С самого конца

Глава 1 Дно нового мира

Пролог

В мире, где магия сплеталась с клинками, а честь была острее стали, жил рыцарь, чьё падение началось задолго до его первого шага по земле. Его имя — Тед Ройд. В свои двадцать девять лет он носил доспехи, отяжелённые не только металлом, но и завистью. Завистью к славе соратников, к их чистой вере в идеалы, которые сам он давно растерял за грудой собственных амббиций. Попытка государственного переворота, которую он затеял с «друзьями», была для него не актом освобождения, а гонкой за трофеем. И когда клинок предательства уже был занесён, когда магия, ведомая его эгоизмом, готова была ударить в спину одному из соратников, друзья сделали единственное, что посчитали спасением. Не казнь. Не изгнание. Они «спасли» его, вырвав из тела взрослого мужчины и швырнув в бездну миров. В мир без магии, в мир, где сталь заменили бумагой, а честь — лицемерием. В мир, где он станет никем. Тринадцатилетним мальчишкой в белой футболке и с чёрной сумкой через плечо, стоящим посреди детской площадки и не понимающим, за что с ним так обошлись.

***

Звук исчез первым. Не тот гул, что наполняет залы замка Рэдвара — гул голосов, лязг оружия, скрип половиц. Этот гул был иным. Резким, механическим, визжащим где-то за пределами сознания. А потом исчез и запах. Смрад конюшен и воска свечей сменился чем-то едким, бензиновым, смешанным с запахом сухой пыли и нагретого пластика.

Тед Ройд открыл глаза. Он не помнил, как их закрыл. Только секунду назад он переступал порог дома соседа, чтобы выпить горькой настойки после долгого дня. А теперь... Он стоял, пошатываясь, на чём-то мягком, чёрном, пружинящем под ногами. Мир вокруг был окрашен в кричаще-яркие, ядовитые цвета. Красные горки, синие качели, жёлтые лесенки — всё это было чуждым, пластиковым, игрушечным.

«Что за чертовщина? Розыгрыш?» — пронеслось в голове. Он мотнул головой, ожидая, что иллюзия спадет, что сейчас из-за угла выйдет смеющийся маг с иллюзорным кристаллом. Но воздух был настоящим. Слишком спертым и одновременно пустым. Тед поднял руки и уставился на них. Тонкие. Бледные. С пальцами, на которых не было ни одного боевого шрама или мозоли от рукояти меча.

— Что?.. — голос сорвался на писк. Он коснулся своего лица. Нос... меньше, мягче. Он провел по волосам — длинные, кудрявые, спутанные, но не такие жёсткие, как раньше. На нём была тонкая белая тряпка, едва прикрывающая грудь, какие-то чёрные штаны из грубой ткани, а на плече висела нелепая сумка из кожзаменителя. Ни брони. Ни оружия.

Его сердце, привыкшее к сече, пропустило удар. Не от страха перед врагом — нет. От пустоты. Он посмотрел по сторонам. Вокруг сновали дети, такие же яркие и пластиковые, как и площадка, и взрослые, уткнувшиеся в светящиеся прямоугольники в своих руках. Никто не смотрел на него. Он был призраком, тенью, втиснутой в чужое тело.

— Эй! — крикнул он, и голос предательски дрогнул высокими нотами мальчишеского тенора. — Где я?! Что это за земли?

Какая-то женщина с коляской покосилась на него с ленивым раздражением и прошла мимо. Розыгрыш? Нет. Соратники не смогли бы создать такой мир. Тед чувствовал это нутром. Запахи, звуки, эта вибрация от земли — всё было слишком детальным, слишком бессмысленным и огромным. Он был в другом мире. Совершенно один. В теле мальчика, которого никогда не знал.

***

Следующие часы превратились в вязкий кошмар. Шок сменился животной паникой. Он брёл, не разбирая дороги, мимо грохочущих железных коробок на колёсах, мимо бесконечных каменных коробок со светящимися окнами. Его рыцарский ум, привыкший анализировать тактику, теперь пытался понять, как функционирует этот безумный муравейник. Он видел людей, которые не носили оружия, но господствовали над металлом и светом.

К вечеру силы иссякли. Голод и холод скрутили желудок. Он забрёл в странное место на окраине этого поселения, где росли деревья, похожие на его родной лес, но пахло здесь гнилью и отходами. Помойка. Огромная куча отбросов, но для того, кто строил осадные укрепления, это были ресурсы. Руки всё ещё помнили работу. Деревянные обломки, листы картона, кусок плотной плёнки. За час он соорудил подобие навеса у подножия старого дуба, воняющего мусором, но дающего укрытие. Тед забился в эту нору, свернувшись калачиком на грязном матрасе, который вытащил из кучи хлама. Он не плакал. Рыцари не плачут. Но внутри него что-то надломилось с хрустом сломанной кости.

«Почему? Почему я здесь? За что они так со мной? Я ведь только пытался стать сильнее их... Я заслуживал их место... Я заслуживал быть первым. А теперь я — зверёк, забившийся в щель. Тринадцать лет. Мне тринадцать. Взрослый мужчина в оболочке подростка. Боги, если вы есть в этом проклятом мире, я найду способ вернуться. Я сольюсь с этими людьми, я выучу их магию, я заставлю их пожалеть, что они выбросили меня сюда», — мысли крутились в голове, пока темнота не сомкнула челюсти, погружая его в беспокойный сон.

Пробуждение принесло новый кошмар. Солнце ещё не встало, а над его укрытием уже стоял человек. Старый, сморщенный, одетый в немыслимые лохмотья. Старик пинал картонную стенку носком сапога.

— Эй, парень. Ты живой там? — голос был прокуренный, сиплый. Тед выскользнул наружу, щуря уставшие, воспалённые глаза. — Ты гляди, совсем пацан. Беглый? Из дома выгнали?

Тед молчал, пытаясь придать своему детскому лицу как можно более надменное и грозное выражение, какое позволяла физиономия.

— Молчишь. Ладно. Только совет тебе, дурачок. Увидят тебя здесь копы — в участок загребут. А то и в детдом. Там такие, как ты, долго не живут. Если прятаться хочешь, надо хитрее быть. Вливаться, понимаешь? Как говно в воду — быть незаметным, но везде.

Старик ушёл, оставив Теда с ледяным осознанием: чтобы выжить, нужно стать никем. Окончательно. Нужно учиться в школе.

***

Школа оказалась адом, о котором не писал ни один демонолог. Огромное серое здание, наполненное хаосом визжащих голосов. Его, как «новенького в середине четверти», усадили за последнюю парту. Тед Ройд, рыцарь-заговорщик, сидел среди тринадцатилетних детей, и его трясло от унижения. На первом же уроке, который назывался «алгеброй» и был похож на бессмысленную каббалистику, его вызвали к доске.

— Ройд, иди-ка сюда, покажи, что ты знаешь, — пропела учительница с крашеными в ядовито-рыжий волосами.

Тед поднялся, чувствуя, как гордость ударяет в голову дурной кровью. Он глянул на доску, исчерченную непонятными закорючками. Разве он, стратег, должен доказывать этим плебеям свой ум, решая их детские загадки?

— Я не стану этого делать, — произнёс он, и в классе повисла тишина.

— Что? — учительница нахмурилась.

— Мне это не нужно. Я воин, а не счетовод.

По классу прокатился смешок, быстро переросший в гогот. Кто-то с первой парты громко прошептал: «Воин, гляньте на него. Кудрявый воин с помойки!» Тед вспыхнул. Откуда они знают про помойку? Запах? Он почувствовал, как к горлу подступает ярость, и руки сжимаются в кулаки. «Ничтожества. Вы не стоите и мизинца моего самого никчемного оруженосца. Я мог бы свернуть вам шеи одной левой, если бы моё тело не было этим недоразумением», — прошипел он про себя, но вслух лишь грубо отрезал:

— Заткни рот, пока я его тебе не закрыл.

Это была ошибка. Волна буллинга накрыла его с головой. Оставшиеся уроки превратились в монотонную пытку тычками в спину, бумажными шариками и бесконечным шёпотом: «помоечный рыцарь», «бомж», «лох». Он не писал, не слушал. Он сидел, вцепившись в край парты, и прокручивал в голове способы убийства каждого из этих ублюдков. Но его тело было слабым, а магия отсутствовала. После школы, у самого выхода, его догнали трое. Тот самый, что кричал про помойку, и его дружки.

— Ну че, воин, меч потерял? — главарь толкнул Теда в плечо. Тед попытался ответить, вложив в удар всю свою ненависть, но мальчишеское тело подвело. Удар вышел медленным и смазанным. Его перехватили, заломили руку и с хохотом бросили в грязь. Унижение, смешанное с грязью на лице. Это было хуже любой боевой раны.

***

Дом. Если эту вонючую нору можно так назвать. Он добрался до своей помойки, когда уже стемнело. Синяк на скуле пульсировал. Голод выворачивал внутренности. Тед залез в своё картонное убежище и зарылся в груду тряпья, служившего одеялом.

«Они все заплатят. Каждый. Я вытерплю. Я узнаю, как здесь всё устроено. Я верну себе силу. Я не сломаюсь. Я — Тед Ройд. Я достоин большего, чем это днище. Я — главный герой своей судьбы, а они — лишь массовка, которую сотрут в порошок...» — с этими мыслями, горькими и лживыми, он провалился в сон. Сон без сновидений, больше похожий на обморок.

Пробуждение было внезапным и страшным. Резкая боль в бедре заставила его взвыть. Над ним стояла тень. Высокая, сутулая, с безумным блеском в глазах. Один из местных бродяг-наркоманов, которого Тед видел пару раз копающимся в мусоре.

— Кошелёк, телефон, давай всё! Быстро! — прошипел уродец, прижимая к горлу Теда холодное лезвие ножа. От него разило перегаром и мочой.

Тед дернулся, пытаясь применить боевой захват, но тело было сонным и слабым. Кулак бродяги впечатался в его лицо, разбивая губы. Рот наполнился солёным привкусом крови.

— Я сказал, давай! — последовал ещё один удар, в солнечное сплетение, выбивший из лёгких весь воздух. Перед глазами поплыли круги. Рыцарь, проживший 29 лет в битвах, сейчас не мог справиться с одним обдолбанным отбросом. И это было самым чудовищным унижением.

— Не... ничего нет... — прохрипел Тед, пытаясь оттолкнуть нападавшего.

Бродяга, кажется, не верил. Или ему было уже всё равно. Он был разъярён. В его глазах Тед не увидел ни проблеска разума, только похоть насилия. Лезвие переместилось с горла вниз, к животу. Тед почувствовал, как холодный металл протыкает тонкую футболку. Ужас, чистейший, животный ужас парализовал его. «Нет. Нет, только не так. Не здесь. Не на помойке. Я не могу так закончить! Я — главный герой! Я должен вернуться! Я должен им отомстить!..» — панические мысли бились в черепной коробке, как пойманные птицы. Он начал вырываться, но бродяга навалился всем весом. Свободной рукой он зажимал Теду рот, а вторая — методично, со злобным сопением, вгоняла нож всё глубже под рёбра.

Огонь. Адский, разрывающий внутренности огонь взорвался в животе. Боль была такой силы, что сознание Теда на мгновение побелело. Он слышал свои крики, похожие на скулёж раненого зверя, приглушенные грязной ладонью. Затем бродяга рванул нож вверх, вспарывая полость. Звук был мокрым и чавкающим. Тед почувствовал, как его собственное горячее нутро начинает вываливаться наружу. «Нет, нет, нет... Боги... Мои друзья... За что вы так со мной?.. Это конец... Мой конец... на куче мусора... в теле ребёнка...» — это была не мысль, а предсмертный, затухающий вой души, смотрящей в бесконечную пустоту. Он захлёбывался кровью, слезами и собственным бессилием. Он перестал бороться, приняв свою жалкую, унизительную смерть. Последнее, что он увидел, были звёзды — равнодушные, далёкие, а затем темнота погасила всё.

***

Темнота. Кромешная, звенящая пустота без времени и пространства. А затем — резкая, как удар хлыста, вспышка света. Звук ворвался в уши оглушительным звоном, который рассыпался на сотни голосов. Тед судорожно, со свистом, вдохнул воздух. Грудная клетка дёрнулась так, будто его ударили электрошоком. Он стоял. Стоял на ватных, подкашивающихся ногах, вцепившись до белых костяшек в край... парты? Нет. В край доски. Той самой школьной доски, залитой ярким дневным светом. Сердце в груди колотилось с такой силой, что казалось, пробьёт рёбра наружу. Тед судорожно втягивал воздух, широко раскрыв глаза. Его трясло. Крупной, лихорадочной дрожью. Перед ним сидел целый класс. Те самые лица, которые он ненавидел. Они смотрели на него с любопытством и насмешкой, но без тени удивления. Будто ничего не произошло.

Он опустил взгляд на свою футболку. Белая. Чистая. Без единой дыры. Без пятна крови. Рука сама, непроизвольно, дёрнулась к животу. Пальцы нащупали под тканью кожу. Гладкую, тёплую, живую. Никакой зияющей раны. Никакой боли. Ужас, пережитый около минуты назад, был настолько реален, что от его эха кружилась голова. В горле всё ещё стоял вкус крови.

Тед резко запрокинул голову и увидел надпись на доске. И дату. Вторник. Вчера был понедельник. Он проспал целый день? Умер и проснулся? Что за дьявольщина? — Ройд, ты долго будешь столбом стоять? — раздался язвительный голос учительницы. — Решить можешь или нет?

Взгляды одноклассников давили. Тишина звенела. Смешки на задних партах нарастали. И тут его прорвало. Истерика. Страшная, неконтролируемая истерика, скопившаяся за все эти дни унижений и увенчанная пережитым убийством. Он не засмеялся. Он заорал. Дико, истошно, по-звериному.

— ЧТО ЭТО?! ЧТО ЭТО ТАКОЕ?! ГДЕ Я?! — он закружился на месте, выпучив глаза, глядя на свои руки, на класс, на испуганные лица детей. — Я УМЕР! Я БЫЛ МЁРТВ! ОН ВСПОРОЛ МНЕ ЖИВОТ! Я ЧУВСТВОВАЛ ЭТО!

Класс взорвался криками. Девчонки завизжали. Кто-то отшатнулся, кто-то бросился к двери. Учительница побледнела, вжавшись в стол. Тед метнулся к ближайшей парте, схватил чей-то телефон с гладким, светящимся экраном. Тот показывал дату и время. Вторник. Точно вторник. Следующий день. Он не заснул. Он перепрыгнул.

— Этого не может быть... это не может... — он отбросил телефон и, схватившись за голову, выбежал из класса, расталкивая столпившихся в дверях учеников. — Move by death... Смерть двигает меня... Я перемещаюсь после смерти! Но что случилось в этот вторник?! Что я делал?! — бормотал он, несясь по коридору, пока не выскочил на улицу и не побежал прочь от школы, куда глаза глядят.

Всю дорогу до своей помойки он не шёл — он летел, спотыкаясь, падая, снова вставая. Его рвало. Пустым желудком, желчью и ужасом. Он ввалился в своё убежище и заметался в нём, как загнанный зверь. В углу валялся старый матрас. Никакой крови. Никаких следов борьбы. Но та линия жизни? Что произошло? Бродяга, убив его, просто ушёл? Или его кто-то нашёл? Плевать! Дар! Проклятие!

Тед рухнул на колени, и его скрутило от рыданий. Он плакал, размазывая сопли и слёзы по всё ещё детскому лицу. Страх был не перед смертью — страх был перед неизвестностью. Перед этой чудовищной способностью, которая делала его ещё большим чужаком в этом мире.

— Что же это такое... — шептал он, раскачиваясь из стороны в сторону. — Почему? Почему я? За что мне это?! Я не знаю, что я делал в этот день! Я не управляю этим! Я просто исчезаю и появляюсь... Оригинальная линия меняется? Что за хрень?! Я что, теперь проклят? Мне снова придется умирать? Умирать, чтобы двигаться дальше?! — его грудь сдавило от панической атаки. — Мне страшно... Господи, как же мне страшно...

Дрожащей рукой он снова коснулся своего живота. Тёплый. Целый. Но фантомная боль, казалось, всё ещё ноет глубоко внутри. Всю ночь он просидел, сжавшись в комок, вздрагивая от каждого шороха, не в силах заснуть. Потому что теперь, закрыв глаза, он видел не предательство друзей, а холодный блеск ножа и чувствовал, как его внутренности вываливаются на холодную, грязную землю чужого мира.

Будущее, в которое он попал, оставалось чёрным пятном. Но сегодняшний страх пропитал его до самых костей, и впервые в своей жизни Тед Ройд осознал, что быть главным героем — это, возможно, самое страшное проклятие из всех.

Глава 2 Маска для смерти

Следующее утро встретило Теда не лучами солнца, а холодной, липкой испариной на лбу. Он открыл глаза в своей картонной берлоге и еще минуту просто лежал, глядя в заляпанный грязью потолок из пленки. Живот был цел. Пальцы, пробежавшие по коже, не нащупали ничего, кроме ребер, обтянутых кожей. Но глубоко внутри, под сердцем, поселился ледяной осколок. Память о ноже. О том, как лезвие входит в плоть.

«Хватит. Хватит разлагаться заживо. Ты рыцарь, Тед Ройд. Ты умирал. Подумаешь. Ты возвращаешься. Это — сила. Пока ты ее не понял, но это сила. А они — просто скот. И ты будешь играть с этим скотом так, как тебе удобно», — он рывком сел, хрустнув шеей. Решение пришло мгновенно. Если мир — это жестокая, бессмысленная пьеса, он больше не будет в ней жертвой. Он будет тем, кто громче всех смеется.

В школу Тед Ройд зашел другим человеком. Гордость, которая еще вчера заставляла его огрызаться и страдать, теперь переплавилась в циничное, показное веселье. Он стал клоуном. Нет, не тем жалким шутом, над которым смеются, а тем, кто задает ритм насмешек.

— Эй, очкарик, ты чего такой хмурый? Тебе что, учебник по башке дали или ты просто родился с лицом, будто лимон целиком сожрал? — громогласно, на весь коридор, выдал Тед, хлопнув по плечу какого-то ботаника. Вокруг заржали. Впервые не над Тедом, а вместе с ним.

Это было новое оружие. Слова вместо стали. Он забил на алгебру, на литературу, на все. На уроках он отпускал сальные шуточки, передразнивал учителей, рисовал карикатуры. Одноклассники-парни всё ещё косились на него с презрением, но девочки... Девочки оценили. С ними было проще. Они не лезли в драку, не мерялись силой. Они ценили колкость, внимание, показную дерзость. И Тед, чья взрослая душа жаждала хоть какого-то признания, быстро нашел себе «свиту» из трёх-четырёх девчонок с параллельных классов. Они собирались на переменах у подоконника, и Тед, чувствуя себя королём на троне из ржавых батарей, вёл светские беседы:

— Конечно, Света, тебе идёт эта кофта. Делает тебя похожей на боевого мага, только вместо заклинаний у тебя сплетни. Мощное оружие, я уважаю. А ты, Крис, не дуйся, я же любя. Любовь у меня такая — через подколы. Это рыцарская традиция моего рода. — Он лгал легко и упоенно. Это было похоже на пир во время чумы. Он веселился, заглушая внутренний ужас громким смехом.

Но судьба, как опытный палач, решила напомнить о себе именно в момент наивысшего забвения.

Урок физкультуры. Обычно этот предмет вёл старый, вечно потный физрук, которого Тед игнорировал. Но сегодня в спортзал вошёл другой. Высокий, широкоплечий, с короткой стрижкой и цепкими, какими-то мутными глазами.

— Я ваш новый учитель. Можете звать меня Дэн Валерьич. Без глупостей.

Тед, разминавшийся в углу на турниках, лениво подтянулся, демонстрируя своё единственное физическое преимущество — жилистые руки, помнящие вес меча. «Новый, значит. Смотрит, как будто приценивается. Ну, плевать». Он спрыгнул и пошёл в раздевалку, насвистывая какой-то мотивчик.

В раздевалке стоял кислый запах пота и грязных кроссовок. Пацаны толкались, гоготали. А Тед замер. На скамейке, небрежно брошенная, лежала толстовка. Не просто тёмная. Именно та толстовка. С протёртым воротником и пятном у рукава, похожим на след от кофе или... крови? Сердце Теда пропустило удар, а затем забилось о рёбра, как пойманная птица о прутья клетки.

— Чья это толстовка? — сипло спросил он у пробегающего мимо парня.

— Да Дэн Валерьича, наверное. Он тут переодевался до урока.

Мир перед глазами Теда сузился до одной точки. Той самой, тёмной, на рукаве толстовки. «Совпадение? Нет. Ты что, трус, думаешь, это совпадение? Таких совпадений не бывает. Тот урод был одет так же. Вчера. Или завтра? Неважно. Это он. Учитель — это он. Он убьет меня снова». Паника захлестнула горло, но он её тут же проглотил, приказав лицу оставаться безразличным. «Нет, я не буду ждать. Я прослежу. Я узнаю».

Оставшееся время урока Тед провёл, как в тумане. Когда прозвенел звонок, он, наспех одевшись, выскользнул из школы и затаился за углом гаража. Ждать пришлось недолго.

Учитель вышел чёрным ходом, быстро огляделся по сторонам и направился в сторону частного сектора — туда же, где находилась помойка Теда.

Тед крался за ним, стараясь дышать через раз. Городские звуки — лай собак, шум машин — казались ему приглушенными, как сквозь вату. Физкультурник шёл быстро, накинув капюшон этой самой толстовки. В одном из проулков, где громоздились старые сараи, Тед на мгновение потерял преследуемого из виду. Рванул за угол — и замер. Пусто. Только ветер гоняет обрывки газет.

— Чёрт... Чёрт! Потерял! — выругался он шепотом, сердце колотилось где-то у горла. Он сделал круг, высматривая тень, и понял, что уже стоит у своей мусорной кучи. Ему было страшно. По-настоящему, до дрожи в коленях. Но гордость и глупая надежда на чудо толкали его вперёд. Он зашёл в своё убежище, надеясь, что ошибся.

Он стоял спиной ко входу, когда услышал хруст гравия. Не успел обернуться. Дикая, обжигающая боль пронзила поясницу. Удар был настолько сильным, что Тед, вскрикнув, упал на колени. Учитель стоял над ним, и в тусклом свете уличного фонаря Тед увидел его лицо искаженное не яростью, а спокойным, деловым безумием.

— Следил, значит, пацан. Смышленый. А я ведь говорил — никаких свидетелей в прошлый раз, — голос был ровным, почти ласковым.

Он не хотел убивать быстро. Это стало ясно сразу. Методичные, тяжелые удары ногой в живот, в грудь, в лицо заставили Теда скорчиться в позе эмбриона. Он хватал ртом воздух, но вместо воздуха в горло заливалась кровь из разбитого носа. «Больно... Как же больно... Зачем он это делает? Зачем он играет со мной?». Учитель схватил его за шиворот, рывком перевернул на спину и замахнулся ножом. Тед, действуя на одних инстинктах, выбросил вверх руку, пытаясь сорвать капюшон, маску, что угодно, цепляясь пальцами за край плотной ткани. «Я должен увидеть! Я должен знать, кто ты!».

— Ах ты, щенок! — прорычал убийца, перехватив его запястье. Лезвие чиркнуло по ладони Теда, но он не почувствовал боли. Сейчас всё его существо было сосредоточено на одном — на холодном, неумолимом лезвии, которое в следующую секунду, коротко взвизгнув, полоснуло его по шее.

Звук собственной разрезаемой плоти. Вот что услышал Тед перед тем, как темнота накрыла его. Кровь не брызнула — она хлынула, горячая, толчками выходящая из сонной артерии. Это была не просто боль. Это было стремительное, ужасающее ощущение утекающей жизни. Тед захрипел, булькая собственной кровью, заливая ей грязный матрас. Его слезы смешались с алой лужей. Мыслей не было. Был только бесконечный, захлебывающийся ужас.

Темнота. Знакомая, ледяная и беззвучная.

Резкий свет. Хлопок, с которым сознание вшвырнуло в новое тело. Тед Ройд резко, со свистом втянул воздух, и его грудная клетка вздыбилась так, словно он вынырнул с глубины океана. Он сидел за своей партой. У доски что-то бубнила учительница. Снова школа. Новый временной скачок.

Первобытный, животный крик рвался из его глотки. Он уже наполнил легкие для истошного вопля, но в последнюю миллисекунду, каким-то чудовищным усилием воли, захлопнул рот. В висках стучало: «Не ори! Не смей орать! Ты в классе! Ты переместился! Если заорешь — всё, дурка, конец, ты не выберешься!».

И начался внутренний монолог. Страшный, беззвучный, отчаянный крик души, которую только что выпотрошили во второй раз.

«Я снова умер. Господи, я снова умер. Мой крик остался там... в той луже крови. Мой рот открыт, но я не издаю ни звука. Как рыба, выброшенная на берег. Только эта рыба захлебывается не водой, а собственным ужасом.

Я смотрю на свои руки. Они целы. Чисты. На них нет крови. Но я чувствую её. Чувствую, как она стекает по подбородку, хотя там ничего нет. Моя шея! Я не могу пошевелить головой, мне кажется, она сейчас отвалится! Я держу голову руками под партой, я придерживаю её, чтобы она не скатилась с плеч. Это безумие. Я схожу с ума. Я чувствую, как в горле снова открывается эта щель, как воздух проходит сквозь дыру, а не через рот.

Я должен дышать. Тед, дыши, ты, жалкий трус! Ты жив. Ты снова жив. Ты переместился. Значит, это работает всегда. Любая смерть — это прыжок. Но какой ценой? Каждый раз...

Каждый раз я буду чувствовать, как мое тело режут, колют, душат? Я — ходячий мертвец. Я — тот, кто умирает вместо себя из будущего. Я никто.

Нет, соберись! Соберись, мразь! Они не должны ничего узнать. Твои руки трясутся. Спрячь их. Смотри в парту. Они пялятся на тебя. Что они видят? Бледного, заикающегося идиота, который только что чуть не умер у них на глазах от страха? Нет, они думают, что ты просто придурок. И это спасение.

Этот учитель. Физрук. Он — уродец. Он был там. Он вчера... он сегодня? Он везде. Он носит эту проклятую толстовку и убивает таких, как я. Или только меня? Почему я? Что я ему сделал? За что он так жестоко?! Он не просто убивает. Он... наслаждается. Он избил меня до полусмерти, а потом перерезал горло, как поросенку на бойне. А я даже не мог сопротивляться. Я просто плакал. Рыцарь. Плачущий, жалкий мальчишка.

Я должен молчать. Но как молчать, когда внутри всё орет?»

Он вышел из ступора только на перемене. Его лицо было серым, как школьный мел. Девчонки, его привычная «свита», тут же подлетели к нему, но что-то изменилось. Время. Линия жизни пошла по вчерашнему дню. По тому, где он был мудаком.

— Эй, Тед, ты чего такой загруженный? Опять будешь нас оскорблять? — фыркнула одна из них, Кристина, скрещивая руки на груди. — Мы тебе не клоуны для битья.

Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только сиплый, дрожащий шёпот. Слова рассыпались, как песок. Девчонки, фыркнув, разошлись. Остались только двое. А потом и последняя, обидевшись на его нечленораздельное мычание, послала его и ушла. Тед остался стоять у подоконника, чувствуя себя так же, как на той помойке — выпотрошенным и пустым.

— Тед, ты вообще как? Выглядишь так, будто увидел призрака. Или сам им стал, — раздался тихий голос.

Он повернул голову. Это была Мел. Русоволосая, стройная, с большими, чуть испуганными глазами. Она стояла чуть поодаль и нервно теребила лямку рюкзака. Мел всегда была в тени. Самая тихая из его «группы поддержки», которая редко смеялась над его шутками, но всегда слушала.

Тед смотрел на неё, и его трясло. Ему нужно было выговориться. Сказать хоть кому-то, что он — не просто двоечник с помойки, что он — ходячая петля времени, труп, не способный умереть. Но стоило ему раскрыть рот, как невидимая рука сдавила горло. Не магия. Хуже. Запрет. Будто сам воздух стал вязким, едва он пытался облечь правду в слова. Его друзья из того мира... они позаботились об этом. «Вы не дадите мне даже этого... Вы обрекли меня на вечное одиночество в толпе...».

— Я... — он судорожно вздохнул и тут же осекся, поняв, что не может. Не может рассказать. Тогда что он может?

— Я просто устал, Мел. Очень устал. И мне страшно, — выдохнул он, и это была самая большая правда из всего, что он говорил. — Я видел... плохой сон. Очень реальный. Где умер. Дважды.

Мел не засмеялась. Она подошла ближе и, чуть поколебавшись, села рядом. От неё пахло дешёвым шампунем и свежестью.

— Я знаю, что ты живёшь не дома, Тед, — вдруг тихо сказала она. — Я видела тебя как-то вечером... у старой стройки. Я никому не скажу. Это твой секрет.

Внутри Теда что-то надломилось. Не от страха, а от странного, почти забытого чувства — тепла.

— Спасибо, Мел, — прошептал он, глядя в пол. — Правда... спасибо.

Весь оставшийся день они провели вместе. Его «свита» распалась, оставив после себя только насмешливые шепотки, но Теду было плевать. Он говорил с Мел. Не о своей способности — этот канал был намертво заблокирован, отчего его лицо периодически искажала гримаса боли и фрустрации. Они говорили о музыке, которую крутили по радио в школьной столовке, о дурацких учителях, о том, как иногда хочется просто сбежать на край света.

В конце учебного дня, когда серое небо затянуло тучами, Тед взял её рюкзак.

— Я провожу тебя.

— Но нам не по пути, — улыбнулась она.

— Сегодня по пути. Я хочу убедиться, что с тобой ничего не случится. Я кое-что умею. Я... смогу защитить.

Впервые за долгое время ложь Теда не была пропитана ядом. Это была просто надежда. Он не знал, как бороться с маньяком в толстовке, не знал, сколько еще смертей ему предстоит пережить.

Но пока он шёл рядом с Мел, слушая её тихий, мелодичный голос, ужас немного отступал. Впереди был новый день. Возможно, день новой смерти.

Но перед этим у него появился друг, который не смеялся над ним, а просто молча шёл рядом.

И это маленькое, хрупкое перемирие с миром стоило всех его королевских амбиций вместе взятых.

Глава 3 Пять секунд храбрости

В этот раз Тед возвращался к себе на помойку не как загнанный зверь, а как полководец, оценивающий поле боя. Ужас всё ещё клокотал где-то у основания черепа, но теперь он был переплавлен в холодную, расчетливую ярость. Он обшарил каждый угол своей свалки. Заглянул за ржавые бочки, разворошил кучи картона, всматривался в следы на земле. Никого. Убийца был неуловим, словно призрак.

Тед остановился у входа в своё картонное логово и мрачно усмехнулся.

«Нет уж. Сегодня я не буду лёгкой мишенью. Хватит быть жертвой. Ты — рыцарь, Тед. Пора строить оборону.»

Он вспомнил про старый подвал в заброшенном доме на краю пустыря. Сырой, холодный, но с одной единственной дверью, которую можно подпереть. Идеально. Перетаскивая свои скудные пожитки, он продолжал беззвучный внутренний диалог:

«Боишься. Ты до усрачки боишься умирать снова. Это не просто боль. Каждая смерть — это как будто я стираю сам себя. Я теряю время. Я теряю моменты. Мел... Я сегодня говорил с ней, и если завтра перепрыгну — этого разговора не было. Только она и осталась. Одна. Остальные — просто тени, которые меняются от моего дерьмового настроения. Я не могу так больше. Я должен найти его первым. Должен.»

Заперев тяжелую, обитую ржавым железом дверь подвала на лом, Тед провалился в тревожный сон без сновидений.

Утро встретило его новой маской. Старой-новой. Он вошёл в класс всё тем же весельчаком, но сегодня его улыбка была острее, а шутки — злее. Никакой трусливой игривости. Только цинизм, за которым пряталась паранойя. Девчонки, что всё ещё с ним общались после «вчерашней» перезагрузки, чувствовали этот холодок. И только Мел смотрела с тревогой.

На перемене, когда они сидели на скамейке в школьном дворе, Тед решился. Он наклонился ближе к Мел, делая вид, что просто разглядывает её тетрадь.

— Мел, — прошептал он, и голос его звучал непривычно серьезно, без обычной дурашливости. — Ты же тут всех знаешь. Этот новый физрук, Дэн Валерьич... Ты не видела его... ну, не знаю... делающим что-то странное? Может, он ошивался после школы в странных местах? Или кто-то говорил про него что-то плохое?

Мел нахмурилась, крутя в пальцах ручку.

— Физрук? Ну... он строгий. Девчонки из параллели говорили, что он как-то слишком долго смотрит вслед старшеклассницам. Неприятно. А так... Я слышала, он иногда задерживается в подсобке у спортивного зала после уроков. Говорят, он там пьет в одиночку. А зачем тебе?

— Да так, — Тед нервно дернул плечом. — Просто он мне на физре проходу не даёт. Хочу понять, стоит ли мне с ним вообще связываться или лучше сразу из окна выйти.

Мел тихо засмеялась, но смех вышел натянутым.

— Тед, ты опять странный сегодня. Вроде вчера был веселым, а сейчас как будто снова призрака увидел.

— Может, и увидел, — пробормотал Тед, уже не слушая её. Подсобка. После уроков. План начал складываться в голове.

Он сидел на предпоследнем уроке, и мир вокруг него сузился до одной точки. Голос учителя был далеким жужжанием мухи. Тед смотрел прямо перед собой пустыми, ничего не выражающими глазами. Портрет физрука — его мутные глаза, тяжелый подбородок, та самая толстовка — стоял перед внутренним взором.

«Он убьет меня снова. Если не сегодня, то завтра. Если не завтра, то когда-нибудь. Он — хищник. А хищник не останавливается, пока не сожрет. Я должен опередить его. Я — Тед Ройд. Я свергал царей. Я смогу справиться с одним пьяным учителишкой.»

Он поднял руку. Учитель запнулся на полуслове.

— Можно выйти? — голос Теда был сухим и безжизненным. Получив разрешение, он вышел, но направился не в туалет. Его путь лежал к спортивному залу.

Подсобка нашлась быстро. Захламленная комната, пропахшая потом, кожей старых матов и дешёвым спиртом. Тед не стал прятаться. Он встал посреди комнаты, скрестив руки, и принялся ждать.

Время тянулось, как расплавленная смола. Он слышал каждый шорох, каждый скрип половиц в старом здании. Наконец, дверь распахнулась.

На пороге стоял Дэн Валерьич. В спортивных штанах и той самой темной толстовке. Увидев Теда, он не вздрогнул, не удивился. Лишь медленно, с ленивым скрипом, прикрыл за собой дверь и щелкнул замком.

— Заблудился, Ройд? — его голос был спокоен, но в глазах уже разгорался знакомый Теду нездоровый огонёк. Огонёк человека, который знает, что останется безнаказанным.

И тут начался диалог. Тягучий, как тарантиновский эпизод, наполненный недосказанностью и электричеством смертельной угрозы.

— Я знаю, кто вы, — выпалил Тед, и его голос, к собственному удивлению, не дрогнул. Глупая, самоуверенная гордость расправила плечи.

Учитель склонил голову набок, как собака, изучающая новую игрушку.

— И кто же я, по-твоему, мелкий говнюк?

— Убийца. Вы убили меня. Дважды. На помойке. Со своей толстовкой.

В подсобке повисла пауза. На лице физрука медленно, словно трещина на льду, расползлась улыбка. Жуткая, понимающая улыбка.

— Убил тебя? Дважды? — он хмыкнул и сделал шаг вперёд. — Занятно. Значит, мне не показалось. Я думал, у меня крыша едет после третьей бутылки. А ты, получается, какой-то особенный?

— Не важно, какой я! Важно, что я знаю, и...

Договорить он не успел. Физрук сделал обманное движение, и пока Тед следил за его правой рукой, левая метнулась к уху парня. Резкая боль пронзила мочку. Тед вскрикнул, отшатываясь. В руках учителя блеснул крошечный микрофон — прослушка, которую Тед соорудил из старого плеера, найденного на помойке.

— Ах ты, мразь! Прослушка? — взревел Дэн. — Играешь в шпионов, сопляк?

Тед не успел ответить. Тяжёлый кулак, словно кувалда, врезался ему в висок. Мир вспыхнул белым, а затем наступила темнота.

Очнулся он уже привязанным к батарее. Голова гудела, во рту был вкус крови. Учитель сидел напротив, на перевернутом ящике, поигрывая уже знакомым складным ножом. И он говорил. Сбивчиво, зло, словно исповедовался.

— Думаешь, ты первый? Я уже лет десять так развлекаюсь. Дети — расходный материал. Никто не ищет. Бомжи, беглецы, детдомовцы. Думаешь, почему я устроился в эту богадельню? Тут полный детский сад! Проще пареной репы.

— Зачем? — прохрипел Тед.

— Зачем?! — взревел физрук, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то человеческое. Что-то, похожее на боль. — А затем, что меня таким сделали! Мой батя, алкаш сраный, меня в спортзале запирал на ночь с крысами! Каждый божий день! Думаешь, после такого вырастают добрыми принцами? Я не человек, пацан! Я — то, что сделали из меня эти ублюдки! И ты, и все эти жирные детишки — вы просто мой способ отомстить.

Тед слушал, и холод бежал по спине. Он понимал. Понимал, почему этот человек сломан. Его даже можно было пожалеть. Но жалость тут же сгорала в пламени ярости. «Он убил меня. Он убивал других. Он — зверь, и жалость к нему — предательство по отношению к его жертвам.»

— Ты — больной урод, — выплюнул Тед, яростно сверкая глазами поверх разбитого лица. — И я убью тебя. Слышишь? Я буду умирать и возвращаться, пока не отправлю тебя туда, откуда не возвращаются!

Физрук расхохотался. Но смех его был нервным, и в нем чувствовался страх перед этой необъяснимой решимостью мальчишки.

