С системой Titan Quest в мире Наруто!

Глава 1

Память вернулась во время обеда — тихо и буднично: миска рисовой каши на коленях, деревянная ложка в руке. Шестилетний мальчик по имени Кента вдруг перестал быть просто шестилетним мальчиком.

Сначала пришли лица. Мать, которую он не мог вспомнить по имени, но помнил её смех и запах духов. Друзья, институт, съёмная квартира с вечно текущим краном. Тридцать один год — и в итоге глупая, будничная смерть: кажется, машина, кажется, дождь, он даже не успел толком испугаться. Потом была темнота без выхода. Впрочем, выход всё же нашёлся.

Каша выпала из руки. Ложка звякнула об пол.

— Кента-кун? — воспитательница склонилась над ним, обеспокоенная. — Тебе плохо?

Он не ответил сразу. Он сидел и лихорадочно перебирал то немногое, что осталось в этой шестилетней голове от прежней жизни, — обрывки, ощущения, но достаточно, чтобы через секунду вспомнить главное. Название деревни, которое повторяли воспитатели. Форма домов. Символ на воротах, мимо которых он проходил сто раз, не задумываясь.

Коноха.

Он знал эту деревню. Знал историю, которая с ней случится. Он даже примерно представлял, когда родился, — судя по свиткам на стенах приюта, по разговорам взрослых о недавно закончившейся войне, о слишком юном новом Хокаге, по мнению стариков. Первая великая война шиноби. Значит, сейчас затишье между войнами, а до второй осталось не так уж много лет.

Времени должно было хватить, чтобы вырасти. Чтобы стать хоть кем-то — вряд ли.

Той ночью он не спал. Лежал на жёсткой лежанке в общей спальне приюта, слушал сопение других детей и считал годы — сколько ему будет, когда всё начнётся. Выходило страшно мало: достаточно, чтобы закончить академию, может быть, даже немного повоевать генином, если повезёт оказаться не в первой волне. Не повезёт — и его, мальчишку без клана, без денег, без единой капли того, что в этом мире называлось талантом, размажут на каком-нибудь безымянном поле в первую же неделю, и никто даже не вспомнит его настоящего имени, потому что он его никому не называл.

Он помнил, как в ту ночь впервые за шесть лет этого тела заплакал не по-детски — тихо, почти без слёз, просто сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Плакал не от страха смерти: он уже один раз умер, и это оказалось на удивление незначительным событием. Страшнее было другое — у него оставалось всего несколько лет, чтобы превратить откровенно посредственное тело в нечто, способное пережить войну, а он даже не знал, с чего начать.

К утру он уже составил план. Смешной, наивный план шестилетнего ребёнка, который однажды играл в игры и смотрел аниме, а теперь всерьёз полагал, что этого достаточно, чтобы выжить в мире, где взрослые голыми руками вырывают деревья с корнем. Бег. Растяжка. Отжимания, сколько выдержит тело. Хоть какое-то подобие медитации, чтобы нащупать эту загадочную чакру, про которую он помнил только то, что она есть, что её тренируют, и что она где-то в глубине живота.

Он начал в тот же день. Никто в приюте не понял, почему тихий, ничем не примечательный мальчик вдруг стал наматывать круги по двору на рассвете, пока остальные ещё спали. Объяснять это было некому, да и не на что тратить время.

Академия встретила его гулом голосов и трёхстами детьми, из которых, как он уже тогда подозревал, добрая половина не доживёт до двадцати.

Разделение на потоки произошло в первую же неделю, замаскированное под невинное «распределение по группам для удобства обучения». Вслух это никто не называл сортировкой на перспективных и всех остальных — но дети быстро научились считывать разницу по тому, кого забирали на дополнительные занятия, а кого просто отпускали пораньше.

Кента попал в поток B. Неплохой результат для мальчика без единой капли таланта: координация тела, доставшаяся ему от прошлой жизни, пополам с полугодом остервенелых тренировок вытянула его туда, где чистый талант ещё ничего не решал. Уже тогда, в первую неделю, он понял: это ненадолго.

Минато Намикадзе он впервые увидел на общем построении — светловолосый мальчишка, худой, невысокий, ничем внешне не примечательный, если не считать неправдоподобно ярких, спокойных глаз. Инструктор на занятии по физической подготовке вызвал добровольца продемонстрировать базовую стойку, и вызвался этот самый мальчишка.

Стойка получилась идеальной с первого раза — не «хорошей для новичка», а такой, какую сам Кента только через месяц отчаянных попыток перед зеркалом более-менее нащупал.

— Вот так, — сказал инструктор классу, не скрывая одобрения в голосе. — Смотрите и запоминайте. Намикадзе, останься после занятия, покажешь ещё несколько форм для тех, кто уже готов идти дальше.

Кента запомнил эту фразу — не потому что она задела его лично в тот момент, а потому что стала первым звоночком системы, которая работала совсем не так, как он наивно рассчитывал, впервые составляя план. Он понял, что этот мир гораздо более жёсткий и жестокий, чем показанный в аниме, хотя чего уж, он и до этого знал. Просто плавал в фантазиях и строил воздушные замки. Он думал, что академия — ровная стартовая линия, на которой усердие способно перебить недостаток стартовых данных. Линия была нарисована криво с самого начала: чем раньше ты показывал результат, тем щедрее тебе отсыпали внимания, времени инструкторов и — самое важное — доступа к тому, чему остальных попросту не учили.

Он не возненавидел Минато в тот день. Возненавидеть ребёнка, который просто хорошо делал стойку, было бы нелепо для его всё ещё немного циничного взрослого сознания. Но запомнил его — как ориентир, к которому стоило хотя бы стремиться, если уж совсем невозможно было его достичь.

Дальше запоминать становилось только тяжелее.

Минато схватывал всё на лету, пока остальные бились об стену головой в буквальном смысле. Первым в потоке освоил базовый бунсин — да так, что клон было не отличить от оригинала даже с близкого расстояния, тогда как у Кенты после трёх месяцев тренировок получалось нечто полупрозрачное и хромающее, будто клона лепили из мокрой глины. На уроках теории он задавал вопросы, от которых инструкторы на мгновение теряли нить объяснения — не потому что вопрос был провокационным, а потому что был не по годам умным.

При этом Минато совершенно не был выскочкой: не задирал нос, не смотрел на отстающих свысока, иногда честно пытался помочь, если просили, объясняя без снисходительности, будто искренне не понимал, почему у других не получается то, что ему самому далось так легко. Ненавидеть его было решительно не за что.

Оставалось ненавидеть только собственное тело. И иногда — саму несправедливость мира, который вручил кому-то с рождения то, за что Кента был готов платить кровью, потом и годами бессонных ночей, но так и не мог купить.

К концу первого года стало ясно: поток A формировался не из тех, кто больше старается, а из тех, кому меньше нужно стараться. Клановые дети — Хьюга, Учиха, Акимичи, Нара — заходили туда автоматически, вместе с фамилией. Немногочисленные не-клановые, вроде Минато, попадали за явный, необъяснимый, режущий глаз талант.

Кента остался в потоке B, вцепившись в него, как в спасательный круг: откатиться в C казалось ему тогда самым страшным, что вообще может случиться в жизни.

Он ещё не знал, что это случится всё равно. Просто не так быстро.

Информация в Конохе стоила дороже денег — Кента понял это довольно быстро, примерно тогда же, когда попытался взять в академической библиотеке что-нибудь толковое про контроль чакры сверх общей программы.

— Дополнительный доступ — по рекомендации инструктора, — сказала библиотекарша, даже не поднимая взгляда от своего свитка. Пожилая, сухая женщина, которая, кажется, искренне гордилась тем, сколько раз за смену успевала произнести эту фразу. — У тебя есть рекомендация?

Рекомендации у него не было. Чтобы её получить, требовалось сперва показать инструктору результат, который заслуживал бы дополнительного внимания, — замкнутый круг: чтобы стать лучше, нужен был доступ к материалам получше, а чтобы получить доступ, нужно было уже быть лучше.

Он попробовал зайти с другой стороны — подошёл к инструктору Такэде после занятий, вежливо, как учили в приюте, и попросил хоть немного дополнительного времени на отработку контроля чакры: упражнение из общей программы у него откровенно не получалось уже вторую неделю.

Такэда посмотрел на него сверху вниз — в буквальном смысле, мужчина был высоким, а Кента в свои семь лет едва доставал ему до пояса, — и во взгляде читалось даже не раздражение, а нечто похуже: скука.

— У меня тридцать учеников, — сказал он, — и десять из них реально что-то из себя представляют. На остальных двадцать времени физически не хватает, парень. Не обижайся, но приоритеты есть приоритеты. Занимайся сам, отрабатывай базу, и если через год-два покажешь результат — поговорим.

— А если я не покажу результат через год-два именно потому что мне сейчас не с кем разобрать, что я делаю не так? — спросил Кента, сам удивившись, насколько ровным и взрослым вышел голос.

Такэда, кажется, впервые за разговор посмотрел на него внимательнее — не как на назойливого ребёнка, а как на что-то слегка неожиданное. Потом просто пожал плечами.

— Значит, не повезло, — сказал он без всякой злобы, констатируя факт, как констатируют погоду. — Такое бывает. Не все становятся шиноби, малой. Кто-то идёт в академию и понимает, что это не его — и это нормально, из этого не нужно делать трагедию.

Дверь его кабинета закрылась с тихим щелчком.

Он не сдался — не потому что сохранял наивную веру в справедливость, а потому что сдаться означало умереть на несколько лет раньше. А жить Кента всё же хотел.

Клановые техники были заперты наглухо — тут и пытаться не стоило, свои секреты кланы охраняли жёстче, чем деревенские хранилища с деньгами. Но существовали общие тренировочные площадки, где иногда, если повезёт оказаться в нужное время в нужном месте, можно было исподтишка подсмотреть, как отрабатывают форму старшие ученики. Существовали подростки из приюта, которые за мелкие услуги — постирать, сбегать за покупками, притащить дров — соглашались показать пару вещей из того, чему их самих учили годом раньше. Существовала библиотека для гражданских, куда его пускали без ограничений, и где среди книг по садоводству и истории деревни изредка попадались старые, потрёпанные трактаты по анатомии и медицине — бесполезные напрямую, но подсказывающие хоть что-то о том, как устроено тело, через которое течёт чакра.

Он тащил в себя всё это по крупицам, как муравей тащит крошки в десять раз больше собственного веса. Результат рос — но настолько медленно, что иногда, оглядываясь на месяц назад, Кента с трудом мог поверить, что вообще куда-то продвинулся.

Хуже всего было наблюдать, с какой лёгкостью та же информация доставалась другим. Однажды он видел, как отец одного из клановых мальчишек — крупный, суровый мужчина с гербом на спине — битый час после занятий отрабатывал с сыном форму, которую Кента неделями безуспешно пытался украсть взглядом с чужих тренировок. Мальчишка ныл, что устал, что хочет домой, что вообще не любит тренироваться, — и получал в ответ терпеливые, дотошные поправки от отца, готового потратить на это весь вечер.

Кенте некому было объяснить, что он делает не так. Некому было поправить хват, положение стопы, угол наклона корпуса. Он мог только пробовать, ошибаться, пробовать снова — вслепую, методом исключения, теряя время, которого и без того было катастрофически мало.

К восьми годам отчаяние довело его до глупости, которую он потом ещё долго вспоминал с холодком по спине.

За тренировочным залом, в крыле, куда учеников не пускали без сопровождения инструктора, находился малый архив — не тот, что для клановых секретов, а промежуточный, куда стекались списанные, устаревшие или просто признанные малополезными свитки: недостаточно ценные для строгой охраны, но достаточно интересные, чтобы держать их подальше от случайных детских рук. Кента узнал о нём случайно, подслушав, как старший ученик жаловался приятелю, что там «хотя бы старьё, а всё равно интереснее нашей программы».

Он трижды обдумывал план и трижды откладывал — не из благоразумия, просто храбрости хватало лишь до порога. На четвёртый раз, дождавшись позднего вечера, когда додзё пустело, а единственный дежурный чуунин уходил на обход по расписанию, вызубренному за две недели наблюдений, он проскользнул в крыло архива через окно кладовой, оставленное приоткрытым для проветривания.

Свитки внутри оказались именно тем, чем их описывал подслушанный разговор, — старьём. Пожелтевшие, местами нечитаемые от сырости записи по базовой теории элементной чакры, недописанные конспекты давно ушедших на пенсию инструкторов, пара трактатов по анатомии точек чакры — куда подробнее всего, что выдавалось в гражданской библиотеке. Он листал их лихорадочно, зажав в зубах огрызок карандаша, пытаясь запомнить как можно больше за отведённые себе десять минут, — и настолько увлёкся, что не услышал шагов в коридоре.

— Ты что здесь делаешь?

Голос принадлежал не дежурному чуунину, а самому Такэде, зашедшему за чем-то в поздний час. Инструктор стоял в дверях, скрестив руки, и смотрел на скорчившегося среди раскрытых свитков мальчишку с выражением, в котором усталое раздражение мешалось с чем-то похожим на брезгливое разочарование.

— Я… — начал Кента и не нашёл, чем закончить фразу правдоподобно.

— Воровство, — констатировал Такэда таким тоном, будто зачитывал строчку из учебника. — Проникновение в закрытое крыло. Порча имущества академии, — он мельком глянул на смятый в спешке угол одного из свитков. — Знаешь, что за это полагается по уставу?

Он знал. Отчисление — в лучшем случае. В худшем — официальное разбирательство, пятно в личном деле, которое потом всплывёт при любой попытке устроиться хоть куда-то, если экзамен на генина вообще станет доступен после такого.

— Простите, — выдавил он, ненавидя себя за дрожь в голосе. — Я просто пытался найти хоть что-то про контроль чакры. В библиотеке для гражданских ничего толком нет, а дополнительный доступ мне не положен, вы сами говорили…

— И поэтому ты решил, что можно влезать в чужое имущество через окно кладовой? — оборвал его Такэда без капли сочувствия к логике, которая привела мальчишку к такому решению. — Знаешь, в чём твоя главная проблема, парень? Не в том, что тебе не хватает таланта. Талант либо есть, либо его нет, тут я бессилен что-то изменить, и ты тоже. Твоя проблема в том, что ты не умеешь принимать реальность такой, какая она есть, и вместо этого лезешь туда, куда лезть не положено.

Он не ударил его и даже не повысил голос дальше обычного раздражённого тона — просто конфисковал украдкой сделанные записи, отчитал ещё несколько минут об уважении к чужому имуществу и назначил три недели мытья полов в классе после занятий, обмолвившись, что на этот раз не заведёт официального дела «из снисхождения к его нелёгкой судьбе».

Несколькими месяцами позже он узнал — случайно, подслушав разговор двух инструкторов в коридоре, — что один из клановых мальчишек потока A был пойман за похожим проникновением в тот же архив, только с целью не почитать теорию, а стащить пару боевых свитков на продажу. Дело замяли за сутки, ограничившись частным разговором с отцом мальчика — не потому что проступок был мельче, а потому что фамилия отца стояла достаточно высоко в списке спонсоров академии.

К девяти годам разница перестала быть просто заметной — стала официальной.

Инструкторы больше не скрывали, что делят классы не только по номинальным группам, но и по вниманию, которое эти группы заслуживают. На общих спаррингах поток A получал новый инвентарь — тренировочные кунаи с правильной балансировкой, деревянные мечи без трещин, маты без проплешин. У потока B было получше, а вот C доставалось то, что осталось: гнутые кунаи, которые невозможно было метнуть прямо, маты, продавленные настолько, что при падении чувствовался бетон под ними.

— Экономика, — пожал плечами завхоз, когда кто-то из детей осмелился спросить, почему новый инвентарь всегда достаётся одним и тем же. — Бюджет ограничен. Логично вкладывать в тех, из кого выйдет толк, а не размазывать поровну на всех подряд.

Никто из инструкторов не спорил с этой логикой. Кажется, никто из них даже не считал нужным делать вид, что она несправедлива.

Раз в год, перед началом нового учебного цикла, академия устраивала общее построение — все триста с лишним детей на плацу, разбитые по потокам, лицом к трибуне, с которой директор произносил речь про честь деревни и великое будущее шиноби Конохи. Речь была одна и та же из года в год, и Кента к десяти годам знал её почти наизусть — но в тот раз, когда ему было девять, случилось нечто, чего он не забыл до конца жизни.

После официальной части директор начал озвучивать итоги успеваемости за год. Начал он с потока A, перечисляя достижения поимённо, с искренней гордостью в голосе, будто рассказывал о собственных детях. Дошёл до потока B — тон стал суше, перечисление короче, похвала общая, без имён. А дойдя до потока C, сделал паузу, окинул взглядом три неровные шеренги детей и произнёс фразу, которую Кента запомнил дословно — она с необъяснимой методичностью возвращалась к нему во сне ещё долгие годы:

— Что касается потока C — здесь, если честно, обсуждать особо нечего. Не все рождаются шиноби, и это нормально. Академия даёт всем равные возможности, но реализовать их способны не все, и это, к сожалению, объективная реальность, с которой нужно смириться. Тем, кто в этом потоке, я бы советовал уже сейчас задуматься о запасных путях — деревне нужны не только шиноби, но и ремесленники, торговцы, честные труженики тыла. В этом тоже есть достоинство.

Кента, стоявший тогда ещё в шеренге потока B, всего в паре метров от шеренги C, поймал взгляд одного из тамошних мальчишек — щуплого Дайске, который через год окажется рядом с ним уже в одном потоке, — и увидел в этом взгляде даже не обиду, а привычную, заранее готовую покорность.

Равные возможности. Кента смотрел на гнутые кунаи в руках у мальчишек из потока C, на их продавленные маты, на их отсутствие доступа к архиву, на их инструкторов, у которых физически не хватало времени на «бесперспективных», — и думал, что формулировка, при всей внешней мягкости, была едва ли не самой циничной ложью, которую он слышал за прожитые в этом теле девять лет: произносил её человек, прекрасно знавший реальное распределение ресурсов, но предпочитавший винить в результате не систему, а самих детей, оказавшихся достаточно неудачливыми, чтобы в эту систему попасть.

Он тогда ещё не был в потоке C. Через год окажется — и вспомнит эту речь снова, стоя уже в других рядах, чувствуя на себе тот же снисходительный, заранее списавший его взгляд трибуны.

Показательные спарринги стали для Кенты отдельным, персональным видом пытки. Раз в неделю инструкторы устраивали «смотровые бои» среди разных классов — якобы для оценки прогресса, а на деле для собственного развлечения и продвижения любимчиков. Пары формировались произвольно, и произвольность эта имела занятную закономерность: сильных чаще всего ставили против сильных, для зрелищности, а слабых — против тех, кто был сильнее на голову, «для мотивации».

В тот раз мотивацией должен был послужить бой Кенты против Ивасаки — крупного мальчишки из клановой семьи, специализирующейся на тайдзюцу, который уже в девять лет двигался с такой уверенностью, будто драки были для него не учебным упражнением, а естественным состоянием тела.

— Три минуты, — объявил Такэда классу, ничуть не смущаясь очевидностью расклада. — Посмотрим, кто чему научился.

Три минуты растянулись в бесконечность. Кента продержался чуть дольше, чем кто-либо ожидал, — годы бега и растяжки давали хоть какую-то скорость реакции, — но исход был предрешён с самого начала. Ивасаки не измывался специально, просто дрался так, как умел, и этого хватило с избытком: подсечка, захват, серия ударов, после которых Кента, пропустив третий, просто перестал вставать сразу — брал секундную паузу, чтобы прийти в себя, прежде чем снова тянуться в стойку.

— Хватит, — остановил бой Такэда, когда Кента в очередной раз поднялся, пошатываясь, с разбитой губой. В голосе не было ни жалости, ни уважения к упрямству — только лёгкое, снисходительное раздражение, как у человека, которому наскучило досматривать заведомо решённый матч. — Садись. Ивасаки, молодец, чистая работа.

Минато в тот день дрался с другим сильным клановым парнем — быстрый, чистый бой, за которым весь класс следил с неподдельным восторгом, а после оба соперника обменялись уважительными кивками, будто равные. Такэда назвал этот бой «эталонным» и разобрал его перед всем классом до мельчайших деталей — стойка, дистанция, момент атаки, — потратив на разбор впятеро больше времени, чем на весь бой Кенты с Ивасаки.

Кента слушал разбор от начала до конца — не потому что надеялся выцарапать оттуда что-то полезное, хотя, если быть честным, кое-что действительно выцарапал, а потому что не мог заставить себя не слушать. Минато, в отличие от многих клановых ровесников, слушал так же внимательно, как и Кента — не из тщеславия, а по-настоящему стараясь понять, что можно улучшить, будто даже эталонная победа не казалась ему поводом расслабиться.

Вот в чём дело, подумал тогда Кента, глядя на этого сосредоточенного светловолосого мальчишку: он ведь даже не из клана. У него нет форы, кроме собственной головы и тела. Значит, дело не только в происхождении.

Эта мысль царапнула сильнее, чем разбитая губа. Пока он мог убеждать себя, что несправедливость — во внешних обстоятельствах, в клановых привилегиях, в перекошенном распределении инвентаря и внимания, оставалась хоть какая-то опора: будь условия честными, у меня был бы шанс. Минато рушил эту опору одним своим существованием — не потому что хотел, а просто потому что был живым доказательством: даже в идеально честных условиях кто-то рождается сильнее других, и никакое усердие в мире с этим ничего не сделает.

Он не возненавидел Минато и в тот день. Ненавидеть его было по-прежнему не за что — тот оставался вежливым, помогал, если просили, ни разу не задрал нос. Но Кента начал избегать смотреть в его сторону лишний раз. Не из зависти в чистом виде — из чего-то более тихого, из растущего ощущения собственной недостаточности.

Минато заговорил с ним первым спустя примерно неделю после того спарринга — подошёл после занятий, пока Кента в одиночестве отрабатывал у стены додзё бросок кунаев, раз за разом не попадая в потрёпанную мишень с методичностью, в которой давно не осталось ни азарта, ни надежды, только упрямство.

— У тебя локоть слишком рано разгибается, — сказал он вместо приветствия, будто продолжал разговор, начатый где-то раньше. — Смотри, — он поднял с земли кунай, показал бросок замедленно, дважды, объясняя не свысока, а с тем же тщательным вниманием, с каким слушал разбор собственных побед. — Вот тут, в последний момент, кисть должна довернуться, а не локоть. У тебя наоборот получается.

Кента попробовал снова — и, к собственному изумлению, кунай впервые за месяц воткнулся в мишень куда ближе к центру, чем когда-либо прежде.

— Вот, — Минато улыбнулся, искренне довольный, без тени превосходства в голосе. — Видишь, дело не в силе. У тебя корпус двигается правильно, просто кисть подводит.

Он хотел бы, чтобы это была хорошая история — чтобы этот единственный конкретный, честный совет, первый за годы, данный не по обязанности инструктора, а просто потому что кто-то заметил и захотел помочь, стал переломным моментом. Вместо этого к горлу подкатило что-то настолько мерзкое, что он с трудом выдавил из себя благодарность вслух.

— Спасибо, — сказал он, и голос вышел суше, чем следовало.

Минато, кажется, не заметил холодности — или заметил, но списал на обычную детскую неловкость. Он предложил ещё пару советов и немного того внимания, которого Кента годами отчаянно выпрашивал у равнодушных инструкторов, — и от каждой новой крупицы становилось хуже, а не лучше: смотри, как легко это даётся тому, кто уже получил всё остальное бесплатно.

Он не смог заставить себя прийти на следующий день туда же, к той же стене, в то же время, где Минато, возможно, снова оказался бы рядом с очередным полезным советом. Не потому что не нуждался в помощи — нуждался отчаянно, а потому что каждая минута этой помощи стоила ему кусочка того немногого самоуважения, что ещё оставалось.

Позже, лёжа без сна, он попытался честно ответить себе, что именно так задело его в том разговоре у стены додзё. Дело было не в том, что Минато помог, а в том, что помощь далась ему так же легко, как всё остальное — без единой капли той цены, которую сам Кента платил за любой, даже самый ничтожный крупиц прогресса.

С того дня он стал избегать не только взгляда в сторону Минато, но и любых ситуаций, где помощь могла прийти именно оттуда. Замкнутый круг сжимался туже: чем больше он нуждался в поддержке, тем меньше был способен её принять, если она приходила от единственного человека, чьё существование ежедневно напоминало ему о собственной недостаточности.

К десяти годам его перевели в поток C.

Формальная причина звучала мягко: «перераспределение по текущим показателям». Настоящая причина не требовала озвучивания — все и так понимали. Такэда, зачитывая список новых распределений, даже не поднял на Кенту глаз, будто это было настолько ожидаемо, что не заслуживало отдельного внимания.

Поток C оказался не столько классом, сколько отстойником. Сюда стекались те, кого официально ещё не списали со счетов, но уже почти списали неофициально: дети без клановой крови и без искры таланта, будущие несостоявшиеся генины, чьё единственное предназначение, по негласному мнению большинства инструкторов, состояло в том, чтобы своим числом заполнить статистику выпуска и не позорить академию совсем уж нулевыми показателями.

Занятия здесь вела в основном молодая, вечно уставшая инструктор Аюми — единственная, кто хоть иногда смотрел на учеников с чем-то похожим на сочувствие, но и она не могла ничего изменить: расписание, программу и распределение ресурсов утверждали не молодые инструкторы с сочувствием в глазах.

— Я правда стараюсь сделать программу интереснее, — сказала она однажды, застав Кенту одного в тренировочном зале после отбоя, куда он забрался тайком, чтобы позаниматься лишний час без свидетелей. — Но у меня связаны руки. Материалы старые, часов мало, а наверху считают, что тратить больше — нерационально. Прости, что не могу дать вам того же, что дают потоку A.

— Это не ваша вина, — ответил он тогда, и почти не соврал.

Аюми грустно улыбнулась и ушла, оставив его одного в темноте додзё. Он ещё долго сидел там, глядя на трещину в потолке, и думал о том, что даже сочувствие в этом мире распределялось по остаточному принципу — как гнутые кунаи, как продавленные маты.

Примерно тогда он и начал считать. Не по-настоящему — считать было нечего, никакой системы у него не было. Но что-то в его прежней, геймерской голове настойчиво требовало структуры там, где реальность отказывалась её предоставлять, и он завёл привычку — сперва мысленную, потом в потрёпанном блокноте — вести собственный, воображаемый учёт прогресса.

Контроль чакры: примерно 15 из 100. Скорость: 22 из 100. Выносливость: 30 из 100. Цифры были высосаны из пальца, никакой объективной шкалы за ними не стояло — но сам процесс присвоения себе циферок, отслеживания их медленного, почти незаметного роста давал иллюзию того, чего отчаянно не хватало в реальности: ощущения, что усилия хоть куда-то ведут, что где-то за пределами видимого результата идёт невидимый, но настоящий прогресс, который однажды конвертируется во что-то стоящее.

Он не рассказывал об этом никому. Даже самому себе не признавался вслух, насколько нелепо это выглядит — десятилетний мальчик, тайком выставляющий самому себе очки за отжимания, будто где-то там, в невидимой ведомости, кто-то и правда их засчитывает.

Сон стал первой жертвой. Он ложился поздно, вставал раньше рассвета, и разница между этими двумя точками с каждым месяцем неумолимо сокращалась, пока не сократилась до четырёх, а иногда и трёх часов за ночь. Тело держалось на голом упрямстве и остаточной дисциплине из прошлой жизни, но даже упрямство имело пределы: он стал забывчивым, срывался на грубость с теми немногими, кто ещё пытался с ним заговорить, начал путать дни недели.

Аппетит пропал следующим. Не резко — просто еда стала казаться обязанностью, а не удовольствием.

Одноклассники постепенно отдалились сами — не из жестокости, скорее из усталости пытаться достучаться до того, кто на любую попытку общения отвечал коротко, сухо, будто из последних сил терпел саму необходимость разговора. Один мальчишка из потока C, куда более простой и добрый, чем того требовала выживаемость в этом мире, какое-то время звал его гулять после занятий, но, получив в очередной раз отказ, в конце концов перестал звать вовсе.

Хуже всего были ночи, когда тело, вымотанное сверх всякой разумной меры, наконец отказывалось тренироваться дальше, и в голове не оставалось ничего, кроме тишины.

Зачем — это слово прокручивалось само по себе, без продолжения, всплывающее из ниоткуда посреди темноты. Зачем этот бег на рассвете, если разрыв в силах с Минато не сокращается, а растёт. Зачем вообще всё это, если через несколько лет начнётся война, которая спишет любые усилия одним росчерком судьбы, случайным кунаем, случайностью, которую не изменит ни один тренированный мускул.

Он никогда не доводил эту мысль до конца — где-то на самом дне усталости и равнодушия к собственной боли продолжал скрестись тот самый животный инстинкт, приобретённый человеком ещё в ходе эволюционной гонки. Он просто был фоном, из-за которого Кента каждое утро всё равно поднимался с лежанки, даже когда единственной по-настоящему честной причиной для этого оставался страх, а не надежда.

Надежда к тому моменту истончилась почти до нуля. Осталось только упрямство — самая некрасивая, самая нефотогеничная форма воли к жизни. Он не тренировался, потому что верил, что станет сильным. Он тренировался, потому что перестать означало сдаться раньше, чем это сделает за него война, а сдаваться раньше срока казалось ему, при всей опустошённости, глупой, ненужной тратой оставшегося времени.

Показательным в этом смысле стал случай с Дайске — щуплым, вечно простуженным мальчишкой из потока C, которого Кента, при всей своей закрытости, успел про себя записать в «нормальные»: в те немногие, кто не смотрел на него с жалостью или скукой.

На отработке метания кунаев Дайске поймал неудачный рикошет от гнутого, отслужившего своё клинка — того самого инвентаря второго сорта, который потоку C выдавали вместо нормального. Лезвие задело руку выше запястья, неглубоко, но обильно, и мальчишка испуганно замер, глядя, как кровь заливает рукав, вместо того чтобы, как учили, сразу зажать рану.

Инструктор, дежуривший в тот день на площадке — не Такэда, другой, чьё имя Кента даже не потрудился запомнить, — подошёл не спеша, глянул на рану с видом человека, оценивающего мелкую бытовую неприятность, и бросил через плечо помощнику:

— Отведи в медпункт, пусть зашьют. — А потом, уже глядя на самого Дайске, без злобы, но и без малейшего сочувствия: — В следующий раз следи за траекторией. Кунай не виноват, что ты его не поймал руками, а поймал предплечьем.

Ни слова про сам кунай — гнутый, с зазубриной на кромке, из-за которой рикошет вообще стал возможен. На соседней площадке, где тренировался поток A, точно такой же несчастный случай месяцем раньше — там пострадал клановый мальчик — обернулся немедленной заменой всего инвентаря на новый, разбирательством и извинениями от завхоза лично. Здесь же виноватым молчаливо назначили того, кого задело.

Кента запомнил лицо Дайске в тот момент — не искажённое болью, а скорее пустое, смирившееся, будто мальчишка и не ждал ничего другого. Он и сам, наверное, выглядел так же не один раз за последние годы, просто никогда не видел этого со стороны.

Такие случаи не превращались в скандалы. Не потому что были редкостью, а потому что стали настолько привычным фоном, что дети из нижних потоков перестали воспринимать их как несправедливость, требующую озвучивания. Несправедливость, ставшая нормой, перестаёт ощущаться как несправедливость. Она просто становится погодой, с которой не спорят, а подстраиваются.

Минато тем временем продолжал свой стремительный, почти оскорбительно ровный подъём. К одиннадцати годам о нём уже говорили не только инструкторы — говорил весь квартал вокруг академии, шёпотом, с той смесью гордости и суеверного восхищения, с какой обычно говорят о будущих легендах. Ходили слухи о досрочном выпуске, о персональном интересе кого-то из старших шиноби, о будущем, которое явно готовилось для него отдельно от того, что было уготовано остальным трёмстам детям этого же поколения.

Кента слышал эти разговоры краем уха и с каждым разом всё быстрее научался их не слышать — не потому что нашёл в себе умиротворение, а потому что выработал что-то вроде защиты, глухого равнодушия, за которым было проще спрятаться, чем каждый раз заново переживать один и тот же укол.

Официальное распределение по выпускным классам пришло без фанфар — список на доске объявлений, три колонки: A, B, C. Кента нашёл своё имя в третьей колонке, между двумя фамилиями, которые ничего для него не значили, и почувствовал не боль даже, а тупое, почти умиротворяющее подтверждение того, что и так знал давным-давно.

— Класс C, — пробормотал он вслух, ни к кому не обращаясь, стоя перед доской в пустеющем коридоре. — Ну разумеется.

Он не заплакал. Запас слёз на подобные новости он исчерпал давно — они закончились ещё несколько лет назад, где-то между разбитой губой на смотровом спарринге и молчаливым уходом Аюми из тренировочного зала. Осталась только усталая, бесцветная констатация факта, с которой он развернулся и пошёл домой — тренироваться, потому что тренировки оставались единственным делом, ради которого имело смысл вообще подниматься по утрам.

До экзамена на генина оставалось меньше года.

Последние месяцы перед экзаменом слились в почти неразличимую серую полосу.

Он тренировался столько, сколько позволяло тело, а иногда и немного больше — были дни, когда руки переставали слушаться на полпути к очередному подходу, и он просто сидел на земле, глядя перед собой, пока онемение не проходило достаточно, чтобы продолжить. Академические занятия он теперь высиживал скорее по инерции, чем из интереса: класс C давно перестал ждать от него — как и он от класса C — чего-либо, кроме формального присутствия.

Странным образом именно эта серая, бесчувственная полоса подарила ему единственное относительное облегчение за последние годы: перестав надеяться, он перестал и разочаровываться. Каждое новое напоминание о разрыве с Минато, каждый новый пример клановой форы теперь пролетали мимо сознания, не оставляя раны, — рана в этом месте уже давно превратилась в шрам, нечувствительный к новым порезам.

Он всё ещё вёл свой воображаемый учёт в потрёпанном блокноте — цифры, высосанные из пальца, которые сам придумывал и сам передвигал по шкале от нуля до ста, — но даже это занятие потеряло часть прежнего смысла. Не потому что перестало помогать: помогало оно ровно так же, как и раньше, давая иллюзию структуры там, где реальность отказывала в честной обратной связи. Просто он всё отчётливее понимал, насколько нелепа сама затея — расчерчивать невидимые графики прогресса для тела, которое по всем объективным меркам прогрессировало невообразимо медленно.

В ту ночь он возвращался в свою однушку поздно, с тренировочной площадки на самой окраине жилого квартала, куда забредал в последнее время специально: там было тихо, и никто не смотрел на него ни с жалостью, ни со скукой. Улицы в этот час пустели, а звёзды над крышами были неожиданно яркими для середины лета.

Он не заметил мужчину сразу — вымотанный, полупустой изнутри, он давно разучился как следует замечать что-либо вокруг себя, идя по знакомому маршруту на автопилоте, — и когда из-за угла у трактира вывалилось грузное, воняющее сивухой тело, среагировал на долю секунды позже, чем стоило бы.

— Э-эй, малой, — прохрипел мужчина, хватая его за плечо с той пьяной, неуклюжей, но по-настоящему опасной силой, какая бывает у взрослых, разучившихся соразмерять хватку. — Ты чего шляешься тут, а? А ну стой, я с тобой разговариваю.

Дальше всё случилось быстро, некрасиво и совсем не так, как случаются драки в фильмах или книгах.

Кента дёрнулся вырваться — мужчина держал крепко, и от резкого рывка оба покачнулись, впечатавшись в дощатый забор. Запах перегара ударил в лицо. Пальцы сжались на воротнике, потянули вверх, и Кента, вместо заготовленного академией приёма на срыв захвата, сделал единственное, на что хватило разума в момент истинной, животной паники, — ударил коленом наугад, туда, где по ощущениям должен был находиться живот противника.

Попал. Хватка чуть ослабла — ровно настолько, чтобы мужчина не потерял равновесие, а разъярился, отвешивая свободной рукой оплеуху, от которой у Кенты потемнело в глазах и загудела скула.

— Мразь мелкая, — прорычал мужчина, снова хватая за горло уже двумя руками, вжимая в забор с нарастающей, нетрезвой, лишённой всякого контроля силой.

Воздух кончился быстро. Слишком быстро для человека, который годами тренировал выносливость именно на такой случай, — но выносливость лёгких ничего не стоила против банальной физики, против веса и силы взрослого мужчины, вжимающего детское горло в доски забора. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Рука сама, без всякого участия разумной части сознания, зашарила по земле в поисках хоть чего-нибудь и наткнулась на обломок кирпича, брошенный кем-то у забора то ли для ремонта, то ли просто по случайности.

Он ударил. Раз, второй, третий — не считая, не целясь толком, просто вкладывая в удар весь ужас, всю панику, всё отчаяние, что копилось в нём годами. Хватка на горле разжалась не сразу — сначала ослабла, потом мужчина покачнулся назад, и только тогда, оказавшись способным вдохнуть полной грудью, Кента увидел, что натворил.

Мужчина лежал неподвижно, лицом кверху, и в лунном свете было очень хорошо видно, насколько неестественно застыли его черты.

Кента сел рядом на землю — ноги отказались держать его сами по себе, — и просидел так, наверное, целую минуту, не в силах ни пошевелиться, ни отвести взгляд. Обломок кирпича выпал из руки сам, будто пальцы наконец вспомнили, что должны его разжать.

Я его убил.

Дальше был холод. Не ночной — внутренний, поднимающийся откуда-то из живота вверх, к горлу, сковывающий движения быстрее, чем успевал сработать любой инстинкт самосохранения. Кента сидел на утоптанной земле переулка, глядя на свои трясущиеся руки — не столько от холода, сколько от того, что тело только сейчас, с опозданием, начало осознавать, что произошло, — и не сразу заметил, как воздух перед глазами тронула едва уловимая рябь, будто кто-то плеснул невидимой водой на невидимое стекло.

Потом стекло треснуло, и сквозь него проступил текст.

Система Titan Quest успешно привязана.

Условие активации: убийство разумного существа выполнено.

Текущий уровень: 2.

Опыт: 20 / 100.

Он моргнул. Помотал головой — резко, до боли в шее, — но текст никуда не делся, продолжая висеть.

Titan Quest.

Смех вырвался раньше, чем он успел его остановить. В прошлой жизни он убил на эту игру не одну сотню часов, ещё подростком, на стареньком, вечно перегревающемся ноутбуке, за которым засиживался до утра, забивая на сон и уроки ради очередного заветного уровня мастерства. Девять направлений, из которых позволяли выбрать два. Форумные споры о гибридных билдах, растянутые на десятки страниц: Земля и Буря давали классического стихийника, Разбой и Природа собирали тихого, ядовитого убийцу, Ратное дело и Защита превращали персонажа в неубиваемую стену, которая медленно, но неотвратимо перемалывает всё на своём пути.

Он помнил это лучше, чем таблицу умножения. Теперь, вопреки всякой логике, это стало его новой, буквальной, кровавой реальностью.

Смех оборвался так же резко, как начался. Он опустил взгляд на тело — на застывшее, вдруг очень обычное, немолодое лицо, — и к горлу подступила новая волна тошноты, куда более честная и уместная, чем истерический смешок секундой раньше.

Опыт: 20 из 100. Он получил доступ к системе ценой чужой жизни, и первая строчка над этим трупом уже успела превратиться в игровую механику — так буднично, будто смерть человека была всего лишь техническим условием для запуска квеста.

Часть его — та самая, гадкая, азартная часть, которую он много лет тщательно прятал даже от самого себя, заполняя воображаемые графики прогресса в потрёпанном блокноте, — уже деловито анализировала происходящее, будто открыла экран сборки персонажа, а не сидела над остывающим телом. Он ненавидел себя за это ровно настолько же, насколько был этой части благодарен: без неё он бы, наверное, уже давно свернулся в комок посреди переулка и не смог бы подняться до самого рассвета.

Опыт, подумал он, заставляя мысли течь дальше, методично, как учили годы дисциплины. Не «убей ещё столько-то живых существ», как подсказывало ему испуганное воображение секундой раньше. Опыт — абстрактная, универсальная единица, которую в любой нормальной системе можно получить десятком разных способов. Тренировка. Изучение техник. Выполнение заданий. Возможно — чем чёрт не шутит — даже банальное самостоятельное открытие чего-то нового, как это было в некоторых модах к оригинальной игре, где исследование новых зон и решение головоломок давало опыт наравне с боем.

Это было одновременно облегчением и новой, куда более коварной ловушкой. Облегчением — потому что первая паническая мысль, посетившая его в момент появления окна («придётся убивать снова и снова, иначе застряну на первом уровне навсегда»), оказалась, по крайней мере формально, неверной. Система не предъявляла прямого требования лишать жизни. Она предъявляла требование расти, а расти в теории можно было множеством способов, включая абсолютно бескровные.

Ловушкой — потому что «в теории» и «на практике» в этом мире обычно означали две противоположные вещи. Он не знал наверняка, сколько опыта дают часы изматывающих тренировок против часов настоящего, смертельного боя. Убивать наверняка эффективнее, а система, основанная на чистом рубилове Titan Quest, где опыт давался только за убийства и задания, могла соблазнить его убивать всё больше и больше. Впрочем, в грядущей войне таким мыслям места не будет. Пусть он и подготавливал себя ранее мыслями о том, что ему всё же придётся убивать и убивать много, это всё равно казалось дикостью разуму человека из 21 века.

Он попробовал вызвать что-то ещё. Воздух снова пошёл рябью, и на этот раз перед глазами развернулось нечто похожее на полноценное меню.

Меню персонажа.

Имя: Кента.

Уровень: 2.

Опыт: 20 / 100.

Атрибуты:

Сила — 9.

Ловкость — 11.

Интеллект — 8.

Живучесть — 8.

Объём чакры — 7.

Контроль чакры — 6.

Очки характеристик: 2.

Очки навыков: 3.

Мастерства: не выбраны (0 / 2).

Доступные направления откроются при первом вложении очка.

Цифры были жалкими — он знал это заранее, ещё до того, как система озвучила их сухим, безразличным шрифтом. Годы вырванного из сна времени, годы кроссов на рассвете и часов, потраченных на то, чтобы нащупать в животе этот вязкий, тёплый узел чакры, — и вот итог, сведённый до нескольких цифр, ни одна из которых не дотягивала даже до середины условной шкалы. Не гений. Не крепкий середнячок. Ровно то, чем он оставался всё это время: обычный статист, которому очень не повезло родиться не в то десятилетие.

Он заставил мысли течь дальше — методично, тем самым способом, которым единственно умел справляться с происходящим последние шесть лет. Мастерства не выбраны. Ноль из двух. Дуальный класс, как в оригинальной игре. Значит, выбор предстоит не про удобство прохождения, а про то, доживёт ли он до восемнадцати, — и делать его придётся не с чистого листа, а с полным пониманием того, чем он располагает и чего категорически лишён.

Первый напрашивающийся вариант — чистый убийца. Боевой класс вроде Ратного дела или Охоты вместе с Тенью: удар из тени, один точный укол, минимум контакта, максимум внезапности и враг умирает от яда. Логично для того, кто физически слаб и, судя по нынешним цифрам на экране, ещё долго будет оставаться слабым по меркам будущих товарищей по отряду. Он вспомнил Ивасаки, его уверенные, поставленные движения на смотровом спарринге, — против такого противника лоб в лоб рассчитывать было не на что, а один точный удар из засады решал бы исход быстрее, чем противник успел бы понять, что бой вообще начался. Но у ассасина не существовало права на вторую попытку, а он уже сегодня наделал достаточно ошибок в первой же настоящей схватке, чтобы понимать: план «ударить один раз и не промахнуться» держится ровно до того момента, когда удача наконец кончается, а она уже сегодня чуть не кончилась навсегда.

Второй вариант — танк, стена, которая держит удар и тащит бой на измор вместо того, чтобы решать его одним движением: Ратное дело вместе с Защитой. Звучало безопаснее на бумаге — но безопасность танка строилась на живучести тела, а не духа, и с его нынешним объёмом чакры и Силой в девять баллов из скромной сотни ставка на «выдержать» была равносильна ставке на то, что чакра однажды вырастет сама по себе.

Третий вариант — что-то похожее на мага, если это слово вообще применимо к чакре: Земля, Буря, может быть, Дух — работа на дистанции, урон без необходимости стоять с врагом лицом к лицу. Самый безопасный вариант на бумаге и самый требовательный по чакре, которой у него, если верить бесстрастной строчке «Объём чакры — 7», не было от слова совсем.

Гибрид напрашивался сам собой — так же, как напрашивался всегда, в каждом форумном споре из прошлой жизни, где старая гвардия ругала чистые билды за хрупкость, а гибриды за посредственность, и обе стороны были по-своему правы. Но гибрид чего с чем? В мире шиноби абсолютно ультимативной смотрелась одна школа — Грёзы.

Казалось бы, что в ней такого? Однако скилл на самом первом уровне прокачки ветки позволял усыплять любое живое существо на короткий срок. В игре он был не очень полезным — толпы мобов удобнее было убивать, а не контролировать, но в этом мире лишь одна секунда замешательства противника позволяет тебе полностью изменить исход боя, что уж говорить, если противник внезапно заснёт.

Оставался вопрос, как это всё уживётся с тем немногим, что он всё-таки успел выцарапать у академии за годы унижений и краж по крохам чужих тренировок. Хэнге, замена телами, неуклюжий, вечно полупрозрачный бунсин, который так и не удалось довести до приличного качества, — считает ли их система отдельно, фоном, никак не связанным с новообретёнными мастерствами? Или, выбрав направление, он однажды обнаружит, что базовые техники, вбитые в тело годами бессмысленного, неоплаченного труда, внезапно встраиваются в общую механику — усиливаются, получают новые грани, синергируют с тем, чего у него никогда не было доступа изучить официально? Ответа не было. Оставалось только проверять на практике, а практика в его случае теперь стоила крови — своей или чужой.

Если система действительно давала преимущество — реальное, измеримое, а не воображаемые циферки в потрёпанном блокноте, — сколько времени пройдёт, прежде чем прогресс станет заметен не только ему самому? Он годами оставался невидимым для академии в самом обидном смысле этого слова — тем, кого не замечают, потому что не из чего замечать. И теперь, впервые получив шанс перестать быть невидимым, обнаружил, что видимость несёт для него не признание, а угрозу.

Деревня умела быть щедрой к своим гениям — он видел это своими глазами каждый день последние шесть лет, на примере одного конкретного светловолосого мальчишки, которого с одиннадцати лет обсуждал шёпотом весь квартал. Деревня умела быть настороженной и к аномалиям, что появляются из ниоткуда без объяснимой причины, — и он подозревал, что для мальчика без клана, без денег, без единой заметной черты, если тот вдруг за месяц перегонит ровесников из клановых семей, эта настороженность обернётся не восхищением, а пристальным, неприятным вниманием людей, умеющих задавать неудобные вопросы и не всегда ждущих добровольных ответов.

Он не хотел выяснять на собственной шкуре, к какой категории отнесут аномалию по имени Кента.

Значит, придётся расти медленно. Обидно, тошнотворно медленно — ровно настолько, чтобы прогресс списывали на упорство и годы тренировок, а не на нечто необъяснимое.

Постепенно Кента вернулся в реальность. Какой-то громкий шорох вывел его из состояния задумчивости. Он оглянулся, увидел труп и начал лихорадочно соображать.

Первое: тело нельзя прятать. Ссадины на предплечье, разбитая губа, порванный воротник — следы драки очевидны любому, кто взглянет внимательно, а попытка спрятать труп ребёнком, которого через несколько месяцев ждёт экзамен на генина, была верным способом превратить самооборону в дело об убийстве. Придётся идти к патрулю самому, пока темнота не сыграла против него, и рассказать всё как есть — кроме одного.

Второе: про систему не узнает никто. Ни завтра, ни через год, ни если однажды его начнут допрашивать всерьёз — мысль пришла спокойно, без драматизма, просто как факт, который стоит держать в уме с самого первого дня. Мир, где он оказался, не прощал тем, кто выглядел ценным ресурсом, а не человеком, — он усвоил этот урок задолго до системы, просто раньше усваивал его на собственной шкуре в куда более безобидных формах.

Третье: он не будет выбирать мастерства сегодня. Не на адреналине, не над остывающим телом, не в ту же ночь, когда голова ещё плохо отличает трезвый расчёт от паники, притворяющейся расчётом. Слишком многое зависело от этого выбора, чтобы решать его дрожащими руками.

Глава 2

Двойка патрульных чунинов поверила ему без особых усилий — след пальцев на горле, разбитая губа, порванный воротник говорили сами за себя.

— Самооборона, — сказал шиноби, дописывая что-то в потрёпанный журнал. — Завтра, скорее всего, вызовут ещё раз, для формальности. Но проблем быть не должно.

Он кивнул и пошёл прочь, механически переставляя ноги, пока фонари не сменились темнотой знакомых улиц. Где-то на середине пути ему пришла в голову совершенно неуместная мысль: будь это игра, сейчас должно было выскочить окошко с достижением. «Первая кровь». «Не в силе правда». Что-то в этом духе, с дурацкой золотой рамочкой и звуком фанфар. Мысль была показалась смешной.

К себе добрался, когда небо на востоке уже серело, лёг, не раздеваясь, и так и не уснул — лежал, глядя в потолок, слушая собственное дыхание и думая о меню, которое не решился открыть снова.

Он обещал себе не выбирать мастерства в ту же ночь. Сдержал. Хрип мертвеца всё ещё стоял в ушах, и он не знал, должен ли что-то чувствовать, кроме пустоты. Пустота, впрочем, тоже была своего рода ответом. Раньше — в той, другой жизни — он бы решил, что бесчувствие после убийства делает его социопатом. Теперь он просто устало подумал, что шесть лет тренировок на голодный желудок и хроническое недосыпание, видимо, вытравили из него способность чувствовать что-либо сверх усталости. Может, это и было милосердием тела к самому себе. Может — первым симптомом того, что он всё-таки становится тем, кем стать боялся.

Он так и не решил, какой из вариантов хуже.

***

К обеду следующего дня академия гудела одной темой, и темой этой был не он.

— ...говорят, вытащил её прямо у складов, один против троих...

— ...а откуда он вообще узнал, куда её потащили?..

— ...по волосам, представляешь? Сказал, что заметил прядь на земле и просто пошёл по следу...

Кента слушал обрывки разговоров краем уха, пока переодевался перед тренировочной площадкой. Он помнил эту историю из прошлой жизни. Кушина Узумаки, похищение, Минато, выследивший её по волосам, — всё это было частью канона, который он когда-то смотрел с экрана, жуя чипсы и щёлкая пультом, если серия казалась скучной. Теперь, слушая, как одноклассники пересказывают детали с сомнительной точностью, он чувствовал не удивление, а подтверждение: сценарий идёт своим чередом, и он, Кента, сидит в зрительном зале, но не может ни изменить сценарий, ни выйти.

Странно было думать, что мальчик, который смущённо отмахивается от чужих расспросов, однажды станет Четвёртым Хокаге. Что девочка с рыжими волосами родит ребёнка, в которого запечатают демона, а потом оба погибнут, защищая деревню. Кента знал, чем закончится эта история, и это знание было бесполезным. По крайней мере на данный момент.

«Не сегодня», — сказал он себе. Сегодня можно было просто позволить Минато быть смущённым мальчишкой.

Когда он встретил Минато в коридоре перед вторым уроком — тот шёл, слегка сутулясь, будто пытаясь стать незаметнее под градом взглядов, — Кента не удержался:

— Герой дня.

Слова вышли без прежней горечи, скорее из любопытства, и он сам не понял почему. Раньше этот разговор стал бы пыткой. Ещё вчера он не смог бы заставить себя смотреть Минато в глаза, не чувствуя стыда собственной ничтожности. Теперь это ощущение почти исчезло.

Минато поморщился.

— Не начинай тоже. Я просто оказался рядом в неудачном для похитителей месте.

— Один против троих — это не «оказался рядом».

— Их было всего двое, и я почти продул, — Минато пожал плечами. — Просто они не ожидали, что ребёнок полезет драться, а не убежит звать взрослых. Так что скорее повезло.

Он выглядел искренне смущённым, не позёром, играющим в скромность, а человеком, которого утомило внимание. Кента смотрел на него и думал о том, что будущая Желтая Молния Конохи сейчас больше всего хочет просто провалиться сквозь землю от неловкости. Это было почти смешно. Почти — потому что где-то на периферии сознания та же мысль тянула за собой вторую, куда менее смешную: сколько раз ещё этот мальчишка будет спасать чужих людей, прежде чем однажды не успеет спасти себя.

***

На втором занятии зоркий глаз наконец заметил, что у него вообще-то есть система!

Воздух перед глазами пошёл рябью.

> **Меню персонажа**

> Уровень: 2

> Опыт: 20 / 100

>

> Атрибуты:

> Сила — 9

> Ловкость — 11

> Интеллект — 8

> Живучесть — 8

> Объём чакры — 7

> Контроль чакры — 6

>

> Мастерства: не выбраны (0 / 2)

Он смотрел на строчку про интеллект так, будто видел её впервые, — и действительно видел: то ли пропустил ночью, то ли система показала её только теперь, когда паника отступила. Восемь баллов. Не блестяще, но и не ноль.

Он ткнул в строчку «Мастерства» — меню развернулось в список из восьми направлений.

Ратное дело. Охота. Защита. Природа. Земля. Буря. Дух. Тень. Грёзы.

Рядом с каждым названием висела короткая приписка: тип чакры, направление техник. Земля — дотон и катон, предрасположенность к стихии лавы. Буря — райтон и хьётон. Разбой — скрытность, яды, диверсии. Грёзы — гендзюцу, работа с ин-чакрой.

Это давало серьёзную пищу для размышления. Выходило, что выбор мастерства не только давал ему пассивное увеличение физических параметров, как было в игре, но и интегрировался с чакрой, давая предрасположенность к стихиям или чему-то другому. С точки зрения обычного шиноби это был настоящий чит! Просто нажать на кнопку и получить сродство с хьётоном — кто об этом не мечтает?

Однако прожжённая геймерская душонка подсказала не вестись на сиюминутные соблазны и подумать хотя бы немного.

Он схватил лежащую перед ним тетрадку и принялся лихорадочно что-то строчить. Привычные расчёты замелькали в голове уже не совсем статиста. Начал Кента с учёта своих слабостей и возможностей. Слаб он был, к слову, практически во всём, о чём и сообщала система, однако билд свой продумать можно было.

Прямое столкновение можно сразу отметать, Кента не любитель отхватывать по лицу, а значит школы Защиты и Ратного дела идут в помойку. Пролистав ещё несколько мастерств на предмет изменений, он откинул Дух, его он никогда не любил, Землю и Природу. Просто потому что это школы поддержки и саммонов, а саммонов он может получить и сам.

Подумав ещё немного, он также отмёл и Охоту. Пусть она и имеет очень большой потенциал нанесения урона, эта школа всё же заточена в первую очередь против животных и зверолюдей, а фурри, кроме Орочимару и богини кролика, Кента не припомнил.

Оставались Тень, Грёзы и Воздух.

Спустя пару минут Кента определил фаворита: Грёзы. Просто потому что оно идеально подходило под его малые запасы чакры и отлично синергировало с оставшимися школами. И ещё — хотя он не сразу признался себе в этом — потому что после вчерашней ночи мысль о прямом столкновении вызывала что-то вроде тошноты.

В академии гендзюцу почти не преподавали: сложно, малополезно на ранних уровнях, требует контроля, которого у большинства двенадцатилетних нет. То есть именно то направление, в котором никто не будет ждать от него результата — и именно поэтому никто не станет присматриваться слишком внимательно, если результат появится.

Он выбрал.

> Мастерство выбрано: Грёзы (1 / 2).

> Второе направление можно выбрать на 10 уровне.

Еще одно отличие от игры, Кенте оставалось только гадать, сколько их еще будет?

Холод прошёл по телу от макушки до пяток — не снаружи, а из живота, из того самого узла, который он годами учился нащупывать в темноте после отбоя. Чакра там сменила цвет — не в буквальном смысле, но ощущение изменилось: раньше она была тёплой, вязкой, почти инертной, теперь в неё вплелось что-то более холодное, тягучее, с лёгким привкусом металла.

Он моргнул — и мир стал чуть чётче. Не резче в буквальном смысле: цвета не изменились, звуки не обострились. Просто так, будто он всю жизнь смотрел через грязное стекло, привык к нему и забыл, каково без него, — а теперь кто-то протёр стекло тряпкой, и разница ощущалась не глазами, а чем-то за ними.

Он открыл список навыков.

> **Мастерство: Грёзы**

> Очков навыков: 2

>

> Гипнотический взгляд — активный навык. Усыпляет цель при устойчивом зрительном контакте. Требует концентрации и контроля чакры. Эффективность зависит от разницы в контроле и количестве чакры между применяющим и целью.

>

> Резонанс — активный навык. Вибрация ин-чакры в момент физического удара усиливает урон.

> +18% общего урона.

> Наносит 10 урона здоровью.

> Блокирует 1,5 очков чакры на подержание.

Он вложил очко в Гипнотический взгляд без долгих раздумий — по его плану, он должен был стать основой его боя. Второе очко ушло в Резонанс — на случай, если гипноз не сработает и дойдёт до удара. Пусть Резонанс и давал процентное увеличение, Кента не планировал вкачивать его в потолок. Куда вкуснее смотрелась пассивка на 4 уровне мастерства, наносящая урон электрическим ожогом.

> Гипнотический взгляд: 1 / 5

> Резонанс: 1 / 5

> Осталось очков навыков: 0

Оставались ещё очки характеристик — два. Единичка в ветку мастерства дала ему +1,5 к интеллекту и плюс 1 к ловкости, а также немного повысила контроль над чакрой и живучесть. Он подумал о разбитой скуле, о беспомощности против взрослой руки на горле и вложил одно в Силу. Второе, помедлив, отправил в Объём чакры — гендзюцу без топлива оставалось бы красивой теорией.

> Сила: 9 → 10

> Объём чакры: 7 → 8

Он не почувствовал ничего драматичного. Просто мышцы вдоль предплечий на мгновение напряглись сами по себе, а узел чакры в животе стал ощутимо шире — стены резервуара раздвинулись на пару сантиметров.

***

Вечером он ушёл на пустырь за окраиной — тот самый, где обычно тренировался вдали от чужих взглядов, только теперь с целью куда более странной, чем отжимания.

Прежде чем ловить хоть кого-то, он сел на землю и честно попытался понять, с чем вообще работает. Восемь единиц объёма чакры звучали жалко даже для него самого, привыкшего довольствоваться малым. Гипнотический взгляд стоимости в описании не указывал вовсе, что пугало сильнее конкретной цифры: значит, платить придётся временем и концентрацией, а не топливом — ресурсом куда менее предсказуемым.

Мышь полевка нашлась быстро — серая, юркая, копошилась в высокой траве, слишком занятая своими делами, чтобы заметить мальчика. Кента опустился на корточки, поймал взглядом её маленькие чёрные глаза и сложил пальцы в печать Тигра. Печать не была обязательной, но помогала собрать ин-чакру в нужный пучок, придать ей форму, которую легче направить через взгляд.

Он направил чакру — привычным движением, каким годами гонял её по каналам во время медитации, только теперь добавив что-то новое, холодное, тягучее.

Мышь дёрнулась и метнулась в траву быстрее, чем он успел моргнуть.

Он выдохнул сквозь зубы. Слишком много давления, слишком резко. Он обрушил на неё ведро, когда хватило бы струйки.

Вторая мышь оказалась терпеливее. Она застыла, глядя на него неподвижным взглядом, а через секунду качнулась и завалилась на бок — не насмерть, просто снулая, дышащая, погружённая в короткий, неестественный сон.

> Успешное применение навыка «Гипнотический взгляд». Опыт +1.

Строчка вспыхнула на краю зрения и погасла, и Кента почувствовал что-то похожее на азарт — тихий, почти забытый, не испытываемый с тех пор, как ещё в прошлой жизни выбивал редкий дроп с босса после десятого захода.

Третья попытка далась легче второй — он уже нащупал разницу между «выплеснуть» и «направить». Четвёртая мышь среагировала почти сразу, будто чуяла неладное ещё до контакта, и ушла в траву раньше, чем взгляд успел зафиксироваться.

Следующий час он провёл, гоняясь по пустырю за всем, что попадалось. Ящерица, застывшая на тёплом камне, поддалась почти сразу — её примитивный мозг не сопротивлялся, и Кента отметил про себя, что чем проще нервная система цели, тем меньше нужен точный контакт: хватало полсекунды скользящего взгляда, а не полновесной фиксации. Птица оказалась сложнее: дважды взлетала раньше, чем взгляд успевал зафиксироваться, но на третий раз качнулась на ветке и чуть не свалилась вниз, спасённая только тем, что вцепилась в ветку рефлекторно даже во сне. Кента поймал себя на том, что стоит с раскрытым ртом, глядя на спящую на весу птицу, — не потому что это было красиво, а потому что впервые за долгое время он что-то сделал первым, без подсказки инструктора и без того, чтобы кто-то стоял над душой и указывал на ошибки.

Ещё одна мышь далась почти без усилий — концентрация входила в привычку, руки переставали дрожать. К этому моменту он уже мог сказать себе, не обманывая: рука набивается.

К тому моменту, когда последние краски заката выцвели за крышами, счётчик опыта показывал 38 из 100.

Он сидел на земле, переводя дыхание, и думал о том, что только что сделал. Усыпил живых существ. И эта мысль ему понравилась. Впервые за шесть лет он делал что то невероятное и сверхъестественное сам. Впервые за шесть лет у него была сила, которую не нужно было выпрашивать у инструкторов или красть по крохам с чужих тренировок. Он взял её сам — и никто не мог её отнять.

Он попытался честно спросить себя: если бы усыплённой была не мышь, а человек — стал бы он колебаться дольше? Ответ пришёл быстро и не понравился ему: нет, не намного дольше. Не потому что ему было всё равно на людей. А потому что шесть лет унижения выточили в нём что-то практичное и холодное, что задавало один-единственный вопрос — «это работает?» — раньше, чем успевал прозвучать любой другой.

***

Следующие дни свернулись в новую, куда менее серую рутину.

После академии и по выходным он уходил на пустырь, и список жертв рос вместе с уровнем притязаний. Кошка, дремавшая на солнце у стены заброшенного склада, поддалась не сразу — животные крупнее и упрямее требовали больше и чакры, и терпения. Три раза подряд она приоткрывала один глаз в самый неподходящий момент, будто чувствовала чужое присутствие в собственной голове ещё до того, как контакт успевал закрепиться, и щурилась на него с таким праведным кошачьим возмущением, что Кента почти извинился вслух. На четвёртый раз она наконец обмякла, свалилась набок и засопела, дав системе повод накинуть сразу два очка опыта.

Бездомная собака, тощая, настороженная, с рваным ухом, далась ещё труднее: три попытки подряд закончились рычанием и отступлением на безопасную дистанцию, прежде чем на четвёртой она вдруг замерла посреди шага, качнулась и осела на землю, обмякнув, словно лишилась всех костей разом. Сжалившись над реципиентом, Кента купил ему кусок мяса.

> Успешное применение навыка «Гипнотический взгляд». Опыт +3.

Он отметил вслух — просто чтобы услышать собственный голос на пустом пустыре — что чем ближе животное к человеку по сложности поведения, тем больше опыта капает за успех и тем чаще случаются провалы. Собака словно на глазах доказывала правило, вокруг которого он уже выстраивал теорию: систему интересовало не просто «сработало — не сработало», а насколько велико было сопротивление, которое он преодолел.

Резонанс он проверял отдельно, на манекене в углу тренировочного зала, оставаясь там дольше остальных под предлогом «отработки ударов». Первые несколько попыток обошлись дорого и без всякого толку: он вливал в удар слишком много ин-чакры разом, чувствовал, как что-то тёплое и неприятное отдаёт болью — а манекен качался ровно так же, как от обычного тычка кулаком. Второй раз он попробовал влить меньше, почти символически, и не почувствовал вообще ничего, ни боли, ни эффекта, — будто выстрелил из лука без тетивы.

Третья попытка легла где-то посередине, и разница ощутилась не глазами, а руками: обычный удар отдавался привычной тупостью в костяшках, а удар, сопровождённый лёгкой вибрацией чакры в последний момент, получал дополнительный, невидимый толчок изнутри — манекен качался чуть сильнее, чем должен был от одной приложенной силы, а в костяшках вместо тупости появлялось короткое, почти музыкальное дребезжание, будто он ударил не дерево, а натянутую струну.

Он записал в блокнот и это: «резонанс — не про силу вливания, а про момент. чуть раньше контакта — теряется. чуть позже — теряется. нужно точно в касание». Слово «точно» он подчеркнул дважды. Навык явно не прощал приблизительности — качество, роднившее его скорее с точным ремеслом, чем с грубой техникой боя, и это откровенно нравилось Кенте больше, чем он готов был признать.

Он представил себе — просто на секунду, для развлечения — реальный бой, где вместо тряпичного манекена стоит живой противник, и этот противник ждать точного момента не станет. Мысль отрезвила быстрее, чем удар в живот: тренироваться на неподвижной цели и продержаться против того, кто бьёт в ответ, — вещи настолько разные, что сравнивать их было почти оскорбительно для здравого смысла. Он отложил фантазию на потом, туда же, где лежали все прочие вещи, до которых руки пока не доходили.

Странным образом именно тренировки, а не сам факт наличия системы, потянули его наружу из той серой, бесчувственной полосы, в которой он застрял месяцами. Он снова начал есть с некоторым подобием аппетита, а не по обязанности. Сон стал глубже, без рваного качества, что превращало каждую ночь в полудрёму. Он реже огрызался в ответ на самые невинные реплики — не потому что сдерживался, а потому что раздражение больше не копилось у поверхности.

Он ловил себя на том, что снова замечает вкус горячего риса вечером после долгого дня, запах травы на пустыре, тишину, которая больше не давила на уши. Всё это никуда не уходило — просто он сам годами отгородился от этого стеной, считая, что не заслужил.

Аюми заметила первой.

— Ты сегодня почти улыбался, — сказала она однажды после занятий, застав его у выхода из додзё. — Всё в порядке?

— Тренируюсь, — ответил он, не совсем солгав. — Стало получаться.

Она посмотрела на него внимательнее, чем требовалось, будто хотела спросить что-то ещё, но передумала и просто кивнула.

Минато он по-прежнему избегал — не из прежней боли сравнения, а по инерции, как избегают привычки, от которой ещё не до конца решили отказаться. Боль почти ушла, но осторожность осталась. Он не знал, как вести себя с человеком, на которого годами смотрел как на мерило собственной ничтожности, а теперь — как на парня, который тоже потеет на тренировках и морщится, когда его называют героем. Эта перемена смены восприятия вызывала в нем стыд.

К концу недели он ещё раз машинально попробовал бунсин на обратном пути с пустыря. Клон вышел не идеальным, но заметно плотнее прежнего, с меньшим количеством полупрозрачного дрожания, которое годами выдавало его на любом построении. Ин-чакра легче ложилась в форму, чем стихийная, — иллюзии и образы были для неё родной стихией куда больше, чем грубая физика ударов и бросков. Он не позволил себе слишком радоваться находке. Радость легко превращалась в неосторожность, а неосторожность в этом мире стоила слишком дорого.

К концу той же недели счётчик показывал пятьдесят четыре из ста. Гипнотический взгляд теперь срабатывал стабильно, хоть и не мгновенно — требовал пары секунд устойчивого контакта, за которые внимательная цель успела бы среагировать.

***

Проверить навык на человеке он решил спустя полторы недели, выбрав для эксперимента рыночную площадь ближе к вечеру, когда людей достаточно, чтобы затеряться, но не настолько много, чтобы риск быть замеченным зашкаливал.

Он потратил добрых полчаса просто на наблюдение — прежде чем решиться, вычислял взглядом самые безопасные цели: не шиноби (случайный чунин на отдыхе мог засечь чужую чакру раньше, чем Кента успел бы моргнуть), не детей (даже мысль об этом вызывала гадливость), не одиноких путников, чьё внезапное замешательство привлекло бы слишком много внимания на улице. Идеальной мишенью оказывался кто-то занятой, немного уставший, с достаточным количеством прохожих вокруг, чтобы списать секундную заминку на духоту или недосып.

Первой целью стал пожилой мужчина на лавочке, погружённый в газету. Кента сел неподалёку, дождался момента, когда взгляд мужчины скользнул в его сторону — мельком, без интереса, — и попытался поймать этот скользящий контакт.

Эффект получился жалким. Мужчина потёр глаза, зевнул, поморщился и вернулся к чтению, ничего не заподозрив.

> Недостаточный зрительный контакт. Эффект не засчитан.

Кента понял ошибку почти сразу: секунды мельком скользнувшего взгляда не хватало технике, которая требовала устойчивого, непрерывного контакта. С мышью или собакой хватало животного инстинкта настороженности, чтобы удержать глаза друг на друге хотя бы мгновение дольше нужного. Человек отводил взгляд из вежливости, из смущения, из тысячи социальных рефлексов, о которых он не задумывался годами, а теперь вынужден был препарировать один за другим, как незнакомый механизм.

Вторую попытку он предпринял у торгового лотка, где женщина средних лет раскладывала овощи, то и дело поднимая голову к покупателям. Он подошёл, сделал вид, что разглядывает редиску, дождался, когда она посмотрит прямо на него, спрашивая, что ему нужно, — и удержал контакт, вложив всё, чему научился на животных. Руки он держал в карманах, сложив печать Тигра незаметно.

Женщина замерла посреди фразы. Веки на мгновение отяжелели, тело качнулось вперёд — она едва не ткнулась лицом в собственный прилавок, — а затем моргнула, тряхнула головой и вернулась к разговору с сонным недоумением, будто не понимала, откуда взялась такая усталость посреди дня.

> Частичный эффект. Опыт не начислен.

Он поблагодарил за редиску, которую пришлось всё-таки купить для приличия, и отошёл в переулок за лотками, раздражённый на себя больше, чем ожидал. Люди, в отличие от мыши или собаки, обладали сознанием, способным сопротивляться чужому вторжению хотя бы на инстинктивном уровне, и это сопротивление вставало между ним и полноценным успехом плотной, почти осязаемой стеной.

Он стоял, прислонившись к стене, и разглядывал редиску. Обычный овощ. А он только что пытался вторгнуться в разум женщины, которая всего лишь хотела продать ему пару корнеплодов. Где проходила граница между тренировкой и насилием? Он не знал. И это незнание пугало сильнее, чем сам навык. В прошлой жизни он бы, наверное, назвал себя за это словом покрепче и на этом успокоился — моральное осуждение самого себя всегда давалось легко, куда легче, чем реальный отказ от удобной силы. Он не отказался. Просто пообещал себе направить силу полученную в ходе тренировок в благое русло – убийство людей например.

Он уже собирался уходить, когда из тени между двумя домами вышел Минато.

Не крадучись, не пытаясь застать врасплох — просто вышел, как выходит человек, который наблюдал достаточно долго и решил, что пора обозначить присутствие.

— Ты сейчас пытался применить гендзюцу на той женщине, — сказал он серьёзно, без враждебности, но и без обычной мягкости. — Я заметил. Я видел тебя у лотка, потом в переулке. Слишком внимательно смотрел. Зачем?

Кента на мгновение застыл, взвешивая варианты вранья, — и не нашёл ни одного, которое звучало бы убедительнее правды, урезанной до безопасного минимума.

— Это моё собственное гендзюцу, — ответил он ровно. — Я его разрабатываю. Хотел проверить на человеке, а не только на животных.

Минато смотрел на него прямо, изучающе, и что-то в этом взгляде подсказывало: объяснение принято не потому, что показалось исчерпывающим, а потому, что Минато решил не давить дальше — пока.

— Покажи-ка на мне, — сказал он вместо следующего вопроса.

Кента моргнул.

— Серьёзно?

— После той ночи, — Минато на секунду замолчал, подбирая слова, — я понял, что в бою с незнакомым противником самое опасное — это то, чего ты не знаешь. Я не умею защищаться от гендзюцу. Если ты можешь показать, как это работает, — это поможет нам обоим.

Логика звучала разумно. Но сейчас в ней не чувствовалось превосходства, только практичность, и Кента, помедлив, кивнул.

Они отошли за угол, в тупик между складами, где никто не мог их увидеть.

— Смотри мне в глаза, — сказал Кента. — И не сопротивляйся специально, иначе результат будет нечестным.

Минато встретил его взгляд без тени неловкости, свойственной большинству людей при слишком долгом зрительном контакте, и Кента направил чакру — тем же движением, что и на мыши, только теперь без страха переборщить, потому что здесь ему нечего было терять от чрезмерного давления, кроме собственного достоинства.

Веки Минато потяжелели секунды через три. Дыхание замедлилось, плечи расслабленно опустились, а потом голова качнулась вперёд — на одно короткое мгновение он действительно уснул стоя, едва не завалившись носом в собственную грудь, прежде чем встряхнулся и открыл глаза шире обычного, явно застигнутый врасплох.

— Оно работает, — сказал он, потирая переносицу. — И не похоже на стандартные гендзюцу. Оно как будто не атакует. Скорее... приглашает. — Он посмотрел на Кенту внимательнее. — Круто! Как ты её назвал?! Погоди, погоди, дай угадаю, что-то типа Усыпляющий Взгляд Повергающий Врагов В Забвение или, нет-нет, Дзюцу Ужасного Царства Снов? Где ты этому научился?

Кента на мгновение поморщился. Такая деталь из канона как ужасное придумывание названий техник Минато проявилась весьма неожиданно.

— Сам пробовал, — ответил Кента, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Экспериментировал с ин-чакрой в свободное время. Никто меня этому не учил.

Минато не стал допытываться дальше. Вместо этого потёр затылок и впервые за разговор выглядел не серьёзным, а по-настоящему заинтересованным, как человек, наткнувшийся на интересную задачу.

— Мне бы не помешало научиться защищаться от такого, — сказал он. — Не думал, что кто-то из нашего потока вообще занимается гендзюцу всерьёз. Может, потренируемся вместе иногда? Тебе — практика на живом человеке, мне — опыт сопротивления.

Кента молчал дольше, чем требовал простой вопрос, взвешивая цену привычной осторожности против того, что предлагалось взамен. Часть его — та самая, вытравленная годами часть — уже искала подвох: зачем самому талантливому парню потока тратить время на неудачника из «С»? Но подвоха не находилось, только усталое, узнаваемое желание кого-то, кто тоже готовился к экзамену и тоже, кажется, устал готовиться в одиночку.

Потом кивнул.

— Можно попробовать.

***

Совместные тренировки начались осторожно, будто оба проверяли, не окажется ли предложение случайной вежливостью, забытой уже на следующий день, — но Минато приходил снова, и через неделю привычка укоренилась настолько, что пропуск дня ощущался неправильно.

Минато показывал стойки, поправлял хват, разбирал ошибки в движении с той же терпеливой дотошностью, с какой когда-то у стены додзё научил его довороту кисти, — только теперь без прежнего сравнения себя с недосягаемым эталоном, потому что взамен Кента приносил на стол собственную валюту: объяснял принципы своего «экспериментального гендзюцу», не углубляясь в детали, которые могли выдать источник, но достаточно, чтобы Минато мог тренировать сопротивление осмысленно.

— Смысл не в силе давления, а в устойчивости контакта, — объяснял Кента однажды вечером, пока Минато старательно удерживал взгляд, пытаясь не поддаться накатывающей дрёме. — Чем дольше держишь глаза, тем глубже входит эффект. Разорви контакт раньше — и оно соскользнёт.

— Логично, — пробормотал Минато сквозь тяжелеющие веки, явно борясь с желанием моргнуть. — Значит, оборона в первую очередь — не позволять себе смотреть слишком долго в глаза незнакомцу в бою. Немного схоже с кланом Учиха.

— Именно. — Кента прервал технику, дав ему передышку. — Хотя в реальном бою это почти невозможно проконтролировать.

Минато тряхнул головой, прогоняя остатки сонливости, и на его лице проступило нечто, чего Кента давно не видел обращённым в свою сторону, — неподдельный интерес, не вежливая снисходительность, а азарт человека, разбирающего чужую головоломку.

— А если атаковать сразу несколько точек контакта? — спросил он. — Периферийным зрением, не прямым взглядом — работает так же или обязательно смотреть прямо в глаза?

Кента задумался всерьёз, впервые осознав, что вопрос действительно интересный.

— Не пробовал. Может, стоит.

Попробовал он на следующий же день — заставил себя не смотреть прямо на бродячего кота, а держать его размытым пятном где-то у края зрения, изо всех сил цепляясь вниманием за форму, а не за глаза. Пятнадцать минут ничего не выходило, чакра растекалась и рассеивалась, не находя куда впиться, — контакт словно нуждался в чём-то конкретном, за что можно было ухватиться, а размытая тень на периферии такой опоры не давала. На шестнадцатой попытке что-то дрогнуло: кот вдруг замер, будто наткнувшись на невидимую стену, качнулся — и тут же стряхнул наваждение, суетливо облизнувшись, словно устыдившись самого себя. Не сон. Даже не сонливость. Но что-то — заминка, сбой, крохотная трещина в бдительности длиной меньше секунды.

Он не стал вписывать это в разряд успехов — система тоже промолчала, ни строчки, ни опыта — но в блокноте появилась новая пометка.Он не показал находку Минато. Не потому что не доверял, а потому что сам ещё не понимал, во что это выльется, а выдавать недоделанный навык раньше времени казалось глупее, чем промолчать ещё пару недель.

Вечерами, после особенно тяжёлых тренировок, они иногда просто сидели на краю крыш, слишком уставшие, чтобы говорить, и всё-таки говорили — о мелочах, ни о чём, о голоде, о завтрашнем расписании. Однажды Минато, глядя в темнеющее небо, сказал вдруг совсем не по делу:

— Знаешь, я иногда думаю, что хочу стать Хокаге. Звучит по-детски, наверное.

Он сказал это легко, почти со смущённым смешком, как признаются в тайном увлечении, о котором стыдно, но приятно рассказать. Кента почувствовал, как что-то тяжёлое и холодное проворачивается у него внутри — он знал, что этот мальчишка станет Хокаге, знал даже год, знал, чем всё закончится, знал имя демона, которого он запечатает в собственном сыне ценой своей и чужой жизни. Всё это знание навалилось разом, и на секунду ему отчаянно захотелось сказать хоть что-то — предупредить, намекнуть, изменить хоть один кирпичик в стене, которая рано или поздно рухнет на этого мальчика.

Он ничего не сказал. Не потому что не хотел, а потому что не знал, во что превратится будущее, если он потянет за одну-единственную нитку, и потому что ни один шиноби в здравом уме не поверит ребёнку из потока «С», рассказывающему о судьбе на тридцать лет вперёд.

— Не звучит по-детски, — сказал он вместо этого. — Звучит как план.

Минато улыбнулся — тепло, без всякой рисовки, — и Кента впервые за долгое время позволил себе просто порадоваться чужой улыбке, не взвешивая её на весах будущей трагедии. Может, это и было всё, что он мог сделать: не спасти, так хоть не испортить то немногое хорошее, что происходит прямо сейчас.

Дни складывались в недели, и что-то внутри него, годами стянутое в тугой узел, понемногу отпускало хватку. Аппетит вернулся почти полностью. Сон стал крепче настолько, что он пару раз проспал будильник собственного тела. Раздражение, годами копившееся у поверхности, теперь требовало куда большего повода, чтобы вырваться.

Однажды вечером, когда он в очередной раз проверял меню перед сном, система выдала новую строчку.

> Новый квест: «Путь шиноби».

> Получить звание генина.

> Награда: 1 очко навыков, 50 опыта.

Он смотрел на неё дольше, чем требовалось, — не потому что не понимал смысла, а потому что это была первая системная валидация того, что он и без того давно решил: экзамен через месяц — не просто дата в расписании, а цель, за которую полагалась награда. Мысль о награде впервые за долгое время отозвалась не страхом, а решимостью.

К концу той недели счётчик опыта показывал девяносто шесть из ста. Гипнотический взгляд теперь усыплял мелких животных почти без усилий, а на людях действовал стабильно как минимум наполовину — лёгкой, необъяснимой сонливостью, которую большинство списывало на усталость или духоту дня.

В тот вечер, когда они закончили очередную тренировку, Минато, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, сказал то, чего Кента не ожидал:

— У тебя есть талант к гендзюцу. Настоящий, не тот, что все делают вид, будто замечают из вежливости. Не сдавайся. Экзамен через месяц — ты справишься.

Он сказал это буднично, без пафоса, — просто констатировал факт, как констатируют погоду. От этой обыденности слова весили тяжелее, чем если бы их произнесли торжественно.

— Спасибо, — ответил Кента, и на этот раз голос не вышел суше, чем следовало.

Он шёл домой в темноте, привычным маршрутом мимо тех же домов, тех же фонарей, что горели через один, экономя масло, — и вдруг поймал себя на мысли, что дорога больше не ощущается такой длинной, как раньше.

Дома он открыл меню в последний раз за день, просто чтобы посмотреть на цифры.

> Уровень: 2

> Опыт: 94 / 100

>

> Сила — 10

> Объём чакры — 8

Впервые за шесть лет он смотрел на эти цифры и верил — по-настоящему, не как в очередную выдуманную графу блокнота, — что они способны расти дальше. Что рост не остановится на следующей неделе, разбившись о равнодушие инструкторов или чужую генетическую фору.

Он думал о Минато — не как о недосягаемом мериле собственной ничтожности, каким тот был все эти годы, а просто как о парне, который тоже тренируется, тоже иногда ошибается в расчётах, тоже не понимает половины того, что творится в чужой голове, но почему-то решил, что это не повод держаться подальше. Он думал и о цене этой дружбы — о том, что однажды придётся смотреть, как канон движется дальше, унося за собой людей, которых он успел полюбить, а он будет стоять рядом и снова ничего не сможет сделать, кроме как быть рядом до самого конца. Мысль была тяжёлой, но не парализующей, как раньше. Он решил, что справится с ней позже — так же, как справлялся со всем остальным: по кусочку, по вечеру, по строчке в блокноте.

Мир не стал добрее. Клановая фора никуда не делась, инструкторы не начали замечать поток C, гнутые кунаи так и остались гнутыми. Но что-то сдвинулось на пару градусов — ровно настолько, чтобы дышать стало чуть легче.

Может, я и не стану великим, подумал он, засыпая быстрее, чем за последние месяцы. Но я больше не один в этом дерьме.

Глава 3

Спустя месяц Кента окончательно вбил навык себе в подкорку. Усыплять животных получалось одним усилием воли даже без печати, а обычным гражданским было достаточно мимолётного взгляда вместе с печатью. Другое дело Минато. Благодаря тому, что Кента мог практиковаться на собственном тренировочном манекене уровня генина, сила навыка гипноза серьёзно увеличивалась. При этом это работало как положительный цикл: Минато всё сильнее «брыкался» и понимал, как эффективнее сбрасывать гендзюцу, а Кента рос в уровне тайдзюцу и просто в уровне.

Стремительному прогрессу также поспособствовал наконец взятый третий уровень. Все три скилл поинта ушли в ветку мастерства — просто чтобы получить статы и быстрее приблизиться к вкусным навыкам и пассивкам. Три поинта дали ему 4,5 интеллекта, 3 ловкости, а также серьёзно подняли уровень контроля чакры и немного живучесть. Кента не знал, в чём выражается эта самая живучесть, ведь он не в игре и вряд ли у него есть встроенное в систему пресловутое «тело геймера», которое позволяет всяким Марти Сью жить даже с отрубленной головой, если они имеют хотя бы пару хп поинтов. Кента серьёзно полагал, что такой подвиг он повторить не сможет, а потому важность живучести до сих пор оставалась загадкой.

Его характеристики теперь выглядели так:

Меню персонажа

Уровень: 3

Опыт: 23 / 100

Атрибуты:

Сила — 10

Ловкость — 14

Интеллект — 12,5

Живучесть — 10

Объём чакры — 9

Контроль чакры — 9

Класс: Провидец

Весьма значительный прогресс.

Спустя примерно две недели тренировок с Минато он предложил устраивать спарринги. Да не обычные, а с попытками применения гендзюцу в бою. Стоит ли говорить, что Кента проигрывал в сухую? Впрочем, Минато — непреклонный оптимист — убеждал его, что прогресс есть и смысл в спаррингах тоже. Кента тоже это чувствовал, однако по сравнению с этим сыном сюжета его слабенький боевой интеллект не имел и шанса.

Душа бывшего гражданского и его поведенческие паттерны всё ещё доминировали и не перекрывались окончательно, отчего кое-где удар запаздывал, кое-где он боялся принять удар или слишком много думал и сомневался. Это была серьёзная нехватка боевого опыта.

Приятельские отношения с Минато переросли в полноценную дружбу, из-за чего пару раз он даже вытаскивал его на прогулки и знакомил со своими друзьями. Одним из таких знакомых стала мать будущего главного героя. По ней уже было видно, что Минато явно запал ей в сердечко, да и сам будущий папаша неровно дышал к джинчуурики. Сам Кента довольно приятно с ней пообщался и завоевал некий кредит доверия, не став её презирать за волосы или обзываться, а наоборот проявил чувство такта, назвав цвет волос красивым.

Одним из знакомцев также стал Сакумо Хатаке. Он был неким соперником Минато из класса А и таким же маленьким монстром. Его навыки фехтования были по-настоящему восхитительными, и, по мнению попаданца, если бы Сакумо жил в мире пиратов, то за звание величайшего фехтовальщика Михоуку пришлось бы побороться.

Перед днём экзамена Кента прогнал все базовые техники. Иллюзорные клоны получались невероятно реалистичными, и, пожалуй, чем больше он изучал эту технику, тем больше понимал, какое это подспорье для гендзюцу. С его школой Грёз уровень понимания техник, основанных на ин-составляющей, был невероятно высок, и возможность по сути просто создавать иллюзии из ничего была невероятно вариативной способностью для боя. Совместив технику иллюзорного клона с Хенге, что по сути являлось костылём, можно было устраивать полноценные игры разума и переигрывать противников. К примеру, если в бою из тумана на вас неожиданно бесшумно вылетает страшилище вроде Чужого — сильно вы испугаетесь или нет? Кента думал, что сильно, и ведь Чужой — это лишь малая часть всего того багажа под названием культура XXI века, который он принес с собой. В воображении и насмотренности Кента мог дать фору любому из мира шиноби.

С каварими не возникало никаких проблем — всё же повысившийся контроль чакры работал не только с ин-техниками.

Сам экзамен подразумевал под собой три части: теорию, боевые навыки и ниндзюцу.

Благодаря тому, что не так давно Кента значительно налегал на библиотеку, знания ещё не успели выветриться из головы, а расчёты и вовсе давались легко — всё же не зря он не пропускал лекции по вышке будучи студентом.

Расчёт баллистики, тактика, знание истории и прочее, прочее, прочее, чем мучили учеников академии долгих шесть лет. Всем этим изобиловал экзамен, и Кента был уверен, что мало кто из потока C способен пройти его так же уверенно.

Спустя час Кента сдал бланк с ответами и отправился дальше. На очереди были боевые навыки, и они отнюдь не ограничивались одним тайдзюцу.

Войдя в огромный зал, Кента моментально просканировал всех присутствующих и запомнил их местоположение, что не укрылось от внимательного взгляда экзаменаторов. У дальней стены, среди десятка таких же ожидающих своей очереди двенадцатилеток, обнаружился Минато — они кивнули друг другу.

Кенту поставили в спарринг с чуунином.

Чуунин, которому выпало драться с детьми, оказался моложавым мужчиной с хронически усталыми глазами. По стойке было ясно: он не ждал от предстоящего боя ничего, даже не стал складывать печать перед боем.

Кента встал напротив и не стал ждать объявления начала. Кто ждёт команды, тот уже отдал противнику инициативу — в реальном бою за неё платят кровью. Здесь платили только оценкой, но привычки формируются в мелочах.

Он пошёл вперёд сам.

Чуунин отреагировал без суеты: разворот корпуса свёл угол атаки в пустоту, и тыльная сторона ладони отпихнула Кенту прочь, как отпихивают навязчивую муху.

Кента удержался на ногах и не полез в прямой контакт снова. Начал обходить по дуге. Чуунин стоял на месте, но его стопы микроскопически подстраивались под каждый шаг. Мужчина не давал себя обойти.

Вторую попытку Кента строил иначе. Ложный замах правой, шаг внутрь, локоть в корпус — связка, отработанная с Минато. Локоть дошёл до половины пути. Дальше мир сжался: предплечье чунина встало между его телом и ударом, а свободная рука коротко, почти дружески врезала в солнечное сплетение.

Не в полную силу — иначе экзамен закончился бы, не начавшись. Но воздуха не стало вообще, на пару секунд, и пол качнулся вверх. Кента обнаружил, что стоит на коленях.

— Дыши, — сказал чуунин буднично. — И вставай. Не на коленях сдаём.

Кента дышал через боль в диафрагме, заставляя лёгкие работать вопреки спазму. Голова работала трезво — годы недосыпа приучили её функционировать в состоянии, далёком от нормального. Он понял: все его трюки чунин перекрывает своим обширным боевым опытом, а потому нет смысла пытаться переиграть врага на его же поле.

Он пошёл в сближение снова, и на этот раз использовал козырь.

Контакт длился мгновение — блок, отражение, суета ближней дистанции, — но глаза встретились на достаточную долю секунды, и Кента рванул ин-чакру через взгляд, вскользь сложив печать Тигра.

Чуунин не уснул. Слишком велик был разрыв в чакре. Однако общая расслабленность заставила его поплатиться — на полудыхание, веки дрогнули, движение оборвалось на середине, — и в этой обнажившейся дыре Кента вложил прямой в челюсть. С Резонансом.

Звук вышел немного оглушительным. Свидетели боя замешкались — врядли кто-то из них ожидал подобного от аутсайдера. Чуунин отшатнулся на два шага, сплюнул вбок, коснулся пальцем челюсти и посмотрел на Кенту уже другими глазами.

— Гендзюцу, — сказал он. — Откуда.

— Собственная разработка, сенсей. — Сказал он, ухмыльнувшись.

— Хм.

Он больше не стоял на месте.

Дальнейшее Кента потом отказывался называть боем — в памяти это осталось рядом сталкивающихся картинок и боли. Чуунин двигался в три раза быстрее Минато. Первый удар Кента прочёл и ушёл. Второй частично заблокировал — предплечье занемело до плеча. Третий не увидел вовсе: ладонь впечатала его в грудь, и он летел до самого круга, который очерчивал арену.

Он встал. Голова предлагала остаться лежать, сослаться на травму, списать всё на разницу уровней. Однако тело взяло всё в свои руки.

— Ещё? — с недоумением спросил чуунин.

— Ещё.

Он протянул до третьей минуты. Пропускал, падал, вставал, цеплялся за каждый отступ чунина, за каждую недокрутку удара — и раз пять пытался поймать взгляд на движении. Один раз получилось: чунин сбился с ритма на мгновение, и Кента успел провести подсечку — единственный техничный элемент за весь бой, доведённый до автоматизма работой с Минато. Взрослый мужчина покачнулся, восстановился за шаг, и радоваться Кента даже не успел.

На исходе второй минуты чуунин сменил темп окончательно. Без предупреждения — просто перешёл на ту скорость, на которую не переходил, пока было скучно. Мир Кенты просуществовал секунды три. Он успел поставить блок, который не выдержал, успел понять, что второй блок придётся на сустав, и принять решение: не блокировать, а нырнуть в захват, куда взрослому с его преимуществом в массе лезть невыгодно. Но его всё равно туда втянули: подъём бедром, залом, и пол снова оказался у лица.

— Хватит, — сказал наблюдатель, подходя. — Время.

Чуунин разжал захват, отступил на шаг и потёр челюсть ещё раз, глядя на лежащего Кенту без насмешки.

Зал на секунду затих. Кто-то из ожидающих у стены присвистнул.

— Хах, — выдохнул чуунин, отступая на шаг и оценивающе глядя на него уже без прежней скуки. — Неплохо для потока C. Где так натаскался?

— Тренировался сам, — ответил Кента, стараясь, чтобы голос звучал буднично, не выдавая ни капли того облегчения, которое затопило его изнутри вперемешку с гудящей болью в предплечье и скуле. — И друг помогал.

— Видимо, толковый друг, — хмыкнул чуунин и махнул рукой ассистенту с планшетом. — Зачёт по тайдзюцу. Свободен.

Экзамен по ниндзюцу проходил в соседнем зале, разделённом на несколько станций: бунсин, каварими, хэнге — три техники, которые каждый ребёнок в академии зубрил годами, и ровно те же три техники, в которых Кента внезапно оказался на голову выше собственных многолетних мучений.

Хэнге далось без единой запинки — превращение в экзаменатора-инструктора вышло настолько точным, что тот на секунду сам вздрогнул, увидев зеркальную копию себя, вплоть до морщинки между бровей.

— Достаточно, — сказал он, отгоняя странное чувство разглядывания собственного отражения. — Зачёт.

Каварими тоже прошло гладко: подменное бревно вылетело точно в нужный момент, — контроль чакры, вложенный в характеристики после третьего уровня, наконец окупался в полную силу.

Настоящую заминку экзаменаторы устроили на бунсине.

Стандартный клон полагалось создать один раз, продержать пару секунд и развеять — формальность, которую большинство детей проходили на автомате. Кента, привыкший тренировать иллюзорные образы едва ли не каждый вечер, вложил в клона на пару капель ин-чакры больше, чем следовало по академическим меркам, — не специально, скорее по въевшейся привычке, — и результат оказался настолько убедительным, что второй экзаменатор, до этого лениво водивший пером по бланку, поднял голову и присмотрелся внимательнее.

— Хороший клон, — произнёс он медленно, переводя взгляд с оригинала на копию и обратно, будто выискивая разницу, которой не находилось. — Слишком хороший для базового бунсина.

— Просто много практиковался, — сказал он, разводя руками с намеренно смущённым видом. — Друг подсказал пару вещей про контроль чакры, вот и въелось.

Ультимативная отговорка про всемогущего друга второй раз пришлась кстати.

Экзаменатор посмотрел на него ещё секунду. Потом просто кивнул и сделал пометку в бланке.

— Зачёт. Развеивай.

Кента развеял клона и выдохнул только тогда, когда отошёл от станции на приличное расстояние, напомнив себе в очередной раз: не сильно выделяться, а расти постепенно. Пожалуй, лишь на войне он продемонстрирует выдающиеся способности, до тех пор — просто неплохой шиноби.

Результаты объявили ближе к вечеру, на том же плацу, где несколько лет назад директор публично списал весь поток C на «честных тружеников тыла». В этот раз он читал совсем другой список — тех, кто прошёл экзамен и получил право на протектор шиноби, — и когда очередь дошла до буквы «К», среди прочих равнодушно прозвучало и имя Кенты.

Стоит сказать, что те, кто не сдали, отнюдь не отправлялись в утиль и забвение. Все они переходили в учреждения уже непосредственно по профилю. Что-то типо ПТУ, которое готовило дешёвые кадры и позже распределяло уже по всей стране Огня. Их было много и это довольно продвинутая система образования для мира, где мировые войны происходят каждые 10-15 лет.

Список сдавших в этом году, впрочем, не стал финалом церемонии. Следом на ту же доску, рядом с общим списком, повесили ещё один лист — короче, с колонкой цифр напротив каждого имени.

— Сводный балл, — пояснил кто-то рядом, пока Кента ещё разглядывал новенькую металлическую пластину протектора. — Считают из трёх частей сразу. Раньше не вывешивали, а в этом году, говорят, для распределения по командам решили сделать погромче.

Толпа выпускников подтянулась к доске плотнее, чем к первому списку, — рейтинг всегда интереснее голого факта допуска. Кента подошёл почти без интереса, скорее из вежливого любопытства, и не сразу нашёл своё имя в верхней трети списка, потому что искал глазами привычно, там, где годами находил себя, — у самого хвоста, среди фамилий потока C.

Его имя обнаружилось четвёртым сверху.

Он перечитал строчку три раза, прежде чем сумел соотнести собственную фамилию с цифрой настолько высокой. Выше — только Минато, ожидаемо на первом месте, Сакумо на втором, и ещё какой-то незнакомый парень из потока A на третьем. Дальше, впервые за шесть с половиной лет, шёл он — обогнавший не то что отдельных середнячков, а практически весь поток B и А целиком, включая тех, кто впахивал с четырех лет с клановыми учителями.

Кента поймал себя на желании рассмеяться — не злорадно, а как-то освобождённо, будто наконец выдохнул воздух, который держал в лёгких шесть лет.

Пока он разглядывал доску, воздух перед глазами привычно пошёл рябью.

Квест «Путь шиноби» завершён.

Награда: 1 очко навыков, 50 опыта. Опыт: 73 / 100.

Семьдесят три из ста. На душе стало еще радостнее, новый уровень не за горами.

Оставалось неистраченное очко навыка, и откладывать его на потом не было никакого смысла. Кента отступил в сторону, к пустому краю плаца, и открыл дерево мастерства.

Мастерство: Грёзы Резонанс: 1 / 5

Псионическое выжигание 0 / 8 — пассивный навык.

Каждое успешное применение «Резонанса» оставляет на цели статический заряд ин-чакры, стягивающийся в короткий электрический разряд через мгновение после удара.

Дополнительный урон: 18 ед. урона электрическим ожогом в течение 3 секунд.

Шанс кратковременного онемения задетой конечности: 15%.

Снижение скорости передвижения на 9% на 4 секунды.

Дополнительный урон джинчуурики и порождениям чакры: 8%

Последняя приписка порадовала его: помнится, в игры это был всего лишь доп урон по демонам, однако тут это превратилось в реально мощное дополнение к выжиганию

Он вложил очко без раздумий. Идея о том, что его удары теперь будут не просто чуть сильнее из-за вибрации ин-чакры, а ещё и слегка «поджаривать» цель напоследок, отзывалась в геймерской душе почти детским восторгом от увеличения дпс.

— Ну наконец-то, — раздался голос сбоку, и Кента едва не подпрыгнул, поспешно моргая, чтобы согнать сосредоточенное выражение лица, слишком уж подозрительное для человека, просто получившего протектор.

Минато сиял так, будто сам сдал экзамен заново — искренне, без единой капли снисходительности, с которой обычно радуются успеху более слабого товарища.

— Видел доску? — спросил он, не дожидаясь ответа. — Четвёртое место. Четвёртое, Кента. Я, честно говоря, ожидал увидеть тебя где-то в середине, а не в шаге от тройки.

— Я сам не ожидал, — признался Кента, и в кои-то веки это было чистой правдой.

— Говорил же, — добавил Минато, легонько толкнув его плечом. — Спарринги того стоили.

— Говорил, — согласился Кента.

Рядом с Минато, кстати, была и Кушина.

— Обидно конечно что ты в рейтинге выше меня, однако я в тебе не сомневалась. — Она удовлетворённо кивнула, будто только что закрыла важный вопрос, и тут же переключилась на куда более насущную тему: — Раз уж все сдали и никто, кажется, не помер на экзамене — надо это отметить. Я знаю место, где готовят рёбрышки на гриле так, что можно язык проглотить в буквальном смысле.

— У меня после экзамена и так каждая мышца в теле болит, — заметил Кента, потирая скулу, — но звучит заманчиво.

— Значит, решено. — Кушина уже разворачивалась в сторону выхода с плаца, всем своим видом давая понять, что вопрос закрыт задолго до того, как кто-то успел бы возразить.

Чуть поодаль, скрестив руки, стоял Сакумо. Он коротко кивнул издалека — не тёплый жест, но и не пренебрежительный, скорее уважение равного к равному, признающего чужой пройденный путь без лишних слов.

— Сакумо тоже идёт, — заявила Кушина таким тоном, будто это было делом решённым ещё до того, как сам Сакумо об этом узнал, и, не дожидаясь возражений, направилась прямиком к нему.

Возражений, к некоторому удивлению Кенты, не последовало — только тихое, едва заметное пожатие плечами, которое у Сакумо, судя по всему, сходило за восторженное согласие.

Заведение оказалось небольшой харчевней на окраине торгового квартала — деревянные балки, дым от гриля, стелющийся между низкими потолочными балками, и хозяин, который явно давно перестал удивляться шумным компаниям только что выпустившихся генинов. Их усадили за длинный стол у самой жаровни, и не прошло и пяти минут, как между ними выросла целая баррикада тарелок с рёбрышками, рисом и чем-то маринованным, чему Кента так и не подобрал название.

Кушина ела так, будто соревновалась сама с собой на скорость, и не по разу отбирала у соседей куски, которые, по её мнению, простаивали без дела слишком долго.

— Ты вообще жуёшь? — не выдержал в какой-то момент Минато, наблюдая, как очередное рёбрышко исчезает быстрее, чем официант успевает поставить тарелку на стол.

— А зачем, если можно есть, — невозмутимо ответила Кушина с набитым ртом, и даже Сакумо, обычно хранивший молчание с постоянством каменной статуи, издал звук, подозрительно похожий на сдавленный смешок.

Разговор крутился вокруг всего сразу — вокруг сегодняшнего экзамена, вокруг того, кто и как облажался на теоретической части, вокруг слухов про то, в какие команды распределят выпускников на этой неделе. Минато с явным удовольствием пересказывал момент боя Кенты с чуунином — уже третий раз за вечер, и с каждым разом в его версии Кента выглядел всё более впечатляюще, — а сам Кента только качал головой, не особо возражая: тщеславие требовало хоть иногда позволять себе побыть легендой чужого пересказа.

— Кстати, — вдруг посерьёзнел Минато, отставляя палочки, — надо будет разобрать этот бой на площадке. Я и сам подчерпнул для себя много нового из движений чуунина, а ты прям спрогрессировал в процессе.

— Опять спарринги... — Застонал Кента

— Лентяй, — беззлобно припечатала Кушина, отправляя в рот очередной кусок. — Ладно, проехали. Раз уж мы теперь официально генины, надо тост. — Она подняла чашку с чаем, единственным, что позволялось из напитков компании двенадцатилеток, с таким торжественным видом, будто держала в руках нечто гораздо крепче. — За то, чтобы нам попались хорошие наставники и сокомандники!

Кента чокнулся своей чашкой о три остальные, чувствуя, как что-то внутри — тот самый тугой узел, стянутый шестью годами одиночества, — наконец-то разжимается до конца, а не на пару градусов, как это бывало раньше. Он смотрел на всех троих — на не по годам серьёзного гения, который однажды станет легендой и однажды за эту легенду заплатит цену, известную одному лишь Кенте; на будущую мать легенды, о которой он знал куда больше, чем следовало бы знать двенадцатилетнему мальчишке; на будущую жертву политических игр, который ещё не подозревал, какая судьба ждёт его собственного сына, — и в кои-то веки позволил себе расслабиться.

Экзамен был позади. Хитай-ате холодил лоб непривычной тяжестью металла, а на самом краю зрения, терпеливое и по-прежнему равнодушное к любым сантиментам, тускнело системное окно.

До настоящей войны оставалось не так уж и много лет. Но теперь, по крайней мере, было с кем её встретить не в одиночку — и, судя по количеству съеденных рёбрышек, встретить её предстояло в компании, которая как минимум не даст заскучать.

Глава 4

Списки команд вывесили на следующее утро, и толпа у доски собралась гуще, чем накануне на объявлении результатов, — оценки интересовали их постольку поскольку, а вот с кем предстоит вариться в одном котле следующие несколько лет, это совсем другое дело.

Кента отыскал своё имя без удивления: четвёртая строчка сверху все также тешила его эго. Удивил номер команды.

Одиннадцать.

Он помнил из прошлой жизни достаточно, чтобы прикинуть, что это значит на самом деле. Номер команды — это бюджет, а не жребий. Первая семёрка обычно доставалась клановым связкам или тем, в кого деревня уже вложилась настолько, что не собиралась упускать свои дивиденды и подбирала соответствующую и сбалансированную команду. По сути первые семь команд - это будущие джонины, высшие, элита деревни. Про Минато ходили упорные слухи, что его возьмёт лично один из учеников Хокаге, а то и сам Хокаге. Одиннадцатая команда была ровно противоположностью — средний класс, в лучше случае токубецу джонины через десять лет, но тем не менее формирующие основу экономики деревни.

Как и любой средний класс, такие команды поддерживали всю структуру и брались за самые распространённые и зачастую скучные задания, на вроде сопровождения торговцев, заказов на убийство бандитов и прочее прочее.

Для большинства выпускников такое распределение выглядело бы разочарованием. Для Кенты — идеальной декорацией.

Двоих, вызванных вместе с ним, он нашёл у той же доски: крепкого розововолосого парня, уже рассматривающего список с весьма серьезным и хмурым лицом, и девушку рядом, скрестившую руки и явно ждущую, когда последний сокомандник найдет их.

— Ты чуунина приложил на экзамене? — вместо приветствия спросил парень, не отрываясь от разглядывания доски. — Харуно Кидзаси.

— Было дело, навыки в гендзюцу помогли — Кента пожал протянутую руку и тут же пожалел об этом: хватка у Кидзаси оказалась под стать телосложению.

— Миюки, — представилась девушка, не дожидаясь вопроса. Она смерила его коротким деловым взглядом. — Неожиданно что ты смог пробиться из C класса на такую величину.

— Есть такое, — согласился Кента. — Сначала сам не поверил своему счастью.

— Я на тайдзюцу специализируюсь, — добавил Кидзаси, будто это было не очевидно по его комплекции. — А ты, — повернулся он к Миюки, — цепью машешь, я слышал?

— Кунай на цепи. — Она приподняла рукав, показав виток металла на запястье. — Отец кузнец, держит свою лавку для шиноби, в детстве перепробовала кучу разного оружия, остановилась на этом. Хотя впрочем и другим владею не сильно хуже.

— У тебя как раз наоборот, — Кидзаси кивнул в сторону Кенты с прямотой, не оставлявшей пространства для сомнений, комплимент это или нет. — Головой, не руками. Мне нравится баланс.

Кента не нашёлся, что на это ответить, кроме короткого кивка, и решил, что для первого знакомства сойдёт. Пусть напарник казался ему немного тугодумом, с таким даже проще взаимодействовать.

Минато нашелся рядом и тоже ожидал свою команду.

— Седьмая, — сказал он. — Наставник ещё официально не подтверждён, но по коридорам одно имя гуляет упорнее прочих.

— Джирайя, — сказал Кента.

Минато чуть склонил голову.

— Откуда...

— Слухи разлетаются быстрее, чем ты думаешь, — Кента пожал плечами, не дав вопросу развиться дальше. — У меня одиннадцатая.

— Значит, реже видеться будем. — Минато не выглядел расстроенным, скорее задумчивым, будто прикидывал расписание в уме. — Полигон никуда не денеться. Найдем время.

— Найдём, — согласился Кента и просто кивнул.

***

Наставника выдали ближе к полудню — невысокого мужчину с обветренным лицом и черными волосами.

— Ширай Рэн, — представился он без предисловий. — Токубецу джонин.

— А почему не полный? — тут же влез Кидзаси.

— Потому что не дорос до полноценного, — ответил Рэн ровно, без тени неловкости. — Зато дорос до того, чтобы передать свою мудрость младшему поколению.

Позже, уже на первой тренировке, Кидзаси всё же вытянул из него подробности: Рэн специализировался на разведке и ловушках, ядах и ядовитых ловушках. Кента слушал внимательнее остальных: и чем больше наставник рассказывал о себе, тем больше он подходил под архетип тени.

Первое задание он объявил тем же вечером, без предисловий.

— Восточные часть деревни, лес за стенами. Вам троим — двое суток, полное полевое снаряжение. Я буду пытаться проникнуть на участок каждую ночь. Цель — не победить меня. Цель — заметить.

Первая ночь прошла образцово плохо.

Кидзаси взял дежурство первым и провёл его как полнейший дилетант, а не шиноби, — сидя с открытыми глазами и слушая лес. Миюки сменила его через три часа, поставила примитивные растяжки по периметру с методичностью, которой Кента искренне позавидовал. Утро лагерь встретил запиской на кунае, воткнутом в кострище: «Все спали. Даже дежурный».

— Растяжки не сработали, — сказал Кидзаси, разглядывая нетронутую леску так, будто она лично его подвела.

— Растяжки не понадобились бы, если бы дежурный не был таким тугодумом, — отрезала Миюки, скручивая моток обратно. — Вероятно он прошёлся прямо за твоей спиной, а ты даже не заметил.

— А ты откуда знаешь, как он шёл?

— Оттуда, что записка лежит в центре лагеря, а не с краю. Под таким углом он бы не метнул, а значит он прошёл прямо через нас, а не в обход. Если бы эта была реальная боевая ситуация, мы бы уже умерли.

Кидзаси открыл рот для ответа, не нашёл его и просто скрестил руки, всем видом показывая, что разговор закрыт, но не окончен. Кента слушал перепалку, не встревая, — обе стороны были по-своему правы, и указывать на это сейчас означало бы поймать раздражение сразу с двух сторон.

Ко второй ночи у Кенты уже созрела идея, от гениальности и простоты которой он испытывал желание побиться головой об ближайшее дерево.

Суть заключалась в иллюзорных клонах и хенге. По периметру расставлялись клоны, они применяли хенге и превращались в что то вроде бесцветного газа, который впрочем не подчинялся законам физики и летал примерно на месте, отчего обнаружить их мог только бьякуган или шаринган. Ключевым было не то, как они выглядели, а что произойдёт при контакте: иллюзорная плоть держалась ровно до первого настоящего касания, а развеивание клона — своего, слепленного из собственной ин-чакры, — отдавалось в самом Кенте едва заметным толчком, будто лопнула невидимая нить, натянутая между ним и клоном.

Кидзаси и Миюки он объяснил только суть — специальная сигнальная техника, умолчав только о том что она разработана им самим.

Рэн появился около двух часов ночи, и Кента мгновенно почувствовал где. Направление он назвал Миюки шёпотом, не тратя времени на объяснения, и та среагировала мгновенно — не потому что доверяла до конца, а потому что доверие к сокомандникам — то что вбивали в подкорку в академии.

Рэн ушёл от стремительного движения за полшага до того, как Кидзаси должен был пробить ему в корпус, — качнулся в сторону, зацепил плечом ветку, выдал себя достаточно, чтобы больше не оставалось сомнений: его заметили, вычислили и едва не поймали, а не пропустили мимо, как в первую ночь.

— Стоп, — сказал он, поднимая руки прежде, чем Кидзаси успел закончить новое движение. — Засчитано.

Тишина, повисшая после этого слова, ощущалась гуще ночного воздуха. Троица выдохнула с облегчением и гордостью.

Рэн, отряхивая с плеча листья, оглядел всех троих с новым, чуть более внимательным выражением.

— Как вы меня засекли? Звуки я не издавал, а запах приглушил специальной техникой.

Кидзаси и Миюки одновременно повернулись к Кенте, и тот, чуть помедлив, коротко описал суть: техника по периметру, реагирующая на прикосновение.

Рэн выслушал, не перебивая, и вместо похвалы, которой в этот момент, кажется, ждали все трое, задал вопрос, к которому никто не был готов:

— А в чём был смысл испытания, как думаете?

Кидзаси открыл рот сразу же.

— Ну как — поймать вас. Мы поймали.

— Не поймали. Заметили. — Рэн покачал головой. — Это разные вещи, и разница между ними — единственное, ради чего я вообще это затеял.

Миюки нахмурилась, обдумывая.

— Вы проверяли не силу, а внимательность.

— Ближе. — Рэн присел на бревно, явно не собираясь заканчивать разговор коротким ответом. — Большая часть того, чем вы будете заниматься следующие несколько лет, — не бой. Это часы, а иногда сутки томительного ожидания, когда ничего не происходит, и один момент, когда происходит всё сразу, а вы либо заметили его на секунду раньше, либо хороните кого-то. Я не проверял, можете ли вы меня побороть — я взрослый джонин, вы вчерашние генины, тут и проверять нечего. Я проверял, способны ли вы держать внимание на скучной работе достаточно долго, чтобы взорваться движением и отреагировать когда нужно.

Он посмотрел на Кенту чуть дольше, чем на остальных.

— И отдельно любопытно, что заметил меня не тот, кто дежурил дольше всех, а тот, кто придумал, как не дежурить самому. Это тоже полезный навык. Не путайте его с ленью — вещи разные.

Кента выдержал взгляд, не зная, стоит ли это считать пахлавой.

Рэн поднялся, отряхивая брюки.

— На сегодня хватит. Роли в команде разберем сейчас . У Кидзаси реакция и сила — идёт первым в любом столкновении. У Миюки средняя и дальняя дистанция, — держит вторую линию. А ты, — кивок в сторону Кенты, — ближняя и средняя дистанция, а также мозговой центр команды и лидер в мое отсутствие. Раз уж ин чакры в тебе полно, чего бы не использовать?

Кента кивнул, машинально отмечая, что никто из сокомандников не стал оспаривать это решение.

***

Следующие недели свернулись в череду D-рангов — пропавшие куры, покраска забора, чистка вольеров Инузууа. Однако уже на первом задании Кента заметил строчку, вспыхивающую на краю зрения после сдачи отчёта.

> Задание выполнено. Опыт +1.

Не так уж много, но система впервые за долгое время начисляла опыт не за преодоление себя, а за скучную работу, за которую деревня и так платила звонкой монетой. Дальше он заметил вторую закономерность: когда куры соседской фермы обнаружились в результате его собственного дополнительного расследования — лиса, а не вор, — опыт пришёл втрое щедрее обычного. Когда он вызвался чинить прохудившуюся крышу сарая сверх заказанной покраски забора, эффект повторился.

Гипотеза выстроилась быстро: систему интересовало не выполнение задания как факт, а преодолённое по пути сопротивление. Он начал сознательно усложнять себе поручения — вызывался чинить то, что не просили, предлагал заказчикам дополнительную работу за ту же цену, если замечал проблему рядом с основной задачей.

Хватило этого примерно на дюжину заданий.

После двенадцатого D-ранга подряд строчка перестала появляться вовсе — ни за завершённое поручение, ни за добровольную переработку сверху. Он трижды перепроверил гипотезу, берясь за заведомо неприятные детали чужих поручений, и трижды не получил ничего. Вывод напрашивался один: халява кончилась. Низкоранговых заданий хватило ненадолго, отчего Кента испытывал стойкое желание взять что то посложнее.

Кидзаси этой перемены не заметил. Со стороны Кента по-прежнему выглядел человеком, вызывающимся на любую дополнительную работу без видимой причины, и заключение напрашивалось у него простое.

— Ты трудоголик, — заявил он однажды, наблюдая, как Кента в третий раз за неделю остаётся чинить что-то сверх заказа. — Реально. Я тоже стараюсь, но не настолько.

Кента не стал спорить и не стал объяснять, что причина куда меркантильнее любого трудолюбия. Привычка усложнять себе задачи осталась даже после того, как перестала приносить пользу, и разбираться, что из этого было настоящим упорством, а что фармом, не хотелось.

Спустя две недели без единой строчки на краю зрения он решился на то, чего до сих пор избегал: подошёл к Рэну лично и попросил задание рангом выше.

— С-ранг для команды на второй месяц службы? — Рэн смерил его взглядом, в котором любопытства было больше чем сомнения. — Я ожидал подобного, однако думал ты терпеливее. Ладно, так уж и быть.

Рэн хмыкнул, коротко, одним уголком рта.

— Есть один запрос с деревеньки недалеко от Конохи. Заявляли как D, но из-за разговоров про опасного зверя канцелярия подняла его до C, на всякий случай, вдруг там правда что-то крупнее волка. Берем, раз просишь. Но все действия согласовывай со мной.

***

Семья, приславшая заявку, жила на ферме — покосившийся, но крепкий дом, огород, единственный уцелевший загон для коз посреди трёх уже опустевших. Встретил их хозяин, мужчина лет сорока с тем особым загнанным выражением лица, какое появляется у людей, слишком долго не спавших из-за проблемы, которую они не в силах объяснить рационально. Рядом стояла пожилая женщина, судя по всему, его мать, выглядевшая как верующая в период духовного кризиса.

— Дух горы вернулся, — сказала она прежде, чем кто-либо успел задать первый вопрос. — Как в год, когда я была девчонкой. Тогда тоже начиналось с коз, а закончилось тем, что семья Такахаси собрала вещи и уехала до темноты, лишь бы не оставаться на его земле.

— Мама, пожалуйста, — вмешался хозяин, потирая лицо ладонью. — Шиноби здесь не для того, чтобы слушать сказки.

— Сказки не крадут коз, — отрезала старуха и, не дожидаясь возражений, повела их к загону.

Следы оказались там, где им и полагалось быть: глубокие борозды в утоптанной земле, идущие вдоль изгороди тремя параллельными линиями, будто их продавила гигантская лапа. Кента присел рядом, разглядывая отпечаток внимательнее, чем требовалось для формального осмотра, и первая несостыковка бросилась в глаза почти сразу.

— Глубина неправильная, — сказал он, не поднимая головы. — Такая борозда продавливается настоящим тяжеловесом, однако у него и длина шага должна быть соответсвующей. А расстояние между отдельными следами — шаг животного заметно легче и мельче.

Кидзаси наклонился рядом, сравнивая собственный шаг с промежутком между следами, и нахмурился, придя к тому же выводу иначе, зато не менее уверенно.

— Выходит…

— Следы не настоящие, — сказала Миюки, уже отошедшая к изгороди разглядывать клочья бурой шерсти, зацепившиеся за расщеплённую доску. Она сняла один клочок, растёрла между пальцами, поднесла к свету. — Козья шерсть. Крашеная — природный окрас так равномерно не ложится, у настоящей всегда есть переход тона у корня.

Хозяин, услышав это, побледнел заметнее прежнего, но промолчал — то ли из уважения к шиноби, то ли из нежелания вслух признавать очевидное при матери, всё ещё стоявшей рядом со сложенными на груди руками и выражением человека, не готового отказаться от собственной версии событий без боя.

Рэн, до этого молча наблюдавший за осмотром, кивнул одобрительно, но остановил дальнейшее разбирательство одним жестом.

— Достаточно на сегодня. Видно что занятия по следопытсву вы не прогуливали. Возвращаемся к деревеньки, опрашиваем соседей , и никакого зверя, настоящего или нет, сегодня не ищем. Спешка в таких делах обычно кончается тем, что упускаешь самую очевидную деталь.

Опрос соседей растянулся на остаток дня и дал больше противоречий, чем ответов. Пастух с соседнего надела клялся, что видел тень «размером с амбар» неделю назад, но при уточнении, где именно стоял, признался, что смотрел из окна собственного дома в темноте, с расстояния, на котором и обычная корова сошла бы за амбар. Торговец с рынка припомнил, что примерно в те же дни в деревне ночевал странствующий фокусник, предлагавший представления за еду и ночлег, — деталь, показавшаяся Кенте достаточно многообещающей, чтобы записать её в блокнот отдельной строкой с тремя восклицательными знаками.

Фокусника пришлось вычеркнуть уже на следующий день: хозяин постоялого двора уверенно подтвердил, что тот покинул деревню за четыре дня до первой пропажи и с тех пор не возвращался, а его маршрут, судя по записи в книге постояльцев, лежал ровно в противоположном от фермы направлении. Кента вычеркнул строчку с сожалением, которое удивило его самого, — версия с бродячим фокусником была куда изящнее той, что вырисовывалась вместо неё.

Настоящая зацепка нашлась не в опросах, а в датах. Кента разложил их в блокноте по порядку — день пропажи первой козы, второй, третьей — и сопоставил с расписанием семьи, которое хозяин, не особо задумываясь, выдал ему за пять минут разговора: рыночные дни, визиты к родне, редкие поездки за инструментом в соседнюю деревню.

Совпадение оказалось безукоризненным. Все три пропажи пришлись ровно на те дни, когда вся семья — все трое взрослых разом — покидала участок дольше чем на пару часов. Ни разу зверь, реальный или нет, не рискнул сунуться к ферме, пока дома оставался хотя бы один человек.

— Тварь боится людей, — констатировал Кидзаси с явным облегчением, будто это делало ситуацию менее странной.

— Или тварь знает расписание, — поправила Миюки.

Последний штрих Кента добавил сам, разглядывая карту наделов, которую одолжил у старосты под благовидным предлогом уточнения границ участка для отчёта. Земля семьи граничила с наделом соседа-торговца с запада — человека, чьё имя за день опроса всплывало трижды, каждый раз с оттенком сочувствия: неудачный сезон, долги ростовщику, разговоры о продаже участка. А сам участок по слухам имел неразработанную стальную жилу и в случае продажи ушёл бы заметно дороже соседского.

— Мотив есть, — сказал он, обводя две фамилии на карте кружком. — Осталось выяснить, кто именно бегал по полю и раскидывал шерсть.

Ловить исполнителя решили на живца — следующей же ночью, когда, если верить закономерности с датами, семья как раз собиралась к дальней родне на похороны и рассчитывала вернуться затемно, оставив ферму пустой на добрых пять часов.

В деревне уже ходили слухи о шиноби, приехавших расследовать дело и все четверо сначала сблефовали, показавшись на глаза владельцу отеля и паре постояльцев, а после якобы пошли спать.

Рэн расставил всех троих загодя, ещё до рассвета: Кидзаси в кустах у дальнего края загона, Миюки на невысоком пригорке с прямой видимостью на подход со стороны соседнего надела, самого Кенту в тени коровника, откуда просматривался весь двор. План был простым и в этом смысле надёжным: дождаться появления «зверя», дать ему подойти достаточно близко, чтобы исключить всякую двусмысленность, и брать.

Тварь появилась ближе к полуночи, и на первый взгляд, если бы Кента не провёл последние два дня, разбирая её анатомию по клочкам шерсти и глубине следов, зрелище вполне сошло бы за настоящее. Массивный силуэт с горящими в темноте глазами двигался вдоль изгороди неровной, почти гипнотической поступью, издавая низкий, вибрирующий рык, от которого у Кидзаси в кустах вырвался сдавленный вздох, а рука сама потянулась к кунаю быстрее, чем успела включиться голова.

Кента почувствовал укол сомнения раньше, чем сумел его сформулировать: что-то в самом движении твари казалось неправильным, слишком плавным для существа с заявленным весом, слишком синхронным с колебаниями теней вокруг, будто силуэт был не столько плотью, сколько согласованным набором внушений. Он позволил взгляду соскользнуть с центра фигуры на её периметр — и на долю секунды поймал сбой: контур твари дрогнул, будто изображение на воде тронула рябь, прежде чем снова застыть в прежней форме.

— Гендзюцу, — прошептал он в сторону Миюки, стараясь, чтобы голос не разнёсся дальше двух шагов. — Не зверь. Кто-то держит образ поверх настоящего тела.

Рэн, услышав это по условному сигналу, не стал ждать дальнейших подтверждений — просто дал отмашку, и все четверо разом сдвинулись с позиций.

Разоблачение прошло куда менее эффектно, чем заслуживала неделя расследования: перехваченный со всех сторон разом, исполнитель — не зверь, а перепуганный молодой парень, безработный уже второй год после провала экзамене и не смирившийся и сбежавший с другого образовательного учреждения, — обмяк буквально на месте, стоило Рэну одним движением рассеять поддерживаемую иллюзию. Под слоем гендзюцу обнаружился обычный человек в костюме из крашеной шерсти на каркасе, с самодельным свистком для рычания, зажатым в кулаке.

— Меня наняли, — выдавил он раньше, чем кто-либо успел спросить. — За еду и немного денег. Сказали просто пугать, никого не трогать.

Имя нанимателя он назвал без особого сопротивления — торговец с запада, тот самый, чья фамилия за день опроса всплывала с оттенком сочувствия чаще прочих. Рэн отправил Кидзаси с докладом в деревню тем же вечером; арест соседа-торговца прошёл на следующее утро без единого удара, ровно так тихо и буднично, как заканчиваются дела, в которых с самого начала не было настоящего чудовища — только отчаяние человека, не нашедшего способа решить свои проблемы иначе, чем чужими руками и чужим страхом.

Награда за выполненное поручение оказалась заметно весомее привычного D-ранга — компенсация за проделанный объём работы плюс премия за раскрытие обмана, из-за которого деревня едва не потеряла семью законопослушных налогоплательщиков.

> Задание выполнено. Опыт +10

___ Кто не понял - это оммаж на Шерлока Холмса

Глава 5

> Уровень 3→4

За то время пока Кента находился в команде, он наконец разобрался с характеристиками. Из-за того, что жадные разработчики этой системы не завезли даже малюсенькой справки, приходилось набивать шишки и выводить закономерности.

В игре в принципе все статы нужны были для экипировки снаряжения или оружия, у Кенты же никакого лута не было, по крайне мере, пока. С силой и ловкостью проблем не возникло — они были интуитивно понятными и давали почти то же, что и в игре. А вот начиная с интеллекта нашлись проблемы. В Titan Quest интеллект давал бонус к урону силами природы (стихийному) и увеличивал магическую силу персонажа. В мире шиноби же он работал совсем по другому.

Когда Кента вкинул очко в живучесть, до сих пор самую загадочную характерстику, и одно — в ветку мастерства, что дало ему повышение интеллекта и живучести, неожиданно для него поднялся объем чакры, что, к слову, не сопровождалось никакими системными уведомлениями. Да поднялся немного, всего на 0,5, однако это дало серьезную подсказку к вопросу, который давно мучал Кенту уже давно — как увязать теорию чакры и системные показатели?

Из теории чакры следует, что ментальная и жизненная сила, вместе с частичкой природной чакры, смешиваются и получается полноценная чакра. Выходило так — интеллект и живучесть частично являли собой ин и янь чакру, но не ограничивались этим. Интеллект давал, что важно, количественный (!) бонус к урону стихийному (ниндзюцу), а так же увеличивал плотность ментальной составляющей. Живучесть являла собой выносливость, спаренную со всеми жизненными показателями организма.

Очки за уровень он распределил следующим образом: единичку в мастерство, единичку в Псионическое выжигание, и еще одну в совершенно новый навык. Что за навык? Ооо, вот тут начинается интересное.

Формально его функция заключалась в атаке, неформально — в мире шиноби это была идеальная абилка для доджа всего, кроме гендзюцу.

Фантомный удар 0 / 12 – активный навык.

Исчезните из этого мира и появитесь позади противника, нанося монструозный удар.

Перезарядка: 16.00 секунд.

Скорость передвижения: 100%

Стоимость: 3 единицы чакры.

Бонус к урону: +35%.

Не поняли да? Ключевым была фраза «исчезните из этого мира». Дошло?

По сути это было что-то вроде способности риннегана Мадары, когда он был джинчуурики Десятихвостого — Лимбо. Только там, атаковал его двойник, а тут — лично Кента.

То есть теперь Кента мог увернуться от ЛЮБОЙ атаки, вплоть до биджудамы. Ультимативное уклонение в бытность генином, у кого еще такое было? На секунду Кента посчитал себя еще одним сыном сюжета.

В игре этот навык проигрывал всем себе подобным. Калечение из ветки Охоты имело трёхсот процентную прибавку к скорости и проникающий урон, вихрь из Ратного дела бил по области, а прорыв из Защиты оглушал и был мгновенным. В очередной раз слабость навыка в игре оборачивалась невиданным преимуществом в мире шиноби, как было с гипнотическим взглядом.

Для проверки Кента направился на свой привычный пустырь. Добравшись, он вкинул один поинт в навык.

Кента закрыл глаза, пытаясь не получить мигрень от вливающихся в его голову знаний о навыке. Эта информация включала способ использования чакры, конкретные пропорции смешивания ментальной и жизненной энергии для использования навыка и передавала реальный опыт применения, чего к слову не было когда он качал Гипнотический взгляд.

Сложив печать концентрации Кента не замедлил применить навык.

В ту же секунду мир вокруг пошатнулся. Он почувствовал, как реальность потеряла краски, звуки стали глухими, словно он нырнул под воду, но не в холодную, а в вязкую, сюрреалистичную пустоту. Три единицы чакры вытянулись из его резерва, и тело сработало на чистом рефлексе.

Это не было бегом. Это было скольжением.

Кента моргнул. В глазах на мгновение потемнело от непривычки созерцать такой странный мир, а когда зрение вернулось, он стоял за столбом. Ладонь, сложенная в форме копья, уже заканчивала движение, врезаясь в заднюю часть деревянной мишени.

Хрясь!

Щепки брызнули во все стороны. Дерево, толщиной с торс взрослого мужчины, жалобно скрипнуло и надломилось у основания. Удар, усиленный системным бонусом в 35% и Резонансом был невероятно мощным. Пыль осела, и Кента уставился на свою руку.

— Охренеть, — выдохнул он, разглядывая дрожащие от напряжения пальцы. Боли не было. Только легкое онемение от перегрузки.

Но тут же вскрылась и обратная сторона.

Голова закружилась. Пространство вокруг поплыло, и Кенту качнуло в сторону. Он уперся рукой в колено, пытаясь отдышаться. Перезарядка навыка — 16 секунд. Но по ощущениям, этот «нырок в другую реальность» высосал не только чакру, но и большую часть его ментальных сил.

— Так, — пробормотал он, сглатывая комок в горле. — Значит, не такой уж и чит.

Он выпрямился. Вестибулярный аппарат протестующе загудел. Ощущение было такое, будто он только что прокатился на американских горках нового поколения, мчащих под 200 км/ч и чуть не выблевал свой ужин и органы в придачу.

«Нужно тренировать не только активацию, но и выход из этого состояния. Иначе после удара я сам буду уязвим на секунду-другую. Если враг переживет мой удар, эта заминка станет для меня билетом на тот свет».

Кента выждал, пока перезарядка откатится, ориентируясь по внутренним часам. Шестнадцать секунд в бою — это вечность, но и преимущество навыка того стоило.

Он снова сосредоточился. Теперь он попытался намеренно замедлить процесс, уловить ту грань, где заканчивается его тело и начинается «небытие». Чакра вновь отозвалась, и он нырнул в пустоту.

На этот раз он попробовал сделать не один удар, а обернуться во время «фантомного удара». Мир, лишенный красок, был похож на негатив. Но он видел очертания всех объектов.

Шаг. Выход.

Кента появился на три метра левее, на этот раз не нанося удара, а просто проверяя, может ли он менять траекторию. Оказалось — может. Навык давал не только удар, но и само «перемещение» позади цели. Однако, судя по ощущениям, чем дальше он пытался уйти от шаблонной траектории «за спину» выбранного объекта, тем больше тратилось ментальных сил.

«Значит, базовая функция — удар в спину. Но если прокачать или наловчиться, можно использовать чисто как уклонение. Идеально».

Он повторил попытку. На этот раз при выходе из фазы, он рефлекторно выбросил ногу, проверяя, применим ли навык не только к рукопашной атаке. Но система, видимо, была строга. Запрограммированный «монструозный удар» наносился только рукой или оружием ближнего боя. Удар ногой просто прошел вскользь, без усиления.

Полигон снова погрузился в тишину, нарушаемую лишь тяжелым дыханием Кенты. Он сел прямо на землю, прислонившись спиной к останкам бедного дерева.

В голове шумело, а перед глазами плавали круги.

«Итого, — Кента перевел дух, вытирая пот со лба. — Плюсы: ультимативное уклонение, почти гарантированное попадание в спину и скрытый потенциал для маневра. Минусы: дикая нагрузка на вестибулярку, строгое ограничение на тип атаки и, главное, — откат в шестнадцать секунд. Зашибись».

Он усмехнулся, глядя на темнеющее небо. Тренировка дала результат. Он понял, как работает навык, и теперь оставалось только довести его до автоматизма, чтобы в бою не тратить драгоценные секунды на подготовку, а использовать перемещение на рефлексе.

Кента поднялся, отряхнулся и, пошатываясь от усталости, направился в сторону квартиры. Завтра снова сюда. Нужно попробовать использовать навык с кунаем и понять, работает ли бонус к урону на оружии как в игре, где урон скейлился от базовой атаки, которая в свою очередь зависела от экипированного оружия.

Наутро, едва проглотив холодную рисовую кашу, он снова оказался на пустыре с парой тупых тренировочных куная в подсумке — реликвией ещё академических времён. Пусть они и были следствием бедности выделяемого деревней пособия для сирот, а потому качество оставляло желать лучшего, они наиболее подходили для тренировки.

Он выбрал очередную мишень — благо, полигон никогда не испытывал недостатка в подобных жертвах, — сжал кунай в кулаке и активировал навык.

Погружение в вязкую беззвучную пустоту далось чуть легче, чем накануне: тело явно привыкало к нагрузке, хотя голова всё равно неприятно загудела. Кента появился позади мишени и с ходу вонзил кунай в древесину.

Хрясь!

Клинок вошёл в дерево едва ли не по рукоять, оставив после себя внушительный клин щепок. Ожидаемо, с кунаем удар носил более проникающий характер, да и на глаз стал мощнее процентов на тридцать.

Он повторил проверку ещё дважды — всё на что хватало его скудных запасов чакры - зафиксировал примерно одинаковый прирост урона, и на третий раз позволил себе сесть на землю, чтобы просто отдышаться.

«Урон и правда увеличился, — подытожил он, привычно раскладывая новые данные по полочкам — Однако качать навык почти не имеет смысла — прокачка добавляет лишь урон в процентах и не уменьшает кулдаун, отчего вкладывать очки надо было только если мне не будет доставать урона. Раздобуду что-то получше тренировочного куная — урон вырастет ещё сильнее. Хороший повод накопить на нормальное снаряжение».

***

После первого задания сенсей убедился в самостоятельности команды и способности Кенты быть лидером. А потому относительно легкие C-ранги они выполняли самостоятельно. Кидзаси от такого возгордился и казалось, что еще чуть-чуть и начнёт представляться каждому заказчику джонином. Так продолжалось на протяжении трёх недель.

Одно из таких заданий Кента запомнил отдельно — не из-за сложности, а из-за того, чем оно едва не закончилось.

Заказчиком выступал зажиточный торговец тканями, попросивший сопроводить повозку с товаром до рынка соседнего города и, заодно, разобраться с мелкими воришками, повадившимися таскать продукцию прямо с прилавков. Задание тянуло от силы на низкий C-ранг — и то из-за суммы которую вывалил заказчик.

Кидзаси, окрылённый доверием со стороны сенсея, взял переговоры с заказчиком на себя, не согласовав ничего с остальными, — и прежде чем остальные члены команды успели вставить хоть слово, с ходу пообещал не просто поймать воришек, а «преподать урок на всю оставшуюся жизнь», чем едва не сорвал задание ещё до его начала: вдохновлённый обещанием торговец тут же захотел присутствовать при поимке лично, чтобы «увидеть правосудие своими глазами».

— Идиот, ты хоть понимаешь, что гражданский — это лишняя переменная, которую придётся контролировать? — прошипела Миюки, отведя его в сторону, пока торговец радостно потирал руки в паре шагов от них.

— Расслабься, — отмахнулся Кидзаси. — Я разберусь.

Он не разобрался. Точнее, разобрался, но не так, как рассчитывал: воришками оказались не взрослые бандиты, а трое подростков младше самого Кидзаси, промышлявших кражами не от жадности, а с голодухи. Когда Кидзаси, верный собственному обещанию, бросился в лобовую с явным намерением произвести впечатление на зрителя, торговец за его спиной начал громко требовать «примерного наказания», и на секунду показалось, что вечер может закончиться публичным избиением голодных детей на глазах у довольного заказчика.

Кента среагировал раньше, чем успел додумать план до конца. Один короткий взгляд, пойманный на бегу, — и ближайший к нему подросток мягко осел на землю, погружённый в короткий, безопасный сон, вместо того чтобы попасть под удар разогнавшегося Кидзаси. Второго перехватила Миюки, зацепив лодыжку концом цепи и аккуратно уронив в дорожную пыль без единой царапины. Третий, увидев участь товарищей, застыл сам, подняв руки.

— Задержаны, — констатировал Кидзаси, слегка растерянно оглядываясь на результат, явно отличавшийся от того, что он представлял себе минуту назад.

Разбирательство устроили уже без зрителя — торговца вежливо, но твёрдо попросили отойти, сославшись на протокол, — и заняло оно не больше десяти минут, завершившись решением, которое ни в одном официальном свитке не значилось как стандартное: вместо конвоя в участок трое подростков получили короткую отработку в лавке того же торговца в счёт возмещения ущерба и сунутые в карман спящего 50 рьё — лично от Кенты, а Кидзаси — не менее короткую, но куда более едкую лекцию от Миюки на тему разницы между «показать силу» и «думать головой прежде, чем её показывать».

— В следующий раз, — подытожила она, — согласовывай действия с командой. Ты патологически не способен думать дальше одного шага.

Кидзаси не спорил — редкий для него случай.

Вообще эти двое часто собачились. Миюки — из-за того, что Харуно слишком тугодум, а Харуно — из-за того что Миюки слишком часто умничает. Кента выступал неким регулятором и судьей, что вгоняло его в уныние, но тем не менее он старался принимать это с достоинство, как лидер команды номер одиннадцать.

К тому моменту, когда команда вернулась в деревню, Кента как раз перевалил за середину пути к пятому уровню.

>Меню персонажа

>Уровень: 4

>Опыт: 46 / 100

>Атрибуты:

>>Сила — 11

>>Ловкость — 15

>>Интеллект — 14

>>Живучесть — 11

>>Объём чакры — 10.5

>>Контроль чакры — 10

>Класс: Провидец

>Навыки:

>Мастерство:

>Грёзы 5 / 40

>>Гипнотический взгляд 1 / 5

>>Фантомный удар 1 / 5

>>Резонанс 1 / 5

>>>Псионическое выжигание 2 / 8 — пассивный навык.

Каждое успешное применение «Резонанса» оставляет на цели статический заряд ин- чакры, стягивающийся в короткий электрический разряд через мгновение после удара.

Дополнительный урон: 36 ед. урона электрическим ожогом в течение 4 секунд.

Шанс кратковременного онемения задетой конечности: 19%.

Снижение скорости передвижения на 12% на 4 секунды.

Дополнительный урон джинчуурики и порождениям чакры:10%

За эти три недели проводились как и совместные тренировки по боевому слаживанию, так и тренировочные спарринги против команды Минато.

Оказалось, что сенсей был одногодкой Джираи и более того — учился с ним в одном классе. Сокомандики Минато были довольно слабыми, не индивидуально, а в плане командой работы. Казалось внутри коллектива у них был некие разногласия, отчего команда Кенты разносила их в четырех спаррингах из пяти.

После одного из таких спаррингов Кушина, которая каким-то магическим образом всегда ошивалась рядом с Минато, утащила Кенту к торговым рядам якобы «за компанию», а на деле — чтобы вытрясти из него мнение насчёт нового кулона, который она присматривала уже третью неделю подряд, но всё никак не решалась купить.

— Минато сказал бы, что красиво, но он вообще всё, что я ношу или собираюсь, называет красивым, — пожаловалась она, вертя в руках спиральную подвеску. — От него никакого толку.

— Может, потому что для него это правда, — заметил Кента, за что немедленно получил лёгкий, но чувствительный тычок в плечо.

— Не начинай, — фыркнула Кушина, впрочем, явно довольная, и всё же купила кулон, объявив решение «окончательным и не подлежащим обсуждению» — за такой формулировкой Кента уже научился различать не упрямство, а обычную неуверенность, спрятанную за напускной решительностью.

Часть заработанных на C-рангах денег Кента, наконец, спустил на собственное снаряжение — не тренировочные затупленные кунаи, а полноценный боевой комплект, купленный в лавке отца Миюки: тот, узнав, для кого набор, лично отобрал изделия получше и содрал с Кенты вдвое меньше обычной цены, отчего радости генина не было предела.

От Минато Кента узнал последние новости. Больше всего он поразился новостям о Сакумо. Оказалось, молодой Хатаке не собирался в команду, а пошёл сразу в АНБУ! В 12 лет! И более того, у него была невеста! В 12 ЛЕТ!

Умом Кента понимал ранние браки между представителями кланов в таком опасном мире, однако диссонанс от дикости подобных решений все равно возникал.

***

Были новости и похуже.

Кента услышал начало этого разговора случайно — сенсей и Джирайя, кажется, забыли, что дети, увлечённые спаррингом, всё ещё способны различать слова на фоне звона оружия.

— …Хокаге прямо не сказал, но между строк читалось достаточно, — донёсся до него голос Джираи, непривычно серьёзный для человека, обычно предпочитавшего шутки любым серьёзным темам. — Северные патрули усилили втрое за последний месяц. Это не паранойя, Рэн. Это подготовка.

— К чему именно? — так же тихо спросил помрачневший Рэн.

— К тому, что рано или поздно случается, когда слишком много стран слишком долго копят слишком много обид, — Джирайя не улыбался. — Не завтра. Может, не в этом году. Но готовиться стоит уже сейчас.

В беседах между сенсеем и Джираей, проводимых пока их подопечные дрались, последний рассказал о усилении напряжения на границах. Новость он узнал от своего учителя — Хокаге. После последней Мировой Войны, которая закончилась перемирием и серьезным обескровливанием всех сторон конфликта, прошло уже 19 лет и все страны восстановили свой боевой потенциал. Экономическое неравенство между странами за это время выделилось все сильнее и какая-нибудь Страна Ветра была беднейшей из великих стран по сравнению с богатой по соседству — всего через две промежуточные страны — Страной Огня. Более того, к конфликту подталкивало не только экономическое неравенство и желание новых территорий, но и отношения Дайме между странами.

Казалось бы причем тут Дайме и какое влияние он может оказывать, когда вся сила страны сосредоточена в руках Каге? Ответ прост — угроза обрушения экономики деревни. Во власти Каге — шиноби, во власти Дайме — все жители поднебесной. По одному слову Дайме, которому принадлежит всё на его земле, включая людей, и династия которого копила политический капитал еще с Эпохи Воюющих Государств, мог одним указом запретить жителям размещать заказы в деревне, запретить торговлю, и приказать всем жителям уйти из деревни. Дайме без деревни существовать мог, а деревня без Дайме — нет.

Недавно между Дайме Страны Огня и Дайме Страны Ветра пробежала кошка. Суть конфликта была неважна. Была важна совокупность конфликтов деревень и стран, их проблем во внутренней политике и внешней.

Другие страны также имели свои интересы. Страна Тумана была необычайно сильна и хотела крови — там власть взял сильный Каге, страна Камня была за любой движ — просто потому, что старик Ооноки был мастером ловить рыбку в мутной воде, а между Страной Молнии и Страной Огня давно поселилась какая-то необъяснимая вражда, уходящая корнями еще в конфликты между населявшими их кланами. Однако все эти страны объединяла одна деталь — зависть ресурсам и богатству Страны Огня.

Образовавшаяся первой и содержавшая в себе сильнейших шиноби прошлого поколения — Мадару, Хашираму и Тобираму, она подмяла под себя все самые вкусные и перспективные территории и остальным оставалось довольствоваться лишь обьедками или невыгодно расположенными для Страны Огня стратегическими ресурсами, а потому не освоенными.

Не стоит думать, что во времена Хаширамы — оптимиста и пацифиста — Страна Огня была душкой. Всегда рядом был Тобирама который и заведовал внешней политикой, а он отнюдь не был глупцом. И пусть некоторые важные решения, на вроде передачи хвостатых остальным деревням Хаширама сделал сам, за что был раскритикован братом, общая канва оставалась прежней. Эта политика после смерти Хаширамы и Мадары, двух Богов шиноби, которые сдерживали все страны, ничуть не ослабла, отчего и привела к Нинкай Тайсен — Мировой Войне.

Однако у деревень были претензии не только к Конохе, но и к соседям и всё это годами копившееся напряжение, должно было вот-вот высвободиться и заставить людей резать друг друга.

И пусть пока какого-либо толчка, который мог дать начало Второй Мировой Войне, не было, стоило к ней готовиться.

Глава 6

Он не помнил, когда голос в его голове перестал быть просто голосом и стал тем, что он называл — пусть и мысленно, пусть и только наедине с собой — Величайшим.

Двадцать три года назад он был никем: третьим сыном обедневшего купца, чьё единственное будущее заключалось в пожизненных бесплодных попытках чего-то добиться. Голос нашёл его не потому, что он был этого достоин, — в этом он давно перестал себя обманывать, — а потому что оказался первым, кто подвернулся под руку. Кто был достаточно сломлен и достаточно пуст внутри, чтобы в стенах старого святилища, куда его занесло бегство от коллекторов пришедших выбивать долги отца, услышать шёпот в голове и не списать его на галлюцинации.

С тех пор минуло два десятилетия поисков, экспериментов и ошибок, стоивших жизни куда большему числу людей, чем он предпочитал вспоминать в те редкие минуты, когда позволял себе отвлечься от великой Цели. Он узнал, что Голос питается не кровью, как по наивности казалось в первые годы, а чем-то куда менее осязаемым: страданием, доведённым до чистейшей концентрации, тем самым мгновением перед смертью, когда всё, чем был человек — страх, ярость, последняя вспышка отчаянной надежды, — конденсируется в нечто, что можно изъять.

Кулон в его ладони был ещё тёплым — не от солнца, а от того, что было заключено внутри: россыпь чужого ужаса, спрессованного в кристалл размером с ноготь, ещё пульсирующего слабым отголоскомагоний жертв из какой-то деревни. Мидзухо, если он правильно помнил порядок посещения населенных пунктов сборщиками— хотя, по правде говоря, он давно перестал утруждать себя запоминанием имён урожая. Имена были не нужны Голосу, а значит, не нужны и ему самому.

Он поднёс кулон к уху, хотя давно знал, что слышит не ушами.

Голос был доволен. Голос почти никогда не был доволен, и оттого редкие моменты его удовлетворения ощущались слаще любой человеческой похвалы, какую он получал за двадцать лет службы городу — городу, чьё название Голос ни разу не потрудился запомнить, потому что города были не более чем полем, на котором произрастал урожай, нужный только ему одному.

«Ещё, — прошелестело в голове, без слов, но яснее любых слов. — Мне нужно ещё. Скоро мне понадобится сосуд, достаточно крепкий, чтобы вместить хотя бы часть меня. Слабые тела рвутся, стоит мне прикоснуться сильнее — ты видел это сам, не раз.».

Он видел. Восемнадцать раз, если быть точным, — восемнадцать неудачных попыток, восемнадцать тел, разорванных изнутри тем крошечным, осторожным прикосновением, которое Голос называл «милостью», а он про себя давно называл иначе. Однако все трудности на своём пути он давно привык считать незначительными на пути к Цели.

— Я найду подходящий, — прошептал он вслух, обращаясь к пустому кабинету советника, к креслу, в котором через час предстояло сидеть с самым доброжелательным выражением лица, какое он умел изображать для очередной делегации просителей. — Я всегда нахожу. Дай мне время.

Голос не ответил — он никогда не отвечал напрямую, только оставлял послевкусие удовлетворения или раздражения, как оставляет послевкусие хорошее или плохое вино. На этот раз послевкусие было почти нежным, и это тревожило больше, чем любая ярость: Голос был доволен не только урожаем этой недели, а чем-то ещё — чем-то, о чём до сих пор не потрудился сообщить прямо.

Затем пришло ощущение — нечто, прокатившееся сквозь его сознание с силой, от которой на мгновение подогнулись колени.

Что-то на горизонте. Что-то приближающееся с востока. Концентрация инь-чакры, какой он не встречал ни разу за все годы поисков — ни в одной из деревень, ни в одном из городов трёх соседних провинций, ни даже в тот единственный раз, когда Голос заставил его вскрыть грудную клетку заезжего монаха, славившегося необычной чувствительностью к духовным энергиям.

Он убрал кулон в шкатулку, к остальным — их набралось уже почти два десятка, каждый хранил частицу чужого страдания, аккуратно разложенные по датам сбора, как хозяйственные записи, каковыми они, по существу, и являлись, — и поправил воротник форменного кимоно советника. Через час его ждал глава города с очередной делегацией, а после — обычный скучный день бюрократии, за которой удобно было прятать единственное, что имело настоящее значение.

Что бы ни приближалось к этому городу, оно приближалось вовремя. Оставалось лишь придумать, как убедить его подойти ближе.

***

— Деревня Мидзухо, — Рэн развернул на столе свиток с заданием, который до этого держал непрочитанным добрых пять секунд, будто сам не был до конца уверен, что хочет озвучивать написанное. — Жители жаловались на увеличение количества подозрительных и мрачных элементов. По их словам, странные люди несколько раз приходили в деревню, задавали до одури странные вопросы и пытались склонить к своей вере. На подобные шевеления, жители отправили запрос в городскую администрацию. Всё бы ничего — просто C ранг, однако неделю назад в ближайший город прибежал испуганный путник, который заявил о жестоком и невероятно странном убийстве всех жителей деревни. По его словам, на телах были вырезаны странные ритуальные рисунки, а сами жители лежали в форме водоворота, сходящегося к центру. В общем всё очень и очень странно. По-хорошему на подобное задание должны были направить АНБУ, однако все они сейчас заняты на границе. А потому, поздравляю, это ваше первое задание B-ранга!

Дорога до Мидзухо заняла два дня — сельский тракт, петляющий между рисовыми террасами, по которым в это время года полагалось сновать крестьянам с граблями и переносными корзинами. К исходу второго дня пейзаж начал меняться незаметно, исподволь: сперва пропали дымки над дальними крышами, которые полагалось видеть с холма у развилки, потом — привычный гомон птиц сменился тишиной

— Слишком тихо, — тихо сказала Миюки, не столько сообщая новость, сколько озвучивая то, что и без слов чувствовали остальные.

На подьезде к деревне Рэн поднял руку, останавливая движение, и принюхался. Лицо его на мгновение исказилось.

— Нет запаха гниения, — сказал он после паузы.

То, что осталось от Мидзухо, невозможно было спутать со следами разбойничьего набега.

Кента повидал за свою короткую генинскую карьеру достаточно, чтобы примерно представлять, как выглядит место, где недавно похозяйничали бандиты: разграбленные дома, выбитые двери, беспорядочно раскиданные вещи — хаос жадности, торопящейся унести побольше и убраться поскорее.

Здесь всё было иначе.

Дома стояли нетронутыми — не сожжёнными, не разграбленными, будто имущество для убийц не имело никакого значения. На верёвках между домами всё ещё сохло позабытое бельё, чуть тронутое многодневной пылью. У колодца на главной площади осталось перевёрнутое ведро — судя по луже давно высохшей воды вокруг, его уронили в тот самый момент, когда началось нечто, заставившее хозяйку бросить всё и бежать, а бежать оказалось уже некуда.

Тел было много — слишком много для деревни такого размера, — и первым, на что обратил внимание Кента, оказалось вовсе не количество, а поза. Пожилой мужчина у крыльца одного из домов так и остался сидеть, привалившись спиной к стене, со сломанной мотыгой в руках — не выпустил её даже в смерти, до последнего надеявшись отбиться этим нелепым инструментом от того, что к нему приближалось. Женщина неподалёку лежала, раскинув руки полукругом — так матери обнимают детей, укладывая спать, — но ребёнка внутри этого полукруга не оказалось. Не осталось даже следов.

Хуже всего были лица.

Он ожидал ужаса, застывшего в чертах, — гримасы боли, крика, оборванного на середине. Вместо этого лица большинства тел на площади были странно, неправильно спокойными, почти умиротворёнными, как у людей, которых смерть застала во сне, а не посреди чего-то, что, судя по позам тел вокруг, было очень далеко от мирного сна. Контраст между расслабленными чертами и вывернутыми, неестественными положениями конечностей выворачивал у Кенты что-то в груди сильнее, чем любая гримаса боли смогла бы вывернуть.

Тела лежали водоворотом. Все, кого он успел пересчитать на главной площади, лежали кольцом, обращённые лицами к центру, где на утоптанной земле темнело выжженное пятно неправильной формы. Не от пожара — контур был слишком чётким для огня, слишком симметричным для случайного возгорания.

Что было ещё удивительнее для разгара лета — тела не гнили. Казалось бы, под многодневной жарой их должны были покрыть опарыши и насекомые, и вонь должна стоять невыносимой, однако всего этого не было.

— Не трогать ничего до моей команды, — резко сказал Рэн, и Кидзаси, уже потянувшийся было к одному из тел для осмотра, отдёрнул руку.

Миюки обходила площадь по кругу, задокументировывая расположение каждого тела в блокноте. Она отмечала не только позы, но и мелочи — направление, куда были повёрнуты стопы, расстояние между соседними телами. Позже выяснилось: расстояния были одинаковыми, с точностью, которую невозможно объяснить. По побелевшим костяшкам пальцев, сжимавших карандаш, Кента понимал: монотонная и скучная работа — единственное что помогало ей держаться.

Кидзаси держался дольше, чем ожидал от себя сам, — прошёл почти половину площади, старательно избегая смотреть вниз дольше необходимого, — но в какой-то момент он не выдержал. Отошёл за угол ближайшего дома, и звуки, донёсшиеся оттуда, не нуждались в комментариях. Никто не стал его за это осуждать. Никто вообще ничего не сказал, когда он вернулся минуту спустя, бледный и злой на самого себя за то, что, по его собственным словам, «подвёл команду в такой момент».

— Ты никого не подвёл, — тихо сказал Рэн, не отрываясь от осмотра ближайшего тела. — Тот, кого это не тронуло бы вовсе, — вот кого стоило бы опасаться в команде.

Не все тела на площади принадлежали взрослым. И не все жители Мидзухо лежали на этой площади вообще —список жителей присланный вместе с заданием говорил о нескольких молодых женщинах из деревни, которых не оказалось среди погибших. Не сбежали. Просто не были найдены — ни среди мёртвых, ни среди выживших, которых команде ещё предстояло разыскать в окрестном лесу.

Выжившую нашли ближе к вечеру.

Девочка — лет двенадцати-тринадцати — сидела, забившись в дупло старого поваленного дерева, обхватив колени руками с такой силой, что костяшки побелели так же, как недавно у Миюки. Она не закричала и не бросилась бежать, когда Кидзаси её обнаружил, — просто смотрела перед собой пустым, ничего не выражающим взглядом человека, чья психика временно отключила часть функций ради банального выживания.

— Эй, — Кента опустился на корточки в паре метров от неё, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без того сострадания напоказ, которое в подобных ситуацияхмогло лишь усугубить положегие. — Мы из Конохи. Пришли помочь. Тебе больше ничего не грозит.

Девочка не отреагировала. Кента попробовал снова, чуть тише:

— Меня зовут Кента. Мы просто посидим рядом, если хочешь.

Миюки, опустившись на землю чуть в стороне, молча сняла собственный плащ и, не приближаясь резко, положила его в пределах вытянутой руки девочки — не набрасывая, оставляя выбор за ней. Прошла едва ли не четверть часа, прежде чем дрожащие пальцы сами потянулись к ткани и укутали плечи.

Прошла почти минута, прежде чем девочка моргнула — первое движение, доказывающее, что она вообще осознаёт чужое присутствие.

— Мидори, — прошептала она наконец. — Меня зовут Мидори.

Дальнейший разговор — если его вообще можно было назвать разговором — растянулся на добрый час, урывками, между долгими паузами и приступами дрожи, которую Миюки старательно делала вид, что не замечает, продолжая молча сидеть рядом.

— Ты можешь рассказать, что случилось? Только то, что готова, — тихо спросил Кента после долгого молчания. — Мы не будем торопить.

Мидори не видела нападения напрямую — спряталась в подполе дома по первому же тревожному звуку, — но слышала. Слышала пение, если это можно было назвать пением: низкий, монотонный речитатив, звучавший всю ночь без остановки, то затихая, то вновь набирая силу — в такт чему-то, происходившему одновременно с ним. Слышала, как выкрикивали имена — методично, одно за другим. Слышала, что после каждого выкрикнутого имени пение на секунду прерывалось, а потом возобновлялось снова, чуть более довольным, чем прежде.

— Тётя Сацуки не кричала, — сказала Мидори внезапно, глядя в пустоту перед собой. — Все остальные... сначала кричали. А тётя Сацуки — нет. Я слышала, как она сказала что-то вроде «спасибо» перед тем, как всё стихло. Не понимаю, за что она могла благодарить.

— Они забрали Аюми, — продолжила Мидори чуть погодя, впервые за весь разговор произнеся что-то похожее на связную последовательность мыслей. — Мою сестру. Я слышала, как она звала меня, а потом... — Девочка замолчала, и договаривать не потребовалось. — Я не вышла. Я должна была выйти, а я просто сидела и слушала, как она зовёт меня, и не вышла.

— Ты бы не смогла ей помочь, — тихо сказала Миюки, впервые вступив в разговор. — Ты бы просто умерла вместе с ней, и тогда о том, что здесь случилось, вообще никто бы не узнал.

Это не выглядело утешением, и не было им задумано, но Мидори, к удивлению Кенты, кивнула.

— Куда их увели, ты знаешь? — тихо спросил Рэн, присевший на безопасном расстоянии, чтобы не пугать её лишним авторитетом взрослого шиноби.

— В город, — Мидори кивнула на восток. — Я слышала, как один из них сказал другому — прямо у моего укрытия, я думала, они меня найдут по звуку сердца, так громко оно колотилось, — «в город, к остальным, там разберутся, кто подойдёт». А второй засмеялся и ответил, что последняя партия была «сплошным разочарованием», кроме одной.

— На них была форма? Символы, знаки различия? — спросил Рэн.

Мидори покачала головой.

— Простые робы. Тёмные. И маски — не звериные, как у охотников иногда бывает, а гладкие, без черт вообще.

Улики, собранные Миюки и Рэном за оставшееся до темноты время, складывались в картину, которая нравилась Кенте всё меньше с каждым новым фрагментом. На нескольких телах, которые Рэн осмотрел детальнее прочих, обнаружились одинаковые, аккуратные надрезы в области грудины, не смертельные сами по себе, судя по всему, наносившиеся уже после гибели, ритуальным, а не боевым движением.

Кента, сидевший чуть в стороне, вдруг ощутил слабый, почти неуловимый отголосок чакры — там, где, по всем законам физики, чакре давно полагалось рассеяться без остатка. Ощущение напоминало ту самую погружённость в вязкую пустоту, которую дарил Фантомный удар, только вывернутую наизнанку: не он забирал энергию из окружающего мира, а нечто, побывавшее здесь, забрало энергию у мира и не потрудилось вернуть украденное на место.

Инь-чакра. Причём не рассеянная, естественная, а собранная, спрессованная — будто кто-то методично счищал эмоции с каждого тела, оставляя после себя выжженную, неестественно пустую почву там, где полагалось быть привычному фону человеческих чувств.

— Направляемся в город, — сказал Рэн, когда стемнело настолько, что дальнейший осмотр потерял смысл. — Доложим о находке в деревню, разыщем остальных выживших через местные власти, и, если Мидори права насчёт того, куда увели пропавших, — начнём оттуда. Мидори, ты можешь идти с нами. В городе о тебе позаботятся, и там безопаснее, чем здесь.

Девочка не ответила, но, когда команда двинулась в путь, поднялась следом сама, без дополнительных уговоров.

— Это уже не B-ранг, — тише добавил Рэн, обращаясь уже только к своим генинам. — Я подам заявку на пересмотр по возвращении.Будьте в полной боевой готовности.

Резиденция главы города оказалась двухэтажным зданием, куда более скромным, чем можно было ожидать от административного центра целого округа явно знававшее лучшие времена задолго до нынешнего главы.

Сам глава — невысокий полный мужчина по имени Ханзо, с усталыми глазами человека, разрывающегося между десятком одинаково неотложных проблем, — принял их без промедления, стоило Рэну упомянуть Мидзухо, и уже через минуту разговора Кента понял, почему: список забот этого человека, судя по всему, включал не только пропавшую деревню.

— Присаживайтесь, прошу, — Ханзо махнул рукой на потрёпанные подушки у низкого стола, сам оставаясь стоять: сидение в такой момент казалось ему, видимо, неуместным. — Мы получали донесения о пропавших торговцах ещё две недели назад, но, признаюсь честно, списывали на разбойников с большой дороги — в последний год их развелось больше обычного южнее тракта. Настолько масштабной картины никто не ожидал.

Он выслушал доклад Рэна почти не перебивая, лишь однажды прервавшись, чтобы уточнить количество тел, и к концу рассказа выглядел так, словно постарел на добрый десяток лет за отведённые на изложение четверть часа.

— Это... это чудовищно, — выдавил он наконец, тяжело опускаясь на подушку, от которой до этого демонстративно отказывался. — Мидзухо исправно платила налоги, ни разу не задерживала поставки риса. Хорошие были люди. Скажите, чем город может помочь в расследовании?

— Для начала — списком всех происшествий за последний год, которые вы могли счесть незначительными по отдельности, — сказал Рэн. — Пропажи людей, странные слухи, необычная активность за пределами города. Что угодно, что тогда казалось не стоящим внимания.

Ханзо нахмурился, явно копаясь в памяти.

— Пропажи бывали, — признал он неохотно. — Не так часто, чтобы бить тревогу, — раз-два в сезон, обычно молодые женщины, и мы, чего греха таить, привыкли объяснять это побегами от нежеланных браков или долгов. Такое в приграничных городах случается сплошь и рядом. Хотя... — он замолчал. Мысль, судя по враз посерьёзневшему лицу, только сейчас показалась ему тревожнее, чем минуту назад. — Хотя в последний год их стало заметно больше, если сравнивать с тем, что было пятью годами ранее. Я не связывал одно с другим.

— А странная активность? — спросила Миюки. — Собрания, проповедники, новые культы или секты, обосновавшиеся в городе или окрестностях?

Ханзо развёл руками.

— Такаока — торговый перекрёсток, у нас останавливается кто угодно: странствующие монахи, гадалки, шарлатаны всех мастей. Уследить за каждым не под силу ни мне, ни городской страже. Соскэ мог бы дать более точный ответ — он занимается административным учётом приезжих последние пятнадцать лет, если не больше.

Человек, к которому он обратился — стоявший всё это время у него за плечом с идеально ровной спиной и лицом настолько доброжелательным, что вызывало отвращение, — коротко поклонился, прежде чем заговорить.

— Учёт ведётся, но, боюсь, не настолько подробный, чтобы выделить конкретную угрозу средитысяч приезжих в год, — сказал советник Соскэ, и голос его звучал ровно, участливо, безупречно. — Я подниму записи за последний год и передам вам всё, что может показаться относящимся к делу. Также распоряжусь насчёт размещения — полагаю, после увиденного отдых не помешает никому из вас, включая юную гостью.

Он кивнул в сторону Мидори, впервые за разговор посмотрев прямо на неё с выражением, которое можно было бы принять за сочувствие.

Он повернулся к команде, задержав взгляд на Кенте на долю секунды дольше, чем того требовала простая вежливость знакомства, — и тут же перевёл его дальше, на Рэна, как будто и не задерживал вовсе.

— Добро пожаловать в Такаоку, — сказал советник Соскэ. — Уверен, мы найдём способ помочь друг другу.

Глава 7

Расследование заняло два дня — и по логике вещей такая крупная группа культистов просто не могла не оставить следов. После завтрака команда решила начать с самой деревни Мидзухо, чтобы отследить, куда увели пленников: вчера на это не хватило времени, слишком много его ушло на выжившую и осмотр тел.

Все встали рано, да и если честно не особо хотели спать. Даже генины могли обходиться без сна порядка трёх-четырёх суток, если не особо тратили чакру. После увиденного в деревне, мысли всей команды, включая сенсея, занимала лишь решимость по отношению к убийцам.

Первую зацепку нашли там, где меньше всего ожидали — на самой дороге в Мидзухо, куда команда вернулась ещё затемно, чтобы успеть засветло осмотреть путь, которым, по всей видимости, увезли пленных.

От окраины деревни в сторону главного тракта тянулась двойная колея — глубокая, продавленная тяжело гружёными телегами, — но примерно в получасе ходьбы она сворачивала не на тракт, ведущий прямиком в Такаоку, а в сторону, огибая город по широкой дуге через редкий подлесок.

— Кто-то умышленно избегал главной дороги, — Миюки присела на корточки, разглядывая отпечаток колеса в подсохшей грязи.

Они прошли по следу почти два часа, углубляясь в холмистую местность, прежде чем колея окончательно смешалась со множеством других — там, где объездная тропа снова выходила на оживлённый участок дороги, используемый местными лесорубами и сборщиками хвороста, и различить среди десятков перекрывающих друг друга следов исходный обоз стало попросту невозможно.

— Дальше след теряется, — подытожил Рэн, оглядывая место слияния тропинок. — Но направление мы знаем: северо-восток, в сторону холмистой гряды за городом, а не напрямую в Такаоку. Кто бы это ни увозил, в сам город он, по всей видимости, никогда и не заезжал.

К городу вернулись только к полудню, и остаток дня решили посвятить опросу населения.

Вторую зацепку принесли городские сплетни — конкретно, весьма популярная чайная лавка. Её хозяйка — грузная, разговорчивая женщина по имени Оцуру, на вопрос о странных посетителях порадовала их вожделенной информацией.

— Странные господа, как же, помню, — она поставила перед ними чайник, не дожидаясь заказа. — Полгода назад, может, чуть больше. Расспрашивали про девушек, «не обременённых семьёй и не обещанных никому в жёны» — прямо так и говорили, слово в слово, я ещё тогда подумала, что это очень странный способ найти себе подружку.Однако они отговорились тем, что набирали послушниц для какого-то отдалённого храма. Я дочку свою на всякий случай на неделю к тётке в соседний город отправила, от греха подальше.

— Вы запомнили, как они выглядели? — спросила Миюки.

— Обычно, — Оцуру пожала плечами. — Простая одежда, вежливые манеры, ничего такого, за что цепляется взгляд. Разве что... — она задумалась. — Разве что не ели ничего. Заказали чай, оба, и ни один не притронулся. Я это запомнила, потому что для меня, хозяйки чайной, это оскорбление похуже прямого хамства.

Вечер того же дня ушёл на менее приятную часть работы — опрос мужиков, перевозящих грузы. Они собирались в каком-то задрипанном ресторанчике, если его вообще можно было так назвать, перекидывались в кости и хлестали саке.

Разговорить возчиков удалось не сразу — настороженные к шиноби, они разговорились только после того, как Кидзаси, ко всеобщему удивлению, выиграл партию в кости и щедро проставил проигравшим по чарке за счёт выигрыша.

— Есть один заказ, — признался в итоге пожилой возчик по имени Дзиро, понизив голос так, будто сама тема требовала осторожности. — Раз в месяц, всегда одни и те же условия: забрать закрытые ящики со склада у речной пристани, отвезти к старой развилке за северной окраиной и оставить там, где скажут, никого не дожидаясь и назад не оглядываясь. Платят щедро, вдвое против обычного тарифа, и всегда через посредника — сам заказчик ни разу на глаза не показывался.

— А что в ящиках? — спросил Кидзаси.

— А кто ж его знает, — Дзиро пожал плечами. — За такие деньги вопросы задавать не с руки. Один раз, правда, ящик треснул при погрузке — оттуда мешочки какие-то посыпались, кулоны, что ли, вроде как для благовоний. Я один себе прикарманить думал по-тихому, да передумал, — уж больно от него не по себе становилось в руках держать.

— Куда именно на развилке оставляют груз? — спросил Рэн, понизив голос.

— К старому храму на холме путь ведёт с той развилки, если по прямой, — Дзиро явно не видел в этом факте ничего примечательного. — Хотя сам я туда не заезжал ни разу, и слава богам, — место дурное, ещё с юности моей о нём недобрая слава ходила.

Последнюю на тот вечер зацепку принёс странствующий монах, из тех, что перемещаются от храма к храму по маршруту, пролегающему через добрый десяток провинций. Его они увидели в очередной посещенной таверне — сухопарого пожилого человека в потрёпанной рясе, коротавшего вечер за скромной трапезой в компании единственного спутника, деревянного посоха.

— Слухи между храмами расходятся быстрее, чем между обычными людьми, хотя вы вряд ли в это поверите, — усмехнулся он, когда Рэн изложил суть интереса, не вдаваясь в подробности расследования. — За последние месяцы количество пропавших людей с окрестностей серьёзно увеличилось. Прихожане всё чаще приходят молиться и рассказывают о пропавших родственниках, друзьях, невестах. Кто-то списывает это на разбойников, кто-то на работорговцев, однако я знаю точный ответ. Неподалёку от Такаоки есть храм, посвященный Джашину — безумному богу — люди давно о нём забыли, однако мы помним. В храмовых архивах сохранились записи о нём. Пару веков назад культисты Джашина пытались возродить своего бога и преследуя эту цель вырезали несколько городов подчистую. Некоторые из них были бессмертными, и Дайме пришлось привлечь самураев из Страны Железа, чтобы окончательно разобраться с ними. Сам храм давно заброшен и выкинут из официальной храмовой структуры, однако один из братьев был свидетелем кое-чего. — монах выдержал паузу. — Он божился, что посетив храм ночью был свидетелем странного и богопротивного ритуала.

— У вас есть предположения, кто может стоять за этим? — спросила Миюки.

Монах покачал головой.

Три независимых источника за один день складывались в картину настолько ясную, что оставался только один разумный шаг, прежде чем переходить к делу: убедиться, что официальные каналы города не знают ничего такого, что изменило бы ситуацию.

Советник Соскэ подготовил обещанные документы.

— Позвольте сразу же выразить соболезнования от лица города, — начал он, — Мидзухо не была официально частью Такаоки, но мы поддерживали добрые отношения с деревней не первый десяток лет. Скорбим вместе с вами.

— Тогда вы не откажете в помощи, — сказал Рэн, разворачивая один из свитков. — Для начала — что вам известно о заброшенном святилище на холме за северной окраиной? Кому принадлежит земля, кто вёл записи о нём последние десятилетия, когда в последний раз проводилась официальная инспекция.

— Ах, старый храм, — Соскэ покивал с готовностью человека, которому вопрос кажется совершенно невинным. — Боюсь, разочарую вас: земля числится спорной территорией ещё со времён передела границ двадесятилетия назад, документы по ней частично утрачены при пожаре в архиве — если желаете, могу уточнить точную дату, хотя, признаться, произошло это ещё до моего назначения. Официальных инспекций не проводилось, полагаю, лет тридцать, если не больше, — место давно вычеркнуто из списков активных святилищ, а бюджет города не предусматривает расходов на надзор за руинами.

Он выдвинул один из ящиков стола и, порывшись, извлёк потрёпанный свиток, который протянул Рэну с видом человека, искренне старающегося помочь.

— Вот, пожалуй, единственное, что у нас сохранилось, — сказал он. — Запись о посвящении храма божеству урожая, составленная, если верить дате, порядка двухсот лет назад. Боюсь, дальше след архива обрывается.

Рэн развернул свиток, пробежал глазами выцветшие строки и молча передал его Миюки, которая изучила документ с той же тщательностью, что и всё остальное, и вернула его без единого комментария — комментарий, впрочем, был излишним: свиток не содержал ровным счётом ничего, что могло бы пригодиться расследованию.

— А пропажи молодых женщин? Участились ли они за последний год, на ваш взгляд? — спросил Рэн, будто и не заметив бесполезности только что полученного документа.

Соскэ выдержал паузу — не слишком долгую, чтобы не выглядеть подозрительно, но достаточную, чтобы Кента, внимательно наблюдавший за его лицом, различил в ней что-то похожее на тщательно просчитанное колебание.

— Признаться, я не вёл подобной статистики отдельно, — сказал он наконец. — Пограничные города вроде нашего обычно списывают такие случаи на побеги от нежеланных браков или долгов, и, боюсь, моя канцелярия не исключение.

— Есть ли в округе группы, которые могли бы вербовать людей под видом религиозной общины? — спросил Рэн, не меняя тона ни на йоту.

— Вот тут, пожалуй, я могу быть чуть полезнее, — Соскэ подался вперёд, радуясь возможности наконец дать содержательный ответ. — Полгода назад через город проходила труппа бродячих проповедников, направлявшихся, по их собственным словам, в горы Страны Земли, — крайне навязчивая публика, не одна семья жаловалась на их манеру вербовки. Если ищете зацепку, я бы начал оттуда. Мои люди, к сожалению, не отследили их дальнейший маршрут — ресурсов на это у канцелярии попросту не нашлось.

Рэн задал ещё несколько вопросов — о недавних крупных закупках со стороны неизвестных лиц, о необычной активности на северном тракте, о жалобах горожан за последний год, — и на каждый получил ответ, безупречно вежливый, безупречно логичный и безупречно бесполезный, будто советник заранее отрепетировал конкретные ответы.

— Прошу простить, если ответы кажутся недостаточно исчерпывающими, — сказал Соскэ под конец, поднимаясь, чтобы проводить их к выходу.

На улице Кидзаси не выдержал первым.

— Он вообще ничего не сказал, — возмутился он. — Целый разговор — и ноль пользы, не считая двухсотлетней бумажки про какое-то божество урожая.

— Не ноль, — задумчиво поправил Рэн, не оборачиваясь. — Он был безупречен. Настолько безупречен, что ни разу не сбился и не сказал ничего сверх заготовленного заранее, хотя мы явно застали его врасплох темой заброшенного храма. Люди, которым нечего скрывать, обычно путаются в деталях или домысливают на ходу. Люди, которым есть что скрывать, отвечают ровно так, как только что ответил он.

— Думаешь, он специально направил нас к проповедникам? — спросил Кента.

— Удобное направление: далеко, неотслеживаемое, и уводит ровно в противоположную сторону от всего, что мы найдём сами, если возьмёмся искать своими методами, — Рэн покачал головой. — Впрочем, одно только это ничего не доказывает. Вежливый чиновник, тщательно бережущий репутацию города, вёл бы себя точно так же, не будь за этим ничего, кроме обычной бюрократической брезгливости. Выводы делать рано. Но продолжать полагаться на официальные каналы этого города мы больше не будем.

Ночная вылазка к заброшенному храму началась, когда город уснул достаточно крепко, чтобы никто не заметил четырёх фигур, покидающих резиденцию через задний двор.

Холм оказался дальше, чем выглядел днём, — путь занял почти час осторожного но быстрого продвижения верхними путями через редколесье. На середине пути Рэн внезапно поднял кулак, останавливая движение, и вся команда замерла среди деревьев за долю секунды до того, как Кента и сам различил впереди тихий хруст веток — ритмичный, узнаваемый: шаги человека, идущего размеренным патрульным маршрутом.

Фигура прошла мимо в паре десятков метров, тёмная роба, гладкая маска без черт, точно такая, как описывала Мидори, — и скрылась за поворотом тропы, ни разу не замедлив ход, не насторожившись, не подав виду, что почувствовала чужое присутствие.

— Патрулируют периметр, — беззвучно, одними губами, произнёс Рэн, когда шаги стихли окончательно. — Значит, там определённо есть что охранять.

Сам храм, когда они наконец до него добрались, производил обманчивое впечатление полной заброшенности: покосившиеся ворота-тории, облупившаяся краска, покрытая мхом крыша главного зала — идеальная декорация для того, чтобы отбить у случайного путника всякое желание задерживаться дольше необходимого.

— Слишком идеальная картинка, — заметила Миюки.— Настоящее запустение выглядит менее аккуратно. Кто-то поддерживает эту заброшенность специально.

Рэн подал знак рассредоточиться и обойти территорию по периметру, прежде чем приближаться к самому зданию, держась ещё дальше друг от друга, чем обычно, — второй патрульный мог оказаться где угодно, и повторная встреча с меньшим запасом везения могла закончиться не так тихо, как первая.

Кента, обходя территорию слева, первым заметил кое-что: едва различимая тропинка в высокой траве, слишком плотно утоптанная для места, которым якобы никто не пользовался. Тропинка вела не к главному входу, а в обход здания, к небольшой пристройке, которую от основного здания отделяла узкая полоса кустарника.

Он присел на корточки у входа в пристройку, прикоснувшись ладонью к земле там, где трава окончательно уступала место утоптанной проплешине.

— Здесь, — тихо позвал он остальных — Что-тоесть.

Рэн подошёл первым, опустился рядом, изучая едва заметную линию в земле у основания пристройки — линию, которая при ближайшем рассмотрении оказалась не трещиной в почве, а краем деревянного люка, тщательно замаскированного слоем дёрна, подогнанного настолько аккуратно, что даже вблизи требовалось прикоснуться, чтобы отличить обман от настоящей земли.

— Тайный ход, — сказал он, понизив голос.

Изнутри, из-под земли, донёсся приглушённый звук — монотонный речитатив.

Кидзаси невольно потянулся к оружию. Миюки уже разматывала цепь.

— Не сейчас, — тихо, но твёрдо сказал Рэн, положив руку на плечо Кидзаси прежде, чем тот успел сделать хоть шаг к люку. — Нас четверо, мы не знаем, сколько их внутри, у нас нет плана действий на случай обвала внутреннего хода, и у нас как минимум один патрульный где-то поблизости. Мы возвращаемся, докладываем о находке в Коноху, запрашиваем подкрепление и возвращаемся уже подготовленными.

— А если они уйдут за это время? Заберут остальных пленных? — настойчиво спросил Кидзаси, понизив голос.

Рэн промолчал дольше, чем Кенте хотелось бы, прежде чем ответить.

— Тогда мы будем разбираться с последствиями этого решения, — сказал он наконец. — Но команда из четырёх человек, врывающаяся вслепую в логово противника неизвестной численности, — это не смелость, абезрассудство, которое заодно убьёт и всех, кого мы пытаемся спасти. Мы возвращаемся. Это не обсуждается.

Он поднялся, ещё раз обвёл взглядом замаскированный люк, будто впечатывая его точное расположение в память до последнего сантиметра, и первым двинулся обратно в сторону города.

Донесение писали уже под утро.

— Расположение храма, характер обнаруженных признаков, численность как минимум одного замеченного патрульного, — перечислял он вслух, продолжая писать. — И явная просьба о подкреплении, а не рекомендация к рассмотрению. Если канцелярия Конохи решит, что это может подождать обычной очереди рассмотрения донесений, я лично прослежу, чтобы ответственный за эту очередь пересмотрел свои приоритеты.

— А если подкрепление не успеет? — спросил Кидзаси, наблюдая, как Рэн сворачивает свиток и запечатывает его экстренной печатью.

— Тогда мы будем действовать тем, что есть, — Рэн передал свиток дожидавшемуся у двери гонцу — не городскому, а одному из немногих шиноби, случайно оказавшихся проездом в Такаоке и согласившихся доставить донесение напрямую в Коноху, минуя местную почтовую службу.

Внутренне Кента всё еще противился решению сенсея отступить. Мысль о пленниках, которых они оставили на произвол судьбы, была очень неприятной. Хоть умом он и понимал логичность решения, доселе сдерживаемая жажда отомстить и героизм не давали сидеть на месте. Откуда взялся последний Кента пока не понял.

Глава 8

Двадцать три года он ждал этой ночи, даже не подозревая, что ждёт именно её, — просто копил, откладывал, собирал по крупицам драгоценные эссенции.

Добывать их было отнюдь нелегко — с десяти человек, если повезёт, можно получить лишь одну. Обычно выход был куда скромнее. Гораздо более щедрыми на урожай были чакроюзеры, однако взять их в силовом противостоянии было возможно лишь закидав мясом. А мясо это было получить не менее трудно, чем эссенцию.

Людей, которые могли отринуть прошлую жизнь и посвятить новую достижению Цели, было прискорбно мало. Отчего за двадцать лет старательной вербовки и поиска таких отчаявшихся его культ насчитывал лишь скромные двести человек. Эти двести были преданы безоговорочно. Каждый готов был принести себя в жертву по первому приказу. Соскэ находил их среди обездоленных: брошенные жёны, разорившиеся торговцы, изгнанные из общин преступники. Им не хватало опоры, и он давал им иллюзию великой цели.

Он узнал мальчишку в первую же секунду их встречи. Инь-чакра струилась в этом теле такой плотной, спрессованной массой, что оставалось лишь удивляться, как мальчишка до сих пор не разорвался изнутри от избытка. Какая-то невидимая сила удерживала баланс чакры, не давая телу пойти в разнос.

Голос в его голове тогда не сказал ничего сразу — потребовалась почти минута молчания, показавшаяся Соскэ вечностью, прежде чем прозвучал ответ, впервые за двадцать три года лишённый привычной ровности: «Наконец».

За столько лет голос одарил его многими знаниями. Одним из них была техника подчинения.

Он тогда задержал взгляд на долю секунды дольше положенного и заложил первую нить прямо в этот момент — тонкую, почти неощутимую, срощенную с тем самым мимолётным зрительным контактом, который мальчишка, судя по всему, не заметил.

С тех пор нить крепла каждую ночь, пока мальчишка спал в паре кварталов от него, — крепла на эссенциях, которые он в неё вливал. Он ни разу не позволил себе поторопиться, даже когда нить окрепла настолько, что можно было рискнуть днём раньше срока, — восемнадцать провалов научили его цене нетерпения лучше, чем могла бы научить любая книга.

Сегодня нить была готова.

«Пора, — прошелестело в голове. — Позови его».

Он позвал.

___

Кидзаси проснулся от странного ощущения. Ритм дыхания спящего соседа — Кенты резко изменился. Шиноби, которые ночуют вместе уже несколько дней очень чувствительны к любым изменениям, отчего организм мгновенно вывел его из сна.

Кента сидел на своей кровати. Просто сидел, спиной к Кидзаси, неподвижно, лицом к окну.

— Эй, — тихо позвал Кидзаси, ещё не до конца стряхнув сон. — Тебе тоже не спится?

Кента не ответил. Не пошевелился. А затем, всё так же не оборачиваясь, поднялся на ноги одним плавным, лишённым всякой сонной неуклюжести движением — и Кидзаси ощутил как по спине пробежал холодок задолго до того, как разум успел подобрать причину тревоги.

— Кента?

Окно открылось бесшумно.

Кидзаси среагировал в последний момент: сгрёб его за плечо, развернул к себе — и тут же пожалел, что сделал это. Лицо, представшее перед ним, не принадлежало другу. Глаза были открыты, но смотрели сквозь Кидзаси, мимо него. Ни узнавания. Ни раздражения. Ничего.

— Кента, да очнись же ты!

Кента одним плавным движением вывернулся из его хватки и мгновенно скрылся в ночи.

— Миюки! — Кидзаси метнулся следом, но его уже и след простыл. — Рэн! С Кентой что-то не так, вставайте, живо!

Миюки скатилась с кровати быстрее, чем проснулась. Рэн ворвался в комнату несколькими секундами позже, уже одетый наполовину, и одного взгляда на лица обоих генинов ему хватило, чтобы не тратить времени на вопросы.

— Куда он пошёл?

— Не знаю, просто вышел в окно — Кидзаси уже натягивал обувь. — Он не реагировал вообще ни на что. Даже когда я его схватил.

— Гендзюцу? — спросила Миюки, выбегая следом за остальными во двор.

— Это не похоже на Гендзюцу — ответил Рэн.

Отряд подкрепления — четверо шиноби во главе с токубецу-джонином Мацудой, прибывший в Такаоку накануне вечером, — спал в соседнем крыле резиденции беспробудным сном людей, за плечами которых остался форсированный переход длиной в два дня без нормального отдыха. Крик Кидзаси вывел их из сладкой неги и заставил собираться.

— Направление? — коротко спросил Мацуда.

— Предположительно в храм.

— Вперёд.

Семь фигур сорвались в сторону холма максимально быстро.

На подходе их встретили четверо фигур в тёмных плащах.

— Стоять, — произнёс один из них тем же ровным, безжизненным тоном, каким, судя по всему, здесь разговаривали все. — Ритуал не терпит вмешательства.

Мацуда не стал тратить время на переговоры. Кунай ушёл в горло ближайшему раньше, чем тот договорил последнее слово, и оставшиеся трое бросились вперёд разом, без всякого подобия тактики — не бойцы, понял бы Кента, если бы мог это видеть, а фанатики, которым важнее было умереть на пороге святилища, чем отступить живыми.

Кидзаси врезался в первого плечом, дробя позвоночник; Миюки обмотала второго цепью, обвила горло одним движением и рванула на себя, ломая шею быстрее, чем тот успел вскинуть руки к сдавившим его звеньям. Третий метнул в сторону Рэна короткий метательный нож — тот ушёл легким движением в сторону, не сбавляя скорости, и в развороте всадил отравленный сенбон точно в глаз. Противник не успел сделать и трёх шагов.

Лестница вывела шиноби в узкий коридор, вырубленный в породе холма, — и здесь их встретила вторая линия охраны. Культисты были набиты в узком проходе так плотно, что не оставалось других опций, кроме как идти напролом.

___

Подземный зал был вырублен в самой породе холма — просторнее, чем можно было предположить по скромным размерам наземной пристройки, освещённый десятками свечей, чей неровный свет плясал по стенам, испещрённым символами, которых Кента, не будь он лишён контроля над собственным телом, не смог бы разобрать даже вблизи. Воздух здесь был плотнее, чем полагалось воздуху под землёй, — тяжёлый, пропитанный гнетущей чакрой настолько, что казался почти осязаемым. Кента лежал на каменном алтаре в центре, запястья и лодыжки схвачены полосами застывшей чёрной смолы. Глаза его были открыты. Он не моргал.

Вокруг, кольцом, лицами к центру, стояли фигуры в тёмных робах. Речитатив шёл на одной ноте, без пауз, набирая громкость с каждым повтором.

Советник Соскэ поднял руки, и голоса стихли разом, будто по команде.

— Двадцать три года, — сказал он, и эхо разнесло его слова по всему залу. — Восемнадцать кандидатов, удостоенных быть обласканы Величайшим. Восемнадцать неудач, которые я нёс, ни разу не усомнившись, что рано или поздно найду того единственного, кто выдержит.

Он обвёл взглядом кольцо преданных лиц, и голос его окреп, набирая ту же уверенность проповедника, что двадцать три года назад заставила первую горстку последователей поверить ему.

— Вы помните каждого из восемнадцати не хуже меня. Помните, как надежда каждый раз оборачивалась пеплом на этом самом камне. Я не просил вас верить в удачу. Я просил вас верить в Величайшего. Рано или поздно появится сосуд, способный вместить его мощь. И вот — он тут.

Он опустил ладонь на грудь лежащего тела.

— Инь-чакра такой плотности не встречалась мне ни разу за все годы поисков. Сегодня ночью Величайший наконец получит тело, достойное его величия, а мы с вами — станем первыми свидетелями возвращения его в мир.

Он поднял ритуальный клинок обеими руками.

Соскэ смотрел на открытую кожу мальчишки, и дрожь поднималась от его запястий к плечам. Предвкушение захлёствывало его с ног до головы, да и каждого присутствующего — тоже.

Ещё секунда, и Голос перестанет быть шёпотом в его голове. Ещё секунда, и его Бог возродится.

Клинок коснулся кожи.

Обнаружено критическое стороннее воздействие на психическую целостность носителя. Источник классифицирован как «демонический». Аварийный протокол защиты активирован. Контроль над телом восстановлен.

На осознание этих строчек не ушло и мгновения — сознание моментально вернулось.

Тело откликнулось раньше, чем разум успел вернуться в него целиком, — вбитый неделями тренировок рефлекс, сработавший в ту же долю секунды, что и системное уведомление.

Фантомный удар.

Мир на мгновение окрасился в негатив. Кента вынырнул из фазы за спиной Соскэ, и ладонь, сложенная в форме копья, вошла под лопатку с хрустом, слышным сквозь весь притихший зал.

Соскэ осел на собственный алтарь. Клинок выпал из мёртвых пальцев раньше, чем тело коснулось камня.

>Опыт +60.

>Уровень повышен! >Текущий уровень: 5.

>Опыт: 6 / 100.

> Очки характеристик: 2.

> Очки навыков: 3.

Кента вложил оба очка характеристик в Живучесть одним движением большого пальца по системному интерфейсу, не глядя. Три очка навыков ушли в пассивку.

Мастерство: Грёзы

Осознанный сон 3/8 – пассивный навык

Увеличивает осознанность в использовании энергии из плана снов.

+30% Физический урон

+22% Урон электрическим разрядом

+30% Урона здоровью

Меню захлопнулось само, вытесненное первым же боевым сигналом — путы на запястьях осыпались пылью, и кольцо культистов, простоявшее неподвижным ровно полторы секунды, взорвалось воем и рвануло к алтарю разом со всех сторон.

Кента скатился с алтаря и сразу же ушёл вбок — острие пронеслось там, где секунду назад была его голова.

Первого он подловил Гипнотическим взглядом — противник замер с занесённым топором, и Кента, перехватив занесённое оружие за древко, довернул его в собственную грудь противника, прежде чем тот успел осознать, что сон и явь на миг поменялись местами. Тело обмякло сразу, без единого звука; Кента оттолкнул его на второго, набегавшего следом, сбивая обоих с ног.

Второй, всё ещё путаясь в мёртвом теле товарища, не успел толком подняться — Кента добил его коротким ударом в основание черепа прежде, чем тот вскинул оружие для ответного замаха.

Третий зашёл слева. Кента поймал его запястье, вывернул, ударил Резонансом в открывшийся бок — электрический разряд Псионического выжигания прошёл сквозь сердце судорогой, от которой культист рухнул замертво, не издав ни звука.

Четверо.

Он отступал к стене, чтобы не дать окружить себя с тыла. Пятый ударил сверху коротким мечом; Кента поднырнул под замах, врезал локтем под рёбра с такой силой, что почувствовал, как ребра разлетаются шрапнелью внутри грудной клетки, и оттолкнул уже безвольное тело в сторону шестого.

Шестой оказался быстрее остальных — заученным движением ушёл от прямого взгляда, отворачивая голову, будто уже сталкивался с гендзюцу-специалистами раньше. Кента не стал тратить время на второй заход: перехватил его же клинок за рукоять в момент замаха, довернул чужую руку в неестественную сторону, и клинок с хрустом вошёл туда, куда сам культист явно не планировал его втыкать.

Гипнотический взгляд сработал ещё раз — но чакры осталось заметно меньше, и седьмой, попавший под тот же приём, вырубился лишь на секунду, а не на пять, как обычно. Секунды хватило: Кента вогнал ему в горло его же собственный нож раньше, чем тот успел моргнуть во второй раз, и, не тратя больше ни мгновения на уже мёртвого противника, перехватил у восьмого его оружие, полоснул того же восьмого по горлу в развороте.

Системные уведомления сыпали оповещениями о получении опыта. Однако Кента не обращал на них внимания. Все его сознание было занято ощущением бесконечно повторяющейся угрозы, и единственное, что ещё держало его на ногах, — тело, действующее на инстинктах.

Он метнулся к ближайшему подсвечнику и с разворота впечатал горящую чашу в лицо девятому, наступавшему слева. Тот заорал, схватившись за обожжённую кожу, воск потёк по пальцам вперемешку с кровью, и запах палёной плоти на мгновение перебил даже собственную боль Кенты. Кента воспользовался секундной паузой, чтобы отступить к колонне, вставшей теперь у него за спиной вместо открытой стены.

Он попробовал Фантомный удар снова, перезарядка не откатилась. Слишком рано.

Девятый с обожжённым лицом, всё ещё скуливший от боли где-то у стены, в счёт больше не шёл, но десятый и одиннадцатый заходили с двух сторон одновременно, явно сговорившись без единого слова. Кента шагнул не назад, а вбок, в промежуток между ними, вынуждая обоих на долю секунды скорректировать траекторию, — и этой доли секунды хватило, чтобы вбить кулак одному в почку раньше, чем тот успел развернуться обратно.

Десятый его всё равно достал — плечо взорвалось болью, кровь потекла горячей полосой по руке. Кента крутанулся на месте, впечатал локоть в переносицу нападавшему с хрустом, не оставлявшим сомнений в исходе, вырвал у обмякающего тела из руки кинжал, всадил его следующему точно в бедро, туда, где полагалось проходить крупной артерии, — противник осел, зажимая рану, из которой кровь уходила толчками.

Одиннадцатый оказался осторожнее прочих — держался на расстоянии, выжидая, пока товарищи измотают добычу, и атаковал только тогда, когда Кента разворачивался спиной. Расчёт почти сработал: короткий клинок прошёл в паре сантиметров от почки, зацепив бок вскользь. Кента ответил не глядя, чисто на слух — развернулся на звук шагов и впечатал локоть точно в висок. Одиннадцатый осел на пол мёртвым грузом, не успев даже вскрикнуть.

Двенадцатая оказалась женщиной, единственной за весь бой, — двигалась она куда собраннее прочих, будто когда-то давно проходила настоящую подготовку, прежде чем осесть в этом культе. Куноичи — понял Кента.

Она не бросилась вперёд очертя голову, как остальные, а принялась медленно кружить по дуге, вынуждая Кенту разворачиваться следом и терять драгоценные доли секунды на слежение за движением. Он попытался поймать её взгляд для Гипнотического взгляда — она отвела глаза. Пришлось разменивать удар на удар: она полоснула его по предплечью в тот же момент, что он достал её коленом в солнечное сплетение, вышибая воздух из лёгких, — и, пока она хватала ртом пустоту, довершил дело коротким, точным ударом в горло, раздробившим гортань. Она осела на пол вслед за остальными, так и не сумев ни вдохнуть, ни закричать.

Дыхание сбилось. Ноги, затёкшие от долгого обездвиживания на алтаре, начали дрожать под собственным весом. Он попытался включить Резонанс — не получилось. Резерв был почти пуст.

Кента отступил ещё на шаг и упёрся спиной в колонну.

Перед ним было ещё больше трёх десятков культистов, и только грамотное маневрирование спасало Кенту от участи быть нанизанным на клинки.

И тут вдруг Кенте пришла в голову безумная мысль.

— ПРОШУ ШИНИГАМИ! — голос сорвался на крик, разнёсшийся под сводами зала. — ПРИШЛИ СВОИХ СЛУГ, ДАБЫ ОНИ ПОКАРАЛИ КУЛЬТИСТОВ ДЖАШИНА, ПОСМЕВШИХ ВМЕШАТЬСЯ В КРУГОВОРОТ ЖИЗНИ И СМЕРТИ, ПРИНАДЛЕЖАЩИЙ ЛИШЬ ТЕБЕ ОДНОМУ!

Пальцы, уже почти не слушавшиеся от усталости, сложились в серию печатей — и по обе стороны от него воздух треснул, расходясь в стороны, как рвущаяся ткань, обнажая два зияющих провала черноты, из которых наружу немедленно потянуло могильным холодом, не имевшим никакого отношения к реальной температуре подземного зала.

Из провалов, неспешной, беззвучной поступью, вышли твари, на которых хватило воображения истощённого, находящегося на грани обморока рассудка, — и воображение это, вскормленное когда-то давно совсем другим миром, оказалось щедрым на кошмары. Одна тварь была черной, вытянутой, лоснящейся, с продолговатым безглазым черепом и вторым, внутренним комплектом челюстей, с шипением проступавшим из первого; вторая — массивная, покрытая рубчатой бронёй, с гроздью немигающих тепловых линз вместо лица и клацающими на предплечьях клинками, безошибочно узнаваемыми любым, кто хоть раз просыпался в холодном поту после кошмара. Иллюзорные клоны, спрятанные под слоем хенге — вот кто это был.

Культисты попятились разом, единым испуганным движением, — но даже это оказалось не главным ужасом сегодняшней ночи. Взгляды, один за другим, сами собой поднимались выше тварей, выше плеч самого Кенты, туда, где сгущалась противоестественная тень.

За его спиной, во весь рост, туда, куда не доставал свет ни единой свечи, повис Бог Смерти.

Белёсая, мертвенная кожа, спутанные пряди, обрамляющие лицо без выражения, и танто, зажатый в костлявой руке, чьё лезвие как будто впитывало свет ближайших свечей, а не отражало его.

— Ересь... — прошептал кто-то в задних рядах толпы, и шёпот этот, подхваченный десятками перепуганных голосов, прокатился по залу быстрее, чем способен был распространиться любой боевой клич. — Он призвал Смерть против нас самих...

Кто-то уронил оружие. Кто-то упал на колени, забормотав слова молитвы — испуганная, сбивчивая просьба о пощаде, адресованная богу, о существовании которого секту минуту назад никто и не вспоминал. Задние ряды дрогнули первыми и потекли прочь, к дальнему выходу, давя друг друга.

Будь у него силы улыбнуться, Кента бы обязательно это сделал, однако иллюзия держалась на честном слове и остатках чакры.

Долго она и не продержалась. Первым опомнился ближайший культист: он моргнул, тряхнул головой, будто скидывая наваждение усилием воли, и, разглядев, что твари за спиной Кенты так и не сдвинулись с места за добрых пять секунд, а бог Смерти не издал ни звука и не шевельнул и пальцем, недоверчиво прищурился. Один за другим передние ряды начали выпрямляться, сперва неуверенно, потом всё увереннее, стоило иллюзии не подтвердить себя ни единым лишним движением.

Но несколько драгоценных секунд он уже выиграл — и не потратил их впустую. Где-то за поворотом коридора, ведущего к выходу из зала, прокатился грохот обрушенной кладки, следом — крик, в котором Кента, несмотря на расстояние и гул крови в ушах, узнал голос Кидзаси. Команда прорывалась к нему. Оставалось продержаться совсем немного.

Дальше пошёл голый рукопашный бой — только руки, ноги и шесть лет тренировок для этого момента.. Он поднырнул под один клинок, отбил второй предплечьем — острая, обжигающая боль тут же напомнила, что предплечье не создано для парирования стали, — сбил с ног третьего подсечкой и добил, не поднимаясь, коротким ударом в горло, прежде чем тот успел откатиться в сторону.

Тринадцатый ударил древком в висок — не в полную силу, вскользь, но в глазах на мгновение потемнело, и Кента едва успел вскинуть руку, приняв следующий удар ладонью. Клинок прошил ее насквозь, и почти выколол глаз. Кента успел дернуться и он оставил лишь глубокую царапину чуть выше брови, которая превратиться в шрам.

Кровь заливала глаз. Он смахнул её рукой, не замедлившись ни на секунду, потому что замедлиться означало умереть. Каждый вдох давался с трудом, ноги уже почти не реагировали на команды.

Четырнадцатого он почти не запомнил — размытое пятно движения на краю зрения, рефлекторное движение целой рукой, закончившееся тем, что противник вдруг захрипел и осел замертво, захлебнувшись собственной кровью, а Кента так и не понял до конца, каким именно движением его прикончил, — тело действовало само, быстрее сознания, которое к этому моменту едва успевало фиксировать происходящее, не то что руководить им.

Пятнадцатый ударил в живот — Кента согнулся, хватая ртом воздух, теряя равновесие. Колени подломились сами собой; он упал на четвереньки, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха.

Кто-то схватил его за волосы сзади, дёрнул голову назад, открывая горло.

Он видел клинок краем глаза — шестнадцатый, занёсший оружие для добивающего удара, — видел совершенно ясно, замедленно, с той отчётливостью, с какой тело фиксирует последние доступные ему секунды. Рук на то, чтобы блокировать удар, у Кенты уже не осталось. Ни чакры. Ни сил подняться. Ничего.

Клинок пошёл вниз.

И в то же мгновение сбоку в культиста что-то врезалось — Кидзаси на полном ходу впечатал его в стену раньше, чем сталь прошла хотя бы половину пути до шеи Кенты, и оружие со звоном отлетело в сторону.

— Держись! — заорал Кидзаси, разворачиваясь ко второму противнику, всё ещё стискивавшему волосы Кенты, и с размаху впечатал кулак ему в висок.

Хватка на волосах разжалась. Кента упал на бок, задыхаясь, и краем глаза увидел, как в пролом стены хлынули остальные.

Оставшиеся — те, кто ещё держался на ногах после схватки с одним измотанным генином, — продержались против свежего отряда едва ли минуту. Кто-то бросил оружие сразу, стоило увидеть протекторы Конохи; кто-то попытался бежать в дальний конец зала и получил сенбон в шею на середине пути.

Зал опустел так же внезапно, как заполнился хаосом секундой раньше, — только свечи продолжали гореть ровно, будто ничего не случилось, да тело Соскэ лежало на алтаре с пробитым туловищем. Кента заметил какой-то блеск.

— Живой? — Рэн опустился рядом, ощупывая рану на плече профессиональным движением.

— Более-менее, — прохрипел Кента.

Зачистка оставшихся коридоров заняла ещё около получаса — уже без него: Миюки настояла, чтобы он остался у входа под присмотром одного из шиноби Мацуды, и спорить сил не было совершенно.

Перед уходом Кента подошёл осмотреть тело Соске. На его груди висел кулон, светившийся синим цветом:

Кулон мёртвого бога

Качество: Эпический

Часть бога, веками питавшегося страхом и агонией смертных. Легенды гласят, что его безумие пропитало каждый камень храмов, где приносили жертвы, но сам бог давно мёртв — или заперт в этой крошечной призме. Камень пульсирует слабым синим светом, и в нём слышен отдалённый шёпот тысяч голосов, угасших в муках.

Требование: Уровень 10.

Эффекты:

+15 к Интеллекту

+10 к Контролю чакры

+1 ко всем навыкам Мастерства Грёзы.

Пассивно: Каждую минуту кулон поглощает остаточные негативные эмоции в радиусе 5 метров, восстанавливая 0.5% чакры за каждую эмоцию (макс. 5% в минуту).

Активно (1 раз в сутки): Испустить волну древнего ужаса.

Все враги в радиусе 15 метров проходят проверку гендзюцу (сложность = Контроль чакры владельца + 10). При провале они впадают в состояние «Панический страх» на 5 секунд — пугаются, не могут атаковать и пытаются убежать.

Особое свойство (скрыто): Кулон содержит искру сознания мёртвого бога. При определённых условиях она может пробудиться, дав владельцу доступ к запретным знаниям или, наоборот, попытаться захватить его разум.

Глава 9

Кента проспал два дня подряд. Отходняк после первого серьезного боя, где он лично убил больше пятнадцати человек смазался, оставив лишь ощущение радости, что смог выжить. И Кента был рад. Он воспринимал это как окончательный знак, что адаптация к новому миру прошла успешно.

Его голову больше не занимала мысль о том насколько правильно с моральной точки зрения убить человека или любой другой софистический бред. Больше не было того секундого промедления перед ударом, от которого его движения в бою расходились с мыслями. Это не значило, что он превратился в бесчувственное чудовище. Вовсе нет. Просто теперь те, кто пытался его убить, не могли рассчитывать на пощаду. Всё остальное — друзья, союзники, случайные прохожие — оставалось в той же категории "людей", где действовали старые правила. Кента не стал ни циником, ни социопатом.

Ущерб телу после боя был серьезным. Множество ран, пробитая ладонь, и стильный шрам над бровью придавал ему вид не похожий на двенадцатилетнего мальчика. Раны болели адски. Пусть Кента и пытался казаться невозмутимым, при каждом движении тело пронизывала боль. Чего уж говорить о рефлекторной попытке использовать пробитую руку.

В горячке боя Кента не сразу заметил, что поднял шестой уровень. К сожалению, логи в этой системе просмотреть было нельзя. Но количество оставшегося опыта до следующего уровня, говорило о том, что у него так-то не плохие боевые навыки. Конечно, превалирующее количество противников были обыкновенными людьми и лишь часть из них пользовались чакрой, однако для вчерашнего генина устоять против такой толпы и даже не потерять ни одной конечности — было подвигом.

Опыта он получил изрядно:

>Меню персонажа

>Уровень: 6

>Опыт: 34 / 100

>Атрибуты:

>>Сила — 12

>>Ловкость — 17

>>Интеллект — 17

>>Живучесть — 14

>>Объём чакры — 12.5

>>Контроль чакры — 12

>Класс: Провидец

>Навыки:

>Мастерство:

>Грёзы 7 / 40

>>Гипнотический взгляд 1 / 5

>>Фантомный удар 1 / 5

>>Резонанс 1 / 5

>>>Псионическое выжигание 2 / 8

>>Осознанный сон 4/8

Два очка характеристик ушли в силу и объём чакры — именно их Кенте не доставало в бою, да и впринципе они являлись самыми отстающими. Два очка навыков были вкинуты в ветку мастерства, что дало единичку живучести, три единички интеллекта, одну контроля чакры и две — ловкости. Последнее было вкинуто в новую пассивку.

Осознанный сон стал его любимым пассивным навыком. Формально он увеличивал осознанность в использовании энергии из плана снов — звучало как что-то эзотерическое, но на деле давало чистые циферки: +35% физического урона, +27% урона электрическим разрядом, +35% урона здоровью. В условиях реального боя это означало, что каждый его удар нёс почти вдвое больше боли. Учитывая, что противники обычно не ждали от двенадцатилетнего генина такого уровня смертоносности, преимущество оказывалось колоссальным.

По правде Кента постоянно ночами обдумывал свой билд и навыки. Блокнот Кенты давно пестрел графиками прогресса и прикидками возможного урона при разных вариантах прокачки, и Осознанный сон он планировал качать до потолка: слишком многое эта пассивка давала за одно очко.

Кастельно следующего мастерства, он всё еще метался между Бурей и Тенью. Первое усилило бы еще больше его плотность чакры и обьем, дало кеккей генкай, и сродство с молниями, другое бы дало идеальный бонус ко всем типичным навыкам шиноби — ядам, смертельным ударам и проникающему урону, и усилило физические характеристики. Однако школа Тени имела серьезный недостаток. Она вынуждала его биться лоб в лоб, испытывая на прочность тела друг друга. Просчитанный удар, Потрошение, Заточка клинков — все активные навыки требовали ближнего боя. А Кента отнюдь не хотел быть бойцом арьергарда. Он рассчитывал на билд иллюзиониста и типичного мага — закидывать спеллами и путать противников издалека, пачкая руки только если ничего другого не оставалось. К сожалению в плане тайдзюцу он большинству местных злодеев и в подмётки не годился, а потому оставалось полагаться только на преимущство в чакре.

А потому Буря — фаворит. Но для выбора второго мастерства требовался десятый уровень, а до него надо было еще дорасти.

Кое-что также требовало десятый уровень — Кулон.

По-началу, когда Кента только увидел описание, он чуть не рухнул в обморок от радости. Подумать только, первая шмотка — и сразу эпик! Конечно достался он ему не особо легко, однако его статы были просто божественными. Пассивка, активка и еще целое очко ко всем навыкам Грёз! Если бы сокомандников не было рядом в тот момент, он бы расцеловал кулон.

Возможность восстанавливать 5% чакры в минуту, просто рядом с негативными эмоциями было по-настоящему незаменимой на поле боя. Что несомненно понадобиться Кенте в будущем. Активка конечно отдавала немного духом DnD, однако это не умаляло ее полезности. Немного отрезвляла мысль, откуда именно у мёртвого бога взялась подобная специализация, но мысль легко отодвигалась в сторону, стоило вспомнить цифры бонусов.

Кстати никто Кулон не видел. Как бы он не пытался ненавязчиво его показать, никто не обратил внимания на явно не совсем обычную вещь. И это было прекрасно. Конечно Кента не знал как Кулон поведёт себя при экипировке, исчезнет или нет. Это всё равно было лучше чем необходимость объяснять кому-нибудь происхождение шмоток.

Расследование в логове культистов продолжалось пока Кента спал. При тщательном обыске были найдены записи о порядке сбора «урожая», как называли геноцид культисты, порядке проведения ритуалов и даже некий свод догм и правил установленных в культе. Обычно они промышляли убийствами в отдалённых провинциях, из-за чего любые похожие случаи ограничивались расследованием в пределах этой самой провинции и связать все ниточки получилось только сейчас.

Было непонятно отчего ублюдки осмелели, проводя геноцид настолько рядом со своей базой, однако это было положительной новостью. Все жертвы наконец отомщены и каждый причастный к расследованию ощущал себя праведником.

Рэн обрадовал их новостью, что скорее всего —задание будет повышено до ранга А. Это вызвало небывалый энтузиазм у Кидзаси, который непременно высказал предположение, что еще немного — и их сделают чуунинами за боевые заслуги. Миюки привычно стукнула его прямо по межушной пустоте, что, впрочем, не оказало никакого эффекта. Однако Рэн на данное предположение, немного подумав, ответил, что на экзамен на чуунина их можно и отправить.

Кента не ждал не гадал, что меньше чем через полгода после становления генином ему представится шанс повысить ранг. Сокомандники взорвались радостными возгласами, и Кента тоже бы их поддержал, если бы у него не болело все тело. Однако сенсей тут же разрушил радостную атмосферу:

— В этот раз принимающей стороной является Сунагакуре. А потому вам предстоит вынести незабываемую неделю пути через песок, жару и еще раз песок. — Улубнулся Рэн. — Держу пари, вы уже на половине пути попроситесь вернуться в Коноху. Сам экзамен намечается только через месяц, а потому готовьтесь — морально и физически.

___

Путь в Коноху занял три дня, вместо двух. Сугубо из-за бессилия Кенты. Сокомандникам приходилось нести его по очереди, что преподносилось сенсеем как тренировка на выносливость.

Когда наступала очередь Миюки, она с угрюмым выражением лица, и глазами, метающими молнии, брала Кенту на спину. Кента в свою очередь был благодарен и ощущал некоторое смущение, что такого здорового кабана как он, вынуждена нести 12-ти летняя девочка. Неловкость быстро разрушал Кидзаси своими глупыми и неуместными шутками, отчего Миюки становилась только смурнее. В какой-то момент она не выдерживала и, несмотря на ношу, начинала кидаться в Кидзаси своей цепью, отчего тот со звуками извинений уклонялся.

В такой мирной атмосфере и проходил путь до Конохи.

Едва успев войти в деревню, рядом с ними появился АНБУшник из шуншина и приказал явиться, пред очи Каге. К тому моменту Кента уже мог ходить, хоть и не быстро, а потому отправился вместе с командой на своих двоих.

Команда вошла в главное здание Конохи, поднялась на самый верхний этаж, прошла через приёмную и Рэн постучал в дверь.

— Войдите.

Кабинет Каге выглядел точно также как в аниме. Множество окон позади Каге, массивный дубовый стол, который во времена Цунаде менялся каждую неделю, катастрофически пустое пространство до самого стола, и, конечно, — сам Хокаге. Он выглядел намного младше чем в аниме — еще без старческих морщин и седых волос, однако уже сейчас в его взгляде читалась тяжесть прожитых лет и пережитых потерь. Пожалуй, именно в это время Хирузен находился на пике силы.

В левой руке лежал свиток с отчётом о задании, в правой — трубка, которой он периодически, во время чтения, попыхивал. В те несколько минут, которые Каге потратил на чтение свитка, Кидзаси уже успел пару раз переступить с ноги на ногу от напряжения, почесать нос пару раз и наконец успокоиться от угрожающего взгляда Рэна. Впрочем, Хирузен нагнетал напряжение явно искусственно — Кента был уверен, что тот ознакомился со свитком еще пока они шли до башни и сейчас просто проверял выдержку генинов.

Наконец, он отложил свиток, прикрыл глаза, подумал, и начал:

— Вы сделали больше, чем требовалось от команды генинов, — сказал он, и в голосе его звучала искренняя гордость. — Расследование, проведённое вами, достойно похвалы. Устранение лидера культа и его приближённых, спасение двенадцати пленников — это B-ранг, переросший в A. Я распоряжусь о повышении ранга задания и соответствующей награде.

Кента поклонился вместе с остальными. Повышение ранга означало больше денег и больше опыта — и, что важнее, больше уважения в глазах деревни. Кидзаси едва сдерживал улыбку, и Миюки, обычно сдержанная, тоже выглядела довольной.

— Кроме того, — продолжил Сарутоби, — я принял решение рекомендовать вашу команду к сдаче экзамена на чуунина. Рэн уже подал заявку, и я её одобрил. Экзамен состоится через три месяца в Сунагакуре. Если вы пройдёте, то станете одними из самых молодых чуунинов этого поколения.

Официально подтверждение от Хокаге на них как снег на голову, дата экзамена оказалась позже, чем говорил учитель. Кидзаси издал какой-то странный звук, похожий на писк, и тут же закашлялся, пытаясь скрыть свой восторг. Миюки просто молча сжала кулаки, и Кента видел, как на её лице проступила решимость.

— Благодарим вас, Хокаге-сама, — сказал Рэн, ещё раз поклонившись за всех.

— Не благодарите раньше времени, — усмехнулся Сарутоби. — Экзамен будет сложным, и не все из вас могут пройти. Но я верю в ваши силы. Готовьтесь.

Когда команда уже развернулась к выходу, готовясь покинуть кабинет Хокаге, и Кента уже положил руку на дверную ручку, голос Сарутоби остановил их всех:

— Кента, задержитесь на минуту.

Кента замер, обернулся. Хокаге сидел за столом, сложив руки перед собой, и взгляд его был направлен прямо на Кенту. Рэн на мгновение задержался, бросив на Кенту короткий взгляд, в котором читалось: «Не наделай глупостей», — и вышел, прикрыв за собой дверь. Кидзаси и Миюки, переглянувшись, последовали за ним, оставляя Кенту наедине с Хокаге.

Дверь щёлкнула, и кабинет погрузился в тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем настенных часов да попыхиванием трубки Сарутоби. Кента стоял перед столом, стараясь держать спину прямо, хотя тело всё ещё ныло от недавних ран.

— Присядь, — сказал Сарутоби, кивнув на стул перед столом. — Разговор будет долгим.

Кента послушно опустился на стул и упер руки в колени, стараясь не морщиться от боли в пробитой ладони. Хокаге заметил это движение, но ничего не сказал, только выдержал паузу, давая Кенте время устроиться поудобнее.

— Я внимательно изучил твой отчёт, — начал Сарутоби, и голос его был ровным, но где-то на периферии слышалась мягкая нотка одобрения. — И, признаюсь, был впечатлён. Не только потому, что ты смог уничтожить лидера культа и выжить в схватке с превосходящими силами противника. А потому, что ты, будучи под воздействием техники подчинения, сумел разорвать её в критический момент.

Кента насторожился.

— Вы узнали эту технику? — спросил Кента, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Узнал, — кивнул Сарутоби. — Она очень схожа с техникой клана Яманака. Не идентична, но принцип тот же: внедрение чужой воли в сознание жертвы, подавление её собственной личности. Использовалась она крайне редко, потому что требовала невероятного запаса чакры и невероятной же концентрации. Однако она была крайне могущественной. Шиноби владевший ей, мог заставить врага учинить хаос среди собственных друзей и сбросить её самостоятельно почти невозможно.

Кента слушал, не перебивая. Он чувствовал, как внутри закипает страх — Хокаге слишком близко подошёл к правде. Если он начнёт расспрашивать о том, как именно Кента разорвал технику, придётся либо врать, либо рисковать и рассказывать о системе. Ни один из вариантов не был хорош.

— И ты разорвал её, — продолжил Сарутоби, и в голосе его проступило уважение. — Как?

Кента опустил глаза, стараясь не встречаться взглядом с Хокаге. Он чувствовал, как пот стекает по спине, хотя в кабинете было прохладно. Он знал, что сейчас каждое его слово будет взвешено, проверено, и любая ложь может стоить ему доверия, которое он только начал завоёвывать.

— Я не знаю, как это объяснить, — сказал он наконец, выбирая слова с особой осторожностью. — Я просто… в мгновение перед смертью понял, что если не сдвинусь с места, умру. Тело действовало быстрее мысли. Может быть, это инстинкт. Или тренировки. Я много работал над реакцией.

Сарутоби посмотрел на него долгим, проницательным взглядом, и Кента чувствовал, как тот буквально сканирует его, пытаясь отделить правду ото лжи. Но Хокаге был достаточно мудр, чтобы знать: иногда не стоит давить слишком сильно.

— Инстинкт, говоришь, — пробормотал Сарутоби, откинувшись на спинку кресла. — Возможно. Я знаю, что ты сирота, что ты выпустился через поток C, что тебе пришлось пробиваться самостоятельно, без поддержки клана. И, несмотря на всё это, ты стал лидером своей команды. Ты выжил в бою, который сломил бы многих взрослых шиноби. Это достойно уважения.

Кента молчал. Комплименты от Хокаге были редки, и он не знал, как на них реагировать. Внутри него боролись гордость и осторожность — гордость за то, что его заметили, и осторожность, которая шептала: «Не расслабляйся, это может быть ловушкой».

— Однако, — продолжил Сарутоби, и голос его стал серьёзнее, — я бы хотел дать тебе кое-что. Не как награду за выполненное задание, а как инвестицию в твой потенциал.

Он потянулся к ящику стола и, покопавшись, извлёк свиток. Он был перевязан красной лентой, и на поверхности виднелись выцветшие иероглифы, которые Кента не сразу смог разобрать. Сарутоби положил свиток на стол и подвинул его к Кенте.

— Это продвинутая техника гендзюцу, — сказал он. — «Кошмарный туман». Она создаёт иллюзию, в которой противник теряет ориентацию в пространстве, сталкивается со своими страхами и начинает видеть врагов там, где их нет. Техника сложная и опасная — если использовать её неправильно, можно повредить собственный разум. Но, судя по тому, как ты владеешь своим «экспериментальным гендзюцу», я думаю, ты справишься.

Кента смотрел на свиток, не веря своим глазам. В этом мире знания были дороже золота, особенно для сирот без клановой поддержки. То, что Сарутоби предлагал ему прямо сейчас, было бесценным даром, который мог изменить всё, и дело было даже не в свитке, а в самом жесте. Видимо деревня признала его как стоящего для инвестиций. И это вселяло в сердце Кенты радость. Радость от того — что он чего-то добился.

— Я… — начал он, но голос его прервался, играя роль переволновавшегося ребёнка. Он сглотнул и попробовал снова: — Я не знаю, что сказать. Это слишком щедро.

— Не благодари раньше времени, — усмехнулся Сарутоби. — Техника сложная, и на её освоение уйдут недели, а то и месяцы. Но у тебя есть три месяца до экзамена на чуунина. Если ты освоишь хотя бы основы, это даст тебе огромное преимущество.

Кента взял свиток, чувствуя его вес в руках. Он осторожно развязал ленту и развернул его — внутри были аккуратные схемы, пояснения и печати, которых он раньше не видел. Его глаза забегали по строкам, впитывая информацию.

— У тебя есть вопросы? — спросил Сарутоби, прерывая его размышления.

— Много, — признался Кента, пряча свиток во внутренний карман. — Но сейчас я спрошу только одно: почему вы даёте это мне? Я ведь всего лишь генин, без роду без племени. Есть десятки других, более достойных.

Он на мгновение затянулся трубкой, выпустил клуб дыма и только потом заговорил.

— Я даю это тебе не потому, что ты генин, и не потому, что ты сирота, — сказал он тихо. — Я даю это тебе потому, что ты показал то, что не показывают даже многие чуунины: способность сохранять ясность ума в критической ситуации. Ты был под воздействием техники подчинения, которая должна была лишить тебя воли. И ты не просто сломал её — ты смог выжить в противостоянии с превосходящим числом противников. Если не вознаграждать за такое, то я даже не знаю, что достойно вознаграждения.

Кента почувствовал, как к горлу подступил комок. Он не привык к такой искренности, к такому доверию со стороны сильных мира сего. За годы жизни в этом мире он привык к тому, что о нём забывают, что его не замечают, что его усилия обесцениваются. И сейчас, когда Хокаге смотрел на него с чем-то похожим на уважение, он не знал, как на это реагировать.

— Спасибо, — выдавил он наконец, и голос его дрогнул. — Я не подведу вас. Я освою эту технику.

— Не сомневаюсь, — кивнул Сарутоби. — Но помни: техника — лишь инструмент. Главное — то, как ты его используешь. Не позволяй силе ослепить тебя. Ты уже доказал, что у тебя есть сердце, достойное Воли Огня. Не потеряй его.

Кента поднялся, поклонился и направился к выходу. Когда его рука уже коснулась двери, голос Хокаге остановил его в последний раз:

— Кента.

Он обернулся.

— Удачи на экзамене. Я буду следить за твоим прогрессом.

Кента кивнул и вышел. Когда дверь за ним закрылась, он позволил себе выдохнуть и прижаться спиной к стене коридора. Сердце колотилось где-то в горле, и он с трудом верил в то, что только что произошло.

«Продвинутая техника гендзюцу, — подумал он, ощущая бумагу сквозь ткань. — Прямо из рук Хокаге. Если это не знак, что я на правильном пути, то я не знаю, что вообще может быть знаком».

Он вышел из башни Хокаге, щурясь на ярком солнце. Кидзаси и Миюки ждали его у входа, перекидываясь короткими фразами, и при виде Кенты оба облегчённо выдохнули.

— Ну что, живой? — спросил Кидзаси.

— Живее всех живых, — ответил Кента, пряча улыбку. — Пойдёмте, расскажу по дороге.

Глава 10

Уже после того как Кента расстался с сокомандниками и с выдохом рухнул на кровать, он заметил уведомление, мелькающее на переферии зрения:

>Задание А-ранга выполнено: +75 опыта

>Уровень повышен!

>Текущий уровень: 7

>Опыт: 9 / 100

По всей видимости, задание зачлось ещё на моменте разговора с Хокаге, однако из-за общего нервного напряжения и последовавшего за ним разговора с друзьями, Кента заметил его только сейчас.

Да, пожалуй, нынешние сокомандники стали для него друзьями. Странное чувство. В той, прошлой жизни, у него были приятели по сети, коллеги по работе, собутыльники на выходные… Однако друзей не было. Пусть они были всего лишь двенадцатилетними детьми, их открытость и честность подкупали. А общая участь бесклановых шиноби скрепила их узы окончательно при выполнении задания.

Количество опыта также порадовало Кенту. Впрочем, он не обольщался. Первые двадцать уровней в Titan Quest поднимались довольно быстро, а вот уже последующие за ними — требовали кучу времени и усилий. Особенно это усугублялось после достижения тридцатого уровня. При таких вводных, время, потребовавшееся Кенте на достижение всего-навсего седьмого уровня — удручало.

Но впереди была война, и Кента был уверен, что недостатка в опыте у него не возникнет.

Очки за характеристики ушли в силу и объем чакры, а вот над распределением очков навыков Кенте пришлось серьезно подумать. Один сразу же ушёл в ветку мастерства, поднимая общее количество вложенных очков до восьми, а вот два остальных вызывали вопросы. Казалось бы, — просто вкинь их в осознанный сон и будет тебе счастье, однако если обращать внимание не только на циферки, но и на описание скиллов, можно подчерпнуть много нового.

Еще в самом начале прокачки, при вложении первого очка в ветку, можно было прокачать активный навык. Назывался он Волна Разрушения. Сам по себе он не давал ничего особенного — немного урона, сродни Резонансу, немного замедления, весьма узкий конус действия, да еще и требовал неплохих чакра-затрат. Однако при вложении восьми очков в ветку, открывалась его первая пассивка. Она давала всего лишь снижение брони, повышала перезарядку и стоимость использования. Казалось бы, весьма посредственная ветка навыков — зачем её качать?

Однако если приглядеться к описанию, ситуация переворачивалась с ног на голову.

>Волна Разрушения 0 / 12 — активный навык.

Волна силы проецируется наружу, образуя хаотичную рябь в ткани реальности и наносящую разрушительный урон телу и разуму врагов.

10.00 секунд перезарядки

2 единицы стоимости

10 урона

15% замедления передвижения на 4.00 секунды

> Хаотический резонанс 0 / 8 — пассивный навык.

Увеличивает физический аспект разрушения, заставляя его снижать броню и ломать кости.

+3.00 секунды перезарядки

+1 единица стоимости

+16 урона

+25 понижения брони на пять секунд

Но как система переводила «числовые показатели» на язык физики шиноби? Броня в этом мире — это не только металлические пластины или плотный жилет чуунина. Это плотность мышц, прочность костей, укрепительная чакра и, в конце концов, сама плотность покрова. Снизить броню на 25 единиц — значит ли это, что Волна Разрушения микроскопически размягчает молекулярную структуру плоти противника? Или она дестабилизирует его каналы кейракукей, делая тело рыхлым и восприимчивым к кинетическому удару?

Физический смысл этих цифр ускользал от Кенты. В самой игре были четкие показатели урона в секунду с тем или иным оружием и даже базовый урон за один удар. От этого было легко отталкиваться и строить реальные прогнозы урона, однако реальность, окружающая Кенту, не игра. В настоящем бою нет условных «поинтов здоровья». Удар кулаком с акцентом в кадык — это смерть, а тот же удар, пришедшийся в наплечник — лишь досадный синяк. Кента мог выдать безупречный Резонанс, но если противник успеет укрепить место удара чакрой или уклониться и удар заденет его лишь по касательной, весь этот «фиксированный урон» превратится в пшик. Куда добавлялись эти системные +10 или +16 урона? В кинетическую силу его собственного кулака? В плотность всплеска чакры? Или Система просто увеличивала травматизм воздействия, «прописывая» телу врага повреждения в обход законов физики?

Было ли это рудиментом, оставшимся от игры или специально оставленной условностью, не представлялось возможным узнать. Для проверки и соотнесения этих чисел с реальностью требовалась тщательная документация каждого шага, а также четкие значения на специальных приборах, каких у Кенты, конечно не было, да и он никак не похож на ученого, а потому ему оставалось только смириться с реальностью и не пытаться найти научное обоснование.

Нужно ли вкладывать очки? Вопрос открытый. Описание этих навыков было поистине устращающим, однако для проверки требовались подопытные, а лучше — враги. На животных он такое проворачивать не собирался — ни в этой, ни в прошлой жизни — Кента живодёром не был. Реальных врагов ждать пришлось бы ещё долго — вплоть до экзамена на чуунина, сенсей сказал, что новых миссий не будет, однако руки чесались вкачать и проверить уже сейчас.

Кента не сдержался.

В тему о новых навыках вписывался свиток полученный от Хокаге. Дома Кента прочитал его повнимательнее и техника оказалась поистине сложной. Количество схем, печатей и требуемого уровня контроля являлось монструозным. Хокаге не сказал, какого ранга эта техника, однако Кента был уверен, что не меньше B. По всей видимости, Хирузен не шутил, когда говорил, что на освоение потребуется месяц. До настоящего применения в бою — и того больше.

Благо у Кенты это время было. До экзамена на чуунина оставалось еще три месяца, и спустя три дня, после того как он смог двигаться без сильной боли, Кента принялся за тренировки.

Утром, едва рассвет окрасил крыши Конохи в бледно-золотой, Кента уже стоял на тренировочной площадке. Тело ещё ныло, ладонь в бинтах напоминала о себе тупой пульсацией, но сидеть без дела было выше его сил.

Он глубоко вздохнул, сосредоточился на новом навыке, и активировал Волну Разрушения. Мигрень от знаний, которые вливались в голову, он перетерпел еще дома.

Чакра рванулась из живота резким импульсом. Кента по наитию выбросил руку вперёд, и перед ним — на расстоянии пары метров — воздух буквально взорвался. Пространство пошло рябью, как поверхность пруда от брошенного камня, только рябь эта была хаотичной, рваной, она переливалась мутными оттенками, которые Кента видел в игре. В центре этой ряби, там, куда был направлен его кулак, земля треснула — неглубоко, сантиметров на пять, но трещина разошлась веером, а несколько мелких камней разлетелись в стороны, будто их толкнула невидимая волна.

— Хм, — выдохнул Кента, разглядывая результат. — Десять урона, говорите? А выглядит впечатляюще.

Он подошёл ближе, присел на корточки и потрогал край трещины. Земля была сухой, пыльной, и никакого особого тепла или холода не ощущалось.

Он попробовал ещё раз, нацелившись на пень, торчавший из земли. На этот раз он сосредоточился на моменте выброса, пытаясь уловить, как именно работает навык. Вспышка, рябь, и пень вздрогнул, по его коре побежала сеть мелких трещин. Не сломался, но ослаб — Кента без труда отломил кусок коры рукой.

Он провёл ещё десяток попыток, варьируя расстояние и угол. Волна работала строго конусом вперёд, примерно на три-четыре метра, но ширина конуса была невелика — ударить ею можно было только по одной-двум целям, стоящим рядом. Перезарядка в тринадцать секунд казалась вечностью, но Кента знал: в реальном бою, если не тратить её впустую, это могло стать отличным завершающим аккордом после комбинации с Гипнотическим взглядом.

Строчку про дробление костей еще предстояло проверить.

Он решил не вкладывать больше очков в эту ветку — по крайней мере, пока. Слишком много ресурсов требовалось на основной билд, а Волна была ситуативным инструментом и, не более.

Следующие два дня Кента посвятил свитку, полученному от Хокаге.

Свиток оказался сложнее, чем он предполагал.

Первые два дня Кента просто читал, перечитывал и пытался вникнуть в схемы, которые, казалось, были написаны намеренно запутанным языком, чтобы отсеять непосвящённых. Текст изобиловал терминами, которых он никогда не слышал в академии: «резонанс ин-чакры с негативным эмоциональным фоном цели», «подавление лимбической системы через визуальный якорь», «формирование иллюзорного контура, минуя стандартные каналы восприятия».

— Кошмарный туман, — пробормотал Кента, в который раз перечитывая вступление. — Техника, разработанная для подавления групп противников. Создаёт иллюзию, в которой враг теряет ориентацию в пространстве и сталкивается с собственными страхами. Требует высокого контроля чакры и устойчивой психики. При неправильном применении может повредить разум пользователя.

У этой техники также было одно неоспоримое преимущество — её нельзя было развеять простым «Кай». Её даже нельзя было сдуть Футоном — туман ведь иллюзорный. Она действовала по области и если ты находишься в ней — то пиши пропало.

Он отложил свиток и потёр переносицу. Техника была опасной и сложной, но именно такой ему и нужен был инструмент для выживания в грядущей войне.

На третий день он решился на первую практическую попытку.

— Печать Тигра для сбора ин-чакры, — проговорил он вслух, складывая пальцы в нужную позицию. — Затем печать Кролика для формирования иллюзорного контура. И печать Быка для формирования якоря.

Он вдохнул, чувствуя, как чакра поднимается из живота. Контроль над ней был уже не тем, что год назад: тренировки с Минато, системные бонусы и недавний бой в храме довели его навыки до нового уровня.

— Кошмарный туман, — прошептал он, выбрасывая чакру вперёд.

Ничего не произошло.

Кента открыл глаза, моргнул. Воздух перед ним оставался неподвижным, а мир — обычным, без малейших признаков иллюзии.

— Хм, — он нахмурился и заглянул в свиток. — Ага, нужен якорь. Без него иллюзии не за что зацепиться.

Он перечитал раздел про «визуальный якорь» и понял свою ошибку. Кента думал, что туман будет создан сам по себе. Однкао техника требовала точки фокуса — объекта, через который чакра проникала в сознание цели. В случае с Гипнотическим взглядом якорем были глаза противника. Здесь же требовался более сложный механизм: нужно было создать иллюзорный образ в своём собственном сознании при складывании печатей и «транслировать» его наружу через выпущенную чакру — якорь.

— Понял, — Кента кивнул сам себе и попробовал снова.

Он сосредоточился, представил перед собой образ тумана. Он вплел в этот образ страх, воспоминания о том, что пугало его самого. Чакра потекла по каналам, и он выбросил её вперёд, нацелившись на многострадальный пень в трёх метрах от себя.

Воздух дрогнул. Пень на мгновение подёрнулся дымкой, которая тут же рассеялась, не оставив и следа.

— Почти, — выдохнул Кента, чувствуя, как в голове начинает пульсировать лёгкая боль. — Почти получилось. Ещё раз.

Он повторил попытку. И ещё. И ещё. Каждая следующая попытка давалась чуть легче, но полноценного результата не было. Туман появлялся на секунду, не дольше, и тут же исчезал, будто его сдувало ветром.

К концу первого часа тренировки голова гудела так, что он едва мог стоять на ногах. Он упал на траву, раскинув руки в стороны, и уставился в небо, которое медленно окрашивалось в оранжевые тона заката.

— Слишком сложно для одного дня, — пробормотал он, прикрывая глаза. — Как там герои китайских новелл говорили? Путь в тысячу ли начинается с одного шага, да?

На следующий день он изменил подход. Вместо того чтобы пытаться создать полноценную иллюзию с первого раза, он сосредоточился на отдельных элементах. Он тренировался формировать «ядро» тумана — маленький сгусток ин-чакры, который мог служить основой для будущей иллюзии. Он учился удерживать его в воздухе, не давая рассеяться, и придавать ему нужную форму.

Это оказалось не легче, чем создать иллюзию целиком. Ядро постоянно распадалось, стоило ему отвлечься на долю секунды. Чакра утекала, как вода сквозь пальцы, и каждый раз, когда это происходило, Кента чувствовал себя так, будто кто-то с силой сжимает его виски.

— Контроль, — твердил он себе, снова и снова складывая печати. — Всё дело в контроле. Контроль-контроль-контроль.

К концу второй недели он наконец смог удерживать ядро в течение десяти секунд. Это был крошечный сгусток серого тумана, который дрожал и колебался, словно его сотрясал ветер, но он держался. Кента смотрел на него с чувством гордости и даже позволил себе отпраздновать, впервые попробовав данго. Оно оказалось весьма вкусным.

— Десять секунд, — сказал он вслух, улыбаясь. — Завтра будет пятнадцать.

На третьей неделе он начал добавлять в туман иллюзорные образы. Сперва это были простые формы: тени, которые двигались сами по себе, лица, мелькающие в клубах дыма, силуэты, которых не существовало. Однако прогресс дальше не двигался. Он ещё несколько раз перечитывал свиток пытаясь найти что он делает неверно.

Спустя пару дней бесплодных попыток он задал себе один вопрос. Как эта техника должна напугать или дезориентировать шиноби?

Нет универсальной вещи, которая пугала бы всех.

Настоящий ужас — это не картинка. Это физиологическое чувство. Это момент, когда сердце замирает, лёгкие пытаются судорожно вдохнуть, а ноги становятся ватными. Страх всепоглощающ и не оставляет и шанса для проблеска надежды. Этот инстинкт сидит глубоко в каждом человеке с древнейших времён.

Отсюда следовал вывод: Кенте требовалось передать свой страх и свой ужас, и его приходилось испытывать снова и снова при каждом использовании техники. Собственно, это и несло в себе вред психике. Это было несравнимо сложнее того, в чем Кента уже наловчился, — в использовании Хенге.

На поиск этого самого источника страха у Кенты ушла ещё неделя. Он перебирал в своей голове всё что мог, от хороров до жизненных ситуаций, которые заставили его испытать страх и в итоге ничего не нашёл. В прошлой жизни у него и не было экстремальных моментов. Однако в этой — были.

Пришлось вспоминать ночь получения системы. Вся та безнадёга которая копилась в Кенте годами до неё с появлением угрозы для жизни переросла в безграничное чувство страха и невиданную волю к жизни.

Когда Кента полностью сосредоточился на тех самых ощущениях и воспроизвёл их в меру своих возможностей, наконец наметился прогресс. В радиусе десяти метров от него мгновенно вырос чёрный непроглядный туман. Он внушал чувство страха и дезориентации, отчего любой находящийся в нём шиноби, кроме создателя техники, попросту не мог взять себя в руки.

Туман не рассеивался еще несколько минут, и Кента даже походил в нём. Из-за того что он был сделан из его собственной чакры, вся территория, которую покрывал туман, превосходно ощущалась Кентой. Эта техника, конечно, не подходила для командой работы, ведь сокомандники тоже являлись жертвами этого тумана, однако для противостояния толпе врагов, в связке с метательным оружием или ниндзюцу, она смотрелась идеально.

Кента также сомневался, что эффект техники абсолютный. На волевых и исключительных шиноби она вряд ли подействует, однако для мяса, и застигнутых техникой врасплох сильных шиноби, она могла стать фатальной.

Скорость формирования техники тоже была слабенькой, что бы настроиться на то самое чувство, Кенте нужна была целая прорва времени в условиях боя, и использовать ее он мог только из засады или под прикрытием.

____

P.s Скажу честно, каждый день выдавливать из себя порядка 15-20 к. знаков довольно проблематично. Гнаться за объемом текста и просто набивать его бессмысленными деталями я не вижу смысла, а потому, отныне, выход глав будет нерегулярным и зависящим целиком и полностью от моей удовлетворенности написанным. Пожалуйста, отнеситесь с пониманием.

Глава 11

За три месяца тренировок Кента кое-как дополз до восьмого уровня и находился на половине пути к девятому.

Как ни пытался он за этот срок достичь десятого, что бы экипировать вожделенный кулон и выбрать новое мастерство, эта вершина так и не покорилась.

Утро отправления выдалось на удивление прохладным — с гор тянуло ветром, который ещё не успел прогреться, хоть было и начало осени. Деревья выращенные Первым Хокаге даже не порыжели — видимое отличие от обычных. У Восточных ворот Конохи было не протолкнуться.

Кента насчитал не меньше дюжины команд генинов — свои сокомандники плюс команда Минато, ещё тридцать незнакомых сверстников. Родители, провожающие детей, толкались у обочины дороги, кто-то плакал, кто-то проверял снаряжение своих чад в последний раз, будто ещё можно было что-то исправить.

— Тринадцать команд, — тихо сказала Миюки. — Я посчитала.

— Плюс сопровождение, — добавил Кидзаси, разглядывая группу чуунинов и джонинов, собравшихся отдельным кластером чуть в стороне. — Похоже, серьёзно к этому подошли.

Серьёзно — это было мягко сказано. Кента насчитал не меньше двадцати взрослых шиноби помимо сенсеев команд: конвой, разведка, медики. Для похода в союзную деревню на дипломатическое, по сути, мероприятие — количество выглядело избыточным.

— Минато! — Кидзаси помахал рукой в сторону соседней команды.

Минато отделился от своих — рядом с ним, что-то возмущённо втолковывая, шла девчонка с ярко-рыжими волосами.

— Тоже идёте? — спросил Минато, останавливаясь рядом. Выглядел он так же собранно, как всегда перед серьёзным делом, — ни следа привычной беспечности.

— А то, — отозвался Кидзаси. — Три месяца готовились, между прочим.

— Мы тоже. — Минато мельком глянул на Кенту, будто оценивая, что изменилось со времени их последнего спарринга. — Как продвигается твой любимый фокус с туманом?

Кента уже успел пару раз попытаться применить Кошмарный туман во время спаррингов с Минато. К сожалению, для будущей Жёлтой Молнии Конохи его скорость выполнения техники была ничтожной, отчего при любой попытке в Кенту прилетал сюрикен или вертушка.

— Работает, — уклончиво ответил Кента. — Медленно, но я всё еще работаю над скоростью.

— Медленно — это плохо, — заметил Минато без особой издёвки, скорее как констатацию факта. — На экзамене оппоненты тебя ждать не будут.

— Спасибо, обнадёжил.

Кушина, пришедшая лишь для сопровождения Минато, фыркнула.

— Вы, мальчишки, вечно меряетесь, у кого техника круче, — заметила она. — А по факту всех решает, кто быстрее двигается ногами. Уж я-то знаю.

— Кушина у нас специалист по беготне, — вставил Минато с тенью улыбки, тут же получив от неё локтем под рёбра.

Ответ на немой вопрос о количестве сопровождающих появился спустя пару минут, когда толпа у ворот притихла и расступилась, пропуская вперёд высокую фигуру с гривой белых волос, заплетённых в подобие хвоста.

— Джирайя, — не удивился Кента.

— Серьёзно? — Кидзаси приподнял бровь. — Он что, главный?

— Судя по тому, как перед ним расступаются даже джонины — да, — заметила Миюки.

Джирайя оглядел собравшуюся толпу генинов с тем выражением лица, при котором он явно предпочёл бы находиться сейчас где угодно, только не здесь, но обязанность есть обязанность. Впрочем, когда он заговорил, голос его звучал совсем не так, как обычно, — без привычной клоунады.

— Слушайте сюда, мелюзга, — начал он, и толпа генинов моментально притихла. — Меня зовут Джирайя, я командую этим переходом от лица Хокаге. Формально — я ваш почётный эскорт до Сунагакуре. Неформально — если кто-то из вас будет ныть и пытаться саботировать своими выходками нашу дипломатическую миссию, я лично прослежу что бы вы остались генинами еще лет на пять.

Джирайя с угрозой оглядел притихших детей.

— Путь займёт около недели-полторы, — продолжил он. — Идём компактной колонной, дистанция между командами — не больше двадцати метров, ночёвки по расписанию, которое доведут ваши сенсеи. С этого момента и до самого возвращения в Коноху вы подчиняетесь приказам сопровождающих джонинов беспрекословно. Это приказ. Ясно?

— Ясно! — нестройным хором откликнулась толпа.

— Хорошо. — Джирайя обвёл всех взглядом ещё раз. — Тогда, время не ждёт. Выступаем.

Ворота Конохи открылись, и колонна из тринадцати команд генинов, их сенсеев, конвойных чуунинов и джонинов медленно потянулась на юго-запад — туда, где зелень леса Страны Огня рано или поздно должна была уступить выжженной охряной земле Страны Ветра. Кента обернулся один раз, ещё в пределах видимости ворот, — просто чтобы запомнить, как выглядит дом, когда уходишь из него надолго.

Первые два дня дались легко. Лес Страны Огня проходился очень быстро — возможность не топать по земле на своих двоих а использовать верхние пути была благодатью, которую Кента не раз вспоминал уже находясь в пустыне.

Кидзаси болтал без умолку, выясняя у соседней команды подробности их последней миссии, чем выбешивал и их команду и соседнюю.

Кента шёл в середине колонны и большую часть первого дня провёл, разглядывая спины идущих впереди и размышляя о том, насколько быстро, по меркам обычного человека, вообще движется целая делегация из тринадцати команд генинов.

За первый день они успели добраться до границы Страны Огня и перейти в буферную страну — Страну Рек.

Характеризовался переход, что неожиданно, возросшим числом рек. Недавно прошедший сезон осенних дождей расширил их и некоторые особо свирепые горные реки доставляли проблем даже чуунинам, отчего скорость перехода делегации значительно упала.

К вечеру второго дня они разбили лагерь на границе леса — там, где деревья начинали редеть, уступая место первым каменистым проплешинам, предвестникам степи. Минато нашёл Кенту у костра, пока остальные разбирали палатки.

— Спарринг? — предложил он без предисловий. — Раз уж всё равно ждём ужина.

— Серьёзно? У меня ноги гудят.

— Именно поэтому и стоит. — Минато уселся напротив, разминая пальцы. — Настоящий бой не будет ждать, пока ты отдохнёшь. Лучше проверить, на что ты годен уставшим, чем узнать это в первый раз, когда цена ошибки — не проигранный спарринг.

Кента подумал, что в этой логике было зерно истины, и со стоном поднялся на ноги.

Их короткая схватка — минут на десять, не больше, до того момента, как Рэн выразительно кашлянул в их сторону, намекая на скорый ужин, — не принесла ничего нового: Минато снова оказался быстрее, снова читал его движения на полшага вперёд, снова уходил от Кошмарного тумана раньше, чем тот успевал толком сформироваться. Но в этот раз Кента впервые заметил, что сам он реагирует иначе — меньше паникует, больше считает, будто три месяца тренировок и правда осели где-то в рефлексах, пусть и не превратились ещё в ощутимое преимущество.

На третий день лес начал редеть, а к вечеру четвёртого исчез совсем, уступив место жёсткой степной траве и разбросанным тут и там скальным выступам — территории, которая формально принадлежала уже Стране Ветра, пусть и никаких городов тут не было. Небо здесь казалось Кенте выше и бледнее, будто выцветшим от постоянного солнца; даже воздух пах иначе — сухой пылью и раскалённым камнем вместо привычной лесной сырости.

— Вот отсюда, — сказал Рэн, останавливая колонну на очередной привал, — начинается настоящий переход.

Он оказался прав. Пустыня встретила их на пятый день пути — не сразу, а постепенно: сначала полосы красноватого песка среди камня, потом сплошное море дюн, в котором сама тропа угадывалась только по редким столбам, вбитым в землю прошлыми караванами.

Днём солнце превращало любую активность в испытание. Кента, привыкший за прошлую жизнь к климат-контролю и кондиционерам, честно не представлял, что такая жара вообще возможна в природе. То есть, теоритически конечно знал, но сам подобного не испытывал.

Пот испарялся быстрее, чем успевал выступить на коже, губы трескались за считаные часы, а воздух над барханами дрожал и плыл, искажая горизонт до состояния миража. Один раз ему даже почудилось на горизонте озеро — идеально ровная синяя гладь, слишком настоящая, чтобы быть иллюзией, — и потребовалось добрых десять минут, прежде чем разум согласился признать очевидное: воды там не было и не будет ещё много дней.

— Как думаете, — просипел Кидзаси на исходе третьего часа марша, — если я сейчас громко попрошусь домой, меня услышат?

— Услышат, — буднично отозвалась Миюки, не поднимая головы. — И запомнят. Навсегда.

— Стоило того. Хотя бы попробовать.

Джирайя, шедший в голове колонны, услышал этот обмен репликами — расстояние в песках разносило звук неожиданно далеко — и обернулся с ухмылкой.

— Терпите, мелочь. Дальше будет хуже.

Кента коротал изматывающие часы марша мыслями, к которым обычно не было времени возвращаться в суете тренировок. О том, например, что три месяца назад, отправляясь на аудиенцию к Хокаге, он всерьёз воображал себя чуть ли не героем какой-то другой, более благосклонной истории — тем самым «попаданцем», которому полагается расти быстрее, бить точнее и находить решения там, где обычные генины находят только поражения. Пустыня методично выбивала эту иллюзию с каждым потраченным впустую часом марша: здесь, под одним и тем же солнцем, он потел точно так же, как Кидзаси, уставал точно так же, как любой другой генин, и хотел пить точно так же сильно, как все остальные в колонне, невзирая на невидимую систему у него в голове.

Он подумал, что, возможно, в этом и был смысл всего происходящего — не в том, чтобы Система превращала его в кого-то особенного, а в том, чтобы заставить его честно отработать каждую крупицу силы наравне со всеми, кто шёл рядом.

На девятый день пути пустыня преподнесла первый по-настоящему серьёзный сюрприз.

Колонна как раз преодолевала полосу скальных выходов, торчащих из песка неровными рёбрами, — единственное относительное укрытие от полуденного солнца на много километров вокруг, — когда земля под ногами головной группы вздрогнула.

— Стоять! — крикнул один из джонинов конвоя, вскидывая руку.

Слишком поздно. Песок в паре десятков метров впереди взорвался фонтаном, и наружу вырвалось нечто, при виде чего у Кенты внутри всё сжалось: исполинский скорпион, привлечённный масштабной группой, панцирь которого отливал тем же охряным цветом, что и окружающие дюны, с клешнями размером с человеческий торс и хвостом, изогнутым над спиной подобно боевому серпу.

— Пустынный охотник! — крикнула Миюки, отступая на шаг. — Они редко нападают на большие группы, но если задеть гнездо…

Договорить она не успела — тварь рванулась вперёд с пугающей для своего размера скоростью, целясь хвостом в ближайшую из передовых команд. Джонины среагировали мгновенно: один перехватил удар хвоста земляной стеной, вздыбившейся прямо из-под песка, другой обрушил на панцирь скорпиона серию огненных снарядов, заставив тварь взреветь и попятиться.

— Генины — назад, за линию джонинов! — рявкнул Рэн, разворачиваясь спиной к твари и подталкивая свою команду прочь от эпицентра. — Это не наш бой.

Кента, впрочем, успел разглядеть достаточно, чтобы намертво впечатать в память один простой факт: существо, с которым сейчас разбирались взрослые шиноби почти походя, отработанными комбинациями, за считаные секунды снесло бы всю его команду в полном составе, не особо напрягаясь. Панцирь скорпиона выдержал первый залп огня почти без видимых повреждений; потребовалось ещё две серии техник и слаженная координация трёх джонинов, прежде чем тварь наконец завалилась набок и затихла, окончательно превратившись в неподвижную гору хитина посреди песка.

— Ну и громадина, — выдохнул Кидзаси, разглядывая труп с почтительного расстояния, пока конвой перестраивался для дальнейшего марша. — Кто-нибудь ещё чувствует себя внезапно очень маленьким?

Кента промолчал, разглядывая исполинский панцирь. Три месяца тренировок, восьмой уровень с половиной, арсенал из четырёх навыков — и всё это вместе едва ли позволило бы ему продержаться против такой твари дольше нескольких секунд в одиночку. Никакого второго мастерства у него до сих пор не было, и уж тем более он не мог надеть тот заветный кулон с высокими требованиями к характеристикам, который пылился в инвентаре. Ему всё ещё приходилось рассчитывать лишь на базу, голые статы и скудный арсенал «Грёз». Ему явно нужны были навыки более масштабные и способные убивать и настолько исполинских тварей.

Песчаная буря накрыла их на третьи сутки пути.

Сухой, раскалённый ветер ударил в лицо неожиданно, превращая воздух в плотную завесу из желтой пыли, через которую не пробивался даже свет солнца. Гравий под ногами заходил ходуном, будто сама пустыня решила похоронить Коноховскую делегацию в своих недрах.

— Держитесь вместе! — через гул ветра прокричал Джирайя, прикрывая лицо рукавом плаща.

Кента зажмурился, чувствуя, как песок забивается в глаза и под воротник, скрипит на зубах, забивается в складки одежды с настойчивостью, которую сложно было даже вообразить до того, как он оказался внутри настоящей бури. Ноги увязали в песчаных заносах.

Спустя десяток минут адского гула Джирайя остановился. Молодой шиноби не стал ждать, пока их занесёт песчаным барханом — как истинный мастер фуиндзюцу, он действовал методично. Сложив быструю серию печатей, будущий Саннин достал из закромов четыре свитка, точным броском всадил их по периметру вокруг группы и хлопнул ладонями по раскаленному песку.

— Фуиндзюцу: Купол Незыблемого Воздуха!

Иероглифы на свистках вспыхнули ярким синим светом, устремляясь навстречу друг другу. В ту же секунду рев бури снаружи превратился в глухой, далекий гул. Внутри прозрачного полусферического барьера установилась абсолютная тишина, а песок просто стекал по внешней защитной плёнке, не проникая внутрь.

Кента, отдышавшись, невольно засмотрелся на переплетение символов, всё ещё мерцающих над куполом бледно-синим светом. Он не разбирался в фуиндзюцу настолько, чтобы прочитать хоть один иероглиф из вязи, покрывавшей свитки, но по одной лишь плавности, с которой линии сходились друг с другом, было видно: Джирайя не зря назывался мастером фуиндзюцу. Т

— Пережидем здесь, — буркнул Джирайя, садясь прямо на песок и доставая бутыль с водой. — Похоже, Суна встречает нас без особого гостеприимства.

На следующий день буря утихла, и делегация наконец добралась до Врат Скрытого Песка. Колонна подтянулась, привела себя в подобие порядка — никто не хотел выглядеть перед принимающей стороной измождённой толпой, даже если ею и являлся, — и двинулась к главным воротам, где их уже ждала делегация встречающих: несколько шиноби в характерных для Суны плащах с капюшонами, скрывающими половину лица от песка.

Сама деревня, открывшаяся за воротами, произвела на Кенту куда более сильное впечатление. Сунагакуре представляла собой зрелище отличное от того, что он помнил в аниме, она буквально проросла из скалы: улицы вились между исполинскими каменными монолитами, дома лепились друг к другу террасами, поднимаясь вверх по склонам противоестественно ровных возвышенностей, будто город строился не поперёк камня, а вместе с ним, изнутри. Полуденное солнце окрашивало охряные стены в тёплый, почти медовый оттенок, а тень от нависающих скал давала редкую, драгоценную здесь прохладу, за которую местные жители, судя по всему, боролись не менее ожесточённо, чем за воду.

— Красиво, — не удержался Кидзаси, задирая голову, чтобы разглядеть верхние ярусы одного из скальных кварталов.

Джирайя вышел вперёд, обменялся с встречающими короткими формальными фразами — Кента разобрал что-то про «доброжелательный приём», «традиции обмена молодыми талантами» и «крепнущий союз двух великих деревень» — весь тот набор дипломатических штампов, которые произносятся с одинаковой интонацией в любую эпоху и в любом мире. Встречающие проводили делегацию по извилистым улицам вверх, к центру города, туда, где на вершине скального массива возвышалась Цитадель Казекаге — сооружение настолько массивное, что казалось продолжением самой горы, а не постройкой на её вершине.

Внутри Цитадели было прохладно и на удивление тихо — толстые каменные стены хорошо держали внешний зной, а редкие оконные проёмы пропускали ровно столько света, сколько нужно было. Встреча состоялась в главном зале — просторном помещении с высоким сводчатым потолком, украшенным резьбой, изображавшей, судя по всему, историю деревни: караваны, бури, сражения, о которых Кента ничего не знал и не успел толком разглядеть за то время, что делегация шла к трону.

Третий Казекаге — суровый, сдержанный мужчина с пронзительным взглядом — восседал на высоком троне, по обе стороны от которого замерли советники, настолько неподвижные, что на мгновение их можно было принять за часть архитектуры зала.

— Приветствую послов Конохи, — раздался его ровный, глубокий голос, заполнивший зал без всякого видимого усилия. — Мы рады, что вы добрались без потерь. Суна ценит этот шаг к миру, и мы сделаем всё, чтобы экзамен прошел честно и спокойно.

Кента внимательно вглядывался в лицо правителя Песка, пытался уловить хоть бы тень фальши, лжи или скрытого умысла в его тоне. Но нет. Казекаге говорил совершенно искренне, его слова звучали взвешенно и весомо. В них не ощущалось никакой двойной игры — только усталость лидера, несущего ответственность за свою деревню. Морщины на его лице, подумал Кента, были морщинами человека, который несёт этот груз далеко не первый год и порядком от него устал, но не позволяет усталости просочиться дальше сдержанного, ровного тона.

— Благодарим за тёплый приём, Казекаге-сама, — отозвался Джирайя, отвесив небрежный, но уважительный поклон.

Обмен любезностями продолжился ещё несколько минут — вопросы о дороге, о состоянии раненых (никого серьёзно раненого не было, если не считать стёртых ног и общего измождения), формальные заверения в готовности принимающей стороны обеспечить безопасность и комфорт всех прибывших команд. Кента слушал вполуха, разглядывая зал, резьбу на стенах. Ничего подозрительного он не заметил. Обычный, пусть и внушительный, тронный зал, обычный правитель, явно предпочитающий как можно быстрее закончить протокольную часть визита и вернуться к делам поважнее.

После аудиенции их отправили на отдых. Вопреки опасениям, гостям не отвели какой-нибудь заброшенный пустырь на окраине — их поселили в нормальной, вполне комфортной гостинице в центре деревни. Просторные комнаты, чистые кровати, прохладная вода из колодца во внутреннем дворике, даже небольшой садик с чахлыми, но упрямо цветущими кустами у входа.

— Я готов был притвориться, что мне всё равно, где спать, — признался Кидзаси, падая на кровать в их общей комнате с таким облегчением, что даже пружины протестующе скрипнули. — Но нет. Мне не всё равно. Мне очень даже не всё равно, и эта кровать — лучшее, что случилось со мной за последние две недели.

— Матрас взаимностью не ответит, — заметила Миюки, впрочем, без обычной колкости — сама она тоже выглядела так, будто готова была расцеловать любую горизонтальную поверхность, попавшуюся на пути. До ужина оставалось несколько свободных часов, и Рэн, вопреки обыкновению, не стал загонять команду на дополнительную тренировку.

— Разомните ноги как люди, а не как шиноби, — сказал он, махнув рукой в сторону выхода из гостиницы. — Город, вроде, мирный. Заслужили немного покоя перед экзаменом.

Кидзаси не пришлось уговаривать дважды. Втроём они выбрались на улицу, щурясь от яркого послеполуденного солнца, и побрели вниз, к тому, что сходило в Сунагакуре за рыночную площадь, — извилистому переплетению лотков и навесов, зажатому между двумя скальными выступами, где было чуть прохладнее, чем на открытом пространстве.

Рынок жил своей неспешной, отличной от конохского жизнью. Здесь торговали не столько овощами и рыбой, сколько водой в глиняных кувшинах, вязанными из верблюжьей шерсти тканями, вяленым мясом и кристаллами соли, добытыми, по словам одного разговорчивого торговца, где-то в соляных котловинах к северу от деревни. Пахло пряностямим и чем-то сладковатым, доносившимся из палатки, где готовили нечто, похожее на пирожки, обжаренные во фритюре.

— Смотрите, — Кидзаси остановился у прилавка с местными сладостями, разглядывая ряды липких, засахаренных фиников с почти детским восторгом. — Дома такого точно нет.

— Дома вообще фиников почти нет, — заметила Миюки, впрочем, тоже задержавшись у прилавка..

Кента отдал торговцу несколько монет, предусмотрительность Рэна, который настоял, чтобы каждый взял с собой хоть немного денег «на всякий случай», — и они втроём уселись прямо на невысокой каменной ограде неподалёку, жуя приторно-сладкое лакомство и разглядывая толпу.

Мимо, обгоняя друг друга, промчалась стайка местных детей — босых, загорелых до полной смуглоты, судя по всему, ещё не доросших даже до академии. Один из них, увидев протекторы Конохи на лбах у троицы, замедлился, разглядывая их с нескрываемым любопытством, прежде чем снова сорваться вдогонку за друзьями.

— Знаете, — сказал Кидзаси, глядя им вслед, — а тут не так уж и отличается от дома. Дети бегают, взрослые торгуются из-за цены на финики, кто-то ругается, что сосед опять занял его место на рынке. Обычная жизнь.

— Ты ожидал чего-то другого? — спросила Миюки.

— Не знаю. — Кидзаси пожал плечами. — Наверное, я как-то не думал о Суне как о месте, где живут обычные люди. Просто «вражеская деревня» из учебников по истории, ну, до заключения союза. Забавно, что стоило прийти сюда самому, и все страшилки как-то сразу... не то чтобы развеялись, но стали не такими убедительными.

Кента промолчал, разглядывая играющих детей, торговцев, стариков, дремлющих в тени навесов. Три месяца назад он бы, наверное, согласился с Кидзаси не задумываясь — очередное подтверждение того, что деление на «своих» и «чужих» в мире шиноби куда более условно, чем принято считать в академии. Сейчас, впрочем, что-то внутри него не спешило разделять этот благодушный вывод. Обычные люди на рынке ничего не решали. Обычные люди на рынке точно так же ничего не знали о том, что творится в головах Даймё и Казекаге, как и он сам.

Он просто доел финик, глядя на то, как солнце медленно клонится к вершинам окрестных скал, окрашивая весь город в тот самый глубокий, медовый оттенок, который так поразил его при первом взгляде на Сунагакуре несколько часов назад.

Он запомнит этот вечер надолго — не потому, что в нём было что-то особенное, а именно потому, что в нём не было ничего особенного вовсе. Последний обычный вечер, прежде чем всё изменится безвозвратно. Однако за ужином в общем холле делегация Конохи отметила странность, которая не давала покоя ни Джирайе, ни генинам.

— Вы заметили? — тихо спросил Кидзаси, оглядываясь по сторонам. — В гостинице пусто. Да и в городе на улицах…

— Угу, — мрачно кивнула Миюки. — Кроме нас, Коноховских, здесь больше нет никого. Никакой другой деревни еще не прибыло.

— Может, у них график другой, — предположил один из чуунинов конвоя, впрочем, без особой уверенности в собственных словах. — Кумо и Ива всегда были не особо пунктуальны, когда дело касалось совместных мероприятий не по их инициативе.

— За три года, что я хожу на подобные экзамены, — заметил другой, постарше, — делегации соседних деревень всегда приезжали хотя бы за пару дней до нас. У нас, конечно, путь короче, но странно что мы оказались первыми.

— Либо они задерживаются, либо мы приперлись слишком рано, либо... — Джирайя задумчиво почесал подбородок, но продолжать не стал. Атмосфера за столом немного изменилась.

Рэн, до этого молча доедавший похлёбку, отставил тарелку.

— Спросим у хозяев с утра, — сказал он наконец, впрочем, не слишком убедительно. — Разберёмся.

Разговор угас сам собой, потонув в общем гуле уставших голосов, вернувшихся к менее тревожным темам — предстоящему экзамену, местной кухне, планам на завтрашний день. Кента доел свою порцию в молчании, поглядывая то на Джираю, продолжавшего задумчиво крутить в пальцах пустую чашку, то на входную дверь зала, за которой уже сгущались вечерние сумерки.

Спать он лёг раньше обычного — усталость двух недель пути наконец взяла своё, стоило голове коснуться непривычно мягкой подушки. Сон пришёл почти сразу, тяжёлый, без сновидений.

***

Разбудило его не утро.

Комната тонула в темноте, но узкое окно, выходившее на внутренний дворик гостиницы, на мгновение вспыхнуло синеватым отсветом — слишком ярким и слишком неправильным, чтобы быть отражением рассвета.

Кента открыл глаза и увидел небо над Сунагакуре, разорванное сполохом молнии где-то в стороне главных ворот.

— Подъём! — рявкнул Рэн, оказавшийся на ногах быстрее, чем Кента успел сообразить, что вообще происходит. Голос сенсея звучал так, как Кента никогда прежде не слышал — без единой нотки того спокойного добродушия, которым Рэн обычно прикрывал серьёзность. — Кидзаси, Миюки, Кента — строимся, живо!

Кидзаси вскочил, всё ещё наполовину спящий, но тело среагировало раньше разума — рука уже легла на рукоять кунаи. Миюки была на ногах ещё быстрее, цепь в её руках размоталась почти беззвучно.

Коридоры гостиницы, ещё несколько часов назад казавшиеся образцом уютного, почти домашнего покоя, тонули в дыму и криках. Кто-то из соседней команды уже вступил в бой прямо на лестнице — Кента увидел, как фигура в форме Конохи отбивает серию ударов от нападающего в характерном плаще Суны, увидел вспышку огненного дзюцу, разорвавшую ночную тьму где-то у восточной стены здания. Крики, звон металла, треск ломающихся конструкций — гостиница, всего пару часов назад казавшаяся тихим пристанищем, превратилась в поле боя за считаные секунды.

— Это не бандиты, — процедила Миюки, — Форма. Символика. Это шиноби Суны.

Кента и сам это видел. Отрицать очевидное не имело смысла — протекторы, техники, слаженность атаки, ударившей одновременно по нескольким точкам города, — всё указывало на спланированную операцию.

Джирайя оказался в эпицентре событий раньше всех — Кента заметил его фигуру над крышей здания. Напротив него стоял человек в с зелёной шляпой Казекаге.

Кента протёр глаза, посчитав, что ему просто показалось.

Оказалось — не показалось.

— Кадзекаге, — выдохнул Кента, наблюдая, как между двумя фигурами полыхнула чакра такой плотности, что воздух вокруг них буквально пошёл рябью.

— Джирайя-сенсей его задержит, — сказал Рэн, впрочем, не слишком уверенно. — Нам нужно вытаскивать своих. Держитесь рядом со мной, никакого геройства, никаких инициатив без прямого приказа. Понятно?

— Понятно, — хором отозвались все трое.

По улицам разгорались отдельные схватки джонинов и чуунинов — конвойные шиноби Конохи, отреагировавшие на нападение почти мгновенно, схлестнулись с теми, кто ещё вчера числился гостеприимными хозяевами. Кента увидел, как один из знакомых чуунинов, сопровождавших колонну всю дорогу, отбивает серию водяных копий от противника, чьё лицо скрывал капюшон; услышал дребезжание камня какой-то земляной техники, обрушившую часть стены соседнего здания.

— Туда, — скомандовал Рэн, указывая в сторону скопления генинских команд у восточной стены, куда стягивались все, кто ещё мог держаться на ногах. — Прорываемся к остальным, формируем единый фронт. По отдельности нас перебьют.

Они рванули через дворик гостиницы, огибая горящие обломки навесов и тела, на которые Кента старался не смотреть. Кидзаси держался рядом, прикрывая правый фланг, Миюки — слева, её цепь свистела в воздухе при малейшей угрозе приближения, отгоняя случайных противников, попадавшихся на пути. Они пересекли дворик, огибая горящие обломки, и вырвались на узкую улицу за гостиницей — туда, где, по расчётам Рэна, должны были собираться уцелевшие команды. На середине улицы путь им перегородила фигура.

Она просто оказалась там, где секунду назад было пусто, будто соткалась из ничего. Сексапильная зеленоволосая куноичи двигавшаяся с той хищной лёгкостью, которая мгновенно считывается опытным глазом как настоящая опасность.

— Рэн-сенсей, — тихо позвала Миюки. — Кто это?

Кента узнал её мгновенно — этот персонаж едва ли не самый известный шиноби из Суны после Гаары и красноволосого из Акацуки. Пакура.

Кенте оставалось молиться, что бы кроме стихии жара у нее не оказалось стихии скорости.

Рэн застыл на месте, и Кента впервые увидел на его лице неприкрытый страх.

— Пакура, — выдохнул он одними губами. — За мою спину. Немедленно.

Второй противник, Ясэн, появился раньше, чем Пакура успела сделать хотя бы шаг.

Высокий желтоволосый джонин, названный Ясэном, мгновенно ринулся на Рэна.

— Бегите! Я его задержу! — крикнул Рэн через плечо, отбивая атаку Ясэна, и между ними вспыхнуло несколько вспышек от кунаев. — Все трое, немедленно!

Он лгал.

— Слышали сенсея, — рявкнула Миюки, хватая Кенту за рукав. — Уходим!

Они рванули в сторону, противоположную от схватки Рэна, петляя между горящими обломками. Пакура не пошла за ними неторопливым шагом, как поступил бы противник, уверенный в собственном превосходстве, — она сорвалась с места сразу, без разгона, будто расстояние между ними и вовсе не существовало.

— Она быстрее нас, — выдохнул Кидзаси, оглядываясь. — Она в разы быстрее нас!

— Беги, не оборачивайся! — рявкнула Миюки, хотя в её голосе Кента впервые услышал настоящую панику.

Они успели преодолеть едва ли двадцать метров, прежде чем Пакура снова оказалась перед ними — не позади, а именно перед, будто обогнула их по широкой дуге за долю секунды, — и путь вперёд разом перегородило пламя, вспыхнувшее стеной такой плотности, что кожа на лице тут же покрылась испариной.

Кенте оставалось только выматерится. Худшие опасения сбылись — эта Пакура является обладательницей двух Кеккей Генкаев. С осознанием этой новости, Кента понял, что шансов на выживание у них нет.

— Она нас просто… обогнала. — прошептала Миюки, отшатываясь.

— Побегушки закончились, дети, — сказала Пакура, и в её голосе не было ни капли жестокости, только усталая констатация факта. — Я отдаю вам должное за реакцию.

Кента лихорадочно перебирал варианты. Кошмарный туман требовал слишком много времени на активацию, чтобы сработать против кого-то настолько быстрого. Гипнотический взгляд не сработает: Пакура попросту не позволит поймать свой взгляд напрямую. Фантомный удар стоил слишком много чакры, чтобы рассчитывать на него без гарантии попадания в противника с такой реакцией.

В этот момент у отряда был только один выход: бить.

Кента молча отдал команду жестом, на попытку атаки.

Попытка была обречена с самого начала — Кента понял это в момент, когда цепь Миюки со свистом рассекла воздух. Пакура даже не потрудилась уклониться полностью — просто довернула корпус на долю движения быстрее, чем цепь долетела, и в ответ выбросила ладонь вперёд.

Волна жара прошла над самой землёй. Кидзаси откатился влево, зашипев от боли — пламя лизнуло рукав, оставив на коже уродливый багровый след. Кента активировал Резонанс на рефлексе и попытался нанести удар, который, как он прекрасно понимал, не достигнет цели.

Пакура перехватила его кулак раньше, чем он успел закончить движение, — не в момент удара, а на подлёте, будто предугадала траекторию за долю секунды до того, как он сам её выбрал.

— Слишком медленно.

Хватка на его запястье сжалась, и в следующую секунду ладонь, удерживающая его кулак, вспыхнула нестерпимым, сосредоточенным жаром — не пламенем, а чем-то более точечным, будто она в буквальном смысле решила выжечь его руку изнутри. Кента закричал — не сдержался, — почувствовав, как кожа на пальцах и тыльной стороне левой ладони покрывается волдырями за считаные мгновения.

— На всякий случай, — пояснила Пакура почти буднично, разжимая пальцы. — Что бы ты не подумал применять техники.

В следующее мгновение его просто отшвырнуло в сторону, будто тряпичную куклу.

Он ударился о стену дома, прокатился несколько метров и остался лежать, хватая ртом воздух.

— Кента! — закричала Миюки, бросаясь к нему, но Пакура снова оказалась быстрее — оказалась между ними за одно движение, отрезав путь.

— Хватит, — сказала Пакура, и в её голосе впервые прозвучало нечто похожее на раздражение. — Я не собираюсь тратить на генинов больше времени, чем требуется.

Она сделала шаг к Кенте.

— Кидзаси! — Голос Миюки сорвался на что-то нечленораздельное. — Мы не сможем его вытащить, ты видишь это? Она в разы быстрее любого из нас, мы не сможем!

— Мы не можем его бросить! — Кидзаси попытался вырваться, но ожог на плече мешал двигаться в полную силу.

— Если мы останемся, умрём все трое! — Миюки схватила его за здоровую руку с такой силой, что костяшки побелели. — Кента, прости!

Он хотел закричать в ответ — что-то вроде «не смейте» или просто нечленораздельный протест, — но лёгкие отказывались слушаться. К тому моменту, когда он сумел вдохнуть достаточно воздуха, чтобы выдавить хотя бы слово, Кидзаси и Миюки уже скрылись за пеленой дыма, петляя в сторону, противоположную от Пакуры, — единственный разумный выбор в ситуации, где любой другой означал бы смерть для всех троих.

Кента остался один. Против джонина, который голыми руками сломал бы его пополам, если бы захотел.

Пакура остановилась в паре метров, разглядывая его с жалостью.

— Твои друзья оказались практичнее, чем я ожидала от генинов, — заметила она. — Бросить товарища ради собственного выживания — здравое решение. Жаль, что тф не на их месте.

Кента поднялся на ноги — вернее, попытался; левая рука висела плетью, не слушаясь ни одного пальца, и любое движение отдавалось в ней вспышкой боли, от которой темнело в глазах. Печати он теперь мог сложить разве что одной рукой, да и то не факт, что успел бы, — а из всего арсенала, что не требовал печатей вовсе, у него оставались только системные навыки.

Кента промолчал — не потому, что не нашёл ответа, а потому, что каждый вдох давался всё труднее, а на ответные реплики банально не осталось сил.

— Возиться с тобой дольше необходимого я не намерена, — сказала Пакура, стряхивая пыль с рукава, и двинулась к нему тем же неторопливым шагом. — Ничего личного. Просто война.

Она подняла руку. Между пальцами снова начал собираться жар.

Кента ждал. Дистанция таяла — три метра, два, — и когда её ладонь наконец пришла в движение, устремляясь к его лицу, он поднял взгляд.

Гипнотический взгляд сработал не так, как должен был. Разница в чакре и контроле между ними была слишком велика, чтобы усыпить джонина её уровня, — в любой другой ситуации подобная попытка обернулась бы просто впустую потраченной чакрой. Но в любой другой ситуации противник не оказывался в сорока сантиметрах от его глаз, глядя прямо на него без единой мысли о защите от гендзюцу от генина с обожжённой рукой. Взгляды встретились — и на одну-единственную секунду, не больше, зрачки Пакуры дрогнули, а движение её руки на неуловимую долю мгновения потеряло уверенность, будто во сне.

Секунды хватило.

Кента вложил всё, что оставалось от чакры, в Волну Разрушения, выбросив здоровую руку вперёд, в грудь, туда, где под рёбрами билось сердце. Рябь ударила в упор, разрывая плотную укрепляющую чакру, которой Пакура, как и любой джонин, привычно окружала тело, — привычка, ослабевшая на ту самую секунду вместе с гипнотическим замешательством.

Дальше он не думал. Мир вокруг окрасился в негатив — Фантомный удар вырвал его из реальности на долю мгновения и вернул уже за спиной Пакуры, там, где укреплённая чакрой броня секунду назад была разорвана в клочья.

Ладонь, сложенная в подобие копья, вошла под лопатку без сопротивления — будто под рукой была не плоть джонина, а плотная глина. Кента сомкнул пальцы вокруг того, что нашёл внутри, и рванул назад.

Он не позволил себе разглядывать то, что оказалось в его ладони. Просто оттолкнулся от развороченной спины ногой и рухнул назад, отползая, отпрыгивая, разрывая дистанцию с желанием оказаться как можно дальше от противника.

Пакура замерла. Рука, минуту назад тянувшаяся к его лицу, безвольно опустилась. Она медленно, будто через вязкую патоку, опустила взгляд к собственной груди и ощупала свободной ладонью обугленную, разорванную ткань — там, где должно было быть целое тело, зияла дыра, из которой темными толчками выходило то немногое, что ещё оставалось от кровотока.

Она повернулась. Медленно, неверяще, будто отказывалась признавать очевидное быстрее, чем позволяло угасающее сознание, — и посмотрела на Кенту.

Кента разжал пальцы. То, что он держал, шлёпнулось на песок между ними — всё ещё вздрагивающее последними, бессмысленными сокращениями.

— Это ищешь, сучка? — спросил он.

Пакура упала на колени, потом вперёд, лицом в песок, и больше не двигалась.

***

Кента сидел там же, где упал, привалившись спиной к обугленной стене.

Он просидел так — не двигаясь, не думая ни о чём связном, просто существуя в этом проулке, радуясь мысли что он всё же выжил — минут, наверное, десять. Может, больше. Время в тот момент утратило всякий смысл, растянувшись в вязкую, неразличимую массу секунд.

Далеко, в стороне гостиницы, там, где ещё недавно был весь смысл этой ночи, земля коротко содрогнулась. Кента поднял голову и увидел — на расстоянии не меньше километра, но всё равно огромную, невозможно огромную на фоне ночного неба, — жабу размером с трёхэтажный дом, оттолкнувшуюся от земли одним чудовищным прыжком. На её спине и в перепончатых лапах он различил силуэты — десятки фигур в форме Конохи, уносимые прочь одним движением призванного зверя, по широкой дуге, через стены Сунагакуре, в сторону границы.

Джирайя эвакуировал всех, кого нашёл. Кента ждал — секунду, другую, — что прыжок развернётся, что кто-то заметит, что жаба хотя бы притормозит, разыскивая недостающих. Ничего подобного не произошло. На мгновение, пока силуэт ещё не скрылся за стеной, ему почудилось, что среди тёмных фигур на спине зверя он различает знакомую шевелюру — Минато, а может, просто игра теней и отчаянное желание увидеть хоть что-то знакомое напоследок. Он никогда не узнает наверняка. Прыжок унёс жабу за стену так же стремительно, как она появилась.

Он не почувствовал ни удивления, ни новой обиды — только окончательное подтверждение того, что он и так уже понял несколько минут назад, наблюдая, как Кидзаси и Миюки исчезают в дыму. Коноха умела спасать своих. Просто бесклановый генин видимо не стоил того что бы его спасать и делать «своим».

Решение пришло мгновенно.

Он не собирался возвращаться.

Мысли текли медленно, вязко, будто продираясь через ту же контузию, что сковывала тело, но текли неотвратимо, одна за другой, складываясь в нечто целое. Он вспомнил свою прошлую жизнь и продолжение здесь, в теле безродного мальчишки без клана и фамилии. Тогда он поклялся себе прожить эту вторую попытку иначе — не размениваться, не бояться, стать сильным настолько, чтобы никогда больше не оказаться беспомощной пешкой в чужой игре. Он честно старался. Три месяца отчаянных тренировок, пот, кровь, разочарование от медленного прогресса — всё это было частью той самой клятвы.

Он не предвидел только одного: что даже став достаточно сильным, чтобы вырвать сердце из груди джонина голыми руками, он всё равно останется тем же безродным мальчишкой в глазах системы, которая решала, кого спасать, а кого списывать в убытки. Сила, как выяснилось, ничего не меняла в этом конкретном уравнении. Меняло только имя, клан, положение — вещи, которые он не выбирал и не мог изменить никакими тренировками.

Что ж. Если Коноха не собиралась признавать его своим, невзирая на всё, что он сделал этой ночью, — он не видел причин навязывать ей эту честь силой.

Не в Коноху, где его не хватились бы даже сейчас. Не к команде, которая выбрала бежать — и от него самого. Не к Хокаге, чьё внимание к безродным генинам заканчивалось на том, что ему кинули небольшую косточку в виде техники.

Кента поднялся — тело отзывалось на каждое движение новой волной боли, левая рука висела плетью, обожжённая до костяшек, годная теперь разве что подпирать что-нибудь неподвижное, — и подошёл к ближайшему из тел, лежавших в переулке: шиноби Суны, судя по форме, погибший, судя по всему, ещё в начале ночи от чужой техники.

Плащ соскользнул с мёртвых плеч, стоило потянуть за ворот здоровой рукой. Кента накинул его на себя, пряча под грубой охряной тканью то, что осталось от формы Конохи.

Той деревни для него больше не существовало.

Кента похромал прочь от места, где умерла Пакура, туда, где среди дыма и переулков ещё можно было затеряться до рассвета, чтобы зализать раны и решить, куда идти дальше. Он не оглянулся на тело за спиной. Не оглянулся на стены, за которыми скрылся призыв Джирайи.

В голове поселилась мысль о том, что теперь он не будет пытаться лезть из кожи вон что бы кому-то понравится.

Глава 12

Ночной воздух над полем битвы пах железом и дымом от сожженых деревьев, которые стали жертвой огненной техники. Также в нем витали слабозаметные нотки дерьма, серы и озона.

Первые несколько ночей запах крови будил в Кенте что-то похожее на тошноту, память тела, ещё не смирившегося с тем, чем оно теперь занималось. К исходу первой недели тело смирилось. Запах остался просто частью декораций, таким же фоном, как далёкие раскаты чужих техник.

Схватка шла уже добрый час — один из десятков мелких очагов войны, вспыхивавших вдоль линии соприкосновения каждую неделю: конохский патруль напоролся на суновский разведотряд где-то на нейтральной полосе в буферной стране, и оба отряда, вместо того чтобы разойтись, как предписывал бы здравый смысл, решили, что честь деревни требует крови. Такие стычки, как Кента успел выяснить неделю наблюдений, редко заканчивались быстро и почти никогда — решительно: обе стороны увязали в затяжной мясорубке, посылали за подкреплением, и то, что начиналось как случайная встреча двух патрулей, к рассвету нередко превращалось в позиционный узел, который потом обильно орошал окружающую растительность кровью.

Идеальная кормовая база. Достаточно крупная, чтобы затеряться, и достаточно хаотичная, чтобы никто не считал трупы. Цели можно было выбирать по вкусу, а не хвататься за первую подвернувшуюся.

Песок под ногами уже почернел в нескольких местах, где на него пролилось достаточно чакры, чтобы спечь верхний слой в подобие грязного стекла. Кое-где ещё тлели обломки — то ли остатки чьей-то огненной техники, то ли то немногое, что осталось от снаряжения тех, кто уже никогда за ним не вернётся. Крики звучали реже, чем час назад: то ли основная волна боя сместилась дальше на восток, то ли просто стало некому кричать.

Кента думал о себе в такие ночи как о призраке. Призрак не участвует в сражении, не выбирает сторону, не рискует ради товарищей, которых у него больше нет — он просто скользит между живыми, невидимый до того момента, пока сам не решит проявиться. А стоит ему проявиться, кто-то один перестаёт быть живым, и всё вокруг остаётся таким же хаотичным, каким было мгновение назад.

Первая цель этой ночи оказалась чуунином — молодым, судя по неровной ещё стойке, парнем, прикрывавшим фланг небольшой суновской группы, которая как раз пыталась оттащить раненого товарища подальше от передовой. Задача незамысловатая, почти техническая: убрать препятствие, не поднимая шума, освободить себе дорогу дальше вглубь построения, туда, где держались более ценные цели.

Кента не стал утруждать себя ни Фантомным ударом, всё ещё не восстановившимся после предыдущего применения, ни подготовкой, которую заслуживал бы противник посерьёзнее. Он просто подошёл со спины и, когда до чуунина оставался один шаг, вложил в кулак Шторм Нимбуса.

Разряд прошёл сквозь грудную клетку с сухим треском, будто где-то рядом переломилась ветка. Парень не успел даже начать оборачиваться — тело выгнулось, дёрнулось раз, другой, а из приоткрытого рта не вырвалось ничего, кроме сдавленного хрипа. Молния делала с нервной системой что-то принципиально иное, чем обычный клинок или удар — на мгновение обрывала саму способность тела получать и передавать команды. Чуунин мешком осел на песок.

Кента поймал обмякшее тело за шиворот прежде, чем оно с шумом рухнуло наземь, и аккуратно опустил его в тень той же телеги — на первый взгляд просто ещё один раненый, отступивший в укрытие переждать бой. Со стороны, в дымном хаосе стычки, никто не обратил на это ни малейшего внимания.

— Ничего личного. Просто война.

>+ 5 опыта

Строчка мелькнула и погасла — куда скромнее, чем заслуживали джонины, но всё же не пустое место. Мелочь по нынешним меркам.

Он позволил себе полминуты неподвижности — после каждого убийства выждать и оглядеться, чтобы убедиться, что реакция окружающих осталась ровно такой, какой должна быть в разгар хаотичного боя, а не такой, какая бывает, когда кто-то заметил чужого среди своих. Реакции не последовало. Мир продолжал катиться дальше — кто-то кричал команды где-то слева, кто-то отбивался от наседающего противника чуть впереди, и никому не было ни малейшего дела до одного конкретного раненого, брошенного в тени телеги.

Он двинулся дальше, не спеша и не привлекая взгляда, тем неторопливым, деловым шагом, каким двигался бы любой другой уставший, но пока ещё живой шиноби Суны, ищущий, куда бы приткнуться в общей неразберихе. Хенге держалось третий час подряд — устойчивое и привычное, не требующее отдельного внимания, покуда он не тратил чакру на что-то ещё. Форма охряных тонов, капюшон, скрывающий половину лица от вездесущей пыли, лицо, обыкновенное до безобразия, — идеально подходили для того, чтобы стать никем в глазах любого, кто бросит на него случайный взгляд.

Настоящей добычей этой ночи были не чуунины. Чуунины — расходный материал, топливо для медленно ползущего счётчика опыта, но не то, ради чего стоило рисковать раскрытием. Настоящую ценность представляли джонины: те, за чью голову система назначала цену на порядок выше, и те же самые, кто, будучи достаточно уверенным в собственной неуязвимости, регулярно совершал одну и ту же ошибку — считал себя достаточно сильным, чтобы не оглядываться на союзников чаще одного раза в минуту.

Он нашёл своего следующего джонина не сразу — потребовалось почти десять минут терпеливого, неторопливого перемещения между отдельными очагами схватки и отбраковки кандидатов один за другим. Первый показался слишком осторожным — оглядывался слишком часто, держался слишком близко к товарищам. Второй сражался в компании медика, которого невозможно было бы убрать без лишнего шума. Третий наконец подошёл — крепкий мужчина в годах, со шрамом через переносицу и протектором, повязанным на манер банданы, разворачивавшийся, чтобы прикрыть спину товарища от выпада вражеского шиноби.

Кента наблюдал за ним почти минуту, прежде чем решиться, — отмечал ритм движений и промежутки между тем, как воин проверял тылы. Промежутки оказались не идеальными, но достаточными для человека, готового рискнуть половиной секунды промедления цели против гарантированного результата.

Он скользнул ближе, держась в мёртвой зоне периферийного зрения, там, куда взгляд обычно не долетает даже у самого опытного бойца, — и, когда цель развернулась в очередной раз, что-то тёмное скользнуло у неё за плечом.

Джонин не успел даже удивиться. Клинок вошёл под челюсть снизу вверх, пробив гортань одним коротким, экономным движением, не тратящим ни секунды сверх необходимого. Тело обмякло раньше, чем мозг успел бы отправить команду закричать.

Кента выдернул клинок тем же плавным движением и отступил на шаг, позволяя мёртвому осесть в песок самостоятельно.

Со стороны фигура ничем не выделялась среди прочих шиноби Суны, мельтешивших вокруг: та же одежда охряных тонов, то же незапоминающееся лицо под капюшоном. Единственная деталь, способная выдать его внимательному наблюдателю — если бы у кого-то в этом хаосе нашлось время приглядываться, — то, как он держал оружие. Правая рука работала безупречно, страшно точно. Левая же почти не двигалась — прижатая к боку, будто чужая, задействованная разве что для самого необходимого баланса.

По клинку — обычному на вид танто, ничем не примечательному, — время от времени пробегала тонкая нить синеватого света, будто внутри металла запуталась и никак не могла выбраться крошечная молния. Грозовой покров держался недолго, ровно на длину одного удара, — истончался и гас, стоило вложить в лезвие последнюю каплю чакры перед самым контактом с целью.

Кента насчитывал уже третьего джонина за эту ночь — не считая тех двух чуунинов, что легли раньше, слишком незначительных, чтобы вести им отдельный счёт. Шиноби Конохи он не убивал. Тому было много причин. Начиная от воспоминаний прошлой жизни — где Коноха была протагонистом и заканчивая двенадцатью годами жизни в Конохе и осмыслением той ночи. Какая-то злость на вероломное нападение Суны все ещё тлела в нём, и вымещая ее на песочниках, он испытывал удовлетворение.

Хенге, наложенное на себя ещё на подходе к линии фронта, держалось третий час подряд, а Фантомный удар — единственная техника, способная гарантированно пробить броню из укрепляющей чакры взрослого джонина одним движением, — восстанавливался не мгновенно. Трижды за эту ночь ему уже пришлось пережидать эти секунды отката, слоняясь среди чужих, притворяясь то раненым, то просто уставшим бойцом, ищущим своих.

Запас чакры не заканчивался — Кулон, наконец экипированный, делал свое дело. Обилие негативных эмоций давало Кенте подпитку в пять процентов резерва ежеминутно — он сражался буквально с бесконечным запасом чакры в таких вот боях.

Именно так он провёл следующие несколько минут — прислонившись плечом к обгоревшей балке чьей-то разрушенной хижины, изображая человека, который слишком вымотан, чтобы двигаться быстрее шага, пока в паре метров суновский медик перевязывал раненого чуунина, не обращая на соседа ни малейшего внимания. Один раз медик мельком глянул в его сторону — Кента напрягся внутренне, готовый в любую секунду сорваться с места, — но взгляд скользнул дальше, не задержавшись, не заподозрив ничего, кроме ещё одного уставшего лица среди десятков таких же.

Он позволил себе подумать в этот момент о том, насколько абсурдной выглядела бы эта сцена со стороны, будь у кого-то возможность увидеть её целиком: двенадцатилетний мальчишка, притворяющийся взрослым воином чужой деревни, спокойно дожидающийся отката собственных способностей в паре шагов от человека, которого он, возможно, убьёт следующим. Абсурд не показался ему забавным — просто ещё одна деталь новой, вывернутой наизнанку жизни, которую предстояло принять как данность, если он собирался прожить в ней достаточно долго.

Второй джонин этой конкретной охоты — четвёртый за ночь, если считать всех — погиб пятью минутами позже. Молодой, судя по выправке, недавно повышенный, слишком уверенный в собственной неуязвимости, чтобы оглядываться на союзников чаще одного раза в минуту, — именно такая уверенность, отметил Кента с холодным профессиональным интересом, чаще всего и убивала людей на этой войне быстрее вражеских клинков. Он посчитал секунды между проверками цели, подгадал момент и снова использовал тот же нехитрый трюк: подойти сбоку, будто свой, и ударить раньше, чем разум цели успеет обработать сигнал тревоги от инстинктов.

На этот раз обошлось без Фантомного удара — техника всё ещё не восстановилась. Обычный кунай, простой удар в почку, вложенный весь остаток силы правой руки. Этого хватило.

Он как раз вытирал лезвие о полу чужого плаща, когда воздух перед глазами привычно пошёл рябью.

+9 опыта

Уровень повышен!

Текущий уровень: 11

Он ещё раз обвёл взглядом поле боя — угасающие очаги схваток, редкие фигуры, всё ещё способные держаться на ногах, — и решил, что на сегодня достаточно. Продолжать охоту дальше означало бы искушать удачу без необходимости: три успешных цели за ночь и без того превышали его собственный, тщательно продуманный лимит осторожности.

Он отступил в тень, снял хенге за ближайшим деревом, где никто не мог его увидеть, и позволил себе наконец подумать о событиях, что привели его сюда, на эту границу, охотиться на людей ради строчек в системном меню.

***

Две с половиной недели ранее.

Он не помнил, как долго шёл после того, как Пакура затихла в переулке.

Все его сознание занимали только звёзды и неугасающий жар в левой руке. Тогда Кента подумал, что небо удивительно забито небесными светилами, по сравнению с прошлым миром, и этот факт показался ему достаточным что бы удерживаться в сознании какое-то время.

Обугленные нервные окончания в левой руке сводили его с ума — вероятно чувствительность и мелкая моторика в руке не восстановится еще очень долго. Постепенно это боль все усиливалась, мешая хоть как-либо связно мыслить измотанному телу и потрясенному произошедшими событиями сознанию.

Дальше все события смазались.

Он помнил, как несколько раз останавливался, привалившись к стене, чтобы просто отдышаться, и как каждый раз подниматься было чуть тяжелее, чем в предыдущий. Помнил, как однажды, на середине очередного переулка, ему почудился голос Миюки, зовущий его по имени, — и как он замер, обернулся, впился взглядом в пустоту позади, прежде чем сообразить, что голос родился внутри его собственной измученной, лихорадящей головы. Тогда он впервые заплакал за эту ночь.

К тому моменту, когда ночной город перестал складываться в голове в связную карту, Кента понял, что вот-вот потеряет сознание, и предпочёл сделать это сам, на своих условиях.

Он выбрал нишу между двумя мусорными баками в глухом углу какого-то двора — достаточно тёмную, достаточно узкую, чтобы забиться в неё, свернувшись, и стать похожим на кучу тряпья и мусора.

Разбудило его ужасно яркое и жаркое солнце.

Дневной свет резал глаза даже сквозь опущенные веки. Кента застонал, попытался пошевелиться и тут же пожалел об этом: левая рука отозвалась вспышкой боли настолько яркой, что на мгновение вытеснила из головы вообще все мысли, кроме одной — состоящей целиком из желания, чтобы это прекратилось.

Хаос ночи исчез без следа. Двор, в котором он очнулся, выглядел на удивление обыденно — где-то вдалеке слышались голоса и обычная утренняя возня города, будто ночью здесь не полыхали пожары и не умирали люди в считаных кварталах отсюда. Кента подумал, что город удивительно быстро разобрался с последствиями произошедшей схватки.

Мыслить связно вообще получалось плохо. Жар полз от ладони вверх по предплечью, и вместе с ним ползла лихорадка. Мир плыл по краям, звуки доходили как через вату, а любая попытка сосредоточиться на чём-то дольше нескольких секунд разваливалась, стоило боли напомнить о себе очередной волной. Он попытался вспомнить свой истинный возраст — сумму лет, прожитых каждым из двух людей, слепленных теперь в одно тело, — и не смог удержать мысль дольше пары секунд, прежде чем она расползлась, как всё остальное.

Именно в такой рваной, полубредовой ясности к нему пришла первая связная за много часов мысль: Пакура была джонином высокого ранга, судя по тому, как боялся её даже Рэн. За такое убийство система просто обязана была насчитать что-то весомое.

Он не ошибся.

+ 210 опыта

Уровень повышен!

Уровень повышен!

Текущий уровень: 10

Число прыгнуло сразу на полтора пункта, и в любой другой ситуации Кента, наверное, взвыл бы от восторга. Сейчас же он просто смотрел на цифры сквозь мутную плёнку сознания, пока взгляд не наткнулся на строчку ниже.

Свободных очков характеристик: 6

То, что произошло дальше, было чистым рефлексом — животным, лишённым всякой стратегии, продиктованным исключительно тем, что рука горела, а сознание плыло всё дальше. Живучесть. Всё — в Живучесть.

Живучесть: 22 → 28

Он не думал в тот момент ни о балансе билда, ни о дальнейших вложениях, ни даже о Кулоне, теоретически доступном для экипировки на этом уровне, — где-то на периферии сознания мелькнула и тут же потухла мысль о том, что теперь он мог бы наконец надеть эту чёртову подвеску, но животный ужас перед возможностью быть захваченым злобным богом в столь нестабильном состоянии. Всё, что имело значение — выжить следующий час. Потом следующий. Может быть, следующий день, если повезёт. Подняться на ноги оказалось отдельным испытанием. Мир качнулся, пол двора на мгновение показался вертикальным, и лишь отчаянным усилием воли Кента заставил себя устоять, вцепившись здоровой рукой в шершавый камень стены.

После вложения очков стало легче. Кента наконец стал способен связно мыслить и не преминул этим воспользоваться.

Деньги — те немногие монеты, что Рэн настоял взять с собой «на всякий случай», — всё ещё лежали в кармане, каким-то чудом не растерянные за ночь. Не бог весть какая сумма, но достаточная, чтобы не сдохнуть в ближайшие дни, если правильно ей распорядиться.

Он побрёл в сторону, где, по его ощущениям, должен был находиться рынок, следуя больше за гулом голосов, чем за памятью о городе. Улицы, которыми он шёл, несли на себе следы прошлой ночи: обугленные фасады, свежие пятна крови на камне. Трупы, по всей видимости, уже убрали.

Рыночные ряды нашлись быстрее, чем он рассчитывал, — сарафанное радио утренней Суны, судя по обрывкам разговоров вокруг, гудело исключительно вчерашней резнёй, и торговцы, как ни странно, продолжали заниматься своим делом. Мир не остановился ради его личной катастрофы.

Лавка травника нашлась почти сразу. Полки внутри были заставлены глиняными баночками и связками сушёных трав, названий которых Кента не знал и знать в тот момент не собирался. Хозяйка, пожилая женщина с обветренным лицом, окинула его одним долгим взглядом — плащ с чужого плеча, вздувшуюся, обожжённую руку, лихорадочный блеск в глазах — и, кажется, поняла про него всё, что нужно было понять, без единого лишнего вопроса.

— Ожоговая мазь, — просипел Кента, выкладывая на прилавок часть монет. — И бинты. Сколько дадите за это.

Женщина молча взвесила монеты на ладони, скрылась в глубине лавки и вернулась с глиняной баночкой, пахнущей ещё резче, и с двумя рулонами бинтов.

— Огненная техника? — спросила она буднично, будто спрашивала о погоде, кивнув на его руку.

Кента вздрогнул, но тут же сообразил, что это была просто констатация факта, понятная любому в этом городе после сегодняшней ночи. Видимо, слишком многих задели техники летавшие этой ночью.

— Что-то в этом роде, — уклончиво ответил он.

— Мажь три раза в день. Через неделю сойдёт волдырями, через две — заживёт, если не запустишь заражение. — Она смерила его ещё одним взглядом. — Тебе бы к ирьёнину, мальчик.

— Нет времени, — сказал Кента.

Женщина хмыкнула, но настаивать не стала — просто сгребла монеты и вернулась к своим полкам, оставив Кенту разбираться с собственной жизнью так, как он сочтёт нужным.

Оставшихся денег хватило на скудный запас снеди — вяленое мясо, лепёшки, пару бурдюков с водой, — рассчитанный, по самым скромным прикидкам, дня на три, если сильно экономить. На гостиницу не осталось ничего. Он всё равно попробовал.

Небольшой постоялый двор в паре кварталов от рынка казался единственным разумным вариантом переждать самое страшное под крышей, а не в подворотне. Хозяин выслушал просьбу о комнате и коротко назвал цену.

Цену, которую Кента не мог себе позволить ни при каких раскладах.

Следующая мысль родившаяся в его голове, была глупой, — Кента понял это уже потом. Гипнотический взгляд. Секунда чужого замешательства, достаточная, чтобы вытащить из открытого ящика за стойкой пару монет.

Он поймал взгляд хозяина, вложил в технику остатки едва восстановившейся чакры — и на мгновение почувствовал знакомую по спаррингам дрожь чужого сознания, замешательство длиной едва ли в секунду. Рука сама потянулась к приоткрытому ящику.

Секунды не хватило.

— Эй! — Хозяин пришёл в себя раньше, чем пальцы Кенты сомкнулись на монетах, и заревел. — Ворюга! Держите его!

Кента не помнил, как оказался на улице, — помнил только рёв за спиной, топот, чей-то крик, режущий слух. Он бежал на чистом инстинкте, петляя между прилавками и людьми, ныряя в первый попавшийся переулок, потом во второй, чувствуя, как каждый рывок отдаётся в обожжённой руке новой волной боли, пока крики позади не начали стихать.

Он бежал, наверное, дольше, чем позволяло его состояние, — потому что остановившись, привалившись к стене какого-то безымянного здания, чтобы отдышаться, обнаружил, что ноги под ним дрожат так, что удержать вес тела удаётся с трудом, а перед глазами снова расползаются чёрные пятна, предвещавшие новый обморок.

Чердак нашёлся почти случайно — приоткрытый ставень на верхнем этаже полуразрушенного, судя по виду, ещё с прошлой ночи здания, куда Кента забрался из последних сил, цепляясь здоровой рукой за выступы кладки, не особо задумываясь, выдержит ли конструкция его вес. Выдержала.

Он рухнул на пыльные доски пола, в темноту, пахнущую мышиным помётом, и позволил себе, наконец, перестать бороться хотя бы на несколько часов. Следующие два дня превратились в забытье, из которого память впоследствии выудила лишь отдельные, никак не связанные между собой обрывки.

Он помнил, как несколько раз просыпался в темноте, не понимая, ночь сейчас или день, — единственным ориентиром служила узкая полоска света, пробивавшаяся сквозь щель в ставне, то яркая, то тусклая. Помнил, как заставлял себя есть — по чуть-чуть, через силу, потому что тело, охваченное лихорадкой, отказывалось принимать пищу. Помнил, как несколько раз, не имея сил спуститься куда-либо ещё, справлял нужду в дальнем углу чердака, слишком обессиленный, чтобы испытывать по этому поводу что-либо, стыда, всплывавшего и тут же тонущего в новой волне жара. Помнил обрывки снов — если это вообще были сны, а не просто лихорадочные видения, — в которых Пакура снова и снова поднимала руку к его лицу, а он снова и снова просыпался с колотящимся сердцем за мгновение до того, как жар успевал коснуться кожи.

Мазь он накладывал по расписанию — единственное, что удавалось делать с почти механической точностью даже в самом глубоком бреду, будто тело помнило важность этой процедуры. Волдыри вскрылись на второй день, сочась сукровицей сквозь наспех намотанные бинты; запах, поднимавшийся от повязки, нравился Кенте всё меньше и меньше и в короткие минуты просветления он честно готовился к тому, что рука либо не заживёт вовсе, либо заживление обернётся заражением, которое доделает работу, не оконченную Пакурой. Пару раз, даже подумывал отрезать ее.

Заражение не пришло. Позже, когда лихорадка наконец начала отступать, а разум — медленно, неохотно возвращаться к способности выстраивать мысли длиннее одного предложения, — Кента подумал, что в этом, возможно, крылась единственная услуга, которую сухой, безжалостный климат Страны Ветра оказал ему за всё время знакомства. Влажный воздух родного леса Страны Огня превратил бы такую рану в рассадник инфекции за считаные дни; здесь же, в раскалённом, лишённом всякой сырости воздухе пустыни, бактерии, судя по всему, чувствовали себя не намного уютнее, чем сам Кента: рана мокла и гноилась, но неумолимого, всепоглощающего заражения крови и сепсиса, которого он боялся больше всего остального, так и не случилось. Пустыня, столько раз чуть не убившая его жарой и жаждой по пути сюда, в итоге неожиданно спасла ему жизнь тем же безжалостным климатом.

На третье утро — по крайней мере, Кента полагал, что это было именно утро третьего дня, хотя ручаться за точный счёт времени в подобном состоянии не взялся бы, — лихорадка наконец спала настолько, что мир перестал плыть перед глазами при каждом резком движении. Он лежал на спине, разглядывая потолок чердака освещённый скупыми лучами полуденного солнца, и впервые за эти дни позволил себе задуматься о том, что делать дальше.

Мысли, освобождённые наконец от плотной завесы лихорадочного бреда, потекли яснее — и от этого неприятнее.

Та ночь всплыла в памяти заново.

Кидзаси и Миюки не были злодеями. Он понимал это и тогда, среди дыма и крови, — понимал достаточно, чтобы даже не пытаться всерьёз обвинить их. Пакура была быстрее любого из них на порядок, быстрее, чем они втроём успели бы среагировать сообща. Останься Миюки и Кидзаси хоть на секунду дольше — и Пакура, не задумываясь, разменяла бы их жизни на ту же пару секунд промедления. У них действительно не было другого разумного выхода. Ни у них, ни у Рэна, бросившегося прикрывать отход ценой собственной, крайне вероятной, смерти. Ни у самого Джирайи, эвакуировавшего тех, кого успел найти, а не тех, кого не успел.

Он попытался представить себя на их месте — Миюки, вцепившуюся в руку Кидзаси, оценивающую расклад; Кидзаси, разрывающегося между верностью другу и элементарным инстинктом самосохранения; Рэна, разворачивающегося навстречу противнику, которого он явно боялся, лишь бы выиграть команде эти несколько драгоценных секунд. Каждый из них, честно взвешивая варианты, пришёл бы к тому же выводу, что и они сами пришли той ночью. Мысленный эксперимент не принёс облегчения. Он лишь подтвердил старую, уже осевшую внутри догадку: дело было не в них. Дело было в системе, в которой он оказался — системе, где рациональный, правильный выбор каждого отдельного человека почти всегда сводился к тому, что кто-то один оставался один.

Он не собирался возвращаться не потому, что они поступили неправильно. Он не собирался возвращаться потому, что даже правильный, рациональный, единственно разумный выбор каждого из них раз за разом сводился к одному итогу: он оставался один. Правильно это было или нет — не имело значения. Значение имело только то, что рассчитывать он мог теперь исключительно на себя, и с этим пора было начинать жить всерьёз.

Была и другая мысль . Команда, друзья, деревня — всё это требовало доверия, требовало веры в то, что кто-то не бросит тебя в критический момент. Кента же им не доверял. Если бы доверял — рассказал бы и о фантомном ударе и о других своих возможностях, и может быть даже, уже был дома.

Дом, впрочем, больше не значился в списке пунктов назначения — и эта мысль наконец позволила Кенте обратить внимание на ту часть системного меню, которую он откладывал все эти три дня просто потому, что до сих пор физически не мог сосредоточиться дольше пары секунд.

Новое мастерство доступно к выбору.

Строчка ждала его ещё с момента в переулке, когда система выдала десятый уровень.

Выбор дался легко — он обдумывал его слишком много бессонных ночей, чтобы сомневаться сейчас. Буря против Тени решилась в пользу первой ещё три месяца назад: билд иллюзиониста, привыкшего решать проблемы издалека, требовал именно чакры и объёма — того, что Буря обещала в избытке, тогда как Тень отбирала бы, вынуждая биться на дистанции, для которой Кента не годился.

Мастерство «Буря» выбрано. Доступно очков навыков: 9

Он невольно улыбнулся, разглядывая цифру. Три уровня — восьмой, девятый, десятый, — и все три раза он откладывал трату очков, придерживая их про запас в ожидании именно этого момента.

Первым делом — четыре очка в саму ветвь мастерства, туда же, куда в своё время ушли первые вложения в Грёзы.

Мастерство «Буря»: 4 очка вложено. Объём чакры: 21 → 27 Сила: 19 → 23 Контроль чакры: 15 → 17 Живучесть: 28 → 30

Он ощутил это отчётливее, чем прошлые подобные вложения, — будто в животе, рядом с уже привычным узлом чакры Грёз, развернулся второй узел, поменьше, но куда более плотный, потрескивающий по краям энергией. Первый узел — Грёзы — всегда ощущался как нечто текучее, вкрадчивое, подходящее скорее для того, чтобы просачиваться в чужое сознание, а не бить в лоб. Второй узел ощущался иначе — резче, злее, настроенным исключительно на разрушение, а не на обман.

Дальше — конкретные навыки. Первым он вложил три очка в тот, что открылся первым в ветке, — Шторм Нимбуса.

Шторм Нимбуса: 3 / 10 Активный навык.

Аура шторма окутывает ваше оружие.

Стоимость: 0.75 единиц чакры в секунду

+ 25 % скорости атаки

+ 20 % процентов шанс поразить нервную систему врага, парализовав его.

+ 30% шанс замедлить скорость передвижения врага на 12% на 4.00 секунды.

Усиление режущих и проникающих свойств оружия на 25%

+ 8 урона молнией

+ 8 урона ветром

+ 6 урона холодом

Конечно, был еще один навык достойный внимания — Льдинки.

В игре он был вторым навыком по силе среди всех существующих, уступающий, разве что, Знамени, из ветки Ратного дела. Однако Кента его не выбрал. Быть пулеметом, кидающим миллион сосулек во врагов было бы замечательно, если бы не две проблемы. Этот навык раскрылся бы только при достижении уровня так двадцать пятого — то что Кента в данный момент точно не мог позволить — так как требовал для своей прокачки слишком много очков. Вторая проблема — обьем чакры. Тут не было банок, восстанавливающих чакру, максимум — боевые пиллюли, а значит навык теряет большую часть своего потенциала. Кента не мог похвастаться большими запасами чакры.

Оставшиеся два очка ушли во вторую строчку, доступную теперь, когда первая была открыта:

Сердце холода: 2 / 8 - Пассивный навык.

В Штормовой Нимбус добавляется ледяная аура, усиливающая урон от техник Льда.

+0.25 единиц чакры в секунду.

Повышает сродство с Хьетоном на 20%

Усиливает техники Хьетона на 20%

Добавляет морозную составляющую в Шторм Нимбуса: +6 урона холодом.

Меню персонажа

Уровень: 10

Опыт: 53 / 100

Атрибуты:

Сила — 23

Ловкость — 19

Интеллект — 17

Живучесть — 30

Объём чакры — 27

Контроль чакры — 17

Мастерства: Грёзы, Буря (2 / 2)

Класс: Оракул

Бонус класса: Добавляет всем навыкам из мастерства Бури возможность оказать влияние на разум противника, что характеризуется более темным цветом техник.

Кента позволил себе радостно рассмеяться.

Прокачка выдалась поистине великолепной. Его боевая мощь возросла на уровень джонина чисто по навыкам, что уж говорить если он освоит полностью свой новоприобретённый кеккей генкай и позже замахнется на кеккей тотта — стихию шторма?

Навыки конечно, серьезно отличались от своего аналога в игре, но Кента был этому только рад.

К вечеру третьего дня, наконец способный держаться на ногах достаточно долго, чтобы всерьёз строить планы дальше следующего часа, Кента честно взвесил все варианты, доступные бесклановому нукенину без документов и денег.

Вариантов, если совсем честно, было немного. Можно было попытаться раствориться среди гражданских — осесть где-нибудь в глубинке подальше от фронта, выучиться ремеслу, прожить жизнь тихо и незаметно, как поступил бы на его месте здравомыслящий человек, уставший от насилия. Мысль показалась ему одновременно соблазнительной и нереалистичной. А самое главное — она требовала готовности навсегда остаться настолько слабым, насколько он был сейчас. Слабым он больше быть не собирался.

Импульсивно перечёркивать хитай-ате, доставшийся ему невероятными усилиями, Кента не собирался. Пусть теперь он и понимал смысл подобного, в отличии от себя прошлого смотрящего за таким действием с экрана монитора, это всё равно слишком не прагматичный поступок.

Для шиноби перечёркивание протектора означает окончательно и бесповоротно отречься от почти всей своей жизни до. Это непоколибимое и твёрдое решение воина, очень сильно отдающее символизмом Японии в прошлом. Кента же просто спрятал протектор до лучших времен.

Официально он нукенином не являлся — просто погибшим в бою, однако сообщать каждому встречному-поперечному о том, что он вообще-то был шиноби Конохи Кента не собирался. Что делать дальше Кента не знал и перебирал множество вариантов.

Возвращаться в Коноху означало попасть в застенки дознавателей, которые вполне могут вытащить из него факт наличия системы. Может быть потом, но точно не сейчас.

Мир, впрочем, любезно подкинул ему один довольно очевидный вариант сам.

Слухи, гулявшие по рынку — уже в полный голос, поскольку скрывать очевидное не было ни малейшего смысла, — сходились в одном: Коноха не намеревалась спускать резню в Суне с рук. Уже сейчас, если верить обрывкам разговоров, вдоль границы затягивались узлы будущих сражений, а слово «война», ещё три недели назад казавшееся Кенте абстракцией стремительно обрастало вполне конкретнымсодержанием.

Крупномасштабная война между двумя деревнями означала одно: тысячи шиноби, брошенных в одну мясорубку, и хаос, в котором один-единственный безымянный нукенин с неприметной внешностью статиста мог затеряться так же легко, как игла в стоге сена, — а заодно и охотиться на этой границе так же легко.

Часть его попыталась было возразить, что план отдаёт откровенной жестокостью: наживаться на войне, собирать урожай смертей, и быть по сути серийным убийцей. Кента отверг этот взбрык морали, не найдя в нём практической пользы. Война случится вне зависимости от того, будет он в ней участвовать или нет. Люди будут умирать вне зависимости от того, вытянет он из их смертей выгоду или предпочтёт остаться в стороне. Единственный вопрос заключался в том, собирается ли он использовать неизбежное себе на пользу или предпочтёт остаться слабым из принципа, который никого, кроме него самого, не спасёт и ничего не изменит. Ответ дался легко, и мысли сами собой перетекли к более практичным вопросам.

Его лицо называли «обыкновенным до безобразия» — ни одна знакомая черта, за которую цеплялся бы глаз, ни одна деталь, способная задержаться в памяти дольше пары секунд. Раздражавшая его при переселении в это тело особенность внешности превращалась здесь и сейчас в едва ли не идеальный инструмент выживания.

Хенге довершало остальное. Немного тренировки, немного проб и ошибок — и любое лицо, любой протектор годились для того, чтобы затеряться среди чужих рядов ровно настолько долго, сколько требовалось.

Война — лучший на свете тренировочный полигон. Никто не станет считать трупы вражеских джонинов слишком тщательно посреди полномасштабного конфликта; никто не задастся вопросом, откуда взялся ещё один анонимный шиноби среди десятков таких же, гибнущих и убивающих на линии фронта каждый день. Идеальные условия для того, чтобы гриндить.

Прежде чем охотиться на войне, впрочем, требовалось для начала до неё добраться — а с этим имелась загвоздка: линия фронта, по обрывочным слухам, разворачивалась в основном к востоку и северу от Суны, вдоль старой торговой дороги через Страну Рек, по той же дороге, по которой неделю назад проходила конохская делегация.

Идти в одиночку через пустыню, не оправившись толком от ранения, без денег, без нормального снаряжения, было бы форменным самоубийством. Требовался способ передвигаться безопасно и, желательно, за чужой счёт.

Ответ нашёлся на следующее же утро, когда Кента, всё ещё прихрамывая, добрёл до восточных ворот Сунагакуре в поисках хоть какого-то заработка. Ворота гудели непривычной для последних дней суетой: несколько караванов одновременно готовились к отправке, будто недавняя резня, вместо того чтобы отпугнуть торговцев, лишь напомнила им, что запасы имеют свойство заканчиваться в самый неподходящий момент, а значит, торговать нужно быстрее обычного.

Караван, который в итоге привлёк его внимание, оказался потрёпанным, но внушительных размеров, гружёный тюками с солью, которой славилась округа. Возницы деловито проверяли упряжь, кто-то препирался из-за порядка повозок в колонне, а невысокий жилистый мужчина с обветренным лицом и переброшенным через плечо свитком расхаживал вдоль строя, придирчиво осматривая каждую деталь сборов.

— Умеешь драться? — без особых предисловий спросил он, стоило Кенте подойти достаточно близко, чтобы привлечь внимание. Взгляд мужчины скользнул по нему быстро, но цепко — плащ с чужого плеча, забинтованная рука, слишком юное для найма лицо, — и в этом взгляде смешались подозрение и явная нехватка желающих на эту работу.

— Умею, — коротко ответил Кента.

— Покажи.

Проверка оказалась незамысловатой: спарринг с одним из штатных охранников каравана, не всерьёз, скорее чтобы убедиться, что новый наёмник не свалится в обморок при первой же встрече с реальной опасностью. Кента, всё ещё бережно придерживавший обожжённую руку и полагавшийся почти целиком на правую, тем не менее уложил противника на лопатки за считаные секунды.

— Сойдёт, — буркнул старший каравана, пряча удивление за деловитой хрипотцой. — Меня зовут Гэндзо, я тут главный. Плата — по прибытии в Страну Рек, кормёжка за наш счёт. Не своруешь, не подставишь караван — сработаемся.

Кента лишь кивнул, хотя ирония ситуации не укрылась от него: вчерашний нукенин, только вчера пытавшийся своровать пару монет у хозяина постоялого двора, теперь нанимался охранником чужого имущества.

— Как звать-то тебя? — бросил Гэндзо через плечо, уже отворачиваясь к следующему делу.

Кента на секунду замялся.

— Кента, — сказал он. — Просто Кента.

Гэндзо, привыкший не задавать лишних вопросов наёмникам без фамилий, лишь кивнул и двинулся дальше вдоль колонны, выкрикивая указания насчёт порядка отправления. Караван тронулся в путь тем же утром — двадцать с небольшим повозок, десяток охранников, включая самого Кенту, и караванщики, привычные к подобным переходам куда больше, чем конохская делегация тремя неделями ранее.

Первые несколько дней прошли на удивление спокойно — размеренный ритм марша и короткие ночёвки у костра, не тревожимые лишними вопросами от прочих охранников. Кента, всё ещё бережно относившийся к левой руке — та заживала, но неохотно, оставляя после себя стянутую, неровную кожу, которая, судя по всему, останется с ним на всю оставшуюся жизнь напоминанием о той ночи, — использовал свободное время марша, чтобы вслушиваться в собственные ощущения, пытаясь понять, что именно изменилось с новой веткой мастерства.

По вечерам, пока остальные охранники травили байки у костра или молча чинили снаряжение, Кента отходил в сторону и по капле, стараясь не привлекать внимания, тренировал Шторм Нимбуса — сперва просто накапливая крошечный разряд на кончиках пальцев, наблюдая, как синеватые искры пляшут по коже, не причиняя вреда собственному телу, затем пробуя выплеснуть его коротким импульсом в подвернувшийся камень или сухую ветку. Ветки трескались с сухим, удовлетворительным щелчком. Навыков для манипулирования Стихией льда напрямую все еще нехватало. Особенно в пустыне, где за любую каплю влаги из чакры нужно было платить троекратно.

Всё стало ясно на пятый день пути, когда караван, пересекавший очередную полосу барханов на подступах к границе со Страной Рек, подвергся нападению.

Пустынный охотник, вынырнувший из-под песка в паре десятков метров от передних повозок, оказался вдвое меньше того исполина, что когда-то преградил путь конохской делегации, — панцирь размером разве что с крупную корову, хвост тоньше и короче, чем помнил Кента. Молодая особь, судя по всему, ещё не набравшая полного размера взрослого хищника, — но вполне достаточно опасная, чтобы караванщики закричали, а верблюды, тянувшие повозки, испуганно шарахнулись в сторону, натягивая упряжь до скрипа.

Кента среагировал раньше остальных охранников, сорвавшись с места ещё до того, как кто-либо успел отдать команду. Может быть, желание проверить новые силы на практике, а может быть — рефлекс.

Тварь развернулась к нему, вскинув хвост для удара, — Кента ушёл с линии атаки скольжением вбок, вложил чакру в правую руку и активировал Резонанс, метя точно в сочленение между передними сегментами панциря, туда, где хитин истончался ради подвижности. Удар пробил защиту с влажным, отвратительным хрустом.

Тварь взревела, попыталась отступить — и не успела. Второй удар, на этот раз с коротким, едва различимым сполохом синеватого света вдоль костяшек — Шторм Нимбуса, впервые опробованный — довершил начатое, пробив панцирь насквозь и, судя по конвульсивному вздрагиванию, задев что-то жизненно важное внутри.

Скорпион дёрнулся ещё раз и затих.

Всё сражение заняло не больше десяти секунд.

Караванщики смотрели на него с той смесью благоговения и настороженности, с какой обычно смотрят на нечто одновременно полезное и слегка пугающее. Кто-то из возниц перекрестился на местный манер, кто-то присвистнул, а один из младших охранников, прежде державшийся с Кентой на почтительной дистанции, вдруг подошёл ближе, разглядывая труп твари с почти детским любопытством. Гэндзо, подошедший осмотреть тушу лично, присвистнул.

— Быстро, — сказал он, окидывая Кенту новым, куда более уважительным взглядом. — Быстрее, чем я рассчитывал за такую плату. Где так навострился, мальчик?

— Практика, — коротко ответил Кента, не вдаваясь в подробности того, из чего эта практика в действительности состояла.

Гэндзо, судя по всему, привык не выпытывать лишнего у людей с подобным взглядом, и просто хмыкнул, отдавая команду продолжать движение.

Вечером того же дня, у костра, Гэндзо молча протянул ему свёрток из плотной ткани — тяжёлый, судя по тому, как он лёг в руку.

— Из чакростали, — коротко пояснил караванщик, пока Кента разворачивал ткань, обнажая клинок — простой на вид, без излишних украшений, но едва уловимой на глаз плотностью металла, которая безошибочно выдавала качество ковки. — Достался мне после одного удачного рейса, лежал без дела. Тебе сгодится больше, чем мне — я-то больше повозками командую, чем машу железом.

— Не обязан был, — заметил Кента, впрочем, забирая клинок без особых колебаний.

— Не обязан, — согласился Гэндзо. — Но ты сэкономил моим ребятам пару жизней. Считай это честной сделкой, а не подарком.

Именно этот клинок, и станет инструментом, вокруг которого он выстроит следующий этап охоты. Стратегия сложилась в голове ещё до того, как караван добрался до границы Страны Рек.

Первое: линия фронта, растянутая на десятки километров вдоль старой торговой дороги, будет кишеть отдельными стычками и мелкими патрулями обеих сторон — идеальная охотничья территория для того, кто не собирается ввязываться в крупные сражения напрямую, предпочитая подбирать одиночные, изолированные цели на периферии основного хаоса.

Второе: хенге под форму Суны решало сразу две задачи. Оно позволяло свободно перемещаться среди суновских рядов, выбирая цели не спеша, дожидаясь отката Фантомного удара в относительной безопасности чужого лагеря, а не в одиночку посреди пустыни. И оно же обеспечивало идеальное прикрытие для отступления — раненый, уставший шиноби Суны, бредущий в тыл за подкреплением или медицинской помощью, не вызывал у случайных наблюдателей ничего, кроме сочувствия.

Третье: приоритет целей. Джонины и опытные чуунины давали куда больше опыта за убийство, чем рядовые генины, — простая арифметика системы, безжалостно уравнивавшая ценность жизни числом за вычетом сентиментов. Кента не собирался охотиться на детей, даже если бы система предложила за это щедрый бонус, — прежде всего из практического расчёта: молодняк редко бродил в одиночку достаточно долго, чтобы стать удобной целью, тогда как опытные бойцы, уверенные в собственной неуязвимости, куда чаще позволяли себе роскошь удаляться от основной группы без оглядки. Была, впрочем, и другая причина.

Четвёртое, и последнее: осторожность важнее скорости. Каждая цель заслуживала подготовки — наблюдения и точного выбора момента. Лучше упустить десяток возможностей, чем однажды не заметить одиннадцатую, которая окажется не по зубам.

Левая рука по-прежнему подводила — движения пальцев оставались скованными, неточными, а любое резкое напряжение отзывалось ноющей болью. Весь арсенал ближнего боя перестроился вокруг правой руки и нового клинка.

Когда караван наконец пересёк границу Страны Рек, а вдалеке, у горизонта, впервые обозначились дымы полевых лагерей и отблески техник, доносившиеся с той стороны, где, по слухам, вот уже неделю шли позиционные стычки между передовыми отрядами Конохи и Суны,

Он попрощался с Гэндзо коротким кивком, получил обещанную плату — скромную, но достаточную, чтобы протянуть ещё неделю-другую без лишних забот, — и свернул с торгового тракта в сторону далёких раскатов техник.

___ Завел себе бусти: Там пока что +1 глава (44к знаков), но дальше будет больше.

Глава 13

Третий Кадзекаге сидел во главе низкого стола, на котором была разложена карта Страны Ветра и восточных границ Страны Огня, испещрённая пометками и потёками воска от свечей, которые здесь жгли круглые сутки, потому что настоящее солнце снаружи было ничем не лучше, а полог шатра пропускал его слишком неровно для работы с мелкими деталями карты. Вокруг стола расположились те, кого в Сунагакуре без всякого преувеличения называли звёздами деревни, — те немногие, чьи имена знал в лицо каждый генин ещё до выпуска из академии.

Чиё сидела чуть в стороне от общего круга, как сидела всегда, — сухая, невысокая женщина средних лет, с ястребиным взглядом и уже наметившейся сединой на висках, перебиравшая деревянные суставы одной из своих марионеток, с тем же видом, с каким монах перебирал бы чётки. Рядом с ней, чуть позади, стоял её брат Эбизо, скрестив руки на груди, — единственный в шатре, кто до сих пор не присел, будто не доверял ни одному стулу в радиусе досягаемости. Хаято, командующий восточным крылом наступления, широкоплечий мужчина с шрамом, рассекавшим бровь пополам, водил указкой по карте, отмечая новые пометки поверх старых.

Нехватало тут только Пакуры — обладателя целых двух (!) кеккей генкаев — самая досадная потеря с начала боевых действий. В прошлом ей пророчили лавры следующего Кадзекаге и, казалось, так и будет. До тех пор пока она не умерла в собственной деревне.

Кто является её убийцей выяснить так и не удалось. Впрочем, версии было две. Либо талантливый и достаточно сильный шиноби Конохи, либо целенаправленная диверсия кого-то из шиноби Суны, кто мог подловить её на неожиданной атаке.

— Потери за последнюю неделю, — сказал Хаято, не поднимая взгляда от карты, — четыреста двенадцать убитыми, около семисот ранеными, из них половина — тяжело. Резервный госпиталь в третьем секторе переполнен настолько, что медики режут очередь по принципу «выживет — не выживет», а не по времени поступления.

— Обычные цифры войны, — коротко заметил Эбизо. — Хуже другое.

— Именно. — Хаято постучал указкой по отметке на карте, обозначавшей передовой полевой госпиталь Конохи по данным разведки. — Три недели назад наши составы валили одного из трёх раненых конохцев прежде, чем те успевали добраться до полевого медика. На этой неделе — едва одного из пяти. У противника появился кто-то, кто вытаскивает отравленных чуть ли не с того света, и распознаёт наши смеси быстрее, чем мы успеваем менять рецептуру.

Кадзекаге слушал, не перебивая, — старая привычка, выработанная многими годами руководства деревней, где любое преждевременное слово командующего немедленно превращалось в приказ, вне зависимости от того, было оно таковым задумано или нет.

— Есть новости с их стороны о противоядии? — спросил он наконец.

— Есть, — неохотно признал Хаято. — Пленный, взятый на прошлой неделе, успел проболтаться прежде, чем скончался от собственных ран. Говорит, будто в Конохе есть мед-нин, ученица самого Хокаге, которая ставит на ноги отравленных этим же составом за считаные часы. Девчонка, немногим старше двадцати, но лечит так, будто изобрела саму медицину заново. Цунаде её зовут.

Чиё, до этого молчаливо перебиравшая пальцы марионетки, впервые подняла взгляд.

— Слышала о ней, — сказала она сухим голосом, в котором, впрочем, промелькнуло что-то похожее на уважение, крайне редко звучавшее в её словах применительно к чужим шиноби. — Одна из трёх учеников Сарутоби. Если девчонка действительно настолько хороша, насколько говорят, то она превратилась в нашу главную проблему. Это ходячее преимущество, которое обнуляет половину нашей боеспособности одним своим существованием. Нам нужно убить её или пленить, иначе Коноха начнёт залечивать раны быстрее, чем мы успеваем их наносить.

— Уже пытались, — мрачно заметил Эбизо. — Дважды. Оба раза охрана вокруг неё оказывалась плотнее, чем вокруг самого Хокаге. Да и сама она не только мед-нин, но и боевой ниндзя.

Кадзекаге позволил себе на мгновение прикрыть глаза, впитывая сказанное. Цунаде Сенджу. Ещё одно имя в списке проблем, которые Суна не в состоянии решить силовым способом за оставшееся время, — а времени, как он прекрасно понимал, оставалось катастрофически мало.

— Что с южным фронтом? — спросил он, меняя тему прежде, чем разговор о недостижимой цели успел бы испортить настроение совета.

— Держится, — отчитался Хаято. — Конохские подкрепления пока не дошли до той плотности, что на востоке. Но это временно. Разведка докладывает о минимум трёх дополнительных батальонах, выдвинутых из внутренних областей Страны Огня за последние десять дней. Ещё месяц такими темпами — и южный фронт станет вторым восточным.

Совет продолжался ещё около часа — цифры, карты и распределение остатков стратегических запасов между секторами, каждый из которых требовал больше, чем Суна физически могла себе позволить выделить. Кадзекаге слушал, кивал, соглашался или отклонял — привычный ритуал руководства войной, отточенный до автоматизма за прошедшие недели.

Когда совет наконец разошёлся, оставив его одного в шатре — привилегия командующего, редко доступная в последние недели роскошь одиночества, — Кадзекаге позволил себе то, чего не мог позволить при подчинённых: усталость.

Он опустился обратно на стул перед картой и долго смотрел на неё, заново прокручивая в голове расчёт, который привёл его к решению, принятому ещё три недели назад, в ту ночь, когда конохская делегация встретила в его деревне куда более горячий приём, чем кто-либо из них предпологал.

Суна не могла позволить себе затяжную войну. Простая, неприятная истина, которую он повторял себе едва ли не каждый вечер с тех пор, как унаследовал титул: деревня, зажатая между пустыней и вечно колеблющейся благосклонностью собственного Даймё, попросту не располагала запасом прочности, каким располагала Коноха — обширная, плодородная, годами копившая жирок мирного времени, пока Суна экономила на каждой мелочи. В затяжной войне на истощение у Песка не было ни единого шанса. Он знал это ещё до того, как отдал первый приказ, — и именно поэтому первый приказ не мог быть похож на все последующие ходы обычной, затяжной кампании.

Резня во время конохского визита не была вспышкой ярости или демонстрацией силы, как, вероятно, полагали теперь в Конохе. Она была тщательно рассчитанным первым ударом — ножом в спину нового поколения, призванным нанести Конохе рану, которая заживала бы не месяцами, а десятилетиями: целое поколение будущих чуунинов и командиров, вырезанное одним махом, прежде чем оно успело бы вырасти в проблему для планов Суны на ближайшие двадцать лет. Это была не наивная мечта о победе в войне, а долгосрочная инвестиция в ослабление противника, растянутая на срок куда больший, чем сама предстоящая война.

И она была не единственным ножом, вошедшим в спину Конохи в ту же ночь.

Кадзекаге давно, задолго до самой резни, вёл переговоры — окольные, через десятые руки и доверенных посредников — с Райкаге Кумогакуре и Цучикаге Ивагакуре. Три деревни, у каждой из которых имелись собственные, отдельные счёты к разросшемуся, всё активнее лезущему в чужие сферы влияния Скрытому Листу, договорились бить одновременно: тогда противник не успевал бы латать один фронт за счёт спокойствия на остальных. Атака на конохскую делегацию в Суне послужила сигналом — негласным, но безошибочно понятным для всех трёх сторон соглашения: час пробил. В ту же неделю, если верить донесениям, разведотряды Кумо ударили по северным заставам Страны Огня, а Ива развернула наступление вдоль западной границы, там, где конохские силы традиционно были растянуты тоньше всего.

Три фронта одновременно. Коноха, при всей своей мощи и глубине резервов, попросту не располагала достаточным количеством опытных шиноби, чтобы удержать все три направления с равной силой, — рано или поздно ей предстояло выбирать, где ослабить хватку, и это ослабление, если верно рассчитать момент, могло стать трещиной, в которую Суна вобьёт клин достаточно глубоко, чтобы выторговать себе мир на приемлемых условиях, а не мир капитуляции.

План был хорош. Кадзекаге признавал это без ложной скромности — он лично вынашивал его почти два года, оттачивая каждую деталь и каждый расчёт сроков, доверяя союзникам ровно настолько, насколько вообще можно доверять правителям деревень, преследующих собственные, отдельные интересы. Изъяном плана — единственным, который он не сумел просчитать заранее, — оказался человек, лично явившийся в Суну во главе конохской делегации.

Джирайя.

Мысль о недавнем поединке с учеником Хокаге неизменно вызывала у Кадзекаге сложную смесь чувств, в которой профессиональная досада мешалась с чем-то куда более редким для человека его положения — искренним восхищением. Он рассчитывал на быструю, решительную победу или, как минимум, на возможность связать противника достаточно надолго, чтобы операция в лагере успела достичь своих целей без вмешательства извне. Вместо этого он получил бой, вымотавший его едва ли не сильнее, чем целая неделя штабной работы, — бой, в котором молодой джонин, ещё толком не раскрывший весь потенциал собственных техник, дважды заставлял его пожалеть о недооценке противника.

Способности Джирайи к сложным, многослойным техникам фуиндзюцу, помноженные на грубую физическую силу и почти нечеловеческую живучесть, складывались во что-то, что Кадзекаге, при всём богатом боевом опыте, видел на поле боя нечасто. Мальчишка — а иначе Джирайю, при всей его силе, назвать язык не поворачивался, учитывая разницу в возрасте с самим Кадзекаге, — обладал потенциалом, способным при должном развитии перевернуть баланс сил в регионе на десятилетия вперёд. Хорошо, что он был один такой. Плохо — что он был жив, свободен и, вне всякого сомнения, затаил на Суну куда более личную обиду.

Впрочем, сожаления о недооценённом противнике не отменяли главного расчёта, который Кадзекаге вывел для себя ещё в ту ночь, наблюдая, как жаба Джирайи уносит прочь остатки конохской делегации: план сработал. Не идеально, но достаточно — рана была нанесена, три фронта открыты одновременно, а Коноха, судя по всем донесениям разведки за последние три недели, до сих пор не сумела перегруппироваться настолько, чтобы полноценно ответить сразу на всех направлениях.

Именно поэтому промедление сейчас стало бы худшей из возможных ошибок.

Кадзекаге поднялся, подошёл к пологу шатра и коротко приказал стоявшему снаружи адъютанту созвать командиров всех подразделений, включая тех, что дежурили в тылу и госпитальных секторах, — созвать немедленно, без обычной процедуры предварительного согласования расписания. Спустя четверть часа, когда шатёр вновь заполнился телами и напряжённым ожиданием, он развернул перед собравшимися ту же карту, на которую только что смотрел в одиночестве, и обвёл пальцем линию, тянувшуюся вглубь Страны Огня.

— Мы выступаем всеми силами, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, без малейшей дрожи сомнения, хотя за спокойствием стояли бессонные расчёты, которые он вёл последние недели снова и снова, выискивая изъян и не находя иного, кроме единственного, уже свершившегося и необратимого — недооценки Джирайи. — Все резервы, все боеспособные части, включая половину гарнизона этого лагеря. В тылу останется ровно столько людей, сколько необходимо для охраны раненых и снабжения. Это не рейд и не демонстрация силы. Это полномасштабное наступление на Страну Огня — последняя схватка, от исхода которой будет зависеть, останется ли Сунагакуре независимой деревней или превратится в вассальную территорию, отдающую Конохе своих детей и немногочисленные ресурсы.

По шатру прошёл гул — не удивления, скорее обречённого понимания того, что подобный приказ рано или поздно должен был прозвучать.

— Мы не можем позволить себе год ещё одной позиционной войны, как двадцать лет назад — продолжил Кадзекаге, повышая голос ровно настолько, чтобы перекрыть гул. — Наши союзники давят с севера и запада прямо сейчас, пока Коноха ещё не оправилась и не стянула резервы в единый кулак. Это окно не продержится долго. Если мы упустим его, выжидая, копя силы для более удобного момента, — такого момента больше не представится. Коноха оправится, перегруппируется, и тогда против неё будет уже не три растянутых фронта, а один укреплённый, который она сможет держать десятилетиями, попутно перемалывая нас поодиночке. Либо мы бьём сейчас, всем, что у нас есть, пока трещина ещё свежа и глубока, либо смиряемся с медленным, неизбежным поражением через год или два позиционной агонии.

Он обвёл взглядом лица собравшихся — усталые, обожжённые солнцем, отмеченные шрамами куда более разнообразными, чем позволяла себе демонстрировать любая другая деревня великих наций. В глазах некоторых читалось сомнение.

— Выступаем на рассвете, — заключил он. — Раздайте приказ по всем секторам немедленно. Это наш рывок. Убедитесь, что каждый шиноби понимает: отступления после этого не будет — ни на поле боя, ни в наших возможностях как деревни.

***

Кента провёл в главном лагере Суны уже четвёртые сутки — в самом его сердце, среди палаток снабжения и штабных построек, куда любой здравомыслящий шиноби, ценящий собственную шкуру, не сунулся бы ни при каких обстоятельствах.

Идея пришла ему после трёх недель осторожной, размеренной охоты вдоль границы, научившей его терпению. Терпение принесло плоды: он вырос и вооружился достаточной уверенностью в собственном хенге, чтобы задать себе вопрос, который прежде показался бы самоубийственным. Если можно долго прятаться на виду среди отдельных патрулей и разведотрядов, выбирая цели по одной, — почему нельзя проделать то же самое там, где целей больше всего, а бдительность размывается количеством людей, слишком уставших и слишком занятых, чтобы приглядываться к очередному незнакомому лицу в форме Суны?

Ответ оказался обескураживающе простым: можно. Оставалось лишь достаточно наглости, чтобы попробовать.

Хенге держал форму рядового чуунина, приписанного к тыловому обеспечению, — достаточно скромная роль, чтобы не привлекать внимания старших офицеров, и достаточно легитимная, чтобы объяснить присутствие в госпитальном секторе практически в любое время суток. Он таскал воду, разносил бинты — обыкновенный винтик в огромном механизме военного лагеря.

А по ночам, когда основной поток раненых стихал, а дежурные медики валились с ног от усталости достаточно, чтобы не заметить лишний обход между койками, Кента прерывал жизни тех, кого сам счёл безнадёжными.

Он не делал этого из милосердия — по крайней мере, не только из милосердия, хотя эта причина тоже присутствовала где-то на периферии обоснований, которые он выстраивал для себя перед сном. Раненый, чьё тело уже сдалось внутреннему заражению, чьё дыхание превращалось в надсадный, булькающий хрип задолго до рассвета, — такой раненый всё равно умирал в течение следующих суток. Разница заключалась лишь в способе и во времени. Тонкий сенбон, введённый точно в основание черепа дарил быструю смерть вместо мучительно долгой. А заодно — по крохе опыта, которого, впрочем, оказывалось ощутимо меньше, чем он рассчитывал бы получить за здоровую, полноценную цель.

Система, как выяснилось, оценивала жизнь по остаточной ценности, а не по факту самого убийства.

>+2 опыта

Строчка мелькала и гасла с безучастной регулярностью. Крохи, едва заметные на фоне тех сотен опыта, что приносила добротная охота на полноценного джонина. Кента не жаловался. Мелкий, стабильный доход всё равно оставался доходом, а госпитальный сектор, набитый умирающими до отказа, предоставлял его в количестве, достаточном, чтобы достаточно быстро набить новый, тринадцатый уровень.

Он провёл так четверо суток, вживаясь в роль настолько плотно, что временами сам начинал забывать, что он вообще-то нукенин Конохи!

Утро пятого дня началось иначе.

Он ещё разносил воду по палаткам, когда по лагерю прокатилась волна движения — не паническая суета, а отработанная годами практики мобилизация. Гонцы сновали между секторами быстрее обычного. Командиры выкрикивали построения. Где-то у центрального шатра затрубил горн — сигнал, который, судя по тому, как быстро на него отреагировал весь лагерь, означал нечто куда более серьёзное, чем рутинная утренняя перекличка.

— Общий сбор! — прокричал пробегавший мимо чуунин, которого Кента про себя окрестил Крикуном ещё в первый день, за неизменную привычку сообщать новости лагеря громче, чем того требовала необходимость. — Все боеспособные — на плац, немедленно! Полномасштабное наступление на Страну Огня! Приказ Кадзекаге!

Кента застыл на месте с ведром воды в руках.

Он не поддался порыву сразу — сперва методично прокрутил ситуацию в голове, как привык делать перед любым решением, способным стоить ему жизни.

Полномасштабное наступление означало, что подавляющее большинство боеспособных шиноби Суны — джонины и опытные чуунины, что представляли главную ценность для его системы уровней, — покинут лагерь в течение ближайших часов, выдвигаясь колонной вглубь Страны Огня. В тылу останутся только раненые, медики и минимальный гарнизон охраны — да ещё, возможно, немногочисленный резерв на дальних постах, предназначенный прикрыть тыл на случай непредвиденных обстоятельств.

Непредвиденных обстоятельств вроде него самого.

Расчёт складывался настолько идеально, что Кента едва не рассмеялся вслух прямо посреди суетящегося лагеря. Тысячи опытных бойцов уйдут туда, где он до них попросту не дотянется, — но оставят за спиной именно то, что представляло для него наибольший интерес: концентрацию беззащитных, уже раненых или минимально боеспособных целей, охраняемую едва ли десятой долей обычного гарнизона.

Он поставил ведро на землю, отошёл в тень между двумя палатками снабжения, где хенге позволяло ему выглядеть просто уставшим тыловиком, решившим передохнуть минуту от беготни, — и позволил себе несколько секунд обдумать план действий.

Сегодня правила игры менялись. Сегодня он не собирался ограничиваться тихими, аккуратными убийствами по одному раненому за раз.

Основные силы выступили ближе к полудню — плотная, растянувшаяся на километр колонна, поднимавшая за собой облако пыли, видимое, казалось, даже с границы Страны Огня. Кента наблюдал за исходом издалека.

Подобное зрелище тысяч бегущих навстречу смерти, по сути, сверхлюдей, отдавало неким сюрреализмом.

Лагерь опустел настолько разительно, что даже привычный гул тылового быта сменился неестественной тишиной, нарушаемой разве что стонами раненых из госпиталя да редкими окриками немногочисленного оставшегося гарнизона.

Он начал методично, как привык.

Первые несколько целей пали тем же способом, что и предыдущие четыре ночи, — сенбон в основание черепа, быстро и тихо, без сопротивления со стороны тех, кто и без того едва цеплялся за жизнь. Хенге исправно скрывало его лицо под маской усталого тыловика, а госпитальный сектор, значительно поредевший в штате медперсонала после утренней мобилизации, предоставлял более чем достаточно возможностей остаться незамеченным между обходами.

К шестой цели, впрочем, удача, слишком долго сопутствовавшая ему, начала истончаться. Молодая медсестра, зашедшая в палатку раньше, чем он рассчитывал, застала его именно в тот момент, когда он вытаскивал сенбон из шеи очередного пациента.

Она закричала не сразу — сперва замерла, будто отказываясь верить собственным глазам, — но крик, когда он всё же прорвался, оказался достаточно громким, чтобы разнестись далеко за пределы одной палатки.

Кента среагировал раньше, чем эхо крика успело стихнуть. Резонанс, вложенный в короткий удар по горлу, оборвал звук так же быстро, как он начался, — но было поздно: снаружи уже слышался топот бегущих ног и встревоженные голоса.

Он выдохнул — почти спокойно, будто вся эта суматоха представляла собой не угрозу, а долгожданный сигнал, которого он в глубине души ждал с того момента, как решил остаться в лагере после ухода основных сил.

Хенге спало с тихим, почти неслышным хлопком рассеивающейся чакры.

Под ним — тот, кто последние четыре дня носил лицо усталого тыловика, — уже не был мальчишкой в форме Конохи, каким его помнили сокомандники, и не был безымянным шиноби Суны, каким он казался местным последние несколько суток. Он потянулся к свёртку, спрятанному под половицами соседней палатки ещё в первый день, — предусмотрительность, выработанная за недели одиночной охоты, — и извлёк из него плащ, тёмный, лишённый каких-либо опознавательных знаков клана или деревни, и маску: гладкую, безликую, без единой прорези, кроме двух узких щелей для глаз, выточенную из простого дерева, покрытого матовым, поглощающим свет лаком.

Он натянул плащ, закрепил маску на лице.

Призрак больше не нуждался в чужом лице. Призрак обзавёлся собственным.

Первый из прибежавших на крик — молодой чуунин — увидел перед собой фигуру в чёрном плаще и безликой маске, стоящую над телом медсестры.

— Кто ты?! — выкрикнул он, останавливаясь на безопасном, как ему казалось, расстоянии.

Кента не ответил. Ответы отвлекали, тратили время, которого у него оставалось катастрофически мало на фоне неизбежно приближающейся более серьёзной реакции лагеря. Вместо слов он выбросил вперёд руку, окутанную коротким разрядом Шторма Нимбуса, — молния прошла сквозь грудную клетку чуунина с сухим треском, знакомым по прежним ночам, отбрасывая тело на растяжки ближайшей палатки.

Раз лагерь всё равно поднят по тревоге — стоило брать от ситуации максимум, прежде чем неизбежно придётся отступать.

Следующие несколько минут превратились в череду стремительных, безжалостных стычек, в которых Кента использовал каждое преимущество внезапности и паники незнакомого противника, застигнутого врасплох собственной уверенностью в безопасности глубокого тыла. Дежурные шиноби, привыкшие разбираться с редкими попытками мародёрства или дисциплинарными нарушениями среди раненых, оказались катастрофически не готовы к противнику, двигавшемуся с быстротой и расчётливостью джонина. Двое пали от Резонанса, вложенного в скоростные удары клинком. Ещё один — от того же Шторма Нимбуса, разряд которого прошёл сквозь тело настолько чисто, что жертва даже не успела вскрикнуть.

Кента упивался этим — чем-то более первобытным, чем гордость или обычное удовлетворение, похожим на азарт хищника, дорвавшегося наконец до открытой охоты после недель осторожного подкрадывания к беспомощной добыче. Каждый новый разряд молнии, каждый удар клинком нёс в себе раздражение и энергию, накопленную за недели вынужденной сдержанности, которую он прежде тратил экономно, по крупицам, боясь спугнуть удачу неосторожным движением.

Он понимал, разумеется, что подобная роскошь долго не продлится. Лагерь, поднятый по общей тревоге, стягивал к эпицентру хаоса всё, что ещё оставалось боеспособного в тылу, — и рано или поздно на пути ему должен был встать противник посерьёзнее перепуганных дежурных чуунинов.

Он не ошибся.

Он появился со стороны оружейного склада — невысокий, жилистый мужчина неопределённого возраста, обычная полевая повязка, оставлявшая на виду только внимательные, чуть прищуренные глаза. За спиной у него, на широких ремнях, крепились два продолговатых свёртка, каждый размером с человеческое тело, — свёртки, которые он сбросил на песок одним точным движением плеч ещё на подходе, не замедляя шага.

— Дайго — представился он ровным тоном.

Кента промолчал — маска исключала любые ответы, требующие мимики, а голос он не собирался обнажать без крайней необходимости.

— Немой призрак. Тем интереснее, — Дайго слегка склонил голову набок, разглядывая его с профессиональным интересом. — Что ж. Посмотрим, сколько ты выдержишь.

Кенту заметил, что почти каждый шиноби норовит поговорить перед началом боя и до сих пор не понимал к чему весь этот пафос.

Свёртки на песке лопнули по швам одновременно от короткого выброса чакры, освободившего то, что было спрятано внутри. Две марионетки поднялись на ноги плавным, лишённым мышечной инерции движением, какое не способно повторить ни одно живое тело: первая — высокая, закованная в подобие тяжёлых лат, с предплечьями, заканчивающимися не кистями, а парой изогнутых лезвий; вторая — куда более субтильная, почти изящная фигура с гладкой, ничем не примечательной поверхностью, скрывавшей, судя по опыту прошлых столкновений Кенты с чужими секретами, куда больше сюрпризов, чем показывала на первый взгляд.

Чакровые нити, тонкие настолько, что почти не ловили свет полуденного солнца, протянулись от пальцев Дайго к обеим фигурам.

— Начнём, — сказал он, и латная марионетка рванулась вперёд с быстротой, разительно контрастирующей с собственной массивностью.

Кента ушёл от первого удара лезвием-предплечьем скольжением вбок, вложил Резонанс в контрудар по сочленению локтя — деревянная конструкция содрогнулась, но не сломалась, амортизировав вибрацию куда эффективнее, чем человеческая плоть. Вторая марионетка, субтильная, воспользовалась его секундным отвлечением, чтобы зайти сбоку: панель на её груди откинулась, обнажив ряд миниатюрных трубок, — и веер отравленных сенбонов прошёл в сантиметрах от его плеча, когда он рухнул на землю в последний момент.

— Хорошая реакция, — заметил Дайго откуда-то сбоку, оставаясь при этом на безопасной дистанции, недоступной для прямой атаки. — Но реакции недостаточно.

Он оказался прав быстрее, чем Кенте хотелось бы признавать. Латная марионетка снова пошла в наступление, вынуждая его отступать, уходить от размашистых ударов лезвиями, — и именно в этот момент субтильная фигура, обойдя его с фланга по короткой дуге, выпустила из скрытого в предплечье механизма моток тонкой проволоки, туго обвившей его лодыжку прежде, чем он успел среагировать.

Рывок сбил его с ног. Латная марионетка немедленно воспользовалась падением, обрушивая одно из лезвий-предплечий в направлении его груди с беспощадностью, которая свойственна только механизмам, лишённым инстинкта самосохранения.

Фантомный удар, к сожалению нацелленый на марионетку, а не на джонинна, сугубо из-за его привычки держать дистанцию, вырвал его из-под удара за долю мгновения до контакта — сюрреалистичная пустота, знакомое ощущение падения сквозь ткань реальности, и он вынырнул уже за спиной латной марионетки, вонзая клинок в сочленение, соединявшее корпус с механизмом плеча. На этот раз дерево поддалось: конструкция содрогнулась, лезвие безвольно повисло, повреждённое достаточно, чтобы потерять часть подвижности.

— Неплохо, — признал Дайго, хотя голос его звучал по-прежнему спокойно, без малейшего намёка на панику человека, теряющего преимущество. — Но это была только разминка.

Он сложил серию печатей одной рукой, второй продолжая удерживать чакровые нити управления, — и от субтильной марионетки, всё ещё опутывавшей ногу Кенты проволокой, начал стремительно распространяться густой, маслянистый дым, разъедающий горло при первом же вдохе.

Кента рванул проволоку на себя, разрывая захват грубой силой ценой рассечённой кожи на лодыжке, и откатился прочь из облака яда, чувствуя, как лёгкие уже успели схватить достаточно, чтобы горло начало гореть изнутри тем же жаром, что и открытая рана.

— Газовая ловушка, — пояснил Дайго с той же будничной интонацией, с какой представлялся минуту назад. — Смертельна не сразу, но достаточно, чтобы вымотать даже самого выносливого противника за несколько вдохов. У тебя, судя по реакции, крепкие лёгкие. Жаль, что это ненадолго.

Кента почувствовал, как паника, которую он давно научился держать за горло железной хваткой расчёта, впервые за эту схватку начинает просачиваться сквозь трещины дисциплины. Яд жёг горло. Латная марионетка, несмотря на повреждённое плечо, продолжала наступление, вынуждая пятиться в сторону, где, он был уверен, его поджидала ещё одна ловушка, о которой он попросту не успел узнать заранее.

Он загнан в угол.

Воздух вокруг него внезапно похолодел.

Латная марионетка, снова обрушившая уцелевшее лезвие в его сторону, встретила на пути не уклонение, а прямой блок здоровой рукой — и в момент контакта иней, покрывавший клинок, метнулся вперёд, обволакивая деревянное лезвие плотной коркой льда, которая с сухим, стеклянным треском заклинила сочленение, лишив конечность всякой подвижности.

Дайго, впервые за всю схватку, позволил себе короткую паузу изумления.

— Хьётон? — пробормотал он, разглядывая заиндевевшую марионетку с искренним, не наигранным недоумением. — Ты откуда, мальчишка, вообще такой взялся?

Кента не ответил. Вместо этого он воспользовался замешательством противника, рванувшись вперёд сквозь клубящийся ядовитый дым, который, как оказалось, тоже начинал терять убийственную концентрацию.

Резонанс, вложенный в удар по обездвиженной руке латной марионетки, довершил разрушение сочленения. Конструкция покачнулась, потеряв равновесие, — и тем самым открыла достаточно места, чтобы Кента проскользнул мимо неё, сокращая дистанцию до самого Дайго быстрее, чем чакровые нити управления успели среагировать на новую угрозу.

Дайго отпрыгнул назад, разрывая дистанцию резким, отработанным движением, — но недостаточно быстро. Ледяной клинок, всё ещё покрытый инеем от предыдущего контакта, прочертил неглубокую, но обильно кровоточащую линию через его предплечье, вынудив выронить часть чакровых нитей управления субтильной марионеткой.

Лишённая части контроля, субтильная фигура на мгновение замерла в нерешительности — ровно на столько, сколько потребовалось Кенте, чтобы активировать Шторм Нимбуса и обрушить разряд молнии прямо в её оголённый механический позвоночник. Молния, помноженная на уже ослабленную деревянную конструкцию, разнесла внутренний механизм марионетки коротким снопом искр и щепок.

Дайго, оставшийся теперь с одной повреждённой марионеткой против противника, только что продемонстрировавшего способности, каких он явно не ожидал встретить у безымянного убийцы в тыловом лагере, сделал то, что делает любой опытный боец, поняв, что баланс сил необратимо сместился не в его пользу.

Он отступил.

— На сегодня достаточно, — сказал он, поднимая здоровую руку в универсальном жесте временного перемирия, одновременно отдавая чакровым нитям команду прикрыть отход тем, что осталось от латной марионетки. — Кем бы ты ни был, парень, я лучше доложу о тебе живым, чем останусь здесь мёртвым геройствовать.

Кента не стал его преследовать — не из милосердия, а из практического расчёта: погоня отняла бы драгоценные секунды, которых у него оставалось всё меньше с каждой минутой шума, поднятого этим боем на весь лагерь. Он просто смотрел, как Дайго отступает за угол ближайшего склада, волоча за собой обездвиженную марионетку, и позволил себе на мгновение перевести дыхание, разглядывая собственную руку, всё ещё покрытую тонким слоем инея, медленно тающего на полуденной жаре.

***

Отряд АНБУ Конохи в десять человек вышел к периметру лагеря немногим позже полудня — вымотанные скрытным трёхдневным переходом через нейтральную полосу, но собранные с профессиональной остротой, которая отличает бойцов, привыкших работать на территории противника без права на ошибку.

— Колонна ушла на восток ещё утром, — доложил разведчик отряда, командир маски Кабана, вернувшись из короткой вылазки на ближайшую возвышенность. — Судя по масштабу — вся боеспособная часть гарнизона, включая резервы. Оставили минимальную охрану.

Командир отряда, маска Волка, коротко кивнул, разворачивая перед собой грубую схему лагеря, набросанную по данным недельной разведки.

— Именно на это мы и рассчитывали, — сказал он. — Задача прежняя: ударить по тыловым структурам, поднять достаточно шума, чтобы штаб Суны занервничал и отозвал часть наступающих сил обратно на защиту тыла. Мы не удержим лагерь и не обязаны — цель операции в том, чтобы посеять сомнение, а не захватить территорию. Работаем быстро, бьём по складам и штабным структурам, уходим до подхода серьёзного подкрепления.

Среди десяти масок, обступивших схему, одна принадлежала человеку, чьё имя — произнеси его кто-нибудь вслух за пределами круга посвящённых — заставило бы вздрогнуть не одного шиноби Суны. Сакумо Хатакэ, уже успевший получить известность по обе стороны фронта под прозвищем Белый Клык, стоял чуть в стороне от общего скопления.

— Вопросы? — спросил Волк.

Вопросов не последовало.

То, что они обнаружили внутри, не соответствовало ни одному сценарию, отработанному на предварительном инструктаже.

Лагерь уже горел.

Не весь целиком — очаги пожаров вспыхивали разрозненно, тут и там, среди опрокинутых палаток и брошенного снаряжения, — но достаточно, чтобы над всем периметром висела плотная пелена дыма, а крики, доносившиеся изнутри, звучали не организованной обороной, а хаотичной, разрозненной паникой людей, не понимающих толком, откуда исходит угроза.

— Кто-то нас опередил, — пробормотал Кабан, останавливаясь у пролома в заграждении, явно проделанного не их отрядом.

— Или что-то, — мрачно отозвался Волк, разглядывая тело суновского стражника неподалёку — обугленное, со следами, слишком похожими на ожог от чистой электрической дуги, чтобы списать их на случайный пожар. — Расходимся веером. Если внутри действует кто-то третий, я хочу знать, друг он нам или ещё одна проблема, прежде чем мы вляпаемся в перекрёстный огонь.

Отряд рассыпался по горящему лагерю быстрыми, короткими перебежками, используя дым и хаос как естественное прикрытие. Сакумо, продвигаясь вдоль ряда обрушенных палаток снабжения, первым наткнулся на группу суновских медиков, спешно пытавшихся организовать хоть какое-то подобие обороны вокруг госпитального сектора, — и без малейшего промедления обрушился на них с той стремительностью, которая заслуженно принесла ему репутацию задолго до этого дня.

Фамильный клинок, зачарованный густой чакрой, оставлял за собой характерный белый след — визитная карточка, по которой его узнавали задолго до того, как успевали разглядеть лицо. Двое медиков пали за считаные секунды, третий отступил, выкрикивая тревогу, которую, впрочем, уже некому было услышать сквозь общий гул разгорающегося хаоса.

В другом конце лагеря маска Волка вместе с двумя подчинёнными штурмовала штабную палатку временного командования, оставленного за старшего офицера гарнизона, — короткая, яростная стычка, закончившаяся оглушительным взрывом отвлекающей техники и тремя новыми телами, распластанными среди обугленных обломков стола с картами.

Кента, наблюдавший за развитием событий из тени между двумя горящими палатками, где он временно укрылся, чтобы перевести дыхание после стычки с Дайго, не сразу осознал масштаб происходящего вокруг. Первые несколько минут он полагал, что оставшийся гарнизон лагеря наконец организовал ответную атаку против его собственных бесчинств, — поджиганию палаток и редким и стремительным убийствам.

АНБУ. Конохские АНБУ, устроившие собственный, независимый набег на тот же лагерь, в тот же час, — совпадение настолько абсурдное, что Кента даже на секунду не поверил.

Он не стал раскрывать своего присутствия отряду напрямую — слишком много неизвестных переменных, слишком велик риск быть принятым за врага прежде, чем успеешь объясниться, особенно учитывая маску и плащ, которые сами по себе не располагали к мирным договорённостям посреди боя. Вместо этого он продолжил собственную охоту параллельно набегу АНБУ, используя тот же хаос, что и они, — только с другой стороны лагеря, там, где ещё оставались уцелевшие очаги суновского сопротивления.

Отряд оставшейся стражи, стянутый к южному краю лагеря вокруг единственного уцелевшего склада оружия, оказался неожиданно упорным противником — не элитные бойцы, но достаточно организованные и достаточно отчаявшиеся, чтобы драться с той яростью, которая свойственна людям, понимающим, что отступать им попросту некуда. Кента прорубался сквозь их порядки, то и дело позволяя себе вложить в удар крупицу инея, всё ещё откликавшегося на всплески адреналина неровными, непредсказуемыми вспышками, — сам навык оставался тем же, что и минуту назад, но чем чаще Кента ловил момент его срабатывания, тем увереннее начинал предугадывать, когда лёд откликнется снова.

>Уровень повышен!

>Текущий уровень: 13

Схватка у оружейного склада прервалась внезапно, когда сквозь пелену дыма к месту событий вышла фигура в маске Волка, ведущая за собой ещё двоих бойцов АНБУ, — очевидно, привлечённых тем же шумом, что не укрылся ни от одной из сторон, действовавших в лагере этим днём.

Волк замер на мгновение, оценивая открывшуюся картину: фигура в чёрном плаще и безликой маске, окружённая телами суновских шиноби, воздух вокруг которых всё ещё подёргивался морозной дымкой, слишком нехарактерной для Страны Ветра.

— Свой или чужой? — коротко бросил один из спутников Волка, вскидывая оружие в готовности.

Волк поднял руку, останавливая напарника от преждевременной атаки, — жест человека, привыкшего сначала оценивать ситуацию, а уже потом реагировать на неё силой.

— Судя по количеству трупов Суны у его ног, — заметил Волк, — точно не чужой. По крайней мере, не нам.

Кента, стоя посреди устроенной им бойни, ответил единственным доступным ему в тот момент способом коммуникации — коротким, сдержанным кивком, не раскрывающим ничего сверх того, что уже было очевидно по обстановке вокруг.

Остаток боя слился в короткую, яростную вспышку совместных, хотя и никем не согласованных действий. Отряд Волка, обнаружив непредвиденного, но явно полезного союзника, не стал тратить время на дальнейшие расспросы — обстановка не располагала к долгим разговорам, а трупы суновцев, продолжавшие множиться вокруг маски в чёрном плаще, служили достаточно красноречивой рекомендацией.

Они добивали лагерь вместе — не плечом к плечу в буквальном смысле, а скорее двумя параллельными, изредка пересекающимися волнами разрушения, катящимися с разных концов через то, что ещё недавно было организованным военным поселением. Кента слышал короткие, отрывистые команды Волка, координирующего оставшихся бойцов отряда, и видел, как маска Кабана разносит очередную вспышку суновского сопротивления серией точных, экономных ударов.

Кента почти не следил за отрядом Волка напрямую — только боковым зрением, ровно настолько, чтобы не столкнуться с ними в дыму по нелепой случайности, — но невозможно было не заметить, с какой методичной слаженностью АНБУ разбирали лагерь на части. Один из бойцов, чью маску Кента так и не разглядел толком сквозь пелену гари, разнёс опорный столб сторожевой вышки одним ударом — конструкция накренилась и рухнула вместе с двумя суновскими наблюдателями, так и не успевшими спрыгнуть. Другой, двигаясь низко и быстро между рядами повозок, поджигал одну кладовую за другой короткими, экономными вспышками огненной техники, не тратя времени на то, чтобы убедиться, что склад действительно пуст.

Один раз пути действительно едва не пересеклись напрямую. Кента, огибая горящий остов кузницы в погоне за суновским чуунином, отступавшим к дальнему периметру, вылетел из-за угла ровно в тот момент, когда с противоположной стороны туда же ворвался кто-то из отряда Волка — тень в маске с оскаленной мордой неизвестного Кенте зверя. На долю секунды оба замерли, оценивая друг друга поверх плеча общей цели; чуунин, зажатый между ними, дёрнулся было бежать в третью сторону, но не успел — Кента ударил первым, а маска зверя просто развернулась и ушла добивать соседнюю палатку, не найдя смысла спорить о трофее.

Дальше он держался ещё осторожнее, вычерчивая для себя маршрут по кромке лагеря, там, где основной поток АНБУ уже прошёл, оставляя за собой достаточно суеты и трупов, чтобы его собственная работа тонула в общем счёте.

К тому моменту, когда Кента поравнялся с отрядом Волка у оружейного склада, лагерь Суны меньше всего напоминал военное поселение — скорее раскопки после землетрясения, из которых кто-то заботливо убрал живых, оставив только огонь и тех, кто ещё не понял, что уже проиграл.

Один раз, обходя горящий остов провиантского склада, он заметил самого Сакумо — тот стоял над телом суновского офицера, методично вытирая клинок о полу трофейного плаща движением, до жути напоминавшим собственную привычку Кенты.

Мысль о подобном сходстве вызвала у него неприятный холодок, не имевший никакого отношения к всё ещё гуляющей по венам ледяной чакре.

Он позволил себе выдохнуть только тогда, когда Сакумо, так и не заметив пристального внимания к собственной персоне, двинулся дальше, к следующему очагу сопротивления, не удостоив фигуру в чёрном плаще и второго взгляда.

К исходу получаса совместного, хаотичного разгрома лагерь превратился в подобие руин — не полностью уничтоженный, но лишённый доброй половины уцелевшей инфраструктуры, с десятками новых тел, добавившихся к тем, что Кента успел заготовить ещё до появления АНБУ. Штабная палатка временного командования лежала в обгоревших обломках. Оружейный склад догорал, изредка отзываясь короткими хлопками сдетонировавших боеприпасов. Госпитальный сектор — единственный, кого Волк приказал не трогать сверх необходимого, поскольку раненые, оставшиеся без единого здорового защитника, и так представляли собой достаточное унижение, не требуя дополнительных жертв, — уцелел частично, хотя и опустел от тех немногих медиков, что ещё недавно пытались его оборонять.

— Уходим! — прокричал Волк, заметив первые признаки организованного противодействия на дальнем краю лагеря — судя по всему, часть резерва, изначально размещённого на дальних постах, наконец сумела перегруппироваться и двигалась к эпицентру хаоса плотным, готовым к бою строем. — Задача выполнена, задерживаться дальше — неоправданный риск!

Отряд начал стягиваться к условленной точке отхода — тем же путём, каким проникал в лагерь, только теперь куда быстрее, подгоняемый растущим давлением приближающегося сопротивления. Кента, всё ещё держась на периферии их построения, решил про себя, что настал самый разумный момент незаметно раствориться в дыму и пойти собственной дорогой, — но не успел сделать и пары шагов в выбранном направлении, когда Волк, заметив его манёвр, окликнул через плечо.

— Эй! — Голос звучал требовательно, но не враждебно. — Постой.

Кента замер, взвешивая варианты. Бегство сейчас, на глазах у целого отряда АНБУ, могло вызвать больше подозрений, чем короткий разговор, — особенно учитывая, что бегство от предполагаемого союзника выглядело бы куда более странно, чем секундная задержка ради формальностей.

Волк подошёл ближе.

— Не знаю, кто ты и откуда взялся, — сказал он, — но то, что ты устроил здесь ещё до нашего появления, серьёзно облегчило нам задачу. Судя по льду, — он коротко кивнул на всё ещё подёрнутый инеем клинок в руке Кенты, — Кири? Не думал, что у вас с Суной какие-то особые счёты, но рад, что наши интересы сегодня совпали.

Кента внутренне похолодел — на этот раз не от собственной способности, а от абсурдности момента: враг принял его за представителя третьей, вовсе не причастной к его жизни деревни, просто на основании единственного, случайно проявившегося навыка. Объяснять правду не было ни малейшего смысла — да и возможности, учитывая маску и данное самому себе обещание молчания. Оставалось только одно, вполне достижимое решение: не разубеждать.

Он коротко кивнул — тем же скупым, ничего не выражающим движением, каким отвечал на любой вопрос, требующий подтверждения без слов.

— Что ж. — Волк, судя по всему, удовлетворился этим ответом, не усмотрев в скупости жестов ничего, кроме обычной для шиноби другой деревни сдержанности. — Формально мы не союзники, и я не собираюсь делать вид, что это было совместной операцией. Но сегодня ты сэкономил жизни моих людей, кем бы ты ни был, — и это чего-то да стоит.

— Уходим, немедленно! — снова поторопил Волк, разворачиваясь к отряду. Затем, через плечо, напоследок бросил в сторону Кенты: — Если когда-нибудь снова окажемся по одну сторону фронта — буду знать, кого благодарить. Даже если не буду знать имени.

Отряд АНБУ растворился в дыму горящего лагеря так же быстро, как появился, — десять теней, скользнувших прочь под прикрытием хаоса, оставленного их коллективными усилиями. Кента постоял ещё несколько секунд, наблюдая за приближающимся суновским подкреплением, прежде чем и сам счёл за лучшее исчезнуть в противоположном направлении.

Он ушёл от лагеря на добрых два километра, прежде чем позволил себе снять маску и опуститься на песок за грядой невысоких дюн, скрывавших его от любого случайного наблюдателя со стороны опустошённого им же лагеря.

>Текущий уровень: 13

>Опыт: 34 / 100

Глава 14 часть 1

Три недели назад восточный фронт испытал «Сражение у Красных Скал» — название, которое вряд ли передаст хоть малую долю того, чем обернулись эти три дня для тех, кто их пережил.

Суна бросила в наступление всё, что у неё оставалось. Множество тысяч шиноби, снятых с гарнизонов и резервов, устремившихся единым фронтом вглубь Страны Огня с тем отчаянием, что рождается только у деревни, поставившей на кон само своё существование. Третий Кадзекаге лично возглавил наступление — редкость для командующего его ранга, но редкость, которая красноречивее любых слов говорила о ставках этой битвы.

Передовые заставы Конохи держались первые сутки на одном упрямстве, теряя численность быстрее, чем штаб успевал подтягивать подкрепление. К исходу вторых суток линия обороны трижды прогибалась и трижды восстанавливалась ценой потерь, которые ещё долго будут сниться уцелевшим командирам по ночам. Именно тогда в бой были брошены резервные АНБУ-подразделения и большая часть джонинов, до того державшихся в тылу, — включая тех немногих, кто мог единолично переломить исход целого сектора фронта.

Переломный момент наступил не благодаря одному решающему удару, а благодаря истощению: Суна рассчитывала на быструю, сокрушительную победу, способную окупить чудовищный риск тотального наступления, — и когда на третий день такой победы не случилось, а передовые отряды начали таять быстрее, чем успевали замещаться подкреплением с истерзанных диверсионными отрядами Конохи тыловых секторов, натиск начал захлёбываться собственной инерцией. Кадзекаге, по донесениям разведки, отдал приказ на отступление лично не дожидаясь рассвета, — решение, которое, вероятно, спасло уцелевшую часть армии Суны от полного разгрома.

Коноха выстояла. Формально — победила, если считать победой удержание собственной территории ценой почти полного истощения восточных резервов. Но выстоять и разгромить — вещи разные, и разница эта отчётливо читалась в сводках, ложившихся на стол Хокаге каждое утро: контратаковать, добить обескровленного противника, пока тот не успел перегруппироваться, оказалось попросту нечем. Восточный фронт застыл в взаимно истощённом равновесии — Суна больше не могла наступать, Коноха не могла позволить себе преследовать. Паритет, добытый кровью с обеих сторон, у которого не было победителя — только те, кто уцелел, и те, кто оплатил своей жизнью каждый лишний день этого равновесия.

Кабинет Хокаге, обычно хранивший тишину, свойственную местам, где решения принимаются неспешно и взвешенно, последние пять недель гудел не переставая — гонцы, донесения, карты, разложенные поверх карт, снятых со стола лишь накануне вечером.

Хирузен Сарутоби сидел за столом, разглядывая свежую сводку с трёх фронтов, и позволял себе на несколько секунд единственную роскошь, доступную ему в последнее время, — просто дышать, прежде чем снова погрузиться в цифры, за каждой из которых стояли поимённо известные ему люди.

— Восточный фронт держится, — сказал Джирайя, стоявший у окна с заложенными за спину руками — поза, разительно отличавшаяся от его привычной, нарочито расслабленной манеры держаться на людях. — Суна выдохлась быстрее, чем мы рассчитывали после того, что они устроили под своими же стенами. Три недели назад они бросили в наступление буквально всё, что имели, — и с тех пор не могут восстановить темп.

— Не путай выдохлась с сдалась, — заметил Данзо, сидевший по другую сторону стола — Отчаявшийся противник опаснее уверенного в себе. Если Кадзекаге поставил на эту войну само существование деревни, он будет драться до последнего шиноби, а не до первого разумного повода отступить.

— Данзо прав, — вставила Кохару Утатане, сидевшая рядом с Хомурой Микоши. — Восточный фронт держится, но какой ценой? Госпитали Конохи переполнены так же, как, по донесениям разведки, переполнены госпитали Суны. Разница лишь в том, что мы можем себе это позволить чуть дольше них.

Хирузен поднял взгляд от карты.

— Северный и западный фронты? — спросил он.

— Хуже, — коротко ответил Джирайя. — Кумо давит уже пятую неделю подряд, ровно с той же ночи, что и Суна начала резню. Совпадение, в которое я не верю ни секунды.

— А беженцы? — спросила Кохару. — Из приграничных секторов на западе и востоке?

— Число растёт быстрее, чем мы успеваем строить временное жильё, — мрачно ответил Хомура. — Три лагеря переселенцев только на восточном направлении, и это не считая тех, кто предпочитает искать пристанище у родственников внутри самой Конохи, минуя официальный учёт вовсе. Ресурсов на всех катастрофически не хватает — похоже на специально направленную волну, с целью заставить нас потратить ресурсы и время на обычных людей.

Эта война, в отличии от прошлой, протекала в основном на территориях буферных стран — отчего разруху и потери в гражданском населении несли именно они. При таком раскладе, беженцы должны идти не только в Страну Огня, но и в одну из стран агрессоров, чего не происходило, судя по донесениям разведки.

— Сговор, — подтвердил Данзо. — Три деревни, ударившие одновременно в трёх разных концах карты в одну и ту же неделю. Кто-то свёл Суну, Кумо и Иву за одним столом задолго до того, как случилась резня в Суне.

В комнате повисла тишина.

— Западный фронт, — продолжил Джирайя, — держится хуже всего. Ива не просто давит числом — они используют местность лучше нас, окапываются в горах так, что каждая наша попытка отбить утраченные территории обходится втрое дороже, чем стоила бы им. Если так пойдёт дальше, к зиме мы можем потерять весь западный хребет целиком.

Хирузен потёр переносицу — жест усталости, добавлявший ему морщин, который он редко позволял себе на глазах у советников, но который в последние недели прорывался всё чаще, вне зависимости от того, насколько внимательно он следил за собственным лицом.

— Резервы? — спросил он.

— Истончились почти до нуля, — сказала Кохару. — Мы уже перебросили на фронт три четверти боеспособных чуунинов и джонинов, не задействованных в критической внутренней безопасности деревни. Ещё один серьёзный призыв — и мы рискуем оставить саму Коноху практически беззащитной перед диверсией или прямым ударом, если у кого-то из трёх противников достанет наглости попытаться дотянуться до самой деревни.

— Именно поэтому, — вмешался Хомура, до этого молчаливо слушавший обсуждение, — вопрос о призыве генинов на фронт встаёт снова, вне зависимости от того, насколько сильно он всем нам не нравится.

Хирузен покачал головой прежде, чем кто-либо успел развить эту мысль дальше.

— Нет, — сказал он твёрдо, тем тоном, который в этом кабинете не оспаривали даже советники его собственного поколения. — Не сейчас и не в ближайшее время. Деревня уже понесла достаточную цену за одну ошибку, отправив генинов туда, где им, по всем дипломатическим заверениям, ничего не должно было угрожать. Я не намерен повторять ту же ошибку в обратную сторону, отправляя необстрелянных детей на настоящий фронт только потому, что резервы начали иссякать. Если до этого дойдёт — а я искренне надеюсь, что не дойдёт, — решение будет приниматься мной лично.

Джирайя одобрительно кивнул.

— Есть, впрочем, и хорошие новости, — сказал он, меняя тему прежде, чем совет успел бы погрязнуть в перечислении проблем без решений. — Причём достаточно хорошие, чтобы удивить даже меня.

— Излагай, — коротко распорядился Хирузен, откладывая в сторону сводку потерь.

— Узушиогакуре, — сказал Джирайя. — Узукаге официально подтвердил вступление в союз на нашей стороне. Не формальным нейтралитетом с сочувственными заявлениями, а полноценным военным договором — с обязательствами по снабжению, медицинской поддержке и, если дойдёт до крайности, прямым военным вмешательством.

Кохару, обычно сдержанная в проявлении эмоций на советах подобного уровня, позволила себе искреннюю улыбку облегчения.

— Наконец-то, — сказала она. — Мы вели переговоры с Узу почти два месяца. Если бы они тянули ещё дольше, я начала бы подозревать, что кто-то извне убеждает их держаться в стороне.

— Возможно, так и было, — заметил Данзо. — Не стоит недооценивать, насколько наши противники заинтересованы в изоляции Конохи от союзников уровня Узушио. Клан Узумаки славится своим фуиндзюцу не просто так — их барьерные и печатные техники способны переломить оборонительный баланс на любом из трёх наших фронтов, будь у нас достаточно времени интегрировать их специалистов в действующие подразделения.

— Первая партия помощи уже в пути, — добавил Джирайя. — Медицинский корпус, обученный по методикам, частично пересекающимся с наработками Цунаде, — что уже само по себе неплохое подспорье для наших переполненных госпиталей. Плюс группа фуиндзюцу-специалистов, направленная непосредственно ко мне для совместной работы над укреплением защитных и сигнальных барьеров вдоль всех трёх фронтов. И, что важнее гуманитарный груз: продовольствие и медикаменты для беженцев из приграничных деревень, эвакуированных с запада и востока. Узушио, судя по всему, восприняли нашу беду как свою собственную — что, учитывая давность и глубину союза между нашими деревнями, не должно удивлять, но всё равно приятно видеть.

Хирузен позволил себе, наконец, короткую, неподдельную улыбку — первую за это заседание совета.

— Передайте Мито-сама мою личную благодарность, — сказал он. — Такая поддержка сейчас стоит дороже любого количества дополнительных чуунинов, которых мы могли бы наскрести сами.

— Уже сделано, — коротко подтвердил Джирайя.

В этот момент слово взял Данзо.

— Раз уж мы заговорили о внешних факторах, влияющих на баланс этой войны, — сказал он, — есть ещё один вопрос, требующий внимания совета, пусть и не срочного. Страна Неба.

Хирузен вопросительно приподнял бровь.

— Продолжай.

— Разведка, работающая в восточных областях за линией фронта, — начал Данзо, — второй месяц подряд докладывает об усиленном интересе сразу нескольких сторон к этой территории. Страна Неба формально нейтральна, невелика, малозначима с военной точки зрения. Но, по донесениям, на её территории ведутся раскопки древних руин некой цивилизации, предшествовавшей современным сранам шиноби, — руин, в которых, если верить перехваченным обрывкам сведений, скрыты технологии, не имеющие аналогов среди известного нам вооружения. Летательные аппараты. Оружие направленной энергии, не завязанное на индивидуальный контроль чакры пользователя. Возможно, что-то ещё, о чём мы попросту не располагаем достаточной информацией.

— И кто именно проявляет усиленный интерес? — спросил Джирайя, заметно посерьёзнев.

— Пока — разрозненные группы охотников за сокровищами и наёмников, действующих независимо друг от друга, — ответил Данзо. — Но по меньшей мере два донесения указывают на возможную заинтересованность со стороны Ивагакуре — вполне логично, учитывая, что Страна Неба граничит с их территорией куда теснее, чем с нашей. Если Цучикаге получит доступ к подобным технологиям раньше нас, это может серьёзно изменить расклад сил на западном фронте, который, как мы только что обсуждали, и без того держится хуже прочих.

Хирузен побарабанил пальцами по столу, обдумывая услышанное.

— Что предлагаешь? — спросил он наконец.

— Пока — ничего срочного, — признал Данзо. — Мы не располагаем свободными ресурсами для полноценной операции на территории третьей страны, тем более когда собственные три фронта требуют каждой доступной единицы личного состава. Но я предлагаю установить постоянное разведывательное наблюдение за развитием ситуации в Стране Неба и быть готовыми действовать в тот момент, когда — а не если — она станет достаточно значимой, чтобы повлиять на исход текущей войны. Если технология действительно так опасна, как намекают отдельные донесения, рано или поздно ею заинтересуются все великие державы одновременно, и тогда вопрос будет не в том, стоит ли вмешиваться, а в том, кто успеет вмешаться первым.

— Согласен, — сказал Хирузен после недолгого раздумья. — Держите меня в курсе любых существенных изменений. Пока — наблюдение, не более. У нас и без того достаточно открытых фронтов.

***

Тренировочная площадка позади выглядела почти так же, как и год назад, когда Кента с Минато впервые скрестили здесь оружие после академии, — тот же вытоптанный пятачок травы, та же тишина, нарушаемая разве что стрёкотом цикад в разгар дня.

Кидзаси бил по деревянному манекену с лишённой всякой радости яростью. Миюки сидела чуть в стороне, обматывая цепь вокруг предплечья, которая давно перестала быть просто разминкой и превратилась в способ занять руки, пока голова отказывалась думать о чём-либо, кроме одного и того же.

— Он снова здесь третий час подряд, — тихо заметила Кушина, наблюдая за Кидзаси с безопасного расстояния рядом с Минато. — Рэн-сенсей говорит, что он приходит сюда постоянно и долбит манекен вообще без остановки, с рассвета.

— Пусть, — так же тихо отозвался Минато. — Если ему это помогает не думать — пусть колотит манекен хоть до заката. Хуже будет, если он перестанет вообще что-либо делать.

Официальный траур по событиям в Суне закончился ещё три недели назад.

— Минато! — донёсся оклик со стороны дороги, ведущей к тренировочной площадке.

Все четверо обернулись одновременно. К ним неторопливым, уверенным шагом приближалась фигура в форме, чуть более строгой, чем у обычного чуунина, — серебристо-седые, не по возрасту, волосы, зачёсанные назад, и лёгкое, обезоруживающее выражение лица, которое умудрялось выглядеть одновременно уставшим и искренне довольным встречей.

— Сакумо, — узнал его Минато, махнув рукой в ответ. — Не думал, что ты вообще появляешься где-то, кроме штаба АНБУ и собственной постели.

— И то, и другое переоценено, — Сакумо подошёл ближе, коротко кивнув остальным. — Особенно постель, если честно. Слышал, у вас тут… — он замялся, подбирая слово, — тяжёлые недели.

Кидзаси прекратил колотить манекен, тяжело дыша.

— Кто это? — спросил он у Минато без особой вежливости.

— Сакумо Хатакэ, — представился гость сам, прежде чем Минато успел ответить за него. — Мы с Минато вместе заканчивали академию. Сейчас АНБУ, если это имеет значение для знакомства.

— Сакумо заходил ко мне пару раз в последний месяц, — пояснил Минато, отвечая на невысказанный вопрос в глазах Кидзаси. — Я рассказал ему о том, что случилось в Суне. В общих чертах.

— В общих чертах, — с горечью повторил Кидзаси, снова оборачиваясь к манекену, будто разговор его больше не касался. — Общие черты — это когда мы отбиваем ночное нападение и при этом недосчитываемся одного сокомандника. Очень общие черты.

— Кидзаси, — тихо одёрнула его Миюки, впрочем, без особой настойчивости в голосе, — сама явно разделявшая ту же горечь, просто предпочитавшая держать её при себе.

Сакумо не отпрянул от резкости тона и не сделал вид, что не расслышал сказанного, — вместо этого он подошёл ближе, опустился на траву рядом с местом, где сидела Миюки, и заговорил тихо, без всякого напускного драматизма. Было ясно, что они находятся в депрессии, а значит такой тон лишь бы помешал вправлять им мозги — психология — одна из тех дисциплин которую ему вдолбили в учебке АНБУ.

— Я не был там, — сказал он. — Не собираюсь делать вид, что понимаю, каково это, лучше вас двоих. Но мне интересно узнать, что произошло на самом деле, если вы готовы рассказать.

Повисла пауза — достаточно долгая, чтобы Кушина, никогда не отличавшаяся терпением, не выдержала первой.

— В официальном отчёте, — сказала она осторожно, явно нащупывая границы того, что можно говорить вслух в присутствии самих участников событий, — написано, что вас разделило в хаосе боя и вы не сумели найти его снова до отступления. Это ведь не вся правда, да?

Кидзаси замер с занесённым для очередного удара кулаком, так и не опустив его.

— Правда была бы куда неудобнее для отчёта, — сказал он наконец, глухо, не оборачиваясь. — Правда — это что нас разделило не хаосом, а тем, что мы сами приняли решение бежать, зная, что оставляем его один на один с джонином, который убил бы всех троих без малейшего усилия, останься мы там ещё на секунду.

— Мы написали не всё, — тихо добавила Миюки.

Сакумо слушал, не перебивая.

— Вы поступили так, как большинство шиноби поступило бы на вашем месте, — сказал он наконец. — Расчётливо. Рационально. С точки зрения выживания команды это, вероятно, было правильным решением.

— Тогда почему это ощущается настолько неправильно? — резко спросил Кидзаси, наконец разворачиваясь к нему лицом целиком.

Сакумо ответил не сразу — задумался, подбирая слова.

— Потому что рациональное и правильное — не всегда одно и то же, — сказал он наконец. — Я много думал об этом в последнее время — не потому что предвидел ваш конкретный случай, а потому что это вообще важный для меня вопрос. Мы, шиноби, привыкли ставить успех миссии выше всего остального — цель оправдывает жертву, жертва оправдывает потерю, потеря оправдывается статистикой выживших. Но если довести эту логику до конца, рано или поздно она заставит бросить кого угодно ради чего угодно, если цифры сойдутся в нужную сторону. Мне кажется, — а я могу и ошибаться, я ещё многого не видел, — что шиноби, способный бросить товарища ради формально более рационального исхода, теряет что-то важнее самой миссии в момент, когда принимает подобное решение. Даже если решение было объективно верным.

— То есть мы всё равно виноваты? — тихо спросила Миюки, и в голосе её прозвучало что-то похожее на облегчение.

— Я не сказал «виноваты», — мягко поправил Сакумо. — Я сказал, что рациональность не отменяет цены решения. Вы не злодеи. Вы дети, оказавшиеся в ситуации, для которой не существует хорошего выхода, — только выбор между разными видами плохого. Но то, что решение было понятным, не значит, что стоит делать вид, будто оно ничего не стоило. Мне кажется, честнее было бы жить с этим весом, чем убеждать себя, что его не существует.

Кидзаси долго молчал, разглядывая собственные костяшки, стёртые о манекен почти до крови.

— И что теперь с этим делать? — спросил он наконец, куда тише прежнего.

— Не знаю, — честно признался Сакумо. — Наверное, стать достаточно сильным, чтобы в следующий раз подобный выбор вообще не встал ребром. — Он на мгновение улыбнулся. — Собственно говоря, я подозреваю, что именно поэтому ты дубасишь этот несчастный манекен третий час подряд, а не потому что он чем-то обидел лично.

Кидзаси фыркнул — первый звук, отдалённо напоминающий смех, за всю эту тяжёлую беседу.

— Манекен реально ни в чём не виноват, — согласился он.

Минато, до этого молчаливо наблюдавший за разговором со стороны, наконец вступил в него сам.

— Кстати, о том, чтобы стать сильнее, — сказал он, обращаясь скорее к Сакумо, чем к остальным. — Слышал последние слухи с восточного фронта?

— Какие именно? — Сакумо приподнял бровь. — Слухов оттуда достаточно, но большая часть — откровенные выдумки уставших от войны людей.

— Про фигуру в маске, — сказал Минато. — Кто-то из возвращавшихся с фронта чуунинов рассказывал знакомому моего сенсея, что объявился неизвестный шиноби, устроивший форменную резню в тылу противника. Лицо скрыто маской, никаких опознавательных знаков клана или деревни, использует какую-то нестандартную комбинацию техник — молнию, судя по одним рассказам, лёд — судя по другим. Байка звучит слишком нелепо, чтобы быть правдой, но упоминается уже во второй истории подряд от разных источников.

Сакумо на мгновение замер.

— Забавно, что ты это упомянул, — сказал он медленно. — Я, конечно, не должен рассказывать это, но мы наткнулись на что-то подобное во время рейда по тылам Суны — кто-то уже успел устроить там хаос до нашего прихода. Мы решили, что это, вероятно, шиноби Кири, судя по использованным техникам льда, хотя откровенно говоря, никто из нас лично так и не увидел лица под маской или протектора, чтобы подтвердить хоть что-то наверняка. Никаких особых примет. Единственное… Есть одна деталь — у него почти не двигалась левая рука. Что бы он не использовал, как бы не сражался, но левой рукой он старался не двигать.

— Кири? — Минато нахмурился. — Странно. Не припомню, чтобы у Кири были какие-то особые счёты с Суной именно сейчас.

— Мир вообще полон странных совпадений в последнее время, — Сакумо пожал плечами. — Может, наёмник. Может, просто удачливый одиночка, оказавшийся не в том месте не в то время для Суны и в самое подходящее — для нас. Не всё обязано складываться в стройную теорию заговора, знаешь ли.

Сакумо ушёл ещё через полчаса — сославшись на службу, хотя по его лицу Кушина отчётливо видела, что дело не столько в дежурстве, сколько в деликатном желании оставить четверых наедине.

— Странный он, — заметила Миюки, глядя ему вслед. — В хорошем смысле странный.

— Он такой всегда, — подтвердил Минато. — С самой академии. Одногодки то ли обожают его за это, то ли откровенно завидуют.

Кидзаси, наконец отставив манекен в сторону — тот выглядел так, будто пережил не менее серьёзную битву, чем сам Кидзаси за последние пять недель, — тяжело опустился на траву рядом с Миюки.

— Знаете, что самое паршивое? — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Он прав. Про вес решения. Я всё это время пытался либо убедить себя, что мы поступили правильно и точка, либо утонуть в том, что мы натворили что-то непростительное. А оказывается, можно и не е разрываться между двумя огнями.

— Добро пожаловать во взрослую жизнь, — невесело усмехнулась Миюки.

— Спасибо, обнадёживает, — Кидзаси закатил глаза, впрочем, без прежней горечи в голосе.

Кушина, до этого молчаливо наблюдавшая за разговором, наконец нарушила паузу собственным вопросом, обращённым уже не к Кидзаси и не к Миюки, а к самой себе вслух.

— А что, если это Кента, — сказала она задумчиво. — Ну, история про Кири-нина. Что, если Кента как-то выжил и теперь мстит Суне?

— Кушина, — мягко одёрнул её Минато. — Не стоит. Это просто военная байка. Их сотни ходит с любого фронта, и все обрастают всё более невероятными подробностями с каждым пересказом.

— Знаю, — она пожала плечами, впрочем, не до конца убеждённая собственными словами. — Просто было бы красиво, если бы так оно и оказалось.

Кидзаси поднялся первым, отряхивая траву с формы.

— Ладно, — сказал он с решимостью, которой не хватало в его голосе весь предыдущий час. — Хватит на сегодня жалости к себе. Рэн-сенсей обещал новую тренировку с завтрашнего утра — к нам приставят нового сокомандника.

— Да, и как его зовут? — спросил Минато.

— Наваки Сенджу.

***

Дом Сакумо стоял на тихой улице в одном из спальных кварталов Конохи, достаточно далеко от центра, чтобы вечерний шум деревни доходил сюда лишь отдалённым, приглушённым гулом. Он шёл домой неспешно, пока голова оставалась занята куда менее приятными мыслями.

Разговор на тренировочной площадке засел глубже, чем он готов был признать даже самому себе. Не из-за самой истории — о брошенных товарищах, о цене решения, которое невозможно снять простым согласием с его логикой, — а из-за того, с какой лёгкостью он сам, отвечая Харуно, озвучил вслух убеждение, вынашиваемое им едва ли не с начала службы в АНБУ: что шиноби, способный бросить товарища ради формально более рационального исхода, теряет что-то важнее самой миссии в момент принятия подобного решения.

Он верил в это искренне. Настолько искренне, что порой сам удивлялся собственной убеждённости, — большинство коллег по АНБУ, куда более опытных и куда более закалённых реальной войной, придерживались куда более прагматичного взгляда на подобные вопросы, считая сантименты роскошью, которую военное время попросту не может себе позволить. Сакумо не спорил с ними открыто — субординация в АНБУ не располагала к философским дебатам с начальством, — но про себя неизменно оставался при своём мнении.

Он не всегда думал так. Еще до получения протектора он усвоил стандартную академическую мудрость не хуже любого другого генина: миссия превыше всего, шиноби — инструмент деревни, а не наоборот. Изменил его не урок и не речь наставника — а мысленный эксперимент с самим собой. Что будет если он сам окажется в такой ситуации? Сакумо давно для себя решил.

Оставалось только гадать, чего будет стоить это убеждение, если однажды судьба поставит перед ним точно такой же выбор, какой пять недель назад пришлось сделать двум перепуганным двенадцатилетним генинам под Суной.

Он отогнал эту мысль, поднимаясь на крыльцо собственного дома, — не время для подобных раздумий, тем более что дома его ждало нечто куда более радостное, чем софистика.

— Я дома, — позвал он, стягивая сандалии у входа.

— На кухне! — донёсся в ответ голос Ханами, его жены, — тёплый, чуть насмешливый, каким он звучал неизменно, вне зависимости от того, насколько тяжёлым выдавался день у обоих.

Он нашёл её у плиты, помешивающей что-то ароматное, — невысокую девушку с тёмными, собранными в свободный узел волосами и спокойной, неторопливой грацией движений, которая с первого взгляда выдавала в ней не шиноби, а гражданскую, выросшую вдалеке от полей сражений и предпочитавшую эту дистанцию сохранять вполне сознательно. Она была на два года старше его.

Пусть этот брак и являлся браком по расчету, что Сакумо, что Ханами, этому не противились. Они быстро нашли друг в друге, то что их устраивает и не старались чинить препятствий своим кланам.

— Как прошёл день? — спросила Ханами, не оборачиваясь от плиты.

— Тяжело, — честно признался Сакумо, опускаясь на стул за кухонным столом. — Заходил проведать Минато и его друзей. Помнишь, я рассказывал про то, что случилось в Суне пять недель назад?

— Помню. — Она наконец обернулась, вытирая руки о фартук, и её лицо, обычно светившееся лёгкой, почти постоянной улыбкой, посерьёзнело. — Как они?

— Держатся, — сказал Сакумо. — Не так хорошо, как хотелось бы, но лучше, чем можно было ожидать. — Он потёр переносицу. — Иногда я думаю, что эта война успеет состарить целое поколение прежде, чем сама успеет закончиться.

Ханами подошла ближе, опустилась на соседний стул и накрыла его руку своей — простой, ничем не примечательный жест, который тем не менее неизменно действовал на него лучше любых слов утешения.

— Ты слишком много думаешь о чужих детях для человека, у которого ещё даже собственных нет, — заметила она с лёгкой, поддразнивающей интонацией, которая всегда предвещала, что она собирается сказать что-то важное, но предпочитает подступиться к этому исподволь, а не в лоб.

Сакумо приподнял бровь, уловив в её словах нечто большее, чем случайную реплику.

— К чему ты клонишь? Мы же сверстники... — спросил он, уже подозревая ответ, но не решаясь озвучить догадку первым.

Ханами улыбнулась — особой улыбкой, которую он видел у неё считаные разы — и коротко, без лишних предисловий, положила его ладонь себе на живот.

— К тому, что «ещё даже» скоро перестанет быть правдой, — сказала она. — Я была у ирьенина сегодня утром. Где-то в начале весны у нас будет ребёнок.

Сакумо застыл — от того ощущения, когда реальность на мгновение превосходит собственные ожидания настолько, что разум просто отказывается обрабатывать информацию с привычной скоростью. Он, повидавший на миссиях куда больше смертей, чем позволяло его молодому возрасту здоровое душевное равновесие, привыкший держать лицо перед лицом самой разной опасности, вдруг не нашёл в себе ни единого слова, достаточно весомого для подобной новости.

— Ты уверена? — выдавил он наконец, тут же почувствовав себя невероятно глупо за подобный вопрос.

— Уверена, — рассмеялась Ханами, явно наслаждаясь его растерянностью куда больше, чем стоило бы ожидать от заботливой жены. — Ирьенин тоже уверен, если тебе нужно официальное подтверждение от третьего лица.

Он притянул её к себе — осторожно, будто она вдруг стала хрупкой в разы больше, чем была мгновение назад, хотя разумом прекрасно понимал, что на подобном сроке подобная осторожность была откровенно излишней, — и уткнулся лицом в её плечо, позволяя себе на несколько долгих секунд просто дышать, не думая ни о чём.

— Я не знаю, каким отцом получусь, — признался он тихо, всё ещё не отпуская объятия. — Учитывая, что мы настолько молоды.

— Будешь таким же, каким являешься сейчас, — сказала Ханами столь же тихо, поглаживая его по волосам. — Человеком, который через силу выкраивает время проведать убитых горем детей вместо того, чтобы просто пойти домой и отдохнуть после миссии. Худшего варианта отца я и представить не могу.

Сакумо не нашёлся, что ответить на это, — просто позволил себе ещё несколько секунд тёплой близости.

— Если родится мальчик, — сказал он наконец, отстраняясь достаточно, чтобы заглянуть ей в лицо, — я хочу, чтобы он рос, зная одну простую вещь с самого раннего возраста.

— Какую же? — Ханами склонила голову, с любопытством ожидая продолжения.

— Что бросать товарищей — хуже, чем нарушать любой приказ, который когда-либо придумает любой командир, — сказал Сакумо серьёзно, без тени привычной лёгкости в голосе. — Я хочу, чтобы он рос человеком, который никогда не окажется в положении Кидзаси и Миюки — вынужденным выбирать между собственной жизнью и жизнью друга. А если такой выбор всё-таки однажды встанет перед ним — я хочу, чтобы он сделал его, руководствуясь своим сердцем.

Ханами долго посмотрела на него с осуждением.

— Дорогой, — сказала она тихо, — я надеюсь, что нашему ребенку вообще не придется выбирать.

Сакумо улыбнулся.

Глава 14 часть 2

Следующие несколько дней после разгрома лагеря он потратил на то, что назвал бы военной разведкой, если бы у него имелся хоть кто-то, перед кем отчитываться о её результатах. Он держался в стороне от прямых столкновений, наблюдая издалека: за движением патрулей, за плотностью постов вдоль линии фронта, за общим ритмом войны, который, как он быстро заметил, начал сбиваться со своего прежнего темпа.

Патрули стали реже. Те, что всё же попадались, двигались плотными группами по пять-шесть человек, а не привычными двойками и тройками. Судя по общему состоянию гарнизонов, избытка людей не наблюдалось ни на одной из сторон.

Картина складывалась постепенно: обрывки разговоров беженцев на дороге, настроение войск на границе, и главное — колонна, покинувшая лагерь в день его набега, так и не вернулась. Ни победным маршем, ни паническим отступлением. Просто не вернулась, растворившись где-то на востоке. Где-то там случилось сражение, достаточно крупное, чтобы обескровить обе армии до полной остановки.

Замерший фронт означал одно: гринд закончился, а значит следовало подыскать новые охотничьи угодья.

Кента не бросился сразу в дорогу. Вместо этого он устроил себе то, чего не позволял с самого начала войны, — полноценную паузу, потраченную не на восстановление сил, которых у него и без того хватало, а на освоение полученных возможностей.

Он нашёл подходящее укрытие — неглубокую расщелину среди скал предгорий, укрытую зарослями колючего кустарника и достаточно удалённую от троп, чтобы случайный путник забрёл туда разве что по невероятному невезению, — и обустроил там временный лагерь. Следующие полторы недели он посвятил единственному занятию, на которое прежде банально не хватало времени: разбору собственного арсенала умений до последней детали.

Решение о том, куда вкладывать накопленные очки навыков, было принято еще давно. Самым рациональным было бы поднимать пассивку Шторма Нимбуса и сам Шторм. Просто потому, что именно это больше всего увеличивало его боеспособность. Поднимать саму ветку мастерства тоже имело смысл — однако пока Кента не нуждался в новых навыках, которые приходилось бы вставлять в и без того перегруженный стиль боя, отчего в момент сражения, Кента бы просто терялся среди многообразия навыков и не мог бы определиться что использовать в первую очередь.

Сердце холода: 8 / 8 Пассивный навык.

+80% к силе техник Стихии Льда

+80% к сродству с Хьетоном

+18 урона холодом

При резком всплеске стресса, ярости или иного сильного эмоционального возбуждения в бою высвобождает часть чакры носителя в виде стихии Льда, покрывая оружие и близлежащую поверхность инеем. Интенсивность эффекта зависит от силы эмоционального всплеска. Носитель получает возможность направить высвобождающийся лёд в конкретную точку контакта, а не позволять ему расходиться бесконтрольно.

Полученный дополнительный эффект при полной прокачке стал приятным дополнением к самому Хьётону — по сути единственной причине, почему Кента вообще прокачал этот навык в потолок.

Кента моментально почувствовал как ледяные техники и сама стихия стали отзываться легче. Конечно это не гарантировало манипулирование Льдом одними лишь мыслями — такой уровень был бы возможен только через парочку лет, когда Кента поднатореет в стихийном преобразовании. Однако уже сейчас Стихия Льда являлась по сути его основной силой, а следовательно, требовала максимальных усилий в своем освоении.

Самостоятельные техники по сути являлись первой настоящей и осязаемой магией, которую Кента делал сам — системные навыки в счёт не шли. Скрытое желание обладать всамделишной магией, которое живет почти в каждом взрослом человеке, наконец исполнилось, от чего энтузиазма было хоть отбавляй.

Кента начал с простых манипуляций — развитие контроля. Первые формы выходили нелепо: то тонкий шип рассыпался в крошку от малейшего колебания чакры, то бесформенная глыба стекала обратно в ком раньше, чем он успевал ей полюбоваться. Простые геометрические фигуры, сенбоны, кунаи, снеговик, различные скульптуры — вот то чем Кента занимался следующие несколько дней. Поначалукаждое созданное собственноручно творение будило в нём доселе невиданный азарт, какой испытывает каждый человек творческой профессии, и который до сих пор не испытывал сам Кента.

Лёд его кстати был не обычным. Почти чёрный и очень стильный лёд, обусловленный классовым бонусом добавлял большинству мрачных скульптур Кенты шарма и некий флёр загадочности, отчего пещра под конец первой недели была похожа на тот самый зал скульптур из Хроник Нарнии — только вместо камня, и вместо окаменевших пленников вдоль стен стояли шеренги ледяных клинков и фигур без названия.

Когда ему наконец наскучило, и одновременно с этим закончились запасы еды, Кента наконец вспомнил что Хьетон нужен ему для боя, а не для украшения пещеры. Однако печальная часть новости заключалась в том, что по-настоящему масштабных техник Кенте не видеть было суждено еще долго — чувствительность в руке и не думала восстанавливаться, что потихоньку подбешивало Кенту, а без неё он мог складывать только одноручную печать Тигра — других не знал.

Пока он лишь мог ограничиваться прямыми манипуляциями — сенбоны, стены, скользящие поверхности и тому подобное.

К исходу второй недели Кента базово освоился с новоприобретённой стихией.

Он совершил ещё три вылазки к границе — каждую следующую с меньшим энтузиазмом. Фронт оставался мёртвым: посты держались плотнее, патрули ходили слишком крупными группами для тихой охоты, а те немногие изолированные цели, что попадались, не стоили риска обнаружения.

Кента сидел у входа в расщелину, разглядывая закатное небо над пустыней, и взвешивал варианты, доступные ему теперь, когда прежняя кормовая база иссякла окончательно.

Мысль о собственной мотивации приходила последнее время всё чаще. В чём, собственно, его конечная цель? Он который месяц убивает людей — часто безоружных, часто раненых, — почти как чистит зубы по утрам. Просто чтобы быть сильным? А сильным — ради чего?

Выжить — да, но выживание он, по-хорошему, уже обеспечил. Стать сильнее — но сильнее для чего, если не для того же выживания, которое уже более-менее решено? Отомстить — но кому. Пакура была мертва. Сама Суна воевала уже давно выдохлась, а мстить больше и некому. Просто гриндить ради гринда как корейские геймеры? Бессмысленно и вредно для психики.

И тогда, при мысли о собственной не очень радужной судьбе, Кента понял свою цель. Бог из машины. Тот самый персонаж, который появляется в самый нужный момент и переворачивает всю ситуацию.

Если подумать, сколько таких трагичных судеб у персонажей в Наруто было? Десятки, и это лишь те, что стоили упоминания для сюжета. Гаара, презираемый всей деревней из-за дерьмово наложенной печати и собственной силы, Наруто, с почти аналогичной ситуацией, Нагато, Конан, Яхико, Шисуи, Итачи, Обито и множество, множество других не менее печальных судеб было сломлено пером мангаки.

Мог ли Кента повлиять на это? Безусловно — да. Мог ли Кента повлиять на это не особо изменив канон? Частично.

Он отнюдь не хотел спасать всех и вся, быть матерью Терезой и просто душкой. Однако точечно внести изменения в канон — где-то вправив мозги, где-то спасти от издевательств, где-то переломить безнадёжную ситуацию — определённо мог. Конечно, в этом был и корыстный интерес.

Как правило, в мире Наруто, чем больше персонаж страдал — тем более он силен или наоборот, чем больше персонаж силен — тем больше он будет страдать. И спасение вот таких вот сильных в будущем детей, подростков и взрослых определённо могло принести свои дивиденды. Однако всё это следовало делать с оглядкой на канон.

***

Оставаться и ждать, пока фронт снова оживёт, смысла не имело — ни один здравомыслящий стратег, оценив состояние обеих истощённых армий, не рискнул бы новым крупным наступлением раньше, чем через месяцы, если не годы восстановления сил. Возвращаться глубже в тыл Суны, повторяя трюк с лагерем, означало испытывать удачу дважды подряд на одном и том же месте.

Оставался единственный логичный ход: сменить фронт целиком.

Западный участок фронта — Ива против Огня — представлялся куда более многообещающим вариантом. Горная война полыхала активнее прочих фронтов: Ива держалась за естественные укрепления местности с упорством, не оставлявшим Конохе шанса на быстрый прогресс, — а значит, там продолжали гибнуть люди, продолжали образовываться изолированные, никому не нужные очаги хаоса, в которых кто-то вроде него мог затеряться так же легко, как затерялся здесь.

Он свернул временный лагерь на следующее утро, не оставив после себя ничего, кроме притушенного костровища и примятой травы, которая за пару дней распрямится сама собой под нещадным солнцем пустыни.

Путь до западной границы Страны Огня растянулся на добрых три недели через земли, которые он прежде видел только на страницах академических учебников по географии.

Он двигался осторожно, но не таясь полностью — обычный путник в скромной одежде, изредка нанимающийся охранником к очередному купеческому обозу за еду и мелкую монету, изредка позволяющий себе роскошь одиночного перехода. Хенге он использовал редко, приберегая чакру для действительно опасных участков маршрута, — его обычного лица статиста хватало с лихвой.

Именно эти три недели дали ему больше времени для наблюдений за миром вокруг, чем всё предшествующее месяцы охоты вместе взятые, — а наблюдения эти складывались в картину, которая забавляла его не меньше, чем печалила.

Страна Огня, если не считать самой приграничной полосы, жила своей обычной жизнью. Рынки в глубине территории торговали так же бойко, как торговали бы в любой другой год. Крестьяне сеяли и собирали урожай, не оглядываясь через плечо на восток, север и запад одновременно. Дети на дорогах играли в те же незамысловатые игры, что играли бы независимо от того, сколько фронтов пылало у границ их страны.

Четыре воюющих великих нации одновременно означали для подавляющего большинства мирного населения Огня разве что случайные перебои с поставками некоторых товаров да чуть более неспокойную обстановку, а вовсе не ту тотальную катастрофу, которую вообразил бы себе человек из его прошлой жизни при слове «война», примененном к целому континенту. Механизм этот показался ему логичным, стоило только сопоставить его с устройством собственного прежнего мира: там тоже случались войны, которые для абсолютного большинства населения оставались строчками в новостях, а не событиями, меняющими повседневный быт. Разница заключалась лишь в масштабе исполнителей — там воевали армии, здесь воевали немногочисленные, специально обученные люди, а всё прочее население продолжало жить, ровно как жило бы всегда.

Войну, понял он окончательно где-то на второй неделе пути, вели шиноби. Обычные люди, не связанные с деревнями скрытых сил ни клятвой, ни ремеслом, продолжали жить своей обычной жизнью почти везде, кроме как у самой линии фронта.

По-настоящему она касалась лишь двух категорий людей: самих шиноби, ежедневно платящих собственными жизнями за политические расчёты своих Каге, — и жителей маленьких, буферных стран, зажатых географией между территориями великих наций, чьи земли регулярно превращались в чужие поля сражений безо всякого учёта собственных интересов. Он видел таких беженцев на дорогах десятками: семьи из Страны Рек, из Страны Водопадов, из полудюжины прочих скромных, формально независимых территорий, чья единственная реальная вина заключалась в неудачном расположении относительно границ пяти сильнейших деревень континента.

Кента подумал что подобная несправедливость редко проходит бесследно. Страны, годами служившие проходным двором для чужих войн, рано или поздно порождают собственных мстителей — людей, для которых слово «мир» перестаёт быть абстракцией и становится единственной целью, ради которой стоит убивать не хуже любого шиноби великой деревни.

Первый из таких появится совсем скоро, может быть, уже появился — Ханзо Саламандра. Он знал канон. Знал, что Ханзо Саламандра — это не просто тиран, а трагическая фигура, как и почти все в этом мире. Человек, который поднялся из нищеты и хаоса, чтобы защитить свою страну, и в процессе защиты потерял всё, что защищал. Он стал параноиком, потому что мир вокруг был жесток, и жестокость эта была не плодом его воображения, а реальностью. Великие деревни действительно хотели использовать Аме как разменную монету. Дайме действительно плевать хотели на маленькую страну на перекрёстке. И Ханзо, столкнувшись с этой правдой, выбрал путь силы — и сила сожрала его изнутри.

Но Кента знал и другое. Знал, что Ханзо не был концом этой истории. Он был её началом.

В той же Стране Дождя, в те же годы, когда Ханзо укреплял свою власть железом и кровью, родились трое детей. Нагато, Яхико, Конан. Сироты, чьи родители погибли на войне — той самой войне, которую вели великие страны на земле маленьких и которых обучил Джирайя. Они выжили. Они хотели мира. И они пришли к Ханзо с предложением о союзе.

А потом случилось то, что случилось.

Кента помнил эту историю во всех деталях. Помнил, как Ханзо, поддавшись манипуляциям Данзо и Мадары предал их. Помнил, как Яхико погиб, бросившись на кунай, чтобы спасти товарищей. Помнил, как Нагато, обезумев от горя, призвал Гедo Мазо и уничтожил всех, кто был рядом, включая самого Ханзо. Помнил, как из этого мгновения родился Пейн — человек, который решил, что мир можно построить только через боль.

Пейн. Бог боли. Продукт вот таких вот войн.

Ханзо был продуктом войн между великими деревнями. Он вырос в мире, где его страну использовали как поле боя, и он решил, что единственный способ защитить свой народ — стать сильнее всех. Стать монстром, которого будут бояться даже элементальные страны. И он стал. И это сломало его.

Нагато был продуктом Ханзо. Он вырос в мире, где его страну контролировал параноик, убивающий всех, кто мог представлять угрозу. Он хотел мира, но мир, который он знал, был построен на страхе и крови. И когда Ханзо предал его, когда Яхико умер у него на руках, Нагато сделал тот же вывод, что и Ханзо: мир можно построить только через боль. Только через страх. Только через уничтожение. И остановить его смогли только Нарутотерапией, не победив даже, а просто отговорив.

Два монстра. Один создал другого. И оба были правы в своей ненависти к миру, который их создал.

Кента думал о том, что если бы Ханзо не был сломлен войной, если бы он остался тем, кем был в начале — защитником, а не тираном, — то Нагато, возможно, не стал бы Пейном. Если бы великие деревни не использовали Аме как разменную монету, Ханзо не стал бы параноиком. Если бы Данзо не вмешался, если бы...

Столько «если». Столько развилок. И ни одна из них не случилась.

Но вопреки всему желанию изменить этот порочный круг, Кента был бессилен. Нельзя просто спасти Нагато от Ханзо. Нельзя просто убить Ханзо, чтобы остановить цикл. Потому что Ханзо — не причина. Ханзо — симптом. Причина в системе. В мире, где великие деревни воюют на землях маленьких, где сильные используют слабых как ресурс, где ненависть передаётся от поколения к поколению, как наследственная болезнь.

Разорвать этот цикл можно было только одним способом: изменить систему. А для этого нужно было стать достаточно сильным, чтобы бросить вызов самой структуре мира шиноби.

Кента усмехнулся. Ещё совсем недавно он думал, что его цель — выжить. Потом — стать сильнее. Потом — спасти нескольких человек. Теперь он думал о том, как перестроить мир.

«Не слишком ли быстро растут запросы?» — спросил он себя.

Ответ пришёл сразу: нет. Потому что он знал, чем всё закончится, если ничего не менять. Знал, что Нагато станет Пейном, что Акацуки соберётся, что Обито начнёт Четвёртую Мировую Войну, что Мадара вернётся, что мир окажется на грани уничтожения. Знал, что если он не вмешается, то всё, что он видел в аниме — вся эта бесконечная череда трагедий, — станет реальностью. Реальностью, в которой будет жить и он тоже. И пусть в конечном счёте история закончилась хорошо, Кента уже изменил её своим фактором попаданчества, а потому в его силах теперь делать то, что сохранит первоначальную канву канона.

***

Западная граница выглядела совсем не так, как он думал.

Горы начинались резко, без долгого перехода от равнин, — территория вздымалась почти вертикально, изломанная ущельями и скальными грядами, будто сама земля здесь была скроена наспех, без должной заботы о путниках, которым однажды предстояло по ней передвигаться. Военные лагеря обеих сторон цеплялись за склоны и плато, вынужденно приспосабливаясь к рельефу: не привычные ему шатровые поселения посреди открытого песка, а укреплённые, полузаглублённые в скалу форпосты, соединённые сетью узких, легко обороняемых тропок.

Сражения здесь были иного сорта, чем на востоке. Не размашистые сражения посреди открытой равнины, а бесконечная возня за каждый отдельный уступ, за каждую высоту, откуда можно было бы контролировать соседнее ущелье.

Кента провёл на этом фронте немногим больше двух недель, осваивая незнакомую тактику охоты в условиях, разительно отличавшихся от привычной ему пустыни. Сама местность предоставляла обильное количество естественных укрытий: расщелины, пещеры, нагромождения валунов, среди которых одиночная фигура терялась вполне неплохо.

Первые несколько дней принесли скромный, но стабильный поток целей — отставших от основной колонны разведчиков, раненых, оставленных на попечение временных постов, изолированных наблюдателей. Он поднял за это время пол уровня.

Но чем глубже он забирался в структуру фронта, тем отчётливее ощущал: местность, при всех её тактических достоинствах, работала и против него самого. Узкие тропки, ограниченная видимость, скученность позиций — всё то же самое, что позволяло затеряться среди валунов, одновременно резко сужало пространство для маневра при отступлении. Однажды, преследуя одиночного ивовского разведчика вдоль скального карниза, он оказался в паре секунд от того, чтобы угодить в клещи двух патрулей одновременно, — избежал ловушки лишь благодаря Фантомному удару.

Фронт с Землёй, заключил он после этого случая, годился для охоты, но требовал вдвое больше подготовки на вдвое меньший выход, чем открытая пустыня. Не худший вариант — но и не тот идеальный охотничий полигон, на который он рассчитывал, покидая опустевшую границу Суны.

***

Именно в этом, чуть разочарованном настроении он оказался в Кэдо — небольшом торговом городке в предгорьях, официально принадлежавшем Стране Огня, но живущем благодаря торговле с обеими воюющими странами.

Постоялый двор, где он снял комнату на пару ночей — заслуженный отдых после двух недель горной охоты, — оказался единственным заведением подобного класса в городке, а значит, местом, где сходились абсолютно все, у кого имелись деньги на нормальную кровать: купцы, независимые наёмники, случайные путники, и все-все-все.

Общий зал внизу гудел разговорами уже к тому моменту, когда Кента спустился за ужином, — и один из этих разговоров, звучавший от соседнего стола заметно громче прочих, привлёк его внимание задолго до того, как он успел разобрать отдельные слова.

— …говорю тебе, весь караван развернули на середине маршрута! — рассказывал грузный купец, размахивая кружкой с сидром перед лицом менее эмоционального собеседника. — Начальник охраны получил весть с голубем и сразу назад, к Каннаби, без объяснений! А слухи, слухи-то какие ходят!

— Слухи всегда ходят, — флегматично заметил собеседник.

— Не такие! — купец понизил голос ровно настолько, чтобы звучать заговорщически, но не настолько, чтобы перестать быть слышным на весь зал. — Страна Неба, слыхал про такую? Маленькая, у восточных границ, вроде и не значит ничего обычно. А тут — вдруг армия из ниоткуда, машины летающие, свет какой-то, что камень плавит на расстоянии, будто солнце с неба спустили! Ударили сразу по нескольким — и Землю, и Молнию, и, говорят, даже Туман краем зацепило! Да ещё и бумагу какую-то официальную разослали по всем великим деревням разом — вроде как объявление войны, всем сразу, без разбору!

— Брехня, — уверенно отозвался собеседник. — Страна Неба населением как парочку наших городов и то — почти все на полях трудятся. Кто там воевать будет — крестьяне с вилами?

— Вот и я говорю — брехня! — купец с энтузиазмом хлопнул кружкой по столу. — А начальник охраны каравана назад развернул как ошпаренный, и не он один, я слыхал, ещё три обоза сегодня в город не пришли, все на восток шли, к границе с Землёй, а теперь, говорят, стоят где-то в горах, ждут, пока прояснится. Кто-то там точно что-то видел, помимо брехни.

Кента слушал этот разговор, не поворачивая головы, стараясь выглядеть равнодушным путником, случайно оказавшимся в пределах слышимости чужих сплетен.

Страна Неба. В каноне она, как помнил Кента, она фигурировала лишь дважды — первый раз, когда бросила вызов всем деревням во время этой войны, вследствие чего была уничтожена, но не полностью, и второй — во времена Шиппудена — когда выжившая горстка людей достроила ультимативное оружие и достаточно осмелела что бы грозится уничтожить Коноху.

Это были события то ли пятого, то ли четвёртого фильмов — Кента уже и не помнил —, что в прочем и не было особо важно. Важным было другое — что могла эта страна ему принести?

Сора но Куни была намного развитее из-за найденных технологий древней цивилизации, основанных не на чакре, а на чём-то другом. Сама деревня представляла собой сборище шиноби разных стран, тем не менее умевших преобразовывать собственную чакру в туман, позволявший летать в паре с другой технологией — крыльями. В этот временной период на этом и зиждилась её мощь. Подавляющее технологическое превосходство, позволяющее господствовать в небе, которое дало лидеру этой страны — Шинно — смелость бросить вызов самой системе всего мира шиноби.

Сам Шинно был личностью отнюдь не ординарной. Гений в производстве технологий, в полной мере осознающий незавидную судьбу вот таких вот буферных стран и не побоявшийся пойти против всего мира. И даже после разгрома не оставивший свою мечту, вернувшись с новыми силами через целых двадцать лет.

Методы его оставались спорными. Источник энергии этих технологий и, в особенности, Магнум Опус — летающая крепость по имени Анкор Вантиан с ультимативным оружием на борту — был отнюдь не радугой. Эта была энергия страдания множества тысяч разумных, запертых в специальных камерах для её выкачки. Моральная сторона вопроса была определённо ужасна, но чем то походила на выбор между малым злом и большим — в мировоззрении самого Шинно.

У Кенты подобные средства для достижения цели вызывали несварение. И этой реакции было логичное обьяснение. Культисты Джашина тоже проворачивали нечто подобное.

Если Кента правильно помнил, Шинно владел и секретными техниками, в том числе и медицинскими, которым он и обучал Орочимару какое-то время. С конкретным временем Кента затруднялся.

С этой страны он мог получить очень многое. Начиная с овладения технологиями и парочки левел апов, заканчивая моральным удовлетворением от избавления множества людей от пыток. Ещё система могла сгенерировать какой-то лут — все же локация в высшей степени необычная.

Тут перед Кентой возникло окно:

Получено задание: Помешайте Шинно возродить Нулехвостого и достроить Анкор Вантиан.

Награда: Вариативно.

Легка на помине, подумал он. Кстати говоря — Нулехвостый. Тоже интересная сущность, имевшая мало отношения к хвостатым.

По сути она была чем-то средним вроде Джашина и биджу — тоже питалась негативными эмоциями и давала неимоверную силу. Этого покемона он и пытался пробудить через двадцать лет в своей же ученице и вполне успешно.

Глава 15

Дорога заняла семь дней.

Кента ушёл с постоялого двора на рассвете и сразу же свернул в лес. Прибиваться к обозам как раньше он не собирался — деньги ему не были нужны, вещмешки убитых им шиноби полностью восстановили его финансовое положение, а передвигаться по верхним путям было намного быстрее. Что печально, в вещмешках не было техник — кто с собой в сражение берёт свитки с техниками? Зато от расходников у Кенты пухли карманы. Лески, кунаи, сюрикены, сенбоны, и даже небольшое число кибакуфукуд были распиханы по разгрузке так плотно, что если бы у него не было плаща, он бы выглядел как ёж.

Во время передвижения он не заходил в населённые пункты без нужды и старался, чтобы встречных не было вовсе. Беженцев было слишком много. На третий день кроме бегущих с востока, он увидел и бегущих с северо-востока. Из приграничных деревень Страны Медведя, которую зацепило краем боевых действий.

Вообще, почему деревни так сильно страдали? Шиноби же не дерутся за них, а просто режутся между собой. По всей логике, жители деревень должны нести максимум сопутствующий ущерб, не особо мешающий их жизни. Однако тут реальность вносила свои коррективы. Шиноби во время передвижения между населёнными пунктами использовали тактику пополнения припасов, которую придумал ещё Наполеон. Однако в отличии от императора, который платил жителям за провиант и постой, для шиноби в порядке вещей было просто отнять силой или за отказ перебить всю семью. Нечто подобное произошло с родителями Нагато.

На четвёртый день тракт, рядом с которым двигался Кента, свело в узкое ущелье между двумя горами — единственный проход на многие километры в обе стороны. Тут стоял патруль Конохи — после обьявления войны от страны Неба они вдвое усилили гарнизон. Кента спустился на землю, накинул хенге, и прошёл КПП как обычный путник. Чуунин лишь скользнул по нему безразличным взглядом и махнул: проходи.

Он отметил, что при виде протекторов с символом листа внутри ничего не дрогнуло. Ни злости, ни тоски, ни любопытства. На секунду только промелькнула мысль о старых друзьях: как они там, скорбят ли по нему, или уже забыли? К самой деревне он не испытывал никаких чувств, однако та немногая теплота, которую он получил от своих друзей стоила чтобы их не забывать даже если они забыли его.

На пятый день тракт обезлюдел совсем.

Дорога все также стелилась рядом с Кентой, но ни беженцев, ни телег он не наблюдал. И Кента, спустившись к последнему постоялому двору перед подъёмом в предгорья, застал там только одного хозяина.

Тот сидел на крыльце, глядя на пустой двор, гостей, судя по всему, не было уже неделю.

— За неделю ни одна телега на восток не прошла, — сказал он, разливая чай. — Дорога цела, идти по ней некому. До Страны Неба отсюда три дня, если не жалеть ноги.

— А кто идёт — доходит?

— Доходят. — Хозяин со стуком поставил чайник. — Обратно не доходят, я вот про что.

— Их там убивают?

— Может, и убивают, только я думаю иначе. — Он потёр небритую щёку. — Убитые обычно оставляют после себя тех, кто прибежал рассказать. А тут просто тихо. Ушёл человек — и с концами. Ни весточки, ни слуха. Может, жив и работает. Может, нет. Проверять как-то не находится желающих.

Кента доел, поблагодарил и поднялся в комнату.

Скорее всего, у Страны Неба жесточайший кадровый дефицит. Учитывая, что она только недавно объявила войну пяти великим нациям и даже нанесла удары, потребность в множестве свободных рук выходит на первый план. А эта потребность позволяет Кенте относительно легко проникнуть в структуру самой деревни.

Однако тут стоит учитывать: Кенте нужны технологии, и их нужно понять, а не просто украсть. Ведь если он выкрадет чертёж или саму технологию он не будет знать как её чинить при поломке, пользоваться, заряжать и остальные пользовательские нюансы. И для этого ему нужно стать не просто рядовым членом армии — а кем-то из научного крыла. А что-бы стать кем-то из научного крыла, нужно удивить Шинно или кого-то высокопоставленного своими знаниями или возможностями.

Со знаниями у Кенты было туго — особенно в стезе технологий древних цивилизаций или инженерии. Зато у него был кеккей генкай. Достаточно весомый аргумент, что бы взять его на роль имеющую хоть какую-нибудь власть. Кеккей генкай — это не просто сила. Это уникальный актив, который нельзя получить заново, если что-то пойдёт не так, и любой мало-мальски разумный наниматель это понимает. Клан растит носителя годами, вкладывается в него и прощает любые вольности способным пользователям кеккей генкая. Просто потому, что шиноби с усовершенствованной стихией при прочих равных сильнее чем шиноби с обычными двумя. К тому же геном культивируется многими поколениями, только какой-нибудь гений вроде Пакуры может самостоятельно создать стихию, путём доведения до идеала двух её составляющих.

Беда была в том, что адекватного объяснения почему он покинул уютное гнёздышко клана Юки и прибыл отщепенцем в такую захолустную страну как Страна Неба — у Кента не было. Однако тут играла их потребность в кадрах.

Стране, воюющей со всем миром и гребущей людей лопатой, плевать на биографию. Ей важен результат. И увеличение общей боеспособности армии.

Дорога дальше пошла быстрее — не потому, что рельеф стал легче, а потому что голова наконец перестала генерировать по десять сценариев в минуту и позволила телу просто бежать. Кента шёл верхом, перескакивая с сосны на сосну там, где кроны смыкались достаточно плотно, и спускаясь на землю там, где не смыкались, — и с каждым часом всё яснее чувствовал, что до цели осталось немного.

Признаков стало больше. Не разрозненных, а сросшихся в общую картину: сожжённые остовы телег без следов боя, вороны, слишком плотно кружащие над одним и тем же полем. Пейзаж войны был ему знаком.

К середине дня он вышел на очередной хребет, невысокий, поросший редким кустарником, и остановился отдышаться.

Отсюда, если верить примерным прикидкам по карте, выданной ему владельцем постоялого двора за сумму малую, — до Ямабуки — города в котором и осуществлялась вербовка в ряды славной небесной армии, оставалось не больше дня пути. Может, чуть больше, если срезать точно не получится.

И в этот момент небо у него над головой стало гудеть. Гул шёл сверху — буквально сверху, прямо над головой, — и был таким низким, что Кента сначала принял его за отдалённый обвал в горах.

Он вскинул голову.

Между двумя облаками, метрах в трёхстах над хребтом, шли машины.

Их было пять — плоские, широкие, с обтекаемыми, слегка вогнутыми крыльями без единого острого угла, и формой они точно напоминали скатов: та же приплюснутая, широкая голова, тот же плавный переход тела в крылья без всякой границы. Только у настоящего ската на месте глаз были два маленьких пятнышка сбоку, а у этих штук на носу, ровно по центру, темнело одно большое круглое око — чуть выпуклое, отражавшее закатный свет так, что казалось, будто вся машина смотрит прямо перед собой одним циклопьим взглядом.

Они шли построением, — и вдруг первая, ведущая, резко наклонила нос и пошла вниз.

Кента метнулся к краю хребта и залёг за камнем, туда, откуда открывался вид на соседнюю долину.

Внизу был лагерь.

Ряды палаток, куча шиноби в знакомой форме, и в самом центре боевой штандарт с знакомым рисунком.

Ива.

Первый скат довёл нос до нужного угла, и из циклопьего глаза на его морде выплеснулся луч.

Не молния, не огонь — что-то среднее: тонкий столб света, как раскалённая игла, прочерченная по воздуху. Он ударил в скопление палаток у самого центра лагеря.

Там, где прошёл луч, просто не осталось людей.

Не осталось тел, ошмётков, ничего, что можно было бы потом собрать и опознать, — осталась чёрная, ещё дымящаяся полоса земли шириной в пару метров и длиной метров в двадцать, и по краям этой полосы, в паре шагов от неё, лежали те, кого задело краем: обугленные, скрюченные, но хотя бы узнаваемые как бывшие люди.

Кента прикинул на глаз. Сорок. Может, сорок пять — там, в центре лагеря, скорее всего самые сильные шиноби, и один проход луча снял их всех одним движением.

Хочу.

При виде этой поразительной мощи, которая могла дать фору даже какому-нибудь Серо, только эта мысль заполонила всё сознание Кенты. Одно только допущение, что он может обладать подобной технологией, если постарается, вселяла в него трепет.

Второй скат пошёл следом за первым, чуть смещаясь в сторону, и его луч прочертил линию вдоль другого ряда палаток. Третий ударил по большим палаткам, предназначавшимся для складов.

Ивовцы попытались ответить.

Кента увидел, как с земли, из уцелевшей части лагеря, в небо ударили несколько техник — земляные шипы, вылетевшие снарядами, воздушные потоки, пущенные, судя по всему, наугад. Ни одна из них не приблизилась к скатам даже на треть нужного расстояния. Дистанция была слишком велика, а скаты слишком высоко и слишком быстры — обычная техника, рассчитанная на бой в пределах десятков метров, тут попросту не работала.

Он поймал себя на том, что мысленно сравнивает происходящее с тем, что помнил из истории прошлой жизни: с массированными налётами бомбардировщиков на позиции, не имевшие толковой зенитной защиты. Асимметрия та же самая. Одна сторона просто физически не в состоянии дотянуться до другой. Весь бой сводится к забою.

В его старом мире, для такого налёта требовался целый завод, тысячи рабочих рук, редкие металлы, десятилетия инженерной школы и государство, способное всё это организовать. Здесь для того же результата хватило пяти машин, откопанных из-под земли страной третьего мира, и десятка людей, обученных использовать технику.

Кента прежней жизни воспринимал авиацию как символ индустриальной эпохи — мощь, которую нельзя было получить иначе, только через границу, отделявшую страны с фабриками от стран без фабрик.

Скаты сделали ещё два захода и на третьем развернулись, набрали высоту и потянулись обратно на север, к горам.

Кента уже начал прикидывать, стоит ли спускаться к лагерю осмотреть то, что от него осталось, когда снизу, из горящих остатков, в небо взмыл камень.

Спрессованный чакрой булыжник, выпущенный по крутой дуге, явно на пределе того, что мог себе позволить измотанный, уже почти разбитый лагерь. Камень летел неуклюже, по прямой, без всякого упреждения — но именно потому, что летел по прямой, он оказался там, где меньше всего его ждали.

Ближний к земле скат, тот самый, что шёл последним и ниже остальных, поймал удар прямо в основание левого крыла.

Раздался короткий треск и машина, до этого спокойно державшаяся в воздухе с абсолютной ровностью, вдруг вздрогнула всем корпусом и завалилась на бок.

Пилот, кто бы он ни был, боролся до последнего — Кента видел, как скат несколько раз попытался выровняться, вильнул носом, снова клюнул вниз, — но крыло было мёртвым грузом, а не крылом, и в итоге машина, вместо того чтобы уйти на север со всеми остальными, свалилась в сторону, к тому самому хребту, на котором лежал Кента, и с скрежещущим ударом воткнулась в склон метрах в трёхстах от его укрытия. Кента моментально отправился к месту падения, не дожидаясь пока в лагере ниже очухаются.

Скат лежал на боку, зарывшись носом в каменистую осыпь, левое крыло было смято в гармошку и подвёрнуто под фюзеляж, а правое торчало вверх под неестественным углом. Вблизи сходство с рыбой пропадало почти сразу: то, что с высоты и на расстоянии выглядело гладкой обтекаемой шкурой, оказалось клёпаным металлом, покрытым слоем то ли лака, то ли смолы, местами облупившимся. Корпус был собран из отдельных панелей, посаженных на клёпку и на смолистую замазку в стыках.

Кента провёл рукой по обшивке — металл был тёплый, даже горячий местами, там, где его, видимо, задевало собственное же оружие при выстреле, — и двинулся к тому месту, где у ската должен был находиться кокпит.

Он нашёлся сразу за огромным стеклянистым «глазом», занимавшим чуть ли не треть носовой части. Сам глаз, если разглядывать вблизи, оказался мутноватой, полупрозрачной массой, похожей то ли на слюду, то ли на очень плотную смолу, залитой в металлическую оправу кольцом мелких насечек. В самом центре этого кольца, за плоской откидной крышкой, сидел диск.

Собственно диск оказался куда меньше, чем можно было ожидать, глядя на то, что он творил, — размером с ладонь, тёмно-серый, гладкий, без единой видимой детали или гравировки, если не считать тонкого желобка по краю, куда, судя по всему, крепилась оправа. Кента потрогал его пальцем — диск был холодным, куда холоднее металла вокруг, как будто из него только что вытянули всё тепло без остатка.

Кокпит располагался чуть позади и ниже, за откидной панелью, которая при ударе перекосилась и не желала открываться до конца. Кента поддел её кунаем, поднажал плечом, и панель со скрипом отошла в сторону, открывая нутро машины.

Внутри было тесно — теснее, чем он ожидал. Одно кресло, обтянутое потрескавшейся кожей, с широкими ремнями через плечи и поперёк живота, всё ещё удерживавшими пилота на месте. Перед креслом — два коротких рычага, торчащих из пола, каждый с обмотанной верёвкой рукоятью, чтобы не скользила в руке, и педаль внизу, судя по потёртости — та самая, которой управляли поворотом.

Кента задержался ещё на секунду, разглядывая приборную часть перед креслом внимательнее, чем требовалось для одной только оценки трофеев. Слева от рычагов, вмонтированный в саму раму, торчал маленький стеклянный цилиндр с делениями, похожий на песочные часы, только вместо песка внутри него медленно, почти незаметно для глаза перетекала бледная, чуть светящаяся жидкость — судя по всему, какой-то указатель уровня оставшейся тяги или запаса чакры в основном диске, хотя проверить эту догадку сейчас было решительно нечем. Справа, была закреплена короткая рукоять с рычажком под большой палец — судя по всему, спусковой механизм, замыкающий цепь между грудным диском пилота и носовым излучателем в нужный момент, а не оставляющий машину палить лучом непрерывно и бездумно.

Никаких надписей рядом с рычагами не было — только вытертые до блеска места, где ладони предыдущих пилотов касались металла тысячи раз подряд.

Пилот оказался жив.

Юноша, лет шестнадцать-семнадцать, — сидел, вжавшись в кресло, с раной на лбу, из которой кровь текла по всему лицу тонкой ровной струйкой, и с рукой, вывернутой в плече под углом, каким руки не выворачиваются у живых людей без серьёзных последствий.

Он посмотрел на Кенту мутным взглядом, попытался что-то сказать — из горла вышел только хриплый сип — и потянулся здоровой рукой к поясу, где, судя по движению, должен был висеть кунай.

Кента перехватил его запястье раньше, чем рука дотянулась до цели, и одним движением, без замаха, воткнул собственный клинок пилоту точно под ребро. Смерть приходит быстро и почти без боли, если знать, куда бить.

Пилот дёрнулся один раз и обмяк.

Кента вытащил клинок и вытер об штаны пилота. Нет, Кента не стал маньяком, убивающим детей и подростков ради очков опыта. Вопреки убитым из-за вражды между его малой родиной и деревнями шиноби Суны и Ивы этого парня он добил просто из милосердия.

+1 очко опытаОн снял с пилота диск с груди — тот же тип устройства, что стоял в носовой части, только заметно меньше, с тонкими лямками, продетыми через специальные петли на летной куртке, — и осмотрел его так же внимательно, как и первый. Судя по расположению, этот диск крепился ровно у солнечного сплетения, и логичнее всего было бы предположить, что именно через него пилот подавал в машину собственную чакру, пока основной, носовой, копил и бил накопленным лучом.

Значит, целых два диска. Один — рабочий орган, тот, что бьёт лучом. Второй — переходник, канал, через который чакра пилота уходит в машину.

Кента забрал оба. Основной, из носа, выковыривать оказалось не так просто — тот сидел в оправе плотно, и пришлось повозиться минут пять, аккуратно, чтобы не расколоть, прежде чем диск наконец подался и лёг в ладонь холодным куском древней технологии.

Он ещё немного посидел над телом пилота, размышляя.

Мысль о том, чтобы просто уйти, забрав диски и оставив тело здесь, приходила первой и была самой разумной с точки зрения скорости передвижения. Но чуть подумав, он отбросил её.

Ему нужно было попасть не просто в армию — а в такое место, где ему нужно получить как можно более высокое положение перед уничтожением Страны Неба. А для этого требовалось прийти не с пустыми руками, а с чем-то, что сразу расставит акценты: этот человек был рядом, когда всё случилось, может рассказать, что видел, и принёс тело своего, а не бросил его гнить в горах.

Мёртвый пилот в такой ситуации был чем-то сродни рекомендательному письму, а не просто грузом двести.

Кента завернул тело в собственный, уже изрядно пострадавший плащ — благо, тот всё ещё оставался единственной достаточно крупной тканью, которая была при нём, — взвалил свёрток на плечи и, поудобнее перехватив оба диска за пазухой, двинулся вниз, в сторону Ямабуки.

Идти с телом на плечах оказалось тяжелее, чем он рассчитывал, но за прошедшие месяцы Кента достаточно подкачался. До Ямабуки он добрался только на следующий день, ближе к вечеру, — с телом на плечах верхом было не пройти, пришлось топать по земле, и это отняло куда больше времени, чем он рассчитывал.

Городок открылся сразу за поворотом дороги — не такой уж и городок, если честно, скорее крупное село, разросшееся вокруг чего-то более важного, чем сама застройка: на окраине, там, где земля была расчищена и утрамбована в широкую голую площадку, стояли под навесами точно такие же скаты, каких он видел в бою, только на земле, без раскраски, — обычные, рабочие, потрёпанные машины, каких, судя по количеству навесов, тут набралось не меньше десятка.

Вокруг площадки была натянута простая изгородь, а у изгороди толпился народ.

Кента остановился в сотне шагов, опустил свёрток на землю и позволил себе несколько секунд подумать о легенде, дальше начиналась та часть плана, где ошибки стоили очень дорого.

Легенду он мысленно перебирал ещё по дороге, вариант за вариантом, и раз за разом возвращался к одному и тому же выводу: придумывать что-то новое сейчас — глупость. Слухи о безымянном шиноби в маске, том самом, что оставил по себе память на суновском фронте несколько месяцев назад, гуляли по трактам достаточно давно, чтобы он сам слышал их из третьих уст задолго до того, как решил ими пользоваться. Проверить такую легенду было и просто, и одновременно почти невозможно: никто толком не знал, кто это был, а значит, никто и не мог с уверенностью сказать, что это он.

Оставаться тем же призраком было не только безопасно. Это было по-настоящему удобно.

Он подхватил свёрток и пошёл к воротам.

Караульных было двое — оба заметили его издалека, оба остались на месте, ожидая, пока он подойдёт сам, и лишь когда Кента остановился в паре шагов, один из них, невысокий, с обветренным лицом и без единого знака различия на простой куртке, кивнул на свёрток.

— Что там?

— Ваш пилот, — сказал Кента. — Вернее, то что он него осталось.

Он вытащил из-за пазухи оба диска и положил их на землю перед караульным, поверх плаща.

Второй караульный, чуть постарше, присвистнул и наклонился рассмотреть находку внимательнее, а первый так и остался стоять, глядя на Кенту со смесью подозрения и любопытства.

— Откуда он у тебя?

— Ваш летательный аппарат уронили ивовцы, а я оказался быстрее них. Думаю, мне полагается награда?

Караульный кивнул, и махнул кому-то в сторону построек.

Дальше был короткий, но плотный разговор с человеком постарше — жилистым, седеющим, с изрезанным морщинами лицом и со спокойной властностью в голосе, которая появляется у людей, давно привыкших отдавать приказы. Он назвался Тацуми, осмотрел тело, кивнул на диски и слушал историю Кенты, не перебивая, — и лишь в конце, когда рассказ дошёл до места, где Кента путешествовал один и без всякой команды, спросил напрямую:

— Ты кто?

— Никто, — сказал Кента. — Пришёл наниматься.

— Откуда шёл?

— С запада.

Тацуми смотрел на него ещё пару секунд, явно взвешивая, стоит ли давить дальше, и, судя по всему, решил, что не стоит — усталых, ничего не объясняющих про себя людей на этой войне было слишком много, чтобы тратить время на каждого.

— Есть чем показать себя, кроме того, что тело притащил?

Кента молча поднял правую руку.

Воздух между пальцами стал темнеть чернота копилась изнутри самого воздуха. Через пару секунд на раскрытой ладони лежал тонкий, идеально ровный сенбон, покрытый матовой, почти угольной инеевой корочкой.

Тацуми присмотрелся к сенбону.

— Интересно… Значит ты из Юки, — сказал он.

— Не совсем, — не согласился Кента.

Это было почти правдой: формально его способность действительно не была наследием какого-то известного клана. А откуда она взялась на самом деле, знать Тацуми было решительно ни к чему.

— А почему ты, с таким подарком от природы, шатаешься тут один, а не сидишь под крылом какой-нибудь деревни, откармливаясь на казённых харчах и производя на свет новых носителей Генома? — спросил Тацуми, обычное деловое любопытство человека, привыкшего собирать досье на людей быстро и по минимуму слов.

Кента промолчал.

Молчание длилось секунд пять — достаточно долго, чтобы стать самим по себе ответом, но не настолько долго, чтобы выглядеть подозрительно нарочитым, — и Тацуми, кажется, всё правильно для себя расшифровал: либо клан от него отказался, либо он сам сбежал от чего-то внутри клана, что предпочёл не проговаривать вслух перед незнакомцем. В любом случае лезть дальше он не стал.

— Ладно, — сказал наконец Тацуми, поднимаясь и отряхивая колени. — Причины меня не кормят, кормит результат, а с результатом у тебя, кажется, порядок. Формальности — потом, сейчас — на общую базу.

Он махнул в сторону построек за площадкой.

— Займёшь любые свободные нары, тело и диски я оформлю сам, как полагается. Завтра испытание с остальным набором — покажешь, на что годен.

Кента кивнул и пошёл в указанном направлении, стараясь не думать о том, что вожделенные высокие технологии только что уехали в чужих руках в неизвестном направлении.

Вообще, лор мира Наруто напоминал Кенте лор Героев Меча и Магии. Тот же с первого взгляда мир, в котором пулялись разного рода магией, а на самом деле оказывался космической сагой, с присущими высокими технологиями, драмой меж разными высшими существами и всем-всем-всем, что полагается по канонам жанра.

Общая база оказалась длинным приземистым бараком, набитым нарами в три ряда, и, судя по количеству свободных мест, рассчитанным на куда большее число людей, чем в нём сейчас находилось.

Кента выбрал себе место в углу, у стены, и следующий день провёл почти в полной тишине, наблюдая за тем, как в барак прибывают всё новые люди. Крестьяне с натруженными руками, явно вчерашние фермеры, которых погнала сюда либо нищета, либо простая безнадёжность оставаться дома. Пара немолодых мужчин с военной осанкой, но без всяких знаков различия — то ли бывшие наёмники, то ли те, кто предпочёл забыть о прежней принадлежности заранее, по тем же причинам, что и сам Кента.

Ел он то, что давали, — простую, но сытную кашу с сушёным мясом, — и спал, как спал последние месяцы: неглубоко, готовый вскочить от любого звука громче обычного шороха.

Свободное время он потратил на то, что умел лучше прочего: слушал. Разговоры вокруг были обрывочными, случайными, но из них складывалась картина, которую не даст ни один вербовщик напрямую. Крестьяне обсуждали не войну, а деньги — сколько платят наземной команде, сколько пилотам, и правда ли, что тем, кто разбирает обломки на раскопках, доплачивают за риск сдохнуть от неизвестной причины. Двое бывших наёмников тихо спорили, стоит ли верить слухам о том, что Страна Неба принимает всех без разбора именно потому, что текучка кадров тут бешеная. Кента отмечал всё это про себя, не вмешиваясь ни в один разговор, — сведения из чужих уст, сказанные не для него и не с расчётом на его реакцию, стоили куда больше, чем любой официальный ответ на прямой вопрос.

На второй день, ближе к обеду, в барак зашёл человек и коротко объявил, что всех ждут в общем зале. Общий зал оказался переоборудованным сараем — большим, с высокой крышей и рядами лавок, наспоро сколоченных из свежего, ещё пахнущего смолой дерева.

Народу набралось человек сорок, и Кента, войдя, первым делом принялся анализировать — привычка, ставшая за последние месяцы почти рефлексом, срабатывающим быстрее, чем он успевал осознанно решить, стоит ли это делать вообще.

Большинство, как он и предполагал ранее, были крестьяне — человек двадцать пять, может, тридцать, все примерно одного вида: обветренные лица, мозолистые руки, робкая настороженность в глазах людей, впервые в жизни оказавшихся так далеко от родной деревни. Они держались вместе, тесной группой, тихо переговариваясь и явно чувствуя себя здесь чужаками сильнее, чем кто-либо другой в этом зале.

Остальные были интереснее.

Кента насчитал восьмерых, чья выправка не оставляла сомнений: шиноби, обучавшиеся в какой-то деревне.

Кента почти сразу сделал очевидный вывод: часть из этих людей, скорее всего, засланные казачки от собственных деревень, желающие посмотреть на технологии Страны Неба вблизи, а не просто дезертиры или беглецы. Хотя, конечно, простых нукенинов, которым уже нечего терять и некуда возвращаться, тоже не стоило списывать со счетов — война шла давненько, и таких она успела произвести в достаточном количестве.

Он методично прошёлся взглядом по остальным лицам, отмечая, кто держится особняком, кто явно нервничает, кто выглядит настолько спокойным, что это спокойствие само по себе выглядело подозрительно, — и в какой-то момент взгляд зацепился за фигуру у дальней стены, которую он до этого не замечал.

Человек стоял чуть в стороне от всех, не примыкая ни к одной группе, — среднего роста, тонкого сложения, с длинными чёрными волосами, забранными достаточно небрежно, чтобы не привлекать внимания, и с лицом настолько правильных, тонких черт, что оно казалось почти нарисованным, а не настоящим. В отличие от остальных, он не оглядывался по сторонам с любопытством или тревогой — он наблюда, как наблюдает человек, привыкший, что мир сам приходит и раскладывается перед ним по полочкам, стоит только немного подождать.

Что-то в этом лице показалось Кенте тревожно знакомым.

Он всмотрелся внимательнее, пытаясь понять, откуда взялось это чувство — и через секунду понимание бросило его в ужас.

Орочимару.

Его лицо — молодое, ещё не тронутое излучающее ту жуть, которая налипнет на него десятилетиями позже, но узнаваемое, безошибочно узнаваемое, стоило только один раз сложить в голове все детали воедино.

Кента почувствовал, как лицо у него меняется само, без всякого его участия, — и позволил себе на долю секунды панику, прежде чем успел себя остановить, — и тут же, слишком поздно, чтобы это исправить, отвёл взгляд в сторону, к ближайшей стене, старательно разглядывая трещину в древесине, как будто она была самым интересным объектом в этом зале.

Он практически физически ощутил, как на него лег взгляд змея.

Орочимару его заметил. Заметил не просто как случайного человека, дёрнувшегося от скуки, — а заметил конкретно то, как Кента на него уставился, а потом отвёл глаза чуть быстрее, чем нужно было.

Внутри у Кенты одна за другой замигали тревожные мысли, наскакивая друг на друга без всякого порядка. Он меня узнал. Отчёт с фронта с Суной стопроценто попадал на сто к Орочимару. Он читал такие отчёты, обязан был читать, он в те годы был правой рукой Хокаге по разведке, если Кента правильно помнил обрывки канона. Он сложит два и два. Он уже сложил.

Он заставил себя дышать медленно и ровно, делая дыхательную гиманстику, и постепенно паника начала оседать, сменяясь чем-то более полезным: расчётом.

Во-первых, здесь и сейчас Орочимару — не тот неубиваемый безумный ученый, каким он станет через десятилетия. Здесь он молод, полон сил, безусловно опасен и безусловно умён, но у него ещё нет ни проклятой печати, ни армии подопытных, ни того абсолютного безумия, которое приходит только после многих лет одиночных экспериментов над собственным телом и чужими. Сейчас перед Кентой стоял просто очень способный, очень наблюдательный шиноби Конохи неопределённого возраста — двадцать с чем-то лет, если судить по лицу, — а не мифическое чудовище из будущего.

Во-вторых, и это было важнее: Орочимару здесь по каким-то своим делам, явно тайно, явно не под собственным именем, иначе не торчал бы сейчас в общем зале среди крестьян и потенциальных дезертиров, ожидая испытания вместе со всеми. А человек, скрывающий собственное присутствие в чужой воюющей стране, будет думать дважды перед тем, как поднимать шум из-за случайного взгляда какого-то мальчишки — потому что любой шум привлекает внимание, а внимание — последнее, что нужно тайному агенту Конохи на территории противника, объявившего войну всем и сразу.

Кента медленно выдохнул, разжал стиснутые кулаки и напомнил себе то, что повторял всю дорогу как мантру: спокойствие — это расчёт, а не поведение. Не надо ничего доигрывать, не надо резко менять позу или демонстративно смотреть в другую сторону — надо просто вести себя как ни в чём не бывало, потому что для случайного человека в этом зале действительно ничего не произошло.

Он глубоко вдохнул ещё раз и стал слушать то, что говорил вышедший вперёд человек в форме без знаков различия.

— Слушайте внимательно, повторять не буду, — сказал человек в форме, немолодой, с седой щетиной и голосом, привыкшим перекрикивать ветер. — Вы здесь не просто потому, что решили повоевать. Стране Неба нужны лётчики, и лётчиком не станет любой, кто умеет держать в руках кунай. Лётчиком станет тот, кто умеет выпускать туман.

По залу прошёл лёгкий гул — недоумённый, не понимающий, о каком тумане речь, — и человек в форме поднял руку, останавливая шум ещё до того, как он успел разрастись.

— Объясняю один раз. Наши машины летают не на крыльях, как птицы, и не на магии, как вам, возможно, кажется по слухам. Они летают на туманной тяге — сжатой, охлаждённой чакре, которую пилот выпускает через специальный накопитель, а машина превращает эту тягу в подъёмную силу. Кто не может выпускать туман нужной плотности — тот не полетит, сколько бы кунаев он до этого метал.

Он кивнул своим помощникам, и те принялись раздавать инвентарь — простые деревянные подставки с закреплённым на них маленьким, тусклым диском, куда меньше того, что Кента снял с мёртвого пилота, и явно учебный, а не боевой.

— Кладёте руку на диск, — продолжал инструктор, — направляете чакру, как в обычную технику, только без формы, без образа — просто ровным, спокойным потоком. Смотрите на отметку сбоку. Кто выведет туман плотнее определённого уровня — идёт дальше. Кто нет — идёт в наземную обслугу. Время у вас есть, спешить не нужно, но и тянуть без толку не советую.

Кента подошёл к своей подставке, сел на предложенную лавку и положил ладонь на холодный, тусклый диск.

Получалось у него, мягко говоря, средне.

Он честно пытался нащупать нужное ощущение — «выдыхать», как советовал инструктор, без нажима и толчков, — но чакра шла рывками, то усиливаясь, то просаживаясь. На диске появлялось лишь бледное, полупрозрачное марево, слишком тонкое для отметки выше самой нижней.

Минут через десять таких попыток, когда марево на диске так и не поднялось выше жалкой дымки, рядом раздался голос — мягкий, чуть вкрадчивый, с той интонацией, что заставляет собеседника расслабиться раньше, чем он успевает понять, что расслабляться не стоило.

— Ты разглядывал меня в зале, — сказал Орочимару, не поднимая взгляда от собственного диска, будто произносил вещь не более примечательную, чем прогноз погоды на завтра. — А потом отвернулся быстрее, чем позволяет обычное любопытство. Мне всегда было интересно, что заставляет людей отворачиваться быстро. Обычно это или страх, или узнавание. Иногда, что забавнее всего, — и то, и другое сразу. Так что же было у тебя?

Кента почувствовал, как по спине пробежал холодок. Голос звучал мягко, почти лениво — но в нём не было ничего от простого светского любопытства: было ощущение, что каждое слово взвешено заранее, а вопрос задан не для того, чтобы получить ответ, а для того, чтобы понаблюдать, как собеседник станет выкручиваться.

— Обознался, — сказал Кента, не отрывая взгляда от собственной реки. — Лицо показалось знакомым. Обозналось, видимо.

И Кента тут же понял — он палится. Такого зубра как Орочимару таким простым отрицанием не обмануть.

— Бывает, — согласился Орочимару без малейшего нажима — У меня, знаешь ли, лицо из тех, что легко перепутать с кем-то другим. Мне уже говорили.

Вдруг Кента почувствовал поток чакры иначе.

Сердце холода — навык, срабатывавший на любой резкий всплеск концентрации или тревоги, копившийся до тех пор пока Кента не сосредоточил на нём внимание, — отозвался мгновенно, как будто только и ждал повода. Часть чакры, которую Кента в этот момент выводил на диск, сама, без всякого сознательного участия, скользнула в лёд.

Марево на диске почернело в одно мгновение.

Не побелело гуще, а именно потемнело: сделалось густым, тяжёлым, как водяной пар с подмешанной угольной пылью, и по краю облака побежали мелкие искристые крупинки, похожие на замёрзшую в полёте морось. Отметка на подставке, до этого еле шевелившаяся у нижней трети шкалы, дёрнулась вверх и застыла заметно выше средней линии.

Логика до смешного простой: вода тяжелее воздуха, водяной пар — тяжелее сухого воздуха, а лёд, вплетённый мельчайшими крупицами в тот же пар, делает всю массу ещё плотнее и тяжелее. Тяга, которая держится на весе выталкиваемой массы, от такого фокуса могла только выиграть — и, судя по отметке, выиграла заметно.

Орочимару молча наблюдал за этим пару секунд, потом чуть склонил голову, и в его светло-жёлтых глазах мелькнуло что-то, отдалённо похожее на интерес.

— Любопытно, — протянул он, и в этом единственном слове прозвучало куда больше, чем полагается вкладывать в простую констатацию факта. — Интересная способность.

Орочимару выдержал паузу.

— Знаешь, мне доводилось видеть немало уникальных техник и кеккей генкаев. Клановые, наследственные, ворованные, скопированные. Твой не похож ни на один из них. Мне было бы любопытно посмотреть, что у тебя внутри устроено так, что рождает подобное.

Кента ощутил, как по позвоночнику снизу вверх прошла волна мурашек.

— Не думаю, что там есть на что смотреть, — сказал он, тщательно следя за тем, чтобы голос не дрогнул.

— Обычно так говорят как раз о самом интересном, — заметил Орочимару, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Впрочем, не сегодня. Сегодня у меня другие дела.

Он вернул взгляд к собственному, безукоризненно белому облаку, всем видом показывая, что тема закрыта, — хотя оба понимали, что закрыта она только до следующего раза.

Кента молча кивнул, не найдя в себе желания продолжать разговор, который и без того зашёл ощутимо дальше, чем ему хотелось бы. Орочимару, не получив ответа, не стал настаивать — лишь чуть шевельнул бровью, отмечая для себя факт молчания как отдельную деталь, достойную занесения в общую картину.

— Молчание тоже бывает красноречивым, — заметил он вполголоса, ни к кому конкретно не обращаясь.

Кента не был уверен, было ли это скрытым намёком на то, что Орочимару прекрасно понимает: они оба здесь не совсем те, за кого себя выдают, — или просто общей философской репликой человека, привыкшего мыслить вслух. Он предпочёл не уточнять ни в одну из сторон и просто коротко кивнул, вновь опустив взгляд на собственный диск.

Разговор на этом затих сам собой, как затихает беседа между двумя людьми, которым обоим одинаково не хочется говорить больше необходимого. Следующие несколько минут оба молча тренировались, без единого слова о том, что между ними только что произошло.

Испытание для Кенты кончилось быстрее, чем он рассчитывал. Инструктор, обходивший ряды и коротко поглядывавший на отметки, остановился возле его подставки, чуть дольше обычного вгляделся в почерневшее, по-прежнему клубящееся облако, и одобрительно кивнул сам себе.

— Выше среднего, — бросил он, не поднимая головы от подставки. — Ещё и цвет необычный.

Он пометил что-то на листе, который держал в руках, и, уже отходя, спохватился и добавил:

— Не расходись после испытания. Такими отметками у нас интересуется научный отдел.

Кента молча кивнул.

Вечером его отпустили обратно в барак, велев ждать дальнейших указаний.

Он как раз собирался лечь, когда перед глазами возникло знакомое системное окно.

>Задание обновлено.

Этап 1: проникновение в структуру Страны Неба — выполнено.

Скрытые этапы задания: 1 / 5.

Кента полежал несколько секунд, тупо смотря на табличку.

— Ну конечно, — сказал он вслух, тихо, чтобы не разбудить соседей. — Как я мог забыть про скрытые задания.

Он закрыл глаза и постарался уснуть, зная, что ответ на вопрос что там за оставшиеся этапы придётся искать самому, — и что Система, как обычно, не собирается облегчать ему жизнь ни на грамм больше необходимого.