, все еще установлен, продвинутый, последней модели нейрошунт... Голова пошла кругом. Очень тихо, стараясь не производить ни малейшего шума, и предельно осторожно, чтобы не привлекать ничьего внимания, я опустился на спальник, оперся спиной о шершавую, холодную стену и, немного помедлив, с замиранием сердца, почти шепотом, но очень четко, произнес:

— Танго, аурум, шестьдесят девять, Сенатская площадь, красный, тысяча восемьсот двенадцать, браво, Алиса, Крымский мост, три, дельта, ввод…

Это, конечно, на первый взгляд, была полная, бессмысленная белиберда, случайный, хаотичный набор совершенно не связанных между собой слов и цифр. Но именно этот, на первый взгляд, случайный набор звуков и являлся той самой, секретной, уникальной командой активации личного нейрошунта Аркадия Солнечникова. Мое сознание тут же предательски померкло, словно кто-то резко выключил свет, и меня снова, как и в прошлый раз, с головой накрыло этим ярким, всепоглощающим, почти реальным флешбэком из моей, прошлой жизни.

14. Кисляк

В висках стучала одна-единственная очевидная мысль — нет никаких сомнений – это все, от начала и до конца, от первого до последнего акта этой дурацкой пьесы, устроил мой «дорогой» и «горячо любимый» папаша, Солнечников-старший. Все концы этого запутанного клубка интриг и недомолвок, наконец, сошлись в одной-единственной, но болезненной для меня точке. Все ружья, которые долго и демонстративно висели на стенах, в последнем акте, как и положено по законам жанра, оглушительно выстрелили, поразив меня прямо в самое сердце. Глава «образцово-показательной» семьи, самопровозглашенный патриарх, просто-напросто в очередной раз решил наказать своего непутевого, строптивого сына. По-отечески, чтобы неповадно было.

Но за что? За что на этот раз, папа? Это же было так нелепо, так абсурдно, так по-детски! За то, что его избранница, оказалась, видите ли, «не того» цвета кожи. Смешно, до слез смешно, но почему-то никакого смеха сейчас не было, и даже выдавить из себя хотя бы подобие улыбки совершенно не хотелось. На душе снова стало как-то особенно гадко, мерзко и тоскливо.

Я совершенно неосознанно, чисто механически, вертел в своих руках, ставший вдруг таким бесполезным, коммуникатор. Позвонить сейчас отцу? А что я ему скажу? Что смогу высказать, кроме потока бессмысленных обвинений и детских обид?

«Я все знаю, папа, это все твоих рук дело!»

Снова смешно. Великовозрастный, почти двадцатилетний дитятя, видите ли, сумел, наконец, сложить два плюс два и понял, кто тут главный кукловод. А отец… отец, я почти уверен, лишь снисходительно усмехнется в ответ и в очередной раз скажет, что он, как любящий родитель, просто категорически против того, чтобы его единственный, драгоценный сын, его наследник, его надежда и опора, вдруг вздумал жениться на какой-то безродной, темнокожей уроженке далекой и дикой Эфиопии. Причем, что самое интересное, на этот наш с Лией роман он довольно долгое время смотрел совершенно спокойно, сквозь пальцы, словно это было не более чем очередное, мимолетное увлечение ветреного отпрыска. А вот настоящие проблемы начались именно тогда, когда набравшись смелости, решил, наконец, узаконить наши с ней отношения, сделать официальное предложение.

И действительно, зачем, спрашивается, моему отцу, чтобы его сын женился на какой-то там «приезжей негритянке», как он ее презрительно называл, если под боком есть… Да хоть бы и Дарья – милая, образованная, из «хорошей семьи» дочь его давнего и очень влиятельного партнера по бизнесу. Очень хорошая, правильная, во всех отношениях положительная девочка. Да, Дашка действительно была очень славной, доброй и, чего уж там греха таить, невероятно красивой, как голливудская киноактриса. Но… Но она все равно не была моей Лией. И дело тут было даже не в цвете ее кожи, не в ее происхождении или социальном статусе. Дело было в том, что его единственный, горячо любимый сын, его драгоценный наследник, посмел ослушаться воли своего всемогущего батюшки. Развлекаться, по его мнению, можно, и даже нужно, с самыми разными девушками, набираться, так сказать, жизненного опыта. А вот жениться – это уже серьезно, это на всю жизнь, и жениться можно только на тех, на кого прямо укажет перст всезнающего отца.

Интересно, каких именно ответных действий ждет сейчас от меня мой достопочтенный родитель, Солнечников-старший? Что я, как нашкодивший щенок, немедленно прибегу к нему, поджав хвост, теряя по дороге тапки, жалобно размазывая по лицу сопли и слезы? Что я паду пред ним на колени и буду умолять: «Простите меня, папа, я был неправ, я все осознал!»? Вот только я так никогда не поступлю.

Домой, до нашей с Лией съемной квартиры, я дошел пешком, упрямо подставляя свое разгоряченное, пылающее от гнева и обиды лицо мелкому, но настырному, моросящему дождику. Вымок, конечно, до нитки, не без этого. Но долгая, почти часовая прогулка на свежем, прохладном воздухе немного успокоила нервы и позволила хоть как-то привести в относительный порядок сумбурные, мечущиеся мысли.

Наша квартира, которая еще буквально вчера, когда я был здесь один, выглядела пустой, холодной, совершенно необжитой, сейчас, с появлением в ней Лии, словно по волшебству, наполнилась новыми, живыми звуками, незнакомыми, но приятными запахами, каким-то особым, глубоким смыслом и совершенно новым, доселе неведомым, содержанием.

Одинокий корабль без моря всегда выглядит нелепо, жалко и бессмысленно. Так же и пустое, необитаемое жилье всегда выглядит холодным, мертвым и абсолютно бессмысленным. Но теперь здесь, в этих стенах, обитает Лия, моя Лия, моя любовь, моя жизнь. Ну и я, конечно, тоже здесь обитаю, её верный рыцарь, её несостоявшийся, с треском провалившийся, наследник огромного, почти сказочного состояния.

Стоя в прихожей, снимал свои промокшие насквозь, тяжелые ботинки, мне в голову неожиданно пришла одна очень простая, но от этого не менее ужасная мысль, которая заставила меня на мгновение замереть на месте, словно меня ударили под дых: «А что если… что если моей Лии на самом деле всегда нужны были только деньги моего отца? Что если все это – её любовь, её нежность, её забота – было всего лишь хорошо продуманным, хитроумным спектаклем, рассчитанным на то, чтобы заполучить выгодную партию, а через меня – доступ к его состоянию?» Это секундное, почти паническое замешательство я, конечно же, тут же решительно прогнал прочь, сделав над собой усилие. Но этот липкий, мерзкий страх, поселившись в душе, уже оставил осадок. Эта простая, почти банальная, мысль почему-то никогда раньше, ни разу, не приходила мне в голову. Прежде ни на секунду, ни на йоту не сомневался в искренности чувств своей невесты. Но, как известно, всегда что-то бывает в этой жизни впервые. И сейчас я впервые по-настоящему боялся. Боялся, что моя Лия, узнав о моем финансовом крахе, просто развернется и уйдет, молча, без всяких объяснений. Растворится в этом огромном, безликом, шумном городе без следа, без остатка, словно её, никогда и не было в моей жизни.

Да нет... Ну что за мерзости лезут в голову?!

— Привет, мое заблудшее солнце! — послышался её тихий, немного напевный, такой родной голосок из кухни.

На звук открывшейся входной двери Лия тут же отреагировала своей обычной, лучезарной улыбкой и легким, кокетливым взмахом своих длинных, густых ресниц. Девушка грациозно повернулась ко мне, и ее распущенные, иссиня-черные волосы, похожие на мириады маленьких, упругих пружинок, весело затанцевали в теплом воздухе кухни. Но когда Лия увидела мое лицо, мое состояние, ее улыбка медленно сползла с ее лица, уступив место нескрываемой тревоге и какому-то детскому, испуганному выражению.

— Что случилось, Арк? Что-то не так? — обеспокоенно сказала девушка, быстро подходя ко мне, почти вплотную и внимательно рассматривая меня своими огромными глазищами. — Ты какой-то сам не свой сегодня… такой расстроенный и… и какой-то потерянный…

Лия очень осторожно, почти невесомо, тронула своей маленькой, теплой ладошкой мое лицо и, слегка наклонив свою изящную головку набок, продолжила свое внимательное, почти медицинское, изучение. Уголки ее пухлых, чувственных губ с каждым мгновением опускались все ниже и ниже, придавая ее лицу скорбное выражение. Она шумно, прерывисто выдохнула, недовольно нахмурила свои тонкие, изящные брови и вдруг решительно приложила свой тонкий, указательный пальчик к моим губам, не давая мне произнести ни слова.

— Давай-ка ты пока немного помолчишь, мой хороший, — мягко, но с какой-то неожиданной твердостью в голосе предложила она. — И сначала я тебе скажу кое-что очень, очень важное, договорились? Я сегодня специально для тебя, приготовила твой самый любимый гуляш, ты ведь его так обожаешь! А вот уже после этого, когда будешь сыт, ты мне все-все подробно и расскажешь, что там у тебя такое стряслось. Хорошо? Ты согласен?

Решительная и упрямая Лия, очевидно, уже давно приняла это свое единственно верное, по ее мнению, решение, и отступать от него она, как я ее уже успел хорошо узнать, явно не собиралась ни при каких обстоятельствах. Как бы сильно ей сейчас ни хотелось как можно скорее удовлетворить свое жгучее, почти нестерпимое, чисто женское любопытство и выведать у меня все подробности моих сегодняшних злоключений, но сначала… сначала, нужно было обязательно как следует накормить мужчину, а потом уже разбираться.

Я снял обувь, дошел до кухни. И вот тогда... тогда на меня обрушилась вся лавина запахов, которые створка частично скрывала от мужчины. А запахи были столь прекрасны и соблазнительны, что даже прогулка по кварталу Красных Фонарей в Амстердаме в пубертатном возрасте вызывает меньшую бурю эмоций.

Лия явно расстаралась, чтобы мясо протушилось и специи впитались и наполнили своими ароматами и вкусами все мясо и овощи под тяжелой крышкой на чугунной сковородке, приобретенной в какой-то антикварной лавке. Где и когда Лия нашла этот кухонный атавизм, я ответить бы не смог бы, но ощутил и легко распознал всю силу желания возлюбленной сделать ему приятно.

— Я нашла этот рецепт в Интернете. Хотела загрузить его в автомат, но не получилось: или наша модель не столь наворочена, или просто рецепт никто не адаптировал под кухонные комбайны, так что... я взяла и приготовила, как привыкла у себя дома, — девушка хмыкнула. — Нам еще не завезли все эти новомодные устройства.

Пожав плечами, Лия начала раскладывать ароматную смесь мяса и овощей в булькающем бульоне. Лишь после того, как еда оказалась на тарелках, а к ним были поданы приборы, девушка села за стол и снова посмотрела на меня.

— Попробуй! Я старалась, честно, — ей явно было важно одобрение. — Поешь.

Сама же Лия лишь пару раз пригубила воду из стакана, девушка явно беспокоилась гораздо сильнее, чем пыталась показать.

Я очень любил, когда возлюбленная что-то готовила сама. Вот так, как сейчас. Своими руками, по старинке. Но никогда не одобрял этого. Можно сделать много другого, вместо того чтобы заниматься ручной готовкой. Однако... сейчас это оказалось весьма кстати.

Умывшись и переодевшись, я сел за стол и с удовольствием отведал блюдо, приготовленное по рецепту, о котором даже не слышал. Обжаренные, а затем тушенные с овощами в остром соусе кусочки мяса даже выглядели экзотично, когда же я их попробовал, то вкус подтвердил первое впечатление.

— Спасибо. Очень вкусно. Как называется это чудо, малыш? — с интересом спросил я.

— Пожалуйста, — показала жемчужные зубы в улыбке девушка. — Это тыббс. Национальное блюдо. Понравилось?

— Всегда считал тебя доброй волшебницей, способной творить чудеса, — улыбнулся в ответ я. — Этот тыбс...

— Тыббс, — поправила его девушка.

— Тыббс, — кивнул в знак согласия я. — Тыббс — одно из твоих чудес.

Лия подала на стол чайник с заваренным зелёным чаем, вазу с овсяным печеньем и две чашки. Когда девушка прекратила хлопотать по кухне и присела составить компанию, я заговорил:

— С сегодняшнего дня можешь считать меня безработным голодранцем, — с улыбкой сообщил я. — Отец надавил на президента компании, и меня уволили. Доверенность на машину отозвал. Карту для текущих расходов аннулировал.

Я отпил из чашки и аккуратно поставил её на блюдце. Сердце тревожно заныло. Сейчас по реакции Лии можно будет понять её отношение ко мне. Я поднял взгляд и закончил с новостями:

— Поддержки от моей семьи ждать бесполезно. Мы сами по себе, малыш.

Новость была не самой лучшей, но мои губы привычно растянулись в улыбке. Всё же я, похоже, заразился вирусом фальшивых улыбок, хотя Катя меня и не успела покусать.

Лия слушала внимательно и не перебивала, но, пока я говорил, ее рука пододвигалась все ближе к моей. И когда закончил, длинные тонкие и такие теплые пальчики возлюбленной обхватили ладонь. Лия поймала мой взгляд и... улыбнулась.

— Мне все равно, медвежонок, — мягко сказала она, изучающе всматриваясь в моё лицо. — Мы вместе все преодолеем. Ведь самое главное, что мы есть друг у друга. А остальное не проблема... — рассмеялась она. — На первое время у меня есть накопления.

И тут же продолжила:

— Нам хватит на месяц, может, на два. Уж найдёшь работу, — хмыкнув, заявила она, — если ты готов к этому, конечно.

— Ты же знаешь, я никогда не претендовал на твои заработки. Не собираюсь этого делать и в будущем.

Выслушав невесту, я на какое-то время задумался. На просторной светлой кухне воцарилась тишина. Через открытое окно были слышны только многоголосый птичий грай да крики детей, играющих перед домом на детской площадке.

Я подвинулся к невесте и поцеловал ее.

— У меня есть небольшая сумма на накопительном счёте. Думаю, нам хватит месяца на три, — я говорил с полной уверенностью человека, знающего себе цену.

Однако я не нашёл себе работу ни в первый месяц, ни во второй, ни в третий. Не считать же работой подвернувшуюся подработку тренером по каратэ? Да, кое-какой доход с этого шёл, но это, скорее, было покрытием текущих расходов, а не заработком. Финансовый крах молодой пары не был реальностью, но из-за дороговизны снятого жилья деньги уплывали арендаторам.

В одно самое обычное утро Лия завела разговор о том, чтобы сменить квартиру на более дешёвый вариант. Однако разговору этому не было суждено завершиться. Город за окном заволокло кислым туманом, возвещающим о переносе кластера в другой мир, о чём, конечно, тогда им было неизвестно.

15. Имплант

Возвращение в это паршивое бытие было мучительным, как пытка раскаленным железом. Голова не просто болела, она, казалось, вот-вот треснет, словно перезрелый арбуз, раскалываясь на мириады окровавленных осколков. Да что там голова… Даже дышать было сейчас невыносимо больно. Адская, всепроникающая боль, пульсирующая в каждом нервном окончании, грозила снова, без всякого предупреждения, отправить меня в это спасительное, но пугающее небытие, из которого только что с таким трудом выкарабкался.

Жить, а точнее, просто существовать, отчаянно мешали какие-то жуткие, нечеловеческие стоны и душераздирающие крики, доносившиеся, казалось, отовсюду. Эти леденящие кровь звуки просто физически не могли быть исторгнуты обычными, человеческими голосовыми связками, в этом я был абсолютно уверен. Поэтому инстинктивно зажать уши ладонями, каким было мое самое первое, самое естественное побуждение, я, так и не решился. Игнорировать такое вот звуковое сопровождение в Улье, где за каждым углом тебя поджидают целые орды обезумевших, вечно голодных монстров, мечтающих лишь о том, чтобы сожрать тебя заживо, было бы вредно для моего и без того шаткого здоровья.

С огромным, почти нечеловеческим трудом разлепив слипшиеся от запекшейся крови, потрескавшиеся губы, я судорожно попытался отхлебнуть немного «живуна» из видавшей виды фляги. Получилось это у меня далеко не с первой попытки, руки предательски дрожали, как у последнего алкоголика, но этот отвратительный, тошнотворный запах… Да, именно этот специфический, ни с чем не сравнимый запах, а вовсе не вкус «чудо-напитка» помог мне хоть немного, но все же оклематься, прийти в себя. Бедный, измученный желудок то и дело конвульсивно подпрыгивал куда-то к самому горлу, угрожая извергнуть из себя все свое скудное содержимое. Нещадно мутило, и я, на всякий случай, чисто рефлекторно, сделал еще два больших, жадных глотка мерзкой жижи. Живун, надо отдать ему должное, уже не раз неплохо себя показывал в качестве такой универсальной, почти волшебной микстуры, способной в кратчайшие сроки справиться практически с любыми, даже самыми серьезными, недомоганиями. И только после этого я, наконец, рискнул открыть глаза. Веки стали тяжелыми, словно налитыми свинцом, но, хоть и с огромным трудом, они все же подчинились.

Я был все там же – на самом верхнем этаже заброшенной башни маяка. Только я почему-то не сидел, как раньше, а бессильно валялся на холодном, каменном полу, как какая-то сломанная, выброшенная за ненадобностью детская кукла. И только полностью осознав свое нынешнее, крайне незавидное положение, я, наконец, с ужасом понял, что те самые, так раздражавшие меня звуки, эти жуткие стоны и хрипы, насквозь пропитанные нечеловеческими страданиями и вселенской, безысходной тоской, на самом деле производило мое собственное, пересохшее горло.

Но это, к сожалению, было еще далеко не все. Прямо перед моими, все еще затуманенными болью, глазами сейчас совершенно отчетливо парили в воздухе какие-то странные, светящиеся буквы, которые все ещё отказывающийся нормально работать разум далеко не сразу смог сложить в осмысленные слова. Странная, почти галлюциногенная надпись легко читалась и, в самом что ни на есть прямом смысле этого слова, просто висела в воздухе прямо перед беленой, облупившейся от времени внутренней стеной башни маяка.

Отлично… Просто великолепно, блин! За-ме-ча-те-льно! Вокруг меня, куда ни глянь, происходит полномасштабный Конец Света, а я, в довершение ко всем этим чисто бытовым и сугубо прикладным проблемам, напрямую связанным с моим элементарным выживанием, ещё умудрился сойти с ума. Прекрасная перспектива, ничего не скажешь.

Я инстинктивно отвел взгляд в сторону, пытаясь избавиться от наваждения, но эта назойливая, светящаяся надпись, словно приклеенная к моим глазным яблокам, тут же послушно переместилась вслед за направлением взгляда, так же отчетливо проявляясь теперь уже над той поверхностью, на которую я в данный момент смотрел. Буквы были какими-то неестественно жирными, очень яркими, почти слепящими, и абсолютно непрозрачными. Одним словом, они доставляли весьма заметный дискомфорт и, в целом, откровенно мешали ориентироваться в пространстве.

Я несколько раз усиленно поморгал, потом остервенело протер глаза кулаками, затем даже с силой надавил пальцами на глазные яблоки, почти до боли – нет, чертова надпись никуда не пропадала, хоть тресни. Только полежав , с плотно закрытыми глазами, несколько долгих, мучительных секунд, я, наконец, добился того, чтобы эта навязчивая надпись хотя бы на время исчезла. Но стоило мне снова поднять веки, как она тут же, как ни в чем не бывало, проявлялась опять. Разочарованно и как-то обреченно подивившись своим собственным, забористым и весьма реалистичным глюкам еще с минуту, я с запоздалой, почти болезненной ясностью, осознал – это мой нейрошунт.

Имплантант успешно активирован!

Внимание! Обнаружена критическая ошибка!

Отказ системы идентификации!

Генетический код текущего владельца – не опознан!

Текущая локация пользователя – не определена! Данные отсутствуют!

Присвоенный статус – пользователь с временно ограниченными правами доступа.

Желаете ли вы произвести полную переустановку и перекалибровку имплантанта под текущего носителя?

Для того чтобы запустить протокол принудительной переустановки, пожалуйста, четко сформулируйте положительный ответ.

Для полной отмены процедуры повторной установки и инициализации, пожалуйста, четко сформулируйте отрицательный ответ. Внимание! В этом случае имплантант будет немедленно деактивирован и впоследствии полностью переработан организмом текущего пользователя на базовые питательные вещества.

Внимание! Крайне важно! В случае вашего отказа от переустановки данное устройство будет безвозвратно и необратимо утрачено для вас!

Последняя строчка системного сообщения мне как-то особенно сильно не понравилась, вызвав неприятный холодок где-то внизу живота. Аркадий… То есть, я. Я? Нет, тот другой Аркадий, тот успешный и самоуверенный парень из моих недавних, таких ярких и реалистичных снов, он совершенно точно не являлся мной, нынешним. И имплант, в котором, по всей видимости, был намертво прошит его, а не мой, уникальный генетический код, меня, естественно, не признал своим законным владельцем. Возможно, самым правильным, самым логичным и безопасным решением в данной, весьма щекотливой, ситуации было бы сейчас просто отказаться от этой сомнительной повторной установки уже однажды развернутого и активированного устройства. Но… Но где я потом возьму другой такой же, такой же навороченный и функциональный? В Улье такие технологии точно не валяются на дороге.

Нейрошунт того, другого Арка, как я уже успел понять из его обрывочных воспоминаний, являлся довольно-таки дорогой, почти эксклюзивной штукой. Его установили ему ещё тогда, когда он только учился в престижном военном училище. И имплант, как несложно было догадаться, был не какой-нибудь гражданской поделкой, а настоящей, боевой, военной моделью, с кучей скрытых и очень полезных функций. А еще он… Я… Нет, все же, правильнее будет сказать – «он», тот Аркадий, – был единственным сыном и, соответственно, единственным прямым наследником очень, очень могущественного и влиятельного человека. Поэтому нейрошунт, без всякого сомнения, был самым лучшим, самым совершенным из всего того, что вообще можно было достать в то время. Даже не просто за деньги, пусть и очень большие. Имея пусть даже астрономическое, почти немыслимое состояние, без соответствующих связей в определенных кругах некоторые, особо ценные вещи, вроде этой, было просто невозможно достать. Чаще всего для этого было необходимо не просто иметь много денег, а принадлежать к определенным, очень узким и закрытым элитным кругам и иметь там очень серьезные, проверенные временем связи. Отец Арка, очевидно, все это имел.

Честно говоря, всех многочисленных преимуществ и уникальных возможностей этого конкретного нейрошунта я сейчас, к сожалению, совершенно не помнил. Как и многое другое, не менее важное, эта специфическая информация почему-то напрочь вывалилась из моей памяти, словно её оттуда кто-то специально стер. Но я совершенно точно, почти на уровне животных рефлексов, знал, что отказываться сейчас от него, от этого шанса, ни в коем случае нельзя. Это было бы просто верхом глупости и недальновидности.

— Да! – уверенно, почти твердо, произнес я, сам поразившись той непривычной хрипоте и слабости в своем собственном голосе.

Прямо перед моими глазами тут же появилась новая, короткая надпись:

Пожалуйста, введите старую, ранее использовавшуюся, команду голосовой активации устройства.

Я от досады и бессильной злости аж скрипнул зубами так, что, кажется, чуть не раскрошил их. И с огромным трудом, почти через силу, протолкнул через свое пересохшее, саднящее горло эту уже знакомую фразу:

— Танго, аурум, шестьдесят девять, Сенатская площадь, красный, тысяча восемьсот двенадцать, браво, Алиса, Крымский мост, три, дельта, ввод…

И снова, как по команде, прямо перед моими глазами появилась очередная системная надпись:

Внимание! Текущая локация пользователя не определена системой! Все равно продолжить процедуру переустановки?

— Да, черт возьми, продолжить! – уже не сдерживая своего раздражения, рявкнул я.

Тут же появилась новая, не менее оптимистичная надпись:

Внимание! Устойчивая связь с орбитальным спутником отсутствует! Попытка установить соединение не удалась! Все равно продолжить процедуру переустановки?»

— Продолжить, чтоб тебя! – процедил я сквозь стиснутые зубы.

Следующая появившаяся надпись меня одновременно и сильно разозлила, и немало удивила:

Внимание! Обнаружено частичное повреждение и мутация генетического кода текущего носителя! Данные не совпадают с эталонным образцом! Все равно продолжить процедуру переустановки?

— Да твою ж мать! – не сдержался я на этот раз и выругался в голос. – Продолжить, я сказал!

Внимание! Отсутствует стабильная связь с удаленным сервером системных обновлений! Загрузка актуальных драйверов невозможна! Все равно продолжить процедуру переустановки?

— Да продолжай уже, наконец! – почти взмолился я, чувствуя, как последние остатки терпения покидают меня.

Инициация протокола принудительной повторной установки и калибровки устройства. Пожалуйста, примите строго горизонтальное положение и немедленно закройте глаза. Процедура начнется через пять… четыре… три…

Я, в общем-то, и так уже лежал на холодном полу, но все же, на всякий случай, немного перекатился на спальник и покорно лег на спину, как и было велено. Моя бедная голова при этих, казалось бы, нехитрых манипуляциях тут же отозвалась новой, еще более сильной волной пульсирующей, разрывающей боли. И как только я, наконец, принял относительно устойчивую, неподвижную позу, какой-то внезапный, леденящий душу прилив всепоглощающего, парализующего онемения тут же захлестнул меня с головой, с ног до головы. А сразу за ним пришла такая невообразимая, такая чудовищная, такая адская боль, такой немыслимой, запредельной интенсивности, что мое сознание просто не выдержало этого и снова, как и в прошлый раз, предательски покинуло меня, оставив мое бедное, истерзанное тело биться в конвульсиях наедине с этой всепоглощающей агонией.

