S.T.A.L.K.E.R. Борьба за жизнь

Глава 1. Сон

Автобус натужно гудел старым движком и трясся на неровностях дороги. Зажав зачехленный автомат между колен и пристроив баул, я расположился возле окна на самом удобном месте – над задним колесом.

Не пользуется этот рейс большой популярностью у населения, но, тем не менее, свободных сидений в автобусе осталось не так уж много. Рядом со мной примостилась дородная женщина с потертой сумкой на коленях. Она бойко разговаривала с соседкой впереди. Они обсуждали какую-то свою общую знакомую, я особо не прислушивался.

Прижавшись лбом к грязному стеклу, я смотрел сквозь него на яркое солнышко и довольно жмурился. Так приятно чувствовать его мягкое осеннее тепло. Это в Зоне оно лишь светит, почти не согревая обитателей этого несчастного клочка земли. Там, за оградой Периметра, ты словно находишься под невидимым куполом, через призму которого можно любоваться чудесными закатами и живописными восходами, даже частые грозы завораживали своей красотой, но... все было каким-то искусственным, ненастоящим.

– Как служба? – неожиданно спросила сидящая рядом женщина.

– Что? –не раслышав вопроса, повернулся я к ней.

Она с доброй улыбкой смотрела на меня.

– У меня сын тоже в армии, вот только месяц как в отпуск приезжал...

Она стала рыться в сумке, развязала пакет и достала оттуда несколько кусочков печенья.

– На вот, сынок, держи. Вы ведь на этой своей службе даже такой малой радости не видите.

– Спасибо, – поблагодарил я за угощение.

– На побывку?

– Нет. Насовсем.

– Ой! Вот родители то обрадуются! – просияла попутчица.

– Да, – подтвердил я, – обрадуются.

Радушие и доброжелательность этой женщины словно окутали меня мягким пледом положительных эмоций, от которых я почти отвык за время, проведенное в Зоне. И пока женщина рассказывала о своем сыне, и какой он молодец, и как нелегко сейчас служится, я всухомятку съел угощенье, а потом снова зажмурился и, кажется, задремал, потому что слова моей попутчицы через какое-то время стали доноситься до меня словно издалека.

Автобус все так же мелко трясся, с каждой секундой приближая меня к дому, а я подумал, что уже давно не чувствовал такого умиротворения.

Обычная жизнь обрушилась на меня, едва я сошел с автобуса. Мои обостренные инстинкты, от которых в Зоне зависит жизнь, получили оглушающий удар, едва не сваливший меня с ног. Шагая по таким не знакомым улицам родного городка, я с трудом заставлял себя сохранять спокойствие. Постоянно ловил себя на мысли, что с опаской оглядываюсь, напряженно вглядываюсь в лица людей, стараясь угадать их намерения... и тут же одергивал себя: «Здесь не Зона! Никому из них нет до меня никакого дела. Они спешат домой с работы, или в садик за детьми, или идут в магазин, а может, просто прогуливаются!».

Я заставлял себя опускать взгляд, но прохожие все равно замечали мою «странность» и старались обходить стороной, что немного успокаивало. И все же... не вздрагивать и не шарахаться, например, от бегущего сзади мальчишки или каждой проезжающей рядом машины стоило мне титанических усилий, а пальцы судорожно сжимали зачехленное ружье.

Только свернув в арку проезда, ведущего к моему двору, оставив позади многолюдные тротуары и забитые машинами дороги, я вздохнул спокойно.

Исписанные граффити стены, кое-где отбитая штукатурка немного напоминали запустение, царившее в Зоне, но здесь это выглядело по-другому. Более обыденно, что ли. Если приглядеться внимательнее, то можно заметить на стенах темные пятна строительного раствора, которым коммунальщики замазывали облупленную кладку, мусор, сметенный в уголок дворником, даже надписи, старательно выведенные баллончиками с краской, имели другой смысл, чем те, которые встречались в Зоне... здесь была жизнь, а не только смерть.

Весь остаток дня я посвятил приведению своего жилья в порядок. Все в квартире за время моего отсутствия успело покрыться изрядным слоем пыли, от которой я избавлялся при помощи ведра с водой и тряпок.

К вечеру, уставший, но довольный проделанной работой, я нанес последний штрих на картине своего возвращения к нормальной жизни: завел часы с кукушкой, оставшиеся еще от родителей.

Затем я попил чай с бутербродами и с чувством полного удовлетворения лег спать.

Но заснуть никак не удавалось. Какая-то неясная тревога холодила грудь и сжимала сердце. Я попытался прогнать ее, убеждая себя, что все лишения закончились, что я сейчас дома в собственной кровати, с рюкзаком, полным денег, под ней и мне не нужно никого опасаться, ни аномалий, ни мутантов....

Но, как я ни старался, уснуть смог, только почувствовав в ладони приклад оружия.

Я проснулся от боли в затекшей руке. Какой же страшный сон мне снился! Будто бы я стал источником Выброса. Словно он зарождался внутри меня, вытягивая жизненные силы, а потом вырвался на свободу.... Бр-р-р, приснится же такое!

Веки с трудом разлепились.

На миг мне показалось, будто я спятил. Подхватил какую-то заразу, заболел, и сейчас у меня горячечный бред.

Отчего-то состарившиеся обои рваными клоками свисали с обожженных стен. Стол покосился, дверцы шкафа едва держались на прогнивших петлях, остальная мебель была в не лучшем состоянии. Стекла в окне покрылись мелкими трещинами, а краска на раме облупилась. Телефон оплавился так, что трубка стала единым целым с корпусом, часы с кукушкой, еще вчера исправно отсчитывавшие минуты и часы моей «новой» жизни, выцвели и потрескались, а гирьки покрылись ржавчиной.

Какого хрена?! Что тут произошло, пока я спал....

И тут до меня дошло. Выброс! Это сделал Выброс! Но как? Это же был только сон! Или... не сон?!

Меня бросило в пот. Как такое могло произойти?

Что же делать теперь?!

Ни одной разумной мысли в голову не приходило. Но что-то делать определенно необходимо. Если Зона вышла из-под контроля, выбралась за Периметр, то нужно ее остановить! Нельзя допустить распространения этой заразы.

Я вскочил с кровати. Нашел среди этого хаоса свои вещи и бросил их в ванну. Пусть пока там полежат. Пока... пока что?

«Пока я не разберусь во всем этом!» – ответил я сам себе.

Я быстро перебрал в голове все НИИ, которые находились в городке и округе, ученые должны знать, как с этим справиться! Но тут же отмел эту идею как несерьезную – вряд ли кто-то может здесь изучать Зону. Для этого должен быть специализированный институт, который бы охранялся военными.

Так! Надо действовать как можно быстрее! Не хватало нашему настрадавшемуся миру еще одной Зоны! А если я виноват, то я же и должен попытаться все исправить...

Какое-то чувство подсказывало мне, что нужно торопиться. Вчерашняя тревога снова появилась в груди, теперь уже с новой силой. Я подбежал к шкафу и дернул дверцу. Она осталась у меня в руке.

«Хрен с ней!» – Отбросив дверцу в сторону, я начал вытаскивать одежду. Нашел более-менее целую, быстро оделся и пулей выскочил из квартиры.

Я бежал по улице, средь ничего не понимающих обывальцев. Внезапно внутри меня как будто что-то зашевелилось. Знакомое ощущение. Как в моем ночном кошмаре, когда Зона...

– Нет! – прохрипел я.

Под ногами у гуляющей компании парней появилось прозрачное марево. Я изо всех сил пытался сдержать рвущееся из меня нечто. Хотел предупредить этих остолопов о смертельной опасности, но резкая боль скрутила внутренности, у меня перехватило дыхание, и я смог только беззвучно открыть рот.

Огромные столбы пламени с гулом поднялись под своды неба. Крики парней были почти не слышны за шумом работавшей «жарки». Такой мощной аномалии я не встречал даже в Зоне. Ребята сгорели в считаные секунды. У меня на лице не осталось ни одного волоска, кожу стянуло и щипало, но я стоял, не в силах пошевелиться, и не сводил взгляда с безумной картины.

Огненные столбы погасли так же быстро, как и зажглись, оставив после себя дымящиеся трупы в клочках догорающей одежды. Черные хлопья копоти летали среди клубов дыма.

Когда ступор немного прошел, я на нетвердых ногах добрел до стены и, опираясь о нее рукой, сел на асфальт. Потом меня скрутило и вырвало.

Вытерев губы рукавом, я прислонился спиной к теплым кирпичам.

Невероятность всего произошедшего не укладывалась у меня в голове. ЭТОГО ПРОСТО НЕ МОГЛО БЫТЬ!

Нет, нет, нет... Мне это снится... Это бред! БРЕД!

Зона... Зона прорвалась сюда! За Периметр! И это как-то связано со мной! Нужно найти специалистов, тех, кто сможет разобраться в происходящем!

Я вскочил. Ноги еще плохо слушались, поэтому я качнулся и врезался в стену. Чтобы не свалиться, я пошел вдоль нее, опираясь рукой. Стараясь не смотреть на тела, сделал несколько шагов вперед...

Сухой треск электричества – и через мгновение резкая боль от прошедшего через мое тело разряда. Я вскрикнул, но сумел устоять на ногах. Все пространство проезда передо мной занимала новорожденная «электра».

Я едва верил своим глазам – Зона не пускала меня!

Мало того! Новыми электрическими разрядами, не смертельными, но крайне болезненными, она погнала меня прочь!

И я испугался. Испугался по-настоящему! Ведь сначала весь этот сюрреализм не казался НАСТОЛЬКО страшным, а сейчас... сейчас я побежал.

Побежал прочь от этого, взлетел по ступенькам, ворвался в квартиру, совершенно забыв, что Зона поселилась там еще с ночи. Вновь увидев облезлые стены, я остановился и ринулся назад, но на лестничной площадке, за дверью, уже пульсировала гравитационная ловушка, предупредившая меня о своем существовании громким хлопком воздуха.

– Что?! Что тебе нужно от меня?! – Голос сорвался и мне самому показался мышиным писком. Ответа, конечно, не последовало. Голова разрывалась от мыслей, а в груди появилась какая-то обреченная пустота.

Уже не раз безумные голоса восклицали: «Зона живая!» Но кто бы хоть раз доказательство привел! А сейчас... вот вам доказательство! Во всю квартиру! От сортира до балкона, чтоб ее!

Пошатываясь, я добрел до кровати, опустился на нее... Дикая боль заставила меня сжаться, подтянув колени к груди, в которой из пустоты рождалось что-то невообразимое, дикое, страшное. Судорога распрямила мое тело, и я вытянулся на кровати, раскинув руки в стороны.

Выброс.

Невидимый, но вместе с тем нестерпимо яркий, слепящий. Он сочился из каждой клеточки моего тела, вырываясь наружу, накрывая собой уже не только мою квартиру, но и весь квартал.

Каким-то внутренним зрением я видел, как пожухла листва на деревьях, коричнево-желтым дождем осыпаясь на землю, трухлявыми кусками полетела вниз штукатурка с домов, звоном разбитых стекол отозвались окна, пятна ржавчины расцветали на железе... а люди умирали... за столами, на кроватях, в креслах... валились на асфальт или на пол своих квартир, офисов, домов... кого-то Выброс настигал в машинах, которые сталкивались, врезались в световые опоры и стены, на ходу покрываясь ржавчиной...

Мужчины, женщины, дети, старики... Зона никого не щадила.

Когда Выброс закончился, я долго лежал, потеряв все силы, неспособный пошевелить даже пальцем. Лишь через несколько часов кое-как смог прийти в себя.

Я потянулся за автоматом, но полыхнувшая «жарка» обожгла мне руку. В тот же миг уже знакомая боль скрутила меня, заставила сжаться, как пружину, а потом рвущей мышцы судорогой распрямиться.

Я закричал, только когда от полыхающей рядом «жарки» подо мной загорелась постель. Но горло словно сжала чья-то рука, крик тут же превратился в хрип, потом в сипение, а вскоре и вовсе прекратился. От внутреннего напряжения казалось, что глаза вот-вот лопнут. В этот момент я почувствовал, как новый Выброс набирает силу внутри меня. Выброс невероятной и безудержной мощи, во много раз страшнее предыдущих. Он сжимался в тугой шар, вытягивая из меня жизнь, подпитываясь и заряжаясь ею. И с его рождением ярчайший огонь поглотил меня. Вслед за огнем пришла боль...

Боль.

Пробуждающая БОЛЬ. Она пробудила меня ото сна, вернула в суровую действительность. Потолок проржавевшего армейского кунга, освещаюшегося лампой дежурного освещения, был первым что я увидел разомкнув глаза.

И снова этот повторяющийся кошмар, кошмар в котором пытаясь сбежать из Зоны она догоняет меня. Посмотрев на часы и удостоверившись что уснуть я больше не смогу, я покинул свой топчан. Удостоверившись, что все мои вещи на том же месте что и вчера, я начал облачаться в них.

Спустившись с борта машины, я увидел все то же несменяющееся вот уже сколько месяцев, осеннее небо. Время за Периметром словно замерло в едином моменте, какой бы ни был месяц или время года природа не изменится. Вечная осень.

- Рановато вы проснулись тащ лейтенант? - спросил меня караульный на посту.

- Всего лишь плохой сон.

- Аккуратнее со сноведениями, Максим Палыч, - вклинился в наш разговор уже ветеран этой заставы прапорщик Мартеха, - особенно с плохими, здесь они обычно исполняются.

Глава 2. Реальность (2.0)

Прапорщик Мартеха сжал самокрутку толстыми пальцами, прищурился и выпустил в прохладный утренний воздух тонкую струю едкого дыма. Лицо у него было такое, будто Зона сама вырезала его из серого камня, потом прошлась по нему ножом, пеплом и временем.

— Особенно с плохими, — повторил он, глядя на меня прямо, почти не моргая. — Здесь они чаще всего и исполняются. Мозг наш тут не дремлет, Максим Палыч. Он всё сканирует. Каждый шорох, каждый перекос, каждую дрянь, которая рядом вертится. Сон — это сигнал. Предупреждение. Проигнорировал — пеняй на себя.

Караульный, молодой пацан с позывным «Штырь», нервно переступил с ноги на ногу. Вид у него стал такой, словно он уже пожалел, что вообще подошёл послушать старого прапора.

— Ну, прапор, ты как всегда умеешь с утра настроение поднять, — сказал я, пытаясь разрядить воздух.

Заодно машинально проверил разгрузку. Подсумки на месте. «Вепрь», шесть магазинов, аптечка, бинты, радиостанция. Всё там, где должно быть. В Зоне привычка проверять снаряжение становилась чем-то вроде молитвы. Не помогала от смерти, зато давала иллюзию порядка.

— Я вас не веселю, Максим Палыч. Я предупреждаю, — Мартеха ткнул окурок в пепельницу, сколоченную из гильзы крупнокалиберного пулемёта. — Снится тебе побег, а кто-то догоняет? Это может быть не прошлое. Тут прошлое, будущее и всякая мутная хрень ходят рядом, за один рукав тянут. Зона никого просто так не отпускает. Даже на большой земле за тобой по пятам идёт. В голове сидит. Ждёт.

Он тяжело поднялся с ящика, хрустнув коленями.

— Ладно. Раз уж встали, хватит лясы точить. Завтрак уже прошёл, конечно, — он усмехнулся, глядя на меня исподлобья, — только для вас, офицерского состава, всегда что-нибудь оставляют. Не помрёте с голоду, пока Зона сама не решит.

Я кивнул и пошёл к импровизированной полевой кухне.

Воздух пах мокрой землёй, ржавым металлом и сладковатой гарью жжёного пластика. Вечная осень. Мартеха был прав: это чувство здесь не уходило никогда. За Периметром не существовало нормальных времён года. Здесь было одно состояние — ожидание. Ожидание выброса. Ожидание мутанта. Ожидание пули из тумана. Иногда — ожидание чуда, хотя в чудеса на заставе верили только новички и те, кто успел сойти с ума.

Полевая столовая стояла в прорезиненной брезентовой палатке. Внутри — два ряда старых советских столов, деревянные лавки, закопчённая буржуйка и запах вчерашней каши, который намертво въелся в ткань. Дежурил там солдат-срочник, фамилию которого я, к своему стыду, так и не запомнил. Лицо знакомое, худое, бледное, с прыщами на скулах. Таких здесь было много. Слишком много.

И многих ждал один финал — остаться на этой земле.

Не обязательно в пасти мутанта. Твари, ходящие на четырёх лапах и рычащие из кустов, пугали меньше тех, кто ходил на двух ногах и умел разговаривать. Мародёры, беглые, фанатики, охотники за артефактами, наёмники без флага и совести. Кто-то приходил за деньгами, кто-то — прятаться от закона, кто-то тащился сюда по своей кривой идее, придуманной в горячечной голове. Человек вообще существо странное. Порой гораздо страшнее любой аномалии.

Хотя аномалии тоже никуда не делись. Порождения силы, которой никто толком не понимал. Силы, способной за секунду свернуть человека в мокрый комок мяса или оставить от него только сапоги.

С такими мыслями я подошёл к солдату.

— Что у нас осталось на завтрак?

Он вытянулся чуть ровнее, хотя глаза у него всё равно были сонные.

— Смесь перловой каши с мясными и рыбными консервами. И кофе. Уже остыл, товарищ лейтенант.

— Давай.

— Один момент. Присаживайтесь, сейчас принесу.

Я сел за крайний стол. Лавка скрипнула под весом. Пока солдат ковырялся у раздатки, разливая тёмную жижу в жестяную кружку, я снова поймал себя на той же мысли: сколько ему осталось? Неделя? Месяц? День?

За последние три месяца на этой земле легли уже тридцать человек. Больше половины — срочники. Парни, которые ещё недавно спорили о девушках, телефонах, дембеле и сигаретах. Теперь их фамилии хранились в журналах, на фанерных бирках и в чужой памяти, которая тоже постепенно стиралась.

Солдат поставил передо мной миску местного хрючева и кружку.

— Спасибо.

Он коротко кивнул и отошёл.

Я принялся есть. Перловка была вязкая, с металлическим привкусом консервов и непонятным рыбным душком. После третьей ложки организм перестал сопротивляться. Здесь вообще быстро учишься не привередничать.

Потягивая из жестяной кружки кофе, тёмный, как сама Зона, я вдруг понял, что прислушиваюсь к тишине.

Хотя настоящей тишины здесь не бывало. Просто иногда Зона замирала, делая вид, что спит.

Где-то далеко, со стороны Деревни, глухо бухнул взрыв. То ли ловушка, то ли мина, то ли очередной идиот решил проверить дорогу на удачу. Эхо прокатилось между редких деревьев и растворилось в сыром воздухе.

Затем в сотне метров резко и истерично взвыла сирена.

Почти сразу хлопнули первые выстрелы. Беспорядочно, торопливо. Потом раздался вопль — высокий, рваный, совершенно нечеловеческий. От него внутри всё сжалось, будто кто-то холодной рукой взялся за позвоночник.

Я на автомате допил кофе одним глотком, едва не обжёгшись, вскочил и сорвал «Вепрь» с предохранителя. Адреналин выгнал из головы остатки сна вместе с утренней мутью. Реальность вернулась грубо, с ударом в дверь, с сиреной и стрельбой.

Выбежав из столовой, я оглядел блокпост.

Обычная предбоевая суматоха уже раскручивалась на полную. Люди выскакивали из казарм, кто-то на ходу застёгивал бронежилет, кто-то матерился, пытаясь вставить магазин непослушными пальцами. Мартеха стоял у бетонных блоков и орал так, что перекрывал сирену.

— Быстрее, мать вашу! По местам! Не на прогулку вышли!

Он заметил меня и бросил через плечо:

— Ну вот, товарищ лейтенант. Ваш сон начинается. Говорил же — сбываются.

Я не ответил. Уже бежал к вышке.

«Штырь» на посту вжался в амбразуру с пулемётом и водил стволом из стороны в сторону. Лицо у него посерело, губы пересохли.

— Что там? — крикнул я, подбегая.

— Не вижу! Собаки, что ли? В тумане мелькает! Только вопль не собачий, товарищ лейтенант!

Я взлетел на вышку, хватаясь за мокрые перила. Доски под сапогами дрожали от сирены и тяжёлых шагов.

— Сектор «Альфа»! Две сотни метров! Цель движется к ограждению! Огонь на подавление!

Голос вышел командным, резким, режущим гул тревоги. На периметре защёлкали затворы. Кто-то крикнул подтверждение. Кто-то выругался. Зона, только что дремавшая под серым небом, вздыбилась и показала зубы.

Мой плохой сон стал явью.

Бежать теперь было некуда. Оставалось держать оборону.

Я прижал приклад к плечу и поймал в прицел мутное марево утреннего тумана. Оттуда, ломая кусты и хрипя, неслась неизвестная опасность.

Охота началась.

Только вот за кем?

---

Как же всё это началось?

В военном училище? Или ещё раньше?

Наверное, раньше. Я с детства знал, что стану военным. В нашей семье это считалось не приказом, а традицией. Отец служил. Дед служил. Разговоры о форме, присяге, долге и войне звучали за столом так же естественно, как разговоры о погоде. Потому и поступление для меня не стало внезапным выбором. Скорее дорогой, на которую я вышел давно, ещё не понимая, куда она в итоге приведёт.

Одесская военная академия давалась мне удивительно легко, особенно с учётом направления, которое я выбрал: управление действиями подразделений сил специальных операций. Поступать туда было тяжело. Учиться — ещё тяжелее. Тактика, огневая, уставы, языки, топография, работа в группе, выживание — всё это валилось на нас плотным потоком. Многие срывались, ломались, вылетали.

Я держался.

Больше того — схватывал быстро. Курсант Гуров числился среди лучших на потоке. Преподаватели прочили ему хорошую карьеру: элитные части, спецподразделения, может быть, потом академия и штабная работа. При нормальном характере дорога открывалась широкая.

С характером как раз имелась проблема.

Начальство называло её «вопиющей несдержанностью». Товарищи — «обострённым чувством справедливости». Звучало почти благородно, пока из-за этого не начинались неприятности.

Максим Гуров плохо переносил подлость. Особенно когда сильный давил слабого, прикрываясь званием, должностью или старшинством. Он не лез в драку первым, не искал повода показать кулаки, не играл в героя перед строем. Зато становился тем, кто заканчивал драку, когда кто-то переходил черту.

Его не раз разбирали на военно-политических собраниях. Пугали характеристикой. Грозили сорвать распределение. Вызывали к командирам, где сначала орали, потом устало объясняли, что армия держится на дисциплине, а не на личных представлениях курсанта Гурова о справедливости. Талант, однако, ценили. Ему давали шанс. Потом ещё один.

Последний шанс сгорел в душный вечер накануне выпуска.

В роту недавно прибыл офицер-воспитатель — старший лейтенант Зайцев, заместитель командира роты по общественно-государственной работе. Коллектив он ещё толком не знал, зато уже успел прославиться придирчивостью, любовью к вечерним работам и привычкой воспитывать людей так, словно перед ним не курсанты выпускного курса, а личные должники.

В тот вечер ему попался Семёнов — тихий, сутулый парень с вечно виноватым взглядом. Повод нашёлся пустяковый: форма недостаточно выглажена. Для Зайцева этого хватило. Он вывел Семёнова перед строем и начал разносить.

Сначала шла обычная армейская ругань. Потом пошли унижения. Потом оскорбления уже не только Семёнова, а всей роты. Зайцев распалялся, чувствуя власть, строй молчал. Курсанты стояли по стойке «смирно» и смотрели в пустоту, ожидая, когда начальственный приступ закончится.

Гуров молчал тоже.

Он стоял красный, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Смотрел в пол. Дышал ровно, через нос. Пытался удержаться.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться? — прозвучал его голос. Чёткий, спокойный, слишком ровный для такой минуты.

Зайцев резко повернулся, будто только этого и ждал.

— Не разрешаю, курсант! Стоять смирно!

— Хватит уже этого блядства, — сказал Максим и вышел из строя.

Реакция последовала мгновенно. Зайцев сорвался на крик и начал вываливать на Гурова всё: про выправку, мозги, будущее, дисциплину, грязь на сапогах армии. Он тыкал пальцем ему в грудь и с каждым словом подходил всё ближе.

— Ты, мальчишка, никогда не станешь офицером! Ты понял? Никогда!

В Максиме что-то щёлкнуло.

Может, из-за слова «мальчишка». Может, из-за оскорблений семьи, которые Зайцев тоже успел приплести. Какая-то мелкая, грязная фраза, брошенная зарвавшимся уродом почти офицеру, стала последней каплей. В ту секунду Гуров видел перед собой уже не старшего лейтенанта. Он видел всю гниль системы, где должность даёт право топтать слабого.

Удар вышел стремительным и точным.

Корпус вперёд. Короткий выхлест кулака с доворотом. Всё так, как сотни раз отрабатывалось на мешке и в спаррингах. Зайцев не успел даже закрыться. Его голова дёрнулась, ноги подкосились, и он с глухим стуком рухнул на пол расположения.

Тишина стала звенящей.

Драка с офицером. Вернее, уже не драка — нападение. Крах. Разбор. Гауптвахта. Трибунал, который внезапно перестал быть страшилкой из воспитательных бесед.

Скандал всё же замяли. Полностью утопить талантливого Гурова начальство не захотело, а Зайцев, придя в себя, не горел желанием рассказывать, как курсант уложил его одним ударом. Связи отца и деда тоже помогли. Слишком много людей понимало: дело неприятное, шумное, пачкающее всех.

До конца спустить случившееся на тормозах не вышло. Показать, что подобное недопустимо, требовалось обязательно.

Гурова выпустили. Лейтенантские погоны он получил. На построении всё было красиво: оркестр, речи, улыбки, рукопожатия, фотографии, запах нагретого плаца. Только внутри уже сидело холодное понимание — хорошего распределения не будет.

Потом его вызвали к начальнику училища.

Генерал сидел за массивным столом и долго смотрел на личное дело. На лице у него не было ни злости, ни сочувствия. Одна усталость человека, который за годы службы видел сотни таких историй.

— Гуров, вы талант, — сказал он наконец. — И одновременно обуза.

Максим стоял перед столом и молчал.

— В обычной части ваша строптивость навредит не только вам. Армии нужны офицеры дисциплинированные. Подчиняющиеся старшим. Думающие, конечно, тоже. Бездумных баранов хватает. Но вы, лейтенант, слишком часто путаете принципиальность с правом решать кулаками.

Генерал закрыл папку.

— Вам нужна школа. Жёсткая. Место, где каждое решение стоит жизни, а не выговора в личное дело. Там ваша принципиальность либо сломает вас, либо станет вашим главным козырем.

Так лейтенант Гуров получил назначение командиром взвода на заставу «Южная-1» у границы с Зоной Отчуждения.

Это не было разжалованием в стройбат. И трибунала тоже удалось избежать. Формально — служба, должность, передний край, доверие. По сути — изгнание. Отправка туда, где шла тихая необъявленная война с аномалиями, мутантами, мародёрами и всеми прочими порождениями этой проклятой территории. Место, куда ссылали тех, кого хотели списать, и тех, кому не нашлось места в нормальной армии.

Отец знал про эту заставу. Знал много, слишком много. Откуда — не говорил. Просто выслушал меня, долго курил у окна, потом сказал:

— Выбор у тебя был маленький, сын. Сюда — или увольнение с позором. При худшем раскладе — трибунал. Там хотя бы выживешь, может, человеком станешь.

Так я оказался в подчинении Андрея Ткаченко, недавно получившего майора. Он командовал блокпостом и занял место предыдущего начальника после странного перевода. Про того переводчика на заставе говорили мало. В Зоне вообще быстро учишься не задавать лишних вопросов.

---

Мой приказ повис в воздухе всего на мгновение. Затем периметр заставы взорвался огнём.

Из тумана, ломая чахлые кусты и выбивая влажную землю копытами и лапами, вывалилось нечто живое, злое, бесформенное. Клыки, щетина, когти, мокрые хребты, рваные уши, блеск слюны. Псы и плоти, обычно готовые рвать друг друга за падаль, теперь неслись вместе, как единая волна. И кабаны среди них шли тяжёлыми тёмными глыбами, разгоняя мелких тварей плечами.

Глаза у всех были одинаковые — мутные, налитые кровью и безумием.

— Огонь! Не подпускать! — заорал Мартеха.

Его автомат застучал короткими, точными очередями. Старый прапор стрелял спокойно, будто не туманные твари мчались к проволоке, а учебные мишени поднимались на полигоне.

«Штырь» рядом со мной ударил из пулемёта длинной очередью. Почти без прицеливания, на страхе и рефлексах. Свинцовый ливень встретил первую волну. Две плоти рухнули, завизжав, но по их телам тут же прошли другие. Кабаны продолжали переть тараном, принимая пули в бронированные бока.

— По кабанам! По ногам! — скомандовал я, переводя ствол «Вепря» на массивного секача.

Тот уже врезался в колючую проволоку. Металл застонал, колья дрогнули, земля под ними пошла трещинами.

Я выстрелил. Потом ещё раз. Пуля ударила в плечевую пластину и ушла рикошетом. Третья нашла мягкое место под шеей. Кабан мотнул башкой, зарычал, но продолжил давить ограждение, будто боль только разозлила его сильнее.

Грохот выстрелов слился в плотный, непрерывный гул. Воздух набился пороховой гарью, медной вонью гильз и звериным смрадом. Пули звенели о кабаньи пластины, рвали мясо, выбивали из мутантов тёмную кровь, похожую на отработанное масло.

Слева, где проволока и без того держалась на честном слове, прорвалась стая слепых псов. Быстрые, жилистые, с ободранными боками, они летели к мешкам с песком, плюясь слюной.

Один, обгорелый почти до мяса, прыгнул на солдата у бетонного блока.

— Назад! — рванул его за разгрузку напарник.

Солдат упал на спину. Его товарищ шагнул вперёд и всадил в мутанта очередь почти в упор. Пса разорвало, брызги крови и ошмётки шерсти ударили по мешкам.

С вышки наконец полноценно заговорил пулемёт. Тяжёлые свинцовые строчки пошли по толпе мутантов, кромсая её, сминая, укладывая тварей одну за другой. Периметр получил несколько драгоценных секунд.

Очень мало секунд.

— Боезапас! У кого лишние рожки? — крикнул кто-то за бетонным блоком.

— Мартеха! Они не кончаются! Их что, миллион?! — голос другого бойца сорвался почти на визг.

Прапорщик перезарядился одним привычным движением и хрипло бросил, даже не оборачиваясь:

— Зона проснулась, сынок. Решай быстрее: ты её пережуёшь или она тебя.

И тут я увидел фланг.

Из тумана шла ещё одна волна. Больше первой. Шире. Гуще. Твари неслись не от голода. Они не выбирали жертву, не кружили, не искали слабое место. Их гнало что-то за спинами. Страх. Настоящий, животный, безумный. Такой, что мутанты сами бросались под пули, лишь бы уйти от источника ужаса.

Гон.

Вот что это было.

---

Последняя туша слепого пса, сумевшая добежать до мешков с песком, рухнула, прошитая очередью. После этого на заставу навалилась тишина.

Оглушительная, давящая.

Где-то стонал раненый. Шипели перегретые стволы. С земли поднимался пар. Над тушами мутантов висел тяжёлый запах крови, пороха и мокрой шерсти.

На самом краю слуха зарождался низкий, неземной гул. Сначала его можно было принять за далёкую технику или грозу. Потом он стал глубже. Словно под землёй натягивалась гигантская струна, готовая лопнуть и разорвать мир пополам.

Первым сорвался с места один из солдат, весь в копоти и чужой крови.

— Выброс!

Следом заорал командир блокпоста:

— Все по укрытиям! Броневик, подземка, здание — куда успеете! Двигайте задницы, жить захотели!

Его крик почти сразу подхватила сирена. Уже другая — не боевая, а та, от которой кровь холодела сильнее. Сигнал скорого Выброса.

Люди рванули с позиций как ошпаренные. Адреналин придавал ногам скорость, на которую в обычном состоянии организм не способен. Бойцы, бледные, перепачканные, с пустыми глазами, мчались к укрытиям. Кто-то тащил раненого. Кто-то споткнулся, поднялся и побежал дальше, даже не заметив разбитого колена.

У проржавевших кунгов КамАЗов, вкопанных в землю, уже толпились солдаты. В одном из таких я недавно видел свой кошмар. Теперь ржавое железное корыто было для кого-то единственным шансом выжить.

Воздух загустел и заколебался. Давление ударило по ушам. С чахлых деревьев посыпалась сухая хвоя, хотя ветра не было. Пыль поднялась сама по себе, закрутилась мелкими смерчами и полезла в глаза.

Я сбежал с вышки и влетел в кирпичное здание первого этажа. Оно служило всем сразу: классом, местом совещаний, кабинетом для разбора с офицерами и прапорщиками. Солдаты внутри уже захлопывали окна специальными ставнями — армированными свинцом, обитыми резиной, тяжёлыми настолько, что каждый щит приходилось двигать вдвоём.

— Сержант, быстрее! — сипло крикнул старший лейтенант Цыбульский, исчезая в тёмном провале люка на позиции.

Мы выждали ещё несколько секунд. Достаточно, чтобы добежали те, кто ещё мог добежать. Потом всей толпой навалились на бронедверь. Металл пошёл с тяжёлым скрежетом. Засовы встали на место с глухими щелчками.

Внутри стало темно.

Только дыхание. Чужое и своё. Рваное, горячее. Бешеный стук сердца отдавался в ушах.

Затем началось.

Гул перешёл в рев. Будто прямо мимо здания на полной скорости пронёсся невидимый поезд, таща за собой ржавые вагоны, мёртвый лес и куски неба. Стены затряслись. Где-то в кладке хрустнул кирпич. Снаружи рухнуло что-то тяжёлое — возможно, одна из вышек.

Потом пришёл свет.

Даже сквозь щели в ставнях и закрашенные чёрной краской стёкла в помещение ворвались ядовито-фиолетовые вспышки. Они били по глазам через закрытые веки. Казалось, свет не освещает, а прожигает.

Воздух внутри сгустился. Дышать стало трудно. Пахло озоном, пеплом и чем-то чужим, для чего у человеческого языка просто не было нормального слова. Реальность вокруг будто пошла трещинами. В висках поднялась знакомая сдавливающая боль.

Кто-то кричал совсем рядом. Я видел раскрытый рот, напряжённую шею, побелевшие глаза. Слов не слышал. Рев Выброса пожирал всё.

Я вжался плечом в холодную кирпичную стену и чувствовал, как она вибрирует, передавая телу мощь этого абсолютного уничтожения.

В голове вспыхнули обрывки сна.

Бегство. Преследование. Чужое дыхание за спиной.

И только сейчас я понял: во сне бежал не я. Бежала сама Зона. Бежала от собственного безумия, от очищающей силы Выброса, от того, что рождалось в её глубине и выжигало всё лишнее. Мы, маленькие, жалкие, вооружённые автоматы и уставами муравьи, просто оказались у неё на пути.

Казалось, это длилось вечность.

Постепенно рев стал оседать. Сначала до грохота, потом до гула, потом до далёкого дрожания земли. И наконец всё оборвалось.

Абсолютная тишина оказалась страшнее шума.

Её нарушил скрежет засова. Бронедверь с трудом отъехала, впуская мутный серый свет и клубы едкой пыли.

Я вышел на улицу одним из первых.

Небо над заставой было сине-фиолетовым. Красивым до боли. Так и не скажешь, что несколько минут назад оно раскалялось красным маревом силы, убивающей всё на своём пути.

После Выброса тишина стояла оглушительная, неправильная. Даже ветра не осталось. Воздух был густой, набитый пылью и гарью; каждый вдох царапал лёгкие. Люди выбирались из укрытий медленно, как призраки после бомбёжки. Ослепшие от света. Оглохшие от рева. Живые — и потому пока не верящие в это.

Картина вокруг была апокалиптической.

Колючка по периметру висела рваными клочьями. Местами проволока будто испарилась, словно её полили кислотой. Одна вышка лежала на боку; металлические опоры скрутило в узел, невозможный для обычной силы. Земля была усеяна тушами мутантов. Теперь они выглядели иначе: одни покрылись странным кристаллическим налётом, другие спеклись в уродливые комки, где лапы, морды и рёбра слились в одно месиво.

Первым пришёл в себя командир.

— Проверка личного состава! По отделениям! Быстро!

Голоса начали отзываться один за другим. Хриплые, сиплые, усталые. С каждым ответом напряжение немного отпускало. В этот раз отделались контузиями, порезами и царапинами. Повезло. Невероятно повезло, хотя двое всё ещё лежали неподвижно у дороги, накрытые плащ-палатками.

— Раненых в казарму, обработать, — скомандовал майор. — Погибших — в линию вдоль дороги. Остальные — оцепление. Выброс прошёл, аномалии могли сменить места. Мутанты тоже ещё не все очухались.

Бойцы молча взялись за работу. Без лишних слов, почти механически. Здесь любые переживания откладывались на потом. Сначала — порядок, оружие, раненые, периметр. Душа подождёт. Приказ важнее.

Я подошёл к разрыву в заграждении. Края проволоки были оплавлены, на концах застыл тёмный стекловидный налёт.

Рядом остановился Мартеха. Он посмотрел на проволоку, потом на поле за периметром.

— Смотри, — сказал я, кивая на край разрыва. — Её не просто порвало. Тут энергия прошла.

— Ага, — буркнул прапор.

Он пнул сапогом тушку пса, покрытую синеватыми кристаллами. От удара по налёту пошёл тонкий звенящий звук.

— Веселуха. Теперь эти твари ещё и в темноте светиться будут. Красота, мать её.

---

Разбор полётов у майора начался через час.

Мы стояли по стойке «смирно» в тесной, душной казёнке Ткаченко. Окно было закрыто, ставни ещё не сняли, потому в помещении держался полумрак. На столе лежали карты, рапорты, пустая кружка, пачка сигарет и тёмный осколок, найденный после Выброса. Майор водил им по столешнице, словно шахматной фигурой, хотя сам, кажется, этого не замечал.

Воздух был густой от табачного дыма и напряжения.

Ткаченко выглядел старше, чем утром. Лицо серое, жёсткое. Под глазами залегли тени. Он долго молчал, перелистывая записи, потом отложил карандаш.

— Потери.

Он не произнёс это слово, скорее выдохнул.

Мы замерли.

— Двое погибших. Рядовой Семёнов и рядовой Базалов. Ранения получили во время гона. Рваные раны, множественные переломы, контузии. Умерли либо от болевого шока, либо уже во время Выброса. Практической разницы теперь нет.

Майор поднял глаза и посмотрел на нас по очереди. На каждом задержался отдельно, будто хотел, чтобы фамилии погибших отпечатались у нас в голове.

— Шестеро раненых. Тяжёлых нет. Порезы, осколки, ушибы, лёгкая контузия. Потери в технике и укреплениях считаем. Предварительно — одна вышка, участок ограждения, часть датчиков. Боезапас…

Он взглянул в записи и поморщился.

— Боезапас израсходован почти подчистую. Автономная защита периметра тоже сожрана полностью.

Осколок снова оказался у него в пальцах. Ткаченко медленно повернул его, рассматривая матовую поверхность.

— Решения на месте принимались быстро. Координация была. Периметр удержали. Выброс пережили. Это зачтём в плюс.

Он сделал паузу. В тишине за стеной кто-то кашлянул.

— Но у нас двое мёртвых, товарищи. И этот факт останется с нами, сколько бы правильных слов мы сейчас ни сказали. Угрозу гона вы недооценили.

Взгляд майора остановился на мне.

— Вы командиры. Ваша задача — сохранять личный состав, а потом уже считать, сколько тварей легло перед проволокой. Периметр мы отстроим. Железо заменим. Людей — нет. Понятно?

— Так точно, товарищ майор. Понятно.

— «Сова», — Ткаченко повернулся к другому офицеру. — Ваши люди дрались нормально. Молодцы. Радиодисциплина хромает на обе ноги. В эфире бардак. К вечеру — порядок и рапорт.

— Есть!

Майор тяжело вздохнул, положил осколок на стол и провёл ладонью по лицу.

— Все свободны. Лейтенант, задержитесь.

Остальные вышли. Дверь закрылась, оставив меня один на один с командиром.

Ткаченко некоторое время молчал. Потом указал на стул.

— Садитесь.

Я сел.

— Формальности закончились, — сказал он уже тише. — Те двое… Это не ваша вина.

Я поднял глаза.

Майор смотрел прямо. Без злости. Хуже — с усталой честностью.

— Это вина Зоны. Гона. Выброса. Всей этой проклятой мясорубки. Но ответственность ваша. Как командира взвода. Они были вашими людьми. За них теперь вы отвечаете. Перед документами, перед их семьями, перед собой. Поняли меня?

Горло пересохло.

— Понял, товарищ майор.

— Хорошо.

Он откинулся на спинку стула. На секунду показалось, что сил в нём осталось меньше, чем во всех нас после боя.

— Идите. Составьте опись уничтоженного имущества. Потом наведите порядок на посту «Дальний». Там после Выброса чёрт знает что. Приберите.

— Есть.

Я поднялся, отдал честь и вышел.

В коридоре было прохладнее. Я прислонился спиной к стене и на несколько секунд закрыл глаза. Из кабинета донеслись тихие, мерные постукивания.

Ткаченко снова водил тёмным осколком по столу.

Он остался там один — со своими картами, рапортами, мёртвыми бойцами и грузом решений, который всегда тяжелее груза вины.

Глава 3. Предзнаменование (2.0)

Пост «Дальний» стоял в двухстах метрах от основной заставы — за переломанной полосой колючки, бетонными надолбами и просевшей дорогой, которую после дождей размывало до состояния жижи. До Выброса это была обычная наблюдательная точка: мешки с песком, будка, сваренная из рельс и листового железа, прожектор на треноге, ящик с сигнальными ракетами и узкий окоп, уходящий к старому дренажному каналу.

После Выброса пост выглядел так, будто его долго жевали огромными челюстями, а потом выплюнули обратно на землю.

Под сапогами хрустело. Не сухие ветки и не щебёнка — тонкая стеклянная корка, покрывшая грязь неровными пятнами. Каждый шаг отдавался неприятным звоном, будто я шёл по замёрзшей луже, хотя морозов здесь давно никто не видел. Зона не нуждалась в нормальной погоде, чтобы делать с землёй что вздумается.

— Не нравится мне это, Максим Палыч, — пробормотал Мартеха за спиной.

Он шёл следом, держа автомат на груди. Палец лежал рядом со спуском, не касаясь его. В Зоне старики редко нервничали открыто. Просто начинали говорить тише, оглядываться чаще и переставали шутить.

— Что именно?

— Да всё, — прапорщик плюнул в сторону, тут же поморщился и посмотрел на тёмное пятно у сапога, будто и плевок мог кого-то позвать. — Гон перед самым Выбросом. Мутанты вперемешку. Псы, плоти, кабаны. В одной каше. Такого порядка у этой падали не бывает.

— Когда их что-то гонит, бывает.

— Вот именно.

Он произнёс это без нажима. Оттого слова прозвучали хуже.

Мы дошли до первого тела.

Рядовой Базалов лежал возле разбитого прожектора. Треногу скрутило, стекло прожектора расплавилось и застыло мутной каплей на земле. Шинель на погибшем почернела и стала жёсткой, будто её вымазали смолой, а потом подержали над огнём. Лицо почти не изменилось. Только губы растрескались, а глаза остались широко открытыми.

Смотрели они не в небо.

В сторону Периметра.

Туда, откуда пришли твари.

Мартеха молча снял шапку. Я сделал то же самое.

Несколько секунд мы стояли рядом и не говорили. В таких минутах любые слова казались дешёвыми. Зона умела заставить человека замолчать лучше любого командира.

— Двадцать лет, — сказал наконец прапорщик. — Вчера матерился, что каша рыбным паштетом воняет. Сегодня вот он. Лежит.

Я присел рядом, стараясь не смотреть Базалову в глаза. Проверил жетон, подсумки, карманы. Всё по инструкции. Всё как положено. Только пальцы плохо слушались, цеплялись за ткань, путались в ремнях, словно тело передо мной было не очередной потерей в рапорте, а чем-то личным.

В левом кулаке Базалов что-то сжимал.

Я осторожно разжал его пальцы.

Кожа была холодной, твёрдой. Суставы поддавались с неприятным сухим хрустом. На ладонь выпал маленький кусок тёмного стекла — неровный, похожий на осколок бутылки, только внутри него шевелилось слабое синеватое свечение. Не отблеск неба. Не отражение.

Свечение жило само по себе.

— Артефакт? — тихо спросил я.

Мартеха наклонился, глянул и сразу отступил на шаг.

— Голой рукой не трогайте.

— Уже тронул.

Прапорщик посмотрел на меня так, будто я только что объявил о намерении закурить на складе боеприпасов.

— И как?

Я прислушался к себе.

Жара не было. Холода тоже. Боли, звона в ушах, дурноты — ничего. Только под рёбрами появилась слабая тяжесть. Точно такая же, как после того сна.

— Нормально.

— Вот это мне и не нравится, — мрачно сказал Мартеха.

Я положил осколок на землю и достал из подсумка контейнер. Обычный свинцовый стакан для подозрительной дряни, которую по уставу следовало не разглядывать, не нюхать, не щупать, а передавать учёным через штаб. Такие контейнеры у нас носили все, хотя большинство бойцов относилось к ним как к суеверному оберегу: вроде положено иметь, но лучше бы ни разу не пригодился.

Осколок лёг внутрь с тихим щелчком.

В тот же миг где-то рядом коротко пискнул детектор аномалий.

Один раз.

Потом второй.

Затем прибор захлебнулся частым треском.

— Лейтенант, назад, — сказал Мартеха.

Я уже видел сам.

Воздух над телом Базалова дрогнул. Сначала едва заметно, как над раскалённым асфальтом летом. Потом сильнее. Пространство выгнулось пузырём, будто кто-то давил на него изнутри прозрачной ладонью.

— Отходим!

Мы рванули назад.

За спиной хлопнуло так, что воздушная волна ударила между лопаток. Я упал на колено, перекатился за бетонный блок и лишь там обернулся.

Там, где секунду назад лежал Базалов, крутилась маленькая гравитационная ловушка. До полноценной «воронки» ей было далеко. Слабая, новорождённая, ещё не набравшая силы. Она тянула к себе пыль, стеклянные крошки, обрывки травы, мелкие камни. Тело солдата медленно, рывками, поползло к центру.

— Твою мать, — выдохнул Мартеха.

Я смотрел и не мог отвести взгляд.

Аномалия родилась рядом с ним.

Из него.

Или из того, что он держал в руке перед смертью.

— Видели? — спросил я.

— Хотел бы не видеть.

Рация на плече зашипела.

— «Дальний», доложить обстановку.

Я нажал кнопку передачи.

— Обнаружено новое аномальное образование. Один погибший затянут в зону действия. Требуется группа изоляции. Без детекторов и щупов не подходить.

В эфире повисла пауза.

Потом ответил майор:

— Повторите.

Я сглотнул.

— Товарищ майор, на посту появилась аномалия. После контакта с неизвестным объектом.

Снова пауза.

Длиннее прежней.

— Объект у вас?

— В контейнере.

— Немедленно доставить ко мне. Двигайтесь строго по своей тропе. Мартеха с вами?

— Так точно.

— Прапор идёт первым.

Мартеха усмехнулся без радости.

— Вот спасибо, командир. Ценит, зараза.

Обратно мы пошли медленно. Очень медленно. Прапорщик кидал вперёд гайки на верёвке, как сталкерский болт, проверяя каждый метр. Гайка звякала о землю, иногда подпрыгивала, иногда каталась по стеклянной корке, оставляя тонкие царапины.

Я держал контейнер в левой руке и почему-то чувствовал его даже сквозь свинец.

Будто внутри стакана сидело что-то живое.

Тихое.

Терпеливое.

Ожидающее момента, когда я снова останусь один.

Когда мы вернулись, майор орать не стал. От этого стало только хуже.

Он молча поставил контейнер на стол, отодвинул карты, рапорты и кружку с остывшим чаем. Долго смотрел на свинцовую крышку. Затем вытащил из нижнего ящика небольшой прибор, похожий на старый дозиметр, только с самодельной антенной и экраном, кое-как перемотанным изолентой.

Стоило прибору затрещать, майор сразу выключил его.

— Кто ещё видел?

— Я и прапорщик Мартеха.

— Солдаты?

— Нет. Приказал не подходить.

Ткаченко кивнул.

— Правильно.

Он сел, потёр лицо ладонями и впервые за всё время показался не командиром блокпоста, а просто уставшим человеком, которого очень давно не отпускали поспать больше трёх часов подряд.

— Лейтенант, слушайте внимательно. Этого объекта официально нет. Аномалии на территории заставы официально не появлялись. Рядовой Базалов погиб во время атаки мутантов и последующего Выброса. Понятно?

— Никак нет.

Майор медленно поднял глаза.

— Что именно вам непонятно?

— Товарищ майор, появление аномалий внутри укреплений — угроза всему личному составу. Об этом надо немедленно докладывать выше.

— А вы думаете, я не доложу?

— Тогда зачем скрывать?

Ткаченко усмехнулся. Коротко, зло, без веселья.

— Потому что «выше» бывают разные, лейтенант. Есть штаб. Есть учёные. Есть особисты. Есть люди, которые приедут, оцепят заставу, заберут объект, заберут свидетелей, а остальных оставят здесь до выяснения. Вам хочется, чтобы ваших срочников закрыли на карантин в месте, где только что родилась аномалия?

Я промолчал.

— Вот и я не хочу, — сказал майор. — Поэтому сначала мы поймём, с чем столкнулись. Потом решим, кому докладывать и какими словами.

Он снова посмотрел на контейнер.

— После контакта что-нибудь беспокоит?

Я хотел сказать «нет».

Вместо этого вспомнил сон. Квартиру. Выброс, рождающийся внутри грудной клетки. Людей, падающих на улицах.

— Перед атакой был плохой сон, — сказал я. — Очень похожий на то, что случилось потом. Только хуже.

Майор не удивился.

И это тоже было хуже.

— Подробно расскажете. С самого начала. Ничего не пропуская.

— Думаете, связано?

Ткаченко убрал контейнер в нижний сейф, закрыл дверцу, провернул ключ и лишь после этого ответил:

— Лейтенант, в Зоне всё связано. Просто обычно мы узнаём об этом последними. Так что начинайте.

Майор дослушал меня до конца. Всё это время он почти не перебивал. Только изредка задавал короткие уточнения: где стоял, что чувствовал, какой был свет, с какого места во сне начался гул. Потом замолчал, постукивая пальцами по краю стола.

Наконец достал из смятой пачки сигарету, прикурил и, глубоко затянувшись, протянул пачку мне.

Я покачал головой.

— Не курю.

— Правильно, — хмыкнул он, выпуская дым к потолку. — Тут и без табака лёгкие найдёшь чем угробить.

Говорил он спокойно, почти лениво, но я видел: рассказ зацепил его. Не испугал. Таких, как Ткаченко, напугать трудно. Скорее я случайно назвал пароль к двери, о существовании которой сам не подозревал.

— Сны в Зоне, лейтенант, — это не просто сны, — сказал он наконец, глядя на огонёк сигареты. — У старых служак бывало. Одному перед Выбросом снилось, что у него кожа с рук слезает. Через день его напарника «жарка» взяла. Другому мать за колючкой привиделась. Утром он пошёл в караул и нашёл товарища, тот уже почти через проволоку полез — слышал, будто жена зовёт. Третьему снилась смерть отделения. Через неделю половина и правда легла на маршруте.

Майор стряхнул пепел в консервную банку, приспособленную под пепельницу.

— Только не надо сразу лепить мистику. Мозг здесь работает иначе. Слышит то, что уши не ловят. Видит то, что глаза пропускают. Складывает куски в одну картину, а ночью подсовывает её тебе в виде кошмара. Так что паника нам не нужна. Наблюдать. Запоминать. Докладывать.

— Значит, волноваться не надо?

Ткаченко усмехнулся.

— Волноваться надо всегда. Просто без истерики.

---

Прошло две недели.

Две недели командования взводом на заставе «Южная-1». Две недели промозглых рассветов, мокрой земли, караулов вдоль Периметра и постоянного въедливого ощущения, будто сама Зона смотрит тебе в затылок. Терпеливо, внимательно, без спешки. Ждёт, когда ты оступишься.

За это время я выучил не только маршруты патрулей, слабые места ограждения и характер каждого бойца. Постепенно стали понятны мелкие, почти незаметные признаки, по которым здешние старожилы отличали обычный день от скверного.

Птицы внезапно замолкали — старики проверяли магазины.

Собаки в ближайшей деревне выли слишком долго — никто уже не смеялся.

Детектор начинал потрескивать там, где вчера было чисто, — маршрут меняли без обсуждений.

Болото начинало пахнуть железом — патруль шёл шире.

На проводах собирались вороны — Мартеха ругался и заставлял бойцов смотреть под ноги внимательнее.

Мы охраняли Периметр, пытаясь защитить людей сразу с двух сторон. Снаружи — тех, кто по глупости, жадности, отчаянию или чужому приказу пытался пролезть внутрь. Внутри — тех, кто служил рядом со мной и постепенно привыкал к мысли, что смерть в Зоне не обязана приходить с клыками, когтями или аномальным свечением.

Иногда её приносили сами люди.

Сталкеры лезли почти каждую ночь. Одни шли тихо, зная тропы лучше некоторых наших патрулей. Другие перли напролом, надеясь на темноту, водку и удачу. Третьи, пойманные у самой колючки, начинали клясться больной матерью, кредитами, детьми, пропавшими братьями и всем святым, лишь бы их не отправляли обратно с пустыми руками.

Хуже всего было то, что врали не все.

У одного действительно лежала в районной больнице мать. У другого младший брат ушёл в Зону и не вернулся. Третий задолжал таким людям, от которых за колючкой, наверное, было даже спокойнее. Я слушал их объяснения и с каждым днём всё яснее понимал: Зона не только жрала людей. Перед этим она умела их звать.

Сегодня на заставу должна была прибыть группа из штаба.

Формально — проверка боеготовности после недавнего гона и Выброса. Проверка укреплений, состояния личного состава, расхода боезапаса, порядка несения службы и всего того, что красиво смотрится в бумагах.

На деле — расследование слухов, которые уже несколько недель ползли по соседним постам. С каждым пересказом они обрастали подробностями, фамилиями, суммами и такими мелочами, которые редко рождаются на пустом месте.

Говорили, что наш блокпост торгует на сторону.

Патронами. Бронёй. Медикаментами. Запчастями. Иногда даже армейскими приборами, списанными после Выбросов как повреждённые.

Взамен, по слухам, кто-то получал артефакты. Потом они уходили дальше — через посредников, перекупщиков, учёных без погон и людей в дорогих машинах, которые никогда не подъезжали к Периметру ближе чем на двадцать километров.

Я хотел считать всё это обычной грязью. Вокруг любого места, где есть оружие, страх и деньги, слухи плодятся сами. Достаточно одному задержанному сталкеру соврать, второму подхватить, третьему добавить фамилию, и вот уже ползёт история о продажных военных, тайных складах и чемоданах, набитых артефактами.

Только Зона быстро отучала от удобных объяснений.

Здесь слишком часто оказывалось, что самая дикая сплетня — всего лишь плохо пересказанная правда.

Глава 4. Побег(2.0)

Моральное состояние в части просело не просто заметно — оно рухнуло, как та вышка после Выброса, которую мы потом так и не стали восстанавливать, ограничившись временной конструкцией из рельс и сваренных балок. Люди говорили вполголоса, избегали лишних взглядов и, что было куда хуже, перестали шутить даже в самых безопасных, казалось бы, ситуациях.

Потому что они приехали.

Не военные. Не такие, как мы.

Люди в аккуратной, почти стерильной форме, больше похожей на офисный костюм, с чистыми руками, не знавшими ни ржавчины затвора, ни липкой крови мутанта, ни мокрой земли, в которую лицом падаешь под сирену Выброса. Для них Зона оставалась участком на карте, закрашенным серым цветом и отмеченным пометкой «особый режим». Потери — сухими строчками в отчётах, аккуратно подшитыми в папки.

Они вошли на заставу не как гости и даже не как проверяющие.

Они вошли как палачи, заранее уверенные, что вина уже есть. Осталось только найти, на кого её повесить.

Допросы начались почти сразу.

Нас вызывали по одному, по двое, иногда группами. Заставляли по нескольку раз пересказывать одно и то же, ловили на несостыковках, на интонациях, на лишних паузах. Вопросы сыпались бесконечно: маршруты патрулей, расход боеприпасов, кто последним касался ящиков после Выброса, кто имел доступ к складу, кто видел задержанных сталкеров, кто оформлял списание повреждённых приборов.

Они листали книги учёта с почти болезненной тщательностью, будто в этих цифрах был спрятан ключ к чему-то большему. Считали настрел пулемётов, сопоставляли его с израсходованными лентами, проверяли гранатомёты, задавали вопросы, почему одна позиция стреляла чаще другой, хотя сектор ответственности был примерно таким же.

Копались в деталях с таким усердием, что даже самые чистые начинали сомневаться в собственной памяти.

И именно тогда я начал замечать странное.

Старший лейтенант Цыбульский, «Сова», обычно сдержанный и немного отстранённый, вдруг стал слишком внимателен ко всему происходящему. Он чаще обычного появлялся рядом с представителями комиссии, ловил их взгляды, кивал, будто подтверждал мысли, которые вслух ещё не прозвучали.

Майор Ткаченко, напротив, держался подчеркнуто спокойно. Только в этой спокойности появилась тугая, едва заметная натяжка. Несколько раз я видел, как он о чём-то говорил с главой комиссии — тихо, почти шёпотом, отводя его в сторону, подальше от чужих ушей.

После таких разговоров лица у обоих становились одинаково тяжёлыми.

Что-то там было.

Мутное.

Неправильное.

Я решил понаблюдать.

На третий день проверки ко мне подошёл «Вист». Он был из тех бойцов, которые редко жалуются и почти никогда не преувеличивают. Спокойный, немногословный, с привычкой сначала смотреть, потом говорить. Поэтому, когда он переминался с ноги на ногу и попросил поговорить наедине, я сразу понял — дело не пустяковое.

— Товарищ лейтенант… — начал он, понизив голос. — Я тут начал замечать странности.

— Какие именно?

Он оглянулся. Даже стены на заставе в эти дни казались ненадёжными.

— По ночам вдоль ограды кто-то ходит. Не мутант. Человек.

— Почему так решил?

— Слишком аккуратно. Профессионально. Сталкер бы уже три раза не выдержал: полез бы, дёрнулся, зашумел, начал бы искать дыру. А этот выжидает. Сектор проверяет. Словно знает, когда у нас смена внимания, и двигается только тогда.

— Тепловизором засветить пробовал?

— Не успеваю. Только навожу — пусто. Будто и не было никого. Следы тёплые иногда остаются, но быстро остывают.

Я некоторое время молчал, прокручивая услышанное.

В другое время списал бы на нервы. На усталость. На Зону, которая умеет играть с восприятием так, что человек сам себе перестаёт верить. Но сейчас всё складывалось слишком удачно, чтобы быть случайностью.

— Ты никому не говорил?

— Только вам.

Я кивнул.

— Правильно сделал.

---

Вечером я нашёл Мартеху.

Прапорщик, как обычно, сидел у своего любимого ящика, неторопливо сворачивая самокрутку. Казалось, он ничуть не удивился, когда я предложил устроить засаду.

— Давно пора, — буркнул он. — А то у нас тут то комиссия, то призраки по периметру шастают. Непорядок.

Мы выбрали участок, где ограда подходила ближе всего к старому дренажному каналу. Место удобное для скрытого подхода: низина, заросли сухого камыша, просевшая земля, несколько бетонных блоков, оставшихся после старого укрепления. Днём там всё просматривалось плохо. Ночью — ещё хуже.

Для того, кто хотел остаться незамеченным, лучше места было не найти.

Ночь выдалась тихой.

Слишком тихой.

Такая тишина в Зоне никогда не успокаивала. Она не означала покой. Скорее паузу перед тем, как кто-то или что-то снова покажет зубы.

Мы заняли позиции в тени разрушенного бетонного блока. У меня был тепловизор. У Мартехи — старый, побитый, но надёжный ПНВ, который он называл «кривым глазом». Договорились говорить только при необходимости, остальное — жестами.

Время тянулось вязко, как смола.

Час.

Полтора.

Два.

Ветер тащил по земле сухую траву. Где-то далеко скрипела проволока. Иногда щёлкал остывающий металл на одной из временных опор. Больше ничего.

Я уже начал думать, что «Вист» ошибся или наш ночной гость почуял засаду, когда в наушнике коротко треснул слабый, едва различимый шум.

Не впереди.

Сзади.

Я успел только повернуть голову.

Из темноты на меня налетело что-то тяжёлое и чёрное.

Удар пришёлся в плечо и грудь, выбив из лёгких воздух. Мир дёрнулся, небо ушло вбок, земля ударила по спине. Тепловизор сорвало с руки. Я не услышал собственного выдоха — только глухой хрип, застрявший где-то в горле.

Нападавший не дал мне подняться.

Он сразу навалился сверху, жёстко, плотно, будто заранее знал, где окажется моё тело после падения. Чёрный маскировочный костюм, закрытое лицо, запах сырой ткани, металла и чужого пота. Движения короткие, злые, без суеты. Не сталкер. Не мародёр. Не случайный ходок за артефактами.

Подготовленный.

Очень подготовленный.

Я попытался ударить его прикладом, но он уже сместился, вдавив мою руку локтем в землю. В плечо вспыхнула боль. Следом кулак скользнул рядом с лицом и ударил в грунт — чуть правее виска. Земля брызнула в глаза.

Я вслепую рванул корпусом, пытаясь сбросить его вес. Он удержался. Давил коленом в бедро, второй рукой искал шею, работал молча, без единого звука. Даже дышал ровно. От этого становилось страшнее, чем от любого мата или рыка.

Он не хотел напугать.

Он хотел быстро закончить.

Я поймал его запястье обеими руками, не дал пальцам сомкнуться на горле. Мы на секунду застыли в этом тупом, зверином усилии. Его рука давила вниз. Мои пальцы скользили по мокрой ткани перчатки. Где-то рядом хрустнула стеклянная корка земли.

Потом он резко ударил лбом.

Вспышка боли взорвалась перед глазами. Нос залило горячим. Я потерял хватку, и его предплечье тут же легло мне на горло.

Воздух исчез.

Не постепенно. Сразу.

Я дёрнулся, ударил его коленом в бок. Попал плохо, вскользь. Он лишь сильнее прижал меня к земле. В ушах загудело. Темнота по краям зрения стала гуще. Я видел только его маску, чёрную, безликую, и узкую полоску глаз — спокойных, злых, сосредоточенных.

Рядом должен был быть Мартеха.

Почему он молчит?

Мысль мелькнула и пропала, потому что воздуха не осталось совсем.

Я начал действовать уже не головой. Телом. Паникой. Тем самым животным упрямством, которое не даёт умереть, пока руки ещё могут шевелиться.

Пальцы нащупали рукоять ножа.

Не сразу. Сначала ремень. Потом край подсумка. Потом холодный пластик.

Нападавший понял.

Он попытался перехватить руку, но на долю секунды ослабил давление на горло. Этого хватило. Я рванулся вбок, не поднимаясь, почти выворачивая себе плечо, выдернул нож и ударил куда пришлось.

Глухой толчок.

Тело над мной напряглось.

Я ударил ещё раз.

Теперь он издал звук. Короткий, сдавленный, почти удивлённый. Его хватка ослабла, но не исчезла. Он всё ещё пытался удержать меня, всё ещё тянулся к моему лицу, пальцы скребли по щеке, оставляя жгучие полосы.

Я ударил в третий раз.

Он дёрнулся, завалился набок, тяжело оседая всем весом. Я оттолкнул его обеими ногами и отполз, хватая ртом воздух. Мир качался. В горле стоял металлический привкус. Каждый вдох резал изнутри, как наждаком.

Несколько секунд я просто лежал на спине и смотрел в тёмное небо.

Сердце било так, будто пыталось проломить рёбра.

Потом память рывком вернулась.

Мартеха.

Я схватился за рацию. Пластик треснул под пальцами. Корпус был разбит, антенна висела на жиле. Видимо, досталось во время падения.

— Чёрт…

Я поднялся не сразу. Сначала сел, потом встал на одно колено, потом заставил себя подняться полностью. Ноги были ватные. Плечо горело. На лице липла кровь — моя или чужая, я не понял.

Тело в чёрном лежало неподвижно.

Я подошёл, пнул его ботинком в бедро. Никакой реакции.

Перевернул, сдёрнул маску.

Обычное лицо мужчины средних лет. Серое, ничем не примечательное. Такое можно забыть через пять минут после встречи. Именно такие лица удобнее всего носят люди, которым нельзя запоминаться.

Я быстро обыскал его.

Пистолет Р-99 с парой магазинов. Нож. Разбитый КПК. Никаких документов, жетонов, нашивок, меток. Чисто. Слишком чисто.

Один, подумал я.

Но сам себе не поверил.

Осматриваясь, я заметил в стороне баул. Обычный, грязный, неприметный. Такие таскали все: военные, сталкеры, снабженцы, контрабандисты. Именно поэтому на него не обратили бы внимания.

Я подошёл, присел и расстегнул молнию.

Внутри лежали контейнеры для артефактов.

Несколько штук.

Судя по активной индикации — полные.

Они светились ровно и глухо, будто внутри каждого билось что-то чужое. Не живое в привычном смысле. Хуже. Терпеливое, холодное, не нуждающееся в дыхании.

Рядом аккуратно лежали пачки денег.

Много.

Очень много.

Не меньше двадцати.

Я медленно закрыл баул.

В голове не осталось ни одной цельной мысли. Только обрывки, бьющиеся друг о друга: комиссия, «Сова», Ткаченко, ночные тени, артефакты, деньги, мёртвый человек без документов.

И Мартеха, который всё ещё не ответил.

Я оставил баул на месте и пошёл искать прапорщика.

Нашёл его недалеко от позиции.

Мартеха лежал на спине, раскинув руки, словно просто прилёг отдохнуть после долгого дежурства. Шапка валялась рядом. Автомат — в двух шагах, стволом в землю.

Только отдыхать ему теперь предстояло вечно.

Горло было перерезано почти до позвоночника. Кровь впиталась в землю и потемнела до черноты, влажно поблёскивая в слабом лунном свете.

Я остановился.

Не подошёл сразу.

Сначала просто стоял и смотрел, пытаясь принять увиденное.

Прапорщик Мартеха, переживший столько Выбросов, гонов и всякого дерьма, которое Зона щедро раздавала всем подряд, лежал вот так. Тихо. Без последней шутки. Без ругани. Без шанса.

Я сел рядом. Пальцы сами потянулись к его шее, хотя разум уже всё понимал.

Поздно.

Очень поздно.

— …Блять, — выдохнул я.

Голос прозвучал чужим.

Я поднялся.

И только теперь понял простую вещь.

Это не случайность. Нас ждали. Кто-то заметил наши движения, просчитал засаду, убрал Мартеху первым, а меня оставил на человека в чёрном. Кто-то работал здесь, на нашей базе. И работал не один.

Стало окончательно ясно: мы охраняли не только Периметр.

Мы охраняли чью-то схему.

И кто-то уже начал зачищать концы.

---

Осознание пришло мгновенно — резкое, холодное, как удар по затылку. Оно не требовало времени на обдумывание и не оставляло места для сомнений. Всё встало на свои места с пугающей ясностью: ночной «гость», баул с артефактами и деньгами, странные взгляды Цыбульского, разговоры Ткаченко с комиссией.

А вместе с осознанием включилось другое чувство — отточенная, почти звериная тревога, которая в Зоне спасала жизнь чаще, чем бронежилет или устав.

Я не успел сделать даже шага.

Прожектор ударил в лицо.

Резкий белый свет вырвал меня из темноты, как добычу из укрытия. Я ослеп, поднял руку, но поздно. В этом свете я почувствовал себя не офицером на посту, а преступником, пойманным с поличным возле трупа.

— Стоять! Брось оружие!

Крики, топот сапог, металлический лязг затворов — всё обрушилось разом.

Меня сбили с ног. Лицом в холодную влажную землю. Чьи-то колени вдавили лопатки, руки заломили за спину. Через мгновение на запястьях щёлкнули наручники.

Я не сопротивлялся.

Смысла уже не было.

Пока меня поднимали и тащили к заставе, я успел увидеть их.

Цыбульский стоял чуть в стороне, в тени прожектора. Его лицо, обычно спокойное, сейчас казалось странно напряжённым. Он не выглядел довольным. Скорее человеком, который уже принял происходящее как неизбежность.

Ткаченко выглядел иначе.

Холоднее.

Собраннее.

В его взгляде не было ни удивления, ни гнева. Только расчёт.

И этого оказалось достаточно.

Слухи не были слухами. Они были правдой.

Меня уже списали.

Меня бросили в тесную каморку, пахнущую сыростью, старым металлом и плесенью. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Замок щёлкнул, отрезая меня от всего, что ещё недавно было моей зоной ответственности.

Снаружи слышались голоса.

Тихие, приглушённые, но достаточно отчётливые, чтобы уловить смысл.

— …говорю тебе, сам видел…

— …Мартеха мёртв…

— …баул нашли…

— …лейтенант, кто ж ещё…

Шёпот полз, как крысы, проникая в голову и цепляясь за сознание.

Козёл отпущения.

Идеальная кандидатура.

Молодой офицер, недавно прибывший на заставу. С характером. С прошлым, в котором при желании можно накопать что угодно. Убил прапорщика. Пытался вынести артефакты. Не справился. Был задержан на месте.

Закрыть дело.

Списать.

Забыть.

Время тянулось мучительно долго.

Я сидел на холодном полу, прислонившись к стене, и пытался удержать мысли в порядке. Паника поднималась волнами, липкая, тяжёлая. Я давил её, заставляя себя дышать ровно.

Раз они решили повесить всё на меня, разговоров не будет.

Будет рапорт.

Подписи.

Дальше — трибунал.

Или что-то куда менее формальное.

Я ждал.

Ожидание постепенно превращалось в вязкую, давящую пустоту, когда за дверью послышались шаги. Ключ повернулся в замке. Дверь скрипнула.

В проёме стоял «Вист».

— Товарищ лейтенант, — тихо сказал он, быстро оглянувшись через плечо, — вам нужно уходить.

Я не сразу понял смысл сказанного.

— Что?

Он не стал повторять. Шагнул внутрь, прикрыл дверь и сразу опустился рядом, доставая ключ от наручников.

Металл щёлкнул.

Свобода вернулась слишком легко.

— Переодевайтесь быстрее, — сказал он и протянул мне сложенную «горку».

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Понимаю.

Он достал из-под куртки кобуру с ПМ и нож.

— И вы тоже должны понять.

Я переодевался быстро, почти на автомате. Внутри поднималось тяжёлое, глухое напряжение. Всё происходило слишком стремительно, но именно так обычно и бывает, когда выбора уже не остаётся.

— Почему? — спросил я, застёгивая куртку.

«Вист» на секунду замер. Потом посмотрел прямо в глаза.

— Потому что не верю.

— Во что?

— В то, что говорят. В то, что вы могли это сделать.

Он говорил тихо, но уверенно. Без красивых слов, без лишней героики.

— Я давно за ними наблюдаю, — добавил он, кивнув в сторону штабного домика. — За майором и за «Совой». Слишком часто они пропадают. Слишком часто после этого появляются странности. А сейчас, когда комиссия здесь, всё вдруг всплыло. Слишком вовремя.

Он криво усмехнулся.

— И слишком удобно свалилось на меня.

«Вист» молча кивнул.

— Уйти можно только туда, — он мотнул головой в сторону темноты за Периметром. — В Зону. Здесь вас не спрячешь. Перероют всё.

— А там?

— Там хотя бы шанс есть.

Мы вышли тихо, стараясь держаться в тени, обходя освещённые участки и посты. «Вист» шёл впереди, проверяя путь, жестами указывая, когда можно двигаться, а когда нужно замирать.

Застава жила ночной жизнью, но теперь казалась чужой. Голоса, шаги, отблески фонарей, скрип ворот — всё это больше не было частью моего мира. Всё стало враждебным.

По пути до нас доносились обрывки разговоров.

— …того в чёрном нашли…

— …глотку вскрыли, как скоту…

— …лейтенант совсем с катушек съехал…

— …баул с деньгами… артефакты…

Каждое слово вбивалось в голову, как гвоздь.

Их картина уже сложилась.

Меня сделали убийцей.

Вором.

Предателем.

Когда мы добрались до ограды, «Вист» присел, достал кусачки и начал осторожно работать с колючкой, стараясь не задеть сигнальные нити.

Я остановил его.

— Подожди.

Он обернулся.

— Что?

— Почему ты рискуешь?

«Вист» выдохнул и на мгновение опустил взгляд, словно подбирал слова.

— Потому что, если сейчас промолчу, потом себе в глаза не посмотрю, — сказал он тихо. — Я здесь не для того, чтобы подставлять своих.

Он поднял взгляд.

— А вы — свой. Как ни крути.

Я кивнул.

— Куда пойдёте? — спросил он.

Я вспомнил карты, брифинги, редкие упоминания на совещаниях.

— Тут есть деревня. Пара километров отсюда. Сталкерская. Доберусь, если повезёт.

— Повезёт, — хмыкнул «Вист». — В Зоне на этом и живут.

Он закончил с проволокой и аккуратно раздвинул её, образовав узкий проход. За ним начиналась темнота.

Я сделал шаг.

Остановился на границе и оглянулся.

— Удачной дороги, товарищ лейтенант, — сказал он.

— Спасибо.

«Вист» уже отступал назад, растворяясь в тени заставы, будто его здесь и не было.

А я шагнул за Периметр.

Глава 5. Дорога в ночи (2.0)

Ночь опустилась на Зону тяжёлым, вязким покрывалом. Она не глушила мир окончательно — только приглушала краски и звуки, делая их опаснее, обманчивее. В темноте всё казалось ближе, чем было на самом деле: шорохи, треск веток, чужое дыхание, которое могло оказаться ветром, зверем или чем-то куда хуже.

Он пробирался сквозь чащу медленно, осторожно раздвигая влажные ветви. Старался не задевать лишнего, не шуметь, не ломать сухих сучьев под ногами. В Зоне звук жил дольше, чем должен был. Он уходил между деревьями, цеплялся за овраги, возвращался с другой стороны и мог привести за собой того, кого лучше не встречать ночью.

Лунный свет пробивался сквозь редкую листву холодными, рваными полосами. Он выхватывал из мрака отдельные фрагменты: искривлённые стволы, обросшие лишайником; спутанные кусты; чёрные провалы между деревьями, в которых, казалось, кто-то стоял и смотрел. Этот свет не помогал. Он только создавал иллюзию видимости, заставляя глаз цепляться за случайные очертания и дорисовывать в них чужие силуэты.

Он двигался почти бесшумно, ступая с осторожностью, которой учатся не на полигонах. Там учат ходить правильно. Здесь — оставаться живым.

Каждому шагу предшествовала короткая пауза. Каждый участок земли сначала проверялся взглядом, потом слухом, а иногда и гайкой на верёвке. Она летела вперёд, тихо звякала о землю, каталась по мокрой траве или исчезала в темноте. Обычная железка, смешная на вид, сейчас стоила больше любого приказа.

Тишина ночного леса не была полной. Она жила и дышала. В ней проскальзывали тонкие звуки: стрекот сверчков, редкие щелчки цикад, осторожный шорох листвы под лапами мелкого зверья.

Крупные твари молчали.

И это настораживало сильнее всего.

Зверьё либо спало, либо затаилось, пережидая что-то, что чувствовало лучше людей. Эта сдержанная, неестественная тишина одновременно спасала и давила на нервы. Она позволяла двигаться дальше, не привлекая лишнего внимания, но каждый метр пути казался взятым в долг.

Он шёл, стараясь не думать о том, что осталось позади.

О заставе.

О Мартехе.

О прожекторе, ударившем в лицо и вырвавшем его из темноты, словно уже тогда пометившем чужим.

Мысли всё равно лезли в голову. Обрывками, без порядка, будто сама Зона подсовывала их, не позволяя сосредоточиться только на дороге.

Цыбульский.

Ткаченко.

Комиссия.

Баул.

Вист.

Он сильнее сжал пальцы, нащупывая рукоять ножа на поясе. Простая проверка. Нож на месте. Пистолет на месте. Контуры реальности ещё держатся, не расползаются окончательно.

«Сбежать в Зону — единственный способ спастись…»

Мысль звучала неправильно. Дико. Так не должно было быть. Ещё недавно он стоял по другую сторону проволоки и ловил таких же беглецов, отлавливал сталкеров, слушал их жалкие оправдания и отправлял назад, за Периметр. Теперь сам шёл туда, куда им запрещал идти.

Он остановился.

Где-то впереди, почти на границе слышимости, протянулся тихий звук. Не вой. Не крик. Что-то среднее, тонкое, тоскливое, с неприятной дрожью в конце. От него холод медленно пополз по спине.

Он замер, не двигаясь.

Лес снова сомкнулся вокруг него. Тишина вернулась, только безопасной уже не казалась. Теперь в ней было ожидание.

Он сделал шаг.

Потом ещё один.

Дорога длиной в несколько километров заняла почти два часа. По ощущениям — гораздо больше. Будто сама Зона играла с расстоянием и временем, не спеша отпускать его глубже. Иногда нужный ориентир исчезал за деревьями, хотя минуту назад был прямо перед глазами. Иногда тропа, едва заметная в траве, уводила в сторону, где воздух начинал странно дрожать над землёй. Приходилось возвращаться, обходить, снова сверяться с направлением.

К тому моменту, когда он выбрался к пригорку, одежда насквозь пропиталась влагой. Сапоги потяжелели от грязи. Плечо болело после драки, горло саднило от недавнего удушья, а движения стали медленными, выверенными, почти чужими.

Он всё меньше напоминал офицера.

И всё больше — того, кем называл других.

Сталкера.

Ещё недавно это слово звучало как обозначение чужого мира. Чужих привычек, чужих правил, чужой грязной свободы. Теперь оно почти не вызывало внутреннего сопротивления. Он и выглядел соответственно: запачканный, настороженный, с лицом человека, который не смотрит ни на что просто так. Взгляд не задерживался на лишнем, постоянно скользил по кустам, кронам, канавам, провалам между деревьями.

Эти несколько километров пришлось пройти почти на ощупь. Дороги здесь не было. Только направление, редкие просветы в кронах и собственное чувство пространства, пока ещё не до конца испорченное усталостью.

Лес казался чужим, враждебным, слишком живым. Ветви цеплялись за одежду, корни норовили подсечь ноги, тёмные проходы между деревьями манили в сторону, предлагая путь легче и короче. В Зоне такие пути почти всегда заканчивались плохо.

К утру тьма начала отступать.

Не сразу. Неохотно. Сначала небо просто посерело, будто его протёрли грязной тряпкой. Потом в серости проступили бледные оттенки света. Лишь после этого окружающий мир начал возвращать себе очертания: стволы, кусты, просевшую землю, мёртвую траву, тонкую линию горизонта.

Когда он поднялся на пригорок, дыхание уже сбилось, мышцы налились усталой тяжестью. Остановиться хотелось почти физически. Сесть, закрыть глаза хотя бы на минуту, позволить телу провалиться в сон.

Он не позволил.

Добрался до вершины и только там замер.

Перед ним лежала деревня.

С первого взгляда она казалась мёртвой. Покосившиеся дома. Провалившиеся крыши. Заборы, обросшие ржавчиной и сорняками. Пустые окна, смотрящие в утро чёрными провалами. Обычное заброшенное поселение, одно из сотен, оставленных людьми после катастрофы.

Но стоило присмотреться — и мёртвое начинало выдавать признаки жизни.

Из глубины дворов поднимались тонкие струйки дыма, почти незаметные на сером утреннем фоне. На одном из заборов висела свежая тряпка, ещё не выцветшая, не порванная ветром. Возле крайнего дома земля была утоптана. У сарая лежали дрова, сложенные недавно, слишком аккуратно для заброшки.

Где-то между домами мелькнула тень.

Быстрая.

Настороженная.

Слишком осмысленная, чтобы принадлежать зверю.

Деревня жила.

Тихо, скрытно, по своим законам. Старалась не привлекать внимания ни Зоны, ни людей. Здесь умели прятаться даже от самого утра.

Он присел за кустарником и некоторое время наблюдал.

Прямо идти туда было нельзя. В таких местах незваных гостей не любили. Особенно тех, кто выходил из леса под утро, один, грязный, вооружённый и явно не после прогулки.

Он медленно провёл взглядом по окраинам, отмечая возможные точки наблюдения. Чердак крайнего дома. Полуразрушенный сарай. Высокая берёза у дороги. Тёмное окно второго этажа, где занавеска слишком ровно висела в проёме.

Там вполне могли сидеть часовые.

Могли уже держать его на мушке.

Он выдохнул, чувствуя, как внутри выстраивается новая, непривычная логика поведения.

Не офицер.

Не командир.

Не человек с правом приказа.

Теперь — чужак у чужого порога.

Сталкер.

Он медленно поднялся, не делая резких движений. Руки держал так, чтобы их было видно. Шагнул вперёд, заранее понимая, что его уже заметили.

Оставалось только надеяться, что стрелять сразу не станут.

Глава 6. Деревня новичков

Рассвет в Зоне всегда наступал странно.

Словно сама природа не была уверена, стоит ли ей начинать новый день над этой проклятой землей. Сначала серело небо. Затем постепенно проступали силуэты деревьев, кустарника и развалин. И только спустя какое-то время солнечный свет начинал нехотя проникать сквозь плотную завесу облаков, нависавших над Зоной практически круглый год.

Устроившись среди густых кустов на вершине небольшого пригорка, я уже минут двадцать наблюдал за деревней.

Торопиться было некуда.

За спиной оставались блокпост, обвинение в убийстве, контрабанда артефактов и люди, которые сейчас наверняка считали меня либо предателем, либо покойником. Впереди находилась неизвестность. Причем неизвестность вооруженная, настороженная и привыкшая сначала стрелять, а уже потом задавать вопросы.

Я невольно усмехнулся.

Если задуматься, ситуация выходила почти комичной. Вчера я был офицером, командовал взводом, проводил инструктажи и принимал доклады. Сегодня же сидел в кустах, грязный, небритый и вооруженный одним пистолетом, размышляя над тем, как представиться компании сталкеров.

«Здравствуйте, я лейтенант вооружённых сил , которого собственное командование решило повесить за чужие дела».

Нет.

Такое знакомство вряд ли закончится хорошо.

Да и что толку рассказывать правду людям, которые живут в самом сердце Зоны? Здесь каждый второй имеет историю, больше похожую на бред сумасшедшего, а каждый третий сознательно скрывает половину своей биографии.

Я снова посмотрел вниз.

Теперь, при свете наступающего утра, деревня выглядела значительно живее, чем ночью. Между домами двигались люди. Где-то хлопнула дверь. Над несколькими крышами поднимались тонкие струйки дыма. Возле одного из сараев кто-то рубил дрова.

Жизнь.

Своя, особенная, но жизнь.

В какой-то момент я поймал себя на том, что уже несколько минут просто рассматриваю поселение, забыв о собственных проблемах.

— Да что гадать... — тихо пробормотал я. — Будь что будет.

Поднявшись с земли, я поправил ремень кобуры и начал спускаться по склону.

***

Чем ближе я подходил к деревне, тем отчетливее видел следы того, как люди пытались приспособиться к окружающей разрухе.

Когда-то это было обычное село.

Теперь же большинство строений представляли собой полуразрушенные коробки из кирпича и дерева. Оконные рамы давно лишились стекол, крыши местами провалились, а заборы либо сгнили, либо были разобраны на дрова.

Однако среди этого запустения то тут, то там попадались признаки человеческого присутствия.

Где-то окна были затянуты полиэтиленом.

Где-то свежими досками укрепили дверь.

На одной крыше я заметил недавно перекрытую кровлю.

На другой — антенну, собранную явно вручную из подручного металлолома.

Люди здесь не просто выживали.

Они обживались.

Подобно паразитам, присосавшимся к телу гигантского чудовища, сталкеры учились жить рядом с Зоной, извлекая из неё прибыль и одновременно рискуя каждую секунду собственной жизнью.

Подойдя к импровизированному входу, я увидел баррикаду из бетонных блоков, старых плит, металлических конструкций и нескольких ржавых автомобилей.

Сооружение выглядело неказисто.

Но только для человека, никогда не державшего в руках оружия.

Мне хватило одного взгляда, чтобы заметить несколько наблюдательных точек, хорошие сектора обстрела и удобные позиции для наблюдателей.

Кто бы ни руководил этой деревней, свое дело он знал.

— Стоять.

Голос прозвучал спокойно, без надрыва.

Из-за бетонной плиты поднялся молодой сталкер с простым обрезом двухстволки.

Выглядел он примерно лет на двадцать пять. Поверх старой кожаной куртки был накинут потертый плащ. На голове — вязаная шапка. Ружье он держал уверенно, как продолжение рук.

Несколько секунд он внимательно рассматривал меня.

Особенно долго его взгляд задержался на пустых руках и отсутствии у меня вещей, так и рюкзака.

— Кто такой?

— Просто бродяга.

Сталкер усмехнулся.

— Просто бродяга, значит...

Он сплюнул в сторону и покачал головой.

— Очередное свежее мясо.

— Еще не точно .

— А шмот твой где? Или ты на легкое решил двигаться?

— Потерял по дороге.

— Прямо все потерял?

— Практически.

— Даже рюкзак?

— Даже рюкзак .

Парень несколько секунд смотрел на меня, после чего неожиданно рассмеялся.

— Ладно. Встречал я таких счастливчиков.

Затем он махнул рукой в сторону деревни.

— Проходи. Волк скоро выйдет. Перед ним покажешься.

Он немного помолчал и добавил уже с ухмылкой:

— Решит ставить тебя на довольствие или нет. Может даже миску каши выдаст. Если понравишься.

***

Внутри деревни оказалось неожиданно людно.

По узким улочкам ходили сталкеры, тащившие ящики, канистры и связки дров. Возле одного из домов двое мужиков латали старый бронижилет. Рядом с колодцем группа новичков пыталась вытащить ведро с водой под насмешливые комментарии более опытных товарищей.

Повсюду слышались разговоры.

Кто-то спорил о цене артефактов.

Кто-то обсуждал недавний Выброс.

Кто-то рассказывал очередную байку о контролере, которого якобы завалили голыми руками.

Атмосфера напоминала одновременно лагерь, рынок и большую коммуналку.

Каждый здесь был вооружён. Кто чем.

Каждый насторожен.

И каждый выглядел так, словно пережил гораздо больше, чем хотелось бы рассказывать окружающим.

Неторопливо шагая по главной улице, я постепенно приближался к центру деревни.

Именно там располагалось место, которое сразу привлекало внимание.

Возле двух спусков в подвал стояла большая обрезанная металлическая бочка. Внутри потрескивали дрова, выбрасывая вверх искры и клубы дыма. Вокруг импровизированного очага собралась целая компания сталкеров.

Одни грели руки.

Другие завтракали.

Третьи просто сидели и молча смотрели на огонь.

На решетке над пламенем стоял закопченный чайник. Рядом в котелке что-то аппетитно булькало, распространяя запах тушенки и крупы.

После ночного перехода этот запах действовал почти гипнотически.

Я невольно почувствовал голод.

В этот момент один из сидевших возле костра мужчин поднялся на ноги.

Высокий широкоплечий. Лет тридцати пяти или даже чуть старше. Его зеленый комбинезон «Заря» выглядел далеко не новым, но был ухожен. В разгрузка было забито несколько магазинов, на поясе висел нож, а за спиной покоился автомат. Я попытался вспомнить видел ли я у кого-то ещё здесь автомат, напрягнув память что-то автоматическое я не видел больше ни у кого. Только у этого сталкера.

Внешность его не казалась особенно примечательной.

Но стоило взглянуть в глаза, и сразу становилось понятно — этот человек привык принимать решения.

И привык отвечать за последствия.

Разговоры возле костра начали постепенно затихать.

Сталкеры тоже обратили внимание на нового человека. На меня.

Высокий сталкер некоторое время молча изучал меня взглядом, после чего кивнул в сторону костра.

— Подходи.

В голосе не было ни угрозы, ни дружелюбия.

Только спокойная уверенность человека, который чувствует себя хозяином положения.

Подойдя ближе, я остановился возле огня.

Тепло костра приятно коснулось лица.

После сырого леса это ощущалось почти роскошью.

— Ты Волк? — спросил я.

На губах сталкера появилась едва заметная улыбка.

— А ты, смотрю, догадливый.

По кругу прокатились смешки.

Кто-то тихо хмыкнул.

Кто-то продолжил помешивать содержимое котелка.

Но при этом все внимательно наблюдали за разговором.

Волк несколько секунд молчал.

Изучал. Оценивал.

Словно пытался понять не то, кем я являюсь сейчас, а кем был раньше.

И чем дольше продолжалось это молчание, тем сильнее мне казалось, что он видит гораздо больше, чем показывает.

Наконец он заговорил.

— Ну рассказывай путник. Кто ты такой на самом деле и почему выглядишь так, будто от смерти всю ночь бегал?

Костер негромко потрескивал между нами.

А я внезапно понял, что от ответа на этот вопрос может зависеть гораздо больше, чем просто мое место в этой деревне.

Глава 7. Кто есть кто

Волк некоторое время молчал, разглядывая меня поверх огня, будто видел перед собой не человека, а плохо собранную загадку, в которой половина деталей была утеряна еще до того, как её попытались сложить. Костер, горевший в обрезанной бочке, бросал на его лицо неровные рыжие отсветы, отчего глубокие складки возле глаз и рта казались резче, чем были на самом деле. За его спиной просыпалась деревня: кто-то ругался у колодца, у кого-то надрывно кашлял старый генератор, где-то скрипнула дверь, и по сырому утреннему воздуху потянуло дымом, тушенкой, мокрой древесиной и кислой вонью давно не просыхающей одежды. Всё это было настолько буднично, что на несколько секунд я почти поверил, будто попал не в Зону, а в обычный бродяжий лагерь где-нибудь на краю области. Почти.

— Значит, просто бродяга, — наконец произнес Волк, чуть прищурившись. — И решил начать новую жизнь?

— Решил, — ответил я, стараясь говорить ровно. — Старая как-то не задалась.

Кто-то у костра тихо хмыкнул, но Волк даже не повернул головы. Он продолжал смотреть на меня тем самым спокойным, тяжелым взглядом человека, которому за долгие годы научились врать все кому не лень: новички, торговцы, мародеры, военные, бандиты, ученые и такие же, как он сам, сталкеры, давно забывшие, сколько раз приходилось менять собственную правду ради выживания. Я видел этот взгляд у некоторых старых прапорщиков, только у тех он обычно был проще, грубее, прямолинейнее. Волк смотрел иначе. Не давил, не пытался пробить оборону вопросом в лоб, но при этом оставлял странное ощущение, будто уже обошел вокруг, проверил слабые места и теперь лишь выбирает, куда ткнуть пальцем.

— Новую жизнь здесь начинают многие, — сказал он, медленно опустив взгляд на мой пояс, где висела кобура с ПМ, потом на нож, на пустые руки, на отсутствие рюкзака, разгрузки и хоть какого-нибудь нормального сталкерского скарба. — Только старая, зараза такая, часто бегает быстрее, чем человек думает. Догоняет. В самый неподходящий момент, когда уже костер нашел, кружку получил и решил, что теперь всё будет по-другому.

Я промолчал. Ответить было нечего, да и не требовалось. Волк говорил не только со мной, но и с теми, кто сидел рядом, хотя все они делали вид, будто заняты кашей, сигаретами или чисткой оружия. В Зоне подобные разговоры редко велись ради одного человека. Чаще они становились маленьким представлением для всех присутствующих, чтобы каждый сделал собственные выводы.

— У всех есть долги, бродяга, — продолжил он, чуть наклонив голову. — И не надо пытаться убедить меня, будто у тебя их нет. Один должен деньгами, другой — кровью, третий — собственной жадности. Бывает, что человек всю жизнь завидует чужой удаче, чужому стволу, чужому хабару, чужому месту у костра, а потом эта зависть его и губит. Бывает, наоборот, человек бежит не за чем-то, а от чего-то. От суда, от семьи, от памяти, от своих же поступков. Но чаще всего, знаешь, от кого бегут?

Он сделал паузу, давая словам осесть между нами вместе с дымом.

— От людей, — сам же ответил Волк. — От конкретных людей, которые имеют привычку приходить следом. Ты ведь тоже от кого-то убегаешь, бродяга?

Вот теперь несколько сталкеров уже не скрывали интереса. Один, сидевший на корточках возле котелка, перестал помешивать кашу. Другой, прикуривавший от уголька, так и замер с самокруткой возле губ. Даже тот, кто стоял чуть поодаль с ружьем на ремне, повернулся в нашу сторону, хотя до этого будто бы рассматривал серое утреннее небо над крышами. Я чувствовал эти взгляды кожей. Чувствовал так же ясно, как на заставе чувствовал чужой прицел, скользящий по спине во время патруля.

— Тот, от кого я убегаю, — произнес я после короткой паузы, — если догонит, там и останется.

На этот раз тишина получилась почти настоящей. Даже генератор за домом вдруг кашлянул и затих, будто тоже решил послушать, чем всё закончится. Волк смотрел на меня еще пару секунд, потом вдруг рассмеялся. Не зло, не издевательски, а как человек, услышавший что-то одновременно глупое, наглое и достаточно смелое, чтобы хотя бы на мгновение вызвать уважение.

— Самоуверенный, — сказал он, отсмеявшись и покачав головой. — Очень самоуверенный. Но это пройдет, не переживай. Зона хорошо лечит от лишней уверенности, причем без врачей, очередей и предварительной записи.

За костром кто-то тоже фыркнул, но уже без прежнего напряжения. Разговор будто бы слегка смягчился, хотя я понимал, что Волк ни на секунду не потерял настороженности. Он просто сделал первый вывод и пока решил не копать глубже. В Зоне, судя по всему, ценили не искренность, а полезность, и сейчас я был для него не столько подозрительным человеком, сколько возможным ресурсом, который еще предстояло проверить в деле.

— Оружие есть? — спросил он уже другим тоном, деловым, сухим.

— Макаров, — ответил я. — Пара магазинов. Нож.

— Всё?

— Всё.

Волк посмотрел на меня уже без улыбки. Его взгляд снова прошелся по моей одежде, по пустым плечам, по отсутствию нормальной разгрузки, рюкзака, аптечки, детектора, контейнеров, запасной обуви, фляги, даже обычного мешка, в котором любой местный новичок тащил бы хотя бы хлеб, тушенку, бинты и пару банок дешевого энергетика. Я видел, как он мысленно ставит галочки напротив того, чего у меня нет, и список этот получался длиннее, чем мне хотелось признавать.

— Негусто, — наконец сказал он, и в этих двух слогах не было ни насмешки, ни сочувствия. Просто констатация факта. По меркам Зоны я был не вооруженным человеком, а почти голым. Пистолет и нож могли пригодиться в подворотне или в драке у забора, но здесь, где даже слепой пес редко ходил один, а простая прогулка по траве могла закончиться воронкой или «жаркой», подобный набор выглядел жалко. Гол как сокол — именно так, без всяких красивостей.

— Чем есть, тем и богат, — сказал я.

— Здесь богатым таким долго не ходят, — отозвался Волк. — Тут или быстро обзаводишься нужным, или становишься частью местного пейзажа. Под кустом, в овраге, в аномалии — кому как повезет.

Он помолчал, словно окончательно принимая решение, потом махнул рукой в сторону костра.

— Давай так. Иди садись к парням. Поделятся. Покормят, может, чего расскажут, если настроение будет. Но только сегодня, понял? Бесплатного тут ничего нет. Ни каши, ни патронов, ни ночлега, ни доброго слова. Будешь отрабатывать. Посмотрим, на что годишься. Всё, иди.

Я кивнул и, не став тратить слова на благодарности, повернулся к костру. За спиной Волк уже подозвал к себе другого сталкера, невысокого, плотного, в темной куртке с капюшоном, и они заговорили вполголоса, не глядя в мою сторону. Вернее, делая вид, что не глядят. Впрочем, я давно привык к таким разговорам за спиной. В училище, в части, на заставе — везде, где появлялся новый человек с непонятным прошлым, его начинали обсуждать раньше, чем он успевал поставить вещи в угол. Разница была лишь в том, что здесь от этих разговоров зависело не отношение сослуживцев, а возможность дожить хотя бы до вечера.

У костра было теплее. Огонь в бочке потрескивал, изредка выбрасывая вверх мелкие искры, которые тут же гасли в сыром воздухе. Вокруг стояли и сидели сталкеры — в основном такие, каких я не раз видел с вышки на заставе или через мутное стекло наблюдательного поста: потертые куртки, дешевые туристические рюкзаки, китайские фонарики на изоленте, старые армейские ремни, несочетаемые между собой элементы снаряжения, купленные где придется и когда придется. Кордон. Самый край. Здесь не было тех легендарных фигур, о которых рассказывали байки у военных печек, не было людей в дорогих экзоскелетах и с оружием, которое стоило дороже всего нашего блокпоста. Здесь сидели те, кто только начинал, кто застрял, кто боялся идти дальше или уже понял, что дальше ему нельзя. Многие из них, как я подозревал, так и останутся в этой деревне: одни у костра с водкой и вечными рассказами о «почти удачной ходке», другие — в земле, куда их стащат товарищи, если будет время и желание.

Я сел на свободный ящик, протянул руки к огню и впервые за последние часы почувствовал, насколько сильно продрог. Ночной переход вытянул силы почти до дна, хотя на заставе я привык считать себя выносливым человеком. Там были маршруты, карты, сектора ответственности, связь, прикрытие, понятные угрозы и хотя бы иллюзия порядка. Здесь же несколько километров леса превратились в два часа движения почти на ощупь, когда каждый куст мог скрывать аномалию, каждый шорох — зверя, а каждая мысль о погоне заставляла сердце биться чаще.

Сидя возле огня, я начал мысленно составлять список того, без чего в Зоне мне не прожить. Первым делом требовался рюкзак, пусть даже самый простой, потому что таскать всё по карманам не получится. Затем нормальная разгрузка, чтобы магазины, аптечка, нож и мелочь находились там, где их можно достать не задумываясь. Броня — хотя бы самая дрянная, потому что мой камуфляж защищал разве что от ветра и чужих взглядов. Детектор — без него любое движение за пределами деревни превращалось в игру с завязанными глазами. Оружие получше, желательно автомат, хотя бы старый и разбитый, но дающий шанс против стаи или людей. Контейнеры для артефактов, медикаменты, фляга, фонарь, запасные батарейки, бинты, сухпай, нормальные ботинки, а главное — связи и авторитет, потому что без них всё остальное в любой момент могли отнять.

Последнее было самым сложным. Деньги в Зоне, судя по разговорам, значили много, но не всё. Ствол можно купить, броню можно выменять, рюкзак можно снять с покойника, если совесть позволит, но доверие здесь не продавалось так просто. Вернее, продавалось, но дорого, и платили за него не купюрами, а делами. Нужно было стать своим, хотя бы настолько, чтобы меня не сдали первому же военному патрулю за обещание закрыть глаза на пару старых грехов. Нужно было понять, кто здесь чем дышит, кто кому должен, кто кого боится, кто с кем торгует и кого нельзя злить даже случайным словом.

— Эй, новичок, — донеслось откуда-то сбоку.

Я не сразу понял, что обращаются ко мне. Слово «новичок» еще не успело приклеиться к коже, как когда-то «курсант», потом «лейтенант», потом «Максим Палыч». Каждое место давало человеку имя, и каждое имя требовало соответствовать. Здесь, похоже, пока я был просто новичком — временным существом без прошлого, без веса и без права на лишние вопросы.

— Новичок, уснул, что ли?

Я повернул голову.

Передо мной стоял сталкер, держа в руках крышку от старого армейского котелка, наполненную кашей с тушенкой. Смотрел он на меня с ухмылкой, но без той дешевой злобы, которую часто изображают люди, желающие почувствовать себя выше за счет чужой слабости. Улыбка была скорее спокойной, даже немного ленивой, как у человека, который уже видел таких, как я, достаточно много и не спешил записывать меня ни в покойники, ни в герои.

— Нет, — ответил я, забирая крышку. — Просто задумался.

— А-а, — протянул он, устраиваясь рядом на перевернутом ящике. — Думать тут любят многие. Особенно новички. Сидят, значит, у костра, глаза умные делают, а потом идут в первую же «электру», потому что думали о высоком, а под ноги смотреть забыли.

Я мельком осмотрел его, стараясь делать это не слишком явно. Крепкие черные джинсы, уже потертые на коленях и снизу у швов, выглядели обычным рыночным ширпотребом, который в нормальном городе годился бы разве что для дачи или гаража. Ботинки напоминали тактические берцы, но я почти сразу решил, что оригиналом там и не пахнет: слишком уж грубая кожа, слишком ровные, будто декоративные швы, подошва, которая после месяца настоящей работы наверняка начнет просить пощады. Армейская камуфляжная куртка была зашита заплатками в нескольких местах, причем заплатки не совпадали ни по цвету, ни по ткани, из-за чего создавалось впечатление, будто её собирали из остатков чужих вещей. За плечом у него висело ружье незнакомой мне модели — старое, простое, с потертым ложем и ремнем, явно пережившим не одного владельца.

Именно такими я привык видеть людей, пытавшихся проникнуть в Зону через Кордон. Не элита, не легенды, не матерые проводники из баек, а местная серединка, чуть поднявшаяся над самым дном. Он уже не был тем наивным мясом, которое приходит сюда с кухонным ножом, бутылкой водки и уверенностью, что все байки про аномалии придуманы для дураков. Но до Волка ему было далеко. У Волка в каждом движении чувствовалась власть, у этого — опыт, бытовая хитрость и привычка выживать там, где большинство ломается.

— Ешь, пока теплое, — сказал он, кивнув на крышку. — А то потом начнешь философствовать на голодный желудок, а это в Зоне вредно. Тут от голода мысли злые становятся.

Каша оказалась простой, грубой и неожиданно вкусной. Перловка, тушенка, немного соли, запах дыма — ничего особенного, но после ночи в лесу и всего случившегося она показалась почти роскошью. Я ел медленно, не из приличия, а потому что организм, получив наконец еду, будто не сразу понял, что с ней делать. Сталкер рядом некоторое время молчал, ковыряясь ложкой в своей порции, потом вдруг хмыкнул.

— Смотрел я один старый фильм, — сказал он. — Название уже не вспомню, может, и не надо. Там один мужик говорил: «Думать надо меньше, а соображать больше». Вот здесь примерно так же. Долго думать — роскошь. Соображать надо быстро. Смекаешь?

— Смекаю.

— Вот молодец, — удовлетворенно кивнул он. — Уже не безнадежен.

Он говорил легко, почти болтливо, но за этой легкостью пряталась внимательность. Я чувствовал, как он присматривается ко мне, так же как я присматривался к нему. У костра, среди запаха каши и дыма, шла обычная сталкерская проверка, только без прямых вопросов и протоколов. Кто ты? Откуда? Что умеешь? Сломаешься или нет? Можно ли с тобой идти в ходку, или лучше держаться подальше, пока тебя не закопали?

— Ты, я смотрю, из военных будешь, да? — спросил он внезапно, будто между делом.

Внутри неприятно похолодело. Не так, как ночью в лесу, когда кажется, что за спиной шевельнулся куст, а иначе — глубже, тяжелее. Вопрос прозвучал спокойно, даже лениво, но именно это спокойствие настораживало сильнее всего. За последние сутки слово «военный» стало для меня не прошлым, а угрозой. Люди, от которых я бежал, носили форму. Люди, которые могли объявить меня убийцей, тоже носили форму. И теперь, сидя среди сталкеров, я вдруг понял, что сама моя походка, осанка, манера держать ложку, привычка садиться так, чтобы видеть подходы, — всё это может выдать меня не хуже документов.

Я посмотрел на него внимательнее. Он не тянулся к оружию, не менял позу, не подавал знаков окружающим. Просто ел кашу и ждал ответа, будто задал самый обычный вопрос на свете. Возможно, для него он таким и был. Здесь, на Кордоне, бывших военных хватало, и не каждый из них был врагом. Однако мне от этого легче не стало.

— В прошлой жизни, — осторожно сказал я. — Тогда и был.

Сталкер кивнул, будто услышал именно тот ответ, который ожидал.

— В прошлой так в прошлой. Здесь прошлые жизни у всех имеются, и у многих такие, что лучше лишний раз не расспрашивать. Я вот тоже когда-то служил.

— Давно?

— Достаточно, чтобы помнить полезное и забыть лишнее, — усмехнулся он. — Ты не подумай, военных тут хватает. Кто срочку оттоптал, кто контракт, кто в ментовке был, кто охраной на заводе стоял и теперь рассказывает, будто спецназ. Кому-то служба помогла, кому-то не очень. Зона быстро показывает, чему человек на самом деле научился, а что просто в уставе прочитал.

Он протянул мне руку, широкую, грубую, с темными трещинами возле костяшек и старым белесым шрамом поперек большого пальца.

— Гриша. Гриша Страшило.

Я пожал его ладонь. Хватка оказалась крепкой, но без желания специально давить. Так здороваются люди, которым не нужно доказывать силу каждым движением. В этом тоже чувствовался опыт.

— Макс.

— Просто Макс?

— Пока просто Макс.

Страшило усмехнулся и посмотрел куда-то в сторону леса, где за крышами покосившихся домов уже проступала мутная утренняя серость.

— Тут ты прав. Рано или поздно Зона даст тебе имя. Всем дает. Иногда смешное, иногда обидное, иногда такое, что лучше бы безымянным остался.

Он доел кашу, вытер ложку о кусок серой ткани и поднялся, крякнув, будто колени напоминали ему о старых походах, сырости и ночевках на голой земле.

— Ну что, Макс, Волк попросил тебя ввести в курс дела. Сейчас поедим нормально, а потом начнем.

— С чего начнем?

— С простого, — сказал Страшило. — Покажу, где у нас что, к кому подходить, от кого держаться подальше, где можно заработать первую копейку и почему на Кордоне чаще умирают не от мутантов, а от глупости. А заодно подумаем, как из тебя сделать не совсем покойника. Потому что с Макаровым, двумя магазинами и ножом ты сейчас даже не сталкер, Макс.

Он посмотрел на меня уже без улыбки.

— Ты пока просто человек, которому повезло дойти до костра.

Глава 8. Экскурсия

Покушав, Страшило какое-то время сидел молча, откинувшись спиной к почерневшей от дыма стенке старого сарая и лениво ковыряя ложкой в пустой крышке котелка, будто пытался выскрести из нее не остатки каши, а что-то более существенное. Утро уже окончательно вступило в свои права, хотя в Зоне это мало что значило. Здесь солнце могло подняться над горизонтом, туман мог отступить от низин, люди могли начать суетиться возле домов, но ощущение ночи всё равно оставалось где-то рядом, прячась в мокрой траве, в темных окнах заброшенных хат и в той настороженной тишине, которая никогда не уходила отсюда полностью. Вокруг костра постепенно оживлялись сталкеры: кто-то ругался на сырые дрова, кто-то перетряхивал рюкзак, кто-то, сидя на корточках, обматывал изолентой треснувший приклад старого ружья, а один совсем молодой парень, с виду едва старше срочников на моей бывшей заставе, пытался незаметно долить себе в кружку водки из пластиковой бутылки, пока старшие делали вид, что не замечают.

Гриша наконец убрал ложку, вытер пальцы о край куртки и полез во внутренний карман. Оттуда он вытащил потертый ПДА — небольшой, старый, с исцарапанным корпусом и экраном, на котором поверх заводского стекла была наклеена мутноватая пленка, уже пошедшая пузырями по краям. Вещь выглядела неказисто, почти игрушечно по сравнению с теми приборами, что выдавались иногда нашим разведгруппам на заставе, но держал он её осторожно, даже бережно, как держат не дорогую безделушку, а инструмент, от которого не раз зависела жизнь. В Зоне подобные штуки имелись далеко не у каждого. У многих не было даже простых приборов, не говоря уже о тех, на которых работала переписка, обмен метками и прочие удобства, о которых новички узнавали обычно только после того, как пару недель побегают с чужих слов и поймут, что слухи — это тоже карта, только нарисованная пьяным сапером. На удивление часто люди тащили сюда обычные телефоны, будто собирались звонить маме из-под «жарки» или фотографироваться на фоне аномалии, и жили такие романтики, как правило, недолго. Май на дворе или не май, две тысячи одиннадцатый год или нет — Зоне было плевать на человеческую тягу к удобству, особенно когда человек сам не понимал, с чем пришел.

— Вот, — сказал Страшило, щелкнув кнопкой и подождав, пока экран оживет тусклым зеленоватым светом. — Не роскошь, конечно, но для Кордона хватает. Карта, заметки, пара меток, старые маршруты. Музыку не слушает, девок не показывает, зато иногда спасает задницу, а это, согласись, полезнее.

Он говорил легко, как будто речь шла о какой-нибудь ложке или фляге, но я, наклонившись ближе, неожиданно для себя напрягся. На экране, пусть и грубовато, с условными линиями, старыми значками и криво подписанными местами, открывался Кордон. Не отдельный сектор, не кусок маршрута патруля, не схематичная выжимка для дежурного офицера, а весь район, каким его видели люди, ходившие здесь ногами, ползавшие через траву, пережидавшие выбросы в подвалах и отмечавшие на карте не то, что полагалось по инструкции, а то, что действительно могло убить. Я поймал себя на неприятной мысли: будучи командиром взвода, человеком, который отвечал за солдат, за посты, за караулы и за несколько сотен метров Периметра, полной карты Кордона я никогда не видел. Нам давали ровно столько информации, сколько считали нужным дать. Не больше. Сектор обстрела, направление вероятного проникновения, опасные участки возле заставы, приблизительное расположение известных аномальных зон — всё остальное оставалось где-то выше, в штабах, в папках, за подписями и печатями, будто незнание местности могло защитить нас лучше, чем знание.

От этого становилось неприятно. Даже не обидно, а гадко. Мы стояли у края Зоны, отбивали гоны, хоронили срочников, слушали ночью вой мутантов и ловили людей, пытавшихся пролезть через колючку, но при этом знали о земле, которую охраняли, меньше, чем сталкер в заштопанной куртке с рыночными ботинками и ружьем за плечом. В армии это называлось режимом секретности, распределением допуска, необходимым ограничением информации. Здесь, глядя на ПДА Страшилы, я впервые подумал, что иногда за красивыми словами прячется обычная слепота, тщательно выданная под дисциплину.

— Чего завис? — спросил Гриша, заметив, что я смотрю на экран слишком внимательно. — Карту впервые увидел?

— Полную — да, — ответил я, удержавшись от лишнего пояснения. — Раньше только куски попадались.

— Ну, это нормально. Кусками тут все сначала живут, — хмыкнул он. — Один знает тропку к болоту, другой — как к элеватору выйти, третий — где собак меньше. Потом куски складываются, а потом оказывается, что карта всё равно врет, потому что после выброса половина отметок превращается в мусор. Поэтому не влюбляйся в неё. Карта — это подсказка, а не мать родная.

Он ткнул пальцем в точку, отмеченную кривым кружком.

— Здесь деревня. Наша, так сказать, столица местного курорта. Видишь дорогу? По ней утром заходил. Если идти обратно, выйдешь к тем местам, где военные любят делать вид, будто всё контролируют.

При слове «военные» я почувствовал, как внутри привычно сжалось. Непроизвольно, почти незаметно, но сжалось. Для этих людей военные были не абстракцией, не формой и не государством. Военный здесь означал блокпост, досмотр, выстрел в спину, пропавший хабар, выбитые зубы, иногда — братскую могилу за холмом. Их не просто не любили. При возможности их отстреливали, особенно в темноте и без свидетелей. И если бы кто-нибудь сейчас узнал, что еще вчера я носил погоны, командовал взводом и стоял по другую сторону колючки, разговор у костра мог закончиться быстро, грязно и без лишних вопросов.

— Дальше смотри, — продолжил Страшило, не заметив или сделав вид, что не заметил моей реакции. — Вот АТП. Старые гаражи, склады, площадка, куча металлолома и привычная головная боль для всех, кто ходит мимо. Место удобное, поэтому пустым долго не бывает. Сейчас там бандюки ошиваются. То уходят, то возвращаются, но чаще сидят и ждут, кого бы потрясти. Новичков любят особенно — те обычно и боятся больше, и стреляют хуже, и хабар отдают охотнее.

Палец сместился севернее.

— Вот элеватор. Высокий, зараза, издалека видно, как памятник человеческой самоуверенности. Раньше зерно хранили, теперь всякую дрянь, слухи и иногда трупы. От него можно мост рассмотреть, дорогу, часть подходов к АТП. Место полезное, но задерживаться там без дела я бы не советовал. Эхо гуляет, сквозняки, бетон старый, а внизу иногда такое шуршит, что лучше не проверять.

Он провел пальцем дальше, к отметке, возле которой кто-то явно небрежно подписал «мост».

— Разрушенный мост. Там всё сложно, хотя на карте выглядит просто. Под мостом тоннель, через который некоторые пытаются пролезть, особенно когда сверху военные или дурная компания. Еще есть ход в сторону Темной Лощины. Про неё потом расскажу, пока тебе туда рано. За мостом уже база сталкеров, место покрупнее нашей деревни, народу больше, торговли больше, проблем тоже больше. А дальше, — Гриша усмехнулся и поднял глаза от ПДА, — дальше начинается то, куда новички обычно лезут слишком рано.

Я смотрел на экран, стараясь запоминать не только названия, но и соотношения расстояний, направлений, возможных обходов. Военная привычка работала сама собой: где дорога, где высота, где укрытие, где узкое место, где можно организовать засаду, а где самому лучше не задерживаться. Только теперь приходилось гнать от себя эту привычку, потому что слишком правильный интерес к местности мог выдать не меньше, чем неосторожное слово. Я не имел права смотреть на Кордон как офицер. Теперь мне полагалось смотреть на него как бродяге, которому повезло дойти до костра и который не знает, где здесь смерть прячется чаще.

— Ты не таращься так, — сказал Страшило, убирая ПДА чуть в сторону. — От карты умнее не становятся. Карта нужна, чтобы понимать, куда примерно ползти, когда тебя прижмет. А жить будешь за счет глаз, ушей и тех людей, которые не захотят тебя кинуть. Вот с людьми сложнее.

— Сложнее, чем с аномалиями?

— Намного, — уверенно ответил он. — Аномалия хотя бы честная. Стоит себе, убивает всех одинаково. Человек сначала улыбается, потом занимает патроны, потом просит помочь, а потом решает, что без тебя ему будет выгоднее.

Он убрал ПДА на колено, но экран пока не погасил, словно карта должна была оставаться между нами доказательством того, что разговор идет не просто за жизнь. Затем Гриша начал рассказывать о местных, не углубляясь в такие подробности, которые новичку знать было рано, но давая достаточно, чтобы я понимал, где нахожусь. Волк здесь был старшим не потому, что кто-то назначил его приказом, а потому, что остальные признали за ним это право. Он учил новичков, разруливал ссоры, держал порядок, иногда распределял мелкие задания и следил, чтобы деревня не превратилась в пьяную яму, где каждый третий спит с пальцем на спуске. Судя по словам Страшилы, Волка уважали не за доброту, а за предсказуемость и силу: он мог помочь, мог обматерить, мог выгнать, но редко делал что-то из прихоти.

— А Сидорович, — сказал Гриша, понизив голос скорее по привычке, чем из осторожности, — местный торговец. Скупердяй такой, что жаба при виде него удавилась бы от зависти. Заплатит мало, спросит много, работу потребует так, будто ты у него не за пайку бегаешь, а Родину спасаешь. Накосячишь перед ним — поставит на счетчик. Неофициально, конечно, без бумажек и подписей, но будешь должен, пока не отработаешь или пока тебя не найдут где-нибудь с пустыми карманами.

— И с ним всё равно работают?

— Конечно, работают, — Страшило посмотрел на меня так, будто я спросил очевидную вещь. — Потому что за слова отвечает. Мало даст, но даст. Договорился — выполнит. Обмануть может ценой, настроением, формулировкой, но не так, чтобы совсем кинуть. В Зоне это уже почти благородство.

Он немного помолчал, поскреб ногтем царапину на корпусе ПДА и продолжил:

— С такими, как ты, залетными и никому неизвестными, он дел иметь не станет. По крайней мере сразу. Ему нужен кто-то, кто либо уже показал себя, либо пришел с рекомендацией, либо может предложить что-нибудь стоящее. Любимчиков у него нет, в хорошем смысле точно. Зато в плохом смысле держит нескольких на карандаше, и вот этим я бы не завидовал. Сидор помнит долги лучше, чем родная мать дни рождения.

Я слушал, стараясь не перебивать. Про еще пару сталкеров Гриша рассказал вскользь, как бы между делом, давая понять, кто где обычно сидит, к кому можно обратиться за советом по тропам, кто любит приврать у костра, а кто после третьей кружки начинает искать повод для драки. Имена пролетали мимо, цепляясь за память не сразу: долговязый Петруха, который считался неплохим ходоком, но имел дурную привычку брать чужие вещи «до завтра»; молчаливый Кочерга, чинивший оружие лучше многих, хотя сам стрелял паршиво; хромой Вениамин, которого почему-то все звали Профессором, потому что он когда-то учился в институте и теперь объяснял новичкам устройство артефактов так, словно читал лекцию в аудитории, только через мат. Особого значения этим людям Гриша пока не придавал, и я тоже не стал хвататься за каждую фамилию. В любой новой среде сначала важно понять систему, а уже потом запоминать всех винтиков.

Когда разговор у костра начал выдыхаться, Страшило поднялся, крякнув, будто от сырости у него заболели колени, и кивнул мне следовать за ним. Деревню он показывал без торжественности, не превращая прогулку в экскурсию для городского туриста, но в его словах чувствовалась привычка объяснять одно и то же многим новичкам подряд. Здесь спят те, у кого совсем нет денег или кто еще не заслужил место получше. Там держат дрова, но брать без спроса не надо, потому что за пару поленьев можно получить по зубам не хуже, чем за кражу патронов. В тот подвал без Волка не лезь, там хранят вещи общие и чужие, а разница между ними иногда определяется настроением хозяина. У колодца очередь, воду мутить нельзя. Возле того сарая не сиди, крыша падает уже третий месяц и всё никак не упадет, поэтому обязательно рухнет на самого невезучего.

Я шел рядом и смотрел на деревню уже не как беглец, которому нужно где-то спрятаться, а как человек, вынужденный изучать новый гарнизон. Только гарнизон этот жил без приказов, нарядов и строевых смотров. Его держали вместе привычка, страх, выгода и негласные правила, нарушение которых каралось быстрее любого дисциплинарного взыскания. Мне бросались в глаза мелочи: кто сидит ближе к огню, кому уступают дорогу, кто носит оружие на показ, а кто держит под рукой, кто смеется слишком громко, пытаясь казаться своим, и кто молчит так уверенно, что к нему никто лишний раз не обращается. На заставе я смотрел на сталкеров как на нарушителей. Здесь, идя между покосившимися домами, впервые начал видеть в них людей, и от этого становилось не легче.

Многое в их быту было откровенным ширпотребом. Китайские фонари, дешевые ножи, рюкзаки с оторванными лямками, армейские куртки, купленные на развалах, ботинки, которые только изображали тактические, перчатки с обрезанными пальцами, самодельные подсумки из старых ремней и ткани. Кордон не был местом легенд. Он был фильтром, через который проходили люди, еще не понимающие, куда попали. Самые удачливые уходили дальше, самые осторожные оставались у костра, самые глупые исчезали в первые недели, и о них потом вспоминали коротко, без особой скорби, потому что слишком часто приходилось вспоминать.

Из деревни мы вышли ближе к полудню, когда солнце уже поднялось выше, но теплее от этого почти не стало. Воздух оставался влажным, земля под ногами пружинила после ночной сырости, а серые облака висели низко, будто собирались опуститься прямо на крыши домов. Вдали, за неровной линией кустов и дороги, виднелся КПП. Я заметил его раньше, чем Страшило успел указать рукой, и тут же заставил себя смотреть спокойнее, без лишней заинтересованности. Оттуда, из той стороны, тянулась моя прежняя жизнь. Колючка, посты, окрики, оружейная смазка, мокрые шинели, дежурные журналы, рапорты, лица бойцов, которых я еще недавно считал своими. Где-то там сейчас, возможно, уже висела ориентировка на меня, и люди, с которыми я ел из одного котла, могли получить приказ стрелять при попытке задержания.

— На КПП лучше лишний раз не пялься, — негромко сказал Страшило, и я понял, что всё-таки задержал взгляд дольше, чем следовало. — Военные этого не любят. Да и наши не любят, когда кто-то слишком интересуется военными.

— Понял.

— Тут все всё понимают, Макс. Просто не все доживают до момента, когда понимание становится полезным.

Он не стал развивать тему, за что я был ему благодарен. Мы свернули с дороги, прошли вдоль полосы кустарника и вскоре оказались на участке, который внешне ничем особенным не отличался от остальной местности. Трава, несколько старых деревьев, покосившийся забор, ржавые железки в земле и мелкие лужи, в которых отражалось бледное небо. Я уже успел подумать, что мы просто делаем крюк, когда Страшило поднял руку.

— Стой. Дальше не суйся.

Я замер. Взгляд автоматически прошелся по траве, кустам, земле, воздуху между деревьями. Ничего. Ни свечения, ни шума, ни движения, ни тех ярких признаков, которые любят рисовать в учебных пособиях для людей, никогда не стоявших рядом с настоящей аномалией. Именно это и было самым неприятным. Опасность выглядела как пустое место.

— Видишь? — спросил Гриша.

— Нет.

— Вот и правильно. Многие перед смертью тоже не видят.

Он присел, поднял из травы ржавую гайку, повертел её в пальцах и бросил вперед коротким, привычным движением. Гайка пролетела пару метров, потом воздух перед ней вдруг дрогнул, как горячий маревый слой над печной трубой, и железка с резким щелчком ушла в сторону, будто её ударили невидимой ладонью. Трава на мгновение прижалась к земле, из лужицы вырвало тонкий круг воды, а где-то внутри меня неприятно сжалось от понимания: еще шаг — и на месте гайки мог быть я.

— Грави? — спросил я осторожно, стараясь не показать, что уже знаю классификацию слишком хорошо для простого бродяги.

— Слабая воронка, — поправил Страшило. — Маленькая, свежая, но ноги оторвет с удовольствием. Запомни первое правило: глазам верь, но проверяй. Второе правило: когда глаза ничего не видят, проверяй еще тщательнее. Третье правило: жалко болт — готовься жалеть себя.

Он достал из кармана небольшую горсть металлической мелочи: болты, гайки, куски подшипников, какие-то обрезки, явно собранные где придется. На вид мусор, но в его ладони этот мусор выглядел ценнее многих вещей, лежавших у новичков в рюкзаках. Сталкер без таких предметов был слепым, и Гриша объяснял это не как учитель, а как человек, которому самому когда-то объяснили на чужой смерти.

— Металл лучше всего, — сказал он, протягивая мне пару гаек. — Тяжелее, летит понятнее, звук дает. Болты, гайки, подшипники — всё годится. Камни тоже можно, но камень не всегда покажет, что надо, да и под рукой не всегда найдется. А вот железа в Зоне хватает. Только не бери блестящее без нужды. Увидишь на земле красивую железку — сначала подумай, почему её никто до тебя не поднял.

Следующие минут сорок он учил меня тому, что на заставе нам объясняли сухо, схематично и без главного — без ощущения личной ответственности за каждый шаг. Гриша показывал, как не просто бросать гайку вперед, а работать ею, будто щупом: проверять ширину аномалии, искать край, отмечать безопасную линию, не спешить, даже когда кажется, что всё понятно. Он заставлял меня бросать снова и снова, меняя угол, расстояние, силу. Когда я ошибался, не орал, не насмехался, а только хмыкал и показывал, где именно я мысленно сократил путь, решив, что «и так сойдет». В армии за такую самоуверенность могли поставить наряд вне очереди. В Зоне она просто убивала.

Поначалу я ловил себя на раздражении. Теорию я знал. Видел последствия аномалий. Читал отчеты. Слушал рассказы тех, кто возвращался с вылазок. Но очень быстро раздражение сменилось неприятным трезвым пониманием: знать названия и понимать границы — разные вещи. Военные учили нас держать периметр, отбивать атаки, не пускать людей внутрь. Сталкеры учили себя проходить там, где сама земля пыталась разорвать человека на части. И в этом конкретном навыке старший по званию, дипломированный лейтенант и командир взвода, которым я был еще вчера, уступал Грише Страшиле так же сильно, как первокурсник уступает саперу, десять лет разминировавшему дороги.

Артефакт мы заметили не сразу. Вернее, первым его заметил Страшило, хотя я стоял почти рядом и смотрел в ту же сторону. В траве, у самого края проверенной зоны, что-то тускло поблескивало, но не так, как блестит стекло или мокрый камень. Блеск был внутренним, глухим, словно предмет не отражал свет, а лениво вспоминал, что когда-то должен был светиться. Гриша молча поднял руку, останавливая меня, затем бросил еще две гайки, проверяя путь, и только убедившись, что подход чистый, позволил приблизиться.

— Вот, — сказал он, присев рядом. — Первый хабар. Не геройский, конечно, но для учебы сойдет.

Артефакт оказался небольшим, неровным, похожим на спекшийся кусок стекла с темными прожилками внутри. Никакого величия, никакой легенды, ничего такого, ради чего стоило бы умирать. И всё же, глядя на него, я почувствовал странное уважение. Не к цене, не к форме, а к самому факту существования этой вещи. Еще один продукт Зоны. Еще одно доказательство, что здесь законы мира работают через раз, а иногда с таким видом, будто им самим надоело быть законами.

— Радиоактивен? — спросил я, стараясь сохранить тон человека, который слышал об этом краем уха, а не присутствовал на инструктажах по обращению с аномальными объектами.

— Чуть-чуть фонит, — ответил Страшило, достав простой дозиметр и щелкнув кнопкой. Прибор затрещал, но без истерики, скорее недовольно. — Такой в кармане день потаскаешь — ничего страшного, разве что дети потом ругаться будут, что папаша дурак. Контейнеры под серьезные вещи нужны. Под то, что греет, жжет, мозги выкручивает или фонит так, что волосы сами в отпуск уходят. Простую мелочь можно в отдельный карман рюкзака кидать, только не спать на ней и не складывать рядом с едой.

Он поднял артефакт тряпкой, показал мне, затем убрал в небольшой мешочек, висящий у него на поясе. Я проследил за движением почти с сожалением, хотя понимал, что по местным меркам эта находка стоила немного. Первое прикосновение к настоящему хабару всё равно оставляло след. Пока я был на заставе, артефакты существовали в отчетах, на фотографиях, в сводках, в слухах о контрабанде. Сейчас же один из них лежал в мешочке у человека, который час назад кормил меня кашей из крышки котелка.

От аномального участка мы пошли к элеватору, двигаясь уже не так медленно, но всё равно осторожно. Страшило иногда останавливался, показывал старые отметки, объяснял, где после последнего выброса сместилась опасная зона, где лучше не шуметь, а где, наоборот, стоит пройти быстрее, потому что место слишком открытое. Элеватор вырос перед нами постепенно: сначала серым пятном над кустами, потом угловатой громадой, затем целым массивом бетона, ржавчины и выбитых окон. Даже разрушенный, он выглядел внушительно, будто остаток прежнего мира, который никак не мог понять, почему вокруг больше нет нормальной жизни.

С высоты возле элеватора открывался вид на разрушенный мост и старую дорогу к АТП. Я остановился, будто рассматривая местность впервые, хотя отдельные ориентиры узнавал по сводкам и обрывкам карт. Мост выглядел больным позвоночником, переломанным и оставленным гнить под небом. Внизу темнел проход, тот самый тоннель, о котором говорил Гриша, а дальше дорога уходила к зданиям АТП, где, по его словам, сидели бандиты. Отсюда всё выглядело почти спокойно. Старые строения, ржавые ворота, какие-то тени у стен. Но я слишком хорошо знал, что спокойствие на расстоянии обманывает. Через оптику заставы люди тоже часто казались просто фигурками, пока не начинали стрелять.

— Там они? — спросил я.

— Там, — подтвердил Страшило. — По крайней мере вчера были. Сегодня могли нажраться, передраться, уйти, вернуться, устроить засаду или сделать вид, что их нет. Бандиты — народ творческий, особенно когда дело касается чужих карманов.

— Часто цепляют сталкеров?

— Новичков — часто. Старых — осторожнее. У новичка обычно два режима: либо он боится всего и отдаёт сам, либо считает себя бессмертным и получает прикладом по голове. Иногда стреляют. Иногда договариваются. Иногда один и тот же человек утром грабит, а вечером сидит с тобой у другого костра и рассказывает, что жизнь заставила.

Гриша говорил об этом без особой злости. Скорее устало, как о погоде, которая неприятна, но неизбежна. Я смотрел на АТП и думал о том, что всего несколько дней назад, окажись мне такой объект в секторе ответственности, я рассуждал бы иначе: численность, вооружение, вероятные подходы, порядок зачистки, вызов поддержки. Теперь же у меня был ПМ, два магазина, нож и чужая каша в желудке. Тактическое мышление никуда не делось, но возможностей под него почти не осталось.

В деревню мы вернулись уже к вечеру. День, начавшийся у костра с карты на потертом ПДА, растянулся длиннее, чем я ожидал. Ноги гудели, плечи ныли, голод снова уверенно напоминал о себе, а в голове ворочалось слишком много новых сведений: маршруты, люди, аномалии, правила, опасности, цены, лица. Деревня встретила нас дымом и привычным гулом голосов. Кто-то вернулся с ходки, кто-то спорил возле костра, кто-то пел хриплым голосом обрывок старой песни, не попадая ни в слова, ни в настроение. Над крышами лежал тяжелый серый закат, и вся округа казалась выцветшей, будто день перед уходом забрал с собой последние краски.

— Я к Сидору, — сказал Страшило, хлопнув по мешочку с найденным артефактом. — Продам эту радость, пока он не решил, что сегодня принимает только хорошее настроение и чужие долги.

— Много даст?

— Даст мало, — Гриша усмехнулся. — Но даст. А нам сейчас важна не гордость, а ужин.

Он ушел к одному из домов, который я уже успел мысленно отметить как точку местной торговли, а я остался у костра, чувствуя себя одновременно чужим и уже чуть менее чужим, чем утром. Кто-то из парней, не спрашивая лишнего, наложил мне макарон с какими-то консервами в помятую жестяную миску. Еда выглядела неаппетитно, пахла странно, но после целого дня на воздухе показалась почти праздничной. Я ел медленно, прислушиваясь к разговорам и стараясь запоминать не содержание баек, а интонации. В Зоне, как я начинал понимать, полезная информация часто пряталась не в словах, а в том, как человек их произносит.

Страшило вернулся минут через двадцать, уже без мешочка и с выражением лица человека, которого обокрали, но в рамках заранее оговоренных правил. Он сел рядом, получил свою порцию макарон, поморщился, понюхав их, но есть начал без возражений. Вскоре к нам подошел Волк. Появился он тихо, без лишней демонстрации власти, но разговоры возле бочки всё равно немного притихли. Такое нельзя было назвать страхом. Скорее привычным вниманием к человеку, от которого зависел порядок.

— Ну что, Макс, — сказал Волк, остановившись напротив и посмотрев сначала на меня, потом на Гришу. — Экскурсию провели? Инструктаж получил?

— Получил, — ответил я, отставив миску чуть в сторону. — Деревню показали. Карту объяснили. До аномалий сводили. Элеватор, мост, АТП видел.

— Болты кидал?

— Кидал.

— Живой вернулся, значит, пока не безнадежен.

Страшило, до этого молча жевавший макароны, хмыкнул и добавил:

— Зона сегодня на удивление спокойная была. Даже ни одного мутанта не встретили. Ни пса, ни плоти, ни кабаньего следа свежего. Тихо так, что аж противно.

Волк сразу перестал улыбаться. Его взгляд ушел куда-то за край деревни, туда, где уже темнел лес, и на несколько секунд лицо стало совсем другим — не наставника, не старшего у костра, а человека, который услышал в обычной фразе что-то неправильное.

— Странно, — произнес он наконец. — Очень странно.

Мне не понравилось, как он это сказал. За день я уже успел понять, что в Зоне отсутствие опасности не всегда означает безопасность. Иногда оно значило лишь то, что опасность ушла с привычного места по причине, которую ты еще не знаешь. И почти всегда эта причина оказывалась хуже самих мутантов.

— Ладно, — Волк снова посмотрел на меня. — Сегодня начнешь отрабатывать.

— Что делать?

— Ночной караул.

После армии эти слова должны были прозвучать почти привычно, но здесь они имели другой вес. Караул в деревне сталкеров был не нарядом по расписанию и не строкой в журнале. Ночью к ограде могли прийти звери, люди, испуганные новички, бандиты, мародеры, а иногда, наверное, и такие вещи, которым названий лучше не давать. Я кивнул, стараясь не показать, что сама идея караула неожиданно вернула меня слишком близко к тому, от чего я бежал.

— Не один, — добавил Волк, заметив мою реакцию или просто продолжая мысль. — Пока не один. Пойдешь с тем парнем, который утром встретил тебя у входа.

Я посмотрел в указанную сторону и увидел знакомого сталкера у баррикады. Того самого, что остановил меня при входе в деревню. Теперь при вечернем свете он выглядел еще моложе, чем утром, а вместо автомата, который по привычке ожидало увидеть военное сознание, у него на коленях лежал обрез двустволки. Короткий, грубый, потертый, с темной изолентой на рукояти. Оружие для близкой дистанции, для испуга, для последнего аргумента в темноте, но никак не для уверенного контроля периметра. И всё же держал он его так, будто другого у него не было и в ближайшее время не предвиделось.

— С ним постоишь, — сказал Волк. — Заодно еду и сегодняшнюю экскурсию отработаешь. Посмотрим, как у тебя с глазами ночью.

— Понял, — ответил я.

Слово вырвалось почти армейским, слишком четким, и я тут же мысленно выругался на себя. Волк, кажется, заметил, но ничего не сказал. Лишь посмотрел чуть внимательнее, задержав взгляд на моем лице на лишнюю секунду, после чего развернулся и ушел к другим сталкерам, оставив меня с миской остывающих макарон, гулом вечерней деревни и неприятным ощущением, что первая ночь среди своих новых соседей может оказаться куда важнее, чем вся дневная экскурсия по Кордону.

Глава 9. Старые долги

Ночной караул в деревне сталкеров оказался одновременно похожим и непохожим на службу, к которой я привык.

Похожим — потому что ночь, оружие, темнота за условной линией периметра и необходимость смотреть туда, куда смотреть не хочется, всегда остаются одинаковыми, где бы ты ни стоял: на армейском блокпосту, у колючки Периметра или возле покосившейся деревенской баррикады из бетонных плит, ржавых листов железа и старых автомобильных остовов. Непохожим — потому что здесь не было ни разводящего, ни журнала наряда, ни четко обозначенных секторов обстрела, ни связи с дежурным по части, ни привычного ощущения, что за спиной находится система, пусть кривая, бюрократическая и часто равнодушная, но всё-таки система. Здесь за спиной были деревянные дома, дымящиеся бочки, спящие вполглаза сталкеры, старые собаки, которые сами выглядели так, будто их давно стоило записать в мутанты, и Волк, каким-то своим, неформальным порядком заставлявший всех работать. Никто не оставался без дела: кто-то днем ходил на разведку, кто-то помогал чинить укрепления, кто-то таскал воду, кто-то дежурил ночью. У костра можно было выглядеть свободным человеком, но деревня держалась на труде, привычке и страхе, а не на красивых разговорах о вольной сталкерской жизни.

Мы стояли сменами: три часа мы, три часа другие. Меня поставили с тем самым парнем, который утром первым остановил у входа, — звали его Слава, хотя некоторые, как я заметил, называли Славиком, не вкладывая в это ни особого уважения, ни презрения. На вид он был моложе меня, но не настолько, чтобы списывать его в зеленую молодежь. В Зоне возраст вообще быстро переставал совпадать с лицом: иной двадцатилетний смотрел как человек, которого несколько раз вытащили из могилы не до конца, а иной сорокалетний, напившись у костра, начинал смеяться и дурачиться хуже курсанта первого курса. Слава был худощавый, жилистый, с настороженными глазами и привычкой постоянно поправлять ремень своего обреза, словно тот мог в любую секунду соскользнуть и оставить хозяина голым перед ночью.

Оружие у него было простое — короткий обрез двустволки, перемотанный изолентой в нескольких местах. Ружье выглядело так, будто пережило больше хозяев, чем иной дом жильцов, но Слава держал его уверенно, без той театральной лихости, с которой новички иногда таскают ствол, считая, что железка в руках уже делает их опасными. Двустволка — оружие честное и злое, особенно в темноте и на короткой дистанции. Но после двух выстрелов она превращалась в кусок железа, требующий времени, рук и нервов, а ночь в Зоне, как я уже успел понять, не всегда позволяла человеку роскошь спокойно перезаряжаться. Мой Макаров на этом фоне выглядел не сильно лучше, но у него хотя бы было восемь патронов в магазине, а патрон в патроннике я загнал заранее, еще до выхода на пост, чтобы в нужный момент не терять доли секунды на лишнее движение.

Слава почти всё время молчал. Не из неприязни, насколько я мог судить, а по складу характера или по привычке, выработанной самой Зоной. Иногда мы, конечно, переговаривались: он показывал мне, откуда чаще подходят собаки, где в кустах есть старая тропа, которую новички обычно принимают за звериную, а сталкеры — за полезную, и где лучше не стоять, потому что силуэт получается слишком хорошо виден на фоне неба. Я отвечал коротко, задавал вопросы там, где это выглядело естественно, и старался не давить своим прежним опытом. Здесь никто не знал, что я еще недавно сам выставлял людей в караул, проверял посты и ругался за плохо выбранную позицию. Здесь лучше было оставаться Максом — бродягой, которому повезло дойти до костра и которого пока держат рядом только потому, что Волк решил дать шанс.

Душой мы не делились. В нормальной жизни, наверное, люди могли бы посчитать такую тишину неловкой, но здесь она казалась почти правильной. Слишком много лишнего можно сказать ночью, когда темнота делает собеседника ближе, чем он есть на самом деле. Слишком легко, устав от напряжения, начать рассказывать о себе то, за что утром захочется ударить себя кулаком в зубы. Поэтому мы стояли, слушали, смотрели и изредка перебрасывались фразами, в которых было больше пользы, чем доверия.

К четвертому часу ночи деревня окончательно погрузилась в ту особую, тяжелую тишину, которая бывает перед рассветом. Костры притухли, разговоры умерли, даже храп из ближайшего дома, до этого время от времени пробивавшийся сквозь щели в досках, стал тише, будто спящие тоже чувствовали, что лишние звуки сейчас неуместны. Над крышами висело мутное небо без звезд, луна пряталась за облаками, и только редкие полосы слабого света ложились на дорогу, баррикаду и кусты за ней, делая всё вокруг плоским, серым и обманчиво неподвижным. Где-то далеко, со стороны леса, раз или два щелкнула ветка. Потом снова стало тихо.

Именно тогда я почувствовал неладное.

Не увидел. Не услышал. Почувствовал. Такое бывает, когда зрение и слух еще не успели собрать доказательства, а тело уже сделало вывод на основании десятка мелочей: слишком резко оборвался ночной насекомый стрекот, чуть иначе лег ветер, где-то в стороне будто бы перестала дышать трава. На заставе я несколько раз ловил подобное ощущение перед гоном или перед появлением мутантов у колючки, и всякий раз те, кто отмахивался, потом либо долго матерились, либо уже не могли материться вовсе. Сейчас это чувство пришло без предупреждения, холодком прошлось по позвоночнику и остановилось где-то под лопатками.

— Слава, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от темноты. — Будь начеку.

Он встрепенулся сразу. В этом тоже был плюс — не стал спрашивать «почему», не начал вертеть головой, не зашумел. Просто чуть изменил стойку, поднял обрез и, прищурившись, посмотрел туда, куда смотрел я.

— Что-то видел?

— Нет.

— Тогда стой здесь, — шепнул он после короткой паузы. — Я вперед гляну.

Он двинулся раньше, чем я успел его остановить. Аккуратно, пригнувшись, с обрезом наготове, стараясь держаться ближе к тени от дерева. И в этот момент меня словно ударило воспоминанием. КПП. Мартеха. Ночная тревога. Человек, который выходит вперед, потому что должен проверить, а потом остается лежать с перерезанной глоткой, пока остальные только начинают понимать, что всё уже случилось. Память не показала картинку полностью, не дала красивого флешбэка, как в кино, просто холодно сжала горло и заставила сделать шаг следом.

Я достал пистолет. Патрон уже был в патроннике, поэтому осталось только большим пальцем опустить флажок предохранителя. Щелчок показался оглушительным, хотя на самом деле едва ли был громче треска сухой травинки. Я двинулся за Славой, стараясь ступать так, чтобы не наступать на ветки и мусор, но ночь всё равно принимала каждый звук слишком жадно. Отпускать его одного я не собирался. Человек с обрезом хорош, когда враг впереди. Когда враг сбоку или сзади, два коротких ствола уже не дают уверенности.

Слава прошел еще несколько метров, вышел чуть вперед, к темному пятну кустарника, и в ту же секунду слева от меня, там, где заросли казались просто частью ночи, мелькнуло движение. Не звериное. Слишком низкое, осторожное, сдержанное. Кто-то лежал или сидел в кустах, выжидая, пока Слава пройдет мимо, и это было настолько знакомо по самой логике засады, что рассуждать я уже не стал.

Пистолет поднялся почти сам.

Три быстрых выстрела прозвучали резко, сухо, разрывая ночную тишину на куски. Вспышки на мгновение выхватили из темноты ветки, мокрые листья, кусок земли перед стволом и край собственного рукава. Отдача легла в ладонь привычно, как давно забытое рукопожатие, а из кустов сразу же донесся мат — сдавленный, злой, человеческий. Значит, попал. В живую цель. Вряд ли эта цель пришла в четыре утра полюбоваться деревенским пейзажем, притаившись в кустах с оружием.

— Тревога! — крикнул я, уже падая вниз. — ТРЕВОГА!

Слава понял всё мгновенно. Его будто подбросило. Осознав, что прошел мимо человека, который мог всадить ему заряд в спину или перерезать горло, он резко метнулся к ближайшему дереву и рухнул за ствол, стараясь стать меньше, чем был. Я в это время уже лежал на животе, отползая в другую сторону, потому что стоять после первых выстрелов означало добровольно нарисовать на себе мишень. Земля ударила сыростью в грудь, локоть скользнул по грязи, в рот попал привкус мокрой травы, но всё это было лучше, чем остаться на прежнем месте.

Почти сразу туда, откуда я стрелял, прилетел дуплет из дробовика. Выстрелы слились в один рваный удар, и кусты передо мной вздрогнули, будто их прошили невидимыми граблями. Дробь прошла выше и чуть правее, ударила по дереву, срезала ветки, осыпав меня мокрой листвой и мелкой корой. Не уйди я в сторону, этого хватило бы, чтобы закончить мою новую жизнь в Зоне раньше, чем она успела начаться толком.

Слава ответил мгновенно. Его обрез рявкнул глухо и зло, отдавая в темноту сразу всем, что имел. Потом второй ствол ударил следом, чуть выше, в направлении вспышки. Кто-то заорал. Не обязательно тот, в кого попали, возможно, просто испугавшись, но ночная засада уже рассыпалась. У врага был расчет на тишину, внезапность и сонную деревню. Вместо этого они получили поднятую тревогу, засвеченное положение и людей, которые просыпались с оружием быстрее, чем многие гражданские успевали открыть глаза.

Деревня ожила рывком. Сначала хлопнула дверь одного дома, потом другого, затем посыпались голоса, ругань, короткие команды, звон металла. В нескольких местах вспыхнули фонари, резанув по ночной мгле белыми и желтыми лучами. Свет заметался по кустам, по дороге, по баррикаде, выхватывая то ствол дерева, то силуэт бегущего человека, то ржавую крышу старой машины, превращая всё вокруг в дерганую, опасную картину, где каждая тень могла оказаться стрелком. Выстрелы из пистолетов и ружей начали звучать со всех сторон, не сплошной канонадой, а короткими, злыми вспышками боя, в котором каждый стрелял туда, где видел движение или огонь.

Я лежал, вжимаясь в землю, и пытался дышать ровно. В магазине оставалось пять патронов. Это знание почему-то звучало в голове громче, чем все крики. Пять. Один магазин запасной. Никакого автомата. Никакой нормальной брони. Никакой связи. Только ПМ в руке, темнота впереди и понимание, что теперь я уже точно ввязался в местные дела не как наблюдатель. Я перевел ствол чуть левее, туда, где между кустами мелькнул силуэт, и выстрелил снова. На этот раз не тройкой, а по одному, стараясь ловить движение, но ночь и дерганый свет фонарей превращали прицеливание в гадание.

Первый выстрел ушел куда-то в ветки. Второй, кажется, заставил человека пригнуться. Третий ударил в темную фигуру у края кустарника, и та дернулась так, как дергается только живое тело, когда в него попадает пуля. Я выстрелил еще два раза почти на инстинкте, добивая магазин, и только после сухого щелчка затвора понял, что патронов в нем больше нет. Пистолет в руке сразу стал легче и бесполезнее, хотя я тут же откатился за низкий бугорок, выдернул пустой магазин и вставил второй, стараясь не думать о том, что запас кончается слишком быстро.

К этому моменту всё уже начало заканчиваться. Нападавшие, кем бы они ни были, не смогли застать деревню врасплох, а без внезапности их преимущество сдулось, как проткнутый пузырь. Кто-то еще стрелял, отступая. Кто-то матерился и звал товарища. Один фонарь выхватил человека, бегущего согнувшись вдоль забора, и почти сразу по нему ударили сразу с двух сторон. Он упал, перекатился, попытался подняться и больше не шевельнулся. Еще двое растворились в темноте за кустами, и стрелять им вслед уже никто особенно не стал — Зона сама умела заниматься теми, кто бежит ночью без дороги.

Тишина вернулась не сразу. Сначала она была заполнена эхом, тяжелым дыханием, криками «свои!» и «не стрелять!», лязгом перезаряжаемых стволов, короткими командами Волка, который каким-то образом оказался в центре происходящего, хотя я не видел, когда он вышел. Потом отдельные звуки стали стихать, фонари опустились ниже, люди начали осторожно обходить кусты и проверять тела. Я поднялся не сразу. Сначала досчитал до десяти, прислушался, убедился, что рядом никто не шевелится, и только после этого встал на одно колено, держа ПМ перед собой.

Волк подошел ко мне минут через пять, когда основные вспышки боя уже погасли, а вместо паники по деревне расползалась деловая злость. На нем была куртка, наброшенная наспех, в руках — автомат, которого утром я не видел, а лицо выглядело совершенно спокойным. Настолько спокойным, что становилось ясно: проснулся он не испуганным человеком, а руководителем, которому наконец дали понятную проблему.

— Ранен? — спросил он без предисловий.

— Нет.

Он быстро осмотрел меня, будто не вполне доверяя ответу, задержал взгляд на грязи на рукаве, на пистолете в моей руке, на пустом магазине, лежавшем возле колена.

— Отлично. С боевым крещением тебя, Макс.

— Спасибо, — сказал я, хотя благодарить тут было особенно не за что.

Волк посмотрел в сторону кустов, где уже двое сталкеров переворачивали тело одного из нападавших.

— Тех, кого пристрелил, оббери сам. Тут так принято. Только без лишней жадности и дурости. Документы, патроны, оружие, еда — бери. Личные фотографии, крестики, записки матерям оставь при них или отдай мне. Мы не звери, даже когда приходится очень стараться.

Он сказал это буднично, но фраза почему-то зацепилась. На заставе после боя всё изымалось, описывалось, сдавалось, превращалось в рапорт, акт, ведомость. Здесь убитый человек становился источником снаряжения, а моральное правило помещалось в одну короткую оговорку: не звери. Я не знал, насколько это правда, но сейчас был не в том положении, чтобы спорить с местными обычаями.

Те, кого я подстрелил, оказались бандитами. В этом не сомневался уже никто. Грязная одежда, грубые самодельные разгрузки, дешевые татуировки, запах перегара, оружие в состоянии, от которого любой нормальный оружейник схватился бы за голову. Один из них еще хрипел, когда я подошел, но к тому моменту рядом уже стоял Волк, и вопрос решился быстро, без разговоров, которых всё равно не было бы. Я обыскивал тела с неприятным чувством в груди, хотя руки работали уверенно. Смерть я видел достаточно. Чужие карманы после смерти — другое дело. В армии такому не учили, но Зона, похоже, не собиралась ждать, пока я морально дозрею.

Добыча получилась скромной, но для человека, пришедшего сюда почти голым, почти богатством. Дешевый рюкзак, порванный по шву и перемазанный землей, но всё еще пригодный к носке после ремонта. Два Макарова в состоянии куда хуже моего: один с потертыми щечками рукояти и следами ржавчины возле затвора, другой вообще выглядел так, будто им забивали гвозди, а потом вспомнили, что из него можно стрелять. К ним нашлись две пачки патронов, не новые, разношерстные, но в Зоне боеприпас оставался боеприпасом, пока не доказал обратное осечкой в самый неподходящий момент. Кроме того, я забрал несколько банок консервов, сухари, флягу с мутной водой, моток проволоки, зажигалку и дешевый складной нож, который годился скорее для хозяйственных дел, чем для боя.

Вряд ли эти бандиты заботились о состоянии оружия. Судя по виду, они заботились только о том, чтобы стволы грохотали в нужную сторону, а уж сколько после этого проживет механизм, было вопросом второстепенным. Тем не менее, стоя над их телами с чужим рюкзаком в руках, я впервые с момента побега почувствовал, что у меня появляется хоть какой-то скарб. Не хороший. Не надежный. Но свой.

Оставшиеся часы до конца нашей смены прошли спокойно. Даже слишком спокойно, хотя после перестрелки любое движение в кустах заставляло людей поднимать оружие быстрее, чем они успевали понять, что именно увидели. Слава сидел рядом за баррикадой, перезарядив свой обрез, и некоторое время молчал. Потом, когда адреналин окончательно схлынул, он негромко сказал:

— Я его пропустил.

Я посмотрел на него. В темноте лицо было видно плохо, но голос выдавал больше, чем мимика.

— Пропустил.

Он дернул щекой.

— А ты заметил.

— Повезло.

— Не люблю это слово, — сказал Слава после паузы. — Обычно им мертвых оправдывают.

— Тогда скажем, что мне не понравились кусты.

Он тихо хмыкнул, и на этом разговор закончился. Ни благодарностей, ни обещаний дружбы, ни драматических признаний. Просто двое людей, которые пережили ночную засаду и понимали, что один из них, возможно, теперь обязан другому жизнью. В Зоне такие долги, кажется, значили больше денег, хотя и были опаснее.

После смены, когда серое утро только начинало расползаться по крышам деревни, ко мне подошел Волк. Я сидел у притухшей бочки, пытаясь стереть грязь с рукавов и одновременно проверяя трофейные пистолеты. От одного хотелось плакать, второй еще мог послужить, если его разобрать, вычистить и не слишком часто просить о чудесах. Волк молча протянул мне две сторублевые купюры.

— Заслужил.

Я посмотрел на деньги, потом на него.

— За караул?

— За поднятую тревогу. За Славку. За пару бандитов, которые теперь не придут к нам второй раз. Не делай такое лицо, будто тебе медаль вручили. Просто бери.

Я взял купюры. Деньги в руке показались странно маленькими после всего, что произошло ночью. Двести рублей — цена бессонной смены, нескольких выстрелов, испачканной одежды и риска получить заряд дроби в грудь. Но здесь, судя по всему, всё оценивалось иначе. Деньги были не наградой, а признанием факта: ты поработал, деревня это увидела.

— И еще, — сказал Волк, когда я уже собирался убрать купюры в карман. — С тобой хочет увидеться Сидорович.

Вот теперь стало интереснее.

— Зачем?

— Хочет посмотреть, что за фрукт у нас появился. Первая ночь в карауле, вовремя поднял тревогу, спас сталкера, пристрелил пару бандитов, сам ни царапины не получил.

Я пожал плечами.

— Повезло.

Волк посмотрел на меня без улыбки.

— В Зоне все так говорят, пока не начинают верить, что это правда.

Он кивнул в сторону бункера торговца.

— Иди. Только без глупостей. Сидор не любит резких движений, особенно когда они направлены в его сторону.

К бункеру я шел медленно, хотя откладывать встречу не имело смысла. После ночи тело требовало сна, руки пахли порохом и чужими вещами, а в голове крутились десятки мыслей, ни одна из которых не обещала ничего хорошего. Сидорович заинтересовался мной слишком быстро. Для обычного новичка, пусть даже удачно проявившего себя в карауле, это могло быть шансом. Для меня — угрозой. Я слишком хорошо понимал, что информация в Зоне ходит не хуже денег, а иногда даже быстрее. И если местный торговец действительно был тем, кем его описывал Страшило, то он мог знать гораздо больше, чем показывал.

Уже подходя к бункеру, я думал, что буду говорить. Лгать полностью было опасно. Такие люди слышат ложь не потому, что обладают каким-то особым чутьем, а потому, что слишком долго покупали и продавали чужие тайны. Говорить правду — еще опаснее. Военных здесь ненавидели не на словах. Их могли пристрелить просто за то, что они военные, а уж бывший офицер с заставы, обвиненный в убийстве и бегстве, являлся слишком удобным товаром, чтобы не попытаться его продать.

Вход в бункер оказался таким же, каким его описывали сталкеры: тяжелый, металлический, с облупленной краской, следами старой сварки и ощущением, будто сама дверь была сделана не для того, чтобы впускать людей, а чтобы напоминать им об их месте. Я спустился вниз по коротким ступеням, где пахло сыростью, металлом и застарелым табаком. Возле двери щелкнул интерком, и из динамика донесся хрипловатый голос:

— Оружие держи спокойно, герой. Глупостей не делай. Здесь даже стены не любят дураков.

Я поднял руки чуть в стороны, показывая, что понял, хотя прекрасно знал: там, за дверью, меня наверняка уже рассматривают через камеру или смотровую щель. Замок лязгнул, засов отошел с тяжелым металлическим стуком, и дверь медленно открылась.

Помещение за ней было не лавкой в привычном смысле, а скорее маленьким укрепленным пунктом торговли, устроенным человеком, который слишком хорошо знал цену человеческой жадности. Передо мной находилась стойка, напоминающая банковскую, только грубее, теснее и злее. Прозрачное стекло, почти наверняка броневое, отделяло посетителя от хозяина. За стеклом виднелись полки, ящики, металлические шкафы, какие-то коробки, стволы, висящие на кронштейнах, и лампа, дававшая желтый, неприятный свет. За стойкой сидел сам Сидорович.

Он оказался тучным, лысеющим мужчиной почти дедовского возраста, ближе к шестидесяти, с круглым лицом, маленькими внимательными глазами и выражением человека, который если не придумал слово «наебать», то точно одним из первых понял, как выгодно им пользоваться. В нем не было внешней угрозы. Он не выглядел бойцом, не пытался казаться опасным, не держал руку на оружии. И именно поэтому становилось ясно: его опасность другого рода. Такие люди редко стреляют сами. Они делают так, чтобы стрелять захотели другие, причем бесплатно или в долг.

Он молчал, пока дверь за моей спиной не закрылась. Лязг замка прозвучал слишком громко, отрезая меня от деревни, от Волка, от утреннего воздуха и оставляя один на один с человеком за стеклом. Сидорович некоторое время просто смотрел, будто прикидывал мою цену, срок годности и вероятность того, что товар окажется проблемным. Потом губы его растянулись в ухмылке.

— Ну привет, новичок, — сказал он. — Или мне стоит обращаться: лейтенант Гуров Максим Павлович?

В этот момент я понял, что от моего ответа зависит жизнь.

Не в красивом, книжном смысле, а в самом прямом. За недолгое время, проведенное среди сталкеров, я уже успел понять, что военных здесь не просто не любят. Их ненавидят, презирают, боятся, обходят стороной и при удобном случае отстреливают. У каждого возле костра была своя причина: у кого-то отобрали хабар, кого-то избили на блокпосту, у кого-то пропал брат, кто-то сам стрелял по патрулю и теперь считал себя вправе ненавидеть первым. А теперь торговец держал меня за горло, даже точнее — за яйца, причем крепко, умело и с явным удовольствием. Достаточно было ему открыть дверь и крикнуть одно слово, чтобы весь мой недавний авторитет за ночную тревогу превратился в приговор.

Я заставил себя не дернуться. Ни рукой, ни взглядом. Пистолет на поясе стал бесполезной тяжестью: между нами бронестекло, за спиной запертая дверь, а у Сидоровича наверняка есть кнопка, сигнал или человек, которому достаточно будет услышать шум.

— Обращайся как угодно, — сказал я. — Но звание осталось в прошлой жизни.

— В той самой, где продажный офицер порешил ножом своего подчиненного и сбежал с КПП?

Он произнес это почти лениво, но глаза оставались внимательными. Сидорович не просто обвинял. Он проверял реакцию, как Страшило проверял аномалию гайкой. Бросил фразу — смотрит, где рванет. Ошибка в словах была заметна сразу: Мартеха не был моим подчиненным в том смысле, как это попытались подать, да и вся история в таком виде выглядела слишком удобной. Но спорить в лоб значило играть по его правилам.

— Торговец, — сказал я медленно, понимая, что с ним нужно говорить почти на равных, насколько вообще возможно говорить на равных с человеком, который знает твое имя, прошлое и цену твоего молчания. — Ты умный человек. Раз знаешь, кто я, значит, знаешь и больше, чем слухи у костра. Наверняка знаешь, что там произошло на самом деле. Как-то же ты сбываешь свой товар, наверняка через кого-то с КПП. И я даже знаю, через кого. Так что ты должен...

— Я ничего не должен, парень, — перебил Сидорович, и в голосе его впервые появилась сталь. Не громкая, не показная, но такая, что спорить с ней сразу расхотелось. — Запомни это сразу. Здесь никто никому ничего не должен, пока долг не записан, не оплачен или не выбит из ребер.

Он откинулся в кресле, сцепил толстые пальцы на животе и некоторое время смотрел на меня с тем выражением, с каким торговцы смотрят на вещь, которую можно либо продать, либо разобрать на запчасти.

— Мне абсолютно плевать, кто ты и что ты делал до попадания сюда. Был ты лейтенантом, капитаном, царем горы или любимым племянником министра — мне без разницы. Я бы даже сказал, что твои проблемы с военными меня радуют, потому что человек в бегах обычно работящий. Но есть одно «но».

Он подался вперед.

— Ты грохнул моего курьера.

Я молчал. В голове сразу вспыхнула ночная схватка возле КПП, человек в черном маскировочном костюме, драка в партере, нож, баул, контейнеры, деньги, перерезанное горло Мартехи. Курьер. Вот как это называлось с другой стороны.

— Скажу на чистоту, — продолжил Сидорович. — Он подворовывал. Как и твои бывшие коллеги. Все подворовывают, парень. Одни много, другие мало, третьи просто еще не успели. Но он был моим каналом. Плохим, жадным, наглым, но каналом. А ты взял и закрыл его.

— Он напал первым.

— Конечно, напал. Работа у него такая была, нападать первым, когда надо. Меня не интересует, кто там первый начал, у кого какая честь и кто перед смертью извинился. Меня интересует, что теперь на месте моего бегунка дырка. А дырки в делах я не люблю.

Сидорович поднялся с кресла тяжело, но без одышки, подошел к боковому шкафу и достал прямоугольную папку, обернутую в целлофан. Папка выглядела неприметно: плотный картон, несколько слоев пленки, обмотка скотчем по краям. Но держал он её аккуратно, словно внутри лежали не бумаги, а заряд, который может рвануть при неправильном движении.

— За это тебе придется поработать на меня, — сказал он, возвращаясь к стойке. — Выполнишь пару заданий — будем в расчете. Заодно посмотрим, чего стоишь. Может, даже подзаработаешь, если не умрешь и не начнешь умничать чаще, чем надо.

Я посмотрел на папку, потом на него.

— Ты сейчас серьезно?

— Абсолютно серьёзно парень.

Он просунул папку в передаточный лоток под стеклом и щелкнул механизмом, позволяя мне забрать её.

— Твое первое задание простое. Через три часа ты должен быть у тоннеля под старым мостом. Там тебя будет ждать мой человек. Ждать будет не больше получаса. Обменяетесь посылками — и идешь обратно ко мне.

— Что в папке?

— То, что надо передать.

— Кому?

— Моему человеку. Ты вроде не тупой, невнимательно слушаешь или просто тянешь время?

Я не взял папку сразу. Смотрел на неё, понимая, что передо мной не поручение, а поводок. Тонкий, вроде бы бумажный, обмотанный целлофаном, но на самом деле крепче стального троса. Сидорович не предлагал работу. Он показывал, что уже знает достаточно, чтобы заставить меня работать.

— Опоздаешь, обмен не произойдет, — продолжил торговец. — Обратно можешь не возвращаться. Каждая собака здесь будет знать, кто ты такой. Попробуешь сбежать — аналогично. Попробуешь вскрыть посылку — узнаю, и тогда очень пожалеешь, что ночью тебя бандиты не достали.

Он улыбнулся. Широко, почти доброжелательно.

— Так какой будет твой положительный ответ, лейтенант?

Я медленно забрал папку из лотка. Целлофан неприятно зашуршал под пальцами, и почему-то этот звук показался громче выстрелов ночной перестрелки. Всё вокруг стало очень простым. Отказаться — значит умереть или снова бежать, уже без шанса на деревню. Согласиться — значит стать частью чужой игры, правил которой я не знаю. Но иногда выбор существует только для того, чтобы человек мог красиво назвать неизбежность.

— Ответ положительный, — сказал я. — Но если ты знаешь правду, Сидорович, то знаешь и другое. Я не люблю, когда меня держат за горло слишком долго.

Торговец усмехнулся, снова опускаясь в кресло.

— Не переживай, парень. В Зоне долго никого не держат. Тут либо отпускают, либо закапывают.

Глава 10. Не по плану

— В таком случае бери багаж и иди к месту, — сказал Сидорович, откинувшись в кресле с видом человека, который уже закончил разговор и теперь лишь ждет, когда собеседник наконец сообразит выйти за дверь. Папка, обернутая целлофаном, лежала у меня в руках неприятно легкой, как будто внутри находилась не посылка, а пустота, способная затянуть за собой куда глубже любой аномалии.

— Подожди, не так быстро, — сказал я, задержавшись у стойки. Сидорович сразу чуть сузил глаза, и в этом движении мелькнуло раздражение, быстро прикрытое обычной торговой маской. Я снял с плеча свой новый, еще пахнущий чужой кровью и сырой землей рюкзак, расстегнул кривую молнию и достал два трофейных Макарова, забранных ночью с бандитов. Пистолеты легли в передаточный лоток почти без звука, но даже через бронестекло было видно, как торговец оценивает их состояние раньше, чем берет в руки.

Сидорович поднял один, повертел, щелкнул затвором, поморщился, будто попробовал кислое, затем так же лениво проверил второй. Глаза у него при этом оставались внимательными, но не заинтересованными.

Такие вещи он, видимо, видел каждый день: оружие, которое таскали по грязи, роняли, прятали под одеждой, не чистили, забывали смазывать и вспоминали о нем только в тот момент, когда требовалось кого-нибудь напугать или убить.

— Ржавое галиматье, — вынес он приговор. — Дам по сотне за каждый. И то потому, что настроение хорошее, а ты нынче герой деревни, чтоб тебя.

— А если будут не ржавые, а красивые, в маслице, и к ним останется только бантик прикрутить? — спросил я, не убирая взгляда от его лица. Сидорович хмыкнул, положил пистолеты обратно в лоток и посмотрел на меня уже с легкой насмешкой, будто я попытался продать ему мечту вместо железа.

— Вот как принесешь такие, тогда и посмотрим, — сказал он. — А пока не морочь голову. Эти поделки только на запчасти, да и то с молитвой.

Я забрал пистолеты обратно, не став спорить. Двести рублей за два ствола, пусть и убитых, звучали как издевательство, но торговаться сейчас было бессмысленно. Сидорович и так уже показал главное: цену назначал он, условия назначал он, а мне оставалось либо принять правила, либо попытаться сломать их в месте, где у торговца за спиной стояли бронестекло, запертая дверь и вся деревня, которой он мог нашептать мое настоящее имя. Пистолеты снова легли в рюкзак, рядом с консервами, пачками патронов, флягой, проволокой и теми мелочами, которые ночью казались добычей, а теперь превращались в жалкое начало сталкерского хозяйства.

Выйдя из подвала, я несколько секунд стоял на улице, привыкая к свету и сырому воздуху.

После бункера деревня показалась неожиданно живой: у костра ругались, где-то за домами стучал молоток, над крышей старого сарая поднимался дым, а издалека тянуло запахом каши, машинного масла и мокрой травы. Хотелось найти Страшилу. Не ради дружеской беседы, а потому что сейчас мне нужен был человек, который знал тропы, местные привычки и тонкие различия между «туда ходят» и «туда пока лучше не соваться». Тоннель под старым мостом звучал знакомо по вчерашнему рассказу, но одно дело видеть его на экране ПДА, другое — тащиться туда с чужой посылкой, имея за плечами только ночь без сна, ПМ, пару магазинов и обещание Сидоровича устроить мне веселую жизнь при малейшем срыве.

Страшилы у костра не было. У домов, где его видели утром, тоже. Я обошел часть деревни, стараясь не выглядеть суетливо, но с каждым лишним шагом раздражение поднималось сильнее. Времени оставалось не так много, а идти вслепую к мосту, где могли шастать бандиты, мутанты и кто угодно еще, не хотелось. Наконец я подошел к Волку, который стоял возле одного из домов и разговаривал с двумя сталкерами, судя по выражениям лиц, о чем-то хозяйственно-неприятном: то ли о патронах, то ли о долгах, то ли о том, что у кого-то снова пропала чужая фляга.

Волк выслушал меня не перебивая, только чуть нахмурился, когда я спросил про Страшилу. Один из сталкеров, с которым он разговаривал, сразу отошел в сторону, правильно поняв, что разговор становится не для всех, второй задержался на секунду, но под взглядом Волка тоже нашел себе дела.

— Гриша вышел пройтись по окрестностям, — сказал Волк. — После ночи решил глянуть, не оставили ли наши гости следов. Вернется ближе к обеду, может раньше. А тебе он зачем?

— Надо добраться до старого тоннеля под мостом, — ответил я, заранее понимая, что сейчас последует следующий вопрос. Волк действительно посмотрел внимательнее, и в его лице появилось то самое выражение, которое я уже видел ночью перед тем, как он сказал, что отсутствие мутантов — странная вещь.

— Зачем тебе туда?

— Сидорович дал поручение.

На этот раз Волк не сразу ответил. Он только медленно покачал головой, будто услышал не глупость, а что-то вполне ожидаемое, но от этого не менее неприятное.

— Быстро ты вляпался, Макс. Возможность отказаться была?

— Нет, — сказал я. — Раз взялся, нужно отвечать.

Волк закатил глаза почти демонстративно, однако спорить не стал. Вместо этого достал свой ПДА. В отличие от простого, исцарапанного прибора Страшилы, этот выглядел заметно серьезнее: плотный корпус с резиновыми накладками, экран больше, кнопки удобнее, крепление под стилус, несколько дополнительных разъемов, закрытых заглушками. Вещь была явно не из тех, что достаются каждому новичку после первой удачной ходки. Волк включил карту, подождал пару секунд, пока та загрузится, затем развернул экран ко мне.

— Смотри внимательно. Вот деревня. Вот мост. Вот тоннель. Тебе нужно сюда.

Он достал стилус и провел по карте первую линию.

— Первый вариант — по дороге. Выходишь отсюда, идешь вдоль старого контейнера, проходишь над малым тоннелем к остановке возле АТП. Потом обходишь элеватор и спускаешься вниз к мосту. Путь понятный, поверхность нормальная, видно далеко. Для новичка обычно проще.

Он провел вторую линию, более прямую, через участок, где на карте было несколько отметок аномалий.

— Второй вариант — с другой стороны деревни. Идти прямо, мимо аномальной зоны, по направлению к железнодорожному мосту, потом наискосок к тоннелю. Короче, но там трава выше, кустов больше, и собак последние дни видели. Не стаю, но пару-тройку. А где пара, там иногда и остальные недалеко.

— Аномалии?

— На втором маршруте будут, но видимые, если глаза на месте. На первом меньше неожиданностей, зато тебя самого видно лучше. Особенно с АТП.

Я посмотрел на карту, стараясь запомнить обе линии. С военной точки зрения первый маршрут был неприятен открытостью, второй — непредсказуемостью. На открытом участке тебя могут заметить люди. В траве тебя могут найти мутанты. И те и другие, как я уже успел убедиться, редко подходят просто поздороваться.

— В той зоне собаки, — повторил Волк, убирая стилус. — Увидишь — не геройствуй. Стая новичка рвет быстро, особенно когда он думает, что пистолет решает все проблемы. Но если кого пристрелишь, хвосты срезай.

— Зачем?

— Сидор за них мелочь платит. Не разбогатеешь, но на патроны иногда хватает.Только не геройствуй ради хвоста. Мертвым сталкерам трофеи не нужны.

— Это понятно.

— Это тебе понятно, как ты говоришь, Макс. А кто то за копеечный хабар готов давить здесь. Болты есть?

Я показал несколько гаек и кусков металла, которые еще утром всучил мне Страшило.

— Достаточно для начала. Ещё вопросы будут?

— Нет. Пока всё.

— В таком случае, удачной дороги, сталкер.

Услышав от него напутствие я пошёл обратно к костру. Перед выходом решил быстро перекусить. Не потому, что был голоден до дрожи, а потому что идти в дорогу с пустым желудком это очень плохая идея, никогда не знаешь когда придётся идти обратно. Из рюкзака досталась каша в вакуумной упаковке, явно из какого то комплекта пайка, помятая, с полустершейся этикеткой и отсутствием запаха. Что обещало мне не удовольствие, а хотя-бы калории. Я подогрел её у костра, держа пакет над огнем осторожно, чтобы не спалить пластик окончательно. Через несколько минут еда стала теплой, и я, присев на ящик, начал есть прямо из упаковки, наблюдая, как вокруг меня деревня живет своим обычным дневным беспорядком.

Во время перекуса взгляд зацепился за кобуру с Макаровым. Кожаная советская кобура старого образца, это надежная, крепкая, штука рассчитанная на то, чтобы пистолет не потерялся, не намок лишний раз и не выпал при беге. Хорошая вещь для шкафа с пистолетами, патрулирования, мирного поста или человека, которому дают время подготовиться к стрельбе. Вчера ночью и сегодня у Сидоровича я окончательно понял, что времени здесь обычно не дают. Быстро достать ствол из такой кобуры было почти невозможно: клапан, ремешок, неудачный угол, лишнее движение, драгоценная секунда, которой в кустах возле баррикады могло и не быть.

Я достал нож, прикинул по месту и начал резать. Слева от мерил от шва примерно три сантиметра кожи, справа — больше, около восьми с половиной, оставив только одну полоску, перекрывающую рукоять пистолета и отрезал. В итоге у меня в руках оказалось два отрезка кожи и ремешок полоска на кобуре. Полоска держала достаточно надежно, чтобы ПМ не вывалился при ходьбе, но снималась одним движением большого пальца. Работа вышла грубая, некрасивая, с неровными краями, зато практичная. Теперь рукоять ложилась в ладонь сразу, без борьбы с кожаной крышкой, созданной для другой войны и другой скорости жизни.

Один из сталкеров у костра лениво наблюдал за мной, но ничего не сказал. Возможно, мысленно записал в копилку, что новичок не совсем безнадежен. Возможно, решил, что я порчу нормальную вещь. В Зоне, судя по всему, чужие решения уважали ровно до тех пор, пока последствия приходилось разгребать не всей деревней.

Выходил я медленно, без лишней показной спешки. За спиной в рюкзаке лежала папка Сидоровича, обернутая целлофаном, и от её присутствия между лопатками чесалось почти физически. Два варианта маршрута, показанные Волком, снова и снова прокручивались в голове. Дорога вдоль разрушенного контейнера, малый тоннель, остановка возле АТП, обход элеватора и спуск вниз казались более понятными. Там всё видно, дорога свободнее, меньше высокой травы и внезапных сюрпризов из-под ног. Но именно это делало путь опасным с другой стороны: раз я вижу всех, значит, меня тоже увидят. Второй вариант, напрямую через заросли мимо аномальной зоны к железнодорожному мосту, сулил меньшую заметность, однако там могли осесьть собаки, про которых говорил Волк, и в высокой траве от них не всегда спасает даже внимательность.

Я выбрал дорогу. Решение не было героическим или особенно умным. Просто после проведенной ночи и после разговора с Сидоровичем мне хотелось хотя бы часть пути иметь перед глазами. Лучше рискнуть чужим взглядом издалека, чем получить стаю под ногами в траве, где пистолет превращается в слабое утешение.

Первые полчаса дорога действительно казалась спокойной. Слишком спокойной, если вспоминать вчерашние слова Страшилы о том, что Зона редко бывает доброй без причины. Я шел не по середине, а ближе к краю, стараясь держать в поле зрения и обочину, и кусты, и дальние строения. Разрушенный контейнер показался впереди ржавым пятном, вывернутым на бок, будто гигантская железная туша, давно сгнившая и оставленная на съедение дождям. Возле него действительно сидели сталкеры. Человека три или четыре, с рюкзаками, оружием и каким-то своим разговором, который стих, едва они заметили меня.

Подходить к ним я не стал. Не потому, что они выглядели особенно опасными, а потому что они меня не знали, а я не знал их. В деревне меня уже хотя бы видели у костра, знали, что Волк поручил Страшиле меня водить, слышали про ночную тревогу. Здесь же я был просто чужим с рюкзаком, и любой интерес к моей персоне мог закончиться вопросами, на которые не хотелось отвечать. Я прошел мимо, кивнув на расстоянии, и получил в ответ такие же короткие, настороженные кивки.

Этого хватило. Для первой самостоятельной ходки лишние знакомства были роскошью.

Дальше, уже оставив контейнер позади, я услышал собачий лай. Донесся он как раз со стороны второго возможного маршрута, глухо, рвано, с тем особым хрипом, который у обычных собак встречается редко. Лай подхватили еще две или три глотки, потом всё стихло так резко, будто стаю кто-то оборвал. Я остановился, вслушиваясь, и понял, что выбор дороги, возможно, действительно спас мне лишние проблемы. Впрочем, радоваться не стал. Зона не любила, когда человек слишком рано записывает решение в удачные.

К элеватору я подходил уже заметно уставшим. Неспешная дорога заняла почти час, хотя прошел я всего пару километров. В нормальном мире такое расстояние не стоило бы внимания, но здесь каждый шаг требовал маленького внутреннего отчета: куда наступаешь, что слева, что справа, откуда может прилететь, где укрытие, куда отступать, не слишком ли долго идешь по открытому месту. Я решил обойти элеватор слева, как советовал Волк, затем присел у стены, где бетон давал хоть какое-то чувство защиты, и позволил себе перевести дыхание.

Серый корпус элеватора нависал сбоку мертвым, равнодушным массивом. В трещинах росла трава, из выбитых окон тянуло холодом, а внутри время от времени что-то поскрипывало, хотя ветра почти не было. Я достал из рюкзака бутылку воды и пачку крекеров, съел несколько штук, запивая мелкими глотками. Еда казалась сухой, вода теплой и пластиковой на вкус, но организм принял всё благодарно. Заодно проверил кобуру: ПМ выходил быстрее, полоска кожи снималась одним движением. Грубая доработка сработала, и это немного успокаивало.

Дальше дорога пошла вниз. Местность менялась почти незаметно, но вместе с уклоном пришло другое ощущение — словно я входил в место, где воздух был гуще и тише. Я замедлился. Сначала сам не понял почему, потом почувствовал то же, что ночью перед засадой у деревни: тонкий холодок под лопатками, странная неправильность в звуках, будто окружающий мир слегка задержал дыхание. До тоннеля оставалось недалеко.

Я достал пистолет, отвел затвор, досылая патрон в патронник, и опустил флажок предохранителя. Теперь ПМ лежал в ладони готовым, тяжелым и настоящим. С каждым шагом я старался двигаться тише, хотя под ногами всё равно хрустела мелкая крошка бетона, песок и какие-то обломки. Впереди показался старый прогнивший «Урал», стоявший возле тоннеля так, будто его бросили здесь в середине движения. Кабина просела, крылья проржавели, стекла давно исчезли, а борт оброс бурой ржавчиной и грязью.

Я подкрался ближе и услышал голоса.

Два мужских голоса.

И это сразу не понравилось. Сидорович говорил про одного человека, который будет ждать не больше получаса. Один человек. Не двое. Да и говорили они совсем не так, как говорят посыльные торговца, решившие мирно обменяться папками. В голосах слышались развязность, раздражение и та особая полублатная манера, которую трудно спутать с чем-то другим. Слова цеплялись за феню, мат, короткие смешки. Люди, скрытые впереди, явно чувствовали себя если не хозяевами места, то по крайней мере теми, кто пришел сюда с дурными намерениями и не собирался долго притворяться.

Я медленно снял рюкзак. Сердце билось ровно, даже слишком ровно, как бывает в момент, когда тело уже решило действовать, а голова лишь догоняет. Папку Сидоровича я вытащил осторожно и положил под кабину «Урала», в тень, где её не должно было быть видно с первого взгляда. Затем снова надел рюкзак, теперь уже полупустой, поправил ремни и двинулся вперед, стараясь выцепить говорящих глазами раньше, чем они увидят меня полностью.

Не вышло.

— Оп-па, — протянул первый голос, и из-за бетонного выступа показался человек в грязной куртке, непонятных штанах и с обрезом в руках. Лицо его было заросшее, помятое, с красными глазами и неприятной ухмылкой. — Это кто к нам тут пожаловал? Что за инвалид?

— Индивид, — поправил второй, появляясь чуть сбоку. Он тоже держал обрез, причем направлял его на меня уже вполне уверенно. Одет был примерно так же, как ночные бандиты: смесь рыночного тряпья, старой военной ткани и чужих вещей, снятых, возможно, с людей, которым они уже не понадобились. — Индивид, баран.

— Да похуй, — усмехнулся первый, но обрез не опустил.

Я понял, что пытаться стрелять сразу — плохая мысль. Дистанция была слишком неприятной, стволы смотрели в мою сторону, а дробь на таком расстоянии не прощает гарантированно меня порубит. Пистолет находился в руке, но пока чуть опущен; я медленно и незаметно для них убрал его в кобуру, не застегивая ремешок из кожи.

Движение получилось спокойным, почти покорным. Так, по крайней мере, должно было выглядеть со стороны.

— Просто бродяга, — сказал я. — Мне сказали, что здесь собаки водятся. Вот пошел поохотиться, хвосты собрать. Сидорович говорят за них неплохо платит.

Первый заржал, наконец чуть опустив обрез. Смех у него был мерзкий, сиплый, больше похожий на кашель.

— С пестиком собак пошел обирать? Ну ты и стрелок, братан.

— Может, он им лекции читать будет, зубки заговартвать, — сказал второй, но улыбался меньше. Этот был опаснее. Первый изображал наглость, второй смотрел внимательнее и уже начал подходить, держа меня под стволом. — Ладно, фраерок. Выворачивай карманы. Снимай рюкзак сюда. Только без фокусов, а то дырок наделаю.

Я медленно снял полупустой рюкзак и положил его перед собой. Пистолет оставался в кобуре, но рукоять теперь была открыта, а правая сторона моего тела чуть отвернута от второго бандита. Он подходил с моей левой стороны, видя плечо, рюкзак, пустую руку, но не видя того, как правая ладонь уже почти касается рукояти ПМ. До него оставалось меньше двух шагов. Достаточно близко, чтобы он мог ударить стволом по голове. Достаточно близко, чтобы я не промахнулся.

Всё решилось в один миг.

Я дернул пистолет из кобуры, разворачивая корпус, и почти в упор направил ствол в грудь второго. Он успел только расширить глаза. Два выстрела ударили глухо, жестко, на короткой дистанции, и бандит отшатнулся назад, выронив обрез. Я уже не смотрел, падает он или нет. Сразу рванул влево, уходя с линии огня первого, и начал стрелять в его сторону, не столько целясь, сколько стараясь сорвать ему прицел и заставить дернуться.

— Уебок! Блядина! — заорал тот, пальнув куда-то вслед.

Дробь ударила по бетонному краю, выбив крошку и пыль. Я успел нырнуть за бетонную отмостку тоннеля, чувствуя, как мелкие осколки полоснули по рукаву. Попал я в него или он орал от смерти напарника, понять было трудно. Главное, что жив, стреляет и знает, где я примерно нахожусь. Магазин опустел не полностью, но рисковать я не стал — заменил его быстро, почти на автомате, прижавшись спиной к холодному бетону и заставляя дыхание выровняться.

Лезть на него прямо было глупо. Он ждал бы этого, держа проход под обрезом, и даже раненый мог забрать меня с собой одним удачным выстрелом. Поэтому я начал подниматься выше, цепляясь за бетон, корни и выступы, стараясь выйти на позицию, откуда смогу увидеть площадку сверху. Движение давалось медленно, неловко, рюкзак мешал, в ладони скользил пот, но выбора не было. Каждый лишний шум казался предательством.

Поднявшись, я осторожно выглянул вниз — и на секунду обалдел.

Вместо того чтобы спрятаться, сменить позицию или ждать меня с наведенным стволом, этот отщепенец пошел к трупу напарника. Вернее, к тому месту, где тот лежал. Он матерился, оглядывался, но всё равно наклонился, будто пытался понять, жив тот или уже нет, а может, в первую очередь хотел выхватить что-то из карманов раньше, чем ситуация окончательно испортится.

Укурки, мелькнуло в голове. Ну точно укурки. Просто два жадных дегенерата с обрезами, которым повезло первыми добраться до посыльного.

Я поднял пистолет, задержал дыхание и выстрелил три раза. Сверху, с упора по сути, промахнуться было сложнее, чем попасть. Бандит дернулся, развернулся, будто пытаясь понять, откуда пришла смерть, затем рухнул рядом с товарищем. Спустившись вниз, я держал его на мушке до последнего. Он еще шевелился, хрипел, рука пыталась тянуться к обрезу. Контрольный выстрел в голову поставил точку. Звук получился короткий, окончательный, и после него тишина возле тоннеля стала особенно тяжелой.

Итак, два трупа бандитов, а посыльного от торговца пока нет.

Я стоял несколько секунд, прислушиваясь. Внутри тоннеля темнело, с потолка где-то капала вода, ветер протягивал через бетонное нутро низкий, сырой сквозняк. Никаких шагов. Никаких голосов. Только запах пороха, ржавчины, мокрого камня и крови. Вариантов было немного.

Либо человек Сидоровича сбежал, либо спрятался, либо уже лежал где-то неподалеку. Судя по поведению этих двоих, последнее казалось наиболее вероятным.

Осмотревшись, я заметил тело чуть дальше, внутри тоннеля, у стены. Обычный сталкер на вид: окрававленная потертая куртка в дырках, рюкзак, ботинки, старая шапка, лицо, уже ставшее чужим и безразличным. Подойдя ближе, я понял, что это, скорее всего, и был тот самый клиент, ради которого мне сунули папку. Или посыльный.

Бандиты, похоже, взяли его раньше, чем он успел дождаться обмена, а потом решили остаться на месте, надеясь поймать еще кого-нибудь. Глупо. Нагло. Удивительно, что такие обмороки смогли его убить, видимо сработал эффект неожиданности.

Я присел рядом и начал обыск. Патроны, еда, бинты, мелочь, какие-то записи — всё полезное, но не то. Все равно идёт в рюкзак. А потом во внутреннем кармане, я нашел карты.

На первый взгляд обычная игральная колода, завернутая в тонкую ткань. Но стоило поднять одну карту к свету, пробивавшемуся снаружи, как внутри проступили странные метки, словно крап, только сделанный не привычными точками, а маленькими символами, едва видимыми при просвете. Вот это уже было интересно. Слишком необычно для обычного сталкера.

Рядом с колодой, в небольшом внутреннем кармане, обнаружилась SD-карта на четыре гигабайта. Маленькая, черная, почти невесомая. На вид — ничего особенного.

Я покрутил её в пальцах, потом убрал отдельно, туда, где не потеряется. Значит, вот что я, похоже, должен был получить. Или часть того, что должен был получить. В Зоне, как и в армии, настоящая посылка редко выглядела как настоящая посылка.

В кармане брюк нашелся еще КПК с разбитым экраном. Корпус был цел, но стекло пошло черной паутиной, а устройство не реагировало на кнопки. Но всё равно забираем его. Возможно, у Сидоровича найдется умелец, способный вытащить память, а возможно, сам торговец тоже сможет с этим что то сделать.

После этого я пошел обыскивать бандитов. Два обреза оказались в совсем плохом состоянии. Цевья не просто треснул, они были поломаны в мясо, перемотаны тряпкой и изолентой, металл покрыт грязью, а запорный механизм у одного держался, кажется, на честном слове и злобе. Как они вообще стреляли — отдельный вопрос. Видимо, Зона иногда прощает технику, пока та помогает убивать.

У второго, того самого, который полез меня досматривать, нашелся ещё и ПДА. Небольшой, потрепанный, с засаленным экраном, но рабочий. Правда, почти сразу потребовал пароль. Я попробовал включить, посмотрел на окно ввода и убрал прибор в рюкзак. Ломать или угадывать на месте смысла не было. Время шло, место оставалось опасным, выстрелы могли привлечь кого угодно — от собак до друзей этих двух покойников.

Папка Сидоровича всё еще лежала под кабиной «Урала», там, где я её оставил. Я достал её, проверил целлофан на ощупь, убедился, что не порвал, и убрал обратно в рюкзак. Теперь на руках у меня были труп посыльного, странная колода, Sd-карта. Пара ПДА разбитый и запароленный бандита, два убитых грабителя и невыполненное поручение, который по формальным правилам Сидоровича уже мог считаться сорванным.

Ничего хорошего в этом наборе не было.

Я еще раз оглядел тоннель, тела и дорогу, ведущую назад. Оставаться здесь нельзя. Искать некого. Обмениваться не с кем. Бежать дальше — глупость, потому что каждая лишняя минута увеличивает шанс встретить тех, кто придет на шум. Оставался один вариант: идти к Сидоровичу на поклон и обрисовывать ситуацию так, чтобы старый скупердяй понял, что я не провалил задание, а принес всё, что осталось после чужой засады.

Поправив рюкзак, я проверил магазин, поставил ПМ на предохранитель, но кобуру закрывать не стал. Переделанная полоска кожи легла поверх рукояти легко, готовая слететь от одного движения пальца. Теперь, после тоннеля, эта грубая работа казалась одной из самых разумных вещей, сделанных мной за утро.

Дорога обратно предстояла та же самая, только теперь я шел не просто с посылкой, а с доказательствами чужой смерти и новым грузом вопросов, каждый из которых мог стоить дороже, чем весь мой трофейный рюкзак.

Глава 11. На зарплате

В бункере пахло табаком, старой проводкой, машинным маслом и чем-то еще — тяжелым, подвальным, въевшимся в бетон так глубоко, что его уже нельзя было ни выветрить, ни перебить. Желтая лампа над стойкой раздражающе гудела, отбрасывая на бронестекло мутные блики. За стеклом Сидорович сидел в своем кресле, сцепив толстые пальцы на животе, и слушал так неподвижно, будто был не человеком, а частью здешней мебели, такой же старой, прочной и неприятной.

Я стоял перед бронестеклом Сидоровича и рассказывал обо всём, что произошло возле тоннеля.

Рассказывал без лишних украшений, хотя кое-где всё равно приходилось подбирать слова осторожнее, потому что в этой комнатушке любое неудачное выражение могло стать петлей.

Лицо его не менялось. Ни когда я говорил про двух бандитов возле тоннеля, ни когда описывал труп его бегунка, ни когда упомянул найденные вещи. Ни бровь не дернулась, ни губа. Только глаза — маленькие, цепкие, почти бесцветные в свете лампы — время от времени сдвигались чуть в сторону, будто он не просто слушал, а раскладывал мои слова по заранее подготовленным ячейкам: сюда правду, сюда недомолвку, сюда возможное вранье, сюда то, что пригодится позже.

Когда я закончил, он помолчал еще несколько секунд, давая тишине повиснуть между нами, а потом лениво произнес:

— Значит, ты проебался на таком простом задании.

Сказано это было спокойно, почти буднично. Без крика, без всплеска злости, без ударов кулаком по столу. Именно поэтому фраза неприятно ударила по нервам. Орать может любой дурак, а вот так давить голосом умеют люди, привыкшие держать чужие долги в кулаке.

— Нет, торговец, — ответил я, заставляя себя говорить ровно. — Я пришел вовремя. Твой человек был уже мертв. Его порешали какие-то укурки. И это действительно были какие-то укурки, а не грамотно поставленная засада. Моей вины в этом нет.

Сидорович чуть прищурился.

— Моей тоже, однако проблемы почему-то принёс мне ты.

— Проблемы у нас обоих.

— Ты быстро осваиваешься, лейтенант, — сказал он уже с усмешкой. — Еще вчера без рюкзака по деревне шатался, а сегодня уже “у нас обоих”.

Я промолчал. Не потому, что нечего было сказать, а потому что слишком хорошо понимал: каждое лишнее слово дает такому человеку еще одну ниточку. Он уже знал мое имя, звание, историю с КПП в том виде, в каком её сейчас, наверное, разносили по нужным ушам. Значит, спорить с ним стоило только там, где спор приносил пользу.

Сидорович постучал пальцем по столу, потом кивнул, будто принял какое-то промежуточное решение.

— Расскажи еще раз, как всё было. С того момента, как ты подошел к тоннелю.

Я рассказал снова.

Теперь подробнее. Про “Урал”, про то, что их было двое, хотя ждать должен был один. Про то, как они сами показались из-за бетона, как один назвал меня инвалидом, а второй поправил его, и как стало ясно, что передо мной не посыльные, а грабители, причем не самые трезвые и не самые умные. Про папку, которую я спрятал под кабиной, чтобы не отдать сразу, про разговор, про попытку досмотра, про первый труп который я сделал, почти в упор, про быстрый отход к бетонной отмостке и про то, как второй бандит вместо нормального укрытия полез к трупу товарища.

На этом месте Сидорович впервые подал признаки жизни — уголок рта чуть дернулся.

— Укурки, значит.

— Я же сказал.

— В Зоне, парень, укурки иногда живут дольше умных. Умный слишком много думает, а укурок прет туда, куда нормальный человек не сунется. Иногда проскакивает.

— Эти не фортануло, не проскочили.

— Вижу.

Он снова помолчал, переваривая услышанное, потом спросил:

— Ну и дела… Трупы обыскал?

— Обыскал.

— Уже не привереда?

— Быстро учусь.

— Это хорошо. Привередливые здесь плохо заканчивают. Доставай, что нашел. И груз отдавай. Пусть пока у меня побудет. Ты какой-то проблемный, а проблемные люди имеют привычку терять вещи в самый неудобный момент.

Он сказал это с ухмылкой, но спорить я опять не стал. Сняв рюкзак, я вытащил целлофановую папку и положил её в передаточный лоток. Пластик тихо зашуршал, когда папка скользнула под стекло, возвращаясь к тому, кто, по сути, и втянул меня во всю эту историю.

— Это твое, — сказал я.

Сидорович забрал папку, не торопясь, проверил целлофан на целостность, повертел в руках и отложил в сторону. Затем я достал найденную колоду и SD-карту, маленькую, черную, почти невесомую. Они легли рядом, и вот тут в глазах торговца наконец появилось настоящее внимание. Он не удивился. Не обрадовался. Это был скорее хищный интерес человека, который увидел в грязи не блеск чего-то гораздо более ценного.

— А вот это, — сказал я, — я нашел у твоего посыльного.

Сидорович потянулся сначала к картам. Взял колоду, развернул, вынул несколько штук и начал рассматривать, поднося их то ближе к лампе, то чуть в сторону, меняя угол. Потом провел пальцами по поверхности, словно ощупывал не картон, а ткань с невидимой вышивкой. На просвете в картах действительно проступали знаки, слишком аккуратные для случайного брака и слишком странные для обычного шулерского крапа.

— Интересно, — пробормотал он. — Очень интересно…

В его голосе не было той жадной радости, которую я ожидал услышать от торговца. Скорее осторожность. Даже напряжение. Карты не обрадовали его, а подтвердили что-то, о чем он, возможно, уже подозревал. От этого мне стало неуютно. В Зоне даже чужое знание могло оказаться заразным.

Затем Сидорович взял SD-карту, повертел её между пальцами и вставил в разъем ноутбука, стоявшего сбоку на столе. Машина была старая, толстая, с потертыми клавишами и облупленным корпусом, но работала бодро. Экран повернут был так, что я не видел почти ничего, кроме мутных отблесков. Торговец пару минут молча просматривал файлы, щелкал мышью, что-то открывал, закрывал, снова открывал. Чем дольше он молчал, тем сильнее мне хотелось увидеть, что там внутри.

Но спрашивать было рано.

Наконец Сидорович откинулся в кресле, медленно перевел взгляд на меня и задал вопрос, от которого я замер.

— Скажи ка мне, летёша… какой позывной у твоего бывшего коллеги Цыбульского?

Фамилия ударила как выстрел.

Цыбульский. Сова. Человек, чьи странные телодвижения рядом с Ткаченко и комиссией я успел заметить еще до всего случившегося. Человек, который мог быть одним из узлов той грязной связки, из-за которой Мартеха лежал с перерезанной глоткой, а меня объявили убийцей и беглецом. Само имя стало для меня красной тряпкой, и я почувствовал, как пальцы сами собой сжались в кулак.

Сидорович это заметил.

Конечно, заметил.

— Сова, — ответил я сквозь зубы.

Торговец усмехнулся так, словно только этого и ждал.

— Тогда всё очень интересно получается.

— Что именно?

— Пока что не твоего ума дело.

— Раз ты тянешь меня в это дерьмо, торговец, оно уже стало моим делом.

— Ты итак уже в этом дерьме по щиколотку, парень, — Сидорович постучал пальцем по столу. — А некоторые там по горло. Разница есть.

Он снова посмотрел на экран ноутбука, затем на карты, потом на меня.

— Что-то еще у них было? Наладонники? Хоть что-то?

— Да. У твоего разбитый. У одного из бандитов запароленный.

— О как… Давай их сюда.

Я выложил оба устройства на прилавок. Разбитый КПК выглядел жалко: экран пошел черной паутиной, корпус треснул на углу, но внутри могла остаться память. ПДА бандита был целее, хотя весь в грязи, с царапинами, заляпанными кнопками и неприятной засаленной пленкой на экране. Сидорович забрал их быстро, но без суеты. Сразу видно: интересуют его не сами железки, а то, что могло в них остаться.

— Это всё? — спросил я, когда лоток опустел. — Или куда-то еще сбегать тебе кабанчиком?

Юмор он не оценил. Во всяком случае лицом.

— Не борзей, — сказал Сидорович сухо. — Надо будет — сбегаешь. Но…

Он сделал паузу, заставив меня насторожиться сильнее.

— Но показал ты себя сейчас неплохо. Не блестяще, не думай. До блестяще тебе еще топать и топать. Но для вчерашнего голодранца с ПМом — сойдет. А значит, кое-что заслужил.

Он поднялся из кресла и ушел куда-то вглубь своей каморки. Там зашуршали коробки, скрипнула дверца шкафа, что-то глухо ударилось о пол. Я стоял перед стеклом, не двигаясь, и думал о том, что такие фразы от Сидоровича должны настораживать сильнее угроз. Угроза хотя бы понятна. Щедрость торговца — почти всегда крючок, просто завернутый в тряпку, чтобы сразу не порезаться.

Вернулся он со спальником. Старым, но целым. Снаружи ткань была потерта, местами залоснена, но молнии выглядели рабочими, а свернут он был аккуратно. Сидорович открыл большое окошко в металлической двери сбоку от стойки и протянул мне сверток.

— Это тебе. Сейчас идешь и отдыхаешь. Спишь, жрешь, срешь — мне по барабану, но по команде шагаешь ко мне. Водяру не пей, ты мне работоспособный нужен. Я пока подумаю, что мы с тобой делать будем.

— Как заботливо.

— Я не заботливый, парень. Я практичный. Разница большая.

Он ткнул пальцем куда-то в сторону от меня.

— Поручения ничьи не бери. Волку скажи, что теперь у меня на зарплате. Слева от тебя шкаф с номером ноль три. Можешь пока пользоваться, складывать какой-нибудь свой скарб. Что-то из мелочевки надо?

Вот тут я задумался.

Не нравилась мне эта щедрость. Совсем не нравилась. Сидорович не был человеком, который просто так дарит спальник, выделяет шкаф и почти официально ставит на довольствие. Значит, либо я стал для него полезнее, чем понимал сам, либо он собирался использовать меня так, что дешевый спальник покажется смешной предоплатой.

Но раз уж торговец сам предложил мелочевку, грех было не попробовать.

— Масло оружейное и какие-нибудь тряпки есть?

Сидорович усмехнулся, будто ждал чего-то подобного.

— Есть. Решил мне стволы в порядок попытаться привести? Ну давай, попробуй. Даже интересно посмотреть, что из этого ржавого хлама выйдет.

Он снова ушел к себе и вернулся уже с двумя грубыми тряпками, обычной масленкой, похожей на армейскую, и куском наждачки. Всё это легло в лоток с таким видом, будто мне выдали не расходники, а подарок судьбы.

— Сотня за всё.

Я посмотрел на него.

— Ты же сам спросил, что надо.

— Спросил.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Потом я достал из кармана одну из сторублевых купюр, полученных от Волка после ночного боя, и протянул её через лоток. Сидорович забрал деньги с видом человека, восстановившего справедливость мироздания.

— Учишься, — сказал он.

Я забрал масло, тряпки и наждачку, засунул всё в рюкзак и уже собирался выйти, когда голос торговца остановил меня у двери.

— Надеюсь, тебе не нужно говорить, что про наши с тобой дела распространяться не стоит?

— Не нужно.

— Всё равно скажу. Не болтай. В деревне языки длинные, уши дешевые, а мозги у многих работают только после третьей кружки. Если спросят, куда ходил, что ответишь?

Я на секунду задумался.

— Скажу, что ходил на элеватор. Там в машину положил какую-то коробочку. А обрезы возле трупа нашел.

Сидорович впервые за весь разговор почти довольно усмехнулся.

— Так и говори.

Дверь выпустила меня наружу с тяжелым металлическим вздохом. После бункера воздух показался почти свежим, хотя пах всё тем же дымом, сыростью и немытой деревней. Я поднялся наверх, поправил рюкзак, спальник и пошел искать Волка, понимая, что с этой минуты формально стал не свободнее, а наоборот — еще крепче завязан на торговца.

Волк нашелся возле центрального костра. Он разговаривал со Славой, который, увидев меня, коротко кивнул, но лезть с вопросами не стал. Вид у парня был усталый, зато живой, и после ночи этого уже хватало. Волк же посмотрел на спальник в моей руке, потом на лицо, и сразу понял, что разговор с Сидоровичем вышел не совсем обычным.

— Как прошло?

— На удивление хорошо, — сказал я. — Вот, у торговца спальник купил.

Волк хмыкнул.

— Даже так. Значит, не безнадежен. Смотри аккуратнее. Его расположение легко потерять.

— Учту.

— Надеюсь.

Он уже собирался отвернуться, но я добавил:

— Сидорович просил передать, что я теперь у него на зарплате. Что это означает?

Брови Волка заметно поднялись.

— О как…

Он осмотрел меня заново, будто перед ним теперь стоял немного другой человек.

— Это означает, что тебе очень повезло, сталкер.

Слово прозвучало неожиданно.

Сталкер. Не новичок. Не бродяга. Не голод ранец. Пока еще, наверное, с натяжкой, но всё же.

— Уже сталкер? — спросил я.

— После ночи и Сидоровича — уже ближе к тому, чем ты был утром. Видишь второй подвал?

Он указал в сторону одного из домов, где у земли темнел вход, прикрытый старой дверью.

— Там живут те, кто у него на зарплате. Их достаточно, но все вместе появляются редко, так что места хватит. Тем, кто у Сидора не состоит, туда лучше не спускаться. Не то чтобы запрещено законом, но у нас тут закон простой: не лезь, куда не зовут, и проживешь дольше.

— Значит, там безопасно?

— За себя, пока спишь, можешь быть увереннее, чем у общего костра. Но не путай “увереннее” с “можно всё бросить и храпеть как дома”. Хабар без присмотра не оставляй. Даже среди своих. Понял?

— Понял. Спасибо за помощь.

Волк посмотрел на меня несколько секунд, потом усмехнулся краем губ.

— Пока не за что. Чувствую, мы с тобой сработаемся.

Я хмыкнул, не зная, радоваться этому или насторожиться, и направился к указанному подвалу. Спуск оказался коротким, ступени — старыми, но не разваленными, а сама дверь, вопреки ожиданиям, открылась без скрипа. Внутри меня встретил теплый кирпичный подвал, удивительно сухой для здешних мест. С потолка свисала лампочка без плафона, давая ровный желтоватый свет. Справа вдоль стены лежали три матраца, каждый со следами чужого проживания: где-то свернутый плед, где-то пара подушек и где-то старый ремень. Слева стоял стол с двумя диванами, по всей видимости, обеденный или просто общий, а чуть дальше, в углу, находился деревянный шкаф.

Я подошел, потянул дверцу и открыл.

И сразу понял, что Сидорович меня наебал.

Четко. Красиво. Даже элегантно.

На полках лежала вся та мелочевка, за которую я только что отдал ему сотню.

Оружейные масла в упаковках — щелочные, нейтральные. Щетки. Тряпки. Куски наждачки. Маленькие баночки с непонятными надписями. Пару старых шомполов. Какая-то ветошь, сложенная стопкой. Всё это спокойно лежало в шкафу, которым он наверняка решил мне пользоваться, допустим сюда. То есть я заплатил за то, что уже входило в местный набор для жильца на его “зарплате”.

— А ловко, — пробормотал я, глядя на полки. — Даже не сразу понял.

Злости особой не было. Скорее уважение к мастерству. Сидорович не упускал даже мелочи, а это означало, что иметь с ним дело придется так, будто каждый вдох в его бункере стоит денег, просто прайс пока не вывесили.

Раз уж расходники теперь были, я занялся тем, чем и собирался. Трофейные ПМы лежали в рюкзаке тяжелым, ржавым напоминанием о ночи. Продавать их за сотню каждый было жалко, а таскать в таком виде — глупо. Я устроился на свободном матраце, расстелил тряпку, разложил пистолеты перед собой и начал приводить их в порядок.

Оружие, как и человек, многое говорит о своем прошлом. Эти два ствола рассказывали историю грязную, безответственную и короткую. Их носили плохо, чистили редко, берегли еще реже. На металле сидела ржавчина, в щелях набилась грязь, запах старой смазки давно сменился кислым духом запущенного железа.

Разбирать их пришлось медленно, не спеша, чтобы не потерять мелкие детали и не добить то, что еще могло работать. Магазин, затвор, пружина. Из затвора вытаскиваю поворотом флажка, предохранитель, следом скидываю ударник, повторяю на втором. Я отделял основные узлы, раскладывал их по тряпке, протирал, смазывал, убирал нагар и грязь, осторожно проходился щеткой там, где металл еще позволял терпение.

Усмешка сама вышла, когда я заметил разные номера на деталях. Как будто ожидал другого. Эти пистолеты уже давно перестали быть “своими” сами себе. Собранные из того, что нашлось, пережившие чужие руки, чужие карманы, чужие драки, они теперь достались мне, такому же человеку без нормального места и понятного будущего.

Теперь самое неудобное выбрасыватель, шомполом вытаскиваю зуб выбрасыватель с пружинкой, главное не проебать её. Смазываю деталь щелочным маслом и кладу в сторону, чтобы нагар и грязь слезли. Продолжаю разбор пистолетов. Винт рамка пистолета. Поддеваю пружинку усм, вытаскиваю её, потом снимаю затворную задержку и курок. Вытащив их вытаскиваем тягу спускового крючка и сам крючок. Заливаем и протираем все щелочным маслом и повторяем на втором.

Постепенно, чища щеточкой ствол пистолета, я поймал ритм.

Смазать.

Отложить.

Протереть.

Проверить.

Снова собрать.

Пальцы работали почти сами, и именно поэтому мысли начали уходить туда, куда я старательно не пускал их весь день.

Дом.

Родители.

То, что им скажут.

Как преподнесут произошедшее? Что напишут в бумагах? Что сообщат семье лейтенанта Гурова? Пропал при исполнении?

Дезертировал? Обвиняется в убийстве? Погиб? Или хуже — предал, связался с контрабандистами, зарезал своего же и ушел в Зону?

От одной мысли об этом внутри становилось тяжелее, чем от рюкзака за плечами.

Месть — вещь простая, почти приятная в своей грубости. Найти Ткаченко, найти Цыбульского, понять, кто подставил меня, и заставить их ответить. С этим всё было ясно.

Но месть не очищает имя. Мертвый виновник не всегда возвращает правду живым. А мне нужно было не только отомстить. Нужно было каким-то образом доказать, что я не убийца, не беглец из-за трусости, не продажная мразь, которую можно вычеркнуть из памяти семьи парой строк в рапорте.

Как?

Вот тут ответов не было.

Зато был Сидорович, которого явно заинтересовала фамилия Цыбульского и особенно его позывной, “Сова”. Значит, между торговцем и тем, что творилось на КПП, существовала связь. Или не связь, а конфликт интересов. Карты, флешка, мертвый бегунок, курьер, которого я убил, Ткаченко, “Сова” — всё это было частями одной схемы.

И если Сидоровичу она не нравилась, а похоже, что не нравилась, то у меня появлялся шанс использовать его так же, как он собирался использовать меня.

Примерно так и будем работать, подумал я, проводя тряпкой по очищенному затвору. Не доверять. Не открываться. Держать ухо востро. Но и не бежать от той нитки, которая ведет к ответам.

Чистка заняла почти два часа. К концу оба ПМа выглядели значительно лучше. Не заводскими, конечно. Царапины остались, потертости никуда не делись, следы прежней жизни тоже. Но ржавчину удалось снять, грязь убрать, механизмы привести хотя бы в более приличный вид. Теперь это были уже не два куска ржавого галиматья, как выразился Сидорович, а оружие, которому, возможно, можно было доверить пару выстрелов без молитвы.

Когда я закончил, усталость навалилась сразу.

До этого тело держалось на адреналине, злости, необходимости двигаться и думать.

Теперь, в теплом подвале, рядом с вычищенным оружием, чужим рюкзаком и новым спальником, оно наконец решило потребовать свое. Глаза начали закрываться сами. Шея ныла. Плечи казались каменными. Даже мысли, еще недавно цеплявшиеся за каждую деталь, начали расползаться.

Я расстелил спальник на свободном матраце, снял ботинки и верхнюю одежду, положил ПМ так, чтобы до него можно было дотянуться рукой, и забрался внутрь.

Заснул почти мгновенно.

Сновидения не пришли. Или я их не запомнил.

Проснулся я от того, что кто-то толкал меня за плечо.

Глаза открылись резко. Рука сама дернулась к пистолету, но остановилась, едва я увидел перед собой незнакомого сталкера в балаклаве. Он стоял чуть в стороне, подняв ладонь, словно заранее показывал, что будить вооруженного человека — занятие рискованное, но необходимое.

— Тихо, тихо. Тут это… тебе Волк передать просил. Сидорович звал.

Я моргнул, пытаясь быстро вернуть себя в реальность. Подвал. Лампа. Матрацы. Шкаф. Спальник. Не КПП. Не квартира из кошмара. Не кунг на КПП.

— Когда?

— Сказал подойти к десяти вечера.

— А сейчас?

— Девять.

Сталкер пожал плечами.

— Слушай, мне сказали передать — я передал. И всё.

Он развернулся и ушел, не дожидаясь вопросов. Видимо, роль посыльного ему и самому не нравилась, а связываться с человеком, которого Сидорович дергал дважды за день, он не хотел тем более.

Я сел на матраце, потер лицо ладонями и несколько секунд просто слушал тишину подвала. Спать хотелось еще, но тело уже проснулось окончательно. Я оделся, проверил пистолет, сложил спальник и решил взять его с собой наверх. Сидеть на голой земле у костра после сна в тепле уже не хотелось. Кроме того, надо было поесть перед новым разговором с торговцем. Сидорович сказал не пить водку, но про еду возражений не выдвигал.

Наверху уже сгущался вечер. Возле костра сидела компания сталкеров, заметно повеселевшая к этому времени. Кто-то травил байку, размахивая кружкой, кто-то смеялся слишком громко, кто-то ковырялся в консервной банке ножом. Пламя отражалось в лицах, делая их то добродушными, то почти звериными. Увидев меня, один из сталкеров махнул рукой.

— Эй, приблатненный! Голодный? Подходи, покормим. А ты нам баек расскажешь, особенно как тебя жирный пригрел.

Компания заржала.

Слово “приблатненный” неприятно царапнуло. В нем было всё сразу: насмешка, зависть, подозрение и проверка на реакцию. Днем я был новичком. После поручения Сидоровича стал чем-то другим — не своим, но уже и не совсем обычным. А любая странность в тесном мире деревни сразу становится поводом для шуток.

Я решил воспользоваться предложением. Лучше пусть спрашивают при мне, чем шепчутся за спиной.

Подсев к костру, я развернул спальник так, чтобы сидеть не на сырой земле, и достал котелок, найденный у бегунка Сидоровича. Протянул его одному из сталкеров, который раскладывал макароны с тушенкой, и в этот момент заметил боковым зрением, как другой, сидевший чуть правее, странно посмотрел на котелок. Не долго. Всего миг. Но взгляд был слишком внимательным для обычной вещи.

Я сделал вид, что не заметил.

Котелок вернулся ко мне с хорошей порцией макарон, перемешанных с консервами. Еда была жирная, солёная и горячая. Такая как надо, чтобы человек, только проснувшийся после тяжелого дня, проснулся до конца.

Я начал есть медленно, позволяя окружающим самим задать разговор. Так проще: человек, который оправдывается без вопросов, выглядит виноватым.

— Ну? — спросил тот самый сталкер, что назвал меня приблатненным. — Чего сидишь, рассказывай?

— После ночного караула, он решил посмотреть, что я за фрукт, — сказал я, не поднимая глаз от еды. — Дал мелкое задание. Отнести какую-то коробку на элеватор и обратно. Ничего героического.

— И за это сразу на зарплату?

— Видимо, коробка была важная или проверяет меня, как быстро косячить начну.

— А обрезы откуда? — спросил другой.

— Возле трупа нашел.

— Чьего?

Я пожал плечами.

— Он не представился.

Кто-то фыркнул. Кто-то заржал. Напряжение чуть спало, потому что история звучала достаточно скучно, чтобы быть правдой, и достаточно мутно, чтобы не лезть в неё без необходимости.

Но тот сталкер, который заметил котелок, молчал. Потом всё же спросил:

— А котелок где взял? У тебя его вроде не было.

Вот теперь вопрос прозвучал уже не как праздное любопытство. Он был слишком точный. Слишком направленный. Я поднял на него взгляд, но сделал лицо спокойным.

— И спальника не было, — сказал я. — Сидорович предложил оплату товаром. Я выбрал котелок и спальник.

— А-а…

Он протянул это коротко, будто принял объяснение, но глаза его оставались задумчивыми. Вопрос был неспроста. Либо он знал бегунка, либо видел этот котелок раньше, либо просто обладал той редкой внимательностью, которая в Зоне иногда заменяет броню. В любом случае я мысленно отметил его лицо. Ничего не делать сейчас.

Просто запомнить.

После еще нескольких шуток, расспросов и комментариев разговор снова поплыл в сторону обычных баек. Один рассказывал, как у АТП бандит сам наступил в аномалию, потому что гнался за рюкзаком. Другой клялся, что видел кабана размером с “Ниву”. Третий спорил, что Сидорович в молодости был не торговцем, а каким-то большим начальником, потому что “так простые люди наебывать не умеют”. Компания смеялась, перебивала, спорила, и постепенно я понял, что моя легенда пока принята. Не поверили полностью, конечно. Здесь никому полностью не верили. Но решили не трогать.

Я доел, поблагодарил уже заметно повеселевших парней, забрал котелок и поднялся. До десяти оставалось немного, а заставлять Сидоровича ждать казалось плохой идеей. Особенно теперь, когда он держал у себя возможно половину ответов на вопросы, которые я пока даже не успел даже сформулировать.

К бункеру я подошел без спешки, но и не задерживаясь. Спустившись вниз, ожидал привычного хрипа интеркома, очередного предупреждения про глупости и металлического лязга замка. Однако дверь открылась почти сразу, без лишних слов, будто меня действительно ждали.

За дверью стоял сталкер в таком же костюме, как у Волка, только более потертом, с темными пятнами на коленях и заплатой на левом рукаве. Лицо его было узким, усталым, взгляд — жестким и недовольным. Он стоял боком к стойке, явно до моего появления о чем-то спорил с Сидоровичем, причем спорил не с заискиванием, с каким разговаривают с торговцем должники, а почти на равных. Тематику спора я не успел уловить: как только дверь открыл оба повернулись ко мне.

Сидорович сидел за стеклом, как всегда, но вид у него был чуть более собранный, чем днем. На столе перед ним лежали карты, те самык Кпк, принесенные мной, и ноутбук, экран которого теперь был повернут в сторону.

Сталкер в “Заре” скользнул по мне взглядом, задержался на рюкзаке, на кобуре, на лице, затем снова посмотрел на Сидоровича, будто хотел сказать: “Вот из-за этого ты меня дернул?”

Торговец ухмыльнулся.

— Явился, не запылился.

Я остановился возле входа, чувствуя, как в помещении снова собирается то неприятное напряжение, которое появляется перед разговором, где каждое слово уже заранее имеет цену.

— Ты звал к десяти, я пришёл даже раньше.

— Звал, — подтвердил Сидорович. — Проходи, Максим. У нас тут, можно сказать, семейный совет.

Сталкер в “Заре” недовольно дернул щекой.

— Семейный, значит?

— А что, не похожи? — Сидорович развел руками. — Один бывший, второй упрямый, третий старый и жадный. Почти родня.

Я не стал улыбаться. Чувствовал, что следующая часть разговора будет куда серьезнее, чем все предыдущие.