— Ну, попробуй, — прошептал он и бросился вперед.

Тед, собрав все оставшиеся силы, рванулся из пут. Веревка, перетертая об острый край батареи, поддалась. Он вскочил и тараном врезался в живот физрука. Тот, не ожидая такой прыти, с грохотом рухнул на пол. Но преимущество было секундным. Дэн Валерьич был мужчиной в расцвете сил против тринадцатилетнего пацана. Он легко сбросил Теда с себя и нанес сокрушительный удар в нос. Хруст. Фонтан крови. Тед упал на колени, но снова поднялся.

— Вставай! — ревел он сам на себя, шатаясь. — Вставай, трус! Убей его!

Физрук методично, с садистским наслаждением, избивал его. Удар в живот, в лицо, снова в живот. Тед падал и поднимался, падал и поднимался, пока лицо его не превратилось в кровавую маску, а тело не отказалось слушаться. Всё вокруг плыло, залитое красным туманом. Последнее, что он услышал, был звон металла.

Физрук взял в углу небольшую кувалду, которой обычно забивали колья для волейбольной сетки, и подошел к лежащему Теду.

— А ты крепкий орешек. Но даже у крепких орешков раскалывается скорлупа. Прощай, Ройд. Надеюсь, в этот раз ты не вернешься.

Свист. Треск.

— Темнота.

Снова этот рывок. Будто сердце запустили дефибриллятором. Тед вцепился руками в край парты так, что побелели костяшки. Дикий, безмолвный крик застрял в горле. Он был в классе. Снова.

Внутренний монолог взорвался, как бомба.

«НЕТ! НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ! ГОЛОВА! МОЯ ГОЛОВА! ОН РАЗМОЗЖИЛ МНЕ ГОЛОВУ! Боже, моя голова... Я чувствую каждую трещину! Каждую! Я не могу дышать! Сердце! Сейчас разорвется! Я труп! Я — ходячий труп за партой! Физрук... Я убил бы тебя... если бы мог... Я — ничтожество. Я думал, что я главный герой, а я — просто мальчик для битья. Физрук сильнее. Мир сильнее. Меня убили. Убили, как собаку! Кувалдой! Моя голова, как арбуз... прекрати! Прекрати думать об этом! Ты жив! Жив, идиот! Смотри на дату! Смотри!»

Он сфокусировал взгляд на доске. Дата. Число. Сегодня то же самое утро, что и час назад. Но время... Предпоследний урок. Он умер на первом уроке? Нет. Он был в подсобке на первом уроке, а сейчас — предпоследний. Пять часов. Он перепрыгнул на пять часов вперед. Всего за один день.

«Я не перезапустил день... Я просто промотал его, как кассету. Пять часов. Я их не прожил. Я пропал на пять часов! Оригинальный Тед, должно быть, просто сидел здесь как болван. А я ничего не помню! Но я жив! Я двигаюсь! Это... это прогресс!»

Сквозь ужас и дрожь в теле пробился росток безумной, истерической радости. Он обманул время, пусть и случайно. На перемене к нему подошла Мел. Её лицо было светлым, но слегка нахмуренным.

— Тед, ну ты чего? Я тебя ждала после первого урока, как мы договаривались, а ты сказал, что передумал и ушёл куда-то с Рейном. Ты какой-то странный.

У Теда внутри всё оборвалось. Рейн? Какой ещё Рейн? Он не договаривался, не уходил. Оригинальная линия. Та жизнь, которую он не прожил.

— А... да. Точно. Рейн, — пробормотал он, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Я просто... забыл.

— Забыл? — Мел удивленно подняла бровь. — Ладно, чудик. Раз уж ты такой забывчивый, пойдём, я тебя с ним нормально познакомлю. Рейн — очкарик, ну, ты понял.

И она познакомила. Рейн оказался высоким, тощим парнем в очках с толстыми линзами, с умным, проницательным взглядом. Он пожал Теду руку, и что-то в этом рукопожатии не понравилось Ройду. Собственник. Мел представила его как «моего лучшего друга». И Тед, сам того не ожидая, почувствовал укол ревности.

— О, лучший друг? А я думал, лучшие друзья — это те, кто не ноет по пустякам, — язвительно, но шутливо протянул Тед. — Или очкарикам везде у нас дорога?

— Тед! — шикнула Мел, но беззлобно. — Не начинай ныть сам. Вы подружитесь, вот увидишь. Вы оба — два сапога пара. Оба умные и оба со странностями.

— Я не ною, — буркнул Тед, отворачиваясь. Настроение было окончательно испорчено. План мести сдвигался. В этот день он не мог напасть на физрука, потому что не успел подготовиться. А тут еще этот Рейн.

После Рея и школы, Тед, измотанный до предела психически и физически (хотя тело и было целым, память хранила боль каждого удара), поплёлся в своё новое убежище — подвал. Теперь у него был план. План на завтра.

«Утром я установлю ловушку. У меня ещё остались те капканы, что я стянул со склада школы. Я подготовлюсь. Он за мной придет. Я знаю, что придет. Потому что теперь это не случайность. Это — охота. И сегодня я начну свою собственную.»

Он рухнул на подстилку из старых газет и почти мгновенно уснул. Спокойный сон без кошмаров был бы слишком большой милостью. Его разбудил оглушительный грохот и звериный, полный боли вой. Сработала ловушка! Та самая, с крепким капканом, что он замаскировал у входа в подвал.

Тед вскочил, сердце бешено колотилось. Он схватил заранее припасённую арматуру и бросился к двери. В темном проёме корчился на полу человек. Физрук. Его нога была зажата в стальных зубьях капкана, раздробивших кость.

Лицо было искажено агонией, но когда он поднял глаза на Теда, в них горела не боль, а чистая, концентрированная ненависть.

— Попался, — выдохнул Тед, поднимая прут. — Теперь ты расскажешь мне всё. Всё, что ты делал. И умрёшь.

— Рассказать? — прохрипел физрук, и его губы растянулись в кровавом оскале умирающего волка. — Секрет? Слушай...

Тед на мгновение замешкался, ожидая исповеди. Это была фатальная ошибка. Рука физрука метнулась к пазухе, движение было неуловимо быстрым, отточенным годами практики. Маленький, тускло блеснувший револьвер.

— Секрет в том, что взрослые тоже умеют играть в игры.

Сухой, как треск ломаемой ветки, выстрел. Пуля ударила Теда точно в лоб.

Мир не погас. Он взорвался. Перед глазами вспыхнула целая вселенная боли, а потом — оглушающая, звенящая пустота, которая тут же разорвалась уже знакомым криком души. Тело в классе выгнулось дугой, а затем застыло, парализованное ужасом. Тед смотрел в парту невидящим взглядом, и по его щекам текли слёзы. Внутри, за этой стеклянной маской, билась одна единственная мысль, готовая разорвать рассудок в клочья:

«МЕНЯ ПОДСТРЕЛИЛИ, КАК СОБАКУ. В ГОЛОВУ. В МОЮ ЧЕРТОВУ ГОЛОВУ. ДЫРКА ВО ЛБУ. ОНА ЕСТЬ. Я ЕЁ ЧУВСТВУЮ. НЕТ НИЧЕГО, КРОМЕ ЭТОЙ ДЫРЫ. КАЖДЫЙ РАЗ. КАЖДЫЙ ЧЕРТОВ РАЗ Я ЧУВСТВУЮ ВСЁ. Я НЕ ВЫВЕЗУ. Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ. ЭТО НИКОГДА НЕ ЗАКОНЧИТСЯ. ОНИ БУДУТ МЕНЯ УБИВАТЬ. БУДУТ. БУДУТ. БУДУТ. А Я БУДУ ПРОСЫПАТЬСЯ. И СНОВА. И СНОВА. И СНОВА. Я ХОЧУ СДОХНУТЬ. ПО-НАСТОЯЩЕМУ. ХОТЯ БЫ НА МИНУТУ. ДАЙТЕ МНЕ СДОХНУТЬ. НЕ НАДО БОЛЬШЕ. ПОЖАЛУЙСТА. ПОЖАЛУЙСТА, ХВАТИТ. МАМА... У МЕНЯ НИКОГДА НЕ БЫЛО МАМЫ, НО... МАМА... СПАСИ МЕНЯ. Я — РАЗБИТОЕ СТЕКЛО. Я — ОСКОЛКИ. ОНИ ВНУТРИ МЕНЯ. РЕЖУТ. ОСТАНОВИТЕ ЭТО. ОСТАНОВИТЕ. Я НИЧЕГО НЕ ХОЧУ. ТОЛЬКО ТЕМНОТУ, ГДЕ НЕТ ЭТОГО ГРОХОТА ВЫСТРЕЛА В ГОЛОВЕ...»

Психика Теда Ройда, рыцаря, закаленного в боях, но помещенного в тело ребенка, дала первую, самую глубокую трещину. За этим столом больше не сидел надменный маг-предатель. Сидел загнанный, бесконечно умирающий зверёк, который только что впервые осознал истинный, неизмеримый ужас своего дара. Это была не сила. Это был персональный, бесконечный ад. И он только начался.

---

Глава 4 Шрамы на рассудке

Вспышка. Знакомый, уже почти рутинный рывок сквозь небытие. Тед открыл глаза, вцепившись пальцами в подоконник. Улица. Шум машин за окном. Школа. Его трясло, но уже не так сильно, как в первый раз. Или он просто привыкал. Привыкал к тому, что каждая смерть оставляет невидимые рубцы на изнанке черепа. «Дыра во лбу. Она всё ещё там. Нет. Её нет. Это фантом. Хватит. Хватит! Анализируй. Ты — рыцарь. Ты — стратег. Включи уже свои тупые мозги!»

Он глубоко, прерывисто вздохнул и огляделся. Это был школьный коридор. За окнами — утренний свет. Но какой день? Он выхватил телефон у пробегающего мимо первогодки. Суббота? Нет. Пятница. Завтрашний день со вчерашнего четверга. Он перепрыгнул почти на сутки. В висках стучало.

«Я встал, оделся, пришёл в школу... всё на автопилоте. Как робот в чужом теле. Я нихрена не помню, что делал утром. Ладно. Ладно. Жив. И уже хорошо. Теперь — думать.»

Но умственные способности, привыкшие к магии и клинкам, а не к дедукции, подводили. Пазл не складывался. Физрук — убийца. Это понятно. Но что-то было не так. Что-то ускользало. Какая-то фраза...

Прозвенел звонок. Последний урок. Алгебра. Тед поплёлся в класс, чувствуя себя выжатым лимоном. Он тупо уставился на доску, где пестрели формулы, похожие на руны забытого языка. Цифры расплывались. Учительница, та самая с ядовито-рыжими волосами, вызывала одного за другим. И тут к доске вышел Рейн.

Тед лениво поднял глаза. Очкарик. Ну, что ты мне сделаешь?

А Рейн взял мел и начал писать. Быстро, четко, без единой запинки. Его решение было не просто правильным — оно было элегантным, как фехтовальный выпад. Класс затих. Учительница расцвела в улыбке.

— Блестяще, Рейн! Образцово!

Тед скривился. «Подумаешь, выскочка. Я в его возрасте уже заговоры плел против короны», — но укол ревности всё равно кольнул. Однако времени на рефлексию не было. Звонок. Последний урок. Свобода!

Тед, словно сбросив оковы, вылетел в коридор. Ему нужно было забыться. Залить ужас громким смехом. Он балагурил, хлопал кого-то по плечу, громогласно и неестественно хохотал над собственными шутками. Маска весельчака снова сияла на лице, хотя под ней скрывался затравленный, бесконечно умирающий мальчишка.

— Тед! Мел! Подождите! — услышал он за спиной.

Их догонял Рейн. Вид у него был спокойный, но в глазах за стеклами очков читалась какая-то непонятная Теду твердость.

— Я тут подумал... погода хорошая. Может, прогуляемся? В парке сейчас ярмарка приехала.

Тед хотел было отказаться. Планы. Месть. Но посмотрел на оживлённое лицо Мел и... кивнул. «Ладно. Один вечер. Мне нужно привести мысли в порядок. План... мне нужен план, как перестать умирать.»

Прогулка началась легко. Ярмарка гудела. Пахло сладкой ватой и жареным попкорном. Мел и Рейн веселились от души — кидали кольца на бутылки, стреляли в тире по пластиковым уткам. Тед брёл чуть позади, погружённый в свои мысли. Внешне он участвовал в разговоре, но его реплики были дерзкими, полными гордыни.

— Стрельба? — хмыкнул он, глядя, как Рейн мажет. — Я из арбалета белке в глаз попадал с тридцати шагов. Правда, арбалет был боевой, а не вот это вот. Детский сад.

— Ого, прям герой, — усмехнулся Рейн, но беззлобно.

— Герой не герой, а я знаешь сколько всего сделал? — Тед воодушевился, чувствуя знакомое тепло эго, разливающееся в груди. — Я участвовал в свержении короля! В моём-то мире.

— Ты уже говорил про свой «мир», Тед, — Мел мягко коснулась его плеча. — Мы тебе верим. Но, может, просто пойдём на колесо обозрения? Без подвигов?

— Идём, — Тед пожал плечами, но внутри закипала обида. «Они мне не верят. Думают, я просто фантазёр. Я им ещё покажу. Я всех спасу. Я — главный герой этой истории, а они просто не видят пока всего масштаба.»

Рейн тем временем поглядывал на Теда всё более оценивающе. И в этой оценке было всё меньше симпатии. Самодовольство Теда било через край.

Вечер подходил к концу, когда Тед, наконец, решился. Он отвёл Рейна в сторону, пока Мел выбирала сладости в ларьке.

— Слушай, очкарик... то есть, Рейн. Ты же умный. Мне нужна твоя помощь.

— Моя? — Рейн иронично поднял бровь.

— Герою нужна помощь простого смертного?

— Нужна, — процедил Тед, сжимая кулаки. Гордость вопила, но страх перед новой смертью был сильнее. — Дело касается физрука. Дэна Валерьевича. Он — убийца.

Глаза Рейна за стёклами очков сузились. Он не стал смеяться.

— Обоснуй.

И Тед обосновал. Без подробностей о своих смертях — этот канал всё ещё был заблокирован невидимой клятвой. Он рассказал про подозрительное поведение, про совпадения, про то, что нашёл его вещи у помойки. Этого хватило. Рейн слушал молча, а потом просто сказал:

— Идём к директору. Сейчас.

Кабинет директрисы встретил их запахом дорогих духов и старой бумаги. За массивным дубовым столом сидела женщина лет сорока пяти. Строгий костюм, холодные серые глаза, собранные в тугой пучок волосы. Элеонора Аркадьевна. Она смотрела на двух мальчишек с плохо скрываемым раздражением.

— Слушаю вас, мальчики. Только быстро.

Тед выступил вперёд. Сейчас или никогда.

— Физрук. Дэн Валерьевич. Он — убийца. Он нападает на детей. У меня есть доказательства. Я могу показать места.

Директриса замерла. Всего на долю секунды. Но Тед заметил. Заметил, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих ручку.

— Серьёзное обвинение, Ройд, — её голос был ровным, как лёд. — Очень серьёзное. Денис... то есть Дэн Валерьевич — уважаемый педагог. У меня есть все основания полагать, что ты клевещешь.

— Я не клевещу! — вспылил Тед, но тут же осёкся. Что-то было не так. Что-то в её тоне. Денис? Она назвала его Денис?

И тут в голове будто щёлкнуло. Фраза. Та самая фраза, которую физрук прошептал перед тем, как спустить курок в прошлой... будущей... жизни. «Денис? Ты почему до сих пор не убрал за собой, дурак?» — так говорила директриса, когда они сталкивались в коридоре. Тед думал, что это просто формальность. Но сейчас... Денис? Она назвала его Денис прямо сейчас. И с какой интонацией! Будто шипит на нашкодившего кота.

— Хорошо, — тихо сказал Тед, меняя тактику, чувствуя, как по спине бежит холодок открытия. — Простите, что потревожил. Мы, наверное, ошиблись. Извините нас, Элеонора Аркадьевна.

Он схватил Рейна за рукав и буквально выволок из кабинета.

В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза. Сердце колотилось.

— Ты чего? — зашипел Рейн. — Мы почти достучались!

— Они муж и жена, — прошептал Тед, и его голос дрогнул от осознания всей чудовищности ситуации. — Физрук и директриса. Они — муж и жена. Я слышал, как она отчитывала его. Я теперь понимаю их разговоры. Она его покрывает. Пазл сложился... Когда он говорил о своей безнаказанности, он имел в виду не только свою ловкость. У него была защита. Сверху.

Рейн побледнел.

— Это меняет дело. В полицию идти бесполезно. Она... она же директор школы. У неё связи. Нас просто поднимут на смех или того хуже.

— Значит, мы будем действовать иначе, — в глазах Теда загорелся опасный, лихорадочный огонёк. Смерти сделали его безрассудным. Но они же дали ему информацию. — Я знаю, как надавить на неё. У меня есть план. Мы не будем сдавать их властям. Мы заставим их сожрать друг друга.

Ночью, пока весь город спал, Тед и Рейн проникли в школьную подсобку. Они обыскали каждый ящик, каждый шкафчик физрука. И нашли. Личные вещи. Фотографии детей, о которых никто не заявлял. Окровавленные тряпки, спрятанные в мешке для инвентаря. Дневник, полный безумных, убористых записей. Всё это они аккуратно сложили в рюкзак.

На следующий день, дождавшись конца уроков, Тед один зашёл в кабинет директрисы и запер за собой дверь.

Он молча выложил на её стол фотографию застиранной толстовки, страницу из дневника и окровавленный носовой платок.

— Это вещи вашего мужа, Элеонора Аркадьевна. Узнаёте?

Лицо директрисы застыло, превратившись в гипсовую маску.

— Что это за бред, Ройд? Ты играешь в детектива?

— Я играю в смерть, — жёстко оборвал её Тед, и его тринадцатилетний голос прозвучал на удивление холодно. — Я знаю, кто вы. Вы покрываете убийцу. Вы — его сообщница. И я пойду в полицию. Прямо сейчас. Представляете, какой будет скандал? «Директор школы и её муж — серийные убийцы детей». Ваша жизнь кончена.

Директриса медленно поднялась. На её лице проступил настоящий, животный страх. Но Тед на этом не остановился. Повинуясь какому-то наитию, он посмотрел ей прямо в глаза и добавил:

— И ещё... я знаю ваш секрет. Самый страшный. Вы ведь не просто так боитесь огласки. Дело не только в тюрьме. Вы заключили контракт. С существами из моего мира. Вы получили бессмертие, пока никто не знает вашей тайны. Если правда выйдет наружу... контракт распадётся. И вы умрёте. Не сядете в тюрьму. А сдохнете на месте.

Откуда он знал? Это было чистым озарением. Рейн, анализируя её поведение, заметил её параноидальную чистоплотность — она не оставляла отпечатков, носила перчатки даже в жару. А Тед, вспомнив законы магии своего мира, сложил два и два. Контракты с потусторонними сущностями всегда имели условие. И самым страшным наказанием для бессмертного всегда была смерть от разрыва контракта. Он просто угадал. И по тому, как побелели губы директрисы, понял, что угадал правильно.

Директриса рухнула в кресло, дрожа как осиновый лист.

— Чего ты хочешь? — прошептала она.

— Я хочу, чтобы вы остановили его. Сами. Вы — единственная, кому он доверяет. Я даю вам шанс спасти свою шкуру. Убейте его. Или я разрушу ваш контракт вместе с вашей жизнью, — Тед говорил спокойно, но внутри всё клокотало. Он манипулировал ею так же, как когда-то учителями, узнавая их секреты через свои смерти. Только сейчас на кону стояла его собственная, последняя жизнь.

День X наступил. Ночь. Старый парк за школой, куда, как знал Тед, физрук приходил «на дело». Тед стоял в тени, сжимая металлическую трубу. Рядом, тяжело дыша, стоял Рейн с такой же трубой в дрожащих руках. Дэн Валерьич появился, как всегда, бесшумно. Но в этот раз он не был охотником. Он был дичью. Двое мальчишек против взрослого мужчины. Силы были неравны. Трубы мелькали в воздухе, глухие удары перемежались с рычанием и стонами. Физрук был ранен, но всё ещё опасен. Одним мощным ударом он выбил трубу из рук Рейна и повалил того на землю. Затем он схватил Теда за горло и начал душить. Тед хрипел, царапая его руки, перед глазами плыли круги.

Всё должно было повториться. Ещё одна смерть. «Ну уж нет! Хватит!» — билась мысль. И в этот момент из темноты, словно размытая тень, выскользнула фигура. Директриса. Её лицо было белым, как полотно, а в руке блестел длинный кухонный нож. Она подошла к мужу со спины и, не колеблясь ни секунды, вонзила лезвие ему в спину. Раз. Второй. Третий. Физрук замер, выпустив горло Теда, издал булькающий звук и рухнул на землю. Мёртвый.

Тед, кашляя и хватая ртом воздух, посмотрел на директрису. В её глазах стояли слёзы, но рука, державшая нож, была тверда.

— Всё кончено, — прошептала она. А затем перевела взгляд на Теда. — Ты знаешь. Ты всё знаешь. Ты расскажешь.

Она сделала шаг к нему. Рейн, лёжа на земле, закричал. Но Тед не шелохнулся. Он поднял руку, останавливая её.

— Стоять. Я держу слово. Я — рыцарь. Пусть и бывший. Ваш секрет умрёт вместе с вами, когда придёт ваш срок. Но мы с Рейном... мы защищались. Мы герои. И вы, директриса, подтвердите это полиции. Вы подтвердите, что мы помогли обезвредить маньяка, пока вы, рискуя жизнью, пытались его задержать. Так?

Директриса замерла. Вдруг, на её губах появилась странная, кривая усмешка. Уважение. Ледяное, колючее, но уважение к добыче, которая показала зубы.

— Сделка, значит? — она опустила нож. — А ты не так прост, Ройд. И не так глуп, как кажешься. Ты опаснее своего мужа. И умнее. Идёт. Я дам показания.

Когда приехала полиция и скорая, когда стихли сирены и улеглась суета, Тед стоял в стороне, глядя на накрытое простынёй тело. Рейн, держась за ушибленное плечо, подошёл к нему.

— Мы победили, — тихо сказал он. — Ты как?

Тед посмотрел на свои руки. Они дрожали. Но уже не от страха. От облегчения.

— Больше нет смертей, — прошептал он, и это прозвучало как молитва. — Сегодня я не умер. Сегодня я... победил. Впервые. Чёрт возьми, впервые я победил.

И в этом моменте, стоя над трупом врага, чувствуя плечо неожиданного друга и холодный, уважительный взгляд директрисы-убийцы в спину, Тед Ройд впервые за долгое время поверил, что его дар — это не только проклятие. Это шанс. Шанс переписать историю. Свою собственную. И больше никогда не быть жертвой.

Глава 5 Цена победы

«Больше нет смертей.»

Эта мысль пульсировала в голове Теда всю ночь. Он лежал на своём продавленном матрасе в подвале, смотрел в грязный потолок и улыбался. Впервые за всё время, проведённое в этом чужом, жестоком мире, он чувствовал себя не жертвой. Не загнанным зверем. А победителем.

«Я сделал это. Я, Тед Ройд, бывший рыцарь, а ныне тринадцатилетний пацан, завалил серийного убийцу. Да не просто завалил — я раскрыл целый заговор. Я переиграл их обоих. И физрука, и его жену-директрису. Я — гений. Я — главный герой. Я...»

Он заснул с этой мыслью, и впервые за долгое время ему не снились кошмары.

Утро встретило его ярким солнцем. Тед шёл в школу, и мир вокруг казался другим. Более ярким. Более дружелюбным. Даже привычный гул машин звучал как-то иначе — не угрожающе, а просто шумно. Он расправил плечи, задрав подбородок так высоко, что едва не споткнулся о бордюр.

В классе он тут же устроился на своём привычном месте — за последней партой. Уроки? Сегодня? Ну уж нет. Он герой. Герои не решают дурацкие уравнения.

— Ройд! — голос учительницы звучал где-то на периферии сознания. — Ты опять не слушаешь?

— Я слушаю, — лениво протянул Тед, даже не поворачивая головы. — Просто ваш предмет для меня слишком... примитивен. Я тут на днях, знаете ли, серийного убийцу разоблачил. Вот это была задачка.

Класс зашушукался. Кто-то хмыкнул, кто-то закатил глаза. Но Теду было плевать. Они просто завидуют. Они не знают и сотой доли того, через что он прошёл. А если бы знали — носили бы его на руках.

Для остальных учеников Тед стал... ярче. Да, он и раньше был озорным нарушителем, балагуром и наглецом. Но теперь в его глазах появился какой-то опасный, лихорадочный блеск. Уверенность, граничащая с манией величия. Девчонки хихикали над его шутками, парни косились с опаской. А Тед купался в этом внимании, принимая его как должное.

«Я — идеал. Я — тот, кем они все хотят быть, но никогда не станут. Я умер четыре раза. Четыре! И всё ещё стою. Я — несокрушимый.»

На большой перемене Рейн отозвал Мел в сторонку, пока Тед травил анекдоты группе восхищённых семиклассниц.

— Ты это видела? — тихо спросил Рейн, поправляя очки. Его голос звучал озабоченно. — Он же вообще берега потерял.

Мел вздохнула, глядя на Теда. Тот как раз изображал, как «заломил руку маньяку», явно преувеличивая и добавляя драматические подробности, которых не было.

— Видела, — тихо ответила она. — Он говорит так, будто в одиночку всё сделал.

— Мы вдвоём это сделали, — Рейн нахмурился. — Я тоже там был. Я рисковал жизнью. Но он... он ведёт себя так, будто я просто рядом постоял. Как оруженосец при рыцаре.

— Ты поэтому его недолюбливаешь? — Мел внимательно посмотрела на друга.

— Нет, — Рейн покачал головой. — То есть... да. Немного. Он самовлюблённый, эгоистичный, горделивый мудак. Он считает себя центром вселенной. Но... — Рейн запнулся, подбирая слова. — Но он хороший человек. Где-то там, под всем этим... мусором. Он поблагодарил меня. Вчера. Серьёзно, искренне. И он рисковал собой. По-настоящему рисковал. Я таких людей ещё не встречал. Он как... как битое стекло. Режет всех вокруг, но если присмотреться — просто разбитый.

Мел ничего не ответила. Просто кивнула.

Тед тем временем, утомлённый собственным величием, решил немного прогуляться в одиночестве. Ноги сами принесли его в крыло, где находился кабинет технологии. Дверь была открыта. Он зашёл внутрь и замер.

Манекены. Женские. Безликие, пластиковые, одетые в недоделанные платья и фартуки. Тед стоял перед ними, чувствуя, как сердце сжимается от тоски. Внезапной, острой, как удар ножа.

«Элис... — пронеслось в голове. — Моя жена. Моя дурацкая, сварливая, прекрасная жена. Ты осталась там. В мире, который я предал. Ты, наверное, думаешь, что я погиб. Или что я сбежал. А я просто... здесь. В теле ребёнка. Обнимаю пластиковые манекены в пустом классе.»

Он подошёл ближе и, не удержавшись, приобнял один из манекенов за плечи. Пластик был холодным, чужим. Совсем не таким, как тёплая, живая Элис. Но хоть что-то. Хоть какая-то иллюзия присутствия. Он стоял так с минуту, вдыхая запах ткани и пыли, а затем резко отстранился, чувствуя жгучий стыд.

«Жалкое зрелище, Ройд. Просто жалкое. Возьми себя в руки.»

Он вышел из кабинета, тщательно закрыв за собой дверь.

В коридоре ему встретилась молодая учительница биологии — Анна Сергеевна, высокая брюнетка с усталыми глазами и вечно растрёпанным пучком. Тед, моментально переключившись в режим «обаятельного негодяя», преградил ей путь.

— Анна Сергеевна! Вы сегодня прекрасно выглядите. Это новое платье? Вам очень идёт. Прямо как... как весенний цветок среди серых стен этой богадельни.

Учительница покраснела, нахмурилась и пробормотала что-то про «слишком дерзкого ученика». Но Тед уже шёл дальше, насвистывая. Его возраст — тринадцать лет — был для него лишь досадным недоразумением. В душе ему было двадцать девять. И он не собирался об этом забывать.

После уроков троица отправилась домой. Тед шагал впереди, жестикулируя и громко смеясь. Он изображал физрука, который якобы умолял о пощаде — хотя на самом деле ничего подобного не было и в помине. Мел и Рейн шли чуть позади, переглядываясь с тёплыми улыбками — как родители, наблюдающие за расшалившимся ребёнком.

— А потом он такой: «Не убивай меня, Ройд, я тебе всё отдам!» А я ему: «Поздно, урод. Ты покушался на мою жизнь. А я, знаешь ли, мстительный.» — Тед театрально взмахнул воображаемым мечом.

На перекрёстке Рейн остановился.

— Мне сюда. До завтра.

Он кивнул Теду, улыбнулся Мел и, поправив лямку рюкзака, свернул в свой двор. Тед и Мел остались вдвоём.

Они шли молча, и постепенно веселье схлынуло, обнажив что-то более глубокое. Что-то, о чём они не говорили, но что висело в воздухе между ними.

— Знаешь, — начала Мел, глядя под ноги. — Я всё думаю про Дэна и Элеонору. Про то, что ты рассказал. Как они стали такими?

Тед задумался. Он вспомнил обрывки фраз физрука, его истеричный рассказ про отца. И слова директрисы — те, что она обронила, когда они заключали сделку.

— Они были детьми войны, — тихо сказал он. — Не здесь. Там. В моём мире. Они росли на границе, в какой-то забытой провинции. Их деревню сожгли, родителей убили. Ден и Элеонора попали в плен. Их пытали. Неделями. Месяцами. Они выжили вдвоём. Нашли покой друг в друге. Но покой — это не то же самое, что исцеление. Когда они выбрались, Ден уже был сломлен. А Элеонора... она искала способ защитить их навсегда.

Мел слушала, затаив дыхание.

— И она нашла?

— Да, — Тед вздохнул. — Существа из моего мира. Древние, безымянные, голодные. Они заключили с ней контракт. Она должна была принимать правду. Какую бы ужасную она ни была. Правду о мире, о людях, о себе. Правду о том, во что превратился её муж. А взамен — бессмертие. Пока она смотрит правде в глаза, она не умрёт. Но если отвернётся, если позволит лжи укрыть её... контракт разорвётся. И она погибнет. Мгновенно.

— Это ужасно, — прошептала Мел.

— Это её выбор, — жёстко ответил Тед. — Мы все делаем выбор. Ден выбрал убивать. Она выбрала покрывать его. А я выбрал... остановить их. Вот и всё.

Они дошли до дома Мел. Это был старый, но уютный дом на тихой улочке. Мел остановилась у калитки и посмотрела на Теда. Тот стоял, сунув руки в карманы, ёжась от вечернего холода. Его куртка была тонкой, совсем не по сезону.

— Ты опять пойдёшь на свою помойку? — тихо спросила Мел.

— Это не помойка, — Тед скривился. — Это... стратегическое убежище.

— Тед, — Мел нахмурилась. — Я не могу каждый вечер знать, что мой друг спит на улице. Пойдём.

Он замер.

— В смысле? К тебе?

— Да, ко мне. Родители поймут. У нас есть свободная комната. Ты поможешь мне с домашкой по истории, а я... я просто хочу, чтобы ты был в тепле. Хотя бы сегодня.

Что-то в груди Теда дрогнуло. Он хотел было отказаться, включить гордость, сказать, что рыцари не нуждаются в жалости. Но вместо этого молча кивнул.

Родители Мел оказались простыми, уставшими, но добрыми людьми. Отец — грузный мужчина с седыми висками, мать — мягкая женщина в цветастом фартуке. Они окинули Теда внимательными взглядами, но вопросов задавать не стали. Видимо, Мел их предупредила. Только мать тепло сказала:

— Мойся, сынок. Ужин на плите. И не стесняйся.

Тед стоял под горячим душем и чувствовал, как вода смывает не только грязь. Смывает страх. Смывает боль. Смывает четыре смерти. Он закрыл глаза и просто стоял так, позволяя теплу проникать в каждую клеточку замёрзшего тела. А потом тихо прошептал:

— Спасибо, Мел.

Ночь опустилась на дом. Родители ушли спать. Мел отправилась в душ. А Тед... Тед лежал на диване в гостиной и боролся с собой. Похотливая, взрослая часть его разума зудела, нашёптывала: «Она там. За дверью. Подойди. Просто посмотри. Никто не узнает.» Он даже встал. Даже подошёл к двери ванной. Даже затаил дыхание, пытаясь что-то разглядеть в матовом стекле.

Дверь резко распахнулась. На пороге стояла Мел — в халате, с мокрыми волосами, с глазами, горящими праведным гневом.

— Тед Ройд, — её голос был ледяным. — Ты что, подглядывал?

— Я? — он отшатнулся, изображая оскорблённую невинность. — Я просто шёл... попить воды!

— Кухня в другой стороне.

— Я... заблудился.

— Заблудился. В коридоре. Который ведёт только в ванную, — Мел скрестила руки на груди. — Ты озабоченный придурок. Знаешь это?

— Знаю, — честно ответил Тед.

— На матрасе спишь. Не здесь. В чулане. И дверь я запру.

— Понял, — он вскинул руки в жесте капитуляции.

Мел ещё секунду сверлила его взглядом, а потом неожиданно улыбнулась — устало, но почти нежно.

— Спокойной ночи, Тед.

— Спокойной ночи, Мел.

Он лежал на надувном матрасе в маленькой кладовке, уставленной коробками со старыми вещами. Пахло сушёными травами и книгами. Где-то в доме тикали часы. За окном шумел ветер. А Тед Ройд, бывший рыцарь, бывший заговорщик, несостоявшийся цареубийца, лежал и улыбался в темноте.

У него был дом. Настоящий, тёплый, живой дом. У него были друзья. Пусть один считает его мудаком, а вторая только что отчитала за подглядывание — но они были. Настоящие. И он был жив. По-настоящему жив. Никаких смертей. Никаких перезагрузок. Просто обычный вечер обычного мальчика.

«Я сделаю всё, чтобы сохранить это, — подумал он, закрывая глаза. — Всё.»

И впервые за долгое время сон пришёл мгновенно. Без страха. Без боли. Просто сон. Просто покой. Просто жизнь. **

Глава 6 Лагерь

Утро ворвалось в кладовку вместе с настойчивым стуком в дверь.

— Тед! Тед, вставай! Мы опаздываем!

Голос Мел звучал где-то на периферии сознания, разбиваясь о толстую стену сна. Тед зарылся лицом в подушку и промычал что-то нечленораздельное, отдалённо напоминающее «ещё пять минут». В его мире, мире рыцарей и магии, подъём по тревоге был делом привычным. Но здесь, в теле тринадцатилетнего подростка, каждая клеточка тела требовала покоя, тепла и горизонтального положения.

Дверь распахнулась. Мел, уже полностью одетая, с рюкзаком на плече, стояла на пороге и смотрела на него с выражением, которое Тед про себя называл «ты меня бесишь, но я терплю».

— Ты вообще слышишь меня? Автобус через двадцать минут. Если ты сейчас же не встанешь, я уйду без тебя.

— Иду, иду, — пробормотал он, скатываясь с матраса и едва не запутавшись в одеяле. — Рыцари не опаздывают. Рыцари просто... стратегически задерживаются.

Мел закатила глаза и вышла, оставив дверь открытой. Холодный утренний воздух, ворвавшийся в кладовку, сделал то, что не смогли сделать уговоры — разбудил окончательно.

Через десять минут они вышли из дома. Тед плёлся позади Мел, зевая так широко, что челюсть хрустела. Волосы его, длинные и кудрявые, торчали во все стороны, как воронье гнездо после урагана. Он даже не пытался привести себя в порядок — какая разница? Главное, чтобы глаза открывались.

Соседи — старая бабка с первого этажа и мужик в засаленной кепке, вечно копавшийся в своём гараже, — проводили парочку долгими, многозначительными взглядами. Тед заметил это краем глаза.

«Смотрят. Ну и пусть смотрят. Пусть думают, что я её брат. Или... кто там ещё. Мне-то что? Хотя... наверное, надо бы что-то сказать. А, плевать. Я — главный герой. Главным героям плевать на чужое мнение.»

В школе сонливость постепенно отступила, уступив место знакомой, будоражащей жажде внимания. Тед снова стал центром своей собственной вселенной. На уроках он не слушал, зато много говорил. Отпускал шутки, комментировал ответы одноклассников, а когда учительница сделала ему замечание, изобразил на лице такую искреннюю обиду, что класс грохнул смехом.

— Ройд, ты неисправим, — вздохнула учительница.

— Спасибо за комплимент, — просиял он.

Рейн, сидевший через две парты, молча наблюдал за этим цирком, и в его глазах за толстыми стёклами очков читалась сложная смесь эмоций: раздражение пополам с невольным уважением.

На перемене, когда Тед в очередной раз травил байку про «свою гениальную операцию по разоблачению маньяка», Рейн подошёл к Мел и негромко заметил:

— Я тут новости узнал. На следующей неделе — экскурсия. На пять дней. С выездом в лагерь за городом.

— Пять дней? — Мел оживилась. — Это же здорово! Свежий воздух, никаких уроков...

— И пять дней в одном помещении с этим, — Рейн кивнул в сторону Теда, который как раз заканчивал свою историю, размахивая руками, как ветряная мельница. — Представляешь масштаб катастрофы?

Мел рассмеялась.

— Представляю. Но, может, это пойдёт ему на пользу? Сменит обстановку, перестанет строить из себя Наполеона.

— Ты слишком хорошо о нём думаешь, — проворчал Рейн, но в голосе его не было злости. Так, усталая ирония человека, который уже смирился с неизбежным.

Когда на уроке объявили о лагере официально, класс взорвался радостным гулом. Пять дней без домашки, пять дней без родителей, пять дней леса, костров и приключений! Тед сиял.