Не знаю, сколько времени я провел в этом спасительном беспамятстве, но когда, через какое-то, показавшееся мне вечностью, время, снова начал понемногу приходить в себя, боль была просто нестерпимой, нечеловеческой. Даже кричать от боли я сейчас не мог, не было сил. Моих жалких остатков сил хватало только на то, чтобы с огромным, неимоверным трудом, прерывисто и хрипло дышать, цепляясь за жизнь. Я совершенно не помню, какой именно болевой порог был у того, другого Арка, из моих снов, но у меня, нынешнего, он был, без преувеличения, очень и очень высок. Тем не менее, довольно быстро сбился со счета, сколько именно раз я за это время терял сознание от боли и снова, через какое-то время, приходил в себя, лишь для того, чтобы снова погрузиться в эту пучину страданий. Эта адская боль точечными, разрывными выстрелами пронзала мой позвоночник, словно его пытались переломить пополам. Она свила себе уютные, огненные гнезда в каждом, даже самом мелком, суставе моего многострадального тела. Она безжалостно, методично раскалывала мою бедную голову на тысячу, на миллион мелких, кровоточащих частей. Казалось, что моих мозгов вдруг стало как-то неестественно, пугающе много, и они теперь с неимоверной силой распирают черепную коробку изнутри, готовые если не взорваться прямо сейчас, разнеся все вокруг, то уж совершенно точно брызнуть горячими, кровавыми фонтанами через уши, рот и нос. Глаза резало так сильно, так невыносимо, что в какой-то момент отчаянно, до безумия, захотелось себе, своими собственными пальцами, выдавить их из глазниц, лишь бы только прекратить эти мучения.

Однако, к сожалению или к счастью, не мог себе этого позволить. Меня сейчас совершенно не слушалась ни одна из моих конечностей, я был полностью парализован. Так что мне оставалось только одно – стиснуть зубы и ждать, терпеть, надеясь, что это когда-нибудь, наконец, закончится. В любом другом, менее критическом случае, я бы, наверное, уже давно зубами выгрыз бы себе эти проклятые источники невыносимой боли, вырвал бы их с корнем из своего тела своими же собственными, окровавленными руками.

Между тем, этот временный «паралич» совершенно не мешал моему телу продолжать отчаянно биться и дергаться в жутких, неконтролируемых судорогах. Меня всего колотило, как в лихорадке, подбрасывало на этом жестком спальнике, словно тряпичную куклу. Мои конечности самопроизвольно дергало и выгибало от этой нечеловеческой боли так сильно, что я, сам того не желая, несколько раз становился на такой идеальный гимнастический «мостик», без малейшей помощи рук, которому позавидовал бы любой профессиональный акробат.

В те редкие, короткие моменты недолгого прояснения затуманенного болью сознания, в моей бедной, раскалывающейся голове возникала только одна-единственная, навязчивая, как муха, мысль: что-то, определенно, идет сильно не так. Что-то пошло совершенно не по плану. Не может же этот самый имплант, который был так повсеместно и широко распространен в том, технологически продвинутом мире Арка, иметь такую вот бесчеловечную, садистскую, почти пыточную процедуру установки или переустановки. Это было просто немыслимо.

И вот, когда уже почти окончательно понял, что не переживу этого чудовищного, изощренного издевательства над самим собой и вот-вот умру здесь, прямо сейчас, по собственной, непроходимой глупости и какой-то детской, неоправданной опрометчивости, всепоглощающая, адская боль вдруг стала понемногу, очень медленно, отступать. Начала постепенно спадать и эта кроваво-красная, мутная пелена боли с моих глаз. Сквозь нее, как сквозь туман, начали смутно проступать очертания окружающих предметов, которые с каждой секундой становились все четче, все яснее, все реальнее. Вскоре все мои органы чувств, к облегчению, пришли в свою абсолютную, первозданную норму. В измученном, истерзанном теле перестала, наконец, фонтанировать и бешено пульсировать боль. Однако я все так же, не шевелясь, продолжал неподвижно лежать на спине с плотно закрытыми глазами, просто вслушиваясь в эту оглушающую, почти мертвую тишину старого, заброшенного маяка.

Психологическое, душевное опустошение было сейчас настолько велико, настолько всеобъемлюще, что мне совершенно, абсолютно не хотелось шевелить даже мизинцем на ноге. Чего мне сейчас хотелось больше всего на свете? Да просто взять и спокойно, тихо лечь и умереть. Хотя… я ведь и так уже лежал. Тогда, значит, просто умереть, без лишних телодвижений. Даже само смутное, отрывочное воспоминание о кошмаре, который я только что, каким-то чудом, сумел вынести, невыносимо давило на мою и без того расшатанную психику и грозило вот-вот окончательно сломать меня, растоптать, уничтожить. Грозило… Нет, не так – оно уже, похоже, окончательно и бесповоротно сломало меня.

Очень сложно сейчас сказать, сколько именно времени я, безвольно, провалялся в состоянии полнейшего, абсолютного душевного и физического опустошения. Но вывело меня из этого ступора, из этого апатичного оцепенения, как это ни странно, только появление первых, еще слабых, но уже таких знакомых симптомов очередного «спорового голодания». Где-то глубоко в моем пустом желудке неторопливо, лениво начал ворочаться уже привычный, холодный, склизкий, отвратительный комок. Но даже это неприятное ощущение не заставило пошевелиться, мне все еще отчаянно не хотелось этого делать. Я ещё какое-то, довольно продолжительное, время просто лежал в странном, почти сомнамбулическом оцепенении, совершенно бездумно, отстранённо разглядывая облупившиеся, потрескавшиеся от времени стены и потолок этой башни. Затем к этому неприятному ощущению в желудке постепенно добавилось еще и острое, почти нестерпимое чувство всепоглощающей жажды и непреодолимое, почти наркотическое желание немедленно хлебнуть ещё немного мерзкого живца. А уже после этого появился и новый, еще более сильный, нарастающий, как снежный ком, приступ острого, почти животного голода. Но и всё это я пока еще, с огромным трудом, но все же мог игнорировать. Я просто упрямо продолжал лежать на спине с плотно закрытыми глазами, пытаясь отрешиться от всего. Ровно до тех пор, пока не появилась очередная, но на этот раз уже совершенно неотложная, острая физиологическая потребность – пройтись, так сказать, по малой нужде. Да так сильно, так нестерпимо, что откладывать это важное мероприятие уже было ну никак нельзя, если я не хотел оконфузиться прямо на спальнике. А обделаться мне сейчас, в довершение ко всем моим бедам, ну вот совсем никак не хотелось. Поэтому все же пришлось, наконец, открыть глаза. Но то, что я там, перед собой, увидел, вызвало у меня только одно – тихое, сдавленное, но очень выразительное ругательство, которое само собой сорвалось с моих губ.

16. Второй рейд

Почему я тогда так грязно, так отчаянно выругался? Да все до банальности просто, как удар камнем по голове. Мне, наивному идиоту, искренне казалось, что я уже отмучился, что все мои нечеловеческие страдания, наконец, остались позади. Но нет, это проклятое мироздание, или кто там дергает за ниточки в этом аду, решило иначе. Прямо перед моими все еще воспаленными, налитыми кровью глазами, словно издеваясь, всплыла новая, системная надпись следующего, весьма интригующего, но и пугающего содержания

Обнаружено дополнительное периферийное оборудование, совместимое с установленным нейрошунтом!

Желаете ли вы произвести подключение и инициализацию обнаруженного периферийного оборудования к уже активному нейрошунту или предпочитаете произвести запуск системы без использования обнаруженных ранее аппаратных дополнений

Список обнаруженного и готового к интеграции оборудования:

— Устройство долговременного, энергонезависимого хранения данных (доступный для использования объём памяти составляет 90388512 стандартных микроколодцев);

—Многофункциональный биохимический анализатор широкого спектра действия;

— Универсальный программно-аппаратный компилятор с поддержкой адаптивных алгоритмов;

— Персональный, высокопроизводительный микровычислитель с расширенными возможностями;

— Биологическая, самовоспроизводящаяся нанофабрика (получен положительный ответ от 8211 активных нанофабрик из общего пула).

Желаете ли вы произвести полное подключение всего вышеперечисленного оборудования к вашему активному имплантанту.

Для того чтобы немедленно запустить протокол подключения и синхронизации, пожалуйста, четко и недвусмысленно сформулируйте положительный, утвердительный ответ.

Для полной отмены процедуры подключения и последующей деактивации, пожалуйста, четко и недвусмысленно сформулируйте отрицательный ответ. Внимание! В этом случае все обнаруженное периферийное оборудование будет немедленно и необратимо выключено, деактивировано и впоследствии полностью переработано организмом текущего пользователя на базовые питательные вещества.

Внимание! Крайне важно! В случае вашего отказа от подключения все обнаруженное периферийное оборудование будет безвозвратно и необратимо утрачено для вас! Повторная попытка подключения будет невозможна!

После внимательного прочтения этого, мягко говоря, неожиданного системного сообщения меня начало не на шутку, совершенно неслабо так, ощутимо потряхивать, словно в ознобе. Да, в общем-то, и было отчего так нервничать. Буквально только что, каких-то жалких пару часов назад, я, поверив примерно такому же вот оптимистичному системному сообщению, уже прошел все девять кругов этого персонального, технологического ада. При одном лишь смутном, отрывочном воспоминании о той нечеловеческой, запредельной боли, которую мне совсем недавно довелось испытать на собственной шкуре, мне тут же снова делалось невыносимо дурно, к горлу подкатывала тошнота, а перед глазами все плыло. Я, по правде говоря, от той, только что перенесенной, адской боли еще даже толком и не отошел, не пришел в себя окончательно. Но, надо отдать должное этому проклятому импланту, чисто физически я сейчас, на удивление, был в полном, если не в абсолютном порядке. Что я, в общем-то, тут же и не преминул тщательно проверить, пока нарочито медленно, почти лениво, приводил себя в относительно пристойное состояние после пережитого. И вот, пока я так старательно занимался импровизированной гигиеной, еще раз, уже более внимательно и вдумчиво, перечитал это системное сообщение. И кое-что, наконец, начало понемногу проясняться в моей затуманенной голове. В частности, откуда-то из самых глубин моей памяти, словно из пыльного, заброшенного архива, неожиданно всплыла некоторая информация о таинственных «микроколодцах». Это было очень странное ощущение, словно какой-то давно, еще в глубоком детстве, идеально заученный, но потом накрепко и очень добросовестно позабытый урок вдруг снова ожил в моей памяти.

Основное назначение этих самых «микроколодцев», как я теперь с удивлением вспоминал, было на самом деле до гениальности просто и даже немного незатейливо – в них, в этих микроскопических ячейках, в специальной, питательной культуральной среде, массово выращивались сложные, заранее запрограммированные молекулы ДНК. Эти «микроколодцы» представляли собой такую вот сложную, многослойную наноструктуру, толщиной всего в несколько сотен нанометров, что было даже меньше, чем толщина обычного, самого тонкого листа бумаги. Даже в небольшое, размером всего с десять квадратных сантиметров, полотно такой вот уникальной наноструктуры было встроено какое-то совершенно сумасшедшее, почти немыслимое количество «микроколодцев», что позволяло практически одновременно, параллельно синтезировать сразу огромное, почти бесконечное множество различных, заранее заданных цепочек ДНК.

Зачем же нужны были все эти, на первый взгляд, такие чрезмерные сложности и ухищрения А все очень просто. Информация, записанная таким хитроумным способом, непосредственно на органические, биологические молекулы, позволяла в том, высокотехнологичном мире Аркадия Солнечникова, сверхкомпактно, почти без потерь, хранить просто колоссальные, невообразимые объемы самых разнообразных данных. Например, абсолютно все фильмы, когда-либо снятые за всю историю человечества, можно было без особых проблем хранить на одном-единственном таком вот органическом носителе, размером не больше обычной булавочной головки.

Конечно, далеко не факт, что вся та информация, которая была записана на этом личном носителе того, другого Арка, мне, нынешнему, здесь, в Улье, хоть как-то пригодится. Он-то ведь жил в том, относительно мирном, спокойном и цивилизованном обществе, а я сейчас каким-то непостижимым образом оказался один в жестоком, безумном мире победившего, тотального постапокалипсиса. Но, с другой стороны, ведь и не факт, что там, в этих гигабайтах данных, не найдется совершенно случайно чего-то такого, что мне, в нынешней, весьма плачевной ситуации, может оказаться неожиданно полезным или даже жизненно необходимым.

Я, наконец, закончил свои нехитрые гигиенические процедуры – умылся водой, привел себя в относительный порядок, насколько это вообще было возможно в данных условиях. И сейчас сидел на своем импровизированном ложе с уже почти доеденной, третьей по счету за сегодня, банкой холодной, но такой сейчас вкусной тушенки, и лишь вяло, без особого аппетита, ковырял ее остатки трофейной вилкой. Неожиданно поймал себя на том неприятном ощущении, что чисто подсознательно, почти инстинктивно, всячески оттягиваю тот самый, неприятный, но неизбежный момент принятия окончательного решения. Больше всего на свете я сейчас боялся того, что меня снова, как и в прошлый раз, жестоко скрутит в жутком, неконтролируемом приступе адской боли, после которого я, чего доброго, могу уже и не очнуться вовсе. Но, с другой стороны, кроме этого самого загадочного устройства для долговременного хранения данных, система ведь обнаружила во мне еще и какие-то другие, совершенно непонятные мне импланты, о точном назначении которых я сейчас даже и не догадывался. И пользу от их возможного приобретения, и их активации, мне сейчас было оценить довольно-таки сложно. Окончательно покончив, наконец, с остатками своей скудной трапезы, я сделал большой, глоток отвратительного, но необходимого «живуна» и, наконец, решился. Словно в ледяную, январскую прорубь нырнул, абсолютно голый и беззащитный.

Откуда я, кстати, вообще знаю, как это бывает – нырять голым в прорубь. Вопросы-вопросы... Да и неважно это сейчас… совершенно неважно…

Уже наученный своим предыдущим, весьма печальным и болезненным опытом, первым делом постарался устроиться на своем импровизированном лежаке как можно удобнее и покрепче зажал в зубах кожаные ножны своего длинного, острого, как бритва, боевого ножа. В прошлый, недоброй памяти, раз я ведь умудрился в пылу агонии довольно сильно прокусить себе щеку изнутри. В этот раз мне бы очень не хотелось вдобавок ко всем этим «прелестям» еще и случайно откусить себе язык.

— Желаю немедленно подключить все обнаруженное периферийное оборудование! – с трудом выдохнул я, чувствуя, как по моей спине стремительно, ручейками, покатилась холодная, липкая испарина.

И снова, прямо перед глазами появилась уже знакомая до боли системная надпись:

«Внимание! Текущая локация пользователя не определена системой! Все равно продолжить процедуру подключения»

— Да, продолжить! – уже более уверенно, почти выкрикнул я.

«Внимание! Устойчивая связь с орбитальным спутником отсутствует! Попытка установить соединение не удалась! Все равно продолжить процедуру подключения»

— Продолжить, чтоб тебя! – процедил я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как во рту пересохло.

«Внимание! Отсутствует стабильная связь с удаленным сервером системных обновлений! Загрузка актуальных драйверов и протоколов безопасности невозможна! Все равно продолжить процедуру подключения»

— Да продолжай уже, сколько можно! – почти взвыл я, из последних сил сдерживая подступающую панику.

«Начинаю процедуру безопасного подключения к вашему активному нейрошунту всего обнаруженного ранее периферийного оборудования. Пожалуйста, примите строго горизонтальное положение и немедленно закройте глаза. Процедура будет запущена через пять… четыре… три…»

Я, весь внутренне сжавшись, как пружина, в ожидании неминуемой боли, послушно закрыл глаза. Но не прошло и буквально секунды, затем ещё одна, на этот раз совершенно неожиданная и очень приятная, системная надпись сообщила мне следующее:

«Подключение всего обнаруженного периферийного оборудования произведено успешно, в штатном, безопасном режиме. Пожалуйста, ожидайте полной синхронизации и калибровки всех систем. Расчетное время до полного подключения – примерно четыреста стандартных часов».

Я с таким облегчением, так смачно и от души выругался, что, кажется, даже стены этой старой башни слегка содрогнулись. И тут же вытащил изо рта ножны. С некоторым удивлением обратил внимание на то, какие глубокие, отчетливые следы от моих зубов остались на этой толстой, прочной коже, и машинально пощупал их пальцем. Зубы, как я с удивлением заметил, еще не успели смениться полностью, но те из них, что уже вырасли заново, стали пугающе, увеличившимися в размерах. Они стали не только заметно крупней, но и гораздо, гораздо острее, чем раньше.

Почему-то, впервые за все то время, что я уже находился в Улье, мне вдруг отчаянно, до зуда в кончиках пальцев, захотелось посмотреть на самого себя в настоящее зеркало. Просто посмотреть и попытаться объективно оценить, как далеко уже успели зайти все эти мои странные, пугающие метаморфозы. Но вместо того чтобы сломя голову спуститься с безопасного маяка вниз, в заброшенный, полуразрушенный дом, где видел зеркало, я все же решил сначала выбраться на свой старый, проверенный наблюдательный пункт на вершине башни. Снаружи, как оказалось, шел густой, пушистый, почти сказочный снег. Уже смеркалось. Из-за этих обильных осадков видимость вокруг была, мягко говоря, так себе. Но самое главное, что я сейчас с облегчением для себя отметил, это то, что в ближайшей округе, насколько я мог видеть, не было ни единой живой души. Все вокруг было на удивление тихо и спокойно. Чувствовал я себя сейчас, на удивление, очень хорошо, даже бодро, несмотря на все пережитое. Можно даже было сказать, что я был почти полон сил и энергии. Решив, что это несчастное зеркало от меня никуда не убежит и вполне может немного подождать, я начал быстро собираться в очередную, вынужденную вылазку за необходимой сейчас едой.

Собрать все свои немногочисленные пожитки было делом буквально нескольких минут. Ведь я тут, на этом маяке, так всерьез и не обживался, все время был начеку. Тщательно проверил свое оружие, еще раз убедился, что все на месте и готово к бою. Быстро закинул рюкзак за спину, несколько раз подпрыгнул на месте, проверяя, чтобы ничего не болталось и не звенело, выдавая мое присутствие. И, наконец, вышел из этой ставшей мне уже почти родной башни маяка на заснеженную улицу. Я с почти детским удовольствием, полной грудью вдохнул этот чистый, морозный, слегка колючий воздух и уверенно зашагал в сторону покинутого, мертвого города.

Белый, пушистый, безмолвный саван, уже успел надежно укрыть под собой все многочисленные, уродливые следы недавнего, кровавого апокалипсиса, который здесь бушевал совсем недавно. Из моего рта при каждом выдохе вырывались густые, белые облачка пара, как бы ненавязчиво намекая, что иду в одном лишь тоненьком, синтетической куртке. Да… Пожалуй, неплохо было бы в ближайшее время серьезно озаботиться этим вопросом и раздобыть себе какую-нибудь одежду по сезону. Хотя, если честно, я сейчас не сказать, чтобы уж очень сильно мерз. Может быть, это были какие-то новые, неизвестные мне ранее особенности моего мутировавшего организма. Похоже, я за последнее время и вправду изрядно мутировал. Ох, не зря же тот самый, «родной» имплант Аркадия Солнечникова так упорно не признавал во мне того, прежнего Арка, ох, не зря… Видимо, я действительно уже далеко не он. Совсем не он. Но тогда… тогда кто же я теперь?

Этот простой, но важный для меня вопрос так и остался без ответа, повиснув в этом морозном, заснеженном воздухе.

Зараженных поблизости пока видно не было, но все вокруг, каждая мелочь, буквально кричало об их недавнем, активном пребывании в этом несчастном, обреченном городе. Поэтому я и не думал сейчас расслабляться ни на секунду. Я шел очень тихо, почти бесшумно, стараясь держаться как можно ближе к стенам домов, и никуда особо не торопился, по возможности используя каждое, даже самое ненадежное, укрытие.

Дойдя, наконец, до одного из многочисленных, занесенных снегом перекрестков, я, к своему огромному облегчению, увидел то, что так долго искал – большой, некогда популярный, сетевой продуктовый магазин. То самое место, где я, скорее всего, смогу без особого труда разжиться так необходимыми мне сейчас консервами и другими продуктами длительного хранения.

Но тут, совершенно неожиданно, заметил притаившегося в засаде, поджидающего свою очередную неосторожную добычу, одинокого мертвяка. Но нет, это был уже далеко не безобидный, медлительный «медляк» и даже более проворный, но все еще предсказуемый «прыгун». Это был уже матерый, опытный «бегун», находящийся буквально в шаге от того, чтобы окончательно эволюционировать в еще более опасного и непредсказуемого «лотерейщика». К сожалению, ничего толкового придумать или предпринять я в этой ситуации уже просто физически не успел.

Зараженный каким-то образом почти мгновенно «срисовал» меня, несмотря на все предосторожности, и тут же, без малейшего промедления, сорвался в свой смертоносный, молниеносный спринт. Нас разделяло сейчас метров так сто пятьдесят, не меньше, но эта тварь неслась по заснеженному пространству с невероятной, почти нечеловеческой скоростью, что я едва-едва успел выхватить из ножен длинный боевой нож.

«Бегун», преодолев все это немалое расстояние за считанные секунды, нисколько при этом не выдохся и не сбавил темпа. Наоборот, в самом финале он, казалось, ещё больше, почти немыслимо, ускорился, превратившись в размытое, серое пятно. Но и я не моргал, и не терял ни секунды. Мгновенно сгруппировавшись, резко замахнулся и нанес один-единственный, но очень точный, выверенный, колющий удар. И я не промахнулся. Удар у меня вышел просто на загляденье, почти идеальный. Острый, как бритва, клинок длинного ножа вошёл точно под самый подбородок твари, легко, как по маслу, пробив тонкую кость. И, пройдя дальше, насквозь пробил ей череп со стороны левой височной кости. Этого оказалось более чем достаточно. Заражённый дернулся, захрипел и замертво рухнул в снег у моих ног.

Перво-наперво, когда немного отдышался и пришел в себя, с некоторым удивлением обратил внимание на почти полное отсутствие на этой твари каких-либо штанов, нижнего белья и даже обуви. Выше пояса на ней еще как-то сохранились какие-то жалкие, оборванные лохмотья чего-то, похожего на синтетический, некогда белый, передник и такой же, некогда белой, но сейчас уже совершенно замурзанной и грязной, рубашки. Сейчас вся эта синтетика представляла собой жалкое зрелище. Сам того не заметив, я почему-то увлекся детальным изучением этой только что убитой мной дохлячки.

Вероятно, это существо в своей прошлой, человеческой жизни, было обыкновенной продавщицей. Возможно, даже работало именно в этом самом магазине, у стен которого оно и нашло свою бесславную смерть. Да, до этого своего жуткого, необратимого перерождения это, без всякого сомнения, была женщина. Это было все еще довольно отчетливо видно по остаткам ее некогда пышных, женственных грудей, которые жалкие лохмотья одежды даже и не пытались скрывать от посторонних глаз. Но, по правде говоря, интересовали меня сейчас вовсе не эти, весьма сомнительные и давно утратившие всякую привлекательность достоинства, а те ужасные, пугающие мутации, которые так сильно и так безжалостно обезобразили некогда человеческое тело.

Коленные суставы были сейчас неестественно, почти гротескно, распухшими, из-за чего крепкие и довольно мощные мышцы ног теперь казались какими-то несолидными, почти атрофированными. Все остальные суставы ее тела также, по всей видимости, претерпели схожие, уродливые метаморфозы и теперь смотрелись как какие-то узловатые, бугристые, болезненные на вид наросты под серой кожей. Ногти на руках и ногах полностью трансформировались, превратившись в длинные, уплощенные, очень толстые и острые когти, способные, я уверен, с легкостью разорвать плоть неосторожной жертвы.

Острием окровавленного ножа я брезгливо, стараясь не прикасаться к этой мерзкой плоти пальцами, приподнял верхнюю, безвольно отвисшую губу. Зубы у этой твари, на первый, беглый взгляд, были самыми обычными, человеческими, без каких-либо видимых изменений. А вот глаза… Глаза ее уже очень слабо, почти неуловимо, напоминали человеческие. Главным образом, из-за этого застывшего в них выражения лютого, всепоглощающего, животного голода и из-за этих ее неестественно, почти до предела, расширенных, черных, зрачков.

Кожа бывшей женщины имела какой-то совершенно неестественный, можно даже сказать, мертвенный, трупно-серый цвет. Словно на нее буквально пару часов назад кто-то по неосторожности высыпал мешок с сухим, строительным цементом, она потом кое-как отряхнулась, да так и пошла себе дальше гулять по этим заснеженным улицам.

И еще одна, очень важная деталь. На затылке у этого поверженного мной зараженного имелся какой-то странный, очень подозрительный и явно совершенно чужеродный для человеческого организма нарост, по своей форме и размеру очень сильно напоминавший обычную, еще не разделенную на дольки, половинку головки чеснока. Споровый мешок… Ну конечно, это он, как я сразу не догадался! Не откладывая это неприятное дело на потом, точным движением ножа, аккуратно вскрыл этот нарост, осторожно разрезав его вдоль одной из выпуклых «долек». И, немного поковырявшись внутри, извлек оттуда один небольшой кругляш спорана. Что же, должен признать, это было довольно-таки нервно, немного неприятно, но, в целом, оказалось на удивление несложно. Главное – не брезговать и действовать быстро и решительно.

17. Замес

Тяжелые, стеклянные двери-вертушки, некогда бывшие символом современного, гостеприимного ритейла, без малейшего, даже символического сопротивления, со скрипом провернувшись, покорно пустили меня внутрь. Этот огромный, некогда оживленный, сетевой продуктовый магазин, к моему величайшему и приятному удивлению, оказался практически нетронутым ни мародерами, ни временем. Бесчисленные товары – консервы, крупы, напитки, бытовая химия – все это было до сих пор аккуратно, почти педантично, расставлено по своим местам на длинных, уходящих вглубь зала, полках. Идеально чистый, почти зеркальный кафельный пол блестел в тусклом свете, проникавшем сквозь грязные витрины, что, казалось, был настолько стерильным, что с него, без всякой опаски подхватить какую-нибудь заразу, можно было есть. Внутри этого застывшего во времени торгового зала царила какая-то совершенно нереальная, почти умиротворяющая, оглушающая тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом сквозняка, гулявшего по пустым проходам. Всю эту идиллическую картину почти нетронутого благополучия и какого-то запредельного, почти сюрреалистического изобилия, словно случайно, по ошибке, прилетевшую сюда из какого-то другого, более благополучного мира-донора, портили лишь несколько небрежно разбросанных по залу, частично уже растащенных, человеческих скелетов, обглоданных дочиста, до неестественно розовых, почти отполированных костей. На резком, почти шокирующем контрасте со всеми теми сильными, почти первобытными переживаниями, которые я испытал буквально несколько минут назад после этой яростной, смертельной схватки с матерым бегуном, мне вдруг отчаянно, до дрожи в коленях, захотелось просто присесть в мягкое, удобное, почти домашнее кресло кассира и просто спокойно посидеть так хотя бы минуток «дцать», пытаясь привести свой все еще бешено колотящийся пульс хоть в порядок. Меня до сих пор всего слегка потряхивало, как в лихорадке, руки предательски дрожали, но долго рассиживаться и предаваться рефлексии сейчас было совершенно некогда – неумолимый, всепоглощающий голод и такая же мучительная, иссушающая жажда гнали меня вперед гораздо лучше и эффективнее любых, даже самых изощренных, кнутов и пряников. Эта нелепая, совершенно неуместная мысль о каких-то там сладких, ароматных пряниках, случайно проскользнувшая по самому краю моего воспаленного сознания, тут же заставила мой рот непроизвольно наполниться густой, вязкой слюной. Нужно было срочно, немедленно, прямо сейчас, раздобыть себе хоть какую-то пищу и воду, и сделать это как можно скорее, пока я окончательно не обезумел от голода!

Без всяких лишних, неуместных сейчас сантиментов и рефлексий я с отвращением сплюнул на идеально чистый, почти стерильный кафельный пол и резким, привычным движением стащил с плеч видавший виды рюкзак. И тут же, почти лихорадочно, стал торопливо, почти не глядя, закидывать в него самые калорийные, самые питательные консервы – конечно же, мясные. Я никак не мог полностью отделаться от этого неприятного, почти давящего чувства, что я сейчас, в данный момент, совершаю самую настоящую, банальную кражу, несмотря на то, что вокруг не было ни одной живой души, и брать эти продукты, по сути, было уже не у кого. По пути, проходя мимо мясного отдела, я не удержался и прихватил с собой аппетитно выглядящую, большую палку какой-то сырокопченой колбасы. И тут же, не отходя от прилавка, стал отрывать от нее огромные куски, а затем жадно, почти не пережевывая, глотать их, чтобы хоть немного унять разбушевавшийся, требовавший немедленного удовлетворения громким урчанием, желудок. С моими новыми, так сильно изменившимися, почти звериными зубами я, похоже, чисто бонусом получил еще и совершенно новую, гораздо более эффективную пищеварительную систему. А может, и нет, конечно, кто его знает. Но голод мой, это я могу сказать с полной уверенностью, был совершенно ненормальным. Теперь я, как мне казалось, гораздо быстрее, чем раньше, переваривал любую, даже самую тяжелую пищу, и при этом постоянно, почти не переставая, очень остро, почти до боли, хотел есть. Я мог съедать просто огромные, порции очень калорийной, жирной еды, и уже буквально через несколько часов снова ощущал эту сосущую, почти космическую пустоту в ненасытном животе. И куда только, черт возьми, все это так быстро девалось? Вопросы-вопросы...

Пока я, не торопясь, бродил по огромному, пустынному магазину, задумчиво, почти медитативно, пережевывая очередной кусок этой восхитительной, ароматной колбасы, и попутно выискивая на полках такие нужные мне сейчас обычную пищевую соду и столовый уксус, я всерьез начал размышлять о том, чтобы на какое-то время, может быть, даже насовсем, переместиться со своего старого, уже порядком обжитого, но такого неудобного маяка пока сюда, в этот прекрасный магазин. А какой, в самом деле, смысл был сейчас таскать всю эту провизию в и без того тяжелом рюкзаке в какое-то другое, пусть и относительно безопасное место, если сейчас, в данный конкретный момент, и здесь, в этом магазине, тоже было вполне себе достаточно безопасно? И еда, и вода – все было здесь, под рукой, и в изобилии.

И тут, словно в ответ на мои такие оптимистичные мысли, откуда-то снаружи, с улицы, внезапно донеслось низкое, утробное, почти звериное урчание какого-то очень мощного, тяжелого двигателя. А следом за ним, почти сразу, прозвучало несколько коротких, резких оружейных выстрелов, которые особенно громко прозвучали в этой до этого момента царившей здесь почти мертвой тишине.

Безопасно! Ага… Как же, размечтался, идиот.

Я от неожиданности аж подпрыгнул на месте, инстинктивно бросил все, что держал в руках, и, лихорадочно схватившись за готовую к бою «Сайгу», почти молниеносно метнулся к огромным, панорамным витринам. Там, быстро укрывшись за массивными кассовыми аппаратами, я осторожно выглянул на улицу и увидел, как к главному входу этого магазина, вальяжно, почти лениво урча своим мощным, дизельным двигателем, медленно подкатил огромный, ощетинившийся броней и оружием, БТР-80. Ребристая, серо-зеленая броня была сейчас облеплена многочисленными человеческими фигурками, словно жирная, неповоротливая гусеница – мелкими, суетливыми муравьями. Все эти люди были с ног до головы разряжены в какую-то невероятно пеструю, почти карнавальную мозаику стиля, состоявшую в основном из разнообразной одежды в характерных, легко узнаваемых цветах «милитари».

Бронетранспортер с резким звуком тормознул прямо перед входом, и тут же снаружи, из открытых люков, донеслись какие-то резкие, гортанные окрики. По невероятному, просто зашкаливающему обилию отборного, многоэтажного мата в этих криках, я без особого труда понял, что это старший по званию сейчас пытается привести в чувство тех своих не в меру ретивых подчиненных, кто, очевидно, по глупости или по неопытности, открыл огонь по чему-то или по кому-то раньше времени, без приказа. Оно, в общем-то, и понятно – зачем же зря жечь такой ценный, такой дефицитный здесь боезапас, если с этими обычными, почти безобидными «атомитами», как я уже успел понять, вполне можно было разобраться и старым, добрым, дедовским «холодняком», без лишнего шума и расхода патронов.

На броне подъехавшего БТРа я отчетливо разглядел какой-то странный, незнакомый мне символ – черные, остроконечные пики, заключенные в идеально ровный, белый круг. Что именно это все могло означать, я, конечно же, не знал, но почему-то сразу, чисто интуитивно, понял, что это – враги. Определенно враги. А эти только что приехавшие мужики партизанской наружности, судя по всему, стреляли именно по этим самым «атомитам». А я-то кто в их глазах? Меня ведь уже один раз, совсем недавно, по ошибке приняли за одного из них, за такого же вот «атомита». Так что, по большому счету, сейчас уже не имело никакого решающего значения, «атомит» я на самом деле или нет. Все эти бойцы в камуфляже были с ног до головы увешаны оружием, и явно не для мирных переговоров. Камуфляжные, словно горох из дырявого мешка, быстро, почти синхронно, посыпались с брони на холодный, заснеженный асфальт и тут же, очень профессионально, почти не глядя, начали быстро занимать выгодные огневые позиции. Они, очевидно, намеревались сейчас встретить плотным, перекрестным огнем кого-то еще, кого я пока, из своего укрытия, к сожалению, не видел.

Мне сейчас совершенно, ну вот абсолютно, не хотелось, чтобы в меня, такого всего из себя умного и осторожного, случайно попала какая-нибудь шальная пуля. Поэтому я, стараясь не производить лишнего шума, очень тихо и максимально незаметно, отступил немного вглубь полутемного торгового зала. А немного поразмыслив над сложившейся ситуацией, решил, что самым безопасным и разумным сейчас будет попытаться как-нибудь выбраться на крышу. По пути, уже почти у самой лестницы, я не удержался и снова стянул с полки еще одну, такую же аппетитную, палку понравившейся мне колбасы. Не на совсем же пустой желудок, в самом деле, мне сейчас предстояло наблюдать за этой назревающей стычкой. Это было, конечно, очень небезопасно. Совсем, совсем небезопасно. Но ведь было совершенно необходимо откуда-то набираться жизненно важной сейчас информации и бесценного опыта выживания в этом новом, враждебном и непредсказуемом мире.

На крышу, как оказалось, вел небольшой, почти незаметный служебный люк, который был закрыт на чисто декоративный, почти игрушечный, навесной замок. Который я, к своему собственному удивлению, довольно легко сломал, просто крепко взявшись за него рукой и резко, с силой, дернув. Мои ногти, уже успевшие окончательно превратиться в короткие, но невероятно мощные, уплощенные, почти звериные когти, при этом неприятно, с каким-то отвратительным скрежетом, прошлись металлу замка. Осторожно выглянув из-за невысокого, но прочного парапета, я понял, что успел как раз вовремя. Настоящая, полномасштабная схватка уже началась. Прямо по улице, на уже успевших занять свои позиции бойцов в камуфляже с изображением этой зловещей пиковой масти, сейчас, словно какая-то неуправляемая, темная лавина, накатывала… Да, именно накатывала, плохо организованная, почти хаотичная толпа жутких, оборванных мужиков в черных, грязных отрепьях и в очень странных, самодельных, серо-белых, почти уродливых шлемах на головах. У этих вторых, как я сразу заметил, почти совсем не было никакого огнестрельного оружия.

Несколько старых, ржавых охотничьих ружей и пара арбалетов почти одновременно, но беспорядочно, выстрелили со стороны этих наступающих «черных». Впрочем, как я и ожидал, совершенно без какого-либо видимого толку. Ни один из «черных» стрелков, похоже, так ни в кого из обороняющихся и не попал. Зато хорошо обученные и прекрасно вооруженные, обороняющиеся «камуфляжные» нисколько не стеснялись вести прицельный, почти снайперский огонь по наступающим, то и дело роняя их на землю, словно картонные, ростовые фигуры на стрельбище. «Черные», как по команде, все как один, дико, почти по-звериному, взревев, тут же, без всяких раздумий, побежали на позиции «камуфляжных», отчаянно, почти безумно, размахивая в воздухе кто старым, зазубренным топором, кто длинным, блестящим мачете, а кто и просто тяжелой дубиной или обычным, но от этого не менее опасным, обрезком водопроводной трубы.

Хотя все это происходящее внизу и выглядело сейчас как-то дико, но мне почему-то сразу стало очень странно, что этот мощный, хорошо бронированный БТР до сих пор никак не поддерживает огнем своих, попавших в затруднительное положение, бойцов. Ведь достаточно было бы всего нескольких длинных, прицельных очередей из его крупнокалиберного, башенного пулемета, чтобы вся эта, смехотворная и плохо организованная, атака «черных» в одно мгновение, захлебнулась бы в собственных кровавых брызгах. Но пулемет почему-то упорно молчал. Смертоносная боевая машина лишь ярко подсветила все это импровизированное поле боя мощным фарами, тем самым, эффективно, ослепив этих неудержимо наступающих «черных».

Эти обороняющиеся «камуфляжные» стреляли сейчас исключительно одиночными, прицельными выстрелами, но как-то так… очень уж экономно, почти нехотя, без особого фанатизма, что ли. Несколько сотен наступающих «черных», казалось, совершенно не замечали своих многочисленных потерь и даже тяжелых, кровоточащих ранений, продолжая упорно, рваться вперед. И буквально через несколько секунд я, наконец, понял, в чем тут дело – «камуфляжные» просто банально, до смешного, экономили свои боеприпасы. Настолько сильно не уважать своего противника, чтобы так откровенно экономить на нем даже обычные патроны? Однако, надо отдать им должное, даже без пулеметной поддержки, пока что неплохо справлялись со своей задачей. Они били почти всегда наверняка, и по большей части очень метко.

Откровенно говоря, происходящее сейчас внизу, под моим наблюдательным пунктом, уже больше походило не на полноценный бой двух равных противников, а на какую-то жестокую, кровавую, одностороннюю бойню. Если не сказать: «истребление».

Неравный бой грозил закончиться очень, очень быстро, и, очевидно, далеко не в пользу несчастных, почти безоружных «атомитов» в черном. Дальнейшие шаги этих победивших «пиковых» предсказать сейчас было совсем несложно – они, без всякого сомнения, первым делом тщательно обыщут, еще не до конца разграбленный, продуктовый магазин. Самым разумным и безопасным для меня сейчас было бы, конечно же, просто сбежать отсюда через какой-нибудь черный ход, еще до того, как всё закончится. Тем более, что ни одна из сражающихся сторон, у меня, по правде говоря, не вызывала ни малейшего сочувствия или симпатии. Однако, к моему величайшему сожалению это здание было устроено как-то очень странно, почти нелогично – в нем, похоже, совершенно отсутствовал какой-либо черный или запасной выход.

А что все это для меня сейчас означало?

Да только одно – что сторону в этом конфликте мне сейчас, так или иначе, все же придется выбрать. И желательно сделать это как можно побыстрее, пока еще вообще есть, из кого выбирать. И выбор, если хорошенько подумать, был сейчас, в общем-то, очевиден. «Пиковые» сейчас активно бьют этих «черных». А «черные», как я уже успел заметить, внешне, по своему виду и состоянию, очень сильно похожи на меня самого. Вывод напрашивался сам собой, простой и неутешительный. Если сейчас победят эти «пиковые», то я, скорее всего, уже не жилец. Они просто примут меня за одного из этих «черных» и прикончат на месте, без лишних разговоров.

Быстро, почти не глядя, перевел рычажок предохранителя на своей «Сайге» в режим одиночного огня и почти инстинктивно вскинул ее к плечу. Мне очень хотелось сейчас попасть в этот уже ставший привычным, общий, нестройный хор редких, одиночных выстрелов, чтобы «пиковые» не слишком быстро, меня обнаружили. Стрелять в живого, пусть и враждебного, человека во второй раз, как это ни цинично прозвучит, было уже куда как проще, чем в первый. Я тщательно прицелился и плавно нажал на спусковой крючок. Попал хорошо. Один из этих автоматчиков в камуфляже неестественно, почти картинно, ткнулся лицом прямо в грязный, заснеженный асфальт и затих. Я, не теряя ни секунды, быстро перевел свой прицел на второго, стоявшего рядом, и снова выстрелил.

За этим вторым почти сразу же последовали третий и четвертый, а вот уже пятый, похоже, почувствовал что-то неладное и тут же, почти не целясь, открыл по мне яростный, шквальный ответный огонь.

По этому невысокому кирпичному парапету, за которым я прятался, тут же зло хлестнула длинная, почти непрерывная автоматная очередь, которая выбила из кирпичной кладки целый сноп мелких, острых, как иглы, крошек. Но это, к счастью, было единственным успехом этого меткого стрелка – я успел вовремя упасть и распластаться, вжаться всем телом в вонючий покрытый слоем гудрона, настил крыши. Перекатившись немного в сторону, я снова поднялся на одно колено и несколько раз, почти не целясь, навскидку, выстрелил в ту сторону, откуда по мне стреляли. Завалить этого настырного, пятого стрелка мне, в конце концов, все же удалось, но сразу после этого по мне уже палили одновременно, как минимум, четыре ствола, совершенно не давая мне никакой возможности даже на секунду высунуться из-за укрытия.

Я быстро, на четвереньках, переполз в самый дальний угол просторной магазинной крыши и оттуда, очень осторожно, буквально на миллиметр, высунулся, чтобы оценить обстановку.

Та картина, которая сейчас предстала перед моими глазами, довольно сильно отличалась от того, что я, ожидал там увидеть. По двум смежным, пересекающимся улицам, к полю боя, с обоих флангов, почти одновременно, стремительно приближались две довольно большие, хорошо организованные группы, до зубов вооруженных, «серых шлемов». И прежде чем меня снова плотным, прицельным огнем заставили прижаться к этой холодной, мокрой крыше, я еще успел краем глаза заметить, как в БТР-80, один за другим, полетели несколько бутылок с зажигательной смесью. Ярко-оранжевое пламя, с хищным ревом, взметнулось высоко вверх, весело, почти игриво, и очень привольно, осветив все вокруг. Я чисто на глаз прикинул по силе и высоте этого огня, который сейчас уже доставал почти до третьего этажа соседнего здания, что бронированная боевая машина теперь уже вся, целиком, превратилась в один огромный, пылающий факел. Ее крупнокалиберный, башенный пулемет успел дать одну, последнюю, очень короткую очередь и тут же замолк. А буквально через несколько секунд после этого объятый пламенем БТР с оглушительным, сотрясающим землю грохотом взорвался, разметав вокруг себя на десятки метров горящие обломки и куски искореженного металла. И это, похоже, послужило каким-то негласным сигналом, началом новой, очень короткой, но яростной и ожесточенной перестрелки, во время которой уже никто, ни с одной из сторон, больше не экономил патроны. Когда я, немного выждав, снова осторожно выглянул из-за своего укрытия, чтобы узнать, чем же все это, в конце концов, закончилось, то увидел уже самый финал.

Двухметровый гигант в таком же, как у остальных, сером, уродливом шлеме, одним мощным, почти небрежным, но невероятно точным ударом своего огромного, блестящего мачете, легко, как капустный кочан, срубил голову одному из последних, еще оставшихся в живых, «камуфляжных». И тут же он повернул свою огромную, закованную в шлем, голову прямо в мою сторону. Наши взгляды на мгновение встретились.

Меня это так сильно напугало, что я почти непроизвольно, снова спрятался за парапет. Но потом, тут же мысленно одернув себя, я снова, уже без всякого страха, спокойно выглянул наружу и внимательно посмотрел на ситуативного союзника. Он, заметив меня, поманил к себе выразительными жестами.

18. Пиг

И вот тут, с некоторым запозданием, ко мне в голову пришла одна весьма неприятная, но такая очевидная мысль:

«А хочу ли я, собственно, вообще разговаривать и, тем более, иметь хоть что-то общее с этим вот двухметровым мужиком, который буквально только что, на моих глазах, с такой легкостью и почти буднично, казнил другого, такого же, как и я, иммунного?»

Может быть, этот несчастный рейдер в камуфляже и был его заклятым врагом, но… Эти парни, эти «черепа», как-то уж слишком резко, слишком жестоко, обходились с выжившими, даже если те были их врагами. Как-то вся моя эта, еще недавно такая привлекательная, затея присоединиться к какому-либо более-менее организованному сообществу иммунных, сейчас, после увиденного, моментально растеряла всю свою былую привлекательность и весь свой шарм. А что, если вот точно так же, в один прекрасный день, просто поставят на колени и без всяких лишних разговоров оттяпают мою дурную голову? Или, что еще вероятнее, во время какого-нибудь следующего, такого же безумного, замеса просто отправят атаковать в первых рядах, в качестве обычного, расходного пушечного мяса?

Нет, знакомиться сейчас с этим жутковатым, двухметровым мужиком в черепе мне что-то, ну вот абсолютно, не хотелось. Однако, по здравому размышлению, деваться мне сейчас уже было особенно некуда, да и налаживать хоть какую-то, пусть и хрупкую, дипломатию с этими местными обитателями было просто жизненно необходимо. Ведь, как гласит старая мудрость, исправить можно все, что угодно, кроме уже свершившейся смерти.

Если я хоть что-то и успел для себя понять за то недолгое, но такое насыщенное событиями время, как у меня снова появилось это самое, полноценное самосознание, так это то, что выживать в одиночку в этом таком недружелюбном, почти враждебном мире, очень и очень непросто. Практически невозможно. И для того, чтобы наконец перестать быть таким вот одиноким, вечно загнанным волком, мне было совершенно необходимо как можно скорее присоединиться к какому-нибудь мало-мальски организованному, более-менее сплоченному сообществу таких же, как и я, иммунных.

Я демонстративно поднялся на ноги во весь свой, не такой уж и маленький, рост и коротко кивнул этому гиганту, всем своим видом показывая, что готов к диалогу. При этом я чувствовал, как внутри у меня все холодеет от этого тягостного, почти панического ожидания того, что какая-нибудь шальная автоматная очередь снизу, из толпы, может срезать меня в любой, самый неподходящий момент. Быстро забросив автомат на плечо, я, стараясь сохранять внешнее спокойствие, спустился по лестнице на первый этаж и на ватных, непослушных ногах, вышел через эти обесточенные, неработающие двери-вертушки на улицу. Мои руки все еще предательски дрожали от волнения и недавнего, избыточного выброса адреналина в кровь. Вся улица сейчас была ярко и празднично, освещена тревожными, кроваво-красными отблесками от все еще яростно горящего БТР-а. Мрачные, зловещие языки импровизированного погребального костра давали сейчас вполне достаточно света, чтобы я мог наконец в деталях, разглядеть то, что я поначалу, по ошибке, принял за обычные, самодельные серые шлемы.

Черепа. Это были самые настоящие, человеческие, или, скорее, уже не совсем человеческие, черепа каких-то зараженных тварей, тщательно, почти до блеска, освобожденные от всякой плоти. И эти «славные парни» использовали их в качестве своих боевых шлемов. Зачем, спрашивается? Судя по всему, уж точно не для защиты. Ведь обычная кость, какой бы толстой она ни была, просто физически не в состоянии остановить современную автоматную пулю, если это, конечно, не кость какого-нибудь доисторического динозавра или, на худой конец, мамота. Ответ на этот вопрос был, в общем-то, очевиден – эти черепа нужны были им исключительно для устрашения, для психологического давления на противника. И нужно честно признать, что это, черт возьми, действительно работало. Психика современного, цивилизованного человека, конечно, уже изрядно закалена всевозможными фильмами ужасов, страшными, почти апокалиптическими новостями из телевизора и красочными, но не менее жуткими, событиями из новейшей, такой непростой, истории. Но вот когда ты видишь нечто подобное, первобытное, почти инфернальное, в самой что ни на есть реальности, вот так, своими собственными глазами… Это, я вам скажу, оказывает просто сокрушительное, почти парализующее впечатление.

Мои предполагаемые союзники, похоже, времени даром терять не привыкли и уже успели одного из только что убитых ими «пиковых» довольно профессионально, по-мясницки, разделать. Тот самый гигант, который всего несколько минут назад так любезно поманил меня к себе, сейчас совершенно по-хозяйски, без малейшей брезгливости, засунул свою огромную, окровавленную руку прямо во вскрытое, еще теплое брюхо этого несчастного «пикового» и тут же с видимым усилием вытащил оттуда нечто, показавшееся мне поначалу какой-то большой, почти черной, дымящейся на морозе печенью. С аппетитом, почти с наслаждением, откусив от нее изрядный, кровоточащий кусок, он тут же, с совершенно естественным, предлагающим жестом, протянул этот «деликатес» мне…

Какая, однако, прелесть! От такого вот, мягко говоря, неожиданного предложения разделить с ним эту кровавую, почти ритуальную трапезу меня всего непроизвольно, почти до тошноты, передернуло. Я до сих пор не знаю, как мне тогда, в тот момент, вообще удалось сохранить на своем лице абсолютно беспристрастное, почти каменное выражение. Ведь вокруг нас уже успела собраться довольно приличная и весьма разношерстная толпа. Тут были и какие-то откровенные, почти первобытные голодранцы диковатого, почти звериного вида, и, в то же время, вполне себе прилично, почти по последней военной моде, прикинутые, хорошо вооруженные бойцы. Их вооружение, так же, как и одежда, также оказалось на удивление весьма пестрым и разнообразным. «Черепов» тут, на этом небольшом пятачке, собралось сейчас уже под две сотни, не меньше. В общем-то, если так, при более вдумчивом, внимательном взгляде, присмотреться, то именно это их всех, по большому счету, и объединяло – эти жуткие, отполированные черепа на головах, да их мрачные, почти траурные, черные одеяния. Все остальное у них было, что называется, «с бору по сосенке», кто во что горазд. Всеобщее, почти гипнотическое внимание было сейчас, в данный момент, целиком и полностью приковано исключительно ко мне и к этому огромному, двухметровому здоровяку с тяжелым, ручным пулеметом РПД, который он сейчас держал в своей огромной, похожей на медвежью, лапе с невероятной, почти нечеловеческой легкостью, словно этот увесистый пулемет был детской игрушкой. Под пристальными, немигающими взглядами странных, почти нечеловеческих существ мне вдруг стало как-то очень не по себе. Но ещё больше не по себе сейчас было оттого, что именно мне сейчас так настойчиво, почти безапелляционно, предлагали – жрать себе подобных, таких же, как и я, иммунных.

Слушая это тяжелое, хриплое, почти звериное дыхание и постоянно ощущая на себе любопытные, почти оценивающие взгляды более чем сотни «атомитов», у меня вдруг возникли вполне справедливые, очень серьезные сомнения в правильности своего недавнего, поспешного решения. Вступить тогда, на крыше, в бой на стороне «черепов» было, скорее всего, решением чисто эмоциональным, почти рефлекторным, а вовсе не взвешенным и хорошо продуманным тактическим ходом.

Категорически отвергать предложенное мне сейчас человеческое мясо, эту «почетную» долю добычи, было сейчас совершенно нельзя, это я понимал абсолютно точно. Вместе с тем, самым последним, чего бы сейчас хотелось, было бы ненароком, по глупости, обидеть всю эту огромную, вооруженную до зубов толпу в их, так сказать, «наилучших чувствах». Однако просто взять и принять этот ещё теплый, кровоточащий кусок сырой, человеческой плоти, с которого сейчас так аппетитно, по их мнению, стекали густые, тягучие, почти черные капли крови, было выше моих человеческих, или уже не совсем человеческих, сил.

Как же мне быть в этой, такой вот деликатной, ситуации?

Решение пришло так же спонтанно, почти инстинктивно, как и то, предыдущее, о вступлении в бой.

Я неторопливо, стараясь не делать резких движений, достал из кармана своей куртки ту самую, так и не дожеванную до конца, палку сырокопченой колбасы. С видимым удовольствием, почти с наслаждением, впился в нее своими новыми, острыми зубами, отхватив, почти неприличный, кусок. Затем, широко улыбнувшись, показал этому здоровяку большой, одобрительный палец. И почти сразу же, с некоторым опозданием, спохватился, что мои эти новые, так некстати отросшие клыки на месте моих старых, человеческих зубов, наверное, придают дружелюбной, улыбке довольно-таки экзотический, если не сказать – хищный, вид. И что в итоге может получиться совсем не тот эффект, на который я так сильно сейчас рассчитывал.

Но новый визави, похоже, меня прекрасно понял и тут же, в ответ, тоже широко, почти до ушей, улыбнулся. И мне в тот же самый момент сразу же отчаянно захотелось, чтобы он этого больше никогда не делал. Продемонстрированный им в ответ на мою улыбку жуткий, почти акульий частокол из внушительной длины, острых клыков, заставил меня всего внутренне, почти до тошноты, содрогнуться и в очередной, уже в который раз за сегодня, очень серьезно задуматься о том, во что же я, черт возьми, так стремительно сейчас превращаюсь.

Я снова коротко, уже более сдержанно, кивнул ему в ответ, стараясь при этом особо не затягивать эту нашу, такую странную, почти сюрреалистическую сцену приветствия. Оценить сейчас хоть какую-то мимику на лице моего этого оппонента, из-за этого его жуткого, костяного черепа, было невероятно сложно, да и вообще, вся эта ситуация была, мягко говоря, далеко не рядовая, не из учебника по этикету. Что я, собственно, смогу сейчас сделать, если вдруг что-то пойдет не так, не по моему плану? По трезвому рассуждению выходило, что, в общем-то, ровным счетом ничего. И это простое, почти банальное, осознание неоспоримого факта почему-то неожиданно успокоило.

Я неторопливо, почти вальяжно, протянул своему этому новому визави тот самый, уже изрядно обгрызенный мной кусок колбасы, и для верности, присовокупил к нему еще одну, целую, нераспечатанную палку.

— Привет. Я помог вам против ваших врагов, – голос мой, к моему собственному удивлению, оказался каким-то хриплым, почти чужим, – Я хочу присоединиться к вам.

Почему-то больше всего в этот момент меня удивили холодные, почти льдистые, голубые глаза, которые сейчас, в свете догорающего БТРа, почти потусторонне светились на его лице из-под этой жуткой, костяной маски из черепа. Он, услышав мои слова, улыбнулся еще шире, а потом и вовсе как-то неожиданно, почти по-детски, громко, почти гомерически, расхохотался.

Буквально через несколько секунд после этого начал как-то нервно, почти истерично, хихикать второй, стоявший рядом, «атомит». Затем к нему присоединился третий, четвертый, пятый… а спустя еще какую-то жалкую минуту уже вся эта, собравшаяся вокруг нас, огромная толпа «черепов» дружно, почти в унисон, хохотала, сотрясаясь всем телом. Исключая, конечно же, меня самого, так как я сейчас, как ни старался, ну вот никак не мог взять в толк, что же их всех так сильно, так внезапно развеселило в моих словах или в моем предложении.

И вот пока я так, совершенно непонимающе, почти растерянно, озирался по сторонам, пытаясь уловить причину этого их всеобщего неуместного веселья, тот самый, который всего несколько минут назад так любезно предложил мне отведать свежей человеческой печенки, как-то совершенно незаметно, почти неуловимо для меня, переместился гораздо ближе, чем это было бы комфортно. Внезапный, сокрушительный удар тяжелым, деревянным прикладом по голове я заметил лишь в самый, самый последний момент периферическим зрением. Яркий, почти ослепительный свет в моих глазах тут же, в одно мгновение, померк, сменившись вязкой, непроницаемой темнотой…

* * * * *

Когда я, наконец, снова очнулся, то первым делом понял, что лежать мне сейчас очень, очень неудобно и как-то особенно холодно, почти до костей. С натужным, хриплым стоном я с огромным трудом повернулся на другой бок, и тут же с облегчением глубоко вздохнул, когда тупая, ноющая боль в моей раскалывающейся голове немного утихла. Медленно провел шершавым, сухим языком по таким же пересохшим, потрескавшимся губам, но наткнулся при этом только на свои новые, непривычно острые, почти звериные клыки. Осознание всей критичности и незавидности моей текущей ситуации вернулось ко мне резким, почти болезненным рывком. Я тут же вспомнил этот подлый, неожиданный удар, вспомнил то, в каком плачевном, почти безнадежном положении сейчас оказался, и от этого чуть снова не застонал от досады и бессилия. Сквозь густую, кроваво-красную пелену, стоявшую сейчас перед моими едва-едва разлепившимися, слипшимися от крови глазами, я кое-как, с трудом, окинул беглым взглядом окружавшую меня обстановку.

Я лежал на холодном дне тесной, грубо сваренной из толстых, ржавых арматурных прутьев, клетки. Моя кожа тут же покрылась неприятным, холодным, липким потом, а сердце тяжело, почти судорожно, и очень быстро забилось в моей груди, словно вот-вот собиралось вырваться наружу, проломив ребра. Я отчаянно захотел закричать, позвать на помощь, но почему-то так и не смог издать ни единого звука, словно мой голос мне отказал.

Надо мной в этот момент склонился невероятно уродливый, почти гротескный «атомит», и я тут же услышал его невнятное бормотание:

— Старший лешать… Лешать… Молот по голове чпоньк пилямотом старшая… У старшая крепкий голова… Но мал-мал поломатая… Пиг видеть моски старшая… Пиг мочь их скушай, но Пигн помогай старшая… Старший лешать… Потом старшая выздоравливай и делись с Пиг мясо… Пиг голодная… Пиг люби мясо, но Пиг может и косотчки погрызай со вкусная хрящики…

Костлявая, грязная рука осторожно, почти нежно, приподняла мою тяжелую, раскалывающуюся голову, и тут же в мои пересохшие губы ткнулось холодное, металлическое горлышко какой-то фляги с «живуном» – это было именно то, что мне сейчас было важнее всего на свете.

Пиг, как он сам себя назвал, снял свою черную, изрядно пованивавшую какой-то гнилью и потом, накидку и бережно, почти заботливо, укрыл ею меня. Мне тут же стало немного теплее, и я, обессиленный, снова, почти мгновенно, провалился в спасительную, вязкую, непроглядную черноту.

Но и в этой темноте, в этом беспамятстве, я, к сожалению, был не один. Какие-то непонятные, липкие, невероятно страшные, почти кошмарные видения постоянно, неотступно преследовали меня, не давая покоя. Временами я ненадолго приходил в себя, смутно понимая, что у меня, скорее всего, сейчас очень тяжелый, горячечный бред. Однако отличить эту суровую, безрадостную явь от безумных, почти галлюциногенных, горячечных видений сейчас оказывалось почти невозможно. Неизменным в этой суровой реальности было только одно – это уродливое, почти нечеловеческое, костистое, землистого цвета лицо Пига, который почему-то, в отличие от всех остальных, не носил на голове жуткого шлема из черепа.

Мне сейчас было сложно хоть на чем-либо надолго сосредоточиться, но когда это все же, хоть и с огромным трудом, но удавалось, ко мне тут же, навязчиво, приходили одни и те же, полные горечи и самобичевания, мысли о том, каким же я все-таки был непроходимым, наивным дураком, что тогда, на улице, так легкомысленно вышел из магазина и попытался о чем-то там договориться с каннибалами. А еще, как это ни странно, все мои мысли сейчас почему-то постоянно занимала прекрасная, почти нереальная красавица Лия из тех моих недавних, таких ярких и реалистичных видений того, другого Аркадия. Мне почему-то очень хотелось сейчас верить в то, что от меня, от того, прежнего, в том, другом, навсегда потерянном для меня мире, все-таки хоть что-то, да осталось. Может быть, ребенок, в самом лучшем случае. Или хотя бы просто какая-то добрая, светлая память. Однако так вот, отстраненно, рефлексировать на тему своего такого далекого, почти нереального прошлого сложно, когда ты сейчас совершенно не ориентируешься в своем жестоком и непредсказуемом настоящем.

* * * * *

Очнулся я на этот раз как-то очень резко, почти мгновенно, и сразу же, без всякой раскачки. Сел и быстро огляделся по сторонам. Я все так же, по-прежнему, находился в тесной, неудобной клетке, которая, однако, сейчас, при ближайшем рассмотрении, оказалась уже не такой уж и большой, как мне тогда, в первый раз, спросонья, показалось из моего горизонтального, лежачего положения. Эта клетка, как и раньше, все так же стояла на чем-то, очень сильно напоминавшем старую, самодельную телегу. А сама эта телега, в свою очередь, сейчас стояла в каком-то просторном, даже, можно сказать, очень большом, полутемном помещении, которое больше всего походило на заброшенную, подземную автомобильную парковку. Пронизывающий, ледяной холод сейчас пробирал меня буквально до самых костей, заставляя все тело мелко, неконтролируемо дрожать. Сделав на месте пару десятков быстрых, энергичных приседаний, чтобы хоть как-то разогнать застывшую кровь и немного согреться, я тут же с неприятным удивлением почувствовал, что мои мышцы предательски задрожали и тут же начали сильно, почти до боли, ныть от усталости.

Это ж сколько я, интересно, так вот, без движения, провалялся в этой клетке, если уже успел так сильно, так заметно ослабнуть?

19. Пробуждение во тьме

«Критическое повреждение костей черепного свода успешно устранено. Обширные гематомы в области головного мозга полностью удалены. Биологический материал, извлеченный из костных осколков и гематом, использован для форсированного, экстренного формирования дополнительных производственных мощностей по производству наномашин.

Все необходимые реанимационные процедуры завершены успешно.

Текущий статус подключенных имплантатов:

— Устройство долговременного, энергонезависимого хранения данных (доступный для использования объём памяти составляет 90388512 стандартных микроколодцев, процедура полного подключения и синхронизации не завершена);

—Многофункциональный биохимический анализатор широкого спектра действия (процедура полного подключения и синхронизации не завершена);

— Персональный, высокопроизводительный микровычислитель с расширенными возможностями (процедура полного подключения и синхронизации не завершена);

— Универсальный программно-аппаратный компилятор с поддержкой адаптивных алгоритмов (оборудование успешно подключено и полностью синхронизировано с центральным имплантантом);

— Биологическая, самовоспроизводящаяся нанофабрика (получен положительный ответ от 9712 активных нанофабрик из общего пула), оборудование успешно подключено и полностью синхронизировано с центральным имплантантом.»

«Внимание! Обнаруженное периферийное оборудование подключено к центральному имплантанту не полностью! Возможны сбои в работе системы!»

«Внимание! Текущая локация пользователя не определена системой! Функции геолокации и навигации недоступны!»

«Внимание! Устойчивая связь с орбитальным спутником отсутствует! Попытка установить соединение не удалась! Обновление системных файлов и протоколов безопасности невозможно!»

«Внимание! Отсутствует стабильная связь с удаленным сервером системных обновлений! Загрузка актуальных драйверов и протоколов безопасности невозможна! Рекомендуется немедленно подключиться к авторизованной сети!»

Я совершенно отупело, почти без всяких эмоций, смотрел на эту вновь появившуюся перед моими глазами, такую уже привычную, системную надпись. А ведь с того света, из почти неминуемой могилы, меня, получается, вытащил мой собственный, своевременно активированный, имплант, который я, к своему счастью, так вовремя умудрился вспомнить, как правильно активировать. Да... Еще этот странноватый, урод. Добрый паренек Пиг, который не дал мне тогда, в той клетке, окончательно замерзнуть насмерть и постоянно, почти насильно, вливал в меня живун.

Этот должок я, пожалуй, запомню надолго. Пига надо будет потом, при первой же возможности, обязательно как-нибудь отблагодарить. Так же, как и обязательно, предъявить очень серьезный счет тому двухметровому здоровяку с пулеметом. Как там его этот Пиг называл? Молот? Кажется, да, Молот.

Благодаря такой вот невероятно продвинутой, почти фантастической медицине, средняя продолжительность жизни в том мире Аркадия Солнечникова, как я сейчас с удивлением вспоминал, колебалась где-то в пределах от ста двадцати до ста восьмидесяти полноценных, активных лет. Даже самый простой, самый обычный гражданский имплант давал своему пользователю весьма ощутимую, почти невероятную прибавку в общей продолжительности жизни.

Нейрошунт, который сейчас был у меня, в первую очередь, как я теперь понимал, занимался постоянным, ежесекундным контролем за общим состоянием всего организма, а также за всеми теми многочисленными, сложнейшими биохимическими процессами, которые непрерывно протекали в нем. Этот шунт, находящийся под постоянным, неусыпным управлением очень мощного, самообучающегося искусственного интеллекта, повышал свою общую эффективность в разы, если не в десятки раз. Постоянно, в режиме реального времени, связываясь с каким-то удаленным, центральным медицинским компьютером, это сложное оборудование самостоятельно, без участия пользователя, предпринимало все необходимые, превентивные мероприятия по лечению и общему поддержанию всего организма в состоянии почти абсолютного, идеального здоровья. Почти волшебная, наномедицина уже давно победила практически все известные человечеству, ранее неизлечимые болезни. И даже, более того, была способна каким-то образом влиять на различные, врожденные генетические заболевания, исправляя их на самом раннем этапе. Тотальный, почти ежесекундный контроль за всей биохимией человеческого организма был в том мире уже лет десять, совершенно обычной, давно отработанной и ставшей уже само собой разумеющейся, почти обыденной технологией во всех более-менее развитых, цивилизованных странах.

Такая сложная и специфическая, информация просто так, сама по себе, без всяких моих усилий, всплыла сейчас в памяти, словно из какой-то давно забытой книги. Я некоторое, довольно продолжительное время просто стоял так, неподвижно, крепко, до боли в костяшках, держась обеими руками за холодные, ржавые, металлические прутья решетки. И жадно, полной грудью, вдыхал этот густой, плотный, очень влажный, почти затхлый воздух, с характерным, ни с чем не сравнимым привкусом застарелой сырости, холодного бетона и какой-то едкой, почти ядовитой плесени. Неумолимый, всепоглощающий голод уже давно, казалось, подвел пустой, урчащий живот почти к самому позвоночнику. Моему измученному, ослабленному организму сейчас срочно, просто жизненно необходимо, требовалась хоть какая-то пища. Все знакомые, симптомы специфического спорового голодания сейчас становились все ярче, все невыносимее с каждой минутой. В моем абсолютно пустом, сведенном спазмами желудке уже неторопливо, начал тошнотворно ворочаться холодный, склизкий, почти живой комок. Выворачивающие наизнанку ощущения уже не просто деликатно сигнализировали мне о проблеме, а буквально орали в полный голос. Но все эти крайне неприятные ощущения – это были еще, как говорится, только цветочки. Помимо всего прочего, я уже совершенно отчетливо испытывал тупую, ноющую, почти постоянную боль во всем теле.

Пока ещё хоть как-то мог более-менее связно соображать и все ещё твердо стоял на своих, пусть и ослабевших, ногах, я тут же, не теряя ни секунды, начал лихорадочно искать хоть какой-нибудь выход из этой своей тесной клетки. И почти сразу же, к своему облегчению, обнаружил небольшую, почти незаметную дверцу, висевшую на каких-то очень примитивных, грубо сделанных петлях. Но она, к моему огромному сожалению, была очень надежно, почти намертво, заперта на героических размеров, навесной замок, который, естественно, как и следовало ожидать, оказался запертым.

Я с отчаянием попробовал было просто раздвинуть толстые, ржавые прутья клетки – но это оказалось совершенно бесполезно, пустая трата сил. Эта толстенная, почти в палец толщиной, арматура, хоть и была уже изрядно покрыта рыжим налетом ржавчины, но все равно выглядела совершенно несокрушимой. Очень сильно сомневаюсь, что у меня получилось бы их отогнуть даже при помощи длинного, прочного рычага, которого, к тому же, и не было. Но что-то делать сейчас было просто жизненно необходимо, иначе я рисковал просто умереть здесь от голода и холода.

Я, как отчаявшийся паук, с трудом залез по этим мелким, неудобным ячейкам клетки на самый её потолок, из последних сил сражаясь с тяжелым, непослушным и неуклюжим от этого невыносимого голода и слабости, телом. Буквально каждая, даже самая маленькая, клеточка сейчас отчаянно ныла и страдала, почти умоляя меня просто лечь, расслабиться и спокойно закрыть глаза, погрузившись в спасительное беспамятство. Но я упорно, с мазохистским упрямством, продолжал тщательно, сантиметр за сантиметром, обследовать эту свою ненавистную клетку, совершенно не давая себе ни малейшей поблажки, ни секунды отдыха. Ведь в эту переделку я попал исключительно сам, по своей собственной глупости и неосмотрительности. Значит, и выбираться из нее мне теперь тоже придется самому, без всякой посторонней помощи. Я очень сильно сомневаюсь, что сейчас хоть кто-то в этом мире мне в этом сможет или захочет помочь. Все те, кто, возможно, и мог бы это сделать, сейчас были очень, очень далеко отсюда. В другом недосягаемом для меня сейчас, мире. Здесь, в Улье, я был один, как перст.

Я тяжело опустился на грязный, замусоренный пол клетки, и волна почти животного отчаяния захлестнула меня с головой. Холод пробирал до костей, вонь от полуистлевших тряпок и какого-то застарелого дерьма забивала ноздри, а осознание полной безысходности давило на грудь свинцовой плитой. Казалось, это конец. Но тут же, словно укол ледяной иглы в самое сердце, пришло злое, упрямое понимание – для уныния и чтобы сдаться, ещё слишком, слишком рано. Я ещё жив, а значит, есть шанс. Дно моей импровизированной тюрьмы, заваленное каким-то отвратительным, вонючим мусором и грязными, полуистлевшими тряпками, на ощупь показалось мне сделанным из самых обычных, грубо сколоченных досок.

Инстинктивно сжав кулак до хруста в суставах, я со всей оставшейся у меня силы ударил по этим доскам. Пол подо мной глухо завибрировал, подтверждая мою догадку, что под ним, скорее всего, пустота. Но этот неожиданно громкий, гулкий звук, раскатившийся по тишине подземной парковки, заставил меня тут же внутренне сжаться, замереть от страха. Я никого сейчас вокруг себя не видел, но это, совершенно не означало, что здесь, поблизости, никого не было. И я очень сомневался, что мои невидимые тюремщики обрадуются такому шуму. Поэтому от дальнейших попыток сломать эти неподатливые доски грубой, бездумной силой я решил отказаться. Вместо этого я, с некоторой брезгливостью, но и с затаенной надеждой, принялся методично, царапать их своими новоприобретенными, такими чуждыми мне, плоскими, но невероятно мощными когтями. Эта сухая, почти каменная от времени древесина поддавалась моим усилиям неохотно, но мои новые когти, мое проклятие и мое спасение, на удивление хорошо выручали в этой ситуации. Если еще совсем недавно, только впервые увидев их на своих руках, я пришел в состояние, граничащее с почти животным ужасом и отвращением, то сейчас, в этой безвыходной ситуации, я, как это ни парадоксально, был почти рад тому, что они у меня появились. Ведь если достаточно долго и упорно царапать этими когтями одно и то же место, то рано или поздно даже самое прочное дерево начинает понемногу расщепляться на отдельные, тонкие волокна. Так, в общем-то, получилось и в этот раз. Как только мне, после долгих, изнурительных усилий, наконец, удалось оторвать от досок достаточное количество длинных, острых щепок, чтобы в образовавшуюся узкую дыру можно было с трудом просунуть пальцы, я, не теряя ни секунды, так и сделал. Осторожно присев рядом на корточки, я максимально выпрямил свою ноющую, уставшую спину и, затаив дыхание, начал медленно, с огромным усилием, вставать. Мои когти, с отвратительным скрежетом прочертив по шершавой поверхности доски, мертвой хваткой впились в нее уже с той, обратной стороны.

Я напрягся так сильно, что на мгновение потемнело в глазах, и по вискам градом покатился холодный, липкий пот. И когда прямо подо мной раздался оглушительный, сухой хруст, я не сразу, далеко не сразу понял, что именно это сейчас треснуло – неподатливая доска или моя так неосторожно напряженная спина. Но мне повезло. Это все-таки была доска.

Тяжело, прерывисто отдышавшись и немного придя в себя, с новыми силами, уже более уверенно, вывернул еще две, такие же прочные, доски из днища ржавой телеги и, наконец, смог с трудом, но все же пролезть в этот образовавшийся узкий проем.

Да, это, без всякого сомнения, была самая настоящая, огромная подземная парковка. Теперь это было уже совершенно очевидно. Все эти многочисленные, почти стершиеся от времени обозначения на массивных, бетонных колоннах не оставляли в этом ни малейших, сомнений. Вот только сами эти обозначения были какими-то слишком уж непривычными, почти чужеродными для меня. Эти надписи, похоже, были сделаны на латыни. Нет, самой латыни я, конечно же, никогда не знал, да и не учил. Однако само это характерное, узнаваемое строение фраз, и специфическую грамматику, я почему-то сейчас был в состоянии без особого труда опознать. Чему сейчас, в данный момент, удивился больше? Тому ли, что все эти надписи здесь были сделаны на этом давно уже мертвом языке? Или тому, что я, каким-то совершенно непостижимым для меня образом, сумел так легко, почти без особого труда, его опознать? Размышлял я над всеми этими странностями и несостыковками уже практически на ходу, так как неумолимый, всепоглощающий голод и мучительная, иссушающая жажда сейчас гнали меня вперед куда сильнее любого любопытства.

Что я вообще, по большому счету, знаю о таких вот, подземных парковках из своей прошлой жизни? Ну, во-первых, здесь где-то обязательно должен был быть удобный, пологий съезд для машин. Во-вторых, почти наверняка, где-то должен был находиться лифт для людей. И, в-третьих, уж точно, должна была быть какая-нибудь неприметная, техническая лестница. Лифт, к слову, нашелся почти сразу, буквально за первым же поворотом. Однако он, как я, в общем-то, и ожидал, был полностью, намертво обесточен. Его тяжелые, металлические створки были сомкнуты так плотно, что казались монолитными. Отжать их я, может быть, при большом желании и смог бы, но уж точно не голыми, ослабевшими от голода руками. Не сейчас, не в моем нынешнем состоянии. Двери на техническую лестницу, к моему огромному разочарованию, оказались сделаны из толстой истовой стали. И хотя рядом с ними и виднелся какой-то допотопный, кодовый замок с такими же, как и на колоннах, римскими цифрами, но дверь явно не имела ни малейшего желания открываться и всем своим видом производила впечатление какого-то совершенно непреодолимого препятствия.

Я еще раз, уже более внимательно, почти с отчаянием, окинул взглядом огромную, гулкую, полутемную парковку. Несколько каких-то пустых, брошенных повозок и таких же, как моя, ржавых, самодельных телег, стоявших тут и там в беспорядке, создавали впечатление наспех брошенного, кочевого табора. И это было, пожалуй, все. Никаких машин, никаких брошенных вещей, ничего, что могло бы мне сейчас хоть как-то пригодиться. Только не самый чистый, пыльный бетонный пол и гнетущая, почти абсолютная темнота. Хорошо ещё, что я теперь, благодаря своим новым, мутировавшим глазам, неплохо, почти как кошка, вижу в темноте. Но, увы, ничего полезного для себя я здесь так и не нашел.

Тяжело вздохнув, я побрел дальше, почти наугад, в поисках хоть какого-нибудь выезда на поверхность. Какие-то неясные, обрывочные воспоминания и смутные, почти галлюциногенные видения из той, чужой, но такой теперь близкой жизни Аркадия, почему-то настойчиво подсказывали, что этот самый главный выезд с парковки сейчас должен быть относительно свободен. И, как это ни странно, так оно в итоге и оказалось. Массивные, металлические ворота, ведущие наверх, были, конечно же, наглухо закрыты. Но в них, к моей огромной радости, имелась небольшая калитка, и она, о чудо, была сейчас слегка приоткрыта. Из этого узкого, темного проема ощутимо тянуло свежим воздухом, едким дымом далеких костров и незнакомыми, но явно животными, почти первобытными запахами.

Осторожно, почти на цыпочках, я поковылял по этому длинному, винтовому выезду наверх, изо всех сил стараясь при этом особо не шуметь своими тяжёлыми ботинками. Сам при этом я очень чутко вслушивался в обманчивую тишину, которая, однако, вовсе не была такой уж абсолютной, как мне показалось вначале. До моего обострившегося слуха то и дело долетали какие-то неясные, хозяйственные звуки и чье-то тихое, невнятное, монотонное бормотание. Поднимался я очень медленно. Крадучись. И не только потому, что это место и вся окружающая обстановка были для меня совершенно незнакомыми и потенциально опасными, но ещё и из-за того, что я за эти последние, кошмарные дни очень сильно ослаб и вымотался.

Кое-как, с огромным трудом, поднявшись на следующий, верхний ярус этой бесконечной подземной парковки, я очень осторожно, почти не дыша, заглянул в еще одну, такую же слегка приоткрытую, дверь. Внутри было пусто, тихо и очень темно. У дальней стены, почти вплотную друг к другу, стояло несколько каких-то легковых автомобилей необычного, футуристического вида. У стены, почти рядом с дверью, виднелся стандартный, красный пожарный гидрант и такой же, стандартный, пожарный щит… Пожарный щит! Ну конечно! Уже издалека, даже в этой полутьме, я с радостью заметил, что-то, зачем я, собственно, так целеустремленно сейчас ковылял к этому щиту, там все-таки есть! Хотя, нет… показалось. Топор, такой нужный мне сейчас, уже кто-то, более расторопный, успел оттуда стянуть. Но зато здесь, на своем законном месте, все еще сиротливо висел длинный, пожарный багор и такой же, стандартный, но от этого не менее полезный, тяжелый слесарный ломик, заостренный с одной своей стороны и с мощной загогулиной на другой. Не ахти, конечно, какое сокровище, но, как говорится, на безптичьи и задница – соловей.

Сразу почувствовав себя гораздо увереннее и спокойнее с этой увесистой, холодной железкой в руках, я, уже более бодро, побрел дальше по длинному, наклонному, винтовому пандусу, ведущему наверх.

Того часового, который, как оказалось, сидел у самой двери на следующий, еще более верхний ярус этой подземной парковки, я, к своему стыду, «срисовал» далеко не сразу. Все мое внимание сейчас было целиком и полностью поглощено этими невероятно соблазнительными, почти божественными запахами какой-то готовящейся, горячей еды, которые сейчас так явственно и дразняще, доносились до моего обострившегося, почти звериного обоняния. Какая-то большая, бесформенная куча темного, вонючего мусора, небрежно наваленная в самом темном углу, у самой стены, внезапно, почти беззвучно, шевельнулась и тут же подняла на меня свою закутанную в темный, бесформенный капюшон, голову. И прямо на меня, из-под этого капюшона, почти в упор, глянули два странных, почти нечеловеческих, ярко светящихся в темноте глаза на мертвенно-бледном, почти неживом лице. От такой вот, совершенно неожиданной, встречи я аж подпрыгнул на месте и тут же, чисто инстинктивно, резко перехватил свой ломик на манер короткого, тяжелого копья. Эта тяжелая, почти неподъемная до этого железка в руках внезапно, почти волшебным образом, показалась мне на удивление легкой, почти невесомой.

И только через долю секунды, когда первый шок немного прошел, я, наконец, сообразил, что это, скорее всего, со мной опять сыграло такую вот злую шутку непривычное, обновленное зрение. Эти глаза, конечно же, на самом деле вовсе не светились сами по себе, а просто так, по-особенному, выглядели в ином спектре, в котором я теперь, после мутаций, видел окружающий мир. Тем не менее, задуматься тут, определенно, было над чем. На своем импровизированном посту странный, молчаливый мутант сидел с большим, тяжелым, самодельным арбалетом на коленях, который он, однако, почему-то совершенно не торопился взводить, увидев меня.

— Ты чего тут? – негромко, стараясь придать голосу уверенности, спросил я хрипло.

— Моя сторожить тута, старший… – невнятно, почти неразборчиво, но, кажется, вполне миролюбиво, ответил атомит.

— Молодец, – коротко, почти одобрительно, кивнул я ему, лихорадочно соображая, как же мне теперь быть и что делать дальше. – Живун есть?

20. Знакомство

Я стоял, замерев, у входа на этот ярус подземной парковки, а странный часовой, укрытый тенью драного капюшона, похоже, либо не расслышал моего вопроса, либо решил просто проигнорировать его с этакой ленивой наглостью. Его светящиеся в полумраке глаза – хотя, скорее, это был лишь обман моего мутировавшего зрения – смотрели куда-то мимо, в пустоту, словно я был пустым местом. Меня это раздражало, но сейчас не время было устраивать разборки с каждым встречным-поперечным дебилом.

— Ты что тут сторожишь? – повторил я, стараясь вложить в хриплый голос побольше стали, чтоб дошло даже до такого тугодума.

— Табор… – буркнул он, скривив бледное, почти мертвецкое лицо, будто само слово вызывало у него усилие.

— Чего? – переспросил я, нахмурившись.

Слово было незнакомым, но отдавало чем-то первобытным, почти кочевым.

— Табор… – повторил он с той же тупой монотонностью, словно заезженная пластинка.

— М-м-м… – я покивал с видом, будто мне все ясно, хотя в голове роились одни вопросы. – Ладно, я пойду.

Часовой кивнул в ответ, да так медленно, что это движение скорее напоминало какой-то странный, почти ритуальный поклон, от которого по спине пробежал холодок. Его лицо при этом оставалось непроницаемым, как у восковой куклы.

— Твоя старший, твоя идти куда хотеть... – выдавил он, и в его голосе проскользнула какая-то смесь подобострастия и безразличия.

Не спуская глаз с этого чудака печального, чувствуя, как по затылку ползет неприятное ощущение, будто кто-то целится мне в спину, я шагнул на ярус. Каждый мой шаг отдавался глухим эхом в этом бетонном склепе, и я невольно крепче сжал свой ломик. Мало ли, что у этого полудурка на уме.

Едва я вошел, сразу же стало ясно, откуда доносились те самые резкие, почти животные запахи, что дразнили мой обостренный нюх. Здесь, в полумраке, горело несколько чадящих костров, их скудные, дрожащие языки пламени бросали тусклые отблески на серые бетонные стены подземной парковки. Вокруг этих очагов расположились атомиты, своим видом больше напоминавшие расположившихся на пикник бомжей, чем хоть сколько-нибудь организованную шайку. Их лица, изможденные и грязные, были почти неразличимы в тени, но в редких отсветах огня я видел их запавшие глаза, в которых не было ни искры разума, только звериная тоска и голод.

На этом ярусе было так же темно и промозгло, как и на двух предыдущих уровнях, что я уже успел увидеть. Свет от костров, жалкий и слабый, едва ли мог разогнать этот сгустившийся мрак и позволял разглядеть лишь крохотный кусок пространства в привычном, человеческом спектре освещения. Вокруг каждого костра были навалены какие-то бесформенные тюки, рваные тряпки и откровенный хлам, будто кто-то решил здесь устроить стихийную свалку. Густой, едкий дым от сырых веток и неизвестно чего еще, что они там жгли, лениво поднимался к низкому, покрытому копотью потолку, цеплялся за него и оседал жирным налетом. Запах был отвратительный – смесь паленого мусора, пота и чего-то гнилого, что вызывало у меня тошноту, хотя желудок уже давно сжался в холодный, ноющий ком.

Я застыл на месте, не решаясь двигаться дальше, и, возможно, простоял бы так черт знает сколько, разглядывая эту картину из постапокалиптического кошмара, если бы от одного из костров внезапно не отделилась тощая, сутулая фигура. Она медленно, почти шаркающей походкой, приблизилась ко мне, и я, к своему удивлению, узнал в ней Пига. Его уродливая, почти карикатурная физиономия, с тусклыми, но цепкими взглядом, выглядела почти родной в этом сборище деградировавших тварей. Но все равно от его вида у меня внутри шевельнулась какая-то мутная смесь жалости и отвращения.

— Старший… Твоя уже проснуться? – его голос был писклявым, почти визгливым, но в нем чувствовалась искренняя, почти детская радость. – Моя думать, твоя совсем зажмуриться…

Я впился взглядом в его глаза, которые в полутьме казались почти светящимися, хотя догадывался, что это всего лишь игра моего нового зрения. Усмехнувшись горько, я задал вопрос прямо в лоб:

— Чего ж не сожрал-то? У вас ведь это, вроде как, в порядке вещей, да?

Пиг тут же стушевался, его тощее тело как-то сжалось, а голова опустилась, словно под невидимой тяжестью. Длинные, костлявые пальцы нервно задергались, теребя край рваной накидки. Было видно, что он смутился, если это слово вообще применимо к этой твари.

— Моя никому не сказать… – пробормотал он, трагическим шепотом, уставившись в пол. – Думать, вдруг твоя очнуться…

— Правильно сделал, что держал пасть на замке, – я хмыкнул, скривив губы в циничной ухмылке. – Молодец, Пиг. Хвалю.

— Да? – его лицо, несмотря на всю его уродливость, буквально просияло от этой скупой похвалы.

Глаза округлились, а рот растянулся в какой-то жутковатой, но искренней улыбке, обнажив ряд кривых, желтых зубов. Я скупо кивнул, не тратя слов на лишнюю сентиментальность.

— Угу… – буркнул я, уже переходя к более насущным делам.

Судя по всему, этот Пиг деградировал до уровня, о котором мне когда-то рассказывал стронг – один из тех, кто еще сохранил остатки разума в этом дерьмовом мире. Это было видно невооруженным глазом. Пиг был жалким, почти животным, но в то же время в нем чувствовалось что-то… почти человеческое. Может, остатки верности? Или просто инстинкт выживания, заставляющий жаться к тому, кто показался сильнее? Я пока не решил, что с ним делать. С одной стороны, он был ходячей обузой, с другой – единственным, кто хотя бы однажды проявил ко мне что-то похожее на заботу. Дилемма, мать ее. Но сейчас не время для моральной слякоти.

— Пиг, где мой живун? – задал я вопрос, который сейчас терзал меня сильнее всего, выдирая кишки голодной тоской.

— Моя не знать… Живун? – его морщинистое лицо сморщилось еще больше, как у пса, не понимающего команду.

— Фляга, идиот, – я раздраженно пояснил, видя его растерянность. – Та, что тут висела, у меня на поясе.

Я постучал когтем по изрядно потрепанному, но крепкому синтетическому ремню, звук получился сухим и почему-то вызвал у меня новый приступ раздражения.

— Вкусный, – Пиг с каким-то почти блаженным выражением похлопал себя по впалому, почти провалившемуся животу. – Пиг выпить сам чуть… А остальное вливать в старший...

— В меня, что ли? – уточнил я, прищурившись, чувствуя, как внутри закипает злость пополам с изумлением.

Эта тварь пила мой живун, пока я валялся в отключке? Пиг энергично замотал своей уродливой, почти лысой башкой, отчего редкие, сальные волосы на лысом черепе затряслись, как у какого-то рокера на безумном концерте. Его взгляд был полон какого-то странного, почти собачьего раскаяния, но я все равно не мог отделаться от чувства, что эта тварь просто играет на жалости.

— Где мой рюкзак? – продолжил я вытрясать из него информацию, не давая расслабиться.

И, видя его пустой взгляд, тут же пояснил:

– Это большой мешок на лямках, был у меня за спиной, когда меня сюда притащили.

— Пиг всё сберегать! – обрадовался этот мелкий недокормыш, его лицо осветилось какой-то почти детской гордостью.

Он тут же ухватил меня за рукав своей костлявой лапой и потащил за собой.

– Пойти со мной! Пиг показать!

Он подвел меня к одному из ближайших костерков, чадящих отвратительным, едким дымом, и почти насильно усадил в какое-то старое, продавленное автомобильное кресло, выдранное, похоже, из какой-то разбитой тачки. Я с наслаждением, почти с животным блаженством, вытянул свои ноющие ноги и дрожащие от слабости руки поближе к огню. Кайф… Вот так бы и сидел тут, в тепле, пока весь этот чертов мир не сгорит к бесам свинским. Из сгустившейся вокруг темноты, почти из ниоткуда, внезапно снова вынырнул мой недокормыш, волоча за собой мой потрепанный, изрядно похудевший рюкзак.

Интересно, мать его. Еще каких-то несколько дней назад я без малейших угрызений совести прикончил прежнего хозяина этих вещей, забрав их себе, как трофей. А теперь, без всякого морального дискомфорта, без малейшего напряжения, уже спокойно, почти по-хозяйски, называю их своими. Как быстро Улей выжигает из тебя все человеческое, превращая в конченого, беспринципного ублюдка. Один взгляд на рюкзак – и сразу стало ясно, что он изрядно потерял в содержимом. Кто-то явно порылся в моем барахле, пока я валялся в отключке.

— Куда делись консервы? – резко спросил я, не скрывая раздражения, буравя Пига тяжелым взглядом.

— Кон… Конер… Конерыфы? – переспросил он, явно не врубившись, его лицо сморщилось в какой-то нелепой попытке вспомнить.

— Такие железные банки, дурень, – я раздраженно показал руками примерный размер, почти готовый дать ему подзатыльник. – Из жести, с яркими наклейками. Еда, мать твою!

— Плохая еда? – его тощая рожа скривилась в какой-то нелепой гримасе отвращения.

— Почему это плохая? – я удивился, хотя в глубине души уже начал подозревать, куда клонит этот дебил. – Нормальная еда, лучше, чем человечину жрать.

— Наша болей и зажмуриваться от такая еда! – с какой-то странной уверенностью выпалил Пиг, и его гримаса стала еще более кислой.

Пятеро таких же, как он, заморенных, почти скелетоподобных атомитов, сидевших вокруг нашего костра, синхронно закивали, молча подтверждая его слова. Они сидели, сгорбившись, почти сливаясь с тенями, и в наш «интеллектуальный» разговор встревать не собирались, лишь пялились на огонь пустыми, почти мертвыми глазами.

— Бес с тобой, – устало махнул я рукой, роясь в своем ободранном рюкзаке, пытаясь оценить масштабы потерь. – А где мой автомат и нож?

Этот вопрос всплыл сам собой, потому что тяжелый пистолет, который я когда-то отобрал у трейсера, обнаружился в рюкзаке почти сразу. Не раздумывая ни секунды, я тут же повесил его себе на грудь через ременную петлю. Быстро проверил – заряжен, готов к бою. Хоть что-то в этом бардаке внушало уверенность.

— Афта…? – Пиг снова уставился на меня с видом идиота, не понимающего, о чем речь.

— Ну, штурмовая винтовка, – пояснил я, чувствуя, как терпение начинает трещать по швам. – «Сайга», калаш, мать его.

Я продолжал перебирать содержимое рюкзака. Нижнее белье, носки, плащ-палатка, необходимый инвентарь для ухода за оружием, пулелейка, банка с порохом, капсюли, пыжи, потрепанный спальный мешок, старый каремат, сотня готовых самодельных патронов «Магнум» калибра .410 и вдвое больше, заготовленных прежним хозяином для переделки – все это было на своих местах. А вот водка и консервы, как я и подозревал, испарились бесследно. Ну конечно, на кой этим скотам патроны, когда можно нажраться?

— Пилямот? – переспросил Пиг, явно пытаясь уловить суть.

— Ага, – буркнул я, почти не надеясь на внятный ответ. – Типа того… Пилямот...

— Белый забрали, – наконец выдавил он, и в его голосе проскользнула какая-то странная, почти благоговейная нотка.

— Белый? Это еще кто? – я прищурился, чувствуя, как в груди закипает злость.

— Они как твоя. Как старшая! – с готовностью пояснил Пиг, его глаза округлились, а руки затрепетали в каком-то нелепом жесте. – Но главная.

— Над кем главные? – продолжал я выжимать из него информацию, хотя чувствовал, что голова уже кружится, а в желудке ворочается тот самый холодный, склизкий ком, напоминая о споровом голодании.

— Над всем. Над тебя, над меня, над Табор, – его голос стал почти шепотом, словно он боялся, что его услышат эти неведомые «Белые».

Опять это слово – «Табор». Оно звучало как что-то важное, но чертовски мутное. Хорошо бы разобраться, что вообще здесь происходит, кто эти «Белые» и почему даже такое ничтожество, как Пиг, говорит о них с таким пиететом. Но времени на размышления не было. Голова кружилась и болела, жажда выворачивала внутренности, руки начинали предательски дрожать и слабеть. Срочно нужен был живун, иначе я просто загнусь прямо здесь, у этого вонючего костра.

— А где они сейчас? – спросил я, стараясь не выдать своей слабости.

— На охота, – коротко и веско пояснил Пиг, его лицо посерьезнело, насколько это вообще возможно для такой рожи. – Прийти, принести мясо.

— Ну да, принесут они мясо, если охота удастся, а если провалится – хрен вам, а не мясо, – я возразил на автомате, с циничной ухмылкой, но тут же поймал себя на мысли, что сама идея жрать мясо разумных теперь уже не вызывает такого яростного внутреннего протеста, как раньше. Восторга, конечно, я тоже не испытывал, но этот чертов голод подвел меня к опасной, почти звериной черте, где мораль становится просто лишним грузом. Первым делом нужно было решить проблему спорового голодания, а уж потом разбираться с моральными терзаниями, если они вообще еще у меня остались.

— Где мой нож? – требовательно бросил я, сам удивляясь, как властно и холодно прозвучал мой голос, словно я был не беглецом, а командиром.

— У моя! – с почти детской готовностью выпалил Пиг, его лицо снова осветилось этой странной, уродливой улыбкой.

— Давай сюда, – я протянул руку, не терпящим возражений тоном, – быстро.

Получив свой нож обратно, я тут же вложил его в ножны на бедре. А в качестве некоего «обмена» отдал Погу свой лом с пожарного щита – все равно я не собирался таскать эту тяжелую железяку вечно. Подумав, я также отобрал у него свою флягу, повесил ее обратно на пояс и застегнул рюкзак. Закинув тяжелые лямки на плечи, я решительно поднялся на ноги. Возможно, слишком резко – перед глазами тут же поплыли мутные, черные круги, а в висках застучало, как отбойным молотком.

— Твая куда? – с живым, почти детским интересом поинтересовался Пиг, разглядывая свой новый лом с таким видом, будто тот был золотым.

— За живуном и едой, – отрезал я, не вдаваясь в детали.

Каждый шаг сейчас отдавался болью в теле, но сидеть и ждать у моря погоды я больше не мог.

— Можно моя с тобой? – тут же вскинулся Пиг, его глаза загорелись каким-то нездоровым энтузиазмом.

— И моя… – подал голос еще один из этих заморенных атомитов, сидевший у костра.

— И моя! – поддержал третий, его голос был почти шепотом, но в нем чувствовалась какая-то отчаянная надежда.

— Ыыы-ыы-ыы… – промычал еще один, ощерившись в щербатой, почти безумной улыбке, кивая так энергично, что из его рта потекла обильная и тягучая слюна, блестящая в отсветах костра.

Когда прозвучала эта сакральная, магическая фраза «за едой», все эти доходяги, сидевшие у костра, тут же оживились и напряглись, словно свора голодных псов при виде добычи. Каждый из них, кто как мог, выразил свое горячее, почти истерическое желание идти вместе со мной. Кто-то выдавил это из себя словами, кто-то просто промычал, а один вообще просто пялился на меня с этой своей жуткой, слюнявой ухмылкой, кивая, как болванчик. Дела… Ну и компания мне досталась...

Я обвел всех их тяжелым взглядом, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Но тут же заметил, что эти доходяги выглядят едва ли лучше, чем я сам. Их лица, изможденные и грязные, были почти одинаковыми в своей безнадежности. Голод, холод и страх выжгли из них все человеческое, оставив лишь первобытные инстинкты. И, бес меня задери, я их почти понимал.

— Ладно, – нехотя согласился я, скривив губы в кривой усмешке. – Только чур не путаться у меня под ногами, не мешать, не болтать попусту и не шуметь, как чертово стадо. Ясно?!

— Ыыы-ыы-ыы… – ответил один из них, остальные молча закивали, пялясь на меня с какой-то странной, звериной преданностью.

— Пошли, – коротко бросил я, и, не оборачиваясь, зашагал вперед. Вернее, пошел я один, а эти шестеро, эта жалкая свита из голодных оборванцев, тут же увязалась за мной следом, держась на почтительном расстоянии.

Пришлось подняться еще на два яруса этой проклятой парковки, прежде чем в колодце внутреннего двора, окруженного со всех сторон бетонными стенами, я, наконец, увидел бледное, почти мертвое небо. Снаружи оказалось ничуть не теплее, чем в этом сыром, промозглом подземелье. И это заставило меня задуматься – какого беса вообще кто-то решил устроить свой лагерь в таком месте? Человеку, как я знал из прежней жизни, много не надо, чтобы подорвать здоровье. Одна ночь на холоде, при какой-нибудь жалкой температуре в плюс десять по Цельсию, без тепла и укрытия – и простуда тебе обеспечена. А неделя таких ночевок – и привет, воспаление легких или что похуже. Понятно, что организм иммунного покрепче будет, а атомита, коими эти твари яявлялись, – и вовсе почти неубиваемый, но я все равно сильно сомневался, что даже им полезно закаляться таким вот радикальным, почти самоубийственным методом. Или это просто очередной признак их деградации? Мозги выжжены радиацией, инстинкт самосохранения на нуле – вот и жмутся в этом бетонном гробу, как крысы в норе.

Светало медленно, почти неохотно, но низкое, угрюмое небо было плотно затянуто тяжелыми, серыми тучами, похожими на грязное, застиранное одеяло. Это позволило мне обойтись без лишних предосторожностей – закрывать лицо или напяливать очки не пришлось. Здание, в котором находилась парковка, своим видом напоминало гигантский, заброшенный торговый центр, с узким внутренним двориком, явно отведенным под чисто технические нужды. Въезд во двор был один, широкий, но даже символических ворот там не имелось. Я не решался сразу выходить на открытый свет, все еще опасаясь возможных ожогов от солнца, но, похоже, зря – облачность была такой плотной, что даже слабый луч не мог пробиться сквозь эту серую пелену. Ближайшая техническая дверь, ведущая из парковки во двор, оказалась наглухо заперта, ее металлическая поверхность была покрыта ржавыми потеками, словно она не открывалась годами.

— Пиг, – негромко окликнул я своего тощего спутника, не отводя взгляда от двери. – Подойди сюда.

— Пиг слушать старшая… – тут же отозвался он, подбегая ко мне с этой своей нелепой, угодливой ухмылкой.

— Ломай дверь, – коротко приказал я, указав на металлический барьер.

Недокормленный уродец оскалился, его желтые, кривые зубы блеснули в полумраке, будто у какого-то мелкого хищника.

— Пиг справляться, старшая, – выпалил он с какой-то странной, почти маниакальной уверенностью.

Я даже не успел толком среагировать на этот его богатырский, почти театральный замах. Этот задохлик ударил острием лома прямо в центр двери с такой нечеловеческой силой, что пробил ее насквозь, словно лист картона. Естественно, этот оглушительный, почти взрывной звук разорвал предутреннюю тишину, как пушечный выстрел. Протяжное, зловещее эхо еще добрую минуту гуляло по внутреннему дворику, отражаясь от бетонных стен, и заставило меня внутренне сжаться, ожидая беды. Коротышка, однако, на этом не успокоился – он с отвратительным скрежетом, словно какой-то маньяк, рывком извлек свое орудие труда обратно, явно гордясь своим «подвигом».

Ума нет – считай, калека. Руки у меня так и зачесались пристрелить этого недокормыша за такую вот тупую самодеятельность, прямо на месте, чтоб другим неповадно было. Но вместо этого, сдержав порыв ярости, я лишь остановил его второй, уже намечавшийся удар.

— Все, Пиг. Хватит, – твердо сказал я, вырывая лом из его тощих, но неожиданно цепких лап. – Остынь… Уймись, дебил!

— Пиг помогать, – заупрямился этот мутант, его лицо скривилось в какой-то нелепой, почти обиженной гримасе. – Пиг сильная!

Я чуть было не добавил: «Но тупой, как пробка», но снова, в который уже раз, сдержался. Не хватало еще тратить нервы и энергию на этого идиота.

— Уже помог, – буркнул я, стараясь говорить спокойнее, чем чувствовал. – Дальше я сам. Смотри, как удобнее...

Загнутый конец лома легко вошел между косяком и самой дверью. Небольшое, но резкое усилие – и эта уже взломанная дверь, со скрежетом распахнулась передо мной, открывая темный, узкий проход.

В наступившей после этого зловещей, почти гробовой тишине я вдруг отчетливо, с пугающей ясностью, услышал звук резкого, хлесткого удара по стеклу где-то неподалеку. Внутри у меня все моментально похолодело, словно кто-то плеснул ледяной воды прямо в лицо. Я начал медленно оборачиваться, чувствуя, как каждый мускул в теле напрягается, готовясь к бою, и тут же встретился взглядом с серокожей, почти нечеловеческой фигурой. Этот культурист, весь состоящий из перекатывающихся под кожей мускулов, смотрел на нашу стайку бомжей через мутное, панорамное окно второго этажа с такой откровенной, почти звериной голодной жадностью, что у меня по спине пробежал холодок. Его глаза, немигающие, почти неживые, буравили меня, словно я был не человеком, а куском мяса на вертеле.

21. Доходяга

Монстр снова с тупой настойчивостью толкнулся в стекло, будто не мог понять, почему эта прозрачная преграда не пускает его дальше. Его массивная, уродливая башка мотнулась назад, а затем он ударил в третий раз, уже с явным раздражением, своей когтистой лапищей по каленому стеклу. И оно не выдержало – паутина трещин сетью, мгновенно побежала от точки удара, покрывая гладкую поверхность. На четвертый раз он уже не бил – он ринулся вперед всей своей массой, и стекло панорамного окна разлетелось вдребезги.

На выщербленный асфальт внутреннего дворика хлынул звонкий, почти музыкальный водопад острого стеклянного крошева, а следом за ним тяжело, с глухим урчанием, спрыгнула мускулистая, устрашающая туша зараженного. Это был лотерейщик, только начинающий свой путь к вершинам мутаций, но уже достаточно бодрый и опасный, чтобы стать для горстки доходяг настоящей угрозой. На его деформированном теле все еще виднелись жалкие остатки одежды – рваные лохмотья, бывшие когда-то, возможно, водолазкой или футболкой, цвет которых теперь определить было невозможно из-за грязи и крови. На голове топорщились редкие пучки свалявшихся волос, но челюсти, разросшиеся, неестественные и перекошенные, бугрящиеся мышцы лица уже ясно свидетельствовали о том, что человеческого в нем осталось маловато.

Тварь возвышалась надо мной и даже сутулясь была ростом более двух метров. Её плечи, невероятно широкие, покатые и ссутуленные, будто несли на себе невидимый груз, придавали фигуре что-то звериное, первобытное. Руки или уже лапы, перевитые тугими, почти стальными жгутами мускулов, болтались не по бокам, как у нормального человека, а впереди, словно у самца гориллы, готового в любой момент нанести сокрушительный удар. Особенно бросались в глаза неестественно разросшиеся лопатообразные ладони, с утолщенными, почти дубовыми пальцами, на которых топорщились короткие, но мощные, плоские когти – настоящий инструмент для разрывания плоти.

Грязно-серая кожа напоминала плохо сшитый, слишком просторный костюм из шкуры слона или носорога, грубо натянутый на это уродливое тело. Суставы были раздуты, деформированы до невозможности, но при всей этой асимметричности и ненормальности телосложения тварь буквально бугрилась мускулами в тех местах, где у человека их и быть-то не должно. Если на атлетически сложенного мужика обычно приятно смотреть, то тут хотелось поскорее развидеть эту мерзость. Все пропорции были перекошены, словно кто-то слепил его из остатков мясного фарша, не особо заботясь о результате.

Лотерейщик, похоже, и до попадания в Улей не был красавцем – иначе с чего бы ему так стремительно превратиться в натурального урода? Его лицо, поплывшее и раздутое из-за разросшегося спорового мешка, было покрыто редкими, чудом уцелевшими пучками, слипшихся от грязи волос. Почти лысая, шишковатая башка теперь напоминала перевернутую грушу – челюсти раздулись до гротескных размеров, а надбровные дуги нависали над глубоко запавшими глазами так, что те казались черными провалами. Глаза, почти лишенные радужки, не имели того тусклого, мертвенного блеска, что я привык видеть у низших зомбаков. Вместо этого они пылали голодным, почти злобным злорадством, рассматривая меня и мою жалкую «группу поддержки» из доходяг, словно мы были не людьми, а свежим шашлыком, уже нанизанным на шампуры.

Я не питал никаких иллюзий насчет своего текущего состояния – после всего, через что я прошел, сил во мне осталось разве что на пару шагов и один точный выстрел. Но когда я увидел, что этот монстр буквально собрался прыгнуть, я, не раздумывая, вскинул свой тяжелый пистолет, чувствуя, как ноющие мышцы рук протестуют против этого усилия. Пальцы сжались на рукояти, а сердце заколотилось так, будто хотело проломить ребра.

Все те испытания, которые выпали на мою долю после попадания в Улей, давно выплавили из меня всю нерешительность и культурную шелуху, когда-то заставлявшую меня уповать на законы, правила и прочую чушь. Здесь нет законов, кроме одного – выживай или сдохни. Щелчок предохранителя прозвучал для меня как сигнал к бою, но, похоже, он не понравился монстру – его башка дернулась с какой-то птичьей, резкой моторикой, он поднялся на задние лапы во весь свой исполинский рост и заурчал. Я выстрелил, почти не целясь, в тот же самый миг, как эта тварь стартанула в нашу сторону. При всей своей несуразности и уродливости, лотерейщик оказался сильным, ловким и стремительным. Не особо надеясь на свою меткость и дрожащие руки, я выпустил еще несколько пуль подряд, всаживая их в серую тушу. Попал я всего дважды – одна пуля угодила в нижнюю часть живота, другая продырявила грудь под ключицей, оставив, сочащуюся черной кровью, дыру.

Пуля калибра .410 – это не сахарные петушки лизать. Весит она добрых шестнадцать граммов, а навеска пороха разгоняет ее до скорости под семьсот километров в час. Это не комар чихнул – это серьезный аргумент в любом споре с такими вот уродцами. Энергия первого выстрела заставила лотерейщика споткнуться, его массивная туша качнулась, словно подрубленное дерево. Второе попадание и вовсе уложило его на асфальт – он неуклюже рухнул. Рукоять пистолета толкнула ладонь отдачей, но я едва это заметил. Подойдя ближе, увидел, что монстр всё ещё жив – его когти скребли по асфальту, а мышцы продолжали дергаться в предсмертном спазме. Не испытывая ни капли жалости, я хладнокровно добил его выстрелом в голову. Мозги, или то, что от них осталось, брызнули на асфальт, смешавшись с черной, вонючей жижей слякоти.

От такого мощного пистолета обычно ждешь громового выстрела и метрового снопа пламени от несгоревшего пороха, но глушитель почти полностью нивелировал эти «радости». И слава неизвестному Кулиину, который изобрёл «Маузер» под ружейный калибр! Не хватало еще нашуметь сильнее, чем уже успел дебильный Пиг со своим ломом. Звук выстрела вышел глухим, почти незаметным, словно хлопок в подушкой, и это меня вполне устраивало.

Лотерейщик еще пару секунд скреб когтями по асфальту, оставляя глубокие борозды, его мышцы продолжали дергаться, но это была уже чистая агония. Дождавшись, пока он окончательно затихнет, я подошел к этому мертвому телу, наступил ботинком на его уродливую морду и с силой повернул башку набок, чтобы получить доступ к споровому мешку. С кряхтением, чувствуя, как ноют мышцы спины, присел и вскрыл этот сегментированный нарост одним точным движением ножа. В воздухе тут же повис тяжелый грибной аромат.

Очистив содержимое от ошметков этой серой, паутинной дряни, я разглядел свою добычу. Мне повезло – на ладони лежала одна крупная горошина и три спорана, влажно поблескивающие в тусклом свете раннего утра. Не раздумывая, я ссыпал все это богатство в карман и обернулся к своей «банде» доходяг, которые столпились в нескольких шагах позади меня.

Пиг стоял, крепко сжимая свой лом, перехватив его на манер копья, будто собирался атаковать в любой момент. Его тощее лицо было напряжено, глаза округлены, а губы поджаты – он выглядел почти комично в своей попытке казаться грозным. Рядом топтался тот самый атомит, который не мог связно говорить, лишь мыча что-то невразумительное. Я разглядел у него еще одну мутацию, которую раньше не замечал в полутьме парковки – из широких рукавов его рваной накидки свисали почти до самого асфальта два длинных, гибких щупальца. Остальные доходяги, эта жалкая кучка трусов, жались за спинами этих двух «коммандос», пялясь на меня с какой-то смесью страха и жадного ожидания, словно надеялись, что я сейчас раздам им конфеты.

— Ыыы… – промычал тентаклевый, его щупальца дернулись, а взгляд упёрся в дохлогого лотерейщика.

— Тише ты, блин, – я бросил на него раздраженный взгляд исподлобья. – И так нашумели, только и жди, что сейчас набегут еще такие же твари.

— Ы… – он снова издал этот свой дебильный звук, словно не врубился, о чем я вообще.

— Ыыы, ыыы ы ыыыыы! – выдал он еще более экспрессивно, почти срываясь на крик, и я почувствовал, как во мне закипает раздражение.

— Пиг, – я повернулся к своему более-менее вменяемому знакомцу, чувствуя, как в висках застучало от усталости, а перед глазами поплыли цветные круги. – Втащи этому тентаклю, у тебя удар послабее, чем у меня, может, не убьешь.

— Тащи? – Пиг удивился, его морщинистое лицо сморщилось еще сильнее, будто он пытался осмыслить новый для него термин.

Я устало кивнул, чувствуя, как само это движение отдается болью в голове.

— Угу. С ноги, – пояснил я, надеясь, что до него дойдет.

— Пиг не понимать, – он уставился на меня, как баран на новые ворота, явно не врубившись.

— Ты понял, когда я сказал, чтобы вы вели себя тихо? – я повысил голос, чувствуя, как терпение трещит по швам.

— Пиг тихо, – он энергично закивал, будто боялся, что я сейчас влеплю ему затрещину.

— А тентакль чего тогда так возбудился, как психованный? – я кивнул на этого мычащего идиота с нервно подрагивавшими щупальцами.

— Младший просить еда, – пояснил Пиг, ткнув пальцем в сторону тентаклевого, а затем в сторону остальных доходяг.

— Мы и пошли за едой и живуном, – хмуро напомнил я, чувствуя, как внутри все кипит от злости. – Чего еще надо?

— Младший хотеть еда, – Пиг указал на лежащее неподалеку мертвое тело лотерейщика. – Вот ета еда… Пища...

Я отупело перевел взгляд туда, куда он показывал, и несколько долгих секунд не мог сообразить, о чем, черт возьми, он толкует. А потом до меня дошло, и внутри все скрутило от смеси отвращения и какого-то черного, почти истерического смеха.

— Тентакль хочет сожрать этого лотерейщика? – зачем-то уточнил я, хотя все уже было ясно как день.

— Остальная младший тоже хотеть мясо, – Пиг радостно оскалился, энергично кивая, будто это была самая естественная вещь на свете.

— Это же зараженный… – я скривился, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Ответом было напряжённое сопение.

— Чего вы ждете тогда? – я махнул рукой, саркастически ухмыляясь. – Жрите, раз такие голодные.

Пиг снова осклабился, его желтые зубы блеснули, а остальные доходяги зашевелились, их глаза загорелись жадным, почти звериным блеском. Но никто не двинулся с места, все продолжали пялиться на меня с выражением странного ожидания.

— Старший кушать сам… Потом младший, – пояснил Пиг, и в его голосе проскользнула странная, почти рабская почтительность.

— Я не голоден, – отрезал я, чувствуя, как рот сам кривится в брезгливой усмешке. – Можете жрать прямо сейчас, угощайтесь, вашу мать.

Тентаклевый сорвался с места с такой скоростью, будто был чемпионом мира по спринту. Я, не готовый к такому повороту, инстинктивно направил ствол на него, чувствуя, как адреналин снова бьет по нервам. Но его целью был не я, а мертвый лотерейщик. Оказалось, его щупальца на концах были снабжены парой изогнутых, десятисантиметровых когтей, которые он с неожиданной сноровкой вогнал в мертвую плоть. Я уже представил, как он будет этими своими отвратительными отростками рвать мясо на куски, но нет – он просто захватил тело и, напрягшись, потащил его к съезду на подземную парковку, явно намереваясь утащить добычу вниз.

— Пиг, что он делает? – раздраженно спросил я, не отводя глаз от этого зрелища.

— Этот младший нести, – коротко ответил он, будто это все объясняло.

— Куда он это тащит, черт возьми? – я повысил голос, чувствуя, как усталость и раздражение сливаются в одно горячее, почти неконтролируемое чувство.

— В Табор, – пояснил Пиг, его тон был почти будничным.

— Зачем, твою мать? – я почти рявкнул, не понимая, какого дьявола они просто не сожрут эту тварь прямо здесь, раз уж такие голодные.

— Здеся опасно, – терпеливо объяснил он, словно ребенку. – Младший пойти вниз. Тама в тепле кушать.

— А-а-а. Ясно, – до меня, наконец, дошло, и я устало кивнул, чувствуя, как мозги начинают плавиться от усталости. – Ладно, жрите там, мне плевать.

С когнитивными способностями у меня сейчас было как-то совсем паршиво. Голова кружилась, в висках стучало, а споровое голодание выворачивало кишки так, что я едва держался на ногах. Пора было уходить от этих доходяг – толку с них ноль, одни проблемы и лишний груз. Пусть жрут свою добычу, а я займусь своими делами. Не оборачиваясь, я решительно шагнул во взломанную дверь, уходя в темный проход этого проклятого здания.

— Старшая, – раздался сзади писклявый голос Пига, и я чуть не застонал от раздражения. – Твоя куда?

— Я иду искать пищу и живун, – бросил я через плечо, не останавливаясь. – Ты можешь быть свободен, иди жри со своими.

— Можно Пиг с твоя пойти? – его голос звучал почти умоляюще, с каким-то собачьим подхалимажем.

— Ты не голоден, что ли? – я остановился, обернувшись, и скептически уставился на него. – Иди, жри с остальными.

— Пиг голодная-голодная-голодная-голодная-голодная… – начал он тараторить, почти захлебываясь слюной, которая уже повисла тонкой ниткой с уголка его рта.

— Стоп! – я резко выставил руку перед собой, прерывая этот поток бессмысленной болтовни. – Я понял. Хватит. Иди с другими младшими и… питайся.

Назвать эту их отвратительную трапезу «едой» у меня язык просто не поворачивался.

— Нет… – Пиг энергично замотал своей уродливой башкой, хотя слюна продолжала стекать с его губ.

— Нет? – я прищурился, чувствуя, как раздражение снова подкатывает к горлу.

— Нет, – еще раз, уже увереннее, возразил он. – Можно Пиг с твоя?

Я сначала хотел было наотрез отказать, послать его к чертям собачьим, но потом мельком глянул на лом, который этот мутант все еще сжимал в своих тощих лапах. Тащить самому эту тяжелую железяку было бы для меня сейчас настоящей пыткой, а ведь лом мог понадобиться в любой момент – ну, например, для того, чтобы открыть какую-нибудь очередную запертую дверь… В смысле, взломать, конечно.

— Ладно, – нехотя согласился я, скривив губы в циничной усмешке. – Но правила прежние. Под ногами у меня не путаешься, не мешаешься, не болтаешь, не шумишь. Понял?

— Пиг понимать… – он энергично закивал, его глаза загорелись каким-то почти детским энтузиазмом.

— Раз понял, пошли. Только тс-с-с-с… – я приложил палец к губам, буравя его тяжелым взглядом.

— Тс-с-с-с, – послушно повторил он, почти шепотом, и мы вдвоем углубились в мрачные, тесные технические помещения этого огромного, заброшенного торгового центра, которые я сразу опознал как складские. Пол был покрыт слоем пыли, стены пропитались сыростью, а воздух был тяжелым, почти липким от запаха плесени и сгнивших товаров. Каждый шаг отдавался эхом в бетонных кишках гигантского здания, и я чувствовал, как напряжение снова сжимает затылок стальными клещами. Что бы ни ждало нас впереди, я знал одно – расслабляться здесь нельзя. Ни на секунду.

22. Сталь против кости

Склад, куда мы с Пигом забрели, оказался, к моему глубокому разочарованию, не продовольственным, а забитым какими-то бесполезными брендовыми женскими шмотками. В условиях этого проклятого Улья их ценность стремилась к нулю, словно курс рухнувшей крипты на бирже. С каким бы удовольствием я сейчас очутился на складе тушенки или хотя бы армейских сухпайков! Кружевными стрингами, увы, брюхо не набьешь, от одного вида этого барахла только тошнота подкатывает сильнее. Но, словно по закону подлости, вместо мяса и консервов судьба подкинула нам другой «трофей». Как только мы выбрались из склада в полутемный, широкий коридор, я наткнулся взглядом на вывеску винного магазина. Решил, что лучше синица в руках, чем утка под кроватью – ну, или, в моем случае, бутылка в лапах, чем тушенка в мечтах.

Вино – это, конечно, совсем не моя тема. Сидеть, смаковать это слабоалкогольное пойло, изображая из себя сомелье, обсуждать «букет» и «послевкусие» – да это ж просто верх лицемерия и бессмысленной траты времени. Никогда не понимал, как можно тратить жизнь на такое занятие, когда есть нормальные напитки с градусами, от которых без всяких «ноток черной смородины» приходит чувство алкогольного опьянения. Не хочешь быть пьяным — не пей. Я… Верней Аркадий Солнечников и не пил. А что до вина... Сомневаюсь, что я способен оценить эти пресловутые вкусы и ароматы, но сейчас вино могло сгодиться для дела покруче, чем дегустация. Со злой ухмылкой, я выбрал бутылку с самым жирным ценником – раз уж грабить, то чтобы буржуазным виноделам икалось где-то на том свете. Вскрыл её без лишних церемоний и растворил в бордовой жидкости добытый споран. Отфильтровал смесь через стерильное хлопковое полотенце, которых, как оказалось, под прилавком хранилось просто немерено – прям запас на случай зомби-апокалипсиса. Чтобы утирать слезы модниц в брендовых стрингах, ага...

Наливал я красную бурду прямо в стакан, найденный там же, под прилавком. Руки от спорового голодания и накопившегося стресса уже не просто дрожали – они словно отплясывали на дискотеке девяностых под дурной техно-мотив. Наверняка со стороны мы с Пигом выглядели как пара бомжей, обносящих винную лавку после пьянки века, что, в общем-то, было недалеко от истины. Постоянного места жительства у нас не имелось, шмотки – лохмотья, рожи – хоть в фильмах ужасов снимай без грима, а тут еще и марочный винтаж тырим. Но внешний вид волновал меня сейчас меньше, чем пустая консервная банка, валяющаяся под ногами. Я еле дождался, пока густое, почти черное вино процедится через полотенце. Голова с момента пробуждения гудела, как Царь-колокол после первого удара, и, казалось, также вот-вот треснет. Тошнота, сухость во рту, будто я песка наелся, – все это не прекращалось ни на минуту, а в груди нарастало чувство, что я скоро просто сдохну, если не глотну живуна.

Я прекрасно представлял, в каких мучениях загружаются в вечный рестарт свежаки Улья – те бедолаги, что еще не врубились, что без добычи споранов и живуна тут не протянешь и недели. Эти ни в чем не виноватые попаданцы, вырванные из своих уютных мирков, подыхают в агонии, даже не зная, от чего именно их корежит. Знать, что ты в шаге от такой же участи, но пока держишься за счет опыта и пары удачных ходов оказалось… Приятно. Хотя, какая там удачные ходы – просто остатки инстинкта самосохранения.

Аромат и вкус этого дорогущего вина даже близко не маскировали отвратительную примесь спорана, воняющего, как ношеные портянки после месячной носки в кирзовых сапогах. Но мне было плевать – игнорируя тошнотворный привкус, я единым духом осушил половину стакана этого эликсира Улья, чувствуя, как отвратная жидкость обжигает горло, но тут же растекается по венам спасительным теплом. Протянул остаток Пигу.

Мой атомитский кореш не стал корчить из себя гурмана, воротить нос или корчить рожи, а с готовностью допил всё до капли, хотя тут же сморщился и передернулся всем своим тощим телом, будто не вино с живуном хлебанул, а жидкого азота из криогенной бочки. Его уродливая физиономия скривилась так, что я невольно хмыкнул, несмотря на всю хмарь, что накатывала на душу.

Разминая шею, чувствуя, как хрустят позвонки, я ощутил, что одна из моих проблем, по крайней мере, временно ушла в туман. Остатки живуна я аккуратно отфильтровал прямо в армейскую флягу, доставшуюся мне от трейсера. Лучше запастись впрок.

— Ты как, Пиг? – бросил я своему спутнику, оглядывая его с ног до головы.

После живуна в голове немного прояснилось, и я даже смог рассмотреть этого доходяжку без привычного раздражения.

— Пиг хорошо и тепло, – его голос прозвучал неожиданно живее, чем обычно, хотя все еще пискляво, как у ребенка. – Пиг очень хотеть кушать. Пиг хотеть вернуться. Остальные съесть свежий мясо. Пиг снова остаться голодный.

Я с удивлением уставился на этого атомита, который обычно не производил впечатления говоруна. То ли винишко так на него подействовало, разбудив скрытые таланты, то ли он с самого начала косил под дурачка, чтобы не напрягаться лишний раз. В любом случае, его нытье вызывало у меня скорее кривую ухмылку, чем жалость. Ну, братишка, это Улей, тут каждый сам за себя, даже если ты из местных.

— Нам надо найти магазин с хавчиком, – отрезал я, не впадая в сантименты. – Там точно найдется, чем поживиться двоим оголодавшим бродягам вроде нас.

Пиг ничего не ответил, лишь поплелся за мной, сутулый, перекособоченный, будто кто-то его сломал пополам и так оставил. На плече он волочил красный пожарный лом, и вся его тощая фигура буквально излучала такую тоску и скорбь по несправедливости этого мира, что мне захотелось рявкнуть на него. Но я сдержался – не хватало еще тратить энергию на этого доходягу. Вместо этого я бодро, насколько позволяли ноющие мышцы, двинулся по широкому, гулкому коридору этого гигантского торгового центра в поисках чего-то съедобного. Атмосфера здесь была как в заброшенном склепе – тишина давила на уши, лишь изредка прерываемая какими-то шорохами да скрипами, от которых холодок пробегал по спине.

И вот, когда я уже начал подумывать, что этот лабиринт никогда не закончится, тишину разорвали звуки выстрелов, доносящиеся с улицы. Резкие, сухие хлопки, будто кто-то лупил молотком по листу железа, заставили меня замереть на месте. Сердце тут же заколотилось быстрее, адреналин заструился по венам, выжигая остатки вялости. Я метнул взгляд на Пига – его тощее лицо напряглось, глаза округлились, а костлявые пальцы крепче сжали лом. Мы, не сговариваясь, рванули к витринам одного ближайших магазинов, чтобы глянуть, какая новая хрень свалилась на наши многострадальные головы.

Сквозь покрытое пылью стекло я увидел, как на улице, среди разбитых машин и мусора, мечутся фигуры. Примерно три десятка черепов – бойцов моего, как я понял из слов Пига, клана – перебегали от укрытия к укрытию, отстреливаясь от кого-то. Их движения были быстрыми и согласованными, а из оружия у них были в основном потрепанный огнестрел.

— Кто это такие, мать их? – вырвалось у меня, пока я пытался понять происходящее.

— Белая воина наша клан… – начал Пиг, его голос был тихим, но с ноткой гордости, будто он сам держал автомат и палил по врагам.

— То, что ваши черепастые вояки с кем-то сцепились, я уже врубился, – я ткнул пальцем в стекло, не отводя глаз от уличной перестрелки. – А вот эти кто, в доспехах?

— Стальная. Стальная клан, – коротко пояснил Пиг, его лицо посерьезнело, насколько это вообще возможно для такой уродливой рожи.

— Стальной клан? – переспросил я, чувствуя, как брови сами ползут вверх.

Название звучало как из дешевой постапокалиптической игры, но в Улье такие «игрушки» обычно заканчиваются реальной кровью.

Пиг лишь молча кивнул, а я прикипел взглядом к развернувшейся перед нами картине. На улице шел странный, но самый настоящий бой. Стальной клан представляли рослые атомиты, закованные в грубые, но крепкие стальные латы. И их было как минимум в два раза больше, чем наших черепов. Мои временные «союзники» постреливали из огнестрелов, но мало что могли сделать против этой толпы, которая двигалась, как отлаженная машина уничтожения. Стальные построились в подобие коробки, укрывшись за массивными ростовыми щитами, которые выглядели так, будто их выковали из крышек от канализационных люков. Время от времени, по резким выкрикам их командира – громилы ростом под два с половиной метра, размахивающего серым, кривым мечом, – они останавливались, ставили щиты, а из-за этой стальной стены высовывались арбалетчики. Эти уроды с ледяным спокойствием выпускали болты по отступающим черепам, и каждый такой выстрел находил свою цель с жуткой точностью.

Тактика была проста, как кувалда, но чертовски эффективна. Одна-единственная граната могла бы положить конец этому маршу бронированных мясников, но, судя по тому, как панически метались черепа, ничего серьезнее ружей у них не было.

— Наша клан Черепа… – снова начал Пиг, его голос звучал с какой-то странной гордостью.

— Ага, это я уже врубился, – я метнул на него раздраженный взгляд. – Ты к чему это вообще?

— Стальная наша враг, – пояснил он, его тощие пальцы нервно задергались на красном заострённом ломе.

— Да уж точно не кореша, – хмыкнул я с кривой ухмылкой, полной черного сарказма. – С друзьями так себя не ведут, не режут на шашлык при первой встрече.

Тем временем я разглядел вождя стальных – того самого громилу, что орал команды и размахивал своим ржавым тесаком. На его поясе болтались связки скальпов, которые я опознал по человеческим волосам, свисавшим с них разноцветной, почти праздничной бахромой. Какая прелесть, прям фетиш маньяка колхозного разлива. Что он там проорал – я не расслышал, но его бойцы, все как один, завопили в ответ единым хором:

— ЖРА-А-А-АТЬ!

От этого крика у меня по спине пробежали мурашки, а в груди что-то неприятно сжалось. Вот тебе и «цивилизованный» Улей – сплошное каннибальское веселье.

— Наша надо драться со стальная… – начал ныть Пиг, его голос дрогнул, а глаза округлились, будто он ждал, что я сейчас схвачу его лом и побегу в атаку.

— Тебе надо – ты и дерись, братишка, – отрезал я с холодным сарказмом, чувствуя, как внутри закипает злость. – А мне по черепушке так приложили прикладом, что я чуть ласты не склеил. Не до плясок с саблями, поверь...

Рука сама потянулась к еще не до конца зажившей ране на голове, где кожа все еще саднила, а шрам пульсировал, как живое напоминание о том, как близко я был к фатальному и печальному финалу.

— Твоя принять в клан мясом, но твоя всех накормить, – Пиг продолжал гнуть свою линию, его тощее лицо исказилось в какой-то странной мольбе, а глаза смотрели с надеждой, будто я был их чертовым мессией.

— Кого это всех? – я прищурился, чувствуя, как раздражение накатывает горячей волной.

— Своя младшая. Твоя воин, – пояснил он, ткнув пальцем куда-то вниз, в сторону подземной парковки, где, видимо, доедали лотерейщика.

— И чего с того? – я скривил губы, не скрывая скепсиса. – Что ты мне хочешь сказать?

— Если стальная накостылять черепа, они наша точно скушать. И твоя съедать совсем… – его голос упал до шепота, а лицо побледнело даже для атомита.

Ну, это был аргумент. Не железный, но достаточно веский, чтоб пробиться через циничную броню моего скептицизма. Я на мгновение замер, глядя на эту бойню за стеклом, и внутри зашевелилось что-то неприятное. Не жалость, нет – скорее, холодный расчет. Если эти стальные мясники доберутся до нас, то ни я, ни эти доходяги не проживут и пяти минут. А становиться закуской для бронированных каннибалов в мои планы не входило. Но и лезть в мясорубку с моим нынешним арсеналом, состоящим из ржавого пистолета и пары споранов в кармане, было сродни подписанию смертного приговора. Дилемма, как есть – либо сидишь в этой бетонной норе и ждешь, пока тебя найдут и сожрут, либо рискуешь башкой, но пытаешься выкрутиться. Улей, как всегда, не оставлял хороших вариантов – только дерьмовые и совсем дерьмовые.

— Чего мы тогда стоим, как два истукана? – я резко повернулся к Погу, чувствуя, как адреналин снова вскипает в венах. – Давай, беги быстрей в подвал, выводи всех своих доходяг. Пусть тоже идут в атаку. Раз уж они моё мясо жрали, так пусть отрабатывают.

Мой спутник сорвался с места, будто только и ждал этого приказа, его тощие ноги замелькали, как у ошпаренного таракана, а я решил не терять времени. Пока стальные двигались с черепашьей скоростью, укрытые своими щитами, я мог провернуть маленький, но рискованный финт ушами. Выскочив из технического входа вслед за Пигом, я тут же рванул в другую сторону, обходя внутренний двор и само здание, чтобы зайти этим бронированным уродам в тыл.

Что сказать? Мне бы сейчас пулемет, да хоть «Печенег» с полным боекомплектом, я бы их всех положил в асфальт, как на полигоне. Но вместо этого пришлось довольствоваться тем, что было под рукой – грубым, тяжелым автоматическим пистолетом «S.T.A.L.K.E.R.», отобранным у одного из местных «сталкеров» Улья. Моя догадка оказалась верной – все щитоносцы были заняты на фронте и флангах, а тыл их «коробки» оказался оголен. Перед моим изумленным взглядом предстали несколько арбалетчиков, сосредоточенно крутящих системы полиспастов, чтоб натянуть свои архаичные, но чертовски смертоносные арбалеты. Они находились от меня примерно в тридцати пяти – сорока метрах, что для моего пистолета было на грани прицельной дальности.

Я присел на одно колено, тут же пожалев, что у меня нет наколенников – острый гравий впился в кожу даже через штаны. Прицелившись в ближайшего арбалетчика, я глубоко вдохнул, стараясь унять дрожь в руках, и нажал на спуск. Хлопок выстрела, приглушенного глушителем, был почти незаметен, но отдача ткнулась в плечо, напоминая, что игрушка у меня не из легких. Арбалетчик, только что склонившийся над своим доисторическим девайсом, без звука завалился на асфальт головой вперед, словно подрубленный. Что тут сказать? Добро пожаловать в двадцать первый век, дебил! Твое железо против моего пистолета – это как динозавр против танка. Интересно, но немного предсказуемо.

Их наступающая «коробка» из бронированных мутантов издавала столько шума – лязг металла, крики, топот, – что щелчок моего выстрела утонул в этом гвалте. Я успел выстрелить еще пять раз, укладывая арбалетчиков одного за другим, прежде чем один из стрелков начал подозрительно озираться по сторонам. Его башка мотнулась в мою сторону, но я уже нырнул за угол, прячась от взгляда. Быстро извлек магазин и начал добивать его патронами, выгребая их из карманов.

В это время вдоль стены, крадучись, ко мне гуськом подтянулись все те, кто тусовался на подземной парковке – моя бомжеватая, вонючая шайка мутантов, глядящих на меня с какой-то собачьей преданностью. Я поднес палец к губам, призывая их к тишине, хотя внутренне понимал, что эти дебилы могут зашуметь в любой момент не взирая на мои приказы.

Пиг тут же прошипел что-то идущему за ним, тот – кажется, это был Руки-Крюки с щупальцами вместо верхних конечностей – промычал в ответ и передал «приказ» дальше по цепочке. Каждый из них сжимал в своих лапах что-то, что могло сойти за оружие – от ржавых железяк до обломков труб. Да уж, не такие уж они и бестолковые, как мне показалось с первого взгляда. Может, в их мозгах все-таки есть пара извилин?

Я осторожно высунулся из-за угла и тут же встретился взглядом с одним из арбалетчиков стальных. Он заметил меня – его глаза, полные злобного удивления, округлились, и он начал поднимать свое взведенное оружие. Но мой пистолет, хоть и тяжелый, как кирпич, был все же в разы легче и быстрее «дуры» в его руках. Хлопнул еще один приглушенный выстрел. Мутант без звука выронил свой арбалет, который с лязгом рухнул на асфальт, а я уже взял на прицел следующего. Успел свалить еще парочку, в том числе одного из бойцов с ростовым щитом, пока не почувствовал на себе тяжелый, почти физически ощутимый взгляд. Это был вождь стальных – тот самый громила. Его рожа, перекошенная от ярости, повернулась в мою сторону, и я невольно вздрогнул. Из его пасти торчал целый частокол звериных клыков, будто кто-то решил сделать из его челюстей капкан на медведя.

Губы, онемевшие от адреналина, едва слушались, когда я выдавил из себя:

— В атаку…

Рядом, почти в ухо, жарко прошипел Пиг, его голос дрожал от возбуждения:

— Пиг не слышать!

— В атаку, вашу мать! – заорал я, понимая, что моя нерешительность может стать той последней ошибкой, после которой уже не встанешь.

Адреналин хлестал по венам, как кипяток, и я чувствовал, как каждая секунда промедления сжимает горло, как удавка.

Мутанты за моей спиной, будто только и ждали этого крика, в едином порыве кровожадно взревели, их голоса слились в дикий, первобытный вой, от которого у меня волосы на загривке встали дыбом. Это был не просто крик – это был голод, ярость и отчаяние, спрессованные в один звук.

— Пиг, Руки-Крюки, со мной! – рявкнул я, пытаясь охладить их рвение, хотя внутри сам был готов рвануть вперед, как бешеный.

В Улье или ты двигаешься, или ты мертв – третьего не дано. И я знал, что этот бой, каким бы дерьмовым он ни был, может стать моим билетом на еще один день в этом аду. Или стать последним для меня. Пятьдесят на пятьдесят, такая вот рулетка Улья.

23. Вождь

Передо мной, словно в кривом зеркале, встала дилемма – драться с этим чертовым кланом Стальных или плюнуть на все и свалить. Куда? Куда глаза глядят! Но, как оказалось, эта терзания были только моими. Для остальных – голодных, чумазых доходяг, обряженных в черные лохмотья и с черепами вместо шлемов – вопрос вообще не стоял. Они, будто с цепи сорвавшиеся, рванули в атаку с такой кровожадной яростью и азартом, что, казалось, их не взять ни пулей, ни мечом. Словно не существа из плоти и крови, а какие-то демоны. А я, стоял и думал – а не струсят ли они в решающий момент? Не дадут ли деру при первом же намеке на серьезный отпор? Но нет, ни тени малодушия, ни намека на трусость в их пустых, горящих глазах я не увидел. Эти ребята, похоже, были готовы порвать глотку хоть самому дьяволу, лишь бы набить брюхо.

Прежде чем бой закипел в полную силу, превратившись в дикую мясорубку, я успел опустошить остаток патронов из магазина своего «Сталкера». Целиться по плотному построению Стальных было проще простого – их стальная коробка, ощетинившаяся щитами, была как мишень на стрельбище. Даже если я мазал по конкретной твари, тяжелые десятимиллиметровые пули находили себе другую цель, пробивая доспехи или рикошетя с мерзким визгом. Каждый выстрел отдавался в плече тупым толчком, но я едва это замечал – адреналин гнал кровь по венам.

Среди Стальных выделялись разные подвиды, будто кто-то слепил их из разных кусков в мясной лавке кошмаров. Были там широкоплечие бугаи, ростом под два метра, закованные в прочные сегментированные латы и глухие шлемы, будто скованные из обрезков танковой брони. Эти держали стену щитов, сжимая стальные мечи, и удерживали строй, как римские легионеры из учебника по истории. За их спинами прятались тощие, почти скелетоподобные твари, куда хуже бронированные, но вооруженные длинными копьями и тяжелыми арбалетами. Их движения были дергаными, почти паучьими, но точными – каждый выстрел находил цель, каждый тычок копьем пронзал или вырывал куски мяса. Вся эта средневековая реконструкция выглядела бы смешно против нормального огнестрела, но вот незадача – у Черепов – только мой «Сталкер» данекоторое количество ружей у Белых воинов. Стальные держали строй и, судя по всему, успешно перемалывали черепов, пока мы – я и моя свора голодных атомитов с подземной парковки – не накинулись на них с тыла, как стая бешеных псов.

Был еще их вождь – тот самый увешанный скальпами гигант с двуручным мечом. И вот этот тип вдруг выдал нечто, от чего у меня челюсть чуть не рухнула на асфальт. Он запустил самый настоящий огненный шар – фаербол из какой-то ролевой игрушки! Я на секунду впал в прострацию. Этот огненный привет без особых усилий поджарил сразу троих самых шустрых атакующих из черепов, обратив их в кучку дымящихся углей. До меня докатился тошнотворный запах горелой плоти, и вот это – а не само зрелище – выбило меня из ступора. Когда до мозга дошло, что этот урод, обвешанный трофеями, как елка гирляндами, только что спалил тех, кого я сам отправил в атаку, внутри закипел гнев, такой горячий, что, казалось, прожжет ребра насквозь.

— Сейчас, – прорычал я сквозь зубы, чувствуя, как ярость бурлит, как лава в вулкане. – Сейчас, тварь…

Пальцы лихорадочно набивали магазин к пистолету, пока я пытался держать в поле зрения всю эту бойню. Хотя, если честно, объективно на ход схватки я уже повлиять не мог. Мои оборванцы из клана Черепов схлестнулись с тощими арбалетчиками и копейщиками Стальных, и теперь там творился кровавый хаос – крики, лязг, хруст костей. Все, что мне оставалось – поддержать их огнем, пока патроны не кончатся, а потом… ну, потом будет видно, если доживу

Вперед, прикрывая тыл своему построению, выскочил тот самый вождь с двуручником. Один взмах его клинка – и башка одного из подбежавших черепов отлетела, как мячик на детской площадке, брызнув кровью на асфальт. Я вбил магазин в рукоятку своего тяжелого пистолета с такой силой, что чуть не сломал пальцы, и выпустил по этому громиле несколько пуль подряд. Одна из них, видимо, задела что-то важное – он покачнулся, его стальные латы лязгнули, как рухнувшая наковальня, и он грохнулся на колени.

Стальные ритмично выкрикивали что-то свое, то ли команды, то ли боевые мантры, а черепа завывали каждый на свой лад, кровожадно, дико, будто свора волков на охоте. В какой-то миг этот хаотичный хор перекрыла пулеметная очередь, ее треск раскатился по внутреннему двору, как гром над полем боя. Несколько здоровяков со щитами дернулись, будто марионетки с перерезанными нитками, и медленно, почти неохотно, рухнули на землю. А следом, с хрустящим звоном, посыпалось стекло торгового центра – шальная пуля разнесла одну из витрин в мелкий хлам.

— Убить! Убить! Жрать! Хочу Ж-Р-А-Т-Ь!!! – завопил рядом Пиг, его тощее лицо исказилось в почти зверином оскале, глаза пылали безумной жаждой крови, а руки сжимали лом так, будто это был скипетр бога войны.

— Ы-ы-ы-ы-ы! – поддержал его Руки-Крюки, его щупальца задрожали от возбуждения, а голос был переполнен первобытной яростью.

Этот тентаклерукий атомит, похоже, не выдержал накала – он рванул в драку, растягивая свои жуткие конечности над головой во всю длину, почти равную его собственному росту. Его щупальца извивались, как живые змеи, когти на концах блестели в сером свете утра – зрелище было таким, что даже у меня, вроде бы привыкшего к странностям Улья, волосы встали дыбом.

— Стой! – рявкнул я ему вдогонку, чувствуя, как ярость и страх смешиваются в гремучем коктейле. – Куда ты, дебил? Вернись!

Но Стальные уже перемалывали наш тыловой удар, как мясники на бойне. Еще немного – и от моего «войска» останутся только ошметки и воспоминания. Удар в тыл, на который я рассчитывал как на сокрушительный блицкриг, не оправдал надежд. Бойцы Стальных оказались куда лучше экипированы для ближнего боя, чем я ожидал. Их доспехи, хоть и выглядели как грубо скованный металлолом, играли свою роль, отражая удары моих оборванцев.

Расстреляв еще два десятка ружейных патронов, я снова, в лихорадочной спешке, начал набивать магазин, чувствуя, как пот заливает глаза. Пиг рядом пританцовывал от нетерпения и жажды убийства, его глаза горели, как у маньяка перед резней.

— Не вздумай туда бежать, идиот! – рявкнул я, буравя его взглядом. – Ты меня прикрываешь, понял?

Атомит уставился на меня совершенно безумными глазами, его лицо исказилось в какой-то нелепой смеси непонимания и ярости.

— Пиг прикрувю…? – переспросил он, его голос дрожал, будто он еле сдерживался, чтоб не рвануть в бой.

— Пиг рядом со мной! – заорал я, вбивая магазин в пистолет с такой силой, что едва не вывихнул запястье. – И не дергайся!

Надо было валить. Прямо сейчас, пока Стальные заняты сражением, пока их мясники увлечены резней моих черепов. Мне не улыбалось подыхать за этот клан, благодаря которому мне чуть не проломили черепушку прикладом? Но других выходов я не видел. Бежать – значит, стать дичью, которую рано или поздно догонят. А здесь, в этой мясорубке, у меня хотя бы был мизерный шанс выкрутиться, если не сдохну в ближайшие пять минут. Улей, по обыкновению, подкидывал выбор между дерьмом и дерьмом пожиже.

А сражение не утихало – наоборот, градус ярости только повышался, будто кто-то подливал бензин в костер. Никто не просил пощады, никто её не давал. Отрубленные головы и конечности летали, как на распродаже в мясном отделе. Снег под ногами сражающихся мутантов пропитался кровью, превратившись в красную, липкую кашу, которая хлюпала под ботинками. Вопили бойцы, орали раненые, их крики смешивались с лязгом металла и треском выстрелов, а низкое, серое небо равнодушно пялилось на эту бойню, словно зритель в первом ряду на реалити-шоу. Снова загрохотал пулемет, его очередь скосила еще нескольких щитоносцев Стальных, и я, не теряя времени, прицелился, поддерживая черепов огнем, пока патроны не кончились.

Расстреляв очередной магазин, я снова принялся набивать его патронами, чувствуя, как руки начинают предательски дрожат. Но когда поднял голову, чтобы оглядеть поле боя, то увидел, что гигант-вождь Стальных снова поднялся на ноги, будто его и не дырявили пулями пять минут назад. Он взмахнул своим длинным мечом, и снова от него полетели отсеченные куски тел – в строю атакующих черепов образовалась настоящая просека. Наши взгляды встретились, и я понял с ледяной ясностью – если я его прямо сейчас не пристрелю, мне хана.

Вождь вскинул руку, как тогда, перед тем как запустить свой первый фаербол, вот только теперь его целью были не оборванцы черепов, а моя скромная персона. Я рассыпал несколько патронов по асфальту, пока заряжал пистолет не полностью набитым магазином, и прицелился, чувствуя, как пот жжет глаза. Выстрел! Мимо, мать его! Второй выстрел! Попал! Вождь покачнулся и рухнул на одно колено, его стальные латы лязгнули, как рухнувший сейф. Огненный шар, который он все-таки успел метнуть, врезался в асфальт, вскипятив приличный кусок дорожного покрытия – вокруг запахло горелым битумом, а жар лизнул лицо, будто из печи.

Снова загрохотал пулемет, его очередь хлестнула где-то рядом. Арбалетный болт просвистел над моей головой, как оса-переросток, и с глухим ударом вонзился в кирпичную кладку позади, пробив ее. Я выругался так сочно, что, будь тут цензура, меня бы вырезали из эфира, и перевел прицел на арбалетчика, который уже взводил свою железяку для нового выстрела. Треснул мой выстрел – мутант выронил свое громоздкое оружие, схватился за живот и рухнул на колени, пятная белый снег алой кровью, хлынувшей из него, как из прохудившегося крана.

Из-за этой перестрелки я на миг выпустил из виду вождя, и это едва не стало моей последней ошибкой. Когда я перевел взгляд обратно, он уже бежал ко мне, занеся над головой меч. Его лицо – если это можно было так назвать – искажала ярость, а из прорези шлема пылали глаза, полные какой-то нечеловеческой злобы. Что мне оставалось? Я нажал на спуск, но вместо выстрела услышал лишь сухой щелчок. Патроны кончились! Перезаряжаться было некогда – я вскочил на ноги, выхватил свой кинжал, который против его оглобли выглядел как зубочистка против бейсбольной биты, и приготовился к последнему раунду.

Время, как в дерьмовом слоу-мо, замедлилось, и я рассмотрел все последующее во всех поганых деталях, будто кто-то включил мне повтор на замедленной скорости. За спиной этого громилы внезапно вынырнул Руки-Крюки. Издав свой фирменный вопль «Ыыыыы!», он захлестнул своими тентаклями лодыжки великана. И хотя сам тентаклерукий не устоял на ногах – массы были слишком неравны, – он умудрился опрокинуть этот ходячий несгораемый шкаф на асфальт. Тот рухнул с лязгом, будто с неба упал грузовик. Я, будто на чужих ногах, подбежал к поверженному вождю и, не раздумывая, ткнул кинжалом прямо в прорезь шлема, целясь в глаз. Лезвие вошло с мерзким хрустом, и из-под стали брызнула густая, почти черная.

— ЖРАТЬ! – заорал Пиг где-то рядом, его вопль был полон какого-то дикого, первобытного восторга.

Я обернулся и увидел, как мой недалекий кореш обежал гиганта с другой стороны и принялся наносить удар за ударом острым концом пожарного лома, целя под латную юбку, куда-то в область паха. Его тощее лицо пылало азартом, рот растянулся в ощерившейся ухмылке маньяка, а руки работали, как отбойный молоток. Я последовал его примеру – атомиты демонстрировали такую живучесть, что порой казалось, их можно уложить только ядеркой. Хотя… О чём это я? Радиация для них словно сладкие леденцы. Провернув нож в ране, я ударил ещё и ещё, чувствуя, как лезвие скребет по кости.

Но на этом мои успехи закончились. Вождь, как назло, умирать не желал, и даже рухнув, он ни на йоту не утратил боевого духа. Этот гад двинул мне кулаком в латной перчатке в ухо – удар был такой силы, что я отлетел к кирпичной стене торгового центра, как поломанная кукла, брошенная ребенком. Как я остался в сознании, осталось для меня загадкой – в голове гудело, как в пустом ангаре, уши заложило, а перед глазами закружились черные мушки. Сквозь этот звон до меня донеслись хлопки выстрелов, а следом снова загрохотал пулемет, его очередь хлестнула по двору, как плетка. Эхо криков и стрельбы металось среди зданий, отражаясь многократно, создавая ощущение, что бой идет повсюду. Похоже, часть отряда черепов с огнестрелом пошла в атаку, пытаясь переломить ход схватки.

Я перевел мутный взгляд на Пига и Руки-Крюки. Вождь продолжал демонстрировать прямо-таки сверхъестественную живучесть, как босс из дешевой РПГ-игры. Пиг, рыча, продолжал тыкать его ломом, а тентаклерукий, извиваясь, не давал этому гаду подняться, опутывая его своими щупальцами, как осьминог добычу.

Превозмогая звон в ушах и головокружение, я с трудом поднялся на ноги, чувствуя, как земля качается подо мной, будто палуба в шторм. Схватив вывалившийся из лап гиганта двуручный меч – тяжелый, как лом, но острый, как бритва, – я с размаху всадил клинок в прорезь шлема, прямо в его поганую рожу. Сталь вошла с хрустом, будто я рубил гнилую тыкву, и вождь Стальных, наконец, затих, его массивное тело обмякло, как мешок с… Ну скажем, что с картофелем.

Но расслабляться было некогда – из общей свалки вывернулся еще один атомит. Без шлема, с окровавленным лицом, на котором можно было разглядеть лишь белки глаз да ощерившиеся в зверском оскале клыки, он выглядел как демон, вылезший из преисподней. По стальным доспехам я сразу срисовал врага, а по зажатому в руках топору, блестящему от свежей крови, без труда догадался о его намерениях. Этот гад шел ко мне, явно собираясь добавить мой скальп к коллекции своего вождя.

Я встретил его тычком двуручного меча, сжимая рукоять обеими руками. Клинок был тяжелым, неуклюжим в моих руках, но сила удара сделала свое дело – острие вошло в незащищенное место на груди, пробив и кожу доспеха и мясо с отвратительным чавканьем. Его оскал дрогнул, глаза закатились, но я знал, что в Улье это ничего не значит – эти твари живучи, как тараканы. Я выдернул меч и тут же ударил еще раз, не давая ему ни шанса на контратаку. Я собирался пережить этот день, чего бы мне это ни стоило.

24. Заражённые

Длинное лезвие, мощная гарда, солидная рукоятка для хвата обеими руками – все это ощущалось непривычно, неуклюже в моих ещё не натренированных лапах. Меч явно не заточен был под фехтование, но удар, бес меня возьми, получился на славу! Прям загляденье, а не удар, как в каком-нибудь старом кинематографическом боевике про рыцарей! Вот только пришелся он аккурат в нагрудник кирасы, набранной из толстых стальных пластин, а потому видимого урона врагу не причинил. Однако, силой удара мне все же удалось отбросить этого стального кланера на несколько шагов назад, заставив его пошатнуться, как пьяного после хорошей порции сивухи. Рядом, сжимая свой пожарный лом, в кровавом нетерпении подпрыгивал Пиг, завывая что-то совершенно нечленораздельное, похожее на предсмертный вой раненого зверя. Руки-Крюки, мой тентаклевый «товарищ», уже успел подняться с асфальта и теперь, как хищный паук, обходил стального урода с фланга по широкой дуге. А этот атомит, хоть и не умел связно излагать свои мысли, совсем не был безнадежен – в бою он соображал куда лучше, чем тот же придурковатый Пиг, который все еще не сообразил, что я не могу нормально размахнуться двуручником, пока он топчется у меня под ногами, как баран перед новыми воротами.

Стальной с топором, оправившись от моего тычка, прыгнул вперед с такой скоростью и яростью, что я, вроде бы готовый ко всему, невольно отшатнулся от неожиданности. Топор со свистом рассек воздух буквально в сантиметре от моего лица – ещё чуть-чуть, и моя башка покатилась бы по асфальту. К моему стыду, мои «соратники» опомнились раньше меня, будто у них инстинкты работали быстрее. Руки-Крюки, не теряя ни секунды, захлестнул своими щупальцами лодыжки стального и, что было мочи, дернул на себя. Естественно, этот железный шкаф не устоял на ногах и с грохотом, от которого, казалось, задрожал асфальт, свалился на землю, неслабо громыхнув доспехами. Пиг, решив, что вот он, его звездный час, со всей своей пролетарской ненавистью, которую он, видимо, копил с самого момента попадания в Улей, шарахнул стального ломом по башке. Однако, этот идиот почему-то ударил не острой частью в уязвимое место, а плашмя стали шлема, будто хотел не убить, а просто оглушить.

Отойдя от шока, вызванного внезапным нападением, я подступился к дергающемуся на земле врагу и, не раздумывая, рубанул его по шее, которая, к счастью, не была защищена сталью доспехов. Отсечь голову одним махом, как это лихо делал покойный Вождь, у меня, конечно, не получилось – видимо, скилл еще не тот, да и меч был чужой, непривычный. Однако рана была такой, что можно было об этом стальном ублюдке смело забыть – из нее хлестала черная, густая кровь, заливая асфальт, как нефть из пробитой цистерны. Я утер стекавший по лицу пот рукавом своей рваной куртки, пытаясь унять ставшее неровным, прерывистым дыхание. Участвовать в настоящей рукопашной схватке, как оказалось, было на редкость утомительным занятием, от которого мышцы гудели, как трансформаторная будка. Но происходящая вокруг меня резня придавала сил, вливая в вены какой-то первобытный, дикий азарт. Удары, лязг оружия и доспехов, редкие выстрелы, топот нескольких сотен бойцов – все это, слившееся для меня в один нескончаемый, монотонный гул, теперь снова рассыпалось на отдельные, отчетливые звуки, как мозаика, которую кто-то разбил. Я огляделся по сторонам, выискивая свой пистолет – не хватало еще остаться без огнестрела посреди этой свалки. Обнаружил его неподалеку, валяющимся на асфальте. Отойдя от трупов, я вернул себе оружие и, присев на корточки, начал торопливо набивать магазин, чувствуя, как пальцы дрожат от напряжения.

Руки-Крюки, заметив мою заминку, промычал что-то недовольное, явно негодуя, что я тут прохлаждаюсь, пока он там геройствует. Он уже собирался было рвануть обратно в гущу схватки, но мне пришлось его окликнуть, пока он не натворил глупостей:

— Пиг, – я с нажимом проговорил, буравя его взглядом, – Руки-Крюки, похоже, меня плохо слышит или, что вероятнее, просто не понимает человеческую речь. Передай ему, что он, мать его, со мной! И чтоб не дергался, пока я не скажу!

— Пиг сказать! – закивал оскалившийся доходяга, его тощее лицо исказилось в какой-то жуткой гримасе, которая, по его мнению, видимо, должна была изображать понимание. – Эй! Твая слушать старшая! Твоя здеся!

— Ы-ы-ы-ы? – промычал Руки-Крюки, его щупальца недоуменно дернулись, будто он пытался понять, почему от него хотят странного.

— Здеся! – Пиг был непреклонен, ткнув пальцем в землю рядом со мной, будто это было самое безопасное место в Улье.

— Ы… – Руки-Крюки, похоже, смирился со своей участью, хотя в его пустых чёрных глазах застыоло явное разочарование и детская обида.

Но эта их интеллектуальная дискуссия меня уже не занимала – мысли были заняты другим. Ясно, что этот двуручник – не самая удобная оглобля, особенно для такого дилетанта, как я. Но свою эффективность в этом бою оружие уже доказало, превратив нескольких стальных ублюдков в фарш. Я уже вбил магазин на место и прикидывал, как бы мне половчее стрелять, чтобы и меч Вождя был под рукой, когда из-за поворота, прямо в тыл к стальным, выскочил монстр. Не мешкая ни секунды, эта огромная, перекошенная тварь совершила такой быстрый рывок, что я едва успел моргнуть, и тут же завалила одного из копейщиков стальных, просто смяв его, как консервную банку. Я вскинул пистолет, но прицелиться не успел – скорость этой твари была сравнима разве что с атакой гепарда, прыгающего на антилопу. Я перевел прицел вслед метнувшемуся зараженному, который уже успел полоснуть своей когтистой лапой по одному из черепов, моих временных союзников. Тридцать метров, а я, мать его, не могу нормально выстрелить, будто у меня руки из задницы растут!

То, что все эти классификации, придуманные рейдерами Улья для творений Стикса, были, мягко говоря, неточными, я понял еще тогда, когда собственными глазами наблюдал вторжение орды в город. Четких рамок развития у этих зараженных, похоже, не существовало в принципе. Просто нельзя было с уверенностью сказать, ориентируясь только по внешнему виду: вот это, мол, матерый бегун, а это уже начинающий лотерейщик. Но вот топтуна – эту ходячую машину для убийств – определить было легко из-за подпрыгивающей походки и заросших костью пяток, которые издавали характерный, почти лошадиный цокот при ходьбе и беге. Этот звук был как похоронный марш для тех, кто оказывался на его пути.

В этот раз мне не надо было разглядывать монстра, чтобы понять, какая именно тварь приманилась на шум боя. По уму, только заслышав этот цокот, надо было рвать когти так, чтоб пятки сверкали, или прятаться в самую глубокую нору, какую только сможешь найти. Хотя… Все, что я видел в Улье, говорило о том, что топтун был чертовски быстр, так что можно было даже не пытаться бежать – не успеешь. А погибать во цвете лет уставшим – это плохая примета, да и просто глупо. Учитывая обостренные, почти звериные чувства этой твари, можно было даже не пытаться прятаться – найдет, вынюхает и выкопает хоть из-под земли. В общем, оставалось только одно – принять последний и, скорее всего, решительный бой.

Этот монстр был крупным, даже, можно сказать, упитанным, будто его неплохо кормили в этом секторе Улья. Я выстрелил еще раз, и на этот раз не промахнулся, но пуля, похоже, не причинила этому мертвяку никакого вреда – она просто срикошетила от его шкуры, как горошина от брони танка. Топтуны были чертовски живучи за счет своей биологической брони, которая покрывала их тела, как хитиновый панцирь. Бронирование ещё не полное, но вот в одну из таких хитиновых пластин на его лбу и угодила моя тяжелая пуля. Все, чего я добился – монстр резко взмахнул своими удлиненными передними конечностями, покачнулся и дернул своей изуродованной мутациями башкой, которая уже мало напоминала человеческую. А потом… он обратил на меня свое внимание. Его черные, пустые глаза сфокусировались на мне, и я понял, что попал. Конкретно попал. Я нажал несколько раз на спуск, выпуская пулю за пулей, и ни разу не промахнулся, но эту тварь, похоже, это нисколько не впечатлило. Она лишь взяла разбег и, издав какой-то булькающий рык, помчалась на меня, неумолимостью бронепоезда, сошедшего с рельсов.

Осознав, что калибр моего пистолета слишком мал для того, чтобы охотиться на такую развитую тварь, я отбросил его в сторону и схватился за двуручный меч, понимая, что мои шансы на выживание резко устремились к абсолютному нулю. Все, что я успел – это расставить ноги пошире, принимая более-менее устойчивое положение, да занести обнаженный двуручный меч для удара над головой. Как только его башка с покатым, почти медвежьим лбом, оказалась в зоне досягаемости моего тяжелого клинка, я рубанул так резко и сильно, как только мог, вложив в этот удар все свои оставшиеся силы и даже немного больше, будто это был мой последний шанс. И, к моему немалому удивлению, двуручное оружие неожиданно справилось с этим бронированным монстром, с легкостью развалив его крупную тушу от головы до паха, будто это был не топтун, а кусок масла. Лезвие прошло, как раскаленный нож через подушку, почти не встречая сопротивления со стороны его плотной кожи и прочных, как сталь, костей. Похоже, тварь даже не сразу поняла, что уже умерла – ее инерция была такой, что она снесла меня с ног и впечатала в кирпичную стену с такой силой, что у меня искры из глаз посыпались.

На холодных, шершавых камнях лежать было неудобно и, да, чертовски больно. Именно эта боль – острая, пронизывающая, как электрический разряд – убедила меня в том, что я все еще жив. Со стоном, который вырвался из груди против моей воли, я пошевелился, пытаясь вылезти из-под туши этого монстра. Выкарабкаться из-под затихшей, обмякшей туши зараженного получилось далеко не с первой попытки – она была тяжелой, как чугунная ванна, набитая кирпичами. Я ощупал себя, проверяя, все ли на месте. Не только жив, но и, что удивительно, все еще относительно цел – пара синяков и ссадин не в счет.

Попытался подняться, но мое тело некоторое время просто отказывалось работать как надо – каждый мускул казался заледеневшим, будто я провалялся в сугробе несколько часов. Я просто лежал, тяжело вдыхая морозный воздух и наблюдая за паром, вырывающимся изо рта, пытаясь собраться с силами, прежде чем предпринять еще одну попытку. На этот раз – успешную. Да, меня слегка оглушило ударом, ну и, похоже, вся спина завтра будет одним сплошным, фиолетовым синяком, но на этом, вроде бы, все. Ноги целы, руки тоже на месте, пальцы гнулись, но тело было скованным, будто его залили бетоном. Легкости движений, которая была у меня до этой встречи с топтуном, не было и в помине.

Меня тут же обдало волной ледяного страха – вокруг все еще шел бой, и если я буду ползать, как беременная черепаха, то меня просто и без всяких затей убьют и… да, сожрут. Тоже без затей, кстати. Ни атомиты ни твари Улья не отличались разборчивостью в еде.

Поднапрягшись, со второй попытки получилось выбраться из-под туши топтуна. Справившись с подступающей дурнотой, я сделал пару глотков отвратительного живуна на сладком вине, который я сварганил ещё утром. Все равно слегка подташнивало, но хотя бы не так сильно. Я с трудом наклонился за двуручником, который отлетел в сторону при ударе, и только после этого позволил себе посмотреть на дохлого топтуна. Срез был такой, словно его сделали хирургическим лазером – идеально ровный. Голова, лапа и часть груди монстра съехали по линии, вдоль которой прошел клинок, будто их отхватили гильотиной.

Я посмотрел на пыряло покойного Вождя совсем другими глазами. Это был не просто кусок заточенного металла – это была настоящее приспособление для убийств, способное крошить даже такую бронированную дрянь, как топтуны. Несмотря на свое неидеальное состояние, мне чертовски захотелось еще раз опробовать это оружие в деле, почувствовать его вес в руке, ощутить, как оно входит во вражескую плоть.

Я огляделся по сторонам, выискивая новую цель. Случай представился незамедлительно. Руки-Крюки, мой тентаклевый «телохранитель», отмахивался своими щупальцами от наседающего на него лотерейщика – юркой, быстрой твари, которая скакала вокруг него, словно обезьяна. Я занес архаичное оружие над головой, улучив момент, когда лотерейщик оказался в зоне досягаемости, и со свистом опустил клинок на этого прыткого зараженного. Попасть так, как хотелось – то есть, разрубить его пополам, – не вышло, но я все равно его достал, отхватив ему руку примерно по локоть. Второй раз замахнуться мне этот мертвяк не дал – он тут же сменил приоритетную цель и, издав отчаянное булькающее урчание, прыгнул на меня. На этот раз у меня получилось встретить этого агрессивного зомбака намного удачней. Я выставил меч острием вперед и позволил ему самому насадиться на него почти по самую гарду. Острие прошло сквозь его грудную клетку без усилий, и вышло из спины, обдав меня фонтаном черной, вонючей крови. Я провернул меч в этой сквозной ране – это было на удивление легко, – а затем, сделав шаг в сторону, позволил лотерейщику соскользнуть с лезвия, как куску мяса с шампура.

Подскочивший к агонизирующему телу Пиг, с диким, почти безумным криком, всадил острый конец своего пожарного лома ему прямо в грудь, добивая уже и так обреченную тварь. Я снова посмотрел по сторонам, оценивая обстановку. Бой все еще продолжался, но перевес, похоже, был уже на нашей стороне. По крайней мере, пока не набежали новые гости из глубин Улья.

25. Костяной шлем

Бой, казалось, уже почти угас, как догорающий костер. Подоспевшие на выручку воины клана Черепов, словно стая голодных волков, добивали остатки тех стальных ублюдков, что ещё недавно гнали их, как паршивых овец, да заодно вырезали и тех зараженных, что прибежали на шум выстрелов, в надежде поживиться свежатиной. На меня накатила такая дикая, всепоглощающая усталость, будто я тащил на себе груженый вагон. Осмотревшись вокруг, отыскал свой нож, валявшийся на асфальте, будто забытая игрушка. После чего решил, что пока другие, более шустрые, не добрались до моей законной добычи, надо бы выпотрошить споровые мешки у поверженных тварей. Лотерейщик, которого я упокоил с помощью меча, сделал меня богаче на два спорана, а тот самый топтун, которого я так удачно разрубил пополам, – аж четырьмя споранами и одной драгоценной горошиной. Пока я барахтался под тушей этого зараженного, пытаясь выбраться, Руки-Крюки и Пиг, оказывается, завалили ещё одного тощего лотерейщика или, может, очень уж развитого бегуна – их его спорового мешка я добыл ещё один споран. Неплохой улов, учитывая, что я чуть сам не стал закуской.

После всех этих обязательных, почти ритуальных дел, я привалился к холодной кирпичной стене, чувствуя, как ноют все мышцы, и припал к фляге с живуном. Словно по волшебству, рядом со мной тут же материализовались два моих соратника, Пиг и Руки-Крюки, с такими голодными глазами, будто они неделю не ели. Пришлось, скрипя зубами, поделиться живуном и с ними – не хватало еще, чтоб они меня тут же и сожрали от голода. Пиг выпил споровый раствор уже без всяких гримас, видимо, привык к этой гадости, а вот Руки-Крюки долго и упорно пытался донести до меня какую-то свою глубокую мысль, мыча и размахивая щупальцами. Но из-за его проблем с речевым аппаратом, который, похоже, отсутствовал у него в принципе, я ни беса не понял. В конце концов, я подошел к нему, положил руку на плечо и сказал, стараясь говорить медленно и отчетливо, как с умственно отсталым ребенком:

— Твоя за Пиг ходи. Наша трофеи собирай. Понял?

Осмотревшись вокруг, я понял, что до этой гениальной, в общем-то, идеи Пиг додумался не сам, а, скорее всего, подсмотрел у других атомитов, которые уже вовсю занимались примерно тем же самым – обшаривали трупы, сдирали с них шмотки и оружие, которые можно ещё было использовать. Они не брезговали ничем. Некоторые, самые дикие из них, и вовсе присели над трупами и, не стесняясь, вырезали или даже вырывали из них куски мяса, тут же, на месте, насыщаясь, как первобытные каннибалы. Их челюсти работали, как жернова, а глаза горели каким-то животным, голодным огнем.

А я сидел, привалившись к стене, и наблюдал за всем этим уже почти спокойно, меня даже больше не тошнило от вида крови и ошметков плоти. Напротив, в животе урчало так, будто там поселился голодный зверь. Есть хотелось дико, самозабвенно, до дрожи в коленях… Даже не есть, а жрать, как последний раз в жизни. В какой-то момент я представил себя, присевшим над трупом того самого вождя стальных, уже отрезавшим от него приличный шмат мяса и пожирающим это тошнотворно теплое, сырое, человеческое мясо. Слегка закружилась голова, но рот тут же наполнился слюной, и… никакого отвращения. Я был настолько голоден, что перспектива скатиться до уровня каннибала, стать таким же, как эти дикари, уже не казалась такой уж пугающей. Да и зачем пожирать его, как дикий зверь, совсем необязательно – можно ведь и прожарить… На костре. Внизу, на парковке наверняка, всё ещё тлел костер, который разожгли утром. И подумаешь, что мясо человеческое. Главное – это мясо. Оно калорийное, оно, наверное, даже вкусное, если хорошенько проголодаться.

Поняв, о чем именно сейчас были мои мысли, и осознав всю их мерзость, я с отвращением отшвырнул их прочь, как какую-то ядовитую гадину. Может, я уже и не совсем человек, после всех этих мутаций и приключений в Улье. Но оскотиниться до такой степени, превратиться в безмозглого каннибала, я был еще не готов. Итак, что я представляю собой в текущий момент? Голодного, замордованного, почти доведенного до ручки мужика с кучей неприятных мутаций. Чего я хочу? Я хочу оставаться живым, здоровым и, мать его, сытым. Пока что приоритет – это пища. Нормальная, человеческая пища, а не это дерьмо, которое жрут местные. Значит, пора отправляться на поиски пропитания, пока я окончательно не озверел.

Я сделал еще один большой глоток живуна, а затем, набрав несколько десятков горстей чистого, еще не затоптанного снега, утолил мучившую меня жажду. Хоть и ломило зубы от холода, но заметно полегчало – голова прояснилась, а в теле появилась какая-то легкость. Когда в моем избитом, измученном теле нашлось достаточно сил, я поднялся на ноги и, перекинув двуручный меч через плечо, залез через разбитую витрину магазина обратно в торговый центр. Не знаю уж, какие там трофеи хотели найти Пиг и Руки-Крюки у таких же оборванцев, как они сами, но они были настолько поглощены этим увлекательным занятием, что моего исчезновения даже не заметили. Ну и хорошо. Никто не будет путаться под ногами и мешать мне искать пищу.

Магазин с продуктами найти оказалось на удивление несложно. Всего-то и надо было, что немного побродить по этим пустынным, гулким коридорам первого этажа. Проникнуть внутрь тоже не составило особой проблемы – я попросту расколотил стеклянную дверь своим двуручным мечом, который до сих пор волочил за собой, словно средневековый варвар. Видимо, перезагрузка в этом секторе Улья произошла довольно давно. Все продукты, которые лежали на прилавках без герметичных упаковок, давно уже пропали – сгнили, высохли или были сожраны мелкими тварями вроде мышей и крыс. Зато всё было в полном порядке с сырами, всевозможными нарезками и колбасами, упакованными в полиэтилен. В животе у меня урчало так, словно там поселилось какое-то огромное, вечно голодное существо, которое требовало немедленной кормежки. Не помня себя от голода, я набросился на пищу, глотая огромные, почти не пережеванные куски, чувствуя, что они проваливаются в желудок, как камни и… Немедленно там растворяются. Немного полегчало, и я заставил себя осмотреться, прежде чем окончательно превратиться в безмозглого обжору.

Вонища в магазине стояла такая, что резало глаза, как от нашатыря. Все, что могло испортиться – испортилось, все, что могло скиснуть – скисло, превратившись в тошнотворную жижу. В относительной неприкосновенности остались лишь всевозможные консервы, на которые я и обратил свое самое пристальное внимание. Набрал их в свой рюкзак столько, сколько смог унести, а затем нагрузил еще и два больших пластиковых пакета всевозможными консервами, не особо разбираясь, что там к чему. Консервы – они и в Улье консервы. Главное, что это пища долгого хранения. Это именно то, что мне сейчас было необходимо, как вода или воздух.

Пока я орудовал в магазине, складывая свою добычу, я совсем расслабился, потерял бдительность, так что когда сзади раздалось обрадованное, почти мурлыкающее урчание, для меня это стало полной, почти шокирующей неожиданностью. Холодея от ужаса, я резко обернулся и тут же с облегчением перевел дыхание. Ползун. Это был всего лишь ползун – жалкое, недоразвитое существо, которое едва ли представляло серьезную угрозу. Вероятно, это был кто-то из персонала магазина – грузчик или охранник, – который обратился, не смог покинуть магазин, а потом оголодал до такого вот плачевного, жалкого состояния. Я дошел до входа, где оставил свой меч, и, подняв его, направился к этому ползуну. Тот целеустремленно, хоть и очень медленно, полз в мою сторону, волоча за собой бесполезные ноги. Вероятно, стоило ему сейчас поесть, как все бы изменилось, он бы набрался сил и стал бы опаснее. Но давать этому ползуну-неудачнику такую возможность я, конечно же, не хотел. Ткнув этого отвратительного мертвяка острием меча в затылок, я развернулся и хотел было вернуться к выходу, но меня остановило еще одно урчание – на этот раз куда более басовитое, уверенное и, что самое главное, очень близкое.

На этот раз отреагировать я не успел. Мощный, как удар кувалдой, подзатыльник сбил меня с ног, а тяжелое, горячее тело какого-то крупного зараженного придавило меня к полу, вышибая из легких остатки воздуха.

— Ы-ы-ы-ы-ы!!! – донесся до моего слуха искаженный яростью голос Руки-Крюки.

Следом раздался глухой звук удара, и я ощутил, как тело зараженного, придавившего меня, обмякло, став ещё тяжелее. Морщась от боли, я выбрался из-под этой туши. Второй раз за сегодня. Не многовато ли для одного дня, а? Пиг стоял рядом, сжимая в руках свой верный пожарный лом, с острия которого медленно, тягучими каплями стекала темная кровь.

— Спасибо, Пиг, – прохрипел я, с удивлением отметив, насколько сиплым стал мой собственный голос. – Я у тебя в долгу.

Оставалось только поразиться тому, что я толком даже испугаться не успел. Расслабился, мать его. Если бы не неожиданное появление двух недавних соратников, мой труп уже бы сейчас доедал этот зараженный… Лотерейщик! Как я, бес возьми, лотерейщика-то прозевал? Стоило заглянуть в подсобку этого магазина, и все вопросы отпали сами собой. Тут была еще одна открытая дверь, ведущая в коридор технического назначения, который, вероятно, вел на склад. Вот куда надо было заглянуть в первую очередь! Там еды, скорее всего, хватит не только мне, но и моим… Дегенератами их как-то даже про себя называть уже было неудобно. Парни ведь жизнь мне спасли, в бой со мной ходили. Вождя стальных, скальпами увешанного, как новогодняя ёлка игрушками, успокаивали вместе со мной. Если бы не они, ещё неизвестно как бы повернулась авантюра с атакой в тыл…

— Твая Молот звать, – сказал Пиг, ткнув своим ломом в сторону выхода из магазина.

— Ы… – согласно промычал Руки-Крюки, кивнув своей уродливой башкой.

— Сейчас пойдем, – согласился я, хотя идти никуда не хотелось. – Зачем звал-то?

— Она не сказать… – Пиг пожал своими тощими плечами, явно не утруждая себя подробностями.

— Угу, понятно, – кивнул я в ответ. – Сейчас, Пиг, дай мне минуту.

Присев на корточки, я извлек нож из ножен и уже ставшим почти привычным движением вскрыл споровый мешок у только что убитого лотерейщика. Ха! Четыре спорана! Неплохо, очень даже неплохо. С таким уловом можно было продержаться уже неделю.

Пока я плелся за Руки-Крюки, безуспешно пытавшегося разобраться с завязками ламеллярной кирасы, снятой с одного из убитых стальных, я размышлял о том, зачем я понадобился этому местному пупку, Молоту. Ясно, что этот гигант был физически крепок и потому, скорее всего, являлся местным боссом, альфа-самцом в этой стае бомжеватых оборванцев. Но внутренний голос, или, может, просто инстинкт, подсказывал мне, что тут не все так просто. Не голос даже, а какое-то глубокое, почти интуитивное знание, сидевшее где-то внутри, как заноза. Жизненный опыт мажора Солнечникова, которого я когда-то замещал? Или… да какая, ко всем бесам, разница! Просто я знал, что в лидеры одной лишь физической силой не проскочишь. Тут нужна была сумма качеств. Каких именно? Ум, дерзость, лихость, удача и, конечно же, несгибаемая воля. При таком собранном «стрит-флеше» ты обязательно наберешься опыта. Если, конечно, выживешь…

На улице все выжившие черепа уже собрались в одну большую, нестройную кучу. При взгляде на них у меня внутри все похолодело. Уж не по этому ли вопросу меня и вызывает этот Молот? Из-за оборванцев, которых я так неосмотрительно бросил в тыл к стальным, выжила едва ли половина, а, может, и того меньше. Ещё бойцов двадцать, которые выглядели куда более свирепо и были вооружены огнестрельным оружием, стояли чуть поодаль. В них я узнал тех, с кем Молот сжег тот самый БТР и пострелял пиковых. Если оборванцы и доходяги просто переминались с ноги на ногу, явно не очень понимая, зачем их оторвали от таких приятных дел, коими для них, без всякого сомнения, были грабеж и людоедство, то вот эти двадцать вооруженных бойцов смотрели на меня как-то очень уж осмысленно. Словно оценивали, прикидывали, чего я стою. Да они и оценивали, бес бы их побрал. Горой среди них возвышался массивный и высокий Молот, его фигура излучала какую-то первобытную, почти животную силу.

На всякий случай, меч, который уже не раз выручал меня сегодня, я нес на плече. Понятно, что против такой толпы я бы ничего сделать не смог, даже если бы у меня был пулемет. Но вот одного конкретного Молота я бы, пожалуй, уконтропупил с гарантией, если бы дошло до дела. После того, как я подошел, гигант приблизился ко мне и, без лишних слов, протянул мне шлем, сделанный из черепа заражённого.

— Сегодня освободилась одна вакансия, – его голос был низким, почти рокочущим, как камнепад в горах. – Ты можешь стать одним из нас.

Помедлив буквально секунду и не дождавшись никакого продолжения или объяснений, я сделал шаг к Молоту, взял из его рук костяной шлем и, не без некоторого внутреннего содрогания, надел его на свою голову.

Таким вот неказистым, почти будничным образом меня приняли в это племя. Я стал одним из клана Черепов. Бес его знает, радоваться этому или нет, но, по крайней мере, теперь у меня был хоть какой-то шанс прожить ещё немного. А это уже немало.