С.Т.А.Л.К.Е.Р Альтернативная Зона

Глава 1. «Дальше вы преступники»

Туман лежал на полях так плотно, что казалось, будто землю накрыли мокрой простынёй и забыли снять.

Маршрутка высадила их на повороте, где асфальт кончался и начиналась грунтовка. Водитель ждал, пока выгрузят последний рюкзак, а потом газанул с таким видом, будто за ним гнались. Он даже не обернулся. Дверь хлопнула, мотор закашлял и затих за поворотом, и стало так тихо, что Лина невольно прислушалась к собственному дыханию.

— Душевно попрощался, — сказала она. — Могли бы и сфотографироваться на память.

— Он боится, — сказал Макс, не отрывая глаз от блокнота.

— Чего боится? Нас?

— Дороги.

Он говорил ровно, как говорят о вещах давно понятных. Лина закатила глаза, но промолчала, потому что дорога и правда выглядела неважно. Две колеи, заросшие рыжей травой, тянулись в туман и пропадали метрах в тридцати. По обочинам стояли покосившиеся столбы с оборванными проводами. На одном из них сидела ворона и смотрела на путников с профессиональным интересом, как смотрит приёмщик на сданную посуду.

— Слушай, дорогой, — Резо поправил лямки рюкзака и крякнул, — а ты точно уверен, что мы туда идём? Что-то мне здесь не нравится. Птица смотрит нехорошо.

— Это ворона, — сказал Макс.

— Я вижу, что ворона. Я говорю, смотрит нехорошо.

— Она просто птица, Резо.

— Все так говорят, генацвале, — Резо вздохнул, плюнул через левое плечо и пошёл вперёд. — А потом начинается.

Рюкзак у него был размером с небольшой холодильник. Лина заметила это ещё в маршрутке, когда он втискивал его между сиденьями, с извинениями перед каждым пассажиром. Теперь она позволила себе наконец спросить.

— Резо. Что у тебя там?

— Где?

— В рюкзаке. Ты как будто переезжаешь.

— А, — он повернулся к ней и просиял, — слушай, я тебе скажу. Лаваш, сыр, сулугуни, домашний, моя сестра делала. Копчёное мясо. Две банки аджики. Чай, хороший, не такой, что в пакетиках. Соль, вайме, как же без соли. И ещё яблоки, это для дороги.

— Яблоки, — повторила Лина.

— Из сада. Маленькие, кислые, но лучшие.

— Мы идём в Зону отчуждения, Резо. А не на пикник.

— Дорогая, — он сказал это так серьёзно, что она улыбнулась, — человек, который идёт в плохое место голодным, это дурак. Человек, который идёт с хлебом, возвращается. Так мой дед говорил.

— А твой дед где был?

— Дома. Он умер в девяносто один год. От старости.

— Ну тогда его система работает, — Лина пожала плечами. — Но если мы будем идти медленнее из-за твоих яблок, то я первая их съем.

— Съешь, съешь, — Резо махнул рукой. — Я для всех взял.

Они пошли дальше. Лина двигалась чуть позади остальных, по привычке, которой сама не могла объяснить. Правая рука сама собой легла на пояс, под курткой. Пистолет был на месте. Она проверила его ещё дважды с утра, и один раз в маршрутке, когда никто не видел. Для человека, который никогда не стрелял в живого, она относилась к оружию как к больному зубу: трогала языком, чтобы убедиться, что он ещё здесь.

— Не нервничай, — сказал Макс, не оборачиваясь.

— Я не нервничаю.

— Ты уже пятый раз за последние десять минут трогаешь пистолет.

— Ты считал?

— Конечно считал.

— Ты невозможный человек.

— Мне говорили, — он наконец закрыл блокнот и сунул его в нагрудный карман. Блокнот был в клеёнчатой обложке, потёртый на углах, и Макс не расставался с ним со вчерашнего вечера. Он что-то в нём подчёркивал, зачёркивал, дописывал на полях мелким почерком, который Лина не смогла бы расшифровать, даже если бы захотела.

— Что там у тебя? — спросила она.

— Заметки.

— Это я поняла. По чему?

— По Зоне.

— Ты же говорил, что идёшь её изучать. А не изучил, что ли?

— Нельзя изучить то, чего ты не видел, — сказал Макс. — Но можно собрать то, что уже известно. Я собираю.

— И что известно?

Он помолчал. Потом ответил так тихо, что она едва расслышала:

— Что известно мало. И это плохо.

Лина хотела пошутить, но слова почему-то не нашлись. Туман впереди чуть разошёлся, и она увидела, что дорога идёт вдоль длинного поля. Трава на нём была не совсем той. Слишком высокая, слишком ровная, будто по ней прошлись гигантской гребёнкой. Ветра не было, но стебли чуть-чуть качались, все в одну сторону.

— Макс, — сказала она.

— Вижу.

— Это нормально?

— Не знаю.

— Хорошо, — сказала Лина. — Просто скажи, если будет ненормально.

— Скажу.

— Заранее.

— Постараюсь.

Резо остановился и вытер лоб рукавом, хотя было совсем не жарко.

— Дети, — сказал он, — давайте так. Я иду первым. Лина, ты смотришь по сторонам. Максим, ты смотришь вперёд и под ноги. Если кто-то что-то увидел, говорим сразу. Не стесняемся. Ничего не стесняемся. Понятно?

— Понятно, — сказали Макс и Лина почти одновременно.

— Хорошо. И ещё одно, — Резо пошарил в кармане и достал три яблока. Он протянул им по одному, а третье надкусил сам. — Это на удачу. Ешьте.

Лина повертела яблоко в руке. Оно было маленьким, жёлто-зелёным, с красным бочком. Она откусила и тут же поморщилась.

— Кислое.

— Я же говорил.

— Ужасно кислое.

— Зато настоящее, — сказал Резо с гордостью и зашагал вперёд.

Макс съел своё молча и аккуратно, как лекарство. Потом бросил огрызок в траву и сразу пожалел об этом, потому что подумал, что именно так и пропадают вещи в местах вроде этого. Он посмотрел на то место, куда упал огрызок. Ничего не произошло. Трава стояла, где стояла.

— Идём, — сказал он себе тихо и пошёл следом.

Дорога вилась между полями, где вперемешку росли бурьян и какие-то одичавшие злаки. Справа тянулась лесополоса, чёрная и сырая. Слева виднелся старый телеграфный столб, на котором висели обрывки проводов, как волосы на лысой голове. Где-то далеко, кажется, за лесополосой, мычала корова. Или это было не мычание. Звук то нарастал, то стихал, и невозможно было понять, что его издаёт.

— Корова, — сказал Резо уверенно.

— Какая корова? — спросила Лина. — Здесь никого нет уже лет двадцать.

— Значит, одичавшая.

— Резо.

— Что?

— Ты сам в это веришь?

Он помолчал секунду.

— Нет, — признался он. — Но мне так спокойнее.

Макс, шедший последним, молча вытащил блокнот и что-то записал. Лина заметила это краем глаза и решила, что спрашивать не будет.

Они шли около часа. Туман потихоньку редел, но не исчезал, а просто отодвигался, пропуская их вперёд и снова смыкаясь за спиной. Говорить уже не хотелось. Даже Лина молчала, хотя обычно молчание давалось ей хуже всего. Они слышали собственные шаги, шорох куртки, редкий скрип рюкзака Резо. Больше ничего.

А потом Лина остановилась.

— Вы слышали?

Резо замер на полушаге. Макс поднял голову.

Где-то далеко, за полем, за лесополосой, за туманом, глухо и коротко ударил выстрел. Один. Звук был плоский и тяжёлый, будто кто-то хлопнул толстой книгой по столу. Он прокатился над полем, отразился от деревьев и затих.

Они постояли секунд пять. Никто не двигался.

— Это, наверное, охотники, — сказал Резо.

— Наверное, — согласилась Лина.

— Здесь, говорят, много дичи, — добавил Макс.

— Много, — кивнул Резо.

— Очень много.

Они помолчали ещё немного. Потом Резо поправил лямки, Лина опять положила руку на пояс, Макс открыл блокнот и сделал вид, что внимательно читает.

И все трое пошли дальше, не сказав больше ни слова. Каждый из них слышал выстрел, и каждый понимал, что другие слышали его тоже. Но произнести это вслух означало бы признать, что дорога впереди не такая, как они надеялись.

Туман сомкнулся за ними, и просёлок опустел.

К полудню туман поднялся и повис над полями низким серым потолком. Дорога стала суше, под сапогами заскрипел гравий. Резо шёл впереди с таким видом, будто знал, куда идёт, хотя знал только то, что идёт по дороге.

— Макс, — сказала Лина, — ты два часа молчишь и пишешь. Либо расскажи, что там у тебя, либо я решу, что ты составляешь на нас завещание.

— Я бы рассказал, — Макс не поднял глаз, — но вы перебиваете.

— Мы не перебиваем.

— Лина, ты перебила меня только что.

— Это был вопрос. Вопрос не считается.

— Слушай, дорогой, — Резо оглянулся через плечо, — рассказывай. Мы будем молчать. Вайме, как покойники будем молчать.

— Тогда лучше не молчите, — сказал Макс. — Спрашивайте. Мне так проще.

Он закрыл блокнот, но палец оставил между страницами, как закладку.

— Начну с главного. В Зоне есть вещи, которых нет больше нигде. Их называют артефактами. Это не старинные вазы и не клады. Это то, что рождается в аномалиях. Аномалия работает, как пресс или печка, только без пресса и без печки. Что-то в ней происходит, и на выходе получается предмет. Камешек, комок, «ракушка», что-то вроде того. Выглядит как мусор. Но если его положить в карман, организм начинает вести себя иначе.

— Как иначе? — спросила Лина.

— Один даёт кожа становится плотнее, и пуля идёт хуже. Другой греет раны, они затягиваются быстрее. Третий просто делает тебя легче, и ты можешь нести больше. Для медика это, — он запнулся, — это очень интересно.

— А для остальных? — спросила Лина.

— Для остальных это деньги. Большие.

— Вот это уже мне понятно.

— Они делятся на четыре класса. Слабые, средние, сильные и уникальные. Слабые дают немного, но их много и стоят они дёшево. Средние дают заметно, и платят за них уже серьёзно. Сильные это редкость, и вокруг них люди убивают друг друга. А уникальные...

— Уникальные это что-то особенное, — сказал Резо.

— Они все разные. Каждый существует в единственном экземпляре. Им даже имён не дают, только номер. Четыре цифры. Как у заключённых.

— Или у лотерейных билетов, — сказала Лина.

— Скорее как у заключённых, — мрачно сказал Макс.

Он шагнул через выбоину, не глядя под ноги, как человек, который давно привык ходить по дороге, не замечая её.

— Теперь плохая часть. Почти у всех артефактов есть цена. Они излучают. Чем сильнее вещь, тем больше она «светит». Ты носишь её, и твоё тело понемногу набирает дозу. Слабый артефакт даёт чуть-чуть. Сильный даёт столько, что сутками носить нельзя.

— Значит, я заработаю на артефакте и заработаю лучевую, — сказала Лина. — Прекрасная сделка.

— Для этого есть контейнеры. Свинцовые. Каждый гасит немного. Но даже с ними лимит есть, и он у каждого свой.

— А как их находить? — спросил Резо. — Они же не лежат на дороге, как грибы?

— Для этого детекторы, — сказал Макс. — Они ловят сигнал артефакта. Самый простой называется «Колокольчик». Звенит, если рядом слабая вещь. Работает почти у каждого, стоит недорого. Следующий называется «Сова». Видит средние, но слабые и сильные ловит хуже. Дальше «Маяк». Он видит почти всё, кроме совсем тихого. И есть четвёртый. Про него говорят шёпотом. Называют «Оракул». Я не знаю, видел ли его кто-нибудь вообще.

— Значит, мы покупаем «Колокольчик», — сказала Лина.

— Мы покупаем «Колокольчик».

— Дешёвый, — добавил Резо одобрительно. — Вот это по-людски. Начинать надо с малого.

— Резо, — сказал Макс, — «с малого» в этой Зоне означает «с самого вероятного места, где ты умрёшь».

— Это тоже по-людски, — сказал Резо и тяжело вздохнул.

Они свернули за лесополосу, и дорога раздвоилась. Налево уходила колея, заросшая до того, что трава на ней стояла по пояс. Направо шла чуть более утоптанная тропа. Резо без слов выбрал правую.

— Ты откуда знаешь, куда идти? — спросила Лина.

— Там следы, — сказал Резо. — Ботинки. Свежие.

Макс посмотрел на следы и кивнул, как преподаватель, когда ученик сам нашёл ответ.

— Ладно, дальше. Карта, — сказал он. — Мы идём в самую южную часть. Она называется Окраина. Это что-то вроде входа. Здесь поля, деревня, хутор для новичков. Относительно спокойно. По восточному краю течёт река, и через неё есть мост. За рекой идёт болото. Самое опасное место из тех, что рядом. Там туман, топи, и некоторые вещи не показывают на детекторах, потому что их закрывает вода.

— Болото, — сказала Лина. — Прекрасно. А потом?

— А потом, ещё дальше на восток, Янтарная долина.

— Звучит красиво.

— Выглядит красиво, говорят. Там много янтарного цвета, и вечером всё светится. Но главное не это. Там очень много артефактов. Слабых. Они лежат почти на поверхности, и стоят дёшево. Поэтому туда идут все, кто хочет заработать быстро и не рисковать слишком сильно.

— И что в этом плохого?

— Туда идут все, — повторил Макс. — Включая тех, кто зарабатывает на других.

— Бандиты, — сказал Резо.

— Да. Там их много.

— Тогда зачем нам туда?

— Нам туда не нужно, пока что, — сказал Макс. — Но надо знать, что оно существует.

Лина шла молча, и по тому, как она держала плечи, было видно, что ей это не нравится.

— Скажи про людей, — попросила она. — Кто там вообще? Кто кому враг?

Макс открыл блокнот и пролистал страницу.

— Начну с тех, кого мы уже видим. ОПЗ. Оборона периметра Зоны. Военные. Их задача простая: охранять границу. Они не лезут в Зону, они держат кольцо снаружи. Но вот что важно. Они не единый отряд, это система. Посты связаны радио, решения согласуются. Если один пост даёт добро, другие об этом знают.

— Они опасны? — спросил Резо.

— Они лояльны к сталкерам, — сказал Макс. — Не потому что добрые. Просто сталкерство приносит пользу. Артефакты уходят наружу, наука их изучает, кто-то зарабатывает, государство получает свою долю. Поэтому нас пропустят. Но ровно один раз и ровно туда.

— То есть обратно будет по-другому? — спросила Лина.

— Обратно будет досмотр.

— Прекрасно.

— Дальше, — продолжил Макс, не поднимая головы. — В Зоне люди собираются по группам. Есть вольные сталкеры, то есть одиночки. Есть бандиты. Есть небольшие объединения. На Янтарной долине действуют «Стражи Янтаря». Их мало, но они держат территорию. Хотят сделать долину безопасной, прогнать бандитов, чтобы туда можно было ходить без пулемёта.

— И получается? — спросила Лина.

— Пока не очень. Бандитов больше.

— А ещё кто?

— «Изыскатели». Это скорее исследователи, чем бойцы. Они помогают сталкерам искать артефакты на болотах и изучают то, что там творится. Часть из них сидит на Окраине, в Берёзках. Там у них пост: пара домов, городок называют, но слово слишком громкое для двух домов. И они частично контролируют мост.

— Контролируют? — Лина нахмурилась. — Значит, берут плату?

— Не плату. Но без их согласия через мост ходить неразумно.

— Это называется «плата», — сказала Лина.

— Это называется «договорённости», — сказал Макс.

— Это всё называется одним и тем же, — сказал Резо. — Просто слова разные.

Лина фыркнула, и Макс едва заметно улыбнулся. Это была первая улыбка за сутки.

— И последний, — добавил он. — Торговцы. На Окраине их главный человек зовёт себя Федорович. У него есть всё: еда, патроны, детекторы, аптечки. И у него же вся информация. Он знает, кто что принёс, кто кому должен и кто куда пошёл. Говорят, что без него в Окраине ничего не движется.

— Значит, нам к нему, — сказал Резо.

— Нам к нему.

Они помолчали. Дорога снова пошла по прямой, и вдали, над краем поля, показалось что-то тёмное и ровное. Не дерево, не холм. Что-то сделанное руками.

Макс остановился.

— Я забыл сказать ещё одну вещь.

— Что? — спросила Лина.

— Всё, что я рассказал, я вычитал. Из чужих записей, из форумов, из отчётов. Я не знаю, что из этого правда.

— То есть мы идём с картой, которой, может быть, нет? — спросила Лина.

— Мы идём с картой, которая, может быть, устарела, — поправил Макс. — Зона меняется. Говорят, там нет ничего постоянного.

— Прекрасно, — сказал Резо тихо. — Просто прекрасно.

Он посмотрел вперёд, туда, где над полем поднималась серая полоса, похожая на забор. Потом достал из кармана яблоко и молча откусил.

Над забором, чуть выше линии горизонта, медленно повернулся и застыл силуэт вышки.

Вышка вблизи оказалась ниже, чем казалось из тумана. Бетонные опоры, облупленная краска цвета старой хаки, сверху будка с узкой щелью вместо окна. Ни движения, ни блика. Макс остановился, и остальные остановились вместе с ним.

— Они нас видят? — спросила Лина.

— Конечно видят, — сказал он. — Мы идём по открытому полю уже минут двадцать.

— И ничего не делают?

— Им незачем. Мы идём туда, куда они и хотят.

— Это успокаивает или наоборот?

— Не знаю. Я бы на твоём месте не решал.

Резо сел на придорожный камень, снял рюкзак и без единого слова достал лаваш. Разломил на три части, раздал. Лина взяла свою и посмотрела на него.

— Сейчас? Перед блокпостом?

— Слушай, дорогая, — Резо жевал неспешно, — я человек простой. Когда есть хлеб, надо его есть. Потом может не быть ни хлеба, ни времени.

— Он прав, — сказал Макс, садясь рядом. — Заодно закончу рассказ, пока они на нас смотрят. Мне нужно, чтобы вы знали, с кем сейчас будем говорить.

Лина опустилась на траву у дороги и вытянула ноги.

— Валяй.

Макс достал блокнот, но открывать не стал. Говорил по памяти.

— Военных здесь три структуры, и путать их нельзя. Первая это ОПЗ, Оборона периметра Зоны. Они держат границу снаружи: блокпосты, шлагбаумы, досмотры. Те, кто стоит впереди, оттуда. В Зону они не лезут. Они проверяют, считают, записывают и звонят наверх.

— Администраторы с автоматами, — сказала Лина.

— В целом так. Но не вздумай им это говорить. Вторая структура это ВКК, Военный контингент контроля. Они работают уже внутри Зоны: патрули, опорные точки, связь. Территорию знают лучше всех, но на штурм не ходят.

— А третья? — спросил Резо.

— ВСЗ, Военный спецназ Зоны. Это ядро. Штурмы, зачистки, захваты. Было несколько таких операций. Подробностей публично почти нет, потому что после них возвращаются не все. Если услышите слово «ВСЗ», не шутите.

— Спецназ, значит, — сказал Резо. — Серьёзные ребята.

— Очень. Но на блокпостах они не сидят.

— Это радует, — сказал Резо.

— Это радует, пока ты ничего не нарушил, — сказал Макс.

Лина вздохнула и откинулась на локти.

— Я правильно понимаю, что за бумажки они будут нас гонять, а за дело стрелять?

— Примерно.

— Вы мне нравитесь оба, но в нервной системе у меня тоже есть лимит.

— Значит, самое время сказать про защиту, — сказал Макс. — Раз ты о ней думаешь.

— Я не думаю.

— Ты положила руку на живот.

Лина посмотрела на свою руку. Правда, лежала. Она убрала её и ничего не сказала.

— Радиация не единственная опасность, — продолжил Макс. — В Зоне хватает вещей, которые не видно детектором и не слышно. Аномалии. Электрические, химические, огненные. Они не стреляют, но если наступишь, тебя разберёт на части или спалит за секунду. От них тоже есть защита, и тоже в артефактах.

— Какая? — спросил Резо.

— Один артефакт защищает от огня. Другой от электричества. Третий от химии. У каждого свой профиль и свой плюс в баллах.

— Баллы?

— Условная шкала. Чем выше число, тем лучше защита. Слабый артефакт даёт два. Средний три-четыре. Сильный четыре-пять. До пяти защита растёт почти ровно. Дальше всё меняется. Десять это уже почти неуязвимость к этому виду урона.

— Почти, — повторила Лина.

— В Зоне «почти» очень важное слово.

— А сколько надо, чтобы выжить?

— От аномалии? — Макс подумал. — Если идёшь по тропе и умеешь её читать, то не надо ничего. Если идёшь напролом, то даже десять может не хватить.

— Значит, учиться ходить важнее, чем покупать защиту, — сказал Резо.

— Именно.

— Я это и говорил, — сказал Резо с достоинством. — Мой дед тоже...

— ...ходил по дороге с хлебом, — закончила Лина.

— Вот видишь, ты слушала, — Резо расплылся.

Над полем пронёсся короткий сухой звук, будто кто-то щёлкнул затвором. Все трое замолчали, и Макс сделал резкий жест рукой: тише. Они сидели секунд десять, глядя на вышку. Ничего. Потом из будки донёсся треск рации, и всё стихло.

— Нас заметили, — сказал Макс. — Вернее, сообщили, что мы здесь.

— Они и так знали, — сказала Лина.

— Теперь это зафиксировано.

Резо встал первым. Закинул рюкзак, поправил лямки, глянул на Макса так, как смотрят на брата перед делом, которого оба боятся.

— Слушай, дорогой. Я скажу так. Если они будут спрашивать, говорить буду я. Ты слишком много знаешь, а это плохо. Лина, ты слишком много шутишь, а это тоже плохо. Я знаю, как говорить с людьми в форме. Дед мой тридцать лет проработал в колхозе, а потом тридцать лет объяснял милиции, что ничего не крал.

— Он крал? — спросила Лина.

— Конечно. Но очень вежливо.

Они пошли. До забора оставалось метров триста. Он вырастал медленно, как всё, что приближаешь пешком: сначала серая полоса, потом столбы, потом проволока, потом по верху колючка, местами ржавая, местами новая, блестящая. За ней стоял шлагбаум, красно-белый, с облезшей краской. Рядом сколоченная из досок будка и мешки с песком, сложенные в полукруг. Над мешками виднелись две каски. На рукаве одной из них, когда она повернулась, мелькнула нашивка: три буквы, «ОПЗ».

Макс вдруг сказал, не оборачиваясь:

— Лина.

— Что?

— Руку.

— Что «руку»?

— С пояса убери.

Она посмотрела вниз и увидела, что снова держится за пистолет. Медленно разжала пальцы и опустила руку. Потом сжала кулак, разжала. Ладонь была мокрая.

Метров за пятьдесят до шлагбаума от мешков отделилась фигура. Человек в разгрузке, автомат на ремне, ствол смотрит в землю. Он шёл им навстречу не торопясь, и по тому, как он шёл, было ясно, что делает это не в первый раз и не в сотый.

— Стоять, — сказал он негромко. — Дальше пока не надо.

Резо остановился первым, развёл руки в стороны и улыбнулся так широко, что стало видно золотой зуб.

— Добрый день, дорогой! Да мы никуда, мы просто стоим.

Военный посмотрел на него. Потом на Лину. Потом на Макса. Взгляд у него был усталый, без злости.

— Документы доставайте, — сказал он. — По одному. Медленно.

Военного звали Бондарь. Это было написано на нашивке над нагрудным карманом, мелкими буквами, которые Лина прочитала, пока он листал её паспорт. Звание она не поняла: две лычки на погонах, выгоревшие до цвета песка.

— Орлова Лина Андреевна, — произнёс он без вопросительной интонации, как называют предмет, который сверяют по описи. — Харьков. Двадцать шесть лет.

— Двадцать шесть, — подтвердила Лина.

— Профессия?

— Связистка. Бывшая.

— Бывшая где?

— В армии. Три года. Потом ушла.

— Почему?

— Устала.

Бондарь поднял глаза от паспорта. Лина встретила взгляд и улыбнулась, легко, как умела, когда нужно, а потом поймала себя на мысли, что улыбка вышла чуть шире, чем следовало.

— Устала, — повторил он. — Понятно. И решили отдохнуть здесь.

— Решила подзаработать.

— Это честнее, — сказал Бондарь и перевёл взгляд на следующий паспорт.

Он стоял у мешков с песком, положив документы на крышку ящика из-под патронов. Второй военный, помоложе, стоял чуть сбоку, автомат держал на груди, но смотрел не на людей, а на поле за их спинами. На его нашивке было написано «Паша» от руки, чёрным маркером, поверх чего-то стёртого. Лина решила, что это не по уставу, и почему-то это её успокоило.

— Ларин Максим Сергеевич, — продолжил Бондарь. — Киев. Двадцать девять.

— Да, — сказал Макс.

— Профессия: врач-исследователь. Это что такое?

— Я работаю в области клинической физиологии.

— По-русски.

— Изучаю, как организм реагирует на нагрузку.

— И на что вы собираетесь смотреть здесь?

Макс на секунду замолчал. Лина увидела, как он сжал в кармане блокнот, и подумала, что сейчас он скажет правду: про Зону, про вопросы без ответа, про то, зачем он вообще пришёл. Он открыл рот.

— Слушай, дорогой, — сказал Резо.

Бондарь посмотрел на него.

— Что?

— Нет-нет, я не мешаю. Я просто хочу сказать, пока ты пишешь, что у вас очень хороший забор. Крепкий, чистый. Я такие заборы люблю, это видно, что человек старался.

Бондарь не ответил. Паша, стоявший сбоку, как-то странно кашлянул.

— Это для чего? — спросил Бондарь.

— Что для чего?

— Вы мне про забор.

— Да ни для чего. Просто красиво, — Резо сиял. — Я сам из Грузии, у нас тоже любят хороший забор. Если забор хороший, то и в доме порядок.

— В вашем доме?

— И в вашем тоже, мне кажется.

Бондарь снова помолчал. Потом очень медленно, без единого выражения на лице, вернулся к паспорту Макса. Лина заметила, что уголок его рта дёрнулся, но совсем чуть-чуть, и сразу вернулся обратно.

— Максим Сергеевич, — сказал он, — цель визита.

— Самостоятельное пребывание в Зоне, — выдавил Макс. — На собственный риск.

— Именно так и записываю. Это правильная формулировка. «Наука» не пишем, «заработок» не пишем, «приключения» тем более. Только «на собственный риск». Понятно?

— Понятно.

— Расписку заполнять будете все трое. Паша.

Паша наконец оторвался от поля, шагнул к будке и вернулся с папкой. Папка была старая, с тесёмками, и выглядела так, будто её роняли в грязь не один раз. Он вытащил три листа, положил на ящик и придавил сверху камнем.

Лина взглянула на верхнюю строку: «Расписка о принятии личной ответственности за последствия пребывания на территории Зоны отчуждения». Ниже шло четыре пункта мелким шрифтом и пустые строки для подписи.

— Это обязательно? — спросила она.

— Обязательно.

— А если я не подпишу?

— Тогда вы стоите по эту сторону забора и разговариваете со мной, — сказал Бондарь. — Но ничего страшного. Я не тороплюсь.

— А что в четвёртом пункте?

— «Подтверждаю, что понимаю: помощь в Зоне не гарантируется».

— Вообще не гарантируется?

— Совсем.

— То есть если я там упаду в яму...

— Вы упадёте в яму. Мы про это будем знать, но не приедем.

— Прекрасно, — сказала Лина тихо.

— Подпись разборчиво, — добавил Бондарь. — Мне это для архива.

Они взяли ручки. Резо подписал первым, размашисто, с завитком, и вернул листок с таким видом, будто заверял договор на покупку дома. Макс читал каждую строку, двигая по ней пальцем, и Лина видела, как Бондарь на это смотрит, не вмешиваясь. Сама она расписалась быстро, потому что поняла: читать это бессмысленно. Это не документ, это обряд.

— Оружие, — сказал Бондарь.

Лина почувствовала, как у неё холодеют пальцы.

— У меня пистолет.

— Покажите.

Она расстегнула куртку и вынула пистолет двумя пальцами, как берут что-то горячее. Бондарь взял его, повернул боком, глянул на номер, на затвор, оттянул, проверил патронник, вернул ей.

— Разрешение?

— Вот.

Она протянула сложенный лист. Он пробежал по нему глазами, кивнул.

— Номер совпадает. Хорошо. Патронов сколько?

— Две обоймы. И ещё сорок в рюкзаке.

— Мало, — сказал Бондарь.

— В смысле мало?

— Для начала. В лагере купите. У Федоровича цены неприятные, но патроны нормальные, — он сказал это без улыбки, просто констатировал. — Не берите у тех, кто предлагает дешевле. Дешевле это кустарное, оно клинит.

— Спасибо, — сказала Лина, не зная, что ещё сказать.

— Это не любезность. Это чтобы вы не умерли на второй день и не писали нам рапорт, — Бондарь повернулся к Резо. — Оружие есть?

— У меня? Что вы, дорогой, — Резо поднял ладони. — Я человек мирный. Ножик у меня есть, хлеб резать.

— Покажите.

Резо вытащил из кармана складной нож с деревянной ручкой, потёртой до блеска. Бондарь осмотрел, кивнул, вернул.

— Оставьте. Для хлеба в самый раз.

— Хлеб вам тоже предложу, — сказал Резо. — Только не сейчас, а то подумаете, что я вас подкупаю.

— Я так и подумаю.

— Тогда потом, — легко согласился Резо. — Когда будем уходить. Или приходить. Как скажете.

Бондарь наконец позволил себе короткий выдох, почти смешок.

— У вас, гражданин, талант, — сказал он. — Вы не пробовали идти в дипломаты?

— Пробовал, — серьёзно ответил Резо. — Не взяли. Сказали, слишком честный.

Паша за спиной у Бондаря издал звук, похожий на сдавленное «пф». Бондарь не обернулся. Но Лина заметила, как его плечи на секунду стали чуть менее каменными, и поняла, что Резо делает что-то правильное, хотя сам, кажется, не знает что.

— Теперь вещи, — сказал Бондарь. — Рюкзаки на ящик. По очереди.

Макс шагнул первым. Бондарь начал вынимать вещи и раскладывать на мешках: сменная одежда, аптечка, фонарь, провод, пара пустых колб, сложенная плёнка, три банки консервов. Он осматривал каждую вещь молча, и ничто не вызывало вопросов, пока рука не наткнулась на клеёнчатый блокнот.

— Это что?

— Мои записи, — сказал Макс.

— Можно?

— Это личное.

— Это рабочее, — спокойно сказал Бондарь. — Вы только что написали в расписке «самостоятельное пребывание». Если там не написано ничего, что мне запрещено знать, то оно вернётся к вам через минуту.

Макс побелел. Лина видела, как он смотрит на блокнот в чужих руках, как человек смотрит на ребёнка, которого взяли подержать незнакомые люди. Но он кивнул.

Бондарь пролистал несколько страниц. Остановился на одной, потом на другой. Лина не видела, что там было. Видела только лицо Бондаря: ровное, без реакции, как у человека, который за много лет научился не показывать, что понимает.

— Вы здесь много чего записали, — сказал он наконец.

— Это всё из открытых источников.

— Я вижу, — Бондарь закрыл блокнот и протянул его обратно. — Рекомендую вести записи короче. Если вас остановят свои, ничего страшного. Если остановят не свои, длинные записи выглядят подозрительно.

— Спасибо, — сказал Макс. Голос у него слегка сел.

— Это не любезность, — повторил Бондарь. — Это опыт.

Он сложил расписки в папку, постучал пачкой по ящику, чтобы выровнять края, и повернулся к Паше.

— Доложи на второй. Три человека, Окраина. Всё в порядке, документы чистые.

— Есть, — сказал Паша и ушёл к будке, на ходу доставая рацию.

Бондарь остался стоять, глядя на троих. Лина впервые заметила, что у него седина на висках, хотя лицо совсем не старое. Ему могло быть и тридцать пять, и сорок пять.

— Подождите минуту, — сказал он. — Мне нужно подтверждение сверху, прежде чем поднять шлагбаум. Обычно быстро.

— А если не быстро? — спросил Макс.

— Тогда долго.

— Это всё, что вы можете сказать?

— Это всё, что я знаю, — сказал Бондарь. — Присядьте, если хотите. Скамейка вон там.

Резо посмотрел на скамейку, потом на Бондаря, потом, не говоря ни слова, полез в рюкзак. Лина наблюдала, как он достаёт аккуратно завёрнутый в тряпицу свёрток, разворачивает и отламывает кусок сыра, тёмно-жёлтого, с мелкими дырками.

— Это не подкуп, — сказал он Бондарю, протягивая. — Это просто сыр.

Бондарь смотрел на сыр дольше, чем на любой из документов. Потом взял.

— Домашний?

— Сестра делала.

— Нельзя, наверное, — сказал Бондарь.

— Я никому не скажу, — сказал Резо.

Бондарь откусил, пожевал. Лицо у него по-прежнему ничего не выражало, но глаза на мгновение стали другими.

— Хороший, — сказал он.

— Я знаю, — сказал Резо и сел на скамейку.

Из будки донёсся голос Паши, потом короткий, ровный голос рации. Потом тишина. Паша вышел, глянул на Бондаря и тихо, одними губами, что-то сказал.

Бондарь кивнул. Он доел сыр, вытер пальцы о штаны и повернулся к ним лицом.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь слушайте внимательно.

— Слушайте внимательно, — повторил Бондарь. — Повторять не буду.

Он говорил негромко и ровно, как диктуют инструкцию по технике безопасности человеку, который завтра будет её нарушать.

— Шлагбаум сейчас поднимут. Вы пойдёте по дороге, прямо, никуда не сворачивая. Через триста метров будет бетонный столб с жёлтой полосой. Увидите. Когда вы его пройдёте, вы для нас преступники. Все трое.

— Все трое, — тихо повторил Макс.

— Все трое. Незаконное проникновение, пребывание в закрытой зоне, всё, что к этому прилагается. Расписка у меня, она подтверждает, что вы знали. Если попадётесь нам на выходе без разрешения, сядете. Если попадётесь внутри, будет по-другому, но об этом позже.

— Но вы нас пропускаете, — сказала Лина.

— Пропускаем, — подтвердил Бондарь. — Не потому что нам вас жалко. Потому что так устроено. Сталкеры уносят отсюда то, что дороже золота, и часть этого уходит наверх. Мы вас не ловим, не бьём и не гоняем. Мы просто не отвечаем за то, что с вами случится после столба.

— Это и есть закон? — спросил Резо.

— Это отсутствие закона, — сказал Бондарь. — Там, дальше, его нет. Совсем. Кто сильнее, тот и прав. Кто быстрее стреляет, тот и свидетель. Хотите жаловаться, жалуйтесь Зоне.

Он замолчал на секунду, потом добавил, глядя уже не на всех, а на Лину:

— И ещё одно. Внутри работают другие военные. ВКК. Они тоже в форме, и вы подумаете, что свои. Не подумайте. Они не обязаны вам помогать, и мы вас им не представляли. Если увидели, лучше не показываться вообще. Пропустить, переждать. Обычно получается.

— Обычно? — переспросила Лина.

— Не всегда, — сказал Бондарь. — Они не звери. Но и добряками их назвать тоже нельзя. Бывает по-разному.

— А спецназ? — спросил Макс.

Бондарь посмотрел на него дольше, чем на остальных.

— ВСЗ вы не встретите, — сказал он. — Если встретите, то это уже не ваша проблема, а их.

Он не пояснил, что это значит, и никто не попросил пояснить.

За спиной скрипнуло. Паша у будки навалился на рычаг, и красно-белая жердь неохотно поползла вверх. Противовес звякнул о раму. За шлагбаумом дорога продолжалась так же, как и до него: грунтовка, колеи, сухая трава. Ничего не изменилось. Но Лина вдруг почувствовала, что воздух по ту сторону пахнет иначе, мокрой землёй и чем-то ещё, едва уловимым, как озон после грозы.

— Рюкзаки забирайте, — сказал Бондарь. — Документы остаются у нас. Вернётесь, получите.

— А если не вернёмся? — спросила Лина.

— Тогда они останутся у нас.

Она хотела пошутить в ответ, но не нашла ни одной подходящей фразы и просто закинула рюкзак на плечо.

Резо подошёл к Бондарю и неожиданно протянул руку. Не для рукопожатия. Он вложил ему в ладонь яблоко, жёлто-зелёное, с красным бочком.

— Это на удачу, — сказал он.

— Кому?

— Вам. Нам. Всем.

Бондарь посмотрел на яблоко. Потом на Резо. Потом убрал его в карман разгрузки, не сказав ни слова.

— Идите, — сказал он. — Пока шлагбаум поднят.

Они пошли. Первым Резо, потом Лина, последним Макс. Он шёл, не поднимая головы, и Лина слышала, как он шепчет что-то себе под нос, считая шаги. Двадцать. Сорок. Шестьдесят.

Шлагбаум остался за спиной. Через минуту загремел противовес, и жердь опустилась обратно. Звук был глухой и окончательный, как звук закрывшейся крышки.

— Сто шагов, — сказал Макс.

— Не считай, — сказала Лина.

— Я не могу не считать.

— Тогда считай про себя.

— Хорошо.

Они прошли ещё немного молча. Туман окончательно ушёл, и впереди стало видно далеко: поле, дорога, тёмная полоса леса на горизонте. Небо было низким и белёсым, без единого просвета. Далеко справа, там, где ничего не должно было быть, тянулась тонкая струйка дыма. Она поднималась прямо вверх и растворялась в сером.

Лина не сказала про дым. Не сказали и остальные. Все видели.

— Вот он, — тихо сказал Резо.

Столб стоял на обочине. Бетонный, с жёлтой полосой, облупленной и выгоревшей. Никакой таблички, никакой надписи. Просто столб. Такие ставят по краям полей, чтобы знать, где чьи межи.

Они остановились перед ним. Никто не двигался.

— Это он? — спросила Лина.

— Он, — сказал Макс.

— И что теперь?

— Теперь идём.

— Просто идём?

— Просто идём.

Резо перекрестился. Он делал это редко и почти стесняясь, быстро, одним движением, как будто поправлял воротник. Потом поправил лямки рюкзака и шагнул вперёд.

Лина считала до трёх, не зная зачем. На счёте «три» она шагнула за ним. Макс замешкался на долю секунды, оглянулся на шлагбаум, которого уже не было видно, и пошёл следом.

Столб остался слева. Никто не обернулся.

— Ну вот, — сказала Лина через минуту, и голос у неё получился чуть выше обычного. — Теперь мы преступники.

— Преступники с яблоками, — сказал Резо.

— Это не смешно.

— Я знаю. Но так легче.

Она не ответила. Рука сама, без разрешения, снова потянулась к поясу.

Дорога вывела их к лесополосе, и там, где дубы расступались, у обочины горел костёр. Невысокий, аккуратный, из сухих веток, без дыма почти. Над ним на рогатине висел чайник. Тот самый дымок, который Лина заметила издалека.

Возле костра сидели трое.

Лина оценила их так, как оценивают соседей по купе: быстро, исподтишка и с готовностью соврать, что не смотрела. Куртки выцветшие, штопаные, с заплатами на локтях. Берцы стоптанные, но смазанные. Рюкзаки лежали рядом, а не за спиной, и лямки были подвязаны так, чтобы схватить одним движением. На коленях у каждого лежало оружие. Не напоказ, а так, как лежит на коленях вязание у бабушки, которая вяжет сорок лет.

— Не двигайтесь резко, — тихо сказал Макс.

— Я не двигаюсь.

— Ты улыбаешься.

— Это от нервов.

— Тоже не надо.

Самый крупный из троих, широкоплечий, с седой щетиной, приподнял голову.

— Свежие, — сказал он негромко, будто констатировал погоду. — Идите сюда. Не бойтесь, мы не кусаемся. Сегодня.

Он говорил без насмешки. Рядом с ним сидел тощий мужчина в кепке с длинным козырьком, весь какой-то суставчатый, как складная линейка. Третий лежал на спине, надвинув шапку на глаза, и, кажется, спал. На коленях у него, поперёк, лежало ружьё с двумя стволами, одним над другим.

— Здравствуйте, дорогие, — сказал Резо и первым шагнул к костру. — Мы идём в лагерь. Нам сказали, что надо к Федоровичу. Вы нам не подскажете, это далеко?

— Километра два, — сказал седой. — Вон по той тропе, мимо старой водокачки. Только не по дороге, дорогу пасут.

— Кто пасёт?

— Все, кому не лень, — сказал тощий. — Садитесь. Чайник скоро.

Они сели. Лина устроилась так, чтобы видеть всех троих сразу, и заметила, что седой это увидел и чуть заметно кивнул, словно одобрил.

— Новенькие, значит. Откуда?

— Харьков, Киев и Грузия, — сказала Лина.

— Интернационал, — сказал тощий.

— Кто вы? — спросил Макс.

— Охотники, — сказал седой. — Охотимся. На Окраине в основном. Мутантов тут хватает, особенно у фермы. Щетинников, например.

— Кого?

— Кабаны. Только не те, что в лесу. Щетина в палец, клык с ладонь, и бегают быстрее, чем положено при таком весе.

— Прекрасно, — тихо сказала Лина.

Человек в шапке даже не пошевелился.

— Он спит? — спросил Резо шёпотом.

— Нет, — сказал седой. — Он думает.

— О чём?

— Он всегда думает, — сказал тощий. — Скоро скажет.

Они помолчали. Чайник тихо забулькал. Резо воспользовался паузой, достал из рюкзака свёрток и принялся разворачивать.

— Угощайтесь, — сказал он. — Сыр. Домашний.

Седой посмотрел на сыр, потом на Резо, и в его лице что-то дрогнуло.

— Мы тут в основном консервы, — сказал он. — Давно не видел нормальной еды.

— Берите, дорогой. Берите всё. Я ещё есть.

Тощий взял кусок, откусил и закрыл глаза.

— Господи, — сказал он.

— Это Грузия, — сказал Резо с достоинством.

И в этот момент человек в шапке заговорил.

— Двустволку я называю «тулка».

Он не поднял шапку и не пошевелился. Голос у него был ровный и сонный.

— Это ТОЗ-34, вертикалка, двенадцатый калибр, — продолжил он. — Советская, из деревни. Дед на ней зайцев ходил. Против людей — не очень: тяжёлая, медленная, на перезарядку время нужно. Зато против щетинников, собак и всего, что кидается из кустов на расстоянии вытянутой руки, лучше нет. Бьёт в упор так, что у тебя уши потом три дня звенят, зато и у того, в кого попал, звон прекращается.

— Он это для вас, — сказал седой Лине. — Видел, как вы на ружьё смотрите.

— Я смотрела? — спросила Лина.

— Все смотрят, — сказал тощий. — Оно красивое.

— Лис, — сказал седой. — Хватит спать, познакомься.

Человек в шапке наконец сдвинул её на затылок. Лицо у него оказалось узкое, скуластое, с острым носом и хитрыми, очень светлыми глазами. Он сел и только тогда протянул руку. Лина поняла, откуда позывной.

— Лис, — сказал он. — Это Хмурый, — он кивнул на седого. — А это Сыч.

— Сыч, — кивнул тощий с набитым ртом.

— Лина, — сказала Лина. — Это Макс и Резо.

— Ну вот, и познакомились, — сказал Хмурый. — Чай пьёте?

— Пьём, — сказал Резо.

— Тогда пейте.

Чай был крепкий, горький и пах дымом. Лина обхватила кружку обеими руками и поймала себя на мысли, что впервые за день сидит спокойно. Рядом хрустел сыр, потрескивал костёр, Макс что-то беззвучно шептал, сверяя услышанное с блокнотом. Над полем снова поползла лёгкая дымка.

— Слушайте, — сказал Хмурый, глядя в огонь. — Дам вам один совет. Бесплатный.

— Какой? — спросил Макс.

— В лагере Федорович будет говорить много. Вы слушайте, но не соглашайтесь сразу. Он любит новеньких, и вы поймёте почему.

— Потому что платят? — спросила Лина.

— Потому что верят, — сказал Хмурый. — А вера в Зоне дорого стоит.

Он допил чай, плеснул остаток на землю и встал.

— Нам на ферму, — сказал он. — Увидимся, если повезёт.

— А если не повезёт? — спросил Резо.

Хмурый усмехнулся.

— Тогда увидимся тоже. Только не обрадуемся.

Тропа, на которую указал Хмурый, начиналась за костром и уходила вдоль лесополосы. Узкая, утоптанная, без колеи. Идти по ней можно было только гуськом, и порядок получился сам собой: Резо впереди, Лина за ним, Макс замыкающим.

Минут десять шли молча. Лина жевала травинку и пыталась понять, что в этих троих у костра её беспокоит. Не оружие и не взгляды. Что-то другое.

— Они не спросили, зачем мы пришли, — сказала она наконец.

— Кто? — не оборачиваясь, спросил Резо.

— Охотники. Все спрашивают. Таможня спросила, военные спросили, водитель маршрутки спросил. А эти нет.

— Потому что им всё равно, — сказал Макс.

— Или потому что они и так знают, — сказала Лина.

— Ответ у всех один: деньги, — сказал Макс. — Спрашивать незачем.

— У меня не только деньги.

— У тебя нет, — согласился он. — У меня тоже. Но они же этого не знают.

— А ты уверен, что у Резо только они?

Резо рассмеялся тихо, одним носом.

— У меня, дорогая, самая простая причина. У меня сестра, у сестры дом, в доме крыша течёт. Деньги нужны на крышу. Вот и вся Зона.

— Крыша, — повторила Лина.

— Крыша, — подтвердил Резо. — Я не думал, что она окажется здесь. Но так вышло.

Макс усмехнулся, а Лина обернулась на него.

— Что смешного?

— Ничего. Просто я искал ответы на вопросы, которые никто не задавал. А он нашёл крышу.

— Это, по-твоему, плохо?

— Нет, — сказал Макс. — Это честнее.

Тропа вильнула вправо, огибая заросли бузины. Резо шагнул в сторону, пропуская ветку, и она с шорохом хлестнула Лину по плечу. Лина выругалась шёпотом, без слов, только интонацией.

— Хмурый сказал про веру, — сказал Макс. — Я не понял.

— Что именно?

— «Вера в Зоне дорого стоит». Он что имел в виду?

— Что мы поверим любому, кто говорит уверенно, — сказала Лина. — Новички всегда верят.

— Это очевидно, — сказал Макс.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Хочу понять, он нас предупредил или проверил.

Лина подумала.

— Предупредил, — сказала она. — Если бы проверял, не стал бы говорить.

— Или стал бы, чтобы мы расслабились.

— Ты невозможен.

— Мне говорили.

— Мне ты это уже говорил.

— А ты опять забыла, — сказал Макс. — Видишь, я прав: ты расслабилась.

Лина посмотрела на него, открыла рот и тут же закрыла. Резо снова тихо засмеялся.

Впереди показалась водокачка. Ржавая башня на кирпичных ногах, с провалившейся крышей и надписью на боку, которую давно слизали дожди. Остановились у подножия. Резо задрал голову.

— Вот это да, — сказал он. — Знаешь, что это?

— Водокачка, — сказал Макс.

— Это монумент. Кто-то когда-то строил это всерьёз. Думал, будет стоять сто лет.

— Стоит же.

— Стоит, — согласился Резо. — Только воду уже не качает.

— Что-то в этом есть, — тихо сказала Лина.

— В чём?

— В том, что стоять можно и без пользы.

Резо посмотрел на неё внимательно, но промолчал.

Они пошли дальше. Тропа вывела на поле, где когда-то сеяли что-то высокое, а теперь рос бурьян в человеческий рост, и узкая полоска вытоптанной земли делила его надвое, как пробор. Лина шла и считала шаги, но про себя, по-обещанному. Дошла до ста сорока, когда услышала.

Далеко, за лесополосой, глухо ударил выстрел. Потом второй. Потом короткая очередь, и снова тишина.

Все трое остановились.

— Это Хмурые? — спросила Лина.

— Не знаю, — сказал Макс.

— Это далеко, — сказал Резо. — Километра два, может, три.

— Тогда не наши.

— Какие «наши», дорогая? — мягко сказал Резо. — Мы здесь четыре часа.

Они постояли ещё немного. Стрельба больше не повторялась. Над бурьяном потянулась полоска тумана, низкая, как дым над потухшим костром.

— Идём, — сказал Макс.

— Угу, — сказала Лина, не двигаясь.

— Лина.

— Угу.

— Идём.

— Да иду я.

Она пошла, и снова всё стало как раньше: тропа, шаги, шорох травы. Только теперь шли быстрее.

Через двадцать минут бурьян закончился, и впереди, метров за двести, показался забор.

Не военный. Хозяйский. Доски, мешковина, куски шифера, местами старые ворота, прибитые вместо секций. Кто-то чинил его годами и не мог остановиться. Над ним торчала крыша амбара, а чуть правее поднимался дымок, обычный, домашний, без той тревоги, что висела над полем.

— Пахнет борщом, — сказал Резо удивлённо.

— Не может быть, — сказала Лина.

— Я знаю, как пахнет борщ.

Макс достал блокнот.

— Опять? — спросила Лина.

— «Хутор. Забор, амбар, дым. Признаки постоянного проживания».

— Ты пишешь про борщ?

— Я пишу про признаки постоянного проживания.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказал Макс. — Это разные уровни обобщения.

Они подошли ближе. У ворот никто не стоял, створки были приоткрыты на ширину плеча. Изнутри доносились голоса, смех, звяканье посуды, чей-то кашель. Обычные звуки, такие, что не сразу веришь, что они здесь.

Лина остановилась в трёх шагах от ворот.

— Что? — тихо спросил Макс.

— Ничего, — сказала она. — Просто когда мы зайдём, назад уже не получится.

— Назад не получилось ещё у столба, — сказал Макс.

— Знаю. Но это как-то по-другому.

Резо поправил лямки, огляделся и глубоко вдохнул, как перед нырянием.

— Дорогие мои, — сказал он. — Скажу один раз. Что бы там ни было, мы вместе. Хорошо?

— Хорошо, — сказал Макс.

Лина кивнула.

Резо взялся за створку ворот. Дерево под ладонью было тёплое, нагретое чужими руками.

Он толкнул.

Глава 2. «Хутор»

Створка ворот открылась без скрипа. Кто-то смазывал петли, и Лина почему-то отметила это раньше всего остального.

Двор оказался больше, чем казалось снаружи: утоптанная земля, колодец с журавлём посередине, длинный навес вдоль амбара. Под навесом стояли лавки и перевёрнутые ящики, а в дальнем углу, у кирпичной стенки, горел костёр. Невысокий, жаркий, с чёрным котелком на проволочной подвеске. Вокруг него сидело человек десять, и когда ворота скрипнули, никто не обернулся. Но Лина почувствовала, что их заметили все, так замечают новенького в классе: не поворачивая головы.

— Ну вот, — тихо сказал Резо. — Живые люди.

— Не говори так, — сказала Лина.

— Почему?

— Звучит, как будто мы ждали мёртвых.

— Я ждал всякого, дорогая, — сказал Резо. — Борщ вот не ждал.

Борщ, как выяснилось, был не борщ. В котелке булькало что-то красноватое, пахло томатом, перцем и тушёнкой. Кто-то помешивал варево длинной деревянной ложкой, а рядом на кирпичах, прямо на углях, стояли банки с вырезанными крышками. Банки шипели, из них поднимался жирный пар. Лина сглотнула, сама того не заметив. С утра она съела только половину яблока.

— Свежие! — крикнул кто-то от костра. — Садитесь, пока тёплое!

Они подошли. Люди чуть сдвинулись, освобождая место, и Лина впервые рассмотрела хутор вблизи. Куртки выцветшие, штопаные. Руки в мозолях, у кого-то обмотаны тряпкой. Оружие рядом, не на коленях и не в кобуре, а так, чтобы дотянуться без размаха. У большинства лица ничего не выражали. Только у одного, коренастого, с круглыми щеками, на лице было такое выражение, будто он готовится рассказать что-то смешное и ждёт, когда на него обратят внимание.

— Слушайте, — сказал он, как только они сели. — Хотите историю?

— Начинается, — сказал кто-то справа, без интереса.

— Не слушайте их. Значит, приходит новичок к Федоровичу, — круглощёкий поднял палец. — И говорит: «Запишите мне в долг до завтра». Федорович достаёт книгу. Знаете, какую?

— Мы слышали про книгу, — сказал Макс.

— А про колонки слышали? Там три колонки. «Должен». «Будет должен». «Никогда не вернёт». Новичок смотрит, смотрит и спрашивает: «А я в какой?» А Федорович ему: «Ты пока в оглавлении».

Кто-то хмыкнул. Кто-то хохотнул. Резо засмеялся громко, от души, хлопнув себя по колену.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Только он ведь правда так сказал?

— Не знаю, — сказал круглощёкий. — Но я там не был.

— Вот видишь, — сказал Резо, — потому и смешно.

Лина улыбнулась. Улыбка вышла настоящей, и она удивилась этому. Ей показалось, что напряжение, которое она тащила с самого утра, как мешок на плечах, чуть-чуть ослабило лямки.

— А это что? — спросил Макс, глядя на банку, которую ему сунули в руки.

— Это ужин, — ответил сосед справа, худой, с запавшими глазами. — Тушёнка с перцем. Ешь, пока не остыла.

— Прямо в банке?

— А где ещё?

Макс осторожно поддел крышку ножом, глянул внутрь с видом человека, который пытается классифицировать содержимое, и начал есть. Лина поймала себя на том, что смотрит на него и ждёт замечания про белки и жиры. Замечания не последовало. Макс ел быстро, не отрываясь, и только через минуту поднял голову.

— Хорошая, — сказал он удивлённо.

— Эту можно, — сказал худой. — Бывает хуже. Бывает, что вздувшаяся. Тогда на следующий день сидишь в кустах и думаешь о смысле жизни.

— Серьёзно?

— Нет. Но так бывает.

Двор жил своей жизнью. У колодца девушка с повязкой на руке драила кастрюлю, у дверей амбара сидел старик и точил нож, не глядя на лезвие. Двое играли в карты на ящике, и один из них проигрывал, судя по тому, как медленно он клал каждую карту. По периметру забора, вдоль внутренней стороны, ходили люди с оружием. Лина присмотрелась. Патрульных было четверо, и двигались они не так, как охотники у костра. Слишком прямо держали спины, слишком часто поправляли ремни. У одного автомат висел так высоко, что при каждом шаге бил по рёбрам.

— Новички, — сказал круглощёкий, проследив за её взглядом. — Те, кто здесь второй-третий день. Ходят, учатся, не стреляют никуда без команды.

— А женщины? — спросила Лина. Среди четверых она насчитала двух.

— Что женщины?

— Много?

— Достаточно, — сказал круглощёкий. — Зона не разбирает.

Одна из патрульных остановилась у колодца, перекинулась парой слов с той, что мыла кастрюлю, и они обе рассмеялись. Тихо, коротко, как смеются люди, у которых мало времени на смех. Лина заметила, что у второй на поясе висит нож в чехле, потёртом до блеска. Новичком такая быть не могла.

— Это Кристи, — сказал худой, следя за её взглядом. — С ней разговаривать надо. Она всех вносит.

— Куда вносит?

— В книгу. В ПДА. В память, — худой пожал плечами. — Увидишь.

Резо в это время успел достать из рюкзака сверток с лавашом и пускал его по кругу. Он отламывал куски, раздавал, не спрашивая, хочет ли кто. К нему тянулись руки.

— Берите, дорогие, — говорил он. — Берите, пока свежий. Он, конечно, уже не свежий, но душа у него хорошая.

— А яблоки у тебя есть? — спросил кто-то.

— Яблоки есть. Но они для удачи.

— Кому?

— Тому, кто возьмёт.

— А если не возьмёт?

— Тогда не надо, — сказал Резо. — Удача, она сама приходит.

Рассмеялись и над этим. К Резо уже подсели двое новеньких, спрашивали, откуда он, и он отвечал им с достоинством человека, который знает, как рассказывать о себе так, чтобы слушали. Лина смотрела на него и думала, что он, пожалуй, единственный из них, кто в Зоне не чувствует себя чужим. Не потому что смелее, а потому что умеет быть своим в любом месте, где есть хлеб и огонь.

— Эй, троица, — раздался голос слева.

Лина обернулась. Женщина, которая только что мыла кастрюлю, стояла в двух шагах. Лет тридцать, может, чуть больше. Невысокая, жилистая, с тёмными волосами, стянутыми в хвост так туго, что от этого казалось, будто она постоянно собирается что-то сказать резкое. На левой руке белая повязка, на правой часы, старые, на стальном браслете. Взгляд спокойный, цепкий, и Лина вдруг поняла, что её только что оценили, взвесили и записали. Куда-то далеко, глубоко внутри, как в амбарную книгу.

— Кристи, — сказала женщина. — Вы вчера не приходили, так что за вас я не отвечаю. Но сегодня вы здесь, и мне надо вас внести.

— Внести куда? — спросил Макс.

— В список. Хутор считает своих. Кто пришёл, кто ушёл, кто не вернулся. Без этого нельзя.

Она достала из кармана плоский потёртый прибор в резиновом чехле, похожий на старый телефон с толстыми кнопками. Нажала что-то, повернула экран.

— Имя, откуда, цель. По одному.

— Максим Ларин, Киев, — сказал Макс.

— Цель?

— Наука.

— Запишу «исследования», звучит лучше.

— Лина Орлова, Харьков. Заработок.

— Нормальная цель, — сказала Кристи и впервые чуть заметно улыбнулась. — Резо?

— Резо Читадзе, дорогая, — Резо подошёл и слегка поклонился. — Грузия. Цель, цель... Крыша.

— Что?

— Крыша у сестры течёт.

Кристи посмотрела на него долго и серьёзно. Потом тихо, почти по-человечески, сказала:

— Запишу «заработок». Хорошая цель.

Она закончила ввод, нажала ещё пару кнопок и достала из другого кармана три таких же прибора, запаянных в плёнку. Протянула каждому по одному.

— ПДА. Вам. Не теряйте, вторую неделю подряд никто новый не получит. Там карта хутора, список людей, связь и заметки. Пока всё остальное закрыто, я потом открою, когда будет за что.

— А что в нём ещё? — спросил Макс, вертя прибор.

— Много чего, — сказала Кристи. — Но сначала о правилах. Запомните четыре и не нарушайте. Первое: оружие на виду, всегда. Второе: во дворе не стрелять, даже если очень хочется. Третье: чужое не трогать, у нас тут нет полиции, зато есть Волк. Четвёртое: ночью на посту стоят по очереди, и вас тоже поставят, когда придёт время.

— Волк, — повторила Лина. — Это кто?

— Хозяин хутора, — сказала Кристи. — Не хозяин, правда. Старший. Он здесь был до всех. Сейчас занят, но вечером придёт, поговорите.

— А торговец? — спросил Макс. — Нам говорили, нужен Федорович.

Кристи покачала головой.

— К Федоровичу вам пока нельзя. Сначала Волк. Потом задания. Потом, если вернётесь целыми, Федорович.

— А если не вернёмся?

— Тогда Федорович вам не понадобится, — сказала Кристи, и в голосе у неё прозвучало что-то такое, что Лина не смогла определить: то ли шутка, то ли предупреждение. — Пока можете осмотреться. Походите по двору, познакомьтесь. Но за ворота без разрешения не выходить.

— Разрешение у кого? — спросил Резо.

— У меня, — сказала Кристи. — Пока.

Она убрала свой ПДА, поправила повязку и уже собиралась уходить, когда с дальнего конца двора, из-за амбара, донёсся звук. Сухой, резкий, короткий. Одиночный выстрел.

Резо замер с куском лаваша в руке.

— Это стрельбище, — сказала Кристи, не оборачиваясь. — Не пугайтесь.

— Я не пугаюсь, — тихо сказал Резо.

Он слушал, наклонив голову, как слушают далёкую музыку. Потом, очень медленно, расплылся в улыбке.

— Слушай, дорогая, — сказал он. — Там кто-то по-грузински ругается.

Стрельбище устроили за амбаром, в бывшем огороде. Грядки давно заросли, но вдоль дальнего забора кто-то выстроил ровный ряд ржавых пустых банок, поставленных на жерди. Метров двадцать пять, прикинула Лина. Позади банок земляной вал, отсыпанный лопатой и оставшийся без дёрна. Он весь был в мелких чёрных точках, как кожа у старого человека.

У вала стоял мужчина лет пятидесяти, высокий, сутулый, с огромными усами и в кепке-аэродроме, которых Лина не видела с детства. На плече у него висел карабин с потёртым деревянным цевьём. Он как раз опустил ствол, и из этого ствола ещё тянулся прозрачный дымок.

— Вай, мимо, — сказал он громко и очень огорчённо. — Да что ж такое. Вчера в самую середину попадал!

— Дорогой! — крикнул Резо.

Усатый обернулся. Они посмотрели друг на друга секунды три. Потом оба одновременно раскрыли руки и пошли навстречу, и Лина подумала, что она ещё никогда не видела, чтобы двое мужчин так быстро решили, что они родня.

— Откуда? — спросил усатый.

— Из Кутаиси! Только в Тбилиси жил много лет!

— Я из Гори! Гурам!

— Резо!

— Резо, дорогой, как же я рад! — Гурам взял его за плечи и потряс. — Полтора года среди этих, — он широко кивнул на двор, — а поговорить не с кем. Все молчат. Или шутят, а я не понимаю, смешно или нет.

— Что, совсем не смешно?

— Смешно, но по-другому, — Гурам понизил голос. — Здесь шутят, как будто завтра умирать. А мы шутим, как будто завтра свадьба.

— Золотые слова, — сказал Резо.

— Ты откуда сюда? Один?

— Нет, с друзьями. Вот, знакомься. Лина, Макс.

Гурам оглядел обоих с высоты своего роста.

— Девушка стрелять умеет? — спросил он, не поворачиваясь к Резо.

— Умею, — сказала Лина.

— А парень?

— Он по книжкам, — сказал Резо.

— Это плохо, — сказал Гурам. — Или хорошо. Пока не знаю.

— Я не по книжкам, — сказал Макс. — Я по медицине.

— Значит, пригодишься, — Гурам кивнул, будто это решало вопрос. — Только к Волку сначала сходи. Он тебя искал.

— Меня? — удивился Макс.

— Тебя. Новичков он всегда ищет. Особенно с блокнотами, — Гурам заметил клеёнчатую обложку, торчавшую из нагрудного кармана. — Иди, он на крыльце, у лавки. Скажи, Гурам прислал.

— А если он спросит, зачем ты прислал?

— Скажи: потому что красивый.

— Я так не скажу.

— Тогда скажи: потому что стреляет хорошо. Это правда, хотя сейчас мимо, — Гурам махнул карабином в сторону банок. — Но вообще хорошо.

Макс посмотрел на Лину, на Резо, на карабин. Было видно, что ему не хочется идти, но спорить с усатым грузином ещё менее хочется. Он кивнул и пошёл обратно к навесу. Резо проводил его взглядом, потом повернулся к Гураму.

— Покажи, что у тебя.

— Ага! — Гурам просиял. — Вот это разговор.

Он снял карабин с плеча и протянул Резо обеими руками, как подают хлеб гостю.

— СКС. Пятьдесят шестого года. Дед моего друга из Грозного привёз, а потом через три страны ехал. Видишь, цевьё? Руками сточено. Видишь, номер? Родной. Тридцать лет не мог найти такой хороший. А нашёл здесь, в Зоне, представляешь?

— Шутишь.

— Клянусь матерью. Лежал у кого-то под койкой, обёрнутый в тряпку. Хозяин не вернулся, а я вернулся. Теперь мой.

— А патроны?

— Вот патроны хуже, — Гурам вздохнул. — Из-за них и пришёл сюда на стрельбище. Я же вам сказал: бесплатно. Бесплатно дам, пока вы тут. Хочу посмотреть, как стреляете. Кто неумёха, тому не дам, кто умеет, тому дам вдвое.

— Ты проверяешь нас? — спросила Лина.

— Конечно, — просто сказал Гурам. — Здесь без этого нельзя. Не обижайся, дорогая. Я не злой, я осторожный.

Он достал из кармана пригоршню патронов и ссыпал в ладонь Лине. Потом вторую порцию Резо. Те были желтоватые, тяжёлые, в стальных гильзах, и пахли смазкой.

— Для карабина, — сказал он Резо. — А девушке для пистолета. Давай, показывай.

Лина вынула пистолет и вдруг заметила, что рука у неё не дрожит. Сама не знала почему. Может, потому что вокруг пахло порохом, а запах оказался знакомым. Может, потому что в трёхстах метрах отсюда военные записали её как преступницу, и что-то внутри встало на место, как поворачивается ключ в замке: хуже уже не будет.

Она загнала обойму, передёрнула затвор и подняла ствол. Банки стояли ровно. Выдохнула и спустила курок.

Первая банка подпрыгнула и упала. Вторая. Третья. Лина стреляла не торопясь, на выдохе, так, как её учили в роте, когда приходилось тренироваться между ночными дежурствами у связи. Шестая банка. Седьмая. На восьмом выстреле затвор остался открытым, обойма кончилась. Лина опустила руку и выдохнула.

— Вай, — тихо сказал Гурам.

— Восемь, — сказал Резо.

— Семь, — сказала Лина. — Одну я пропустила.

— Какую?

— Пятую. Она качнулась, а я не поправила.

Гурам посмотрел на Лину так, как смотрят на купленную по случаю вещь, которая оказалась лучше, чем думали.

— Дорогая, — сказал он. — Ты что, в армии была?

— Была. Связь.

— Связь не стреляет так.

— Я много стреляла в свободное время.

— Нравится?

— Успокаивает.

— Хороший ответ, — сказал Гурам. — Патроны оставь себе. Ещё столько же дам.

— Тогда и мне, — сказал Резо, вскинув карабин.

— Погоди, — Гурам положил ему руку на ствол. — Ты когда последний раз стрелял?

— Лет десять назад. На свадьбе.

— В кого?

— В бутылки.

— Попал?

— Одну разбил.

— Значит, умеешь. Давай.

Резо прицелился, зажмурил один глаз, потом передумал и зажмурил оба. Гурам тяжело вздохнул. Грохнул выстрел. Земляной вал над банками взметнулся пылью, и жердь со второй банкой, крайней справа, подпрыгнула, хотя банка осталась на месте.

— Вай мэ, — сказал Резо.

— Это хорошо, — сказал Гурам.

— Я промахнулся.

— Ты попал в жердь. Для первого раза хорошо. Заряжай.

Следующие три выстрела ушли в вал. Четвёртый сбил одну банку, и Резо издал такой вопль, что на крыльце лавки кто-то обернулся.

— Попал! Дорогие, видели?

— Видели, — сказала Лина. — Вся Зона видела.

— Это прогресс, — сказал Гурам. — Тебя можно взять в бригаду. Только сначала научим не закрывать глаза.

— Я не закрывал.

— Закрывал.

— Один.

— Оба.

— Один! — сказал Резо с достоинством.

Лина засмеялась, и в этот раз смех вышел настоящий, без усилий. Потом перезарядила и снова поднялась на огневую.

К Волку Макс шёл через двор медленно, обходя лужи и людей, и по пути пытался придумать, что он скажет. В голове складывались вежливые, правильные фразы, которые никогда не годились ни для какого реального человека. Потом он подошёл к крыльцу лавки и все эти фразы вылетели.

Волк сидел на ступеньках, широко расставив колени, и чистил ствол обрезанной тряпкой. Лет сорок пять, может больше. Седой ёжик, шрам через левую бровь, нос, когда-то сломанный и сросшийся криво. Рукава закатаны до локтей, на предплечьях выцветшая синяя вязь, которую Макс не стал разглядывать. На нём была чёрная куртка, старая, с кожаными заплатами, и в этой куртке он выглядел так, будто не снимал её никогда.

— Гурам прислал? — сказал Волк, не поднимая головы.

— Да.

— Сел.

Макс сел на ступеньку рядом, на расстоянии, которое показалось ему безопасным.

— Блокнот, — сказал Волк.

— Что?

— Блокнот. Давай.

Макс замешкался.

— Это личное.

— Я же не прошу читать. Покажи.

Макс медленно достал клеёнчатую книжку и протянул. Волк взял, взвесил на ладони, пролистал, не вчитываясь, остановился в паре мест. Потом закрыл и отдал обратно.

— Ты пишешь мелко, — сказал он.

— Привычка.

— Плохая. Если надо будет срочно прочесть, ничего не разберёшь.

— Мне уже говорили.

— Кто?

— Военный на блокпосте.

— Бондарь? — Волк слегка усмехнулся. — Он умный. Слушай его.

Он вернулся к стволу, провёл тряпкой, проверил на свет.

— Что тебе рассказали уже? — спросил Волк.

— Про артефакты. Классы, радиацию, детекторы.

— Это книжное. Что ты знаешь про то, что ходит?

— Про мутантов?

— Про то, что ходит и хочет тебя съесть.

— Немного, — признался Макс. — Читал отчёты.

— Отчёты, — повторил Волк, и в голосе у него промелькнуло что-то мрачное. — Ладно. Слушай. Бесплатно, один раз. Запомни или запиши мелко.

Макс достал ручку.

— Окраина, — сказал Волк. — Самое лёгкое место. Это ещё не значит, что безопасное. Первые, кого ты встретишь, это щетинники. Кабаны. Но не те, что в лесу. Щетина в палец, клык с ладонь, весят под триста килограммов и бегают быстрее собаки. В поле от них не уйдёшь. Надо у дерева, у забора, у любой стены. Они прут прямо, без хитрости. Если встанешь за угол, ударятся и застрянут.

— А как убивать?

— Не убивать. Уходить. Убивать можно, если у тебя двенадцатый калибр в упор или есть куда отступить. Иначе не стоит.

Макс записывал.

— Дальше слепые псы. Они не слепые, просто глаза мутные, не видят дальше пяти метров. Но слух, нюх такие, что за километр тебя учуют. Ходят стаями по пять-шесть. Одиночка не страшен, стая убивает. Против них нужна стена за спиной и оружие, которое стреляет быстро.

— А лучше всего?

— Лучше всего не попадаться. Они ночью активнее, днём прячутся. Не ходи ночью без нужды.

— Понял.

— Третьи — одичавшие собаки. Просто собаки. Бывшие домашние, сбежали из деревень, когда эвакуировали. Не мутанты, но злые. Тоже стаями. От слепых отличаются тем, что видят. Это хуже: они умеют обходить.

Макс отметил про себя, что почерк становится мельче и мельче. Усилием воли он заставил руку писать крупнее.

— И плоти, — сказал Волк.

— Это что?

— Это то, чего я бы очень не хотел увидеть тебе в одиночку, — сказал Волк. — Но на Окраине их мало. Дальше больше. Увидишь сам, когда придёт время. Пока знай: если почуешь сладковатый запах, будто что-то портится, а вокруг ни трупа, ни помойки, уходи.

— Это запах плотей?

— Это запах, после которого лучше уйти. Остальное потом.

Волк отложил тряпку, посмотрел на ствол и защёлкнул затвор. Звук получился хороший, плотный. Он поставил оружие на ступеньку и достал из кармана жестяную коробку с махоркой.

— Теперь про хутор, — сказал он. — Тебе Кристи правила дала?

— Четыре.

— Правильно. Я добавлю пятое. Если ты видишь, что человек в беде, и можешь помочь, и не рискуешь жизнью, помоги. Если рискуешь, не лезь. Это не жестокость, это правило. Здесь героев не любят.

— Почему?

— Потому что герои умирают, а работать надо, — Волк свернул самокрутку, лизнул край, прижал. — Понял?

— Понял.

— Врёшь, — сказал Волк без злобы. — Не понял. Поймёшь потом. У большинства так.

Он чиркнул спичкой и затянулся. Дым пополз над крыльцом, пахнущий чем-то горьким и домашним.

— Вечером придёшь к костру, — сказал он. — Все придёте. Скажу, что делать дальше.

— Задания?

— Я сказал: вечером.

— Хорошо.

— И блокнот убери, — добавил Волк. — Не показывай каждому встречному, что пишешь. Люди любят знать, что про них в чужих записях.

— Я не пишу про людей.

— Ещё нет, — сказал Волк.

Макс спрятал блокнот. Встал. Постоял, не зная, как уйти правильно, и наконец сказал:

— Спасибо.

— Не за что, — сказал Волк. — Иди, твои стреляют. Послушай, как.

Из-за амбара действительно доносились выстрелы: ровные, одиночные, один за другим, как удары метронома. А потом вдруг, поверх них, раздался вопль Резо, радостный и совершенно не по-сталкерски громкий:

— Попал! Дорогие! Видели?

Волк закатил глаза и затянулся глубже. Но Макс успел заметить, что уголок его рта на секунду дрогнул.

К закату небо над хутором стало цвета старой меди, потом серым, потом совсем тёмным, и когда Лина вышла из-за амбара, двор уже жил по другим правилам. Днём люди ходили по своим делам, а вечером они стягивались к огню, как мошкара.

Костёр разожгли побольше, чем днём. Дрова подкидывали по очереди, и никто никому не напоминал, чья сейчас очередь. Вокруг расселись плотным кольцом: на лавках, на ящиках, на брёвнах, а кто-то просто на земле, подстелив куртку. Над огнём висел закопчённый чайник размером с ведро. Кружки ходили по кругу, и не у каждой была своя ручка.

— Садись сюда, дорогая, — позвал Резо.

Он уже устроился на самом удобном месте, на широком чурбаке у огня, и вокруг него успела собраться небольшая толпа. Он раздавал остатки лаваша, сыра и яблок, причём яблоки доставал по одному и вручал так торжественно, будто это ордена.

— Это на удачу, — говорил он каждому.

— А если кислое? — спрашивал очередной.

— Удача тоже бывает кислая, — отвечал Резо. — Зато настоящая.

Лина села рядом, взяла кружку, которую ей сунули в руки, и обнаружила, что чай пахнет дымом, мятой и чем-то ещё, неопределимым. Она сделала глоток. Чай оказался очень крепким и очень сладким, такой пьют в долгих рейсах и на длинных ночных дежурствах.

— Хороший, — сказала она.

— Это Сыч заваривает, — сказал кто-то слева. — Он у нас по чаю главный.

— Сыч? — Лина повернулась. — Тот, что у дороги был?

— Тот самый. Они вечером возвращаются, Хмурый с Лисом тоже. Сегодня, правда, ещё нет.

Она хотела спросить, не опасно ли это, но промолчала. Спрашивать здесь про отсутствующих было так же неловко, как про чужие долги.

— Лина, — тихо позвали её с другой стороны.

Кристи сидела на корточках у огня, обхватив кружку обеими руками, и ничем не напоминала ту сухую, собранную женщину, что вносила их в список. Повязка на левой руке была чуть ослаблена, волосы выбились из хвоста. Рядом с ней сидели ещё две девушки: одна рыжая, вся в веснушках, с дерзким лицом, вторая совсем юная, лет девятнадцати, которая смотрела на огонь так, как смотрят в первый раз.

— Это Рыжая и Ася, — сказала Кристи. — Новенькие, вторая неделя. Вы вместе ночуете, так что знакомьтесь.

— Привет, — сказала Лина.

— Привет, — сказала Рыжая. — Слышала, ты Гураму банки перестреляла?

— Семь из восьми.

— Он весь вечер ходит и всем рассказывает. «Девушка пришла, ай-ай-ай». Теперь все хотят посмотреть.

— Ему просто не с кем поговорить, — сказала Ася тихо.

— Нет, он гордится, — сказала Рыжая. — Как будто это он тебя научил.

Лина усмехнулась. Ей было странно, что эти трое так просто с ней заговорили. В казарме на третьем курсе ей понадобилась неделя, чтобы стать «своей». А тут за полчаса.

— А вы как сюда попали? — спросила она.

— Я? — Рыжая фыркнула. — От мужа ушла. Забрала машину, деньги и собаку. Собаку потеряла по дороге.

— А машина?

— Машину тоже.

— Прекрасно, — сказала Лина.

— Не то слово, — Рыжая отхлебнула чай. — Зато теперь у меня есть револьвер. Как у настоящей.

— Он у тебя разряжен, — сказала Ася.

— Это принцип.

— Нет, у тебя просто нет патронов.

— Всё равно принцип.

Кристи тихо засмеялась, прикрыв рот ладонью. Лина заметила, что смех у неё другой, не тот, что был днём. Не вежливый, а настоящий, короткий и усталый, как будто он прорывался с трудом.

— Ты давно здесь? — спросила Лина, повернувшись к ней.

— Три месяца, — сказала Кристи.

— А кажется, что дольше.

— Здесь всем так кажется. Время идёт по-другому. Дни длинные, недели короткие. Привыкнешь.

— Ты же новичок.

— По документам.

— А по-настоящему?

Кристи помолчала. Потом посмотрела на огонь, и пламя отразилось в её глазах двумя оранжевыми точками.

— По-настоящему я здесь уже была, — сказала она. — Давно. До всего этого. Потом ушла. Потом вернулась.

— Зачем вернулась?

— А вот этого не спрашивай, — мягко сказала Кристи. — Пока.

Лина кивнула. Она не обиделась, потому что поняла: у каждого здесь есть дверь, которую пока не открывают, и стучать в неё первой считается дурным тоном.

На другом краю костра Макс сидел с блокнотом на коленях и пытался записывать сразу трёх человек.

К нему подсели ещё днём, когда стало известно, что он «по книжкам». Теперь вокруг него собралась странная компания: худой сталкер с запавшими глазами, тот самый, что угощал тушёнкой, старик с ножом из-под навеса и круглощёкий рассказчик. Каждый тянул в свою сторону.

— Слушай меня, — сказал худой, которого звали Прохор. — Про аномалии надо знать главное: они не любят, когда спешишь.

— Это общие слова, — сказал Макс.

— Нет, это правило. Спешишь, значит, не смотришь под ноги. Не смотришь, значит, наступил. Наступил, значит, тебя собрали ложкой.

— Ложкой, — повторил Макс и записал.

— Не вот это пиши. Пиши: «Бросай болт».

— Болт?

— Гайку. Железку. Что под руку попадёт. Бросаешь перед собой, и если воздух дрогнет, значит, там что-то есть. Если дрогнул, обходишь.

— Это известный способ, — сказал Макс. — Я читал.

— Читал, — Прохор покачал головой. — А руки у тебя дрожат, когда бросаешь?

— Не знаю. Не пробовал.

— Тогда не «известный», а «ты о нём слышал», — сказал Прохор и отхлебнул чай. — Разные вещи.

Старик с ножом, которого, как выяснилось, звали Дед Никанор, молчал почти всё это время, строгая что-то маленькое острой щепкой. Он поднял голову только тогда, когда разговор зашёл про артефакты.

— Про номерные слыхали? — спросил он негромко.

— Уникальные? — сказал Макс.

— Номерные. Мы их так зовём.

— Слышал. С четырёхзначным номером.

— Вот-вот. Они разные. И не у каждого найдёшь. Мне один раз попался, — старик замолчал, щепка в его пальцах остановилась. — Тысяча триста сорок один. Не помню даже, что он делал.

— Как не помните?

— Я его носил неделю. Потом потерял. Потом забыл, зачем он был нужен, — старик криво усмехнулся. — Это, наверное, и была его способность.

— Забывать?

— Или я старый, — сказал Дед Никанор. — Скорее второе.

Круглощёкий, которого звали Мотя, хмыкнул.

— Дед у нас всё забывает. Вчера свои ботинки искал, а они на ногах были.

— Это был эксперимент, — сказал старик с достоинством.

— Какой?

— На внимательность.

— И как результат?

— Плохо.

Все засмеялись, и Макс тоже, но поймал себя на том, что одним глазом всё ещё смотрит на старика. Что-то в этом «потерял и забыл» не давало ему покоя. Он записал на полях, мелким почерком, как обычно: «Н. - №1341 - память?? проверить». И тут же вспомнил слова Волка про мелкий почерк и дописал заглавными, крупно: «ПРОВЕРИТЬ».

— А слепые псы, — сказал он вслух. — Про них что-то особенное есть?

— Они не любят огня, — сказал Мотя. — Поэтому у нас и костёр ночью.

— Серьёзно?

— Нет. Мы просто любим костёр, — сказал Мотя. — Но, конечно, что-то в этом есть.

Макс закрыл блокнот и потёр переносицу. Голова гудела. Он слышал за последний час больше сталкерских баек, чем прочитал за месяц в отчётах, и понимал, что половина из них выдумка, а вторая половина правда, но не знал, какая именно.

Резо в это время успел перебраться на другой конец костра и рассказывал что-то громко и размашисто. Лина сквозь шум не слышала слов, но видела, как слушатели сначала напряжённо вытягивают шеи, потом начинают улыбаться, а потом дружно взрываются смехом.

— Что он им говорит? — спросила Лина у Рыжей.

— Про свою бабушку, — сказала Рыжая.

— Что про бабушку?

— Что она однажды отогнала волка сковородкой.

— Это правда?

— Он клянётся.

— Я его знаю один день.

— Я тоже, — сказала Рыжая. — Но верю.

Они помолчали. Где-то вдалеке, километра за три, коротко прозвучал выстрел. Потом второй. Потом из темноты донёсся протяжный, дрожащий вой, и никто у костра не обернулся. Только Ася чуть заметно вздрогнула и придвинулась к Лине.

— Это собаки? — спросила она тихо.

— Собаки, — сказала Кристи, не поднимая головы.

— Далеко?

— Далеко.

— А если ближе?

— Тогда Волк скажет.

— Он придёт?

— Он всегда приходит, — сказала Кристи. — Не бойся. Здесь у костра безопасно. Пока огонь горит.

Ася кивнула и придвинулась ещё немного. Лина положила руку ей на плечо, сама не зная зачем, просто потому что рука оказалась рядом. Девчонка замерла, потом расслабилась.

В кругу у огня стало потише. Разговоры не замолкли, но улеглись, как оседает пыль после дождя. Кто-то подбросил в костёр полено, искры взлетели высоко и погасли в темноте. Из чайника налили последнюю порцию.

И тогда Лина услышала, что в хуторе есть ещё один звук. Негромкий, ровный, на самом краю слуха. Шаги. Тяжёлые, размеренные, неторопливые. Кто-то шёл через двор от лавки, и люди у костра, не договариваясь, подвинулись, освобождая место.

— Волк идёт, — сказал Прохор.

Он вошёл в круг света, и разговоры стихли сами, без просьбы и без жеста. Не потому, что его боялись. Просто так затихают на кухне, когда входит человек, который готовил здесь дольше всех.

Волк не сел. Постоял у огня, сунул руки в карманы куртки, оглядел всех по очереди. Взгляд у него был тяжёлый, но без угрозы, как у хозяина, который пересчитывает вернувшихся с работы.

— Все? — спросил он.

— Хмурого с ребятами нет, — сказал Прохор.

— Знаю. Придут. — Волк кивнул в темноту за забором, не уточняя, откуда он это знает. — Новенькие здесь?

Лина подняла руку и тут же почувствовала себя школьницей. Резо поднялся вместе с чурбаком, на котором сидел, то есть наполовину. Макс захлопнул блокнот.

— Трое, — сказал Волк. — Хорошо. Садитесь. Я говорить буду недолго, а вы слушать долго, потому что запомнить надо.

Он присел на корточки, взял из костра сухую ветку и стал вертеть её в пальцах.

— Первое. Вы пришли сюда по своей воле. Никто вас не звал, никто не тянул. Это значит: что бы ни случилось, виноваты вы сами. Не Зона, не я, не Федорович. Вы. Если примете это сегодня, будет легче.

— Это приятно слышать на ночь, — тихо сказала Лина.

— Я не для приятности говорю, — сказал Волк. — Второе. Вас здесь никто не защищает. Хутор даёт крышу, огонь, еду по ценам Федоровича и совет, если попросите. Больше ничего. Но, — он поднял ветку, — пока вы живёте здесь по правилам, вас и не тронут. Это не доброта. Это порядок, на котором всё держится.

— А если нарушим? — спросил Макс.

— Тогда я сам вас выведу. До столба. Бондарю в руки.

— Он вежливый, — сказал Резо.

— Он вежливый, а я нет, — сказал Волк. — Третье. Про задания.

Кто-то у костра чуть шевельнулся. Лина заметила, что Рыжая подалась вперёд, а Кристи, наоборот, опустила глаза.

— Задания будут, — сказал Волк. — У каждого новичка здесь есть первые дела. Мелкие, на Окраине, недалеко. Не за деньги и не за славу. Чтобы я видел, на что вы годитесь, и чтобы вы увидели, на что годится Зона.

— Какие именно? — спросил Макс.

— Про это завтра.

— Сегодня нельзя?

— Сегодня вы устали и всё равно половину забудете. Завтра выспитесь, и я скажу. Одно только скажу сейчас: без этих заданий вас к Федоровичу не пустят. Это не моё правило, это его. Он любит видеть, что человек уже что-то принёс.

— Бухгалтерия, — сказала Лина.

— Она самая, — Волк хмыкнул. — Не любишь бухгалтерию?

— Не люблю, когда я в ней должна.

— Значит, поймёшь его быстро, — сказал Волк и бросил ветку в огонь.

Тишина после этих слов была удобная, не давящая. Лина поймала себя на том, что ей хочется, чтобы он продолжал говорить, пусть даже про бухгалтерию.

— Четвёртое, — продолжил Волк. — Ночь. На хуторе по ночам стоят посты. Двое у ворот, один на крыше амбара, один у задней калитки. Меняются каждые три часа. Вас в первую неделю не поставят, а на вторую поставят, готовьтесь. Спать будете в лавке у колодца, там три койки. Дверь не запирать.

— Почему не запирать? — спросил Резо.

— Чтобы, если что, выбежать быстро, — сказал Волк. — Запертая дверь это хорошо днём. Ночью это ловушка.

— Логично, — тихо сказал Макс.

— Пятое, последнее. Про Зону.

Волк выпрямился. Подошёл к костру ближе, так, что огонь стал освещать его снизу и лицо сделалось резким, как на гравюре.

— Здесь будут говорить разное. Что Зона живая. Что она всё помнит. Что она тебя выбирает. Что она хочет тебя убить, или спасти, или съесть. Я слышал все версии. Слушайте, но не верьте ни одной. Зона не живая и не мёртвая. Она просто есть. Она работает по законам, которых мы не знаем. Мы пытаемся эти законы выучить, и то, что выучили, записываем кровью. Вот и вся наука.

— Ты поэтому не любишь героев? — спросил Макс.

Волк повернул к нему голову, не сразу.

— Кто сказал, что я не люблю?

— Ты сам. Днём.

— А, — Волк посмотрел на него внимательно. — Хорошая память. Хмурый такую любит.

Он замолчал на секунду, и никто не решился его торопить.

— Герои, — сказал он, — это те, кто думает, что Зона на них смотрит. А она не смотрит. Ей всё равно. Но те, кто думают, что смотрит, живут недолго. Потому что рискуют ради зрителя.

— А если зрителя нет? — спросила Лина.

— Тогда рискуешь только за деньги, — сказал Волк. — И это нормально. Это честно. Живёшь дольше.

Он оглядел всех ещё раз, медленно, и вдруг, не меняя интонации, добавил:

— А теперь шутка. Кто расскажет, что-нибудь смешное? А то все сидят, как на отпевании.

Секунду не было ничего. Потом Резо кашлянул, поднял руку и сказал:

— У меня есть, дорогой.

— Только не про бабушку, — сказал Мотя.

— Не про бабушку. Про мышей.

— Про мышей? — переспросила Рыжая.

— Слушайте, — Резо потёр ладони. — Приходит в Зону новичок. Спрашивает у старого сталкера: «Как мне не умереть?» А тот говорит: «Первое: не лезь в аномалию». — «Понял». — «Второе: не бери артефакт без детектора». — «Понял». — «Третье: не верь тому, кто хочет тебя накормить». Новичок говорит: «А почему?» — «Потому что я вот скормил тебе три тушёнки, а ты так ничего и не заметил».

Секунду стояла тишина. Потом Мотя заржал так, что подпрыгнула кружка у него на колене. Прохор согнулся пополам и зашёлся кашлем. Рыжая стукнула кулаком по бревну. Даже Волк, не меняясь в лице, опустил голову и несколько раз ткнул пальцем себе в переносицу, как человек, которого поймали в самый неудобный момент.

— Это про мышей, — сказал он наконец, голос прозвучал немного сдавленно.

— Я начал про мышей, — сказал Резо с достоинством, — но потом передумал.

— Хорошо, что передумал, — сказал Волк. — Мыши здесь не смешные.

Он выпрямился, коротко кивнул, и этого оказалось достаточно: круг стал распадаться. Люди зевали, потягивались, подбирали кружки и оружие. Кто-то уходил на пост, кто-то в лавку, кто-то к амбару, на ходу докуривая.

Лина вышла за пределы света вместе с Кристи, Рыжей и Асей. Лавка у колодца оказалась низкой, с покатой крышей, внутри две лампочки на проводе и три койки, сбитые из досок. На каждой лежал тонкий матрас, свёрнутый одеяльным рулоном. Запах стоял странный: сырой, с примесью масла и чего-то сладковатого.

— Это шкуры сушили, — пояснила Кристи, заметив её лицо. — Запах выветрится.

— Через сколько?

— Через неделю.

— Хорошо, — сказала Лина и села на койку. Матрас оказался жёстче, чем казался.

Макс и Резо вошли следом. Резо первым делом поставил рюкзак в угол, достал оттуда что-то мягкое, завёрнутое в газету, и положил на подоконник.

— Что это? — спросил Макс.

— Яблоко, — сказал Резо. — Последнее. Пусть стоит.

— Зачем?

— На удачу. Так надо.

— Ты их все раздал, а последнее оставил.

— Для себя нельзя, а для окна можно, — сказал Резо серьёзно, и спорить с этим было невозможно.

Лина легла, не раздеваясь, положила пистолет под подушку и уставилась в потолок. Потолок был дощатый, с трещинами, через которые просачивался слабый свет ламп. Где-то на краю слуха пели сверчки, и она думала, что в Харькове она их не слышала лет пятнадцать.

— Лина, — тихо сказал Макс с соседней койки.

— Что?

— Ты как?

— Нормально.

— Правда?

— Нет, — сказала она. — Но спать надо.

— Согласен.

— А ты как?

— Слишком много записей, — сказал Макс. — Голова болит.

— Тогда не пиши до утра.

— Я пытаюсь.

— Пытайся лучше.

Резо на третьей койке уже устроился, натянул одеяло до подбородка и что-то шептал себе под нос, тихо и протяжно, на грузинском. Лина не понимала ни слова, но интонацию узнала: так говорят перед сном с кем-то, кого нет в комнате.

Она закрыла глаза.

Звук она услышала раньше, чем поняла, что не спит. Далёкий, потом всё ближе: скрип ворот, шаги по двору, глухие голоса. Лина приподнялась на локте. Макс уже сидел, держа блокнот, как щит. Резо замер с закрытыми глазами, но по дыханию было ясно, что он тоже слышит.

— Хмурый вернулся, — сказал Макс тихо.

— Откуда ты знаешь?

— Голос.

Она прислушалась. Через стену доносилось несколько фраз, коротких, без привычной весёлости. Потом послышался голос Волка, тихий, ровный, с одним вопросом, и ответ Хмурого, ещё короче. Потом шаги, много шагов, и кто-то что-то нёс, тяжёлое, потому что шаги были неровные.

— Кого-то несут, — сказал Резо, не открывая глаз.

— Или что-то, — сказала Лина.

— Это одно и то же.

Она хотела спросить, что он имеет в виду. Но голоса за стеной вдруг затихли, и в тишине прозвучала одна-единственная фраза, сказанная Волком, не громко, но так, что каждое слово дошло до лавки, как будто стена была из бумаги:

— Утром всем. Всем, кто здесь.

Ворота скрипнули. Шаги разошлись. Хутор затих, и стало слышно только, как где-то далеко, на самой границе слуха, воет собака.

Лина лежала и смотрела в потолок. Рука под подушкой нащупала пистолет и сжала его, медленно, почти нежно, как сжимают чью-то ладонь.

— Завтра, — прошептала она.

Макс не ответил. Резо тоже.

А на подоконнике, в тусклом свете лампочки, тихо поблёскивало последнее яблоко.