— Лагерь! — провозгласил он на весь класс. — Наконец-то! Мне, знаете ли, не привыкать к походным условиям. Я однажды две недели выживал в Проклятом Лесу, питаясь только кореньями и ненавистью к врагам. А тут — курорт!

Никто не понял, о чём он, но все привычно засмеялись. Тед Ройд снова был в центре внимания.

После школы они втроём отправились домой к Мел. Точнее, теперь уже не только к Мел — за эти дни Тед окончательно обосновался в её доме. Родители, добрые и нелюбопытные, приняли его как нечто само собой разумеющееся. Может, потому что видели, как их дочь смотрит на этого странного, взъерошенного мальчишку. Может, потому что у них самих было непростое детство, и они знали цену теплу и крыше над головой.

Вечером, когда все разошлись по комнатам, Тед снова оказался на своём матрасе в кладовке. Он слышал, как в ванной шумит вода — Мел принимала душ. И снова этот внутренний голос, взрослый, похотливый, зашептал ему на ухо: «Подойди. Ты же мужчина. Что такого? Просто посмотришь...»

Но Тед не пошёл. Он лежал, глядя в потолок, и думал об Элис. О своей жене. Ей было двадцать семь. Высокая, русая, стройная, с такими же пронзительными глазами и привычкой закатывать их к небу, когда он нёс очередную чушь. Она всегда знала, когда он врал. И всегда, всегда говорила ему правду, какой бы горькой она ни была.

«Мел так похожа на неё... Те же волосы. Та же манера спорить. Те же глаза. Только ей тринадцать. А Элис — двадцать семь. Что, если... что, если Мел — это она? Нет, бред. Полный бред. Я просто скучаю. Я просто хочу увидеть знакомое лицо в этом чужом, враждебном мире. Это не Элис. Это просто... просто Мел. Мой друг. Мой единственный настоящий друг.»

Скрипнула дверь ванной. Тед, притворившись спящим, чуть приоткрыл глаза. Мел, закутанная в полотенце, тихо прошла по коридору, заглянула в гостиную, где на диване спали её родители, потом заглянула в кладовку. Тед замер, дыхание выровнял — и сквозь ресницы видел её силуэт в дверном проёме.

Она стояла минуту, не больше. Просто смотрела на него. А потом едва слышно прошептала:

— Ты считаешь себя главным героем, да, Тед? Но главные герои не врут друзьям. Главные герои не подглядывают. Главные герои... просто есть. А ты всё время играешь. Может, когда-нибудь ты устанешь и просто будешь собой?

Она не знала, что он не спит. А он не знал, что ему ответить — даже мысленно. Так и лежал, глядя в темноту, пока сердце колотилось где-то в горле.

Утро следующего дня началось с суеты. Родители Мел, узнав о лагере, ушли на работу пораньше, оставив на столе записку: «Завтрак на плите, деньги на проезд, ведите себя хорошо. Папа и мама.» Мел, уже собранная, с аккуратно уложенным рюкзаком, ждала Теда в коридоре. Тед вышел из кладовки, и Мел окинула его критическим взглядом. Футболка с дыркой на плече. Штаны, видавшие лучшие времена. И никакой куртки, способной согреть в прохладные лагерные ночи.

— Так, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Ты в этом не поедешь. Ты будешь выглядеть как... как бомж.

— Потому что я и есть бомж? — усмехнулся Тед.

— Заткнись и держи.

Она сунула ему в руки толстовку. Серую, мягкую, с красными буквами на груди — какие-то дурацкие спортивные логотипы, оставшиеся, видимо, от старшего брата или отца. Тед взял её, помял в руках, и на секунду в его глазах что-то дрогнуло.

— Спасибо, — сказал он. Просто. Без пафоса. Без шуток. Одно слово. Но Мел, кажется, поняла. Она кивнула и отвернулась, пряча лёгкую улыбку.

Автобус трясся по ухабистой дороге, увозя класс за город. Рейн сидел у окна, читал книгу и делал вид, что не знает Теда. Тед сидел рядом с Мел и громко комментировал пейзажи, сравнивая их то с эльфийскими лесами, то с драконьими пустошами. Одноклассники слушали вполуха, но смеялись — Тед умел подать даже самую глупую мысль так, что она звучала как откровение.

Лагерь встретил их запахом сосен, сырой земли и старого дерева. Несколько корпусов, столовая, спортивная площадка и озеро вдалеке. Дети из другой школы уже были там — носились по территории, играли в мяч, оккупировали качели.

Завтрак в столовой прошёл весело. Гремели ложки, звенели кружки, кто-то уже успел пролить компот. Тед сидел в центре своей небольшой компании (Мел, Рейн и ещё пара девчонок, которые всё-таки вернулись в его «свиту» после недавних событий) и болтал без умолку. Но что-то было не так. Какое-то смутное, неоформленное чувство тревоги поселилось в груди.

Вожатые. Их было четверо. Трое мужчин и одна женщина — высокая, темноволосая, с резкими чертами лица и холодными серыми глазами, которые, казалось, видели всё и сразу. Она представилась как Вера Викторовна. Говорила мало, улыбалась ещё меньше. И смотрела на Теда как-то... оценивающе? Или ему просто мерещилось?

— Что-то с этими вожатыми не так, — пробормотал Тед, ковыряя ложкой в тарелке с кашей.

— Тебе везде что-то мерещится, — отмахнулся Рейн. — После истории с физруком у тебя паранойя.

— Паранойя — это здоровый инстинкт выживания. Я бы на твоём месте...

— Я не на твоём месте, — перебил Рейн, не отрываясь от книги. — И слава богу.

Тед хотел ответить колкостью, но промолчал. Он вспомнил, как утром, когда они только выгружались из автобуса, он, сонный и раздражённый, что-то буркнул вожатым — что-то дерзкое, в своём обычном стиле. И эти двое взрослых мужиков... они не разозлились. Они улыбнулись. Как-то странно. Как-то слишком понимающе. Словно ждали чего-то подобного.

«Может, мне и правда мерещится. А может, я им просто понравился. Я умею нравиться. Я — чёртов гений обаяния.»

Заселение прошло быстро. Теда определили в комнату с Рейном — две кровати, тумбочка, окно с видом на лес. Рейн тут же разложил свои вещи, повесил полотенце, поставил книги. Тед просто бросил рюкзак на кровать и рухнул лицом в подушку.

— Ты даже вещи не разберёшь? — поинтересовался Рейн.

— Рыцари живут налегке.

— Ты не рыцарь. Ты — ленивый подросток с манией величия.

— Одно другому не мешает, — пробубнил Тед в подушку.

Ночь накрыла лагерь тихо и быстро. Где-то за окном ухала сова. Где-то в коридоре скрипнула половица. Тед лежал и смотрел в потолок. Ему было тревожно. Не страх — просто тревога. Предчувствие. Он слишком часто умирал, чтобы игнорировать это чувство. Но он слишком устал, чтобы что-то с этим делать.

«Ладно. Пять дней. Всего пять дней. Я просто буду веселиться. Никаких подвигов. Никаких маньяков. Никаких смертей. Просто... отдых. Я заслужил. Я, чёрт возьми, заслужил.»

Он закрыл глаза и провалился в сон.

— ...Темнота...

— ...Вспышка!

Тед резко, судорожно вздохнул, будто вынырнул из толщи воды. Ложка выпала из его руки и со звоном ударилась о край тарелки. Он сидел за столом. В столовой. Вокруг — гул голосов, звон посуды, запах щей и компота.

«Нет. Нет-нет-нет-нет-нет...»

Его глаза, расширенные, безумные, метались по залу. Сердце колотилось так, что казалось — пробьёт рёбра. Руки вцепились в край стола с такой силой, что побелели костяшки.

«Сколько? Сколько я пропустил? Почему?! Почему я снова умер?! За что?! Что я сделал?! Я ничего не сделал! Я просто лёг спать! Я лёг спать, и я умер! КАК?! ПОЧЕМУ?! Я НИЧЕГО НЕ ПОМНЮ!»

Он сидел, пытаясь выровнять дыхание, но воздух застревал в горле, превращаясь в судорожные, рваные всхлипы — беззвучные, незаметные для окружающих.

«Так. Так, Тед, соберись. Соберись, мразь! Ты в столовой. Обед. Это обед. Сколько прошло? Утро? День? Ты умер ночью, а сейчас обед. Ты пропустил полдня. Что ты делал эти полдня? Что?»

Он попытался ухватиться за обрывки воспоминаний — чужих воспоминаний, принадлежавших той, другой версии его самого, которая прожила это утро без него. Пустота. Ничего. Только тени, только осколки.

«Я кому-то нахамил. Каким-то парням. Их девчонкам. Громко, при всех. Вожатые видели. Они видели, как я... Чёрт. Чёрт! Будущий я зависит от того, что делает этот я. Если я сейчас умру и перепрыгну снова... то вернусь в тело мудака. В тело того, кто всё испортил!»

Кто-то за соседним столом покосился на него. Тед заметил и заставил себя улыбнуться — натянуто, криво, жутковато. Но этого хватило. Отвернулись. Он снова остался один на один со своей паникой.

«Я не знаю, почему умер. Но я знаю, что делать. Я должен исправить всё, что натворила та версия меня. Я должен быть... хорошим. Полезным. Я должен кому-то помочь, чтобы, если я снова умру, следующий Тед не оказался в дерьме.»

Решение пришло мгновенно. Он поднялся из-за стола и, всё ещё дрожа, направился к стойке, где суетились повара и вожатые. Вера Викторовна стояла там же — спокойная, холодная, как статуя, и раздавала указания.

— Я хочу помочь, — сказал Тед, и его голос прозвучал неожиданно твёрдо.

Вожатая медленно повернулась к нему. Серые глаза изучали его лицо, и Тед готов был поклясться, что она видит его насквозь — видит его страх, его панику, его шрамы на душе.

— Помочь? — переспросила она.

— Да. В столовой. С уборкой. С чем угодно. Я умею работать.

— Ты? — в её голосе мелькнуло что-то, похожее на любопытство. — Ты же тот дерзкий парень, который утром сказал, что «вожатые — это просто неудачники, которые не смогли найти нормальную работу»?

У Теда внутри всё оборвалось. «Я так сказал?! Какой же я идиот!» Но вслух он произнёс другое:

— Это был не я. То есть... это был я, но не совсем. Я был... не в себе. И я хочу загладить вину. Позвольте мне помочь.

Вера Викторовна долго смотрела на него. А потом уголки её губ дрогнули в подобии улыбки.

— Хорошо. Поможешь на кухне. Повара покажут, что делать. Посмотрим, насколько тебя хватит.

Теда хватило на весь день. Он таскал коробки с овощами, мыл посуду, драил полы. Повариха — тучная, краснолицая тётка с сильными руками — сперва смотрела на него скептически, а потом, увидев его старания, смягчилась.

— Ты банку с огурцами хоть раз в жизни открывал, малец?

— Я... — Тед замялся. В его мире банок не было. — Нет.

— Господи, ну что за дети пошли. Смотри: поддеваешь вот так, потом крутишь. Чувствуешь? Вот, пошла! Молодец.

К вечеру ладони Теда покрылись мозолями, спина ныла, ноги гудели. Но он был доволен. Он сделал всё, что мог. Если он умрёт сегодня ночью... следующий Тед проснётся героем труда. Не мудаком, который хамит незнакомым людям, а тихим, работящим парнем, который помогал на кухне.

Ночью он поплёлся в душ — смыть пот и усталость. Разделся, встал под горячую воду, закрыл глаза.

Он не услышал, как открылась дверь.

Тени выросли из ниоткуда. Четверо. Старше его. Крепче. С тяжёлыми, злыми взглядами. Один схватил его за волосы и швырнул на кафель. Тед вскрикнул, захлебнувшись водой. Удары посыпались градом — в живот, в лицо, по рёбрам. Он пытался закрыться, пытался отбиваться, но их было слишком много.

— Это тебе за Лизу, мразь! — прошипел один. — Ты как с ней разговаривал, а? Ты кто такой вообще?!

Тед не знал, кто такая Лиза. Он не знал, что он ей сказал — та, другая версия его. Но у него не было времени объяснять. Лезвие ножа блеснуло в тусклом свете лампы.

Они резали буквы. Медленно, мучительно, вдавливая остриё в кожу на животе. Тед кричал. Кровь стекала на кафель, смешиваясь с водой, уходя в слив. Боль была такой, что сознание меркло.

Они ушли, оставив его лежать в луже розовой от крови воды.

Сколько он так пролежал? Минуту? Час? Он не знал. Потом были шаги. Рейн. Он вбежал, увидел Теда, и его лицо побелело.

— Тед! Чёрт... чёрт, что они с тобой сделали?!

— Буквы... — прохрипел Тед. — Какие буквы?

Рейн помог ему подняться, довёл до комнаты. Тед посмотрел в зеркало. На животе, поперёк рёбер, красными, кровоточащими порезами было вырезано одно слово: «ШЛЮХА».

— За что? — прошептал он, глядя на своё отражение.

— Ты не помнишь? — Рейн, бинтуя его дрожащими руками, говорил быстро, нервно. — Ты утром наехал на какую-то девчонку. Сказал, что она одевается как... ну, ты её обозвал. Плохо обозвал. Её парень — он тут главный хулиган. Решил отомстить. Ты вообще как? Держись. Завтра всё заживёт. Наверное. Может, шрамы останутся...

Тед ничего не ответил. Сил не было. Он лёг на кровать и закрыл глаза.

— ...Темнота...

— ...Вспышка!

Он сидел на кухне, на низкой табуретке, рядом с поварихой. Та что-то говорила, показывала банку с вареньем. Тед не слышал. Его губы беззвучно шевелились.

«Опять. Опять. Опять. Я умер. Снова. От потери крови? От боли? Во сне? Я не знаю. Я не знаю, сколько раз я ещё смогу это выдержать. Я не знаю, зачем я здесь. Я не знаю, кто я теперь. Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Я хочу знать — почему? Почему я умираю снова и снова? Что я делаю не так? Кто меня убивает на этот раз?»

Внутренний диалог превратился в лавину. Слова, образы, обрывки страха — всё это неслось в его голове с такой скоростью, что реальный мир стал далёким, приглушённым, почти несуществующим. Он чувствовал фантомную боль в животе, хотя ран там уже не было. Он чувствовал холод кафеля под спиной, хотя сидел на тёплой табуретке.

«Я должен узнать. Я должен понять систему. Почему я умираю? Кто меня убивает? Те парни? Или что-то ещё? Я не помню ни одной смерти в этом лагере — я просто просыпаюсь, и всё. Это не физрук. Здесь что-то другое. Что-то хуже. Потому что я даже не знаю врага в лицо.»

Одна из поварих, заметив его состояние, нахмурилась.

— Эй, парень, ты чего? Бледный какой-то. Переутомился? Может, пойди приляг?

— Нет, — голос Теда был чужим, сиплым. — Я... я в порядке. Дайте мне ещё работу.

Он не был в порядке. Он был в аду. И этот ад только начинался.

Глава 7 Петля затягивается

Тед сидел в столовой, уставившись в одну точку на стене. Перед ним остывала каша. Ложка, зажатая в побелевших пальцах, мелко дрожала. Вокруг гремели тарелками, смеялись, перекрикивались — обычный лагерный обед, шумный и бестолковый. Но Тед не слышал ничего. В его голове крутилась одна-единственная мысль.

«Кто? Кто меня убил? Не физрук. Физрук мёртв, я сам видел, как из него вытекла жизнь. Не те парни из душа — они просто избили и порезали, но не убивали. Тогда кто? Почему я умер во сне? От потери крови? От болевого шока? Или... что-то ещё? Что-то, чего я не вижу?»

Он протёр глаза тыльной стороной ладони и сделал глубокий вдох, пытаясь выровнять дыхание. Паника снова подступала к горлу, липкая и удушливая, как старая знакомая, с которой он слишком часто виделся в последнее время. Он не мог больше сидеть сложа руки. Он должен был узнать.

Отыскав взглядом в толпе знакомый силуэт, Тед резко встал и, не обращая внимания на удивлённые взгляды, направился к Рейну. Тот сидел за дальним столом и читал книгу, прихлёбывая компот.

— Рейн, — Тед плюхнулся на скамейку напротив, и его голос прозвучал слишком резко, слишком напряжённо. — Слушай... мне нужно тебя кое о чём спросить.

Рейн поднял глаза от книги и поправил очки. Вид у Теда был не просто встревоженный — он был откровенно напуганным, и это настораживало. Тед пуганым не был никогда. Даже когда их избивал физрук. Даже когда на кону стояла жизнь.

— Ну, спрашивай, — осторожно ответил Рейн, откладывая книгу в сторону. — Ты выглядишь так, будто призрака увидел.

— Почти, — нервно хмыкнул Тед. — Скажи... ты помнишь вчерашний вечер? Ну, после отбоя?

Рейн нахмурился, задумавшись.

— Вчера? Ты лёг спать и даже слова мне не сказал. Я тебя спрашивал про завтрашний волейбол, а ты отвернулся к стенке и засопел. Я ещё удивился — обычно тебя не заткнуть, а тут такая тишина. Думал, может, заболел.

Внутри у Теда всё похолодело.

«Он не помнит. Он не помнит, как вбежал в душ и вытаскивал меня, окровавленного, с порезанным животом. Он не помнит, как перевязывал меня и читал это уродливое слово у меня на рёбрах. Этого не было. В этой линии — не было.»

Тед сглотнул. Горло пересохло.

— А... а ты не заходил в душ? Ну, вечером? Не видел там ничего странного?

— В душ? — Рейн смотрел на него с недоумением. — Нет, я мылся днём. А что, там что-то случилось? Опять твои параноидальные фантазии?

— Да нет. Ничего, — Тед через силу улыбнулся и поднялся. — Забудь. Просто... показалось.

Он отошёл от стола, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Следующей, кому он задал тот же вопрос, была Мел. Девушка сидела на лавочке у корпуса, заплетая косу. Увидев Теда, она улыбнулась, но улыбка тут же сползла с её лица — настолько странно он выглядел.

— Что с тобой? Ты белый как мел. Опять не выспался?

— Мел, — Тед присел рядом, нервно потирая ладони. — Ты вчера вечером или ночью... ты не слышала ничего странного? Может, крики? Из душа?

— Из душа? — она нахмурилась. — Нет. Я рано легла. А что? Кто-то кричал?

— Да нет... то есть... я не знаю, — Тед запустил пальцы в волосы и сжал их, пытаясь физической болью заглушить панику. — Просто у меня такое чувство, что я что-то пропустил. Что-то важное.

— Тед, — Мел осторожно коснулась его плеча. — Ты можешь мне рассказать. Что случилось? Ты мне веришь?

Он открыл рот, чтобы ответить. Чтобы выплеснуть всё: про смерти, про перезагрузки, про то, что он не может умереть до конца, что каждая смерть — это новая петля. Но в тот же миг воздух застрял в лёгких. Слова упёрлись в невидимую стену и рассыпались в пыль. Рот открывался и закрывался, как у рыбы на берегу. Ни звука.

«Проклятая клятва! Я не могу! Я НЕ МОГУ рассказать! Они заблокировали мне даже это!»

— Ничего, — выдохнул он, опуская голову. — Просто... кошмары. Плохие сны.

Мел не поверила. Он видел это по её глазам. Но она не стала давить. Просто кивнула и ничего не сказала, и это молчание было громче любых слов.

Тед сидел на лавочке после разговора и чувствовал, как внутри него закипает истерика. Всё, что он делал, — работа на кухне до кровавых мозолей, попытки подружиться, не быть мудаком, — всё это исчезало. Стиралось. Каждая смерть перематывала плёнку назад, и он не знал, какая версия его самого останется в памяти людей. Мудак? Трудяга? Жертва?

«Если я умираю, не успев испортить репутацию, — следующая линия будет хорошей. Но если я, как та версия, успел кому-то нахамить... то следующий Тед будет расхлёбывать. Линия запускается, когда тело цело. Когда эмоции уже вписаны в лицо, в слова, в память окружающих. Я — ходячая рулетка. Я никогда не знаю, кто я сегодня.»

Во второй половине дня, когда солнце начало клониться к горизонту, Тед гулял с Мел по территории лагеря. Ему нужно было отвлечься, и Мел, кажется, чувствовала это. Они шли молча, просто наслаждаясь тишиной и запахом хвои. У столовой им встретилась Вера Викторовна.

— Мел, можно тебя на минутку? Организационные вопросы по завтрашнему мероприятию.

Мел кивнула, бросила на Теда извиняющийся взгляд и ушла с вожатой. Тед остался один. Он постоял немного, а затем, сам не зная зачем, пошёл гулять в сторону леса. Вожатая тоже куда-то шла — видимо, у неё были свои дела. Их пути странным образом совпали. Какое-то время они шли параллельно, не разговаривая, пока не оказались у старого колодца на краю лагеря.

— Здесь заканчивается территория, — сказала Вера, не глядя на него. — Дальше — лес. Лучше не ходить. Там старые землянки, можно провалиться.

И ушла, оставив Теда одного у колодца. Тед не послушался. Лес манил его — тёмный, густой, пахнущий сыростью и чем-то древним. Он сделал несколько шагов за границу и почти сразу заметил то, что не заметил бы обычный человек, — едва различимый провал в земле, замаскированный ветками и мхом. Землянка. Маленькая, тёмная, скрытая от чужих глаз.

— Тед... — прошелестел голос.

Он замер. Сердце пропустило удар. Голос был тихим, как дуновение ветра, но он узнал бы его из тысячи. Этот голос не принадлежал никому из лагеря. Он принадлежал... его миру?

— Тед Ройд... подойди...

Ноги сами понесли его вниз, в темноту землянки. Внутри было сыро и пахло старой землёй. В углу, на грубо сколоченном деревянном стуле, сидел старик. Очень старый. Длинная седая борода, морщинистое лицо, глаза, в которых плескалась сама вечность. Он был полупрозрачным — сквозь него просвечивали стены землянки.

— Дух, — выдохнул Тед, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Ты — дух. Как я? Из моего мира?

— Нормин, — представился старик, и его голос звучал, как шелест осенних листьев. — Я здесь очень давно. Я посадил эти леса, когда по земле ещё ходили динозавры. А ты... ты интересный экземпляр. Сердце двадцатидевятилетнего рыцаря, заточённое в тело тринадцатилетнего мальчика. Такое не каждый день увидишь.

Тед стоял, не в силах пошевелиться. Кто-то из его мира. Пусть призрак, пусть древний дух, но — из его мира! Он не один! Он не совсем один в этой проклятой реальности!

— Нормин, — голос Теда дрогнул. — Ты не знаешь... Тут, в лагере... здесь есть какое-нибудь проклятие? Что-то, что... убивает? По ночам?

Старик посмотрел на него долгим, пронизывающим взглядом. Он видел. Тед был уверен — он видел все его смерти, все его шрамы на душе.

— Я не могу ответить тебе прямо, — медленно проговорил Нормин. — Ты связан клятвой, и я, как сущность твоего мира, не могу её нарушить. Но... если ты хочешь узнать, что убивает тебя по ночам... попробуй не спать.

— Не спать?

— Просто не спи. И ты увидишь.

Тед вернулся в корпус, когда уже стемнело. Рейн лежал на своей кровати и читал. Тед лёг на свою, уставившись в потолок. Они немного поболтали о завтрашнем волейболе, о странных вожатых, о еде. Постепенно голос Рейна стал тише, прерывистее, и вскоре сменился ровным дыханием спящего. Тед остался один в темноте. Он не спал. Он ждал.

Прошёл час. Может, два. Глаза слипались, веки наливались свинцом, но Тед держался. Он вспоминал каждую смерть, каждый удар, каждую вспышку боли — и это помогало бодрствовать.

А потом началось.

Головокружение. Резкое, тошнотворное, будто мир вокруг него начал вращаться. Желудок скрутило спазмом, и Теда вырвало — прямо на пол, рядом с кроватью. Он попытался встать, но ноги не слушались. Коридор. Ему нужно в коридор. Шатаясь, цепляясь за стены, он вышел из комнаты. В коридоре было темно и тихо. Только лунный свет лился сквозь грязное окно в конце коридора, рисуя на полу бледные квадраты. Голова кружилась всё сильнее. Что-то тёплое потекло по щекам. Тед поднёс руку к лицу — пальцы стали красными. Кровь текла из глаз.

— Что... что со мной...

Он упал на колени. Мир плыл, раздваивался, рассыпался на осколки. И тогда он увидел это.

Из темноты, из самого чёрного угла коридора, медленно, почти лениво выползло металлическое лассо. Толстая цепь, утыканная шипами, каждый из которых был длиной с палец. Шипы поблёскивали в лунном свете, и с них капало что-то тёмное.

«Нет... нет, пожалуйста...»

Лассо метнулось вперёд с нечеловеческой скоростью. Шипы впились в живот Теда, разрывая плоть, вспарывая внутренности. Он закричал — но крик вышел булькающим, кровавым. Лассо дёрнулось, затягиваясь туже, и Тед почувствовал, как его тело рвётся на части. Шипы проходили сквозь рёбра, через позвоночник, через всё, что делало его живым. Он видел собственные внутренности. Он чувствовал, как останавливается сердце.

Темнота.

Вспышка.

Тед резко вздохнул, как вынырнувший из глубины утопающий. Вдох — судорожный, рваный, полный паники. Перед глазами — лица. Четыре лица. Те самые. Парни из душа. Те, что вырезали буквы на его животе. Они стояли вокруг и смотрели на него. Но в их глазах не было злобы. Они хлопали его по плечу, улыбались.

— Эй, Тед, ты чего застыл? Мы же просто поболтать хотели. Ты нормальный пацан вообще-то. Извини за вчера, погорячились.

Тед смотрел на них и не понимал. Не били? Не резали? Он... он им понравился? Какая версия его самого была в этой линии? Он не знал. Он уже ничего не знал.

Рядом возник Рейн. Смотрел на Теда с недоумением.

— Ты чего? Тебя всего трясёт. Они же просто поговорить подошли.

— Я... — Тед облизнул пересохшие губы. — Я просто... вспомнил кое-что. Забудь.

Они пошли по коридору — Тед, Мел и Рейн. Впереди был завтрак, а после завтрака — волейбол. Но Тед не думал о волейболе. В его голове пульсировали две зацепки. Металлическое лассо с шипами. И рвота, головокружение, кровь из глаз перед появлением лассо. Это не просто убийство. Это что-то другое. Что-то магическое? Или... отравление? Он отравился за ужином? И лассо — это предсмертная галлюцинация? Или наоборот — лассо настоящее, а отравление — лишь побочный эффект его присутствия?

Поле было залито солнцем. Вожатые организовали волейбольную сетку, разбили отряды на команды. Тед встал на своей половине поля, размял плечи. В его мире была похожая игра — с мячом, с подачами, только мяч был кожаным и тяжёлым, как камень. Но здесь правила были другими. И игроки — тоже.

Его внимание привлёк парень с другой стороны сетки. Белые, как снег, волосы. Худощавый, жилистый, невысокий. Но когда он подал — земля задрожала. Мяч ударился о площадку с такой силой, что несколько человек просто упали. Свист. Рёв трибун. Тед смотрел на Айда — так, кажется, его звали — и понимал: этот парень точно не учился играть в школьном спортзале. Такая сила не бывает случайной. Такая сила бывает только у тех, кто сражался не на жизнь, а на смерть.

Игра началась. Тед и Айд перекидывались колкостями через сетку, как ударами. Айд дерзил жёстко, Тед отвечал тем же. Но в процессе игры что-то менялось. Тед начал вспоминать. Тело вспоминало старые движения — прыжки, замахи, блоки. Мяч летал, как выпущенный из катапульты снаряд. Одна подача Теда принесла его команде решающее очко.

Но потом подал Айд.

Тед видел, как мяч летит на него, и знал, что не сможет взять. Знал, но подставил руки. Удар был такой силы, что его оторвало от земли и прокатило кубарем по площадке. В ушах звенело, перед глазами плыли круги. Но он встал. Отряхнулся. И улыбнулся.

Такая сила была ему нужна. Он не знал зачем, но интуиция — старая, рыцарская интуиция — кричала: этот парень важен.

После игры Тед, плюнув на все приличия, подошёл к Айду. Мел что-то говорила ему вслед, но он не слушал. Разговор начался с обоюдных дерзостей — Тед не мог иначе, Айд, видимо, тоже. Но вдруг Айд осёкся. Замер. Всмотрелся в глаза Теда — красные, уста вшие, с лопнувшими от недавнего кровотечения сосудами. И отшатнулся.

— Что ты такое? — тихо спросил Айд. — У тебя в глазах... смерть. Не одна. Много. Ты... ты умирал.

Тед ничего не ответил. Но что-то в тоне Айда заставило его довериться. К вечеру они, сам не зная как, почти сдружились. Айд был странным — немногословным, резким, но в нём чувствовалась та же внутренняя тьма, что и в самом Теде.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказал Тед, когда солнце село. — В лесу. Это важно.

Они ушли из лагеря, когда все уже готовились ко сну. Белая ночь — светлая, призрачная, неестественная — накрыла лес серебристым покрывалом. Тед шёл первым. Он хотел показать Айду землянку Нормина. Хотел, чтобы хоть кто-то подтвердил, что он не сумасшедший.

Лассо появилось из темноты. Металлическое, с шипами. Оно метнулось из-за деревьев, и Тед, наученный горьким опытом, успел увернуться. Но Айд — нет. Лассо обвилось вокруг его ноги и рвануло в чащу. Крик Айда разорвал тишину ночи.

— АЙД!

Тед бросился следом, ломая ветки, падая, вставая, снова падая. Лассо настигло и его. Шипы впились в плечо, рванули. Тед закричал от боли, почувствовал, как рука отделяется от тела, как горячая кровь заливает грудь. Из леса вышла тень. Высокая. С тёмными волосами. Серые глаза, холодные как лёд. Вера.

— Вожатая?! — голос Теда сорвался на визг. — Это ты?! Это всё ты?!

Она не ответила. Лассо послушно скользнуло к её руке, свернулось, как ручная змея. Вера смотрела на него сверху вниз, и в её глазах не было ничего — ни злости, ни жалости. Только холод. Только долг.

— Ты! — Тед рыдал, кричал, захлёбываясь кровью и слезами. — Я работал! Я старался! Я подружился! Я всё сделал правильно! Я нашёл Нормина! Я просто хотел выжить! Почему?! Почему ты это делаешь?!

Вера нахмурилась. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на замешательство.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь. Я не помню этого.

— Потому что этого не было! — орал Тед, лёжа на земле, истекая кровью. — Потому что каждый раз, когда я умираю, не всё стирается! Ты не помнишь! НИКТО НЕ ПОМНИТ! Только я! Только я помню каждую смерть! Каждую, мать твою, смерть!

Он рыдал в голос, уже не сдерживаясь. Вера смотрела на него, и что-то в её лице дрогнуло. Но она ничего не сказала. Только взмахнула рукой. Лассо метнулось вперёд. И голова Теда покатилась по мокрой от крови траве.

Темнота.

Вспышка.

Вздох. Резкий, судорожный, как всегда. Тед стоял в комнате и одевался. Руки двигались механически. Завтрак. Скоро завтрак. Утро нового дня.

Рядом возник Рейн.

— Ты долго ещё? Все уже...

Он не договорил. Потому что Тед рухнул на колени. Прямо перед ним. Стоя на коленях на холодном полу, уткнувшись лбом в собственные руки, он заплакал.

— Что... что случилось? — Рейн присел рядом, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Тед? Ты чего?

А Тед не мог ответить. Слова клятвой застревали в горле. И тогда он просто заговорил — не Рейну, не миру, не кому-то конкретному. В пустоту. В бога, которого у него никогда не было. В небо, которое его никогда не слышало.

«Я не могу... Я больше не могу... Я делаю всё. Я стараюсь. Я работаю. Я исправляю. Я нахожу друзей. Я нахожу ответы. А потом... потом приходит ОНА. Или ОНО. Или кто-то ещё. И всё стирается. Каждый раз, когда я думаю, что у меня получилось, что я выиграл, что я на шаг ближе к правде... МЕНЯ УБИВАЮТ. УБИВАЮТ, КАК СОБАКУ. И никто не помнит! Никто не знает! Даже убийца! Она даже не помнит, что уже убивала меня! Что я умирал у неё на глазах! Что я умолял! Что я плакал! ЭТО НЕСПРАВЕДЛИВО! ПОЧЕМУ?! ПОЧЕМУ Я?! ЗА ЧТО МНЕ ЭТО?! Я ХОЧУ ПРОСТО ЖИТЬ! Я ХОЧУ, ЧТОБЫ МЕНЯ ПОМНИЛИ! Я ХОЧУ, ЧТОБЫ МОЯ ЖИЗНЬ ИМЕЛА СМЫСЛ! А ЕЁ НЕТ! ЕЁ ПРОСТО НЕТ! Я — ПУСТОТА! Я — ХОДЯЧАЯ ПУСТОТА, КОТОРАЯ ЗАПОЛНЯЕТ СОБОЙ ЧУЖИЕ ДНИ, А ПОТОМ ИСЧЕЗАЕТ! И МНЕ СТРАШНО! МНЕ ТАК СТРАШНО, ЧТО Я НЕ МОГУ ДЫШАТЬ!»

Рейн стоял над ним, бледный, с широко раскрытыми глазами, и не понимал, что происходит. А Тед всё плакал, стоя на коленях, и мир вокруг него — светлый, солнечный, полный утреннего щебета птиц — оставался глух и нем. Потому что миру было плевать. Миру всегда плевать. И в этом, наверное, и была самая страшная правда из всех

Глава 8 День который нельзя умереть

Тед всё ещё стоял на коленях. Холодный пол лагерного корпуса, пропитанный запахом старого дерева и дешёвого чистящего средства, отрезвлял. Слёзы высохли, оставив на щеках солёные дорожки. Дыхание постепенно выравнивалось, переставая быть рваным, судорожным, звериным.

Рейн сидел рядом, не решаясь ни прикоснуться, ни заговорить. Он просто был. И этого, как ни странно, хватало.

Тед поднял голову. Взгляд его, всё ещё мутный, постепенно фокусировался. И где-то там, за пеленой паники, за краем истерики, снова заработал холодный, расчётливый механизм. Механизм выживания.

«Хватит. Хватит реветь. Ты не можешь рассказать им — окей. Ты не можешь объяснить — окей. Но ты можешь думать. Ты можешь действовать. Ты — Тед Ройд. Ты умирал больше раз, чем эти люди ели горячего супа. Ты выкарабкаешься. Ты всегда выкарабкиваешься. Потому что... потому что по-другому нельзя. Потому что если ты сломаешься — всё. Конец. Настоящий конец, без вспышки, без возврата. Просто темнота, из которой не выныривают.»

Он шумно выдохнул, упёрся ладонями в пол и медленно, как старик, поднялся на ноги.

— Всё, — сказал он вслух, и голос, хоть и дрожал, звучал почти нормально. — Я в порядке. Просто... давление. Или солнце. Или что-то съел.

— Тед, — Рейн поправил очки и посмотрел на него с тем выражением, с каким смотрят на человека, только что бившегося в припадке. — Ты только что рыдал на полу и говорил что-то про убийц, смерть и пустоту. Это не похоже на «что-то съел».

— Я драматизирую. Ты же знаешь — я главный герой, мне положено, — Тед попытался улыбнуться, и улыбка вышла почти убедительной. Почти.

В дверь постучали. Мел. Она заглянула в комнату с лёгкой тревогой на лице.

— Все уже построились. Мы идём на... Тед, ты чего? Выглядишь как оживший труп.

— Я и есть оживший труп, — пробормотал Тед себе под нос, а вслух добавил: — Мне что-то нездоровится. Живот крутит. Идите без меня, я полежу часок и догоню.

Мел и Рейн переглянулись.

— Точно? Может, в медпункт? — спросила Мел.

— Нет-нет, идите. Правда. Я просто полежу, и всё пройдёт. Скажите там, что я отстал.

Они ушли. Тед слышал, как стихают их шаги в коридоре. Потом услышал общий гул голосов на улице — отряд строился и уходил куда-то на другую часть территории, на какое-то мероприятие. Спортивная эстафета? Лекция о пользе закаливания? Неважно. Главное — его не хватятся как минимум час.

Он подошёл к окну, отдёрнул занавеску. Второй этаж. Невысоко. В своём прошлом теле он спрыгнул бы с такой высоты, не задумываясь. В этом — тринадцатилетнем, нескладном — пришлось повозиться. Он спустился по водосточной трубе, обдирая ладони о ржавое железо, и спрыгнул в кусты под окном. Замер, прислушался. Никого.

Через десять минут он уже был у землянки.

Нормин сидел на том же месте, на грубо сколоченном стуле. Полупрозрачный, древний, похожий на оживший кусок мха. При виде Теда он поднял брови — или то, что у духов заменяло брови.

— Вернулся. Быстро. Ты вообще спал?

— Твой совет не сработал, — выпалил Тед, усаживаясь прямо на земляной пол. Гнев и страх снова заклокотали внутри, но он сдержал их. — Я не спал. Я ждал. И я увидел, как мой друг... умер. Прямо у меня на глазах. Его убило нечто с металлическим лассо и шипами. И женщина... вожатая... она управляла им. Она убила его. А потом убила меня.

Нормин долго молчал. Его глаза, древние, как само время, смотрели на Теда с нечитаемым выражением.

— Твой друг, — медленно произнёс он. — Это был ты.

Тед вздрогнул. Но не стал отрицать.

— Да. Это был я. Я не могу говорить об этом прямо. Клятва. Но ты понимаешь.

— Я понимаю, — кивнул дух. — Клятвы — это серьёзно. Я сам был связан одной такой последние несколько тысяч лет. Хотя... нет, это было в другой жизни.

Нормин задумался, потирая полупрозрачный подбородок.

— Лассо. Шипы. Женщина-вожатая. Звучит как охотничий конструкт.

Довольно примитивная магия, но эффективная. Кто-то научил её создавать магических ищеек. Или она сама научилась. В этом мире магия... редка. Но существует. Я тому подтверждение.

— В этом мире? — Тед нахмурился. — Ты разве не из моего?

Нормин — сухой, шелестящий смешок.

— Нет, мальчик. Я родился здесь. На этой планете. Когда по ней ещё ходили те, кого вы называете динозаврами. Я видел, как падали звёзды и как поднимались горы. Я видел первых людей и, скорее всего, увижу последних. Я не из твоего мира. Но магия везде одна. Она не делится на «твою» и «мою». Она просто есть.

Тед смотрел на него, открыв рот.

— Ты... ты местный? Но как? Как ты попал в мой мир?

— Я не попал. Я просто знаю тех, кто ходит между мирами. Вы, люди, думаете, что миры разделены, как комнаты в доме. На самом деле они проницаемы, как слои тумана. Иногда кто-то просачивается. Иногда что-то просасывается. Твоя вожатая... она, возможно, нашла что-то, что просочилось. Или кто-то нашёл её.

— Что мне делать? — спросил Тед. — Она убьёт меня. Снова. Я не могу остановить её. Я не знаю как.

Нормин поднялся. Медленно, с достоинством, как поднимается древнее дерево, если бы деревья умели вставать.

— Я не могу покинуть это место. Я привязан к нему, как корни к земле. Но я могу дать тебе защиту. На один день. Она не спасёт тебя от всего, но она... замедлит. Сделает видимым то, что скрыто. И, возможно, даст тебе шанс.

— На один день?

— На один. Потом защита рассеется. И я не смогу наложить её снова — слишком много сил. Так что выбирай день с умом.

Тед кивнул. Он выбрал. Сегодня. Сегодня он не умрёт.

Весь день Тед провёл в землянке. Нормин работал молча, водя над ним своими полупрозрачными ладонями, и Тед чувствовал, как на его кожу, на его кости, на саму его душу оседает нечто, похожее на невидимую плёнку. Оно не грело, не холодило, не давило. Просто было. Как вторая кожа. Он читал старые, истлевшие книги, которые дух хранил в сундуке — книги на языках, которые Тед не знал, но странным образом понимал. Из них он узнал, что Нормин был здесь ещё до появления человечества, что он видел рождение и смерть целых видов, что он — последний из тех, кто помнил мир без людей. И что магия, которой он владел, была старше самой Земли.

Тем временем на другом конце лагеря Мел и Рейн сидели на скамейке и болтали.

— Меня беспокоит Тед, — сказала Мел, глядя на облака. — Он какой-то... не такой. Я знаю, он всегда был странным. Но в последнее время он как будто всё время на грани. Как струна, которую вот-вот порвут.

— Он был на грани с самого первого дня, — пожал плечами Рейн. — Помнишь, как он появился? Словно с луны свалился. Не знал элементарных вещей. Говорил про какие-то заговоры, про рыцарей, про другой мир. Я думал, он просто фантазёр. Но после истории с физруком... я уже ни в чём не уверен. Он знал то, чего не мог знать. Он предугадывал то, что невозможно предугадать. Как будто он... уже проживал это раньше.

— Ты думаешь, он правда из другого мира? — тихо спросила Мел.

— Не знаю, — Рейн снял очки и протёр их. — Но если это так, то его мир — кошмарное место.

К вечеру, когда солнце коснулось верхушек сосен, Тед, попрощавшись с Нормином, залез обратно в окно. Обошлось. Он рухнул на кровать за минуту до того, как в комнату вошёл Рейн.

Рейн окинул его взглядом — растрёпанный, в мятой одежде, с комьями земли на ботинках — и скептически хмыкнул.

— Ты «лежал и отдыхал», да?

— Абсолютно, — Тед зевнул. — Я настолько отдыхал, что даже случайно выпал из окна и немного посидел в кустах. Для здоровья.

— Для здоровья, — повторил Рейн с каменным лицом. — Ну-ну.

Он сел на свою кровать, помолчал немного, а потом заговорил — тихо, без привычной иронии:

— Тед, ты религиозный человек?

Тед от неожиданности поперхнулся воздухом.

— Я? Религиозный? Я, знаешь ли, в своей прошлой жизни пытался свергнуть местного царя. И вообще, магия и боги — это разные департаменты. А что?

— Просто... — Рейн замолчал, подбирая слова. — Я много читал. О теологии, о мифологии, о том, во что верят люди в разных уголках мира. И есть одна легенда. Старая. Очень старая. О семи богах этого мира.

— Семи богах? — Тед приподнялся на локте.

— Да. Легенда говорит, что было семь богов. Шесть из них известны — у них есть имена, домены, храмы. Бог войны, богиня плодородия, бог знаний, богиня любви, бог времени, богиня природы. А седьмой... седьмо й отсутствует. Его нет в пантеоне. О нём не говорят. Его имя стёрто. Его называют богом неизвестности. Говорят, что он управляет тем, что скрыто. Случайностями, совпадениями, тайнами. Тем, что нельзя узнать.

Тед слушал, и холодок бежал по спине.

— Почему ты мне это рассказываешь?

— Потому что, — Рейн посмотрел ему прямо в глаза, — ты — самое неизвестное, что я встречал. Ты ходячая тайна, Тед. И иногда мне кажется, что седьмой бог специально поставил тебя на моём пути, чтобы я понял что-то важное. Или чтобы ты понял.

Ночь накрыла лагерь. Тед лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как внутри разливается странное, почти забытое чувство. Гордость. Уверенность. Покой. Защита Нормина работала. Он знал это. Он не мог объяснить, но знал — сегодня с ним ничего не случится. Это была первая ночь за долгое время, когда он заснул без страха.

Утро встретило его пением птиц, запахом сосен и криками за окном. Нет, не обычными криками. Криками ужаса.

Тед вскочил с кровати. Рейн уже стоял в дверях, бледный как полотно.

— Там... Вера Викторовна... она...

Тед выбежал в коридор. У входа в корпус, на земле, лежала Вера. Вожатая. Вся в крови. Глаза открыты, но пусты. Горло перерезано. Множественные раны на теле — такие, будто её разрывали изнутри.

Вокруг толпился весь отряд. Дети стояли молча, вжав головы в плечи. Кто-то всхлипывал. Кто-то вызывал полицию. Кто-то смотрел на Теда.

— Ты что-то знаешь? — спросила одна из девочек. — Ты вчера был странный. Ты говорил с ней. Ты знаешь, что случилось?

Тед открыл рот, но слов не было. Он смотрел на тело Веры и понимал. Понимал с ужасающей, ледяной ясностью. Проклятие. То, что она накладывала на него, — оно отразилось. Защита Нормина не просто защитила его. Она отзеркалила всё обратно. Всё, что Вера пыталась сделать с ним этой ночью, обрушилось на неё саму.

Рядом с телом стоял Нормин — видимый только Теду полупрозрачный силуэт. Старый дух хмурился.

Из толпы выступил Айд. Его белые волосы развевались на ветру, а глаза...

— Сестра, — голос Айда был тихим, но в нём звенела сталь. — Сестра. Дей.

Он склонился над телом, коснулся её лица, провёл по щеке. А потом поднялся и посмотрел на Теда.

— Ты. Ты что-то сделал.

— Я не... я не хотел... — Тед попятился. — Я просто защищался. Я не знал, что так будет.

— ТЫ! — Айд рванулся вперёд, и в его руке блеснула магия — та же, что разрывала Теда на части в прошлых жизнях. Резаная, острая, как бритва.

Тед бросился бежать.

Сзади раздавались крики. Крики детей. Крики Мел. Крики Рейна. А потом — тишина. Мёртвая, страшная тишина. Тед не оборачивался. Он бежал, не разбирая дороги, ломая ветки, чувствуя, как лёгкие горят огнём.

«Я убил их. Я убил их всех. Айд убил отряд. Мел. Рейн. Всех. Из-за меня. Из-за моей защиты. Из-за того, что я просто хотел выжить.»

Он остановился только у озера. Упал на колени на мокрый песок, схватился за голову. Пальцы вцепились в волосы с такой силой, что кожа на висках натянулась.

«Я предатель. Я погубил всех. Единственное, что я мог сделать — умереть. Не защищаться. Просто умереть, как всегда. Тогда она осталась бы жива. Айд остался бы собой. Отряд остался бы жив. Мел. Рейн. Все. Я — эгоистичная мразь. Я думал только о себе. А теперь они мертвы. Все мертвы. Из-за меня.»

— Вставай.

Голос Нормина.

Тед поднял голову. Дух стоял рядом — бледный, почти прозрачный, уставший. Но в его глазах горела решимость.

— Я не дам тебе умереть, Тед Ройд. Если ты умрёшь сейчас — моя магия убьёт меня. Таковы условия. Защита связана с моей жизненной силой. Если ты погибнешь, пока она активна, я уйду вместе с тобой. Так что у нас двоих один выход. Жить.

Тед хотел ответить, но не успел. Из леса вышел Айд. Весь в крови. Его глаза были пусты, как у мертвеца. Он тащил за собой два тела. Рейн. Мел. Они не двигались.

— Смотри, — голос Айда был хриплым, сломанным. — Смотри, что ты наделал. Я убил их. Всех. Я убил их, потому что они знали тебя. Потому что они были твоими друзьями. Потому что Дей... Дей была всем, ради чего я жил. А теперь её нет. И тебя не будет. И меня не будет. Мы все умрём здесь. Сегодня.

Тед смотрел на тела. На Рейна —его очки съехали набок, но лицо было спокойным, будто он просто заснул. На Мел — русые волосы, раскинутые по земле, губы чуть приоткрыты, будто она хотела что-то сказать и не успела.

«Мел. Моя Мел. Моя единственная. Ты дала мне дом. Ты дала мне тепло. Ты дала мне шанс. А я... я убил тебя. Не Айд. Я. Своим эгоизмом. Своей гордыней. Своим желанием выжить любой ценой. Я думал, что я главный герой. Но главные герои спасают людей. А я... я только гублю. Всех, кто ко мне прикасается. Всех, кто мне верит. Всех.»

Он поднялся. Медленно, спокойно, как во сне. Посмотрел на Айда. На его пустые, мёртвые глаза.

— Знаешь, Айд, — сказал он, и голос его прозвучал неожиданно ровно, почти весело. — В моём мире есть одна присказка. Рыцарь, который не умеет плавать, всегда тонет красиво.

Айд нахмурился.

— Что?

— Ничего. Просто шутка. Прощай.

И Тед прыгнул. Холодная вода сомкнулась над головой. Лёгкие наполнились не воздухом, а ледяной тьмой. Он не боролся. Он не пытался всплыть. Он просто падал вниз, в темноту, и думал только об одном:

«Ради них. Ради Мел. Ради Рейна. Ради Дей. Ради всех. Я умру, и всё вернётся. Я вернусь и всё исправлю. Я не дам этому случиться. Я обещаю. Я обещаю...»

Темнота.

Вспышка.

Тед стоял под душем. Вода лилась на лицо, стекала по плечам. Он поднял руки — целые, невредимые. Жив. Снова жив. Он смотрел на кафельную стену, и на его губах медленно расцветала улыбка. Искренняя. Настоящая. Он вытерся полотенцем, оделся и вышел в коридор.

Рейн сидел в комнате и читал. Живой. Целый. Тед подошёл к нему и без слов обнял. Крепко, отчаянно, по-настоящему.

— Эм... Тед? — Рейн замер с книгой в руках. — Ты чего?

— Ничего. Просто... рад тебя видеть.

Он отстранился и почти сразу набрал номер Мел. Гудки. Ответ.

— Тед? Что-то случилось? Ты же пять минут назад за хлебом вышел.

— Ничего. Просто хотел услышать твой голос. Ты как?

— В порядке. А ты?

— Тоже, — Тед улыбался, чувствуя, как внутри разливается облегчение. — Я тоже в порядке. В полном.

Он вышел на улицу. Дей — Вера — шла по дорожке к столовой. Живая. Обычная. Без лассо, без крови, без магии в глазах. Тед посмотрел на неё и кивнул — спокойно, уверенно.

Три часа. Он перепрыгнул на три часа вперёд. До обеда, до душа, до... всего. Он снова был в игре. Полный пазл сложился.

Он знал, кто убийца. Знал, как работает магия. Знал, как защититься. Знал, что это — последний день. Тот самый день, когда он должен всё исправить. И он знал, с чего начать.

«Дей. Вера Викторовна. Вожатая. Убийца. Жертва. Сестра. Она — ключ. Сегодня я найду с ней общий язык. Я не дам этой линии сорваться. Я не дам умереть никому. Я не дам умереть себе. Пазл сложился. Все кусочки на столе. Осталось только собрать.»

Он вдохнул. Выдохнул. И пошёл в столовую. На обед. В новую жизнь. В последнюю, решающую попытку

Глава 9 Озеро проклятых

Тед действовал быстро. Три часа — это не сутки, но и не пять минут. Достаточно, чтобы успеть. Достаточно, чтобы всё изменить. Другая версия его самого, та, что прожила это утро без него, ничего не успела натворить — ни нахамить, ни обидеть, ни испортить. Чистый лист. Редкая роскошь.

Первым делом он нашёл Дей. Она стояла у столовой, раздавая указания поварам, и выглядела совершенно обычно — строгая, собранная, чуть уставшая. Никто не знал, что эта женщина убила его больше раз, чем он мог сосчитать. Никто не знал, что в её руках оживает металлическое лассо с шипами. И она сама — она тоже не знала.

«Она не помнит, — напомнил себе Тед, подходя ближе. — Для неё это обычный день. Я просто странный новенький, которого она видит второй раз в жизни. Так, ладно. Без фокусов. Просто будь нормальным. Просто будь... хорошим.»

— Вера Викторовна! — окликнул он, стараясь, чтобы голос звучал бодро и беззаботно. — Я тут подумал... вам, наверное, нужна помощь? Я вчера на кухне работал, поварихи сказали, я справляюсь. Может, ещё что-то сделать?

Дей обернулась. Холодные серые глаза изучали его несколько секунд. Тед приготовился к недоверию, к расспросам, к чему угодно — но вместо этого она просто кивнула.

— Помощь не помешает. Ты, Ройд, вчера был... другим. Дерзким. А сегодня как будто подменили.

— Выспался, — честно ответил Тед. — Иногда сон творит чудеса.

В её взгляде промелькнуло что-то похожее на тень улыбки. Она дала ему работу — таскать коробки из подсобки, сортировать инвентарь, помогать на кухне. Тед впрягся, не жалея себя. Защита Нормина всё ещё держалась — он чувствовал её как тонкую, но прочную плёнку на коже, — но он не хотел просто прятаться. Он хотел, чтобы Дей увидела: он не враг. Он не угроза. Он просто странный мальчишка, который старается изо всех сил.

Часы тянулись. Завтрак, уборка, подготовка к отъезду. Тед мыл посуду до скрипа, таскал тяжеленные кастрюли, драил столы в столовой, помогал поварихам закатывать банки с остатками варенья. Пот струился по лицу, руки дрожали от усталости, но он не останавливался. Каждый раз, когда Дей бросала на него взгляд, она видела одно и то же: мальчишку, который не жалуется, не дерзит, не пытается казаться круче, чем есть. Просто работает.

К вечеру, когда солнце начало клониться к закату, Тед, едва стоя на ногах, подошёл к ней и хрипло сказал:

— Спокойной ночи, Вера Викторовна. Завтра — последний день. Надеюсь, всё пройдёт хорошо.

Она замерла. Что-то в его голосе — может, усталость, может, странная искренность — заставило её посмотреть на него по-другому. Не как на дерзкого выскочку, а как на... человека.

— Спокойной ночи, Ройд. Отдыхай. Ты сегодня заработал.

Они вместе шли по коридору ночного корпуса. Тишина. Полумрак. Лампы едва горели. Тед попрощался и свернул к своей комнате. У двери он остановился и вдруг понял, что не хочет идти внутрь. Что-то звало его в холл. Что-то — или кто-то.

Она сидела на диванчике у окна. Мел. В пижаме, с распущенными русыми волосами, босая. Лунный свет серебрил её силуэт.

— Не спится? — тихо спросил Тед, садясь рядом.

— Не спится, — эхом отозвалась она. — Всё думаю о тебе. Ты сегодня был... как будто настоящий. Не играл, не выделывался. Просто работал. Я смотрела на тебя и думала: вот он. Тот Тед, которого я знаю где-то глубоко внутри, под всеми слоями гордости и пафоса. Тот, кто устал. Тот, кому больно.

Он хотел возразить. Отшутиться. Но слова застряли в горле. А потом случилось то, чего он не ожидал. Мел, чуть покраснев, мягко потянула его за плечо и уложила его голову себе на плечо. Тед замер. Сердце колотилось где-то в горле. Плечо было тёплым,мягким,и пахло от неё чем-то родным — мылом, травами, домом.

— Ты работал весь день, — прошептала она, гладя его по волосам. — Ты вымотался. Отдыхай.

— Мел, я... — голос Теда дрогнул. — Мне было так тяжело. Я постоянно делал... делал всё, что мог. Но всё шло не по тому пути. Я постоянно думал: «Кто? Кто это делает? Почему? За что?» Я не мог рассказать. Не мог объяснить. Я просто... я просто пытался выжить. И каждый раз, когда мне казалось, что я нашёл ответ, всё ь. Снова и снова. Я думал, я справлюсь, но... это было так тяжело, Мел. Так невыносимо тяжело. Один. Всё время один. Никто не знает. Никто не помнит. Только я. И всё, что я делал... оно исчезало. Исчезало, будто и не было.

Он плакал. Слёзы текли по щекам, впитывались в ткань её пижамы. Она ничего не спрашивала. Просто гладила его по голове, перебирала волосы, и в этом простом жесте было больше понимания, чем в тысяче слов.

Он заснул. Прямо так — на её коленях, скотившись с плеча,свернувшись калачиком, как ребёнок. Мел продолжала гладить его, глядя в окно на луну. Она не услышала шагов. Но Дей, поднимаясь по лестнице, увидела их.

Вожатая замерла на верхней ступеньке. Картина перед ней была до странности мирной: двое подростков в лунном свете, один спит на коленях у другой, и в воздухе — тишина, покой, что-то почти священное. Мел подняла глаза и встретилась взглядом с Дей. Ни страха. Ни вызова. Просто спокойствие. — Я знаю, кто ты, — тихо сказала Мел. — И знаю, что ты делаешь. Но ты не тронешь его. Потому что он — мой. И твой тоже. Ты просто ещё не поняла.

Дей долго молчала. А потом кивнула — едва заметно, почти неуловимо.

— Я не убью его, — ответила она так же тихо. — Не сейчас. Возможно, никогда. То, что уже принадлежит кому-то... не может быть просто целью. Спокойной ночи, Мел.

— Спокойной ночи... Дей.

Утро. Солнце заливало холл. Тед открыл глаза и понял, что лежит на диванчике один. Мел ушла, не разбудив его. На спинке висела её кофта, заботливо подложенная ему под голову. Он улыбнулся, чувствуя странное, давно забытое тепло где-то под сердцем. Осталось полдня до отъезда. А потом — домой, к Рейну, к Мел, к нормальной жизни.

Но сначала — к Нормину.

— Я спас друга, — сказал Тед, входя в землянку. В голосе звенела гордость. — Дей не убьёт меня. Мы... поладили. Теперь всё будет хорошо.

Нормин сидел на своём стуле и смотрел на него с выражением, которое Тед не смог расшифровать. Не грусть. Не радость. Что-то среднее.

— Ты молодец, Тед Ройд, — медленно произнёс дух. — Но есть проблема.

— Какая? — улыбка сползла с лица Теда.

— Проклятие. То, что Дей наложила. Ты знаешь, как я понял, что оно не снято? — старик кивнул на свою полупрозрачную руку. — Моя защита всё ещё активна. Она бы рассеялась, если бы угроза исчезла. Но она здесь. Просто... заморожена. Замедлена. Дей сдержала своё обещание не убивать тебя. Но это не отменяет проклятия. Она не убила его. Она просто отложила.

Тед замер.

— И как его снять? Совсем? Навсегда?

Нормин вздохнул. Долго молчал, прежде чем ответить.

— Проклятие, наложенное словом, может быть снято только словом. Есть озеро. Ты его видел. Оно не просто водоём. Здесь, в этом лесу, оно — алтарь. Алтарь проклятий. Единственное место, где Дей может отозвать свою клятву. Буквально: убить слово, которое она произнесла. Но чтобы сделать это, она должна спуститься на дно. Ниже воды. Туда, где сухо, где живут сущности, питающиеся чужими обещаниями. И это опасно, Тед. Смертельно опасно. Для неё — тоже.

Тед уже не слушал. Он бежал обратно в лагерь.

— Дей! — он ворвался в комнату вожатых, даже не постучав. Она была там — тихо собирала вещи. Рядом стоял Айд, мрачный, как туча. — Ты должна мне рассказать. Всё. Про озеро. Про клятву. Про алтарь.

Дей замерла. Её лицо побелело. Айд шагнул вперёд, но она остановила его рукой.

— Откуда ты знаешь?

— Неважно. Это правда?

Дей опустилась на стул.

— Да. Правда. Я замедлила проклятие. Я не могу его снять просто так. Нужно спуститься на дно озера и... уничтожить его там. Убить клятву. Но я не могла сделать это вчера. Ты был без сознания после того, как она тебя... ну, ты понимаешь. И ещё: там, в озере, живут те, кого я пыталась уберечь. Вожатые. Мои друзья. Я спрятала их на дне, в сухом кармане под водой, чтобы проклятие не задело никого, кто мне дорог. Но если я не сниму клятву сегодня, сущности озера убьют их. Они уже взбешены тем, что я замедлила проклятие. У нас мало времени.

Тед кивнул. Медленно. Спокойно.

— Тогда идём. Прямо сейчас. Я с тобой.

Айд дёрнулся было, но Дей снова остановила его.

— Нет. Айд останется здесь. Если что-то пойдёт не так... кто-то должен будет позаботиться о Теде. И о Мел. И о Рейне. Ты понял?

Айд, скрипнув зубами, кивнул.

Они спустились к озеру вдвоём — Тед и Дей. Вода была чёрной, холодной, неподвижной. Тед стоял на берегу и чувствовал, как сердце заходится в груди. Страх. Животный, липкий страх перед водой. Он помнил, как захлёбывался в прошлой жизни. Как лёгкие наполнялись тьмой.

— Я боюсь, — честно сказал он. — Я не умею плавать. Ну, то есть... не в этом теле.

— Я помогу, — сказала Дей. — Держись за меня.

Они прыгнули. Холод обжёг кожу, вода сомкнулась над головой всего на мгновение — а потом Дей каким-то образом поставила его на ноги, и он понял, что стоит на сухом дне. Вода была над ними, как стеклянный потолок. Вокруг — мрак, прорезанный тусклым свечением каких-то подводных грибов.

— Сюда, — Дей потянула его за рукав.

Они пошли по следам воды, оставленным на сухом иле. Вожатые нашлись в небольшой пещере — трое мужчин, которые в первый день показались Теду странными. Теперь они лежали без сил, бледные, исхудавшие, будто из них вытянули жизнь.

— Ты спрятала их здесь, чтобы я не проклял? — прошептал Тед.

— Да. И чтобы сущности не добрались до них. Но они ослабли. Я должна закончить начатое.

Где-то в глубине пещеры раздался крик. Нечеловеческий, булькающий, полный боли.

— Это один из них, — глаза Дей расширились. — Я лечила их своей магией, но не успела закончить. Сущности озера... они добрались до него!

Тед бросился вперёд, не думая. На камнях, у самой воды, лежал человек — один из вожатых — и кричал, извиваясь. Но когда Тед приблизился, тело вожатого пошло рябью. Кожа лопнула, и из-под неё вырвалась огромная, осклизлая рыбина с человеческими глазами и пастью, полной игольчатых зубов. Монстр метнулся к Теду, и тот едва успел отскочить. Когти распороли воздух в сантиметре от его лица.

— ДЕЙ!

Она уже была рядом. Лассо — то самое, с шипами, его ночной кошмар, — ожило в её руке и обрушилось на рыбину. Шипы вонзились в осклизлую плоть, рыбина взревела, забилась. Тед, пятясь, помог остальным вожатым подняться и вывел их к выходу из пещеры.

— Уходите! Наверх! Сейчас же! И никому ни слова!

Они ушли, шатаясь. Тед обернулся. Дей сражалась уже с двумя тварями — рыбиной и чем-то, похожим на русала, только перевёрнутого, вывернутого, с руками-змеями. Лассо рассекало воду и плоть, но твари наступали. Дей спотыкалась, отступала. Она проигрывала.

Тед помнил. Помнил каждую смерть. Каждую боль. Каждый раз, когда она убивала его — не со зла, а по долгу, по приказу проклятия. Но сейчас она не была его врагом. Она была его единственным шансом. И, чёрт возьми, он ценил взаимность.

— Эй, рыбий урод! — заорал он и прыгнул.

На спину монстру. Вцепился пальцами в жабры. Тварь взвыла, забилась, пытаясь сбросить его. Когти рванули плечо — Тед вскрикнул, но не отпустил. Дей вскинула лассо и одним ударом разрубила тварь пополам. Вторая тварь — русал — метнулась к Теду, но он уже не мог двигаться. Кровь заливала глаза, тело не слушалось. Перед тем как потерять сознание, он увидел только яркую вспышку — магию Дей, разрывающую последнего монстра на куски.

Темнота. Но не та. Не смерть. Просто сон. Просто обморок.

Он очнулся в своей комнате. Тишина. Пусто. Кровать Рейна аккуратно застелена — автобусы уже ушли. Рядом сидел Нормин. Полупрозрачный, уставший, но довольный.

— Ты спас их, мальчик. Вожатых. Себя. Может быть, всех нас.

— Где Дей? — прохрипел Тед, пытаясь встать.

— Ушла. Она спустилась обратно. Одна. Проклятие не снято. Она пошла воевать. Пытаться убить клятву там, в глубине. Айд... он с ней. Точнее, он остался на берегу. Дей оставила его присматривать за тобой. И за Мел. За всеми.

Тед закрыл глаза. Пазл сложился, да. Но одна деталь всё ещё лежала отдельно. Одна клятва всё ещё висела над ним. И где-то там, на дне тёмного озера, женщина, которая убивала его и защищала, продолжала свой бой. Одна. Ради него. Ради всех.

«Я должен закончить это. Я должен помочь ей. Но как? Как, если я даже не могу спуститься туда без неё?»

Ответа пока не было. Но он знал: он найдёт его. Потому что теперь у него было то, чего не было раньше, — не просто желан ие выжить. А желание спасти

Глава 10 Алтарь

Тед очнулся в комнате. Солнце только начинало подниматься над лесом, заливая стены бледно-золотистым светом. Голова гудела, плечо ныло от вчерашней раны, а во рту стоял металлический привкус — то ли от усталости, то ли от магии, которой его латали. Он сел на кровати и несколько секунд просто дышал, собирая рассыпающиеся мысли в кучу.

Нормин сидел в углу на стуле, которого здесь раньше не было. Полупрозрачный, задумчивый.

— Ты знаешь, что делать дальше? — спросил дух.

— Знаю, — Тед спустил ноги на пол. — Нужно идти за ней.

— Она велела тебе оставаться здесь. И Айду велела.

— Плевать. Без меня она не справится. Она сильная, но... это моё проклятие. Моя клятва. И я не позволю, чтобы кто-то ещё умирал за меня. Он натянул ту самую серую худи, которую дала ему Мел — теперь уже испачканную, местами порванную, но всё ещё тёплую. Обулся. И вышел в коридор. Айд стоял у выхода из корпуса, прислонившись спиной к двери. Белые волосы растрёпаны, глаза красные, воспалённые — видно, что не спал всю ночь.

— Ты куда? — его голос прозвучал глухо, угрожающе.

— К озеру. За твоей сестрой.

— Она сказала...

— Плевать, что она сказала! — Тед встал прямо перед ним, задрав голову — Айд был выше на полголовы. — Ты хочешь её спасти или хочешь быть послушным мальчиком, который сидит и ждёт, пока его сестра погибнет? Выбирай!

Айд сжал кулаки. Что-то в его глазах дрогнуло — та самая тьма, которую Тед видел в прошлых жизнях. Гнев. Боль. Страх. И — любовь.

— Пошли, — процедил он сквозь зубы. — Но если ты её подставишь...

— Я знаю. Убьёшь меня. Я уже привык.

Они бежали через лес. Утренний туман стелился над землёй, цеплялся за корни деревьев. Тед на бегу прокручивал в голове всё, что знал. Алтарь. Дно озера. Сухой карман. Сущности, питающиеся обещаниями. Если Нормин прав, и это озеро — алтарь проклятий, значит, у него должна быть... сердцевина. Точка, где слова обретают силу и где их можно уничтожить.

— Айд! — крикнул он, перепрыгивая через поваленное дерево. — Дей говорила, как именно она хочет снять клятву?

— Нет. Просто сказала, что должна спуститься к алтарю и «убить слово».

— Убить слово... — Тед задумался. — Слово бесплотно. Его нельзя убить ножом. Значит, там нужна магия. Но не просто магия, а что-то, что разрушает обещания. Что-то, что сильнее обещания, сильнее клятвы.

— И что это?

— Правда, — Тед остановился на краю леса, глядя на чёрную гладь озера. — Клятва — это всегда немного ложь. Обещание будущего, которое ещё не наступило. А правда — это то, что есть прямо сейчас. Если я прав, на алтаре нужно сказать правду. Такую правду, которая сильнее клятвы.

Айд посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты умнее, чем кажешься.

— Я знаю. А теперь ныряем.

Они прыгнули вместе. Холодная вода сомкнулась над головой, и Тед снова почувствовал тот же страх — удушливый, животный, тянущий на дно. Но чья-то рука схватила его за ворот худи и рванула вперёд. Айд. Он плыл, не разбирая дороги, просто вниз, в темноту, пока вода вдруг не расступилась и они не рухнули на мокрый песок сухого кармана.

— Живой? — Айд тяжело дышал.

— Почти.

Они поднялись и пошли вглубь. Следы разрушений вели их — опрокинутые камни, лужи слизи, обрывки рыбьей чешуи. Где-то впереди гремели звуки боя: звон лассо, рёв тварей, треск разрываемой плоти. Дей была там. Живая. Ещё живая.

Они нашли её в главной пещере, у самого алтаря. Это было огромное каменное плато, усеянное древними рунами, которые светились тусклым, больным сиянием. Дей стояла в центре, окружённая тремя тварями — теми самыми, озёрными, перевёрнутыми, с руками-змеями и мёртвыми человеческими глазами. Лассо в её руке двигалось как живое, но она была изранена, измотана. Кровь текла по виску, левая рука висела плетью.

— ДЕЙ! — заорал Тед.

Она обернулась. На долю секунды. Этого хватило одной из тварей, чтобы ударить её хвостом. Дей отлетела к стене и рухнула на камни. Айд с рёвом бросился вперёд, и его магия — та самая, резаная, острая как бритва, — вспыхнула в воздухе, разрывая ближайшую тварь пополам.

Тед не бросился в драку. Он был бесполезен в бою — тринадцатил етнее тело, никакой магии, только мозги. Но мозги — это оружие. Он бросился к алтарю. Руны. Их нужно прочитать. Понять, что здесь написано.

— «Именем семи...» — начал он вслух, водя пальцем по вырезанным в камне символам. — «...что связывают слово и плоть... да будет клятва нерушима... кроме как... кроме как...» — он замер. — «Кроме как правдой, что перевесит клятву, и кровью, что свяжет правду с родом».

Родом. Кровью. Связью. Он обернулся. Айд сражался с двумя оставшимися тварями, прикрывая сестру. Дей пыталась подняться. И тут до Теда дошло.

— Дей! — он подбежал к ней и упал на колени прямо в лужу крови и озёрной слизи. — Скажи мне! Почему ты вообще наложила это проклятие? Не как вожатая — как Дей? Почему ты хотела убить меня в ту ночь? Она смотрела на него мутными от боли глазами.

— Потому что... потому что я думала, что ты — угроза. Что ты пришёл уничтожить то, что я защищаю. Моих друзей. Айда. Лагерь. Всё, что у меня есть.

— А теперь? Кто я теперь?

Дей молчала. Тед схватил её за плечи — ту самую раненую руку, и она вскрикнула от боли.

— Кто. Я. Теперь.

— Ты... — её голос дрогнул. — Ты — мальчик, который работал до кровавых мозолей. Который спал на коленях у подруги. Который прыгнул на монстра ради меня. Ты — не враг. Ты — не угроза. Ты... Тед.

— Неправда, — Тед помотал головой. — Я не просто Тед. Я — человек, который боится воды. Я — человек, который плакал сегодня ночью впервые за много лет. Я — человек, который... который любит тебя. Не как вожатую. Как человека. Как Дей.

Слова сами сорвались с губ. Он не планировал их. Но как только он их произнёс, руны на алтаре вспыхнули. Ярко, ослепительно, как маленькое солнце. Свет ударил в стены пещеры, и одна из тварей, та, что всё ещё сражалась с Айдом, рассыпалась в пыль. Вторая попыталась бежать, но свет настиг и её.

Дей смотрела на Теда широко раскрытыми глазами.

— Что ты сказал?

— Правду, — Тед тяжело дышал, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. — Правда сильнее клятвы. И правда, сказанная с... с любовью, сильнее всего. Я понял это, когда прочитал руны. «Кровью, что свяжет правду с родом». Не род как семья. Род как близость. Как то, что между нами. Я люблю тебя, Дей. Не как сестру, не как вожатую. Как того, ради кого я прыгнул в это чёртово озеро, хотя боюсь воды до усрачки. Как того, кто убивал меня и кого я всё равно простил. Как того, кто... кто теперь — мой.

Алтарь погас. Руны перестали светиться. Но что-то изменилось. Воздух в пещере стал легче. И там, где только что висело невидимое, удушающее присутствие клятвы, теперь была пустота. Свобода.

Дей медленно поднялась. Оперлась на здоровую руку, подошла к Теду поближе и вдруг опустилась перед ним на колени — не от слабости, а потому что так было нужно.

— Я не знаю, что сказать, — прошептала она.

— Скажи «пойдём домой».

— Пойдём домой, Тед.

Солнце стояло высоко над лагерем, когда они вышли из леса. Тед хромал — раны давали о себе знать. Айд тащил на себе полуживых вожатых, спасённых из подводного плена. Дей шла рядом с Тедом, и её ладонь иногда касалась его плеча — то ли поддерживая, то ли просто проверяя, что он ещё здесь.

У корпуса их ждали. Мел, Рейн, несколько ребят из отряда. И Нормин, видимый только Теду и, кажется, Дей.

— Успели, — сказал дух, и в его голосе звучало что-то похожее на гордость. — Я знал, что у тебя получится, мальчик. Ты умнее, чем думаешь о себе. И храбрее, чем любой рыцарь из твоего мира.

Тед не ответил. Он просто смотрел, как Мел, заметив его, бежит навстречу. Как Рейн поправляет очки, скрывая волнение. Как восходящее солнце красит верхушки сосен в золотой цвет. Лагерь. Пять дней. Четыре смерти. Одно проклятие. Одна правда. Одна любовь.

Пора было прощаться.

Автобусы уже стояли у ворот — два больших жёлтых автобуса, готовые везти детей обратно в город. Тед, всё ещё в порванной худи, с синяками на лице и перевязанным плечом, закинул рюкзак в багажное отделение. Айд стоял рядом, мрачный, как всегда.

— Спасибо, — коротко бросил он.

— Тебе спасибо, — ответил Тед. — Ты спас свою сестру. И меня. И всех.

— Ты странный, Ройд.

— Я в курсе.

Дей подошла последней. Она был а в чистой одежде, раны скрыты, но усталость всё ещё читалась в глазах. Тед повернулся к ней.

— Я вернусь, — сказал он. — Не знаю когда, но вернусь. У меня теперь есть причина.

— Знаю, — она слабо улыбнулась. — Я чувствую. Клятвы больше нет, но связь осталась. Я буду ждать.

Мел уже звала его из автобуса. Рейн махал рукой. Тед ещё раз посмотрел на Дей, на Айда, на озеро вдалеке — чёрное, спокойное, уже не страшное. И пошёл к автобусу.

Он сел у окна, прижался лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. Лагерь оставался позади. Но что-то важное он увозил с собой. Не просто победу. Не просто жизнь. А понимание: его дар — не проклятие. Его смерти — не бессмысленны. Он может менять реальность. Может спасать. И его сердце, двадцатидевятилетнее сердце в теле тринадцатилетнего мальчика, всё ещё способно на нечто большее, чем страх.

Любовь. Дружба. Верность. Взаимность.

Тед открыл глаза. И улыбнулся.

— Эй, Рейн.

— Чего?

— Дашь книжку почитать? Какую-нибудь. Про богов. Про семь богов.

— Серьёзно? Ты же говорил, что теология — это скучно.

— Времена меняются.

Автобус тронулся. Солнце заливало салон светом. Где-то впереди ждала школа, город, новая жизнь. А где-то далеко, на дне древнего озера, алтарь проклятий стоял пустой и молчаливый.

Глава 11 Дети пепла

Задолго до лагеря, до озера, до проклятий и смерти, были двое. Мальчик и девочка. Брат и сестра. Айд и Дей.

Они родились в мире, который не хотел их знать. Не в том мире, откуда пришёл Тед, и не в том, где он оказался, — а где-то посередине. В трещине между реальностями. В городе, у которого не было имени, а если и было — его давно забыли. Город стоял на пепле. Война, древняя и бессмысленная, смела его с карт ещё до того, как близнецы сделали первый вдох. Они родились под залпы орудий, под крики умирающих, под запах горелой плоти, который въелся в стены, в землю, в сам воздух.

Мать умерла при родах. Отец — за месяц до этого, от осколка снаряда, который разорвал ему грудь, пока он искал еду на руинах рынка. Детей забрала тётка — сестра матери, сухая, как осенняя ветка, женщина по имени Мара. У Мары не было своих детей. И она не хотела чужих. Но община сказала: «Возьмёшь». И она взяла.

Дом Мары стоял на отшибе — покосившаяся лачуга из обгорелых досок и ржавого железа. Внутри пахло плесенью, крысами и старым горем. Мара пила. Пить в этом мире было легко — самогон гнали из всего, что росло на осквернённой земле, и он был дёшев, как смерть. Она пила каждый вечер, а напившись, вспоминала, что у неё есть племянники. И тогда начинался ад.

— Вы — обуза, — говорила она, и голос её был скрипучим, как несмазанная дверь. — Вы сожрали мою жизнь. Вы убили мою сестру. Вы — проклятие, которое на меня повесили.

Айд и Дей было по четыре года, когда она впервые их ударила. По пять — когда впервые заперла в подвале на всю ночь. Шестилетняя Дей держала брата за руку в темноте, пока крысы шуршали у их ног. Айд не плакал. Он уже тогда учился быть сильным — не для себя, для неё.

— Мы выживем, — шептал он в темноте, сжимая её ледяные пальцы. — Мы выживем и уйдём отсюда. Обещаю.

В семь лет они перестали быть детьми. Мара, окончательно слетев с катушек после того, как очередная партия самогона обожгла ей глотку, решила, что племянники должны «отрабатывать свой хлеб». Она гнала их на руины — собирать металлолом, искать патроны, всё, что можно продать или обменять. Город был опасен. В руинах жили дикие собаки, мародёры, дезертиры. Иногда — вещи похуже. Иногда — то, что осталось после магических экспериментов. Твари, не имеющие названия. Тени, которые двигались сами по себе. Но Айд и Дей ходили. Потому что дома было страшнее, чем среди руин.

Однажды Айд не вернулся к ужину. Дей прождала его час, два, три, а потом, не выдержав, побежала в руины сама. Она нашла его в подвале старой больницы — избитого, окровавленного, со сломанной рукой. Трое мародёров, взрослых мужиков, решили, что с мальчишки можно стрясти больше, чем он нашёл. Когда поняли, что у него ничего нет, — просто избили. От скуки. От злобы. От того, что мир был таким.

Дей не плакала. Она взвалила брата на спину и тащила его через весь город. Семь лет. Семилетняя девочка тащила своего близнеца на спине, и в её сердце впервые зажглось то, что потом станет её магией. Не лассо с шипами. Не оружие. А ярость. Чистая, сжатая в точку ярость, которая могла бы испепелить весь этот проклятый мир, если бы она знала, как её выпустить.

Когда они вернулись, Мара даже не посмотрела на сломанную руку Айда.

— Сами виноваты. Нечего было шляться.

Ночью у Айда начался жар. Дей сидела рядом с ним, прикладывая к его лбу мокрую тряпку, и шептала: «Мы уйдём. Я обещаю. Мы уйдём, и больше никто нас не тронет». К утру жар спал. Рука срослась неправильно, но срослась. Айд выжил.

В десять лет они убили в первый раз.

Это случилось зимой. Самой холодной зимой за всю историю их города-призрака. Еды не было. Мара, сама истощённая, решила, что лишние рты ей не нужны. Она подождала, пока дети уснут, облила дверь их комнаты горючей смесью и поднесла спичку. Она не думала, что они проснутся. Но Дей всегда спала чутко. Запах дыма. Треск пламени. Она разбудила Айда, и они выбили окно. Стекло порезало обоих — шрамы на плечах Дей останутся на всю жизнь. Они выбрались и побежали в ночь. Но на полпути Дей остановилась.

— Мы должны вернуться.

— Зачем? — Айд смотрел на неё как на безумную — Она сделает это снова. С другими. С нами. Она найдёт нас. Она никогда не остановится.

Они вернулись к горящему дому. Мара стояла на пороге и смотрела на пламя. Она не ожидала их увидеть. Дей подошла сзади, тихо, как тень, и толкнула. Мара даже не вскрикнула — просто упала в огонь, раскинув руки. Айд стоял и смотрел. Его лицо было спокойным. Слишком спокойным для десятилетнего мальчика.

— Теперь мы свободны, — сказала Дей.

— Да, — ответил Айд. — Теперь свободны.

Свобода оказалась горькой. Они бродяжничали по руинам, воровали еду на рынках, ночевали в подвалах и канализационных люках. Зимой грелись у костров, разведённых в железных бочках. Летом страдали от жажды. Иногда их подкармливали сердобольные старухи, иногда гнали палками, как бездомных собак. Айд научился драться. Жестоко, без правил, на выживание. Дей научилась прятаться и ждать. И копить. Копить ярость.

Когда им было двенадцать, в городе появились вожатые. Не те, что в лагере, — другие. Взрослые, суровые люди, которые собирали беспризорников и увозили их «на перевоспитание». На самом деле это был набор в магический корпус. Война всё ещё шла. Маги были нужны. А дети с магическими задатками — лучший материал. Айд и Дей попали в их сети. Их схватили, связали и бросили в грузовик вместе с двумя десятками таких же грязных, запуганных детей. Грузовик увозил их прочь от города-призрака. Вей везли в лагерь. Лагерь, где из детей делали солдат. Лагерь, где тьма была гуще, чем в любом подвале, потому что она жила не в стенах, а в людях.

Лагерь назывался «Гнездо». Он был спрятан в горах, вдали от линии фронта, но война чувствовалась и здесь. Инструкторы — бывшие военные, бывшие маги, бывшие люди — занимались одним: ломали детей и собирали заново. Как оружие.

Их разлучили в первый же день. Мальчики в один барак, девочки в другой. Айд кричал, вырывался, бился, пока его не оглушили дубинкой. Дей молчала. Она уже знала: громкие умирают первыми.

Начались тренировки. Подъём в четыре утра. Марш-броски в полной выкладке. Фехтование на деревянных мечах до кровавых мозолей. Магические упражнения, после которых из носа шла кровь. Тех, кто не справлялся, наказывали. Карцер — бетонная яма без света. Хлеб и вода раз в три дня. Иногда — избиения. Иногда — хуже. Дей видела, как ломаются другие девочки. Как они плачут по ночам. Как одна из них, не выдержав, повесилась на собственных простынях. Дей не плакала. Она копила.

Айд тем временем становился оружием. Его магия — резаная, острая, способная рассекать плоть и кость — проявилась на третьем месяце тренировок. Инструкторы были в восторге. Они гоняли его до изнеможения, заставляли резать манекены, потом — животных, потом... Айд не любил вспоминать, что было потом. Но он запомнил одно: когда режешь живое, внутри что-то умирает. Маленькое. Человеческое. С каждым разом — всё меньше.

Их воссоединение случилось через два года. Лагерь устроил турнир — стравливали лучших учеников друг с другом. Айда поставили против Дей. Инструкторы знали, что они брат и сестра. Именно поэтому и поставили. Им было интересно: что победит — родственная связь или выучка? Айд и Дей стояли друг напротив друга на песчаной арене, и вокруг ревела толпа таких же сломанных детей, жаждущих крови.

— Я не буду с тобой драться, — тихо сказала Дей.

— Придётся, — ответил Айд. — Если мы откажемся, нас обоих убьют.

— Тогда сделаем вид.

Они сражались. Красиво, яростно, в полную силу — но ни один удар не достигал цели. Инструкторы хмурились, но не вмешивались. А вечером, в темноте, Айд пробрался в женский барак. Они сидели в углу, сжимая друг друга в объятиях, и впервые за много месяцев плакали. Оба. Беззвучно. Отчаянно.

— Мы должны бежать, — сказал Айд. — Я не могу больше здесь. Я убиваю. Каждый день убиваю. Я превращаюсь в чудовище.

— Завтра, — сказала Дей. — Завтра ночью. Я знаю, где пролом в стене. Нас не хватятся до утра.

Они бежали в метель, пробираясь через горные перевалы без еды, без карт, без надежды. За ними послали погоню. Псы. Маги-следопыты. Двоих инструкторов, самых безжалостных, самых умелых. Айд и Дей прятались в пещерах, отбивались камнями, огрыз ались магией. Однажды, когда их уже почти настигли, Дей создала лассо. Впервые. То самое, с шипами. Оно родилось из её ярости — чистой, концентрированной, копившейся годами. Лассо обвилось вокруг шеи одного из инструкторов и сжалось. Хруст. Второго убил Айд — своей резаной магией, рассекая плоть до кости.

Они стояли над трупами, тяжело дыша, и смотрели на свою работу. Два подростка. Два убийцы. Два ребёнка, которые больше не были детьми.

— Теперь мы — всё, что у нас есть, — сказала Дей.

— Всегда, — ответил Айд.

Они выжили. Выбрались из гор, нашли людей, потом — других людей, потом — убежище. Прошли ещё через многое, о чём не рассказывают вслух. Но в конце концов оказались здесь — в этом лагере, у этого озера, под крылом у человека по имени Нормин.

Нормин. Дух. Хранитель леса. Тот, кто видел динозавров и помнил рождение человечества. Он нашёл их на берегу озера в ту ночь, когда Дей умирала.

Это случилось через год после побега. Они бродяжничали, голодные и обессиленные. Дей подхватила лихорадку — ту, что выкашивала целые деревни. Айд тащил её на себе, но силы были на исходе. Он вышел к озеру без названия и упал на колени. Вода была чёрной, как дёготь. Небо давило свинцом. Дей лежала на земле и горела — температура под сорок. Айд держал её руку и смотрел в небо, не в силах даже кричать.

— Помогите, — прошептал он. — Кто-нибудь. Пожалуйста. Я всё отдам. Я жизнь отдам. Только не забирайте её. Она — всё, что у меня есть. Она — часть меня. Если она умрёт... я тоже умру. Не так, как умирают люди. Хуже. Я стану тем, что из меня делали. Я стану оружием. Машиной. Чудовищем.

Вода в озере пошла рябью. Из глубины поднялась фигура — полупрозрачная, сияющая, древняя как мир. Нормин.

— Ты готов отдать всё? — спросил он, и голос его был как шелест листьев.

— Всё, — ответил Айд, не колеблясь.

— Тогда слушай. Я могу спасти её. Но за это вы оба будете должны мне службу. Долгую. Трудную. Вы будете защищать это место. Этот лагерь. Этих детей, которые приходят сюда. Вы будете стоять на границе между мирами и не пускать тьму. Вы будете жить здесь, пока я не освобожу вас. Согласны?

— Да, — сказал Айд.

— Да, — прошептала Дей, приходя в себя, хотя никто не знал, слышит ли она на самом деле.

Нормин опустился на колени рядом с ней — древний дух, склонившийся перед умирающей девочкой. Он коснулся её лба, и от его пальцев разлилось сияние. Магия. Та самая, радужная, древняя, что текла в корнях деревьев и помнила динозавров. Она вошла в тело Дей, выжгла лихорадку, затянула раны на душе и на теле. Когда сияние погасло, Дей дышала ровно. Спала.

— Она будет жить, — сказал Нормин. — Но помни: клятва связывает вас. Нарушите — магия убьёт обоих.

— Я не нарушу, — ответил Айд.

С тех пор они остались. Лагерь стал их домом. Озеро — их постом. А Нормин — единственным существом, которому они могли доверять. Дей стала вожатой. Айд — её тенью. Они защищали детей. Защищали лес. Защищали границу. Но внутри у каждого из них всё ещё жили те двое — мальчик и девочка из горящего дома, которые когда-то пообещали друг другу: «Мы выживем».

И они выжили. Но покой так и не пришёл. Потому что война, которую они несли в себе, никогда не заканчивалась. Она просто затаилась. И ждала

Глава 12 Дом

Автобус въехал в город, когда солнце стояло в зените. Знакомые улицы, обшарпанные фасады, вывеска «Продукты 24» с вечно мигающей буквой «П». Тед смотрел в окно и чувствовал, как напряжение последних пяти дней медленно отпускает его — не уходит совсем, но хотя бы ослабляет хватку.

Рядом сидела Мел. Она дремала, прислонившись головой к его плечу. Русые волосы щекотали ему щёку. Тед боялся пошевелиться — не потому, что было неудобно, а потому, что этот момент был слишком хрупким. Как стеклянный шар, который разобьётся от одного неловкого движения. Сзади, через проход, Рейн читал книгу — всё ту же, про семь богов, — и делал вид, что ничего не замечает. Но Тед знал: он всё видит. Просто молчит.

Автобус затормозил у школьных ворот. Дети высыпали наружу, разбирая рюкзаки. Родители, встречающие, суета. Тед, Мел и Рейн отошли в сторонку.

— Ну что, — Рейн поправил лямку рюк зака и оглядел обоих. — Пять дней ада позади.

— А по-моему, было весело, — Мел потянулась, разминая затёкшие плечи. — Ну, местами. Если не считать того, что вы оба вели себя как придурки.

— Эй! — возмутился Тед.

— Ты — больше всех, — она ткнула пальцем ему в грудь. — То геройствуешь, то истеришь, то спишь на чужих коленях.

— Я не...

— Спал, — Рейн поднял бровь. — Я видел. Не знаю, как ты это провернул, но я видел.

— Ладно, — Тед поднял руки, сдаваясь. — Спал. Но это было... стратегическое решение. Я был морально истощён.

— Стратегическое решение, — повторил Рейн с каменным лицом. — Запомню эту фразу. Буду использовать, когда меня застукают спящим на уроке литературы.

Мел рассмеялась. Тед тоже — впервые за долгое время по-настоящему, без нервного напряжения, без подтекста. Просто смех. Просто друзья. Рейн, глядя на них, не выдержал и тоже улыбнулся.

— Ладно, герои. Мне домой надо. Родители, наверное, уже обзвонились.

— Ты же им звонил? — спросила Мел.

— Звонил. Но мама всё равно волнуется. У неё суперспособность — волноваться на расстоянии.

— Передавай привет, — сказал Тед.

— Обязательно. Ей будет приятно узнать, что я провёл неделю в компании сумасшедшего рыцаря и девушки, которая слишком добра к этому сумасшедшему рыцарю.

— Я не сумасшедший, — запротестовал Тед. — Я альтернативно мыслящий.

— Это одно и то же, — Рейн махнул рукой и зашагал к своему переулку. — До завтра!

— До завтра! — хором ответили Тед и Мел.

Они пошли вдвоём. Улицы были залиты полуденным солнцем. Пахло пылью и нагретым асфальтом, где-то лаяла собака, где-то играла музыка из открытого окна. Обычный городской шум — тот самый, который Тед когда-то ненавидел, а теперь воспринимал почти как родной.

— Знаешь, — Мел пихнула его локтем в бок, — ты так и не рассказал, что с тобой было той ночью. Ну, когда ты... плакал.

Тед поморщился.

— Мел, давай договоримся. Ты никогда, никогда не напоминаешь мне об этом. А я делаю вид, что этого не было.

— Не было чего? — она невинно захлопала ресницами.

— Вот именно. Ничего не было.

— А про «мне было так тяжело» и «я постоянно делал, но всё шло не по тому пути»?

— Мел!

— Ладно-ладно, — она рассмеялась и подняла руки. — Могила. Но знай: я помню. И я рада, что ты наконец-то сказал хоть что-то настоящее.

Тед ничего не ответил. Просто кивнул. И они пошли дальше.

Дом встретил их тишиной. Родителей не было — на столе лежала записка: «Уехали к тёте, вернёмся к ужину. Еда в холодильнике. Любим. Мама и папа.» Мел прочитала и улыбнулась.

— Ну что, Ройд? У нас пустой дом на несколько часов. Чем займёмся?

— Предлагаю... — Тед сделал театральную паузу, — ...есть всё, что найдём в холодильнике, и смотреть глупые передачи по телевизору.

— Ты умеешь соблазнять.

Они набросились на холодильник, как саранча. Бутерброды с колбасой, остатки вчерашнего пирога, яблоки, сок. Всё это было разложено на диване в гостиной, пока по телевизору крутили какую-то дурацкую комедию. Они болтали, перебивая друг друга и одновременно комментируя фильм. Мел рассказывала про свои планы на лето, Тед в лицах изображал Рейна, когда тот злится. Мел смеялась так, что у неё слёзы текли. Тед чувствовал себя... дома. Не «как дома» — а действительно дома.

Ближе к вечеру они устроили соревнование: кто дольше простоит на одной ноге с закрытыми глазами. Тед проиграл три раза подряд, но списывал всё на «неподходящую гравитацию в этом мире». Потом они играли в карты. Потом просто валялись на диване и смотрели в потолок.

— Тед, — тихо сказала Мел.

— М?

— Я рада, что ты появился. В моей жизни. В нашей жизни. Ты странный. Ты бесишь. Ты эгоистичный придурок, который считает себя главным героем. Но с тобой... не скучно. С тобой — как будто мир больше, чем кажется. Как будто за углом может быть что угодно.

Тед повернул голову и посмотрел на неё. Русые волосы разметались по подушке. Глаза блестели в полумраке.

— Спасибо, — сказал он. — Я... я тоже рад. Что ты есть. Что вы есть.

Она улыбнулась. И они просто лежали, ничего больше не говоря.

Вечером хлопнула входная дверь. Родители. Отец — грузный, с седыми висками, в запылённой куртке. Мать — мяг кая, уютная, с усталой улыбкой и пакетами в обеих руках.

— Мы дома! — крикнул отец, и тут же, увидев разгром на кухне, присвистнул. — Ого. Я смотрю, вы тут неплохо провели время.

— Мы убрали! Почти! — Мел чмокнула отца в щёку и помогла матери с пакетами.

Ужин накрыли в гостиной. Картошка с мясом, салат, свежий хлеб. Тед сидел за столом и чувствовал себя немного не в своей тарелке — всё-таки семейный ужин был для него чем-то новым. В его мире он ужинал либо в казарме, либо в походе, либо в таверне с кружкой эля. А тут — скатерть, салфетки, «передай соль, пожалуйста».

— Ну, рассказывай, Тед, — отец Мел отложил вилку и посмотрел на него с добродушным любопытством. — Как лагерь? Мел по телефону толком ничего не рассказала. Говорит, было интересно.

— Было... интересно, — Тед неловко потёр затылок. — Много всего произошло. Спортивные игры. Волейбол. Озеро. Я, э-э-э, помогал на кухне.

— На кухне? — мать Мел улыбнулась. — Это похвально. Молодец, Тед. Не каждый мальчик в твоём возрасте согласится помогать поварам.

— Ну, я просто... люблю готовить, — соврал он. — В смысле, учиться готовить. Полезный навык.

— А друзья у тебя там появились? — продолжал отец. — Кроме наших, конечно.

— Да, — Тед замялся. — Был один парень. Айд. Белые волосы. Очень сильный в волейболе. И... одна девушка. Вожатая. Вера Викторовна. Она многому меня научила.

— Чему же? — спросила мать.

«Как не умереть от проклятия», — подумал Тед.

— Как открывать банки с огурцами, — сказал он вслух. — И как... быть ответственным. За других.

Родители переглянулись с одобрением. Мел под столом легонько коснулась его колена — мол, молодец, хорошо держишься. Тед выдохнул.

— Ты вообще откуда, Тед? — вдруг спросил отец. — Мел говорила, ты живёшь... не с родителями?

За столом повисла пауза. Тед опустил глаза, глядя в свою тарелку.

— Мои родители... они далеко. Очень далеко, — он сглотнул. — Я живу один. Ну, жил. Пока... пока Мел меня не приютила.

— Понятно, — отец кивнул, и в его голосе не было ни капли осуждения. — Что ж, я рад, что ты здесь. Мел редко кого приводит в дом. А тебя привела. Значит, ты парень стоящий.

— Спасибо, — тихо сказал Тед.

— Ешь давай, а то остынет.

После ужина все по очереди сходили в душ. Тед мылся последним, стоял под горячей водой и смотрел на кафель. Тот же кафель, что и в лагере. Те же плитки. Но здесь вода не смешивалась с кровью. Здесь никто не врывался с ножом.

«Я дома», — подумал он. И впервые это слово не казалось чужим.

Ночью, лёжа на своём матрасе в кладовке, он не мог уснуть. Прокручивал в голове лагерь. Озеро. Дей. Айда. Нормина. Каждую смерть. Каждую вспышку. Он выжил. Не просто выжил — победил. Снял проклятие. Спас людей.

«Я, чёрт возьми, главный герой, — подумал он, но тут же осёкся. — Хотя нет. Не главный. Просто... один из. И это нормально.» Он закрыл глаза. Утро пришло быстро.

За завтраком было шумно. Мел носилась по кухне, доделывая домашку, которую забыла сделать вчера. Отец пил кофе и читал газету, мать нарезала бутерброды. Тед сидел с кружкой чая и смотрел на эту суету с тихой улыбкой.

— Ты чего лыбишься? — Мел на секунду остановилась.

— Просто так. Хорошее утро.

— Ты странный.

— Я в курсе.

Мел убежала первой — у неё была дополнительная консультация перед уроками. Тед не спеша допил чай, оделся и вышел на улицу. И тут же замер.

У калитки стоял Нормин. Полупрозрачный, как всегда, но сегодня — встревоженный.

— Нормин? Ты что здесь делаешь? Ты же не можешь покидать лес!

— Могу, — сухо ответил дух.

— Но недолго и недалеко. Слушай внимательно, Тед. Проблема.

Тед мгновенно собрался.

— Какая?

— Тот всплеск магии. Под озером. Вы с Дей устроили там такое, что эхо разошлось по всей округе. У людей начались головные боли. Массово. В городе, в соседних деревнях. Врачи не могут понять причину, но уже пошли разговоры. И расследование.

— Расследование? Какое ещё расследование?

— Из столицы прислали комиссию. Они проверяют всё, что связано с «необъяснимыми явлениями» в регионе. А лагерь — эпицентр. Если они начнут копать, то могут найти следы магии. И тогда под удар попадём все. Я, Дей, Айд, вожатые. И ты.

Т ед замолчал. В голове закрутились шестерёнки.

— Если они найдут магические следы, это плохо. Но искать они будут в первую очередь в лагере, так? А документы... документы о расследовании должны быть где-то в городе. В администрации. Или в школе — у директрисы. Элеонора Аркадьевна. Она же теперь... ну, после истории с мужем, она на крючке. Если документы есть, они должны быть у неё.

— Логично, — кивнул Нормин. — И что ты предлагаешь?

— Я проверю.

— Будь осторожен.

— Я всегда осторожен.

Нормин посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты никогда не осторожен, Тед Ройд. Но ты везучий. И умный. Действуй. И не дай никому узнать то, чего им знать не следует.

В школе было шумно. Коридоры гудели, как улей. Тед опоздал на первый урок, за что получил выговор — но, на удивление, менее строгий, чем обычно.

— Ройд, ты сегодня не выкрикиваешь с места? — подозрительно спросила учительница. — Заболел?

— Исправляюсь, — кисло ответил Тед.

Уроки тянулись медленно. Он почти не слушал — мысли крутились вокруг документов. Где они могут быть? У директрисы в кабинете? В сейфе? В учительской? Он вспомнил, как однажды видел, что секретарша носила папки с гербовой печатью в дальний кабинет на втором этаже. Кабинет, которым почти не пользовались, — архив или что-то вроде того.

На перемене он, сославшись на головную боль, улизнул от Мел и Рейна и поднялся на второй этаж. Коридор был пуст. Кабинет в конце — закрыт. Но замок был старый, механический, не электронный. Тед достал скрепку (навыки рыцаря-заговорщика не пропьёшь) и за минуту справился с замком.

Внутри пахло пылью и старой бумагой. Стеллажи. Папки. На столе — стопка свежих документов. Он пролистал верхнюю. И замер.

«Служебная записка. Комитет по расследованию аномальных явлений. Объект N: район озера Безымянного. Зафиксированы множественные жалобы на головные боли неясной этиологии. Массовый характер. Рекомендовано: провести полное обследование территории, включая бывший пионерский лагерь "Сосновый". Ответственный: Элеонора Аркадьевна, директор школы N. Копия: городская администрация.»

Тед выругался. Нормин был прав. Расследование началось. Он думал ровно три секунды. Потом взял папку, сунул под рубашку, а на её место положил другую — с какими-то старыми отчётами о ремонте спортзала, которую нашёл на нижней полке. Замок защёлкнул. Он вышел в коридор, сделал глубокий вдох и пошёл на следующий урок как ни в чём не бывало.

После уроков он сидел с Мел и Рейном в столовой и делал вид, что ест булочку.

— Ты сегодня какой-то дёрганый, — заметила Мел.

— Просто не выспался, — соврал Тед.

— Он опять ночью читал, — сказал Рейн, не отрываясь от книги. — У него мания величия и бессонница. Гремучая смесь.

— Я серьёзно! — Рейн вдруг захлопнул книгу и посмотрел на Теда. — Ты всю неделю что-то скрываешь. То плачешь, то геройствуешь, то пропадаешь куда-то. А мы, типа, должны просто сидеть и делать вид, что всё нормально?

Тед отвёл глаза.

— Рейн, я...

— Что ты? Объясни! Я твой друг или кто?

Тед попытался ответить. Открыл рот. И в этот момент что-то сдавило горло. Невидимые пальцы. Воздух исчез. Он схватился за шею, вытаращил глаза и начал заваливаться со стула.

— Тед! ТЕД!

Он упал на пол и забился в конвульсиях. Мел закричала. Рейн бросился к нему, пытаясь удержать. Вокруг столпились ученики, кто-то побежал за медсестрой. А Тед...

Он снова был там. На грани. На тонкой, как лезвие, грани между жизнью и вспышкой. Но что-то держало его. Что-то, что не давало провалиться в темноту.

Может, защита Нормина. Может, просто удача. Через минуту хватка ослабла. Воздух хлынул в лёгкие. Тед закашлялся, перевернулся на бок, сфокусировал взгляд.

— Я в порядке, — прохрипел он. — Всё. Уже всё.

Мел плакала. Рейн стоял бледный как полотно.

— Что это было?! — выдохнула Мел.

— Не знаю, — соврал Тед. — Наверное, аллергия. На... школьные булочки.

Никто не поверил. Но никто не стал допрашивать.

Вечером, когда Мел собиралась домой, Тед сказал:

— Иди без меня. Мне нужно кое-что сделать. Я догоню.

— Тед...

— Всё нормально. Правда. Иди.

Она ушла, оглядываясь. А Тед направился к старому дому — тому самому, г де когда-то прятался от физрука. В подвале он нашёл тайник — пустую жестянку из-под краски — и положил туда папку с документами о расследовании. Завалил сверху кирпичом. Теперь, если кто-то и будет искать, — не найдёт.

Когда он вышел наружу, у дома стоял Нормин.

— Сделано? — спросил дух.

— Да. Но они всё ещё могут копать. Документы — это только бумага. Магический след не спрячешь.

— Поэтому о магии никто не должен знать. Никто, Тед. Ни Мел. Ни Рейн. Никто.

— Я знаю. Я помню.

Нормин кивнул и растаял в сумерках.

Тед догнал Мел на полпути к дому. Она шла медленно, будто ждала его. Увидев его, она ничего не сказала — просто взяла за руку.

— Ты меня пугаешь иногда, — тихо сказала она.

— Я сам себя пугаю.

— Но я всё равно рада, что ты здесь.

Он сжал её ладонь в ответ.

— Я тоже.

Они шли молча. Город затихал, зажигались окна, где-то лаяла собака. Тед смотрел на Мел — на её профиль в свете фонарей, на то, как ветер трогает её волосы. И чувствовал что-то, чему пока не мог дать названия. Что-то, что было больше дружбы. И больше любви. Просто — тепло. Просто — дом.

Дома их ждал ужин, разговоры ни о чём, смех отца, улыбка матери. А потом — душ, кровать, тишина. Тед лёг на свой матрас и закрыл глаза.

«Завтра новый день, — подумал он. — Завтра я разберусь. Со всем. А сегодня — просто жить.»

И он уснул. Без страха. Без проклятий. Без крови. Просто — уснул..

Глава 13 Главный Герой

Утро началось не с солнечного света, а с тянущего чувства под ложечкой. Тед проснулся на своём матрасе в кладовке, открыл глаза и сразу понял: что-то не так. Не было конкретной причины — просто тревога, вязкая и липкая, как паутина, засела где-то между сердцем и горлом. Он полежал немного, глядя в потолок, пытаясь убедить себя, что это просто нервы после лагеря. Не помогло.

Мел уже собиралась в школу. Тед выполз из кладовки, взъерошенный, с мутным взглядом, и молча натянул свою серую худи.

— Ты чего такой? — спросила Мел, завязывая шнурки. — Опять не выспался?

— Не знаю, — честно ответил он. — Какое-то чувство. Будто... что-то случится.

— Может, обойдётся?

— Может.

Но не обошлось.

В школе всё было как обычно: шум, беготня, Рейн с книгой у окна, одноклассники, обсуждающие какие-то глупости. Но Тед не мог расслабиться. Он чувствовал угрозу — невидимую, но осязаемую, как холодный сквозняк из открытой форточки. Он озирался по сторонам, сам не зная, что ищет. Мел заметила его состояние и пару раз спросила, всё ли в порядке. Он кивал, но внутри всё сжималось.

На третьем уроке в класс вошла секретарша и объявила:

— Все, кто был в лагере «Сосновый», немедленно проходят в актовый зал. Общее собрание. Явка обязательна.

Сердце Теда ухнуло вниз.

— Что за собрание? — спросил Рейн, отрываясь от книги.

— Не знаю, — Тед поднялся. — Но мне это не нравится.

В актовом зале уже собралось человек пятьдесят — все, кто ездил в лагерь. Учителя стояли вдоль стен с напряжёнными лицами. На сцене, за длинным столом, сидели четверо. Они были одеты не так, как обычные чиновники: строгие костюмы, но с какими-то знаками отличия на лацканах — не то ордена, не то эмблемы, незнакомые, чуждые. Главная среди них — женщина лет сорока с острыми скулами, коротко стриженными тёмными волосами и холодными, пронзительными глазами. Она сидела в центре, и весь её вид говорил: «Я здесь власть. Я здесь закон».

— Кто это? — прошептала Мел, садясь рядом с Тедом.

— Не знаю, — так же шёпотом ответил он. — Но это не просто расследование. Это что-то другое. Важнее. Выше.

Эти люди... они не из администрации.

— С чего ты взял?

— Посмотри на ордена. Это магические знаки. Я такие видел в своём мире. Это истребители.

Мел побледнела.

Женщина на сцене поднялась и подошла к микрофону. Зал мгновенно затих.

— Меня зовут Стун Чарвеш, — её голос был сухим, резким, как удар хлыста. — Я представляю Комитет по контролю аномальных явлений. Мы прибыли сюда в связи с недавними событиями в районе озера Безымянного. Вам, вероятно, известно, что в последние дни многие жители города и окрестностей жаловались на сильные головные боли. Мы установили, что эпицентр явления находился на территории лагеря «Сосновый». Более того: наша комиссия уже находилась в лагере в тот момент, когда произошёл инцидент. Мы были там. Мы всё видели.

По залу прокатился шёпот. Тед сжал зубы так, что желваки заходили под скулами. «Они были там. Они всё видели. Они знают? Что именно они знают?»

— Сейчас, — продолжала Стун, обводя зал ледяным взглядом, — я попрошу каждого, кто находился в лагере в тот день, подойти и рассказать всё, что ему известно о событиях у озера. Всё. До мельчайших подробностей.

Начали вызывать по одному. Первыми пошли мальчишки из параллельного класса. Они мялись, пожимали плечами, говорили, что ничего не видели. Потом девчонки — те просто боялись и отвечали односложно. Стун слушала, кивала, задавала наводящие вопросы, но было видно: она не верит. Она ищет что-то. Кого-то.

Когда вызвали Мел, у Теда внутри всё оборвалось. Она вышла вперёд, встала перед микрофоном — маленькая, хрупкая, с русыми волосами, собранными в хвост. Голос её дрожал.

— Я... я не знаю подробностей. Я была в лагере, да. Мы играли в волейбол. Потом... потом было озеро. Я слышала, что кто-то ходил туда ночью. Но кто — не знаю.

— Не знаешь? — Стун шагнула ближе. Её голос стал жёстче. — Ты была там. Ты жила в одном корпусе с теми, кто спускался к озеру. И ты хочешь сказать, что ничего не заметила?

— Я...

— Не лги мне, девочка, — Стун нависла над ней, и её голос прозвучал как пощечиина. — Ты что-то скрываешь. Я вижу это по твоим глазам. Говори! Что ты знаешь?!

— Я правда не...

— ГОВОРИ!

Мел сжалась, её губы задрожали, она готова была заплакать. И тогда Тед вскочил.

— Отстаньте от неё! — его голос разнёсся по залу, и все головы повернулись в его сторону. Он выбежал вперёд и встал между Мел и Стун, раскинув руки, как живой щит.

Стун медленно перевела на него взгляд. В её глазах блеснул интерес — холодный, хищный.

— А это у нас кто? Рыцарь? Защитник? — она чуть склонила голову набок. — Представься.

— Тед Ройд, — выпалил он, тяжело дыша. — И я не позволю вам орать на неё. Она ничего не знает. Она вообще не при делах! А вы тут устроили допрос, как будто мы преступники! Мы — дети, между прочим! Мы в лагерь ездили отдыхать, а не заговоры устраивать!

Зал замер. Мел потянула его за рукав:

— Тед, не надо...

— Нет, Мел, надо! — он вырвал руку и повернулся к залу, чувствуя, как внутри закипает знакомая, опьяняющая смесь гнева и гордости. — Вы все тут сидите и молчите, а она одна стоит и трясётся! А знаете почему?! Потому что я — да, я! — не дам её в обиду! Потому что я, в отличие от вас, настоящий друг! Я, может, и живу на помойке, и сплю на матрасе в кладовке, но я хотя бы заступаюсь за тех, кто мне дорог!

— Тед, замолчи! — прошептала Мел, но он уже не мог остановиться.

— А вы! — он ткнул пальцем в сторону новобранцев комиссии, стоявших у стен. — Вы вообще кто такие? Стоите тут, в красивой форме, с нашивками, такие важные! У вас-то какая проблема? Вы-то что знаете об озере? Ни-че-го! А к нам пришли, допросы устраиваете! Может, сначала у своих спросите, как они тут оказались?!

— Мальчик, — один из членов комиссии, мужчина с седыми висками, поднял руку, пытаясь его успокоить. — Успокойся. Никто ни в чём тебя не обвиняет.

— Успокоиться?! — Тед почти визжал. — Я вам что, клоун?! Я, может, вообще на этой планете оказался случайно! Меня сюда выбросили, как мусор! Я жил на улице! Я умирал там, на помойке, пока вы в своих кабинетах бумажки перекладывали! А теперь вы мне говорите «успокойся»?!

Стун смотрела на него с выражением, которое трудно было описать, — не гнев, не презрение, а почти научный интерес. Как смотрят на редкий, диковинный экземпляр.

— Ты закончил? — спросила она, когда он выдохся.

— Нет! — но голос его уже сорвался.

— Тогда позволь мне сказать, — она сделала шаг к нему. — Ты сейчас стоишь перед всем залом и орёшь о том, какой ты хороший друг и как ты защищаешь свою подругу. Но посмотри на неё.

Тед обернулся. Мел стояла в стороне. Её лицо было красным — не от смущения, а от стыда. Глаза блестели от слёз. Она смотрела на него с таким выражением, какого он никогда раньше не видел. Не с благодарностью. С болью. С унижением.

— Ты её не защищаешь, — тихо, почти ласково произнесла Стун. — Ты её унижаешь. Ты выставляешь её беспомощной дурочкой, которая не может сама за себя постоять. Ты кричишь на весь зал, что живёшь на помойке, и делаешь её частью этого позора. Ты — не герой, Тед Ройд. Ты — маленький, эгоистичный мальчик, который так отчаянно хочет быть главным героем, что не замечает, как ранит тех, кто рядом.

Тед замер. Слова ударили его, как пощёчина. Он хотел возразить, но горло перехватило.

— Охрана, — скомандовала Стун. — Выведите его из зала. Он нам мешает.

Двое новобранцев подошли к нему, взяли под руки и повели к выходу. Тед не сопротивлялся. Он шёл, как оглушённый, а в спину ему сверлили десятки глаз — удивлённые, осуждающие, жалостливые. На пороге он обернулся. Мел стояла там же, опустив голову. Рейн, сидевший в углу зала, смотрел на него с выражением, которое Тед хорошо знал. Разочарование.

Дверь за ним закрылась. Он стоял в пустом коридоре и смотрел в стену. Внутри было пусто. И тихо. И очень, очень стыдно.

Тем временем в зале совещание продолжалось. Стун, потеряв интерес к остальным, записала что-то в блокнот и сказала, не поднимая головы:

— Мы продолжим расследование. У нас уже есть зацепки. Свидетели упоминали озеро, ночную активность и беловолосого мальчика, который проявлял необычную физическую силу. Этого пока мало. Но достаточно, чтобы начать копать глубже. Все свободны.

Совещание закончилось. Дети расходились, перешёптываясь. Мел вышла из зала, не глядя на Теда, и быстро пошла по коридору.

— Мел! Подожди! — он догнал её, схватил за руку. Она вырвалась.

— Не трогай меня, Тед. Ты... ты опозорил меня перед всеми. Ты выставил меня идиоткой, которая сама ничего не может. Зачем?!

— Я хотел помочь...

— Ты хотел покрасоваться! Как всегда! «Смотрите на меня, я герой, я всех спасаю, я один против всех»! А я стояла там и мечтала провалиться сквозь землю!

Она развернулась и ушла. Тед не пошёл за ней.

После школы, когда он брёл по двору один, путь ему преградили трое. Новобранцы комиссии. Тот, что стоял в центре, был выше Теда на голову. Широкоплечий, с коротким ёжиком светлых волос и сломанным носом. Тед узнал его — он стоял у дверей во время его истерики.

— Эй, герой, — парень усмехнулся, скрестив руки на груди. — Ты там в зале много чего наговорил. Про нас. Про то, что мы «ничего не знаем». Про то, что мы «стоим с нашивками». Выйдем, поговорим? Один на один. Без охраны. Без криков. Просто двое парней.

Тед понимал, что это плохая идея. Понимал, что шансов нет. Но гордость — старая, глупая гордость — снова заговорила внутри. Он не мог отказаться. Не сейчас.

— Пошли.

Они отошли за спортзал, где не было окон и лишних глаз. Тед встал в стойку — ту, что помнил по рыцарским тренировкам. Но его тело было тринадцатилетним, чужим, слабым.

Первый удар он пропустил сразу. Кулак прилетел в солнечное сплетение, и дыхание выбило напрочь. Тед согнулся, хватая ртом воздух, а противник уже бил снова — в челюсть, в ухо, в рёбра. Тед попытался ответить, махнул кулаком, но попал в пустоту. Его схватили за шкирку, швырнули на землю. Он ударился спиной о гравий, и перед глазами поплыли круги. Он встал. Снова упал. Снова встал.

— Хватит! — раздался крик.

Мел. Она стояла у угла спортзала, с побелевшим лицом, и смотрела на избитого Теда, который снова пытался подняться с колен. Новобранец отступил, сплюнул на землю и бросил:

— Считай, проучили. Больше не выделывайся, герой.

И ушёл.

Мел подбежала к Теду, подхватила под руку, помогла встать.

— Идём. Домой. Сейчас же.

— Мел... я...

— Заткнись, Тед. Просто заткнись.

Она тащила его через всю школу, в медпункт. Медсестра, охая, обработала ссадины, приложила холод к распухшей скуле. Тед сидел на кушетке, опустив голову. Мел стояла у окна, скрестив руки. Долгое молчание. А потом она заговорила:

— Зачем, Тед? Зачем ты всё время так? Почему ты не можешь просто... быть нормальным?

— Я хотел...

— Что ты хотел?! — она резко повернулась к нему, и в её глазах стояли слёзы. — Ты хотел меня унизить?! Ты хотел, чтобы я чувствовала себя обязанной тебе?! Ты спасаешь меня, ты защищаешь меня, а потом ты орёшь на весь зал, что живёшь на помойке, и делаешь меня виноватой в том, что я тебя приютила! Это так работает твоя благодарность?!

— Да что ты вообще понимаешь?! — Тед вдруг взорвался. Усталость, боль, стыд, накопленные за весь день, прорвали плотину. — Ты не знаешь, через что я прошёл! Ты не знаешь, сколько раз я умирал! Ты не знаешь, каково это — быть одному в чужом мире, где все смотрят на тебя как на мусор! А я — я вас всех спасал! Я спасал тебя, спасал Рейна, спасал весь этот чёртов лагерь! А что я получил в ответ?! Ничего! Меня избили, вышвырнули из зала, а ты даже спасибо не сказала!

— Спасибо?! — Мел почти кричала. — За что спасибо, Тед?! За то, что ты сделал из меня посмешище?! За то, что ты вечно ноешь о том, какой ты несчастный, и не замечаешь никого вокруг?! Ты думаешь, ты один страдаешь?! Ты думаешь, ты один — главный герой этой истории?! А мы кто, по-твоему?! Массовка?! Декорации?! Мы — живые люди, Тед! Живые! И мы тоже что-то чувствуем!

— Ты... ты не понимаешь! Я же ради тебя! Я тебе жизнью обязан! Ты дала мне дом, ты дала мне всё! Я пытался отплатить! Я пытался быть хорошим! Но я — это я! Я не умею по-другому! Я рыцарь, чёрт возьми! Я должен защищать! Я должен...

— Ты ничего мне не должен! — перебила она. Её голос упал до шёпота, но в нём звенела сталь. — Ничего. Ты слышишь? Ты мне ничего не должен.

Он открыл рот, чтобы возразить, но в э тот момент невидимые руки сжали его горло.

— Мел... я... — он захрипел, схватился за шею, забился на кушетке. Воздух исчез. Перед глазами поплыла темнота. Мел отшатнулась, прижав ладонь ко рту.

— Тед?! ТЕД!

Но он не мог ответить. Невидимая хватка всё сжималась, сжималась, и вместе с ней уходило что-то ещё — что-то важное. Что-то, что связывало его с ней. Мел смотрела на него секунду. Две. Три. А потом развернулась и медленно пошла к двери.

— Я устала, Тед, — сказала она, не оборачиваясь. — Я устала быть твоим спасательным кругом. Устала быть виноватой. Устала терпеть. Ты говоришь, что хочешь отплатить? Хорошо. Я принимаю твою плату. Ты меня спасал — я тебя спасала. Мы в расчёте.

— Мел... — прохрипел он, пытаясь дотянуться до неё. Хватка на горле ослабла, но вместо неё пришла другая боль — хуже. Гораздо хуже.

— Прощай, Тед.

Дверь закрылась.

Тед остался один в пустом медпункте. Лампы гудели. За окном темнело. Он сидел на кушетке, глядя на дверь, и не мог поверить. Не мог принять. Она ушла. Ушла по-настоящему.

Он медленно сполз с кушетки, подошёл к окну. Отсюда был виден школьный двор и дорога, по которой Мел уходила прочь. Она не обернулась.

«Я всё испортил, — подумал он. — Я снова всё испортил. Я думал, что я главный герой. А оказалось... я просто мудак. Обыкновенный, эгоистичный мудак, который разрушает всё, к чему прикасается. Теперь у меня нет ничего. Ни дома. Ни друзей. Ни Мел. Я снова один. Как тогда, в первый день. Как на помойке. Как всегда.»

Он опустился на корточки, обхватил голову руками и закрыл глаза. Спать было негде. Идти было некуда. Новый день принёс новую потерю, и на этот раз — по его собственной вине.

«Главный герой, — горько усмехнулся он про себя. — Смешно. Просто смешно.»

Свет в медпункте погас. За окном шумел ветер. Где-то далеко, в тёплом доме на тихой улице, Мел, наверное, уже сидела за ужином. А Тед Ройд снова был один. Один в чужом мире. Один в темноте. Один — на самом дне, откуда он когда-то начинал.

Глава 14 Фиолетовая Луна

Тед сидел на больничной койке и смотрел в потолок. Белый, с трещиной в углу, с лампой дневного света, которая противно жужжала. Медсестра сменила повязку на рёбрах, дала таблетку от головной боли и ушла, оставив его одного. Скула всё ещё ныла после драки, но настоящая боль была глубже — где-то в груди, там, где слова Мел всё ещё звенели эхом. Но Тед гнал это эхо прочь.

«Она не понимает. Она просто не понимает, через что я прошёл. Я — герой. Я всех спас. А что я получил? Неблагодарность. Ну и пусть. Я и один справлюсь. Я всегда справлялся один.»

Дверь открылась. Он даже не повернул головы — думал, снова медсестра. Но шаги были другими. Уверенными. Знакомыми.

— Тед.

Он повернулся. В дверях стояла Дей. Не Вера Викторовна в строгом костюме вожатой, а Дей — в простой тёмной куртке, с распущенными волосами, встревоженная и настоящая.

— Дей?! — он сел на кровати, забыв про боль в рёбрах. Лицо его расплылось в улыбке — искренней, мальчишеской, той самой, которую он почти никогда не показывал. — Ты... ты пришла! Как ты здесь? Ты же не можешь...

— Могу, — она подошла и села на стул рядом с койкой. — Нормин разрешил. На время. Я слышала, ты попал в переделку.

— А, это, — он махнул рукой, будто речь шла о царапине. — Пара синяков. Ничего серьёзного. Ты пришла меня проведать? Я тронут. Честное слово, тронут.

— Ты дурак, Ройд, — сказала она беззлобно, почти нежно.

— Это мне часто говорят, — он ухмыльнулся. — Но ты всё равно пришла.

Дни потекли медленно, но теперь они не были пустыми. Дей осталась в городе — Нормин дал ей свободу передвижения на какое-то время, и она проводила эти дни с Тедом. Он лечился: синяки сходили, рёбра перестали болеть, ссадины затянулись. Но важнее было не физическое выздоровление. Важнее было то, что он снова был не один.

Они гуляли по городу — Тед показывал ей свой мир. Точнее, этот мир, к которому он почти привык. Парк с фонтаном, где он однажды прятался от физрука. Школьный двор, где его били новобранцы. Магазин на углу, где продавали те самые булочки, на которые у него якобы была аллергия. Дей слушала его болтовню, иногда улыбалась, иногда качала головой. Она была немногословна, но её присутствие — спокойное, уверенное — действовало на Теда лучше любых лекарств.

Однажды вечером, когда солнце клонилось к закату, они сидели на скамейке в парке. Тед, сам не заметив как, положил голову ей на колени. Она не оттолкнула. Просто сидела и смотрела на закат.

— Знаешь, — тихо сказала Дей, — я пришла к тебе не потому, что Нормин приказал. И не потому, что должна.

— А почему? — Тед смотрел в небо, не решаясь повернуть голову.

— Сама не знаю. Ты... странный. Ты эгоистичный, горделивый, вечно врёшь сам себе. Ты считаешь себя центром вселенной. Ты никчёмный, Тед. Понимаешь? Никчёмный.

Он замолчал. Но она продолжила:

— И всё же... в тебе есть что-то. Что-то, что заставляет людей возвращаться. Я не знаю, что это. Может, твоя глупая вера в себя. Может, твоя готовность прыгнуть на монстра, даже когда ты боишься воды. Может, то, как ты плакал тогда, в холле, у Мел на коленях. Ты настоящий, Тед. Под всей этой шелухой — настоящий.

Он ничего не ответил. Просто закрыл глаза и слушал её дыхание. Через несколько дней он окончательно выздоровел.

— Мне нужно купить еды, — сказал он, натягивая свою серую худи. — Больничная кормёжка — это не еда, а наказание.

— Я с тобой, — Дей поднялась.

Они шли по городу, и Тед чувствовал себя почти нормально. Почти счастливым. У продуктового магазина крутили новости по маленькому телевизору в витрине. Диктор говорил об «аномальных явлениях в районе Безымянного озера» и о том, что «расследование продолжается, но подробности засекречены».

— Слышала? — Тед кивнул на телевизор. — Народ волнуется.

— Это плохо.

— Не волнуйся, — он подмигнул ей. — У меня есть план.

Он подошёл к группе старушек, обсуждавших новости, и, придав лицу самое серьёзное выражение, заявил:

— Вы не поверите! Мой дядя работает в администрации. Он говорит, что это вообще не озеро. Это военные учения! Секретные! А головные боли — от нового оборудования. Радиоволны. Они скоро всё вклю чат, и всё пройдёт. — Правда? — старушка всплеснула руками. — А я-то думала, опять Чернобыль какой!

— Нет-нет, — уверенно врал Тед. — Обычная бюрократия. Даже не переживайте.

Дей смотрела на него со скептической улыбкой.

— Ты врёшь так убедительно, что мне страшно.

— Это дар, — скромно ответил он.

Вечером они направились к дому Оливии — одной из членов комиссии Стун, которая пригласила Теда на разговор после того самого собрания в актовом зале. Тед помнил её смутно: молодая, с умными глазами, она сидела за столом рядом со Стун и не проронила ни слова, но смотрела на Теда с интересом.

Дом оказался небольшим, но уютным. Оливия встретила их на пороге — высокая, с короткой стрижкой, в домашнем свитере и с бокалом вина в руке.

— А, Ройд! Заходи. И ты, Вера... или Дей? Я слышала, ты предпочитаешь второе.

— Дей, — коротко ответила она.

Внутри пахло свечами и чем-то сладким. Оливия усадила их за стол, налила вина — себе и Дей, а Теду, поколебавшись, тоже плеснула на дно бокала.

— Ты вроде несовершеннолетний, — заметила она.

— Я в душе старик, — ответил Тед.

— Ладно. Один бокал.

Оливия оказалась неожиданно приятной собеседницей. Она рассказала, что работает в Комитете уже пять лет, что занимается аналитикой, что Стун — её начальница и «та ещё стерва, но профессионал». А потом перешла к делу:

— Ты, Ройд, привлёк моё внимание. Твоя истерика в зале — это было... необычно. Глупо, но необычно. Ты говорил вещи, которых не должен знать обычный школьник. Ты упоминал озеро, смерть, магию. И я подумала: может, ты нам поможешь? У Комитета есть программа для одарённых. Ты мог бы вступить. Работа интересная, платят хорошо. И тебе не придётся больше жить на помойке.

Тед сделал глоток вина. Оно было терпким и ударило в голову почти сразу — тринадцатилетний организм не был готов к такому.

— Вступить? В ваш Комитет? — он задумался. — А что, форма будет? Красивая, как у тех новобранцев?

— Будет.

— А зарплата?

— Будет.

— А... а вы сами? — он вдруг широко улыбнулся и подмигнул ей. — Вы замужем? Потому что я, знаете ли, в душе взрослый мужчина. Двадцать девять лет. Рыцарь. Спас несколько миров. Ну, почти.

Оливия расхохоталась.

— Ты пьян, Ройд.

— Я — пьян?! — он возмущённо вскочил, чуть не опрокинув стул. — Я — рыцарь! Рыцари не пьянеют! Мы... мы просто становимся более... красноречивыми!

— Ну-ну, — Оливия отпила из своего бокала, всё ещё улыбаясь.

— А знаете, Оливия, — Тед облокотился на стол и подпёр щёку рукой, едва не соскользнув локтем со столешницы. — У вас очень красивые глаза. Такие... умные. И волосы. И вообще. Если бы я был чуть постарше... ну, в этом теле... я бы за вами приударил. Серьёзно. Цветы, конфеты, прогулки под луной. Всё как полагается.

— Тед, — Дей легонько пнула его под столом.

— Что?! Я серьёзно! Оливия, вы замечательная женщина. И если этот ваш Комитет полон таких, как вы, я готов вступить прямо сейчас. Где подписать?

— Завтра, — Оливия всё ещё смеялась. — Завтра, Ройд. Когда протрезвеешь.

Ночь они провели у Оливии — та выделила им гостевую комнату. Тед, покачиваясь, заявил, что ему нужно в ванную. Дверь была приоткрыта, и он, недолго думая, вошёл. Прямо в облако пара. Дей стояла под душем — спиной к нему.

— Тед, — её голос был ледяным, — выйди. Сейчас же.

— Я просто проверить! — он попятился, краснея до корней волос. — Вдруг вода холодная! А она горячая! Отлично! Мойся!

Он вылетел в коридор и закрыл лицо руками.

— Я идиот.

— Да, — донёсся из ванной спокойный голос Дей. — Но мы это уже обсуждали.

Утром Тед проснулся с ясной головой и лёгким чувством стыда за вчерашнее. За завтраком Оливия снова завела разговор о Комитете.

— Я серьёзно, Тед. Ты мог бы быть полезен. У тебя острый ум, ты умеешь анализировать. Твоя интуиция... она пугающе точна. Я не знаю, откуда ты берёшь информацию, но ты знаешь больше, чем должен.

Тед переглянулся с Дей. Та едва заметно покачала головой.

— Спасибо, Оливия, — сказал он. — Правда, спасибо. Но я... мы решили отказаться. У меня другие планы.

— Жаль, — Оливия не выглядела удивлённой. — Но дверь открыта. Если передумаешь — ты знаешь, где меня найти. Они попрощал ись и вышли на улицу. Солнце стояло высоко, город жил своей обычной жизнью. Дей сказала:

— Мне нужно к Айду. Он волнуется. Пойдём со мной?

— Конечно.

Они шли по центральной улице, когда небо изменилось. Сначала это был просто звук — низкий, вибрирующий гул, от которого заложило уши и задрожали витрины. Люди на улице замерли, поднимая головы. А потом над городом начал разворачиваться купол. Огромный, фиолетово-чёрный, переливающийся, как нефтяная плёнка на воде. Он рос из одной точки в центре неба и расходился во все стороны, накрывая дома, улицы, парки, всё.

— Что это... — начала Дей, но договорить не успела.

С неба ударили ножи. Магические, полупрозрачные, фиолетовые, они падали вертикально вниз, вонзаясь в землю, в асфальт, в крыши, в людей. Крики разорвали воздух. Кровь брызнула на стены. Паника, дикая, животная, захлестнула город. Люди бежали, не разбирая дороги, падали, топтали друг друга.

— В УКРЫТИЕ! — заорала Дей и толкнула Теда в ближайший проулок, за мусорные баки. Он ударился головой о стену, и мир на мгновение померк.

Темнота.

Тишина.

Когда он очнулся, тишина была абсолютной. Ни криков. Ни гула. Ни ветра. Только эта тишина — глубокая, как на дне океана. Тед поднялся на ноги, держась за стену, и выглянул из проулка. Улица была пуста. Почти. На асфальте лежали тела. Мужчина в деловом костюме — нож вошёл ему прямо в грудь. Женщина с продуктовой сумкой — её отбросило к стене, руки раскинуты, глаза открыты. Ребёнок. Ещё кто-то. Кровь, много крови. И тишина. Мёртвая тишина.

— Дей? — позвал он. Голос прозвучал глухо, как в вате. — ДЕЙ!

Никто не ответил. Он пошёл по улице, оглядываясь, заглядывая в лица мёртвых. Сердце колотилось где-то в горле. Страх — холодный, липкий, парализующий — сковывал движения. Но он шёл.

Он нашёл её у фонтана. Дей лежала на боку, поджав ноги. Глаза открыты, но пусты. Из груди торчала рукоять фиолетового ножа — магического, полупрозрачного, всё ещё вибрирующего.

— Нет... нет-нет-нет-нет...

Тед рухнул рядом с ней на колени, схватил за плечи, потряс.

— Дей! Очнись! Пожалуйста! Ты не можешь... ты не можешь умереть! Ты нужна мне! Ты...

Она не двигалась. Он закрыл ей глаза дрожащей рукой и встал. Ноги не слушались, но он шёл дальше. Потому что не мог не идти. Дом Оливии. Дверь открыта настежь. Внутри — тишина. Оливия лежала на полу в гостиной, рядом с опрокинутым стулом. Та самая, что ещё вчера смеялась над его пьяными шутками. Та самая, что предлагала ему работу.

Он вышел на улицу и пошёл туда, куда не хотел идти больше всего. К дому Мел. У калитки он замер. Она лежала на дорожке, ведущей к крыльцу. Русые волосы разметались по асфальту. Глаза закрыты. Лицо спокойное, почти умиротворённое. Рядом валялся её рюкзак — тот самый, с которым она ходила в школу.

Тед упал на колени. Взял её руку — холодную, безжизненную — и прижал к своей груди. Слёзы хлынули сами, беззвучно, потоком. Он не кричал. Не мог. Только раскачивался из стороны в сторону, прижимая к себе руку мёртвой подруги, и шептал:

— Это не я... это не моя вина... я не делал этого... я никого не убивал... я... я не...

А потом он увидел его.

Из переулка, медленно, почти лениво, вышел человек в длинном фиолетовом плаще. Высокий, худой, с бледным лицом и чёрными глазами без белков. Вокруг его пальцев вились тонкие нити фиолетовой магии — той самой, из которой состояли ножи. Тед узнал его. Сразу. Слишком хорошо.

— Финлэнд.

— Ройд, — голос Финлэнда был тихим, вкрадчивым, почти ласковым. — Долго же я тебя искал. Спрятался на Земле, надо же. Умно. Но недостаточно.

— Ты... ты убил их. Всех. Ты — мразь.

— Я — солдат, — Финлэнд пожал плечами. — Как и ты был когда-то. Только ты предал своих, а я — нет. Знаешь, Ройд, я помню тебя другим. Ты был гордым, да. Но не жалким. А теперь посмотри на себя. Стоишь на коленях перед трупом девчонки. Плачешь. Ты — лузер, Ройд. Всегда им был. Просто раньше это не так бросалось в глаза.

Тед поднялся. Ноги дрожали, лицо было мокрым от слёз, но глаза горели ненавистью.

— Я убью тебя, Финлэнд. Не сегодня. Не сейчас. Но я найду способ. И когда найду — ты пожалеешь, что вообще родился.

— Это вря д ли, — Финлэнд вскинул руку. Фиолетовый нож материализовался прямо перед лицом Теда. — У тебя никогда не получалось доводить дела до конца.

Нож вошёл в грудь.

Темнота.

Вспышка.

Тед резко выдохнул, будто вынырнул из воды. Он стоял на той же улице, где Дей разговаривала с Айдом. Вот она — живая. Вот Айд — хмурый, как всегда. Солнце. Обычное, жёлтое, тёплое солнце. Никакого купола. Никакой крови. Жизнь.

Он упал на колени и обхватил Дей обеими руками, прижавшись лицом к её животу. Айд дёрнулся было, но Дей остановила его.

— Тед? — она наклонилась, пытаясь заглянуть ему в лицо. — Что случилось? Ты весь дрожишь.

Он не мог говорить. Не мог объяснить. Он просто плакал — беззвучно, отчаянно, как тогда, на холле, у Мел на коленях. Дей, помедлив, опустилась рядом и обняла его.

— Я здесь, — тихо сказала она. — Я жива. Всё хорошо.

— Я видел... я видел, как ты умерла, — прошептал он. — Все умерли. Весь город. Финлэнд... он здесь. Он придёт. Сегодня.

— Кто такой Финлэнд? — Айд нахмурился.

— Враг. Из моего мира. Я думал, он остался там. Но он здесь. И он убьёт всех. Если мы его не остановим.

Дей помогла ему подняться. Он всё ещё дрожал, но взгляд его менялся. Страх уступал место чему-то другому. Холодной, расчётливой ярости. Он посмотрел на часы в телефоне Дей. Прошло шесть часов с того момента, как они ушли от Оливии. Шесть часов. Он перепрыгнул на шесть часов вперед.

— У нас есть время, — сказал он, и голос его стал твёрже. — Дей, ты должна подготовиться. Айд, ты тоже. Финлэнд атакует сегодня. Он создаст купол над городом и сбросит магические ножи. Я знаю его тактику — он всегда бьёт сверху. Это его стиль. У вас есть магия, вы можете защититься. Мы можем защитить город.

— Ты уверен? — Дей смотрела на него с сомнением.

— Абсолютно. Я знаю его. Он предсказуем. Удар с неба, потом зачистка. Мы должны быть готовы к атаке сверху. Готовьте щиты, защитные заклинания — всё, что у вас есть.

— Я могу поднять барьер, — Айд задумался. — Но он не вездесущ. Если атака будет массированной...

— Справимся, — перебил Тед. — Главное — держать небо.

Дей и Айд начали подготовку. Тед, немного успокоившись, отправился предупредить тех, кого мог. Оливию — забежал к ней, сказал, что в городе может быть «утечка магической энергии» и лучше пока оставаться в подвале. Та, удивлённая, но напуганная его серьёзностью, согласилась. Он хотел предупредить Мел и Рейна, но не успел.

Небо разорвалось.

Но не сверху. Атака пришла снизу.

Земля вздыбилась. Асфальт треснул, и из трещин хлынул фиолетовый свет — густой, как жидкость, и холодный, как космос. Тени, чёрные и бесформенные, начали выползать на улицы. Они не были похожи на людей — скорее на сгустки тьмы с глазами, горящими фиолетовым огнём. Они хватали прохожих, разрывали на части, втаптывали в землю.

А потом появился он. Финлэнд. Не с неба. Он вышел из толпы, как обычный прохожий, и улыбнулся. Дей и Айд, готовившие барьер сверху, не успели среагировать. Удар фиолетовой магии разбросал их в разные стороны. Дей врезалась в стену и рухнула без сознания. Айда отшвырнуло в витрину магазина. Тед остался один.

— Я же говорил, Ройд, — Финлэнд подошёл ближе, ступая по обломкам и крови. — Ты предсказуем. Всегда думаешь, что знаешь врага. А враг знает тебя.

— Отпусти их, — прохрипел Тед, поднимаясь с колен. — Это я тебе нужен. Они ни при чём.

— Верно. Они — ни при чём, — Финлэнд кивнул. — Но ты же любишь их, Ройд. Ты всегда любил тех, кто рядом. И это твоя слабость. Ты будешь смотреть, как они умирают. И только потом умрёшь сам.

Финлэнд взмахнул рукой. Тени, выползшие из трещин, бросились на людей. Тед видел, как падают прохожие. Как кричит женщина с ребёнком. Как мужчина пытается убежать, но тень настигает его. Он видел Оливию, которая выбежала из дома и тут же была сбита чёрной волной. Он видел всё.

А потом Финлэнд создал купол. Тот самый — фиолетово-чёрный, переливающийся. Только теперь он был не просто щитом. Над куполом начала восходить луна. Огромная, фиолетовая, она заняла полнеба. И из неё начали падать не ножи. Черти. Существа с рогами, когтями и пастями, полными игольчатых зубов. Они падали на город и начинали рвать всё живое. Те, кто ещё оставался в живых, бежали, но бежать было некуда.

Тед сражался. Он не знал как, но он сражался. Подобрал обломок арматуры, бил теней, бил чертей, кричал что-то — не слова, просто крик, просто ярость. Он видел, как Дей очнулась и подняла своё лассо — она сражалась с тремя тенями сразу. Айд, весь в крови, пробивался к ней. Город превратился в ад. Фиолетовый, дьявольский ад.

А потом черти нашли Теда.

Их было много. Десятки. Они окружили его, повалили на землю. Когти вонзились в живот, разрывая плоть. Пасти сомкнулись на руках, на ногах. Он кричал — дико, истошно, как никогда в жизни. Он чувствовал, как его пожирают заживо. Кровь заливала глаза. Боль была такой, что сознание меркло, но не гасло — черти не давали ему умереть быстро. Они терзали его, рвали на куски, а он всё ещё был жив. И над всем этим — фиолетовая луна, равнодушная, чужая, сияла в зените.

Последнее, что он увидел, — лицо Финлэнда, склонившееся над ним.

— Прощай, лузер, — прошептал тот почти ласково. — Передавай привет своим друзьям. Тем, которых ты предал. И тем, которых не спас.

Темнота.

Глава 15 Дождь

Темнота.

Вспышка.

Холод. Первое, что он почувствовал — холод. Не тот, что бывает после смерти, а обычный, земной, пробирающий до костей. Мокрая ткань прилипла к телу. Волосы, слипшиеся в сосульки, упали на лицо. Где-то рядом монотонно шумел дождь — тяжёлый, осенний, бесконечный.

Тед открыл глаза.

Он сидел на земле. На той самой земле. Помойка. Старый матрас, картонные коробки, ржавые бочки. Всё как в первый день. Та же белая футболка, те же чёрные штаны, та же сумка через плечо. Мир вокруг был серым, размытым дождём, и в этом сером мире не было никого. Только он. Только дождь. Только тишина.

Он не встал. Не попытался понять, где находится и сколько времени прошло. Он просто сидел, опустив голову, и смотрел в землю. Капли дождя стекали по лицу, смешиваясь со слезами, которых он даже не замечал. Внутри была пустота. Не та пустота, что после вспышки — знакомая, проходящая. Другая. Глубокая, как бездна. Безысходность.

«Я перепрыгнул. Снова. Далеко. Очень далеко. Я даже не знаю, какой сейчас день. Может, неделя прошла. Может, месяц. Я снова здесь. На помойке. Всё по кругу. Всё всегда по кругу. Я пытался. Я так старался. Я спас их от проклятия. Я снял клятву. Я думал, что победил. А потом пришёл Финлэнд. И все умерли. Дей. Айд. Оливия. Мел... Я видел, как черти рвали их на части. Я видел, как фиолетовая луна смеялась надо мной. И я ничего не мог сделать. Ничего. Я — не герой. Я — неудачник, который только и умеет, что умирать. Я умираю, а мир вокруг рушится. Может, это я приношу смерть? Может, если бы меня не было, все были бы живы?»

Он закрыл лицо руками и заплакал. Беззвучно, горько, отчаянно. Дождь всё шёл, и некому было его утешить. Да он и не хотел утешения. Он хотел исчезнуть. По-настоящему. Без возврата.

Прошёл час. Или два. Он наконец поднялся — медленно, как старик, — и побрёл по улицам. Город был пустым в этот вечерний час. Дождь разогнал прохожих. Окна домов светились тёплым жёлтым светом, но Тед не смотрел на них. Он знал, что не сможет войти. Не сейчас. Может, никогда.

Ноги сами принесли его к дому, где жила Дей. Он постучал — неуверенно, тихо. Дверь открылась. На пороге стояла она. Живая. Целая.

— Тед? — она смотрела на него с удивлением. — Ты... ты вернулся? После того, что ты устроил?

— Что я устроил? — его голос был сиплым, чужим.

— Ты ушёл, Тед. Сам. Сказал, что тебе не нужна ничья помощь. Нахамил Оливии. Сказал ей, что она «просто пешка в игре, которую ты ведёшь». И ушёл. Я думала, ты больше не придёшь.

«Другая линия. Другой Тед. Тот, который был здесь, пока я умирал. Тот, кто всё испортил. Снова. Всегда.»

— Прости, — прошептал он. — Я... я не знаю, что на меня нашло.

— Ты весь мокрый. Заходи.

Она впустила его, дала полотенце, заварила чай. Тед сидел за столом, закутавшись в плед, и молчал. Дей села напротив и просто ждала. Она ничего не спрашивала. За это он был ей благодарен больше всего. Позже они вышли в город. Дождь немного стих, превратившись в мелкую морось. Дей сказала, что знает одно тихое кафе неподалёку. Тед кивнул — ему было всё равно, куда идти. Кафе оказалось полупустым. Они взяли кофе, сели у окна. За соседним столиком кто-то читал газету. Где-то тихо играла музыка. Но покой длился недолго.

Дверь открылась, и в кафе вошла Стун Чарвеш. За ней — двое новобранцев в форме. Она заметила Теда сразу, будто специально его искала. Подошла к столику и встала, глядя на него сверху вниз.

— Ройд, — произнесла она холодно. — Я так и знала, что найду тебя здесь. Прячешься? Пьёшь кофе, пока город сходит с ума? Ты думаешь, я не знаю, что ты связан с Оливией? Думаешь, я не вижу, как ты манипулируешь людьми?

— Я не манипулирую, — Тед поднял глаза. — Оливия сама меня позвала.

— Оливия — моя подчинённая, — отрезала Стун. — И она совершила ошибку, когда решила, что ты можешь быть полезен. Ты — ничтожество, Ройд. Ты — эгоистичный, горделивый мальчишка, который думает, что он центр вселенной. Я навела о тебе справки. Ты живёшь на помойке. У тебя нет родителей. Ты постоянно влипаешь в истории. И ты ещё смеешь указывать моим людям?

— Я никому не указываю.

— Ты готов продаться

угодно, лишь бы спасти свою шкуру, — Стун наклонилась ближе, и её голос стал тише, но жёстче. — Я таких, как ты, видела сотнями. Вы приходите, строите из себя героев, а когда приходит настоящая угроза — бежите. Или продаётесь. Или умираете. Ты — пустое место, Ройд. Запомни это.

Тед смотрел на неё. Что-то внутри него — может, остатки гордости, может, просто усталость, — не дало ему промолчать.

— Знаете что, госпожа Чарвеш? Я желаю вам смерти.

Она замерла. Дей под столом сжала его руку.

— Не сейчас, — продолжал Тед, и его голос был спокойным, даже усталым. — Не сегодня. Но когда-нибудь. Когда вы останетесь одна. Когда все, кого вы считали своими, отвернутся от вас. Когда ваша драгоценная власть окажется пылью. Вот тогда — умирайте. Медленно. В одиночестве. Как вы того заслуживаете.

Стун долго молчала. А потом усмехнулась — сухо, без веселья.

— Посмотрим, кто из нас умрёт первым, Ройд. Приятного вечера.

Она развернулась и вышла. Дей выдохнула.

— Зачем ты это сказал?

— Потому что она права, — тихо ответил Тед. — Я — ничтожество. Но хотя бы честное.

Дей хотела что-то сказать, но промолчала. Тед смотрел в свою чашку с остывшим кофе и думал. Думал так напряжённо, что виски заболели. Перед ним лежал чистый лист — салфетка, на которой он начал чертить какие-то линии, даты, стрелки.

«Вот я умираю. Вот — вспышка. Вот — новая реальность. Что происходит с Финлэндом? Я думал, он приходит вместе со мной. Но нет. В той линии, где я умер под фиолетовой луной, его магия уже была в городе. Купол. Ножи. Черти. А в этой линии — ничего. Тишина. Дождь. Значит, Финлэнд не перемещается со мной. Он остаётся в той реальности. Он приходит только тогда, когда я... когда я жив? Не как «перемещённый после смерти», а как «оригинальный Тед»? Если оригинальный Тед живёт свою жизнь и не умирает — Финлэнд приходит. Если оригинальный Тед исчезает, а вместо него появляюсь я — Финлэнда нет. Значит... атака связана со мной? С моим присутствием? Или с отсутствием моих смертей?»

— Дей, — сказал он вдруг. — Мы должны уехать из города.

— Что?

— Сегодня. Сейчас. Я должен проверить кое-что.

Они вышли из кафе в ночь. Дождь усилился, превратившись в ливень. Тед шёл быстро, почти бежал, и Дей едва поспевала за ним. Они вышли на окраину, туда, где город заканчивался и начиналось поле. Чёрное, мокрое, бесконечное.

— Стой здесь, — сказал он. — И смотри.

Он отошёл на десяток шагов в поле и встал, раскинув руки. Дождь хлестал его по лицу. Ветер рвал волосы.

— Ну давай! — закричал он в небо. — Если ты здесь, если ты следишь за мной — давай! Покажись!

Ничего. Только дождь.

А потом небо разорвалось. Фиолетовый свет вспыхнул над полем, и из ниоткуда начал расти торнадо. Огромный, закрученный, переливающийся фиолетовым и чёрным. Он ревел так, что земля дрожала. Тед не двигался.

— ТЕД! — кричала Дей, но её голос тонул в грохоте.

Торнадо двинулось на него. И тогда Тед понял.

«Я не могу умереть в этой штуке. Если я умру здесь, я просто перепрыгну. И Финлэнд снова появится в следующей реальности. Я должен умереть не от его магии. Я должен...»

Он не успел додумать. Потому что позади него, из темноты, выступила фигура. Не Финлэнд. Кто-то другой. Оливия. Но не та Оливия, которую он знал. Её глаза светились фиолетовым. Руки были покрыты тонкой сеткой чёрных вен. Она держала в руке нож — не магический. Обычный. Кухонный. С деревянной ручкой.

— Оливия? — прошептал он. — Что...

— Прости, Тед, — сказала она голосом, который был её и не её одновременно. — Он заставил меня. Он сказал, что если я этого не сделаю, он убьёт всех.

— Кто — он?

— Ты знаешь кто.

Нож вошёл ему в спину. Не магия. Простая сталь. Тед захрипел, выгнулся, упал на колени. Оливия стояла над ним, и из её глаз текли слёзы — настоящие, человеческие.

— Я не хотела. Прости. Прости...

— Не твоя... вина... — выдохнул он, падая лицом в мокрую траву. Торнадо ревело где-то рядом, но оно было уже не важно. Важна была только сталь в спине. И темнота.

Вспышка.

Тепло. Мягкий свет. Запах кофе и свежих булочек. Тед сидел за столом. Перед ним стояла тарелка с завтраком. Яичница. Тост. Стакан апельсинового сока ока. Он замер с вилкой в руке и несколько секунд просто моргал, пытаясь понять, где находится. Комната была незнакомой, но уютной. Светлые стены. Книжные полки. Мягкий диван. Одеяло, в которое он был закутан.

«Я... я что, завтракаю? Во сне? Нет. Это не сон. Это... я переместился. Куда? Когда?»

— Ты наконец проснулся, — раздался голос. В дверях стояла Оливия. Живая. Обычная. Без фиолетовых глаз. — Ты спал как убитый. Буквально. Я уж думала, не добужусь.

— Оливия... — он сглотнул. — Где я?

— У меня дома. Ты что, не помнишь? Ты сам пришёл вчера вечером. Сказал, что тебе некуда идти. Что ты поругался с Мел и ушёл из её дома. Я постелила тебе на диване.

«Я пришёл сам. Другая линия. Другой Тед. Который поругался с Мел... подожди, это же было раньше. Это было... я перепрыгнул. Снова. Сколько?»

Он посмотрел на часы на стене. Семь часов вперёд. Семь часов с того момента, как он разговаривал со Стун в кафе. Семь часов, прожитых другим Тедом. И этот другой Тед, судя по всему, помирился с Оливией после того, как нахамил ей в прошлой линии. Забавно. Но сейчас было не до смеха.

— Оливия, — он посмотрел ей в глаза, — я должен тебе кое-что сказать. Ты... ты не виновата. В том, что случится. Или случилось. Или не случится. Я запутался. Но ты — не виновата. Слышишь?

— Ты меня пугаешь, — она нахмурилась. — Что «случится»?

— Неважно. Просто... будь осторожна. Сегодня. Хорошо?

Она кивнула, всё ещё ничего не понимая. Тед отодвинул завтрак и встал. Ему нужно было найти Дей. Нужно было предупредить. Нужно было...

Но он не успел.

Окно разбилось. Фиолетовая вспышка ударила в комнату, и Тед отлетел к стене. Оливия вскрикнула, но её крик оборвался — тень, чёрная и бесформенная, схватила её за горло и швырнула в коридор. В комнату, ломая стены, ворвался ветер. Фиолетовый ветер. А за ним — он. Финлэнд. Он не шёл. Он парил над полом, и его глаза сияли, как две фиолетовые звезды.

— Ты думал, что спрячешься, Ройд? — его голос был повсюду. — Ты думал, я не найду тебя в этом жалком домишке? Ты меня разочаровываешь.

— Я не прятался, — Тед поднялся, держась за ушибленное плечо. — Я ждал.

— Ждал? Чего? Смерти?

— Нет. Тебя.

Финлэнд рассмеялся. Это был страшный смех — безрадостный, холодный, как треск льда. Он взмахнул рукой, и тени окружили Теда. Тот не сопротивлялся. Он смотрел на Финлэнда и думал. Думал быстрее, чем когда-либо.

«Оливия. Она не виновата. Она была под контролем. Но сейчас — сейчас она жива. И Дей жива. И Айд. И Мел. Где-то там, в городе. Они все живы. Пока. Если я умру сейчас — я перепрыгну. И Финлэнд останется здесь. Он не пойдёт за мной. Он не может. Я понял это там, в поле. Он привязан не ко мне. Он привязан к реальности, где я жив. Если я умру и перемещусь — он останется. Будет убивать. Но в новой реальности его не будет. Пока оригинальный Тед живёт и не умирает — Финлэнд приходит. Когда я занимаю его место — Финлэнда нет. Я — ключ. Моя жизнь — замок. Моя смерть — смена замка.»

— Ты не победишь, — сказал он вслух.

— Что? — Финлэнд склонил голову.

— Ты не победишь. Потому что я уже умирал. Много раз. И каждый раз я возвращался. А ты — нет. Ты остаёшься там, где я умираю. Ты — призрак моих смертей. Ты — эхо. Ты реален только тогда, когда я жив. Когда я умираю — ты исчезаешь.

— Глупости, — прошипел Финлэнд, но в его голосе появилась неуверенность.

— Проверим?

Тед выхватил из кармана осколок стекла — тот самый, что валялся на полу после разбитого окна. Быстро, пока тени не успели среагировать, он полоснул себя по запястью. Кровь брызнула на пол. Финлэнд замер.

— Ты не посмеешь.

— Я умирал сотни раз, Финлэнд. Ещё одна смерть для меня — просто переход. А для тебя — конец игры. В этой реальности. Ты потратил столько сил, чтобы найти меня здесь. А я просто уйду. И ты останешься один. Снова.

— Я убью их всех! — взревел Финлэнд. — Всех, кого ты любишь! Я разорву их на части!

— Да, — тихо сказал Тед, чувствуя, как слабость растекается по телу. — Убьёшь. В этой реальности. А в следующей — их не будет. Они будут живы. Потому что меня там не будет. И тебя тоже. Так работает моё проклятие, Финлэнд. Оно — не слабость. Оно — мо ё единственное оружие.

Он упал на колени. Кровь текла по руке, собираясь в лужу на полу. Финлэнд смотрел на него, и в его глазах — впервые — мелькнул страх.

— Ты блефуешь.

— Проверь.

Тени дёрнулись к Теду, но было поздно. Он закрыл глаза. Сердце замедлялось. Холод поднимался от кончиков пальцев к плечам, к груди, к голове.

Последняя мысль — не о себе. О них. О Дей, которая ждала его в кафе. О Мел, которая, наверное, всё ещё злилась, но была жива. О Рейне, который, наверное, читал книгу и не знал, что его друг умирает в чужом доме. Об Оливии, которая лежала без сознания в коридоре. Даже о Стун — чужой, враждебной, но живой.

«Я вернусь. Я снова вернусь. И однажды я найду способ остановить его навсегда. Но не сегодня. Сегодня — просто уйти. Чтобы завтра они все были живы.»

Темнота.

Глава 16 Монолог на помойке

Темнота.

Вспышка.

Дождь. Снова дождь. Снова помойка. Снова холод.

Тед сидел на мокром матрасе, поджав колени к груди, и смотрел в землю. Капли барабанили по картонным коробкам, по ржавым бочкам, по его голове. Он не пытался укрыться — какой смысл? Он не пытался понять, какой сейчас день и сколько времени прошло — какой смысл? Он просто сидел и смотрел в грязь под ногами.

Внутри было пусто. Не та пустота, что бывает после вспышки — знакомая, почти привычная. Нет. Эта пустота была другой. Глубокой, как колодец. Тёмной, как чернила. Тишина внутри, которую не нарушало даже биение сердца.

Он отчаялся.

Не так, как раньше — криком, слезами, истерикой. Нет. Это отчаяние было тихим. Спокойным. Почти умиротворённым. Как будто он уже всё решил и теперь просто ждал, когда решение само приведёт себя в исполнение.

Дождь шумел. Где-то далеко лаяла собака. Где-то ещё дальше шумели машины — город жил своей жизнью, не зная, не замечая мальчишку на помойке. И Тед начал говорить. Не вслух — про себя. Но так громко, так отчётливо, как не говорил никогда в жизни.

*«Я — ничтожество.*

*Я думал, что я главный герой. Я думал, что я особенный. Что моя способность — это дар. Что я смогу всех спасти, всех защитить, всё исправить. Я верил в это. Я так сильно верил в это, что не замечал, как разрушаю всё вокруг.*

*Мел. Она дала мне дом. Она дала мне тепло. Она дала мне дружбу — настоящую, без условий, без ожиданий. Она гладила меня по голове, когда я плакал, и ничего не просила взамен. А что сделал я? Я выставил её посмешищем перед всей школой. Я орал на весь зал, какой я герой и как я её защищаю, а на самом деле я просто унизил её. Я сделал её частью своего позора. Я даже не спросил, хочет ли она, чтобы её «защищали». Я просто решил, что так будет правильно. Потому что я — главный герой. А она — просто девчонка, которую нужно спасать.*

*Рейн. Он был моим другом. Он перевязывал мои раны. Он прикрывал мою спину. Он рисковал жизнью рядом со мной. А я даже ни разу не сказал ему спасибо. Я просто принимал его помощь как должное. Потому что я — главный герой. А он — просто очкарик, который должен быть благодарен, что я вообще с ним общаюсь.*

*Дей. Она убивала меня. Много раз. А потом она спасла меня. Она спустилась на дно озера и сражалась с монстрами, чтобы снять с меня проклятие. Она дала мне защиту, которой у меня никогда не было. Она поверила в меня — в человека, который был её врагом. А что я? Я заявился к ней пьяный, подкатывал к её подруге, подглядывал за ней в душе. Я думал, это смешно. Я думал, это нормально. Потому что я — главный герой. А главным героям всё можно.*

*Я — мудак.*

*Я — эгоистичный, горделивый, самовлюблённый мудак, который разрушает всё, к чему прикасается. Я не спас никого. Никого. Каждый раз, когда я пытался помочь, я делал только хуже. Каждый раз, когда я думал, что победил, я проигрывал ещё сильнее. Я думал, что я герой. А я — злодей. Злодей в собственной истории. Злодей в историях тех, кто имел несчастье меня встретить.*

*Все они говорили мне. Мел говорила: «Ты эгоист, ты думаешь только о себе». Стун говорила: «Ты ничтожество, ты готов продаться кому угодно». Дей говорила: «Ты никчёмный». Даже Финлэнд — даже мой враг! — говорил мне: «Ты лузер, Ройд. Ты всегда был лузером». И они были правы. Все они были правы. А я не слушал. Я пропускал их слова мимо ушей, потому что мне казалось — они просто завидуют. Они просто не понимают моего величия. Моего ёбаного величия.*»

Он замолчал. Дождь продолжал барабанить по картону. Вода стекала по лицу — холодная, чистая, почти ласковая. А потом — слёзы. Горячие, солёные, они смешивались с дождём, и Тед не пытался их остановить. Он рыдал. В голос. Как ребёнок. Как тот, кем он на самом деле был — не двадцатидевятилетний рыцарь, а тринадцатилетний мальчишка, одинокий и потерянный, сидящий на куче мусора в чужом мире.

Он плакал долго. Пока не охрип. Пока слёзы не кончились. А потом — тишина. Дождь всё шёл. И в этой тишине, в этом холоде, в этой грязи что-то начало меняться. Медленно, очень медленно.

*«Но они верили в меня.*

*Мел верила. Она злилась , она обижалась, она ушла — но она верила. Иначе она бы не пустила меня в свой дом. Иначе она бы не гладила меня по голове. Иначе она бы не плакала, когда я падал.*

*Рейн верил. Он перевязывал мои раны. Он читал мне про семь богов. Он шёл за мной, даже когда я вёл его в ад.*

*Дей верила. Она до сих пор верит. Она сказала: «В тебе есть что-то. Что-то, что заставляет людей возвращаться». Она пришла ко мне не по приказу. Она пришла сама.*

*Элис. Моя жена. Она тоже верила. Она любила меня — такого, какой я есть. Она знала все мои недостатки и всё равно оставалась рядом. Она говорила: «Ты невозможный человек, Тед Ройд. Но ты — мой невозможный человек». Если она узнает, что я сдался... если она узнает, что я сижу на помойке и жалею себя... она бы мне врезала. Серьёзно. Она всегда била меня по голове, когда я ныл. Она говорила: «Вставай, дурак. Ты — рыцарь. Рыцари не сдаются».*

*Они все верили. А я... я их подвёл. Всех.*

*Но если я сейчас сдамся — если я просто останусь здесь, на этой помойке, и перестану пытаться, — тогда я подведу их навсегда. Тогда всё, что они мне дали, всё, чему они меня научили, всё, ради чего они оставались рядом, — всё это будет зря.*

*Я не могу этого допустить.*

*Я должен закончить начатое. Не потому, что я главный герой. Не потому, что я особенный. А потому, что я им должен. Я должен Мел — за её тепло. Я должен Рейну — за его верность. Я должен Дей — за её защиту. Я должен Элис — за её любовь. Я должен всем, кого не смог спасти. Всем, кто умер у меня на глазах. Всем, кого убили Финлэнд и его тени.*

*Я не герой. Я — просто человек, у которого есть долги. И я заплачу по счетам.*

*Мир жесток. Я знаю это лучше, чем кто-либо. Я умирал в этом мире больше раз, чем большинство людей ест горячего супа. Но жестокость мира — это не оправдание. Это — условие задачи. И я решу эту задачу.*

*Я буду манипулировать.*

*Я буду использовать свою способность — свою смерть, своё проклятие — как оружие. Если я умираю и перепрыгиваю — я узнаю то, чего не знает никто. Я могу узнавать секреты. Я могу предугадывать ходы. Я могу менять реальность не силой, а информацией. Я уже делал это — с физруком, с директрисой, с документами. Теперь я буду делать это осознанно. Системно. Без жалости.*

*Я вольюсь в расследование. Я соберу вокруг себя людей — не как друзей, а как союзников. Стун, Оливия, новобранцы — они мне не доверяют? Отлично. Я заставлю их доверять. Не искренностью — расчётом. Я узнаю их слабости, их страхи, их желания. Я дам им то, что они хотят. И они пойдут за мной. Я создам армию — не из рыцарей, не из магов, а из обычных людей, у которых есть ресурсы и власть. Армию против Финлэнда. Армию против теней. Армию против всего, что грозит этому городу и тем, кто мне дорог.*

*О магии никто не должен знать. Это — первое правило. Нормин говорил: магия должна оставаться в тени. Если люди узнают — начнётся хаос. В моём мире магия была обычным делом, и посмотрите, к чему это привело: война, предательство, смерть. Здесь магия редка, но она существует. И если кто-то — Стун, Комитет, правительство — узнает о ней в полном объёме, они попытаются её контролировать. Или уничтожить. И тогда под удар попадут все: Нормин, Дей, Айд, озеро, духи. Этого нельзя допустить.*

*Нормин знает заклинание стирания памяти. Я знаю его тоже. В моём мире его использовали перед казнями — чтобы осуждённые не помнили своих преступлений и умирали с чистой совестью. Жестоко? Да. Но эффективно. Я не уверен, что оно сработает в этом мире — здесь другие законы магии, другая структура реальности. Но я проверю. Если сработает — у меня будет инструмент. Если нет — найду другой.*

*План.*

*У меня должен быть план. На много глав вперёд. Не на день, не на два. На недели. На месяцы. Я продумаю каждый шаг. Каждую смерть. Каждое перемещение. Я больше не буду действовать на эмоциях — эмоции меня губят. Я буду действовать на расчёте. Я стану холодным. Расчётливым. Безжалостным. Я буду тем, кем меня считает Стун, — манипулятором. Но в отличие от того, что она думает, я буду манипулировать не ради себя. Я буду манипулировать ради них. Ради Мел. Ради Рейна. Ради Дей. Ради всех.*

*Это не сделает меня героем. Я знаю. Я всё ещё буду мудаком. Я всё ещё буду эгоистом. Я всё ещё буду использовать людей. Но если это — цена их спасения, я заплачу. Я заплачу любую цену.*

*Я — не герой. Я — тот, кто делает грязную работу. И я сделаю её до конца.*»

Дождь начал стихать. Тучи медленно расходились, и на горизонте — там, где город заканчивался и начиналось небо, — появилась тонкая полоска света. Рассвет. Первый луч солнца пробился сквозь облака и упал на мокрый асфальт, на ржавые бочки, на лицо Теда.

Он поднял голову. Глаза, ещё красные от слёз, смотрели на восходящее солнце. И на его губах — мокрых, искусанных, солёных — медленно расцвела улыбка. Не добрая. Не светлая. Это была улыбка злости. Холодной, расчётливой, голодной злости. Злости на себя. Злости на Финлэнда. Злости на весь этот жестокий, несправедливый мир, который заставлял его умирать снова и снова.

*«Я вернусь. Я соберу всё, что у меня есть. Я использую всё, чему научился. Я стану тенью. Я стану ложью. Я стану всем, что нужно, чтобы победить. И когда я встречу тебя снова, Финлэнд, — ты пожалеешь. Ты пожалеешь, что вообще узнал моё имя. Ты пожалеешь, что тронул тех, кто мне дорог. Ты пожалеешь, что не убил меня по-настоящему, когда у тебя был шанс.*

*Потому что я — Тед Ройд. Я — не герой. Я — не спаситель. Я — тот, кто возвращается. И я возвращаюсь снова.»*

Он встал. Ноги дрожали от холода, одежда промокла насквозь, во рту был вкус крови и соли. Но он стоял. И смотрел на рассвет. И улыбался.

Где-то далеко залаяла собака. Где-то ещё дальше загудел первый утренний автобус. Город просыпался. И где-то в этом городе были Мел, Рейн, Дей, Айд, Оливия — все, ради кого он собирался стать тем, кем никогда не хотел быть. Тед Ройд вытер лицо рукавом, поправил сумку на плече и сделал первый шаг. Навстречу новому дню. Навстречу новой лжи. Навстречу новой смерти. Навстречу победе, которую у него никто не отнимет.

Глава 17 Пешка становится игроком!

Дождь кончился. Рассвет разгорался, заливая город бледным золотом. Тед шёл по пустым улицам, и каждый его шаг отдавался в висках глухим, размеренным стуком — не болью, а решимостью. Мокрая одежда прилипла к телу, волосы свисали сосульками, но он не замечал этого. Он больше не был тем мальчиком, который час назад рыдал на помойке. Тот мальчик остался там, среди картонных коробок и ржавых бочек. Сейчас по улице шёл кто-то другой.

Он знал, куда идёт. Знал, с чего начнёт. Оливия — вот ключ. Она была слабым звеном в команде Стун, но именно в слабости крылась сила. Оливия была умна, амбициозна, но неуверенна в себе. Она хотела признания. Хотела, чтобы её заметили. Стун держала её в тени, и Оливия страдала от этого, хоть и не показывала виду. Тед понял это ещё тогда, во время их первой встречи, когда она смотрела на свою начальницу с плохо скрываемой смесью восхищения и обиды.

Дом Оливии встретил его тишиной. Он постучал — вежливо, негромко. Она открыла почти сразу, будто ждала кого-то. Увидев Теда, удивилась.

— Ройд? Ты что здесь делаешь в такую рань? И почему ты мокрый?

— Мне нужно поговорить. Это важно. Очень важно.

Она впустила его, предложила полотенце, чай. Тед отказался от чая, но полотенце взял — не из вежливости, а потому что дрожь могла выдать его состояние. Он сел за стол, сложил руки перед собой и посмотрел на Оливию тем взглядом, которым когда-то смотрел на соратников перед дворцовым переворотом. Спокойным. Уверенным. Взглядом человека, который знает то, чего не знаешь ты.

— Оливия, я хочу сделать тебе предложение. Не как школьник. Как человек, который понимает в этом мире больше, чем кажется.

Она усмехнулась, но усмешка вышла нервной.

— Опять? Ты уже предлагал мне «работу» в прошлый раз. И чем это кончилось? Ты напился, подкатывал ко мне, а наутро отказался.

— Я был дураком, — спокойно ответил Тед. — Теперь я трезв. Во всех смыслах. Послушай меня, Оливия. Я знаю то, чего не знает Стун. Я знаю то, чего не знает Комитет. Я знаю природу аномалий, которые вы расследуете. И я могу помочь тебе раскрыть то, что поставит тебя выше всех в твоей организации.

Она замерла. В глазах мелькнул интерес.

— Что ты знаешь?

— Я знаю, откуда берутся головные боли. Я знаю, что произошло на озере. Я знаю, кто за этим стоит. Но я не скажу тебе просто так. Ты должна кое-что сделать для меня. Вернее, для нас обоих.

— Что именно?

— Организуй встречу со Стун. Приватную. Без новобранцев, без записей, без протоколов. Только ты, я и она. Скажешь, что у тебя есть информация чрезвычайной важности. Она тебе поверит — ты единственная из её команды, кому она хоть немного доверяет. И когда мы встретимся втроём, я расскажу то, что изменит всё.

Оливия колебалась. Тед видел, как в её голове крутятся шестерёнки: риск, карьера, страх перед Стун, желание вырваться из тени. Он знал, что она согласится. Знал, потому что уже видел её — в той, другой линии, где она призналась ему, что устала быть на вторых ролях. Он просто ещё не прожил этот разговор в этой реальности. Но он помнил.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я позвоню ей. Но если ты меня подставишь...

— Не подставлю. У нас общая цель.

Встреча состоялась в кабинете Стун. Маленькая комната в административном здании, заставленная стеллажами с папками. На столе — лампа, пепельница, три чашки с остывшим кофе. Стун сидела во главе стола, прямая как штык, и смотрела на Теда с плохо скрываемым презрением. Оливия сидела сбоку, нервно теребя край рукава. Тед стоял у окна, спиной к ним, и молчал.

— Ройд, — голос Стун разрезал тишину. — Оливия сказала, у тебя информация. Я здесь. Говори.

Тед повернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах горел холодный огонь. Он сел за стол напротив Стун и положил перед ней тонкую папку — ту самую, что он прятал в подвале старого дома.

— Здесь — копии документов, которые ваша комиссия отправила в столицу. Отчёт о головных болях. Предварительные выводы. Запрос на дополнительные ресурсы. Здесь же — мои комментарии на полях. Я отметил несостыковки, которые вы, вероятно, уже заметили, но не зафиксировали официально.

Стун отк рыла папку, пробежала глазами по страницам. Её лицо оставалось бесстрастным, но Тед заметил, как дрогнули её пальцы — на долю секунды, почти незаметно.

— Откуда это у тебя?

— Неважно. Важно то, что я знаю больше, чем написано в этих отчётах. Я знаю источник аномалии. Я знаю, кто за ней стоит. И я знаю, как его остановить. Но для этого мне нужны вы. Обе.

Стун захлопнула папку.

— Ты — мальчишка. Ты живёшь на помойке. У тебя нет образования, нет ресурсов, нет ничего. С какой стати я должна тебя слушать?

— Потому что я — единственный, кто говорит вам правду, — Тед подался вперёд, и его голос стал тише, жёстче. — Вся ваша комиссия — это бюрократическая машина. Вы тонете в отчётах, в согласованиях, в политике. Пока вы перекладываете бумажки, угроза растёт. И когда она рванёт — а она рванёт, — вы окажетесь крайней. Не Комитет. Не столица. Вы лично, Стун Чарвеш. Потому что именно вы возглавляете расследование.

— Это блеф.

— Нет. Это предупреждение. Я видел, что будет. Я видел город, накрытый фиолетовым куполом. Я видел магические ножи, падающие с неба. Я видел трупы на улицах. Я видел ваши трупы.

Он произнёс это так, что даже Стун на мгновение замолчала.

— Ты сумасшедший, — сказала она наконец, но в её голосе уже не было прежней уверенности.

— Возможно, — согласился Тед. — Но у сумасшедших иногда бывают полезные идеи.

Он встал и подошёл к окну.

— У меня есть враг. Его зовут Финлэнд. Он пришёл из другого мира — не спрашивайте, из какого, вы всё равно не поверите. Он владеет магией, которая разрушает реальность. Он уже убил меня. Много раз. И он убьёт снова, если я его не остановлю. Ваше расследование — идеальное прикрытие. Дайте мне доступ к ресурсам Комитета, и я сделаю за вас всю работу. Я найду его. Я уничтожу его. А вся слава достанется вам.

— А если я откажусь?

— Тогда я пойду к вашим конкурентам. В Комитете наверняка есть те, кто хотел бы занять ваше место. Думаю, они с радостью выслушают мальчишку, который знает то, чего не знают их начальники.

Стун долго молчала. Смотрела на него, потом на Оливию, потом снова на папку.

— Ты опасен, Ройд. Гораздо опаснее, чем кажешься.

— Я знаю.

— Чего ты хочешь конкретно?

— Во-первых, официальное прикрытие. Я вступаю в Комитет как внештатный консультант. Никакой формы, никакой публичности. Просто доступ к информации и возможность действовать от вашего имени. Во-вторых, Оливия становится моим куратором. Она будет связующим звеном между мной и вами. В-третьих, вы даёте мне слово, что никто — никто — не узнает о магии. Всё, что мы обнаружим, остаётся между нами троими.

— Почему Оливия?

— Потому что ей я доверяю.

Оливия подняла глаза. В них было удивление, смешанное с чем-то похожим на благодарность. Тед знал, что делает. Он бросал ей кость — ту самую, которой она была лишена под началом Стун. Признание. Доверие. Роль в большой игре.

— И что ты будешь делать, если мы согласимся? — спросила Стун.

— Для начала — умру.

Они не поняли. А Тед уже достал из кармана маленький пузырёк с тёмной жидкостью. Яд. Он приготовил его заранее — смесь из аптечных препаратов, достаточно сильная, чтобы остановить сердце тринадцатилетнего мальчика за несколько минут.

— Что это? — Оливия вскочила.

— Доказательство, — Тед откупорил пузырёк. — Вы не верите мне. Вы думаете, я фантазёр. Школьник с манией величия. Сейчас я выпью это. Через несколько минут я умру. У вас на глазах. А потом — запомните этот момент, — я вернусь. Не в этой реальности. В другой. Я перепрыгну на несколько часов вперёд, и тот Тед, которого вы увидите завтра, уже не будет помнить этого разговора. Но я — я сейчас — помню всё. И я докажу вам свою правоту. Я приду к вам завтра и скажу то, что могу знать только я. То, что знаем только мы трое в этой комнате. И тогда вы мне поверите.

— Ты сошёл с ума! — Стун шагнула к нему, но он уже поднёс пузырёк к губам.

— Завтра. В восемь утра. Здесь же. Скажите мне фразу. Любую. То, что я не смогу угадать. И я повторю её вам. Завтра. После того, как умру сегодня.

Он выпил. Жидкость обожгла горло. Оливия закричала. Стун бросилась к нему. Но было поздно. Тед упал на пол, чувствуя, как сердце замедляется, как холод растекается от груди к конечностям. Он смотрел в потолок и видел не лампу, а лица. Мел. Рейн. Дей. Элис. Всех, ради кого он это делал.

— Завтра, — прошептал он. — Запомните фразу.

И умер.

Темнота.

Вспышка.

Тед стоял под душем. Вода лилась на лицо. Он вытер глаза, посмотрел на свои руки — целые, живые. Часы на стене показывали шесть утра. Два часа до встречи.

Он оделся, вышел на улицу и направился к административному зданию. Сердце колотилось, но не от страха, а от азарта. Он не знал, какую фразу они загадали. Не знал, сколько часов перепрыгнул. Но он знал, что сделает дальше, — знал, потому что спланировал это заранее.

В кабинете Стун уже горел свет. Обе женщины были там. Бледные, невыспавшиеся. Когда Тед вошёл, Стун резко поднялась.

— Ты.

— Я, — он сел за стол без приглашения. — Вы загадали фразу. Говорите.

Стун переглянулась с Оливией. Потом медленно, словно пробуя слова на вкус, произнесла:

— «Феникс не воскресает — он просто не умирает».

Тед улыбнулся. Он не знал этой фразы. Не мог знать. Но он знал другое — то, что должно было случиться после.

— Прежде чем вы её произнесли, Стун, вы постучали пальцами по столу. Три раза. А Оливия поправила рукав. Левый. Потому что нервничала. Вы предложили мне чай, но я отказался, потому что знал, что не успею его выпить. Вы назвали меня сумасшедшим. И вы были правы.

В кабинете повисла тишина. Абсолютная, звенящая. Оливия прижала руку ко рту. Стун медленно опустилась в кресло.

— Как? — прошептала она.

— Я же говорил. Я умираю. И возвращаюсь. Теперь вы мне верите?

Они поверили.

Тед провёл с ними ещё час. Он объяснил детали — не все, но достаточно. Рассказал о Финлэнде, о магических аномалиях, о том, что Комитет должен оставаться в неведении, потому что знание магии погубит их всех. Рассказал о плане: Оливия становится его куратором, Стун обеспечивает прикрытие, а он берёт на себя всю грязную работу.

— Ты манипулятор, — сказала Стун, когда он закончил.

— Да, — не стал спорить он. — Но я манипулирую ради тех, кто не может защитить себя. Это не делает меня хорошим. Но делает полезным.

— Ты понимаешь, что если мы согласимся, назад дороги не будет?

— Понимаю. И вы понимаете.

Оливия долго молчала, а потом тихо сказала:

— Я согласна.

Стун закрыла глаза, потёрла переносицу.

— Будь по-твоему, Ройд. Но если ты нас подставишь...

— Я уже подставил вас, — он встал. — В тот момент, когда вы поверили мёртвому мальчику, вы стали частью этой игры. Добро пожаловать в мою армию.

Он вышел из кабинета. За спиной остались две женщины — одна напуганная, другая потрясённая, обе сломленные и заново собранные его словами. Он использовал их. Он манипулировал ими. Он заставил их поверить в невозможное, показав им смерть как доказательство.

И самое страшное — ему это понравилось.

На улице снова начинался дождь. Тед поднял воротник своей серой худи и пошёл прочь. Где-то далеко, за пределами города, за пределами этого мира, Финлэнд ждал. Но теперь у Теда было оружие. Не магия. Не меч. Информация. Союзники. План. Он был пешкой, которая научилась ходить как ферзь. И игра только начиналась.

Глава 18 Болванчики

Тед сидел на скамейке в городском парке и смотрел на голубей. Обычные, жирные, наглые птицы — они дрались за крошки, которые бросала какая-то старушка на соседней лавочке. Солнце припекало. Лёгкий ветер шевелил листву. Обычный мирный день. И в этом обычном мирном дне Тед Ройд, тринадцатилетний мальчик с сознанием двадцатидевятилетнего рыцаря-заговорщика, плёл паутину.

Перед ним лежал блокнот — дешёвый, в клетку, купленный в ларьке за копейки. Он был исписан мелким, убористым почерком. Имена, стрелки, даты, пометки на полях. Карта города с отмеченными точками. Список людей. Против каждого имени — краткая характеристика: слабости, страхи, желания, полезность.

Оливия. Стун. Эти двое уже были в кармане — напуганные, впечатлённые, завербованные. Но для настоящей армии двух человек мало. Нужны были ещё. Те, кто будет выполнять приказы, не задавая вопросов. Те, кого можно использовать, не раскрывая всей правды. Те, кого не жалко.

Тед больше не обманывал себя насчёт собственной морали. Он давно переступил черту. Ещё там, на помойке, под дождём, когда решил, что станет манипулятором. Но знать это и делать это — разные вещи. Сейчас, сидя в парке с блокнотом на коленях, он составлял план первой настоящей вербовки. И ему было плевать, кого он сломает в процессе.

Первым в списке значился парень по имени Грег. Грег Новицкий, девятнадцать лет, новобранец Комитета. Тот самый, с которым Тед подрался за школой. Широкоплечий, с коротким ёжиком светлых волос, со сломанным носом и вечно хмурым выражением лица. На первый взгляд — типичный силовик, туповатый и исполнительный. Но Тед, ещё во время драки заметивший, как Грег колебался перед последним ударом, знал: это не так. Грег был жесток не потому, что любил насилие. Он был жесток потому, что боялся. Боялся оказаться слабым. Боялся, что его не будут уважать. Этот страх можно было использовать.

Вторым в списке значился парень по имени Лёва. Лёва Гольдберг, двадцать лет, тоже новобранец. Полная противоположность Грегу: тощий, нервный, с вечно бегающими глазами и привычкой грызть ногти. В Комитет он попал случайно — по блату, через какого-то дальнего родственника. Никаких боевых навыков, зато отлично работал с документами и базами данных. Лёва был трусом. Он боялся всего: начальства, провала, физической боли. И этот страх тоже можно было использовать.

Тед нашёл их на тренировочной площадке за административным зданием. Грег отрабатывал удары на манекене. Лёва сидел на скамейке и делал вид, что читает инструкцию, хотя на самом деле просто прятался от работы. Тед подошёл не спеша, руки в карманах, на лице — ленивая улыбка.

— Привет, герои. Как служба?

Грег обернулся и мрачно посмотрел на него.

— Ройд. Что тебе нужно?

— Мне? Ничего. Просто шёл мимо, решил поздороваться. Мы же теперь коллеги, разве нет? Меня взяли внештатным консультантом. Не слышали?

Лёва поднял голову от бумаг.

— Тебя? Консультантом? Ты же... ты же школьник.

— Жизнь полна сюрпризов, — Тед присел на скамейку рядом с ним. — Кстати, Лёва, я слышал, ты хорошо разбираешься в документообороте. Мне как раз нужна помощь с одним делом. Ничего сложного — проверить кое-какие записи, найти кое-каких людей. Сделаешь — я замолвлю за тебя слово перед Стун. Она меня уважает.

Лёва заколебался. Страх перед начальством боролся в нём с недоверием к Теду.

— А что за люди?

— Потенциальные свидетели по делу об аномалиях. Ничего опасного. Просто бумажная работа.

— Ладно, — неуверенно согласился Лёва. — Пришли мне список.

— Отлично. А ты, Грег, — Тед повернулся к нему, — говорят, ты лучший в рукопашном бою среди новобранцев. Это правда?

— Допустим, — буркнул Грег.

— Мне нужен человек, который умеет убеждать. Не словами — кулаками. Есть один тип, который слишком много болтает. Распускает слухи о Комитете, мешает расследованию. Его нужно... утихомирить. Не убивать. Просто дать понять, что его слухи никому не интересны. Сделаешь — Стун лично тебя отметит. Может, даже повышение получишь.

Грег посмотрел на него долгим взглядом. Тед знал, о чём он думает: о том, что этот странный мальчишка уже избил его в драке,хо тя должен был проиграть. О том, что теперь этот мальчишка каким-то чудом стал консультантом Комитета. О том, что с ним лучше не ссориться.

— Посмотрим, — сказал Грег и вернулся к манекену.

Тед улыбнулся. Крючок был заброшен.

Дальше был долгий, методичный процесс. Тед работал как паук, плетущий сеть, — медленно, терпеливо, не оставляя следов. Он использовал Лёву, чтобы получить доступ к базам данных Комитета. Через эти базы он нашёл ещё людей: мелких чиновников, бывших свидетелей, тех, кто мог быть полезен. Каждому он находил применение. Одних запугивал — не сам, а через Грега и его друзей, которым обещал продвижение по службе и защиту от начальства. Другим обещал деньги — небольшие суммы из тайного фонда Стун, который она выделила после долгих уговоров. Третьим просто льстил, убеждая, что их работа — самая важная, что от них зависит судьба города.

Он создал сеть информаторов. Маленькую, пока ещё хрупкую, но растущую с каждым днём. Бездомный на вокзале, который докладывал о подозрительных приезжих. Продавщица из ларька у школы, которая записывала номера незнакомых машин. Старый сторож на водонапорной башне, который мог наблюдать за всем городом и сообщать о странных вспышках в небе. Каждый из них получал что-то взамен: деньги, защиту, обещание лучшей жизни. Каждый из них становился частью плана, даже не подозревая об этом.

Но настоящая цель была глубже.

Тед знал: Финлэнд придёт. Не сейчас, не сегодня, но придёт. И когда он придёт, у Теда должна быть армия. Не рыцарей, не магов — обычных людей, расставленных по городу, как фигуры на шахматной доске. Они не смогут победить Финлэнда в бою. Но они смогут стать приманкой.

Эта мысль пришла к нему ночью, когда он сидел в своей каморке и перебирал отчёты Лёвы. Тед отложил бумаги и долго смотрел в стену. Приманка. Живая приманка. Люди, которых он завербовал, — они не были бойцами. Они были гражданскими. Беззащитными. Бесполезными в прямом столкновении. Но они были заметны. Они были повсюду. Финлэнд, охотясь на Теда, неизбежно наткнётся на них. И пока он будет отвлекаться, пока будет тратить силы на тех, кого Тед расставил по городу как пешек, — у Теда будет время.

Время на что? На подготовку. На поиск оружия. На то, чтобы найти способ убить Финлэнда по-настоящему. Не магией — магия Финлэнда была сильнее. Чем-то другим. Тем, что Тед ещё не нашёл, но найдёт.

Тед отложил карандаш и потёр глаза.

«Ты используешь людей. Живых людей. Как расходный материал. Ты стал тем, кого ненавидел: кукловодом, который дёргает за ниточки, не заботясь о том, что куклы чувствуют. Мел бы тебя возненавидела. Рейн бы назвал тебя чудовищем. Дей бы просто ушла, не сказав ни слова. Ты — мудак, Тед. Ты всегда был мудаком. Просто теперь у тебя есть оправдание — «ради них». Ради Мел. Ради Рейна. Ради Дей. Ради всех. Но оправдание не делает тебя святым. Оно делает тебя ещё большим мудаком, потому что ты знаешь, что делаешь, и всё равно продолжаешь. Ты спросил себя, какова цена? Цена — ты сам. Ты продал свою душу. Дёшево. За горсть пешек на шахматной доске. Но знаешь что? Если это сработает — оно того стоило. Если они выживут — оно того стоило. А если нет... Тогда ты просто умрёшь. В последний раз.»

На пятый день Тед собрал всех в кабинете Стун. Грег, Лёва, ещё несколько человек из числа завербованных. Оливия записывала. Стун сидела в углу с каменным лицом.

— У нас есть сеть, — начал Тед, расстилая на столе карту города. — Двадцать три информатора. Пять точек наблюдения. Три резервные группы. Этого мало для войны, но достаточно для разведки. Финлэнд — он где-то рядом. Я чувствую его. Он придёт не один, он приведёт с собой тени, чертей, всё, что может создать его магия. Наша задача — не победить его. Наша задача — продержаться. Выиграть время. Отвлечь его. А пока он будет отвлекаться на вас, я найду способ его убить.

— На нас? — Лёва побледнел. — Ты хочешь сказать, мы будем приманкой?

— Ты хочешь сказать, что мы расходный материал? — уточнил Грег, и его голос прозвучал угрожающе.

— Я хочу сказать, что у каждого здесь есть роль, — холодно ответил Тед. — Ты, Грег, хотел проявить себя. Вот твой шанс. Ты , Лёва, хотел выслужиться перед начальством. Вот твой шанс. Я не обещал вам безопасность. Я обещал вам цель. И я дал вам цель. Если кто-то хочет выйти — дверь открыта.

Никто не вышел. Тед знал, что не выйдут. Он слишком хорошо их изучил. Грег боялся оказаться трусом. Лёва боялся потерять место. Остальные боялись ещё чего-то, что Тед давно вычислил и записал в своём блокноте. Страх держал их крепче любых цепей.

Стун подошла к нему после совещания.

— Ты понимаешь, что делаешь? Ты отправляешь людей на смерть.

— Отправляю, — не стал спорить он.

— И тебя это не беспокоит?

— Беспокоит, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Каждую ночь. Но я всё равно это делаю. Потому что альтернатива хуже. Если Финлэнд придёт, а нас не будет, он убьёт всех. Не только моих друзей. Весь город. Всех. Я не герой, Стун. Я — тот, кто делает выбор, который никто не хочет делать. И если для того, чтобы спасти тысячу, нужно пожертвовать десятком, я пожертвую десятком. Это математика. Жестокая, кровавая математика.

Стун долго смотрела на него. А потом кивнула — коротко, сухо.

— Ты действительно чудовище, Ройд.

— Я знаю.

Через два дня Тед исчез.

Он подготовил всё. Оставил инструкции Оливии, карты Грегу, списки Лёве. Написал письмо Стун — короткое, на одной странице: «Я вернусь. Не ищите меня. Продолжайте без меня». И ушёл. Не из города, нет, — просто исчез из поля зрения. Перестал появляться в Комитете. Перестал отвечать на звонки. Растворился в городской тени, как он умел — благодаря своим старым навыкам выживания на помойке.

Смерть была спланирована до мелочей. Он не хотел умирать — не сейчас, когда план только начал работать. Но он знал: если он останется жив, Финлэнд придёт за ним. И тогда всё рухнет. Он умрёт, перепрыгнет — и в новой реальности не будет ни сети, ни союзников, ни подготовки. Всё, что он строил, исчезнет. Нужно было выиграть время. А для этого — умереть здесь и сейчас, чтобы занять место того Теда, который ещё не начал действовать. И остаться незамеченным настолько долго, насколько это возможно.

Яд был тем же, что и в прошлый раз, — смесь аптечных препаратов, достаточно сильная, чтобы убить, но достаточно медленная, чтобы успеть лечь и закрыть глаза. Он принял его в одиночестве, в заброшенном подвале на окраине, где его никто не мог найти. Лёг на холодный пол, сложил руки на груди и стал ждать. Темнота пришла мягко, почти ласково. Без боли. Без страха.

Вспышка.

Тед открыл глаза в своей каморке. Часы показывали три часа ночи. За окном шумел дождь. Он сел на кровати и долго смотрел в темноту. Где-то там, в другой реальности, остались его союзники — Стун, Оливия, Грег, Лёва и все остальные. Они продолжали работать. Они не знали, что он умер. Для них он просто исчез, и они ждали его возвращения. А он сидел здесь, в этой реальности, и знал, что Финлэнд не придёт. Пока он живёт тихо, пока не привлекает внимания, пока остаётся «оригинальным Тедом», который не лезет в расследование, не встречается с Оливией и не вступает в Комитет, — Финлэнда нет. Он выиграл время. Много времени.

«Я — трус, — подумал он, глядя в стену. — Я прячусь. Я умираю не в бою, а от собственной руки, лишь бы отсрочить неизбежное. Но это работает. Пока я мёртв для той реальности, здесь я жив. И здесь я могу готовиться. Спокойно, без спешки, без угрозы. Я найду способ убить его. Я стану сильнее. Я вернусь — и когда вернусь, Финлэнд пожалеет, что вообще узнал моё имя.»

Он лёг обратно в кровать и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Завтра он продолжит. А сегодня — просто спать. Без снов. Без смертей. Без страха.

Пешки были расставлены, жертва принесена, план запущен, время куплено, часы тикали. И где-то далеко, за пределами реальности, враг ждал. Не зная, что мальчик, которого он считал лузером, уже переиграл его на несколько ходов вперёд.

Глава 19 Доброе чудовище

Три недели. Двадцать один день с того момента, как Тед Ройд впервые переступил порог кабинета Стун Чарвеш с папкой документов под мышкой. Двадцать один день с того момента, как он умер у них на глазах и вернулся — не воскрес, а именно вернулся, как обещал. Три недели — и за это время мальчик с помойки стал тенью, которая накрыла весь Комитет.

Всё началось с документов. Тед, используя доступ, который дала ему Стун, методично изучил структуру Комитета: кто кому подчиняется, кто за что отвечает, кто с кем враждует, кто кому должен. Он составил карту влияния — сложную, многослойную схему, в которой переплетались амбиции, страхи, обиды и тайные желания. И нашёл трещины. Их было много. Комитет не был монолитом — это был змеиный клубок, где каждый норовил укусить соседа. Стун держала их в узде железной рукой, но даже у неё были слабые места. И самым слабым местом была женщина по имени Камилла.

Камилла Вэлш, двадцать четыре года, рыжие волосы, зелёные глаза, острый язык и репутация «серого кардинала» при одном из заместителей Стун. Формально она числилась секретарём. На деле — держала в руках половину документооборота Комитета и знала всё обо всех. Она была умна, цинична и отчаянно одинока. Последнее Тед выяснил, потратив три дня на изучение её привычек, распорядка дня и манеры общения. Она приходила на работу раньше всех и уходила позже всех. У неё не было друзей — только контакты. Не было отношений — только интриги. Она была как дорогой механизм, который забыли смазать: работала идеально, но скрипела так, что слышно было за версту.

Тед начал с малого. Он стал появляться в её кабинете под разными предлогами — то спросить про какую-то бумагу, то уточнить регламент. Говорил мало, слушал много. Запоминал. Через неделю он знал, какой кофе она пьёт, какую музыку слушает в наушниках, когда думает, что никто не видит, и как тяжело вздыхает, когда остаётся одна. Ещё через неделю он принёс ей кофе — тот самый, с двойным сахаром и каплей корицы. Она удивилась. Потом насторожилась.

— Что тебе нужно, Ройд?

— Ничего, — он улыбнулся своей самой обезоруживающей улыбкой. — Просто вижу, что вы много работаете. Заслужили перерыв.

Она не поверила. Но кофе выпила. На следующий день он принёс круассан. На третий — просто зашёл поговорить. Не о работе. О ней. О том, как она устала. О том, что её никто не ценит. О том, что все вокруг идиоты. Тед кивал, соглашался, поддакивал. Он не спорил, не осуждал, не пытался казаться умнее. Он просто был рядом. И этого оказалось достаточно, чтобы самая неприступная женщина Комитета начала таять.

В тот вечер они задержались в её кабинете допоздна. Все давно разошлись, свет в коридорах погасили, и только настольная лампа бросала жёлтый круг на стол, заваленный бумагами. Камилла сидела в кресле, скинув туфли, и массировала виски. Тед стоял у стола, перебирая какие-то папки, но на самом деле ждал. Он знал, что этот момент наступит — она была слишком напряжена, слишком измотана, слишком нуждалась в том, чтобы кто-то снял с неё этот груз.

— Знаешь, Тед, — сказала она вдруг, — ты странный. Тебе сколько лет? Тринадцать? Четырнадцать? Но ты говоришь как взрослый. Смотришь как взрослый. Иногда мне кажется, что ты старше меня.

— Может, так и есть, — он отложил папку и подошёл ближе. — Может, я просто хорошо маскируюсь.

— И что же ты маскируешь?

— Себя. Настоящего.

Она подняла на него глаза — зелёные, уставшие, с красными прожилками от недосыпа.

— И какой ты настоящий?

— Хотите узнать?

Он подошёл ещё ближе. Теперь их разделяло только кресло, в котором она сидела. Камилла смотрела на него снизу вверх, и в её взгляде было что-то, чего Тед раньше не видел: не интерес, не любопытство, а почти голод. Он положил руку на подлокотник кресла, наклонился, так что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её лица.

— Тед... — прошептала она. — Это неправильно.

— Конечно неправильно, — согласился он. — Как и всё в этом мире.

И поцеловал её.

Это не было поцелуем любви. Это не было даже поцелуем страсти. Это был поцелуй-печать. Поцелуй, которым закрепляют сделку. Он знал это. Она — нет . Для неё это был момент слабости, когда многолетняя броня дала трещину и кто-то — пусть даже мальчишка — эту трещину нашёл. Для него это был ещё один ход на доске. Циничный. Жестокий. Эффективный.

Когда он отстранился, она тяжело дышала. Руки дрожали.

— Зачем ты это сделал?

— Потому что вы мне нравитесь, — соврал он. — И потому что я хочу вам помочь.

— Помочь? В чём?

— Вы держите Комитет на своих плечах, а вас никто не замечает. Стун забирает всю славу. Заместители строят свои карьеры. А вы сидите здесь, в этом кабинете, и работаете за всех. Я хочу это изменить. Я хочу, чтобы вас заметили. Я хочу, чтобы вы получили то, что заслужили.

— И что же я заслужила?

— Власть. Настоящую. Не ту, что дают должности, а ту, что даёт знание. Я знаю то, чего не знает никто. И я готов поделиться этим с вами.

Она долго смотрела на него, пытаясь понять: это ловушка или шанс? А Тед уже знал ответ. Камилла была умна, но её ум был её слабостью — она переоценивала свою способность контролировать ситуацию. Она думала, что использует его. И поэтому попалась.

Ночь опустилась на город. В кабинете было тихо, только слышно было, как где-то далеко гудит вентиляция. Тед сидел на диване у стены, Камилла — рядом, поджав ноги под себя. Её пиджак валялся на полу, волосы растрепались, в глазах — растерянность и что-то ещё. Что-то, что Тед узнавал в людях, которых ломал: облегчение от того, что можно наконец перестать притворяться.

— Расскажи мне, — тихо сказала она. — Всё. Что ты знаешь. Кто ты такой на самом деле.

И он рассказал. Не всё, нет. Он рассказал ровно столько, сколько нужно, чтобы она поверила. О другом мире — но без подробностей. О своих способностях — но без упоминания смертей. Об угрозе, которая нависла над городом, — но без Финлэнда. Он нарисовал картину, в которой она была не пешкой, а ключевой фигурой. Спасительницей. Героиней. Он дал ей роль, о которой она мечтала, сама того не осознавая.

— И ты хочешь, чтобы я помогла тебе?

— Не мне, — он покачал головой. — Комитету. Городу. Всем. Ты — единственная, кто сможет это сделать. Стун слишком зашорена. Оливия слишком неопытна. А ты — ты умна, ты знаешь систему изнутри, ты умеешь дёргать за ниточки. С твоей помощью я смогу изменить всё.

— А что взамен?

— А взамен — ты станешь той, кем всегда должна была быть. Главой Комитета. Не формально — реально. Стун останется лицом, а ты будешь той, кто принимает решения. Я это устрою.

Она поверила. Конечно, поверила — он говорил именно то, что она хотела слышать. И той же ночью, лёжа без сна, Тед думал о том, что он сделал.

«Ты поцеловал её. Ты использовал её одиночество, её усталость, её потребность быть нужной. Ты влез к ней в душу грязными руками и повернул там какой-то рычаг, который заставил её довериться тебе. Ты — чудовище, Тед. Ты — доброе чудовище. Доброе, потому что делаешь это ради них. Чудовище, потому что это всё равно мерзко. Но знаешь что? Это работает.»

Через два дня после той ночи Камилла передала ему данные на всех ключевых сотрудников Комитета. Через три дня — копии внутренних меморандумов, которые не должен был видеть никто за пределами руководства. Через пять дней — личные дела, компромат, списки контактов. Тед получил доступ ко всему, что ему было нужно. Стун ничего не знала. Оливия ничего не подозревала. А Камилла — Камилла была счастлива. Впервые за долгое время она чувствовала себя важной. Нужной. Она думала, что контролирует ситуацию. Она не знала, что стала ещё одной пешкой на доске Теда Ройда.

Используя её данные, Тед завербовал ещё троих сотрудников среднего звена. Их он не обманывал — им он предлагал честную сделку: информацию в обмен на защиту. Они соглашались, потому что видели: этот мальчик знает то, чего не знают их начальники. Этот мальчик может дать им то, чего не может дать Комитет, — безопасность. К концу второй недели у Теда была сеть, охватывающая почти все отделы Комитета. Он знал, кто чем дышит. Знал, у кого проблемы с деньгами, у кого — с семьёй, у кого — с законом. Он знал, на кого можно надавить, кого можно купить, а кого — просто запугать.

Но оставался ещё один игрок. Заместитель Стун по оп еративной работе, человек по фамилии Ковач. Жёсткий, циничный, с репутацией человека, который не брезгует ничем. Он был единственным, кто мог помешать. Тед нашёл подход к нему через Камиллу — она знала, что у Ковача есть слабость, и эта слабость была не в деньгах и не во власти. Ковач когда-то потерял дочь. Она пропала много лет назад при обстоятельствах, которые Комитет так и не смог выяснить. Он до сих пор искал её. И Тед, порывшись в базах данных, нашёл зацепку — крошечную, почти призрачную, но достаточную, чтобы заставить Ковача слушать.

— Я могу помочь вам найти её, — сказал он ему при встрече. — Не сейчас. Но у меня есть ресурсы, которых нет у Комитета. Дайте мне время, и я верну вам дочь. Взамен — вы не вмешиваетесь в мои дела. Вы не задаёте вопросов. Вы просто отходите в сторону и даёте мне работать.

Ковач долго смотрел на него. Глаза у него были как у пса, который потерял хозяина, — пустые и страшные одновременно.

— Если ты меня обманешь, мальчик, я тебя убью. Не быстро. Медленно. Очень медленно.

— Я не обманываю, — соврал Тед. — Я найду её.

Он не знал, найдёт ли. Он даже не был уверен, что эта зацепка хоть что-то значит. Но Ковач поверил. Потому что отчаявшиеся люди верят во что угодно. И Тед получил ещё один рычаг.

Финальная часть плана развернулась на совещании Комитета. Стун сидела во главе стола, Оливия с Камиллой — по бокам. Тед стоял у доски с маркером в руке и рисовал схему. Он объяснял, как будет устроена новая система наблюдения за аномалиями. Его слушали все — от младших аналитиков до заместителей. Он больше не был тем мальчишкой, над которым смеялись в актовом зале. Он был неформальным лидером. Серым кардиналом. Тем, кто дергал за ниточки, пока другие думали, что управляют сами.

— Итак, — он обвёл взглядом собравшихся, — если мы внедрим эту систему в течение недели, мы сможем предсказать следующую аномалию за двенадцать часов до её возникновения. Это спасёт жизни. Много жизней.

— Кто будет координировать работу? — спросил кто-то.

— Я, — ответил Тед. — При поддержке Камиллы Вэлш и Оливии. Стун Чарвеш сохраняет общее руководство. Все текущие отчёты — через меня.

Никто не возразил. Даже Стун. Она понимала: он захватил власть. Не грубой силой — её у него не было. А знанием. Информацией. Связями. Она всё ещё была номинальным главой, но реальные рычаги управления теперь держал тринадцатилетний мальчик с помойки. Вечером того же дня Камилла ждала его в своём кабинете.

— Ты сделал это, — сказала она. В её голосе было восхищение пополам с недоверием. — Ты их всех обвёл вокруг пальца. Даже меня.

— Я никого не обводил, — он сел в кресло напротив. — Я просто показал им путь, по которому они сами хотели пойти.

— И меня? Ты показал путь и мне?

Он посмотрел на неё. Зелёные глаза, рыжие волосы, острые скулы — красивая женщина, одинокая и сломленная. Он использовал её. И она знала это. Но странное дело — она не злилась.

— Ты знаешь, что я тебя использовал, — сказал он. — Я не скрываю. Но ты также знаешь, что я дал тебе то, чего не давал никто. Власть. Признание. Значимость. Ты теперь — вторая после Стун. А скоро будешь первой. Это не обман. Это сделка. И ты её приняла.

— Ты — чудовище, Тед, — сказала она, но в её голосе не было злости. Скорее — странная, горькая нежность.

— Я знаю, — он встал и направился к двери. — Но я — доброе чудовище. Единственное, которое у вас есть.

Он вышел из кабинета. Шестерёнки плана крутились, маленькая армия была готова, враг где-то там, за горизонтом, но теперь у Теда был Комитет. Не формально но фактически. И когда Финлэнд придёт, его встретит не мальчик-одиночка. Его встретит система. Машина. Созданная руками того, кого он называл лузером.

На улице темнело. Зажигались фонари. Тед шёл по городу, засунув руки в карманы своей серой худи, и улыбался. Это была та же улыбка, что и тогда на рассвете — холодная, острая, полная злости. Но теперь к ней добавилось что-то новое. Уверенность. Игра вышла на финишную прямую. И он собирался выиграть. Любой ценой.

Глава 20 Шах и мат

Небо над городом разорвалось в три часа пополудни.

Сначала был звук — низкий, вибрирующий гул, от которого задрожали стёкла в окнах и заложило уши у всех, кто находился на улице. Затем — свет. Фиолетовый, пульсирующий, неестественный, он разлился по горизонту, как чернила по мокрой бумаге, и начал сгущаться в огромный купол, накрывающий город квартал за кварталом. Люди на улицах замерли, поднимая головы. Кто-то закричал. Кто-то побежал. Кто-то просто стоял и смотрел, парализованный ужасом.

А потом с неба начали падать тени.

Они были чёрными, бесформенными, с глазами, горящими фиолетовым огнём. Они падали на асфальт и растекались лужами тьмы, из которых поднимались уже оформленные фигуры: черти с рогами и когтями, тени с руками-змеями, летучие твари с кожистыми крыльями. Они набрасывались на людей, разрывали их на части, втаптывали в землю. Кровь брызнула на стены домов, на витрины магазинов, на детскую площадку, где ещё минуту назад играли дети. Хаос накрыл город, как волна цунами.

Тед стоял на крыше административного здания Комитета и смотрел на это. Ветер трепал его волосы, фиолетовые вспышки отражались в зрачках. Он ждал этого. Готовился. И теперь, когда час настал, не чувствовал ни страха, ни паники. Только холодную, расчётливую решимость.

— Началось, — сказал он в рацию, зажатую в руке. — Всем постам: фаза один. Повторяю: фаза один.

Внизу, на улицах, его армия пришла в движение. Грег и его группа силовиков заняли позиции у моста через реку — там, где, по расчётам Теда, должен был пройти первый поток теней. Лёва координировал информационные потоки из подвала Комитета, передавая данные о перемещениях противника. Оливия держала связь с внешним миром — полицией, пожарными, скорой помощью, — используя коды и протоколы, которые Тед разработал заранее. Стун командовала резервом. А Камилла, сидя в своём кабинете с картой города, передвигала флажки, отмечая точки прорыва.

Всё шло по плану. Шахматная доска ожила.

Тед спустился вниз и побежал. Он знал, куда нужно идти: к старому фонтану в центре города. Там, по его расчётам, должен был появиться Финлэнд. И там же, если повезёт, он найдёт Дей и Айда.

По пути он видел, как работает его план — и как он проваливается. Грег держал мост. Его люди, вооружённые не магией, а обычным оружием и самодельными взрывными устройствами, сдерживали теней, не давая им перебраться в жилые кварталы. Но цена была высока. Тед видел, как падает один из силовиков — тень пронзила его грудь щупальцем, подняла в воздух и швырнула в реку. Видел, как горит машина, подорванная чертями. Видел кровь на асфальте — много крови. Его болванчики умирали. Его пешки сгорали одна за другой, выполняя свою роль: отвлекать, задерживать, выигрывать время. Он знал, что так будет. Знал с самого начала. И всё равно внутри что-то сжималось при виде каждого упавшего тела.

«Они знали, на что шли. Я не обманывал их. Я сказал: будет опасно. Я сказал: могут погибнуть. Они согласились. Они не пешки. Они — солдаты. Солдаты умирают на войне. Это нормально. Это нормально. Это...»

Додумать он не успел. Из переулка выскочила тень — огромная, с пастью, полной игольчатых зубов, — и бросилась на него. Тед откатился в сторону, выхватил из-за пояса арматуру и вонзил её в глаз твари. Та взвыла и рассыпалась чёрным дымом. Он побежал дальше.

У фонтана кипел бой.

Дей стояла в центре площади, и её лассо описывало смертоносные круги, разрывая теней на части. Шипы вонзались в чёрную плоть, рвали её, разбрасывали ошмётки тьмы по брусчатке. Рядом с ней сражался Айд — его резаная магия рассекала воздух, и каждая тварь, попавшая под удар, разваливалась на две половинки. Они были вдвоём против десятков. И они побеждали.

— ДЕЙ! АЙД! — заорал Тед, врываясь на площадь. Он подхватил с земли обломок трубы и бросился в бой, прикрывая Дей с фланга.

— Тед! — она обернулась на секунду, и в её глазах мелькнула радость. — Ты жив!

— Пока да! — он увернулся от когтей очередной твари и с размаху врезал ей трубой по голове. — Но у нас мало времени! Финлэнд где-то здесь!

— Знаю! Я чувствую его! — Айд разрубил последнюю тень на пло щади и тяжело дышал, опираясь на колено. — Он там, — он махнул рукой в сторону городской ратуши. — Собирает силы для главного удара.

— Тогда идём! — Тед помог ему подняться. — Вместе. Как тогда, у озера.

— Как тогда, — Айд усмехнулся, и в его глазах блеснул тот самый огонь, который Тед видел во время волейбольного матча. — Только теперь без поддавков.

Они двинулись к ратуше. По пути Тед связывался по рации с постами. Мост всё ещё держался, но Грег докладывал о больших потерях. Лёва сообщал о прорыве на восточном секторе — там тени прорвали оцепление и двигались к жилым кварталам. Стун бросила туда резерв. Оливия передавала, что полиция отступает. Всё шло к кульминации. Всё шло к финальной точке, которую Тед запланировал три недели назад в своём блокноте.

У ратуши они остановились. Здание было окружено тенями. Десятки, сотни тварей — они стояли плотной стеной, ожидая приказа. А на ступенях, в центре этого моря тьмы, стоял Финлэнд. Высокий, худой, в фиолетовом плаще. Глаза без белков смотрели прямо на Теда.

— Ройд, — его голос разнёсся над площадью, перекрывая шум битвы. — Ты всё-таки пришёл. Я думал, ты опять умрёшь где-нибудь по дороге.

— Я тоже рад тебя видеть, — Тед вышел вперёд. Дей и Айд встали по бокам. — Но этот бой — не с ними. Он — со мной.

— Согласен, — Финлэнд щёлкнул пальцами.

И мир исчез.

Они оказались в белой комнате. Пустой, без стен, без пола, без потолка — только бесконечная белизна, простирающаяся во все стороны. Тед и Финлэнд стояли друг напротив друга. Ни Дей, ни Айда, ни теней — только они двое. Их физические тела остались там, на площади, замершие в момент удара. А сознания — здесь. В пустоте, где не было ничего, кроме слов.

— Что это? — Тед огляделся.

— Моё изобретение, — Финлэнд скрестил руки на груди. — Я называю это «комнатой переговоров». Полезная вещь, когда хочешь поговорить без помех. Время здесь течёт иначе. Секунда там — час здесь. У нас много времени, Ройд.

— О чём нам говорить?

— О тебе, — Финлэнд медленно обошёл его по кругу. — Знаешь, что случилось после того, как ты исчез? После того, как твои друзья-заговорщики выбросили тебя на Землю?

— Догадываюсь.

— Твои документы вскрылись. Все твои тайники, все твои записи, все твои планы. Императорская гвардия нашла их через неделю после твоего исчезновения. Знаешь, что там было? Имена. Даты. Схемы. Список соратников, которых ты планировал предать. Ты был гнилым изнутри, Ройд. Ты предал всех ещё до того, как они предали тебя. Они просто опередили тебя на шаг.

Тед молчал. Это было правдой. Он знал это. Он помнил свои записи — те, что прятал в подвале замка. Те, в которых перечислял слабости каждого из друзей. Те, в которых планировал, кого убрать первым, кого вторым. Да, он был гнилым. Да, он был предателем. Но это было тогда. В другой жизни.

— И что?

— И то, что на тебя началась охота, — Финлэнд остановился. — Император объявил награду за твою голову. За твою — и за головы всех, кто с тобой связан. За Элис, например. Твою жену. Она в бегах, знаешь? Уже несколько месяцев. Прячется. Меняет имена. Но её найдут. Рано или поздно — найдут.

Сердце Теда сжалось. Элис. Жива. В бегах. Он не знал этого. Не мог знать.

— Ты лжёшь.

— Зачем мне лгать? — Финлэнд пожал плечами. — Я здесь не для того, чтобы тебя обманывать. Я здесь, чтобы предложить тебе сделку. Ты возвращаешься со мной. Добровольно. Предстаёшь перед судом Империи. Тогда охота прекратится. Элис оставят в покое. Твоих друзей здесь, на Земле, не тронут. Я уйду, и весь этот хаос, — он обвёл рукой пустоту, — закончится.

Тед смотрел на него. Смотрел долго. А потом рассмеялся.

— Ты серьёзно? Ты предлагаешь мне сдаться, чтобы спасти других? Ты думаешь, я на это куплюсь? Ты забыл, с кем говоришь, Финлэнд. Я — не герой. Я — эгоистичный, горделивый мудак, который думает только о себе. Но знаешь, что ещё? Я — тот, кто уже побеждал тебя. Там, в прошлом. Ещё до того, как меня выбросили на Землю. Помнишь битву у Чёрной Башни? Помнишь, как я загнал тебя в угол? Помнишь, как ты умолял сохранить тебе жизнь?

Лицо Финлэнда дрогнуло.

— Этого не было.

— Было. Ты просто стёр это из памяти. По тому что боишься. Ты боишься меня, Финлэнд. Всегда боялся. Поэтому ты здесь. Не для того, чтобы выполнить приказ Империи. А для того, чтобы доказать самому себе, что ты сильнее. Но ты не сильнее. Ты — трус. И всегда был трусом.

— Замолчи!

— Посмотри на себя! — Тед шагнул вперёд, и его голос звенел сталью. — Ты пришёл в мой мир с армией теней. Ты устроил хаос, ты убил невинных людей, ты разрушил город. И всё ради чего? Ради того, чтобы поймать одного человека? Нет. Ради того, чтобы заглушить свой страх. Ты думаешь, если ты убьёшь меня, ты перестанешь бояться? Не перестанешь. Потому что страх — это не я. Страх — это ты сам. Ты боишься себя. Своей слабости. Своей никчёмности. Своего провала. И этот страх останется с тобой навсегда. А теперь убирайся. Вон из моего города. Вон из моего мира. Вон из моей головы!

Последние слова он не проговорил — прорычал. И Финлэнд отступил. Буквально — сделал шаг назад. В его глазах, чёрных как бездна, мелькнул тот самый страх, который он так отчаянно пытался скрыть. Тот самый, что преследовал его с момента поражения у Чёрной Башни. Тот самый, ради которого он пришёл в этот мир — не казнить врага, а уничтожить собственный кошмар. И кошмар ответил ему тем, чего Финлэнд боялся больше всего: правдой.

— Я... я ещё вернусь, — прошептал он, и его голос дрогнул.

— Конечно, вернёшься, — холодно ответил Тед. — Все возвращаются. Но не сегодня.

Финлэнд вскинул руку, и белая комната начала рассыпаться. Стены реальности возвращались: площадь, тени, крики, Дей и Айд, замершие в боевых стойках. Финлэнд попятился, сделал жест — и в воздухе открылся портал. Фиолетовый, пульсирующий, он вёл туда, откуда он пришёл. В другой мир.

— Ты пожалеешь, Ройд! — крикнул он, уже стоя на пороге.

— Уже жалею, — ответил Тед. — О том, что не убил тебя тогда, у Башни. Но я исправлю это. В следующий раз.

Финлэнд шагнул в портал. Портал закрылся. Тишина. Тени, оставшиеся без хозяина, рассыпались чёрным дымом. Купол над городом начал таять. Фиолетовый свет погас. Битва закончилась.

Тед стоял на площади, тяжело дыша. Дей подбежала к нему и обняла — крепко, отчаянно.

— Ты сделал это. Ты прогнал его.

— На время, — он слабо улыбнулся. — Он вернётся. И не только он. За мной идёт охота, Дей. Из моего мира. Они будут приходить. Месяцами. Годами. Финлэнд был только первым.

— Мы справимся, — она отстранилась и посмотрела ему в глаза. — Вместе. Как всегда.

— Да. Как всегда.

Но Тед знал: вместе не получится. Потому что был ещё один пункт плана. Последний. Тот, о котором он не сказал никому. Город медленно приходил в себя. Сирены скорой помощи. Крики раненых. Запах дыма и крови. Люди выбирались из укрытий, оглядывая разрушения. Комитетовцы подсчитывали потери. Грег был жив — ранен, но жив. Лёва отделался испугом. Оливия координировала спасательные работы. Стун стояла на площади, глядя на трупы, и молчала.

А Тед отошёл в сторону. В тихий переулок, где его никто не видел. Он достал из-за пояса нож — тот самый, который всегда носил с собой. Обычный, стальной, без магии. И без колебаний вонзил его себе в живот.

Боль была мгновенной и всепоглощающей. Он рухнул на колени, чувствуя, как горячая кровь заливает одежду. Но вместе с болью пришло и облегчение. Потому что в этот момент начало работать заклинание.

Он подготовил его заранее. Долго сомневался, сработает ли, — всё-таки это был не его мир, и магия здесь работала иначе. Но Нормин подтвердил: да, сработает. Заклинание стирания памяти. То самое, которое он знал ещё со времён рыцарства. Оно не было злым — просто очень, очень сильным. Оно стирало из памяти людей всё, что связано с определённым субъектом. В данном случае — с Тедом Ройдом и всем, что он принёс в этот мир: Финлэндом, тенями, магией, Комитетом, расследованием. Город забудет. Все забудут. Стун, Оливия, Камилла, Грег, Лёва, Ковач — все, кто знал его, кто работал с ним, кто боялся его или восхищался им, — все они проснутся завтра с чистым листом. Без воспоминаний о мальчике, который манипулировал ими, и о враге, который чуть не разрушил их мир.

Исключением были только те, кто связан с магией. Нормин. Дей. Айд. Они всп омнят. Они всегда будут помнить. Для них заклинание не действовало — и Тед знал это, когда составлял план. Они останутся единственными свидетелями. Единственными хранителями памяти о том, что здесь произошло.

Темнота начала подступать. Он уже привык к ней — к этой мягкой, обволакивающей пустоте, которая предшествовала каждой вспышке. Но сейчас всё было иначе. Он не хотел возвращаться. Он хотел, чтобы это было окончательно. Не как трус, убегающий от смерти. Как человек, который заплатил по счетам.

— Тед!

Крики. Шаги. Кто-то бежал к нему. Кажется, Дей. Кажется, Айд. Он уже не различал. Темнота сомкнулась, и он провалился в неё, чувствуя странное, почти мирное облегчение. Всё кончено. План сработал. Финлэнд изгнан, город спасён, магия забыта.

Вспышка.

Он очнулся на больничной койке. Белые стены. Запах антисептика. Мягкий свет из окна. На стуле рядом сидела Дей. Не Вера Викторовна в строгом костюме, а Дей — уставшая, с кругами под глазами, в мятой рубашке, с растрёпанными волосами. Она ждала. Увидев, что он открыл глаза, выдохнула.

— Ты идиот, — сказала она беззлобно, почти нежно. — Ты полный, абсолютный идиот.

— Знаю, — голос был слабым, но он улыбнулся. — Сработало?

— Сработало. Город жив. Купол исчез. Тени исчезли. Финлэнд исчез. А вместе с ним, — она замолчала.

— Что?

— Тебя забыли, Тед. Все. Стун не помнит, кто ты. Оливия не помнит. Камилла не помнит. Я заходила к ним. Спрашивала. Они смотрят на меня и не понимают, о ком я говорю. Для них ты — пустое место. Как будто тебя никогда не было.

— Это хорошо, — он закрыл глаза. — Значит, всё получилось.

— Хорошо?! — она вскочила. — Ты стёр себя из памяти целого города! Ты уничтожил всё, что построил! Всё, чего добился! Зачем?!

— Потому что так было нужно, — он открыл глаза и посмотрел на неё. — Магия должна быть забыта, Дей. Ты это знаешь. Если люди узнают, начнётся хаос. Охота на ведьм. Исследования. Эксперименты. Вы с Айдом станете подопытными. Нормин — экспонатом. Я не мог этого допустить. Я не мог допустить, чтобы вас убили из-за меня. Из-за того, что я притащил в этот мир Финлэнда и всё остальное. Это была моя вина. Мне её и исправлять.

— А мы? — она села обратно, и её голос стал тише. — Ты оставил нас помнить. Почему?

— Потому что вы — единственные, кому я доверяю. Потому что вы связаны с магией и заклинание на вас не действует. Потому что кто-то должен знать правду. Кто-то должен помнить, что здесь произошло.

— И что теперь? — она смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы. — Ты стёр всё. У тебя нет больше ни армии, ни союзников, ни друзей. Мел тебя не помнит. Рейн тебя не помнит. Все, ради кого ты это делал, — они не знают, кто ты.

— Я знаю, — тихо ответил он. — Это тяжело. Но я знал, на что шёл.

Они долго молчали. За окном шумел ветер. Город жил своей обычной жизнью — не помня, не зная, не подозревая о том, что несколько часов назад висел на волоске от гибели.

— И что дальше? — повторила Дей. — Куда ты теперь?

— Не знаю, — честно ответил он. — Наверное, пойду к Мел. Она меня не помнит, но... я помню её. Может, начнём заново. Может, получится лучше, чем в прошлый раз.

— А если не получится?

— Тогда буду пробовать снова. Я же Тед Ройд. Я не сдаюсь. Даже когда всё идёт к чертям. Даже когда меня забывают. Даже когда я умираю.

Она слабо улыбнулась.

— Ты действительно идиот.

— Я знаю. Но я — твой идиот.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб. Холодный разговор двух воинов, переживших битву, но потерявших всё, кроме друг друга. За окном садилось солнце, заливая город золотом. Битва была окончена. Враг бежал, тайна сохранена, город спасён. И никто, никто об этом не узнает.

Глава 21 Новенький

Школьный коридор встретил Теда привычным гулом. Голоса, смех, хлопанье дверей, топот ног. Всё как всегда. Всё как в первый день. Потому что это и был первый день — для всех, кроме него.

Он стоял у входа в класс, привалившись плечом к дверному косяку, и смотрел на своих бывших одноклассников. Вот Кристина, которая когда-то была в его «свите», а потом послала его подальше. Вот пацаны с задней парты, которые травили его в первые дни. Вот Рейн — сидит у окна, читает книгу, поправляет очки. Вот Мел — русые волосы собраны в хвост, что-то записывает в тетрадь. Они все были здесь. Живые. Целые. И они его не помнили.

— Ты новенький? — спросила учительница, заметив его в дверях. — Заходи, не стой. У нас как раз место есть.

— Да, — сказал Тед, и его голос прозвучал неожиданно легко. — Новенький. Первый день.

Он прошёл к свободной парте — той самой, на которой сидел когда-то, — и сел. Рюкзак бросил на пол. Руки сложил перед собой. Внутри было пусто и тихо. Он знал, что так будет. Знал с того самого момента, как пронзил себя ножом на той площади. Знал — и всё равно оказался не готов.

«Вот я. Снова. В той же школе, в том же классе, с теми же людьми. Только теперь я для них — никто. Не герой. Не мудак. Не манипулятор. Просто новенький. Странный парень с длинными волосами и уставшими глазами. И это... это хорошо. Наверное. Я хотел этого. Я планировал это. Я стёр себя из их памяти, чтобы они жили спокойно. Чтобы они не знали о магии, о тенях, о Финлэнде. Чтобы Мел не помнила, как я её унизил. Чтобы Рейн не помнил, как я его использовал. Чтобы все они просто... забыли. И они забыли. План сработал. Я победил. Так почему мне так хреново?»

Он отогнал мысли и сосредоточился на уроке. Алгебра. Цифры, формулы, скука. Учительница что-то объясняла, но он не слушал. Вместо этого он начал отпускать шутки — сначала тихие, потом громче. Комментировал ответы одноклассников, передразнивал учительницу, корчил рожи. Класс смеялся. Девчонки хихикали. Пацаны уважительно кивали. Тед Ройд снова был в центре внимания.

«Я опять это делаю. Строю из себя клоуна. Шута. Весельчака. Почему? Потому что это легче, чем быть собой. Потому что, когда я шучу, я не думаю. Потому что, когда они смеются, я чувствую себя... нужным? Да. Нужным. Даже если это фальшивка. Даже если они смеются не надо мной, а со мной. Даже если завтра они снова меня забудут. Сегодня — они смеются. Сегодня — я существую.»

На перемене он вышел в коридор и сразу наткнулся на Мел. Она стояла у подоконника, перебирая какие-то бумаги, и выглядела точно так же, как в тот день, когда они встретились впервые. Только теперь она не знала, кто он такой.

— Привет, — сказал он, подходя. — Ты Мел, да? Я Тед. Новенький.

Она подняла глаза — те самые, серо-голубые, — и посмотрела на него с вежливым любопытством.

— Привет. Ты тот парень, который всех смешил на алгебре?

— Ага. Я вообще-то страшный человек с тёмным прошлым, но решил начать с комедии. Лёгкий жанр.

Она улыбнулась — чуть-чуть, краешком губ.

— Это заметно. Ты странный.

— Мне это часто говорят, — он облокотился на подоконник рядом с ней. — Обычно добавляют «эгоистичный», «горделивый» и «мудак», но «странный» тоже сойдёт.

— А ты самокритичный.

— Ага. Это чтобы другие не успели.

Она засмеялась. Коротко, но искренне. Тед почувствовал, как в груди что-то потеплело. Он снова смог её рассмешить. Снова, в первый раз.

Потом был Рейн. Тед нашёл его в библиотеке — где же ещё? Очкарик сидел за столом, заваленным книгами, и что-то конспектировал. Тед плюхнулся на стул напротив.

— Ты Рейн, да? Я Тед. Новенький.

Рейн поднял глаза, поправил очки и окинул его оценивающим взглядом.

— Ты тот, кто на алгебре изображал учительницу?

— Вживую ещё лучше получается. Хочешь, покажу?

— Не надо, — Рейн чуть заметно улыбнулся. — Я уже оценил. У тебя талант.

— К чему?

— К самоуничтожению. Ты шутишь так, будто пытаешься заглушить что-то. Это заметно.

Тед на секунду замолчал. Рейн всегда был проницательным. Даже без воспоминаний.

— Может, и так, — сказал он наконец. — Но шутки — это весело. А весёлых людей любят.

— Не всегда, — Рей н вернулся к книге. — Но попытка засчитана.

День тянулся. Тед ходил по школе, знакомился с людьми, которые когда-то были его друзьями, врагами, союзниками. Все они смотрели на него с интересом — новенький, забавный, немного странный. Никто не помнил, как он орал в актовом зале. Никто не помнил, как он манипулировал ими. Никто не помнил, как он умер у них на глазах. Для них он был просто Тедом. Жалким новеньким. И это было прекрасно. И это было ужасно.

«Я снова здесь. Снова в школе. Снова шут, снова клоун, снова мальчик, который пытается всем понравиться. Но внутри — пусто. Нет, не пусто. Внутри — память. Память о том, чего они никогда не узнают. Память о том, кем я был. Память о тех, кто умер, чтобы этот день наступил. Я победил. Я спас город. Я спас их всех. Но никто не знает. Никто не помнит. И никогда не узнает. Это — цена. Та самая, которую я согласился заплатить. И я заплатил. Сполна. Горько-сладкая победа. Горькая, потому что я потерял всё, что построил. Сладкая, потому что они живы. Они смеются. Они ходят по коридорам, не зная, что несколько дней назад их мир висел на волоске. Они не знают, и это — лучший подарок, который я мог им сделать. Но боже, как же мне хреново. Стоять здесь, среди них, и делать вид, что я — просто новенький. Что я не помню, как держал Мел за руку, пока она плакала. Что я не помню, как Рейн перевязывал мои раны. Что я не помню, как Дей смотрела на меня, когда я умирал у неё на глазах. Я помню всё. Я буду помнить всегда. Но они — нет. И это правильно. Это честно. Это — мой крест. Я понесу его сам.»**

После уроков они пошли гулять втроём — он, Мел и Рейн. Просто так, без повода. Мел предложила показать «новенькому» город, и Рейн, поворчав для приличия, согласился. Они прошли по центральной улице, зашли в парк, купили мороженое. Мел рассказывала про школу, про учителей, про то, кто с кем дружит, а кто с кем враждует. Рейн добавлял едкие комментарии, от которых Мел закатывала глаза, а Тед смеялся.

В парке они сели на скамейку у фонтана. Того самого фонтана, где ещё вчера — или когда? время путалось — кипел бой с тенями. Теперь здесь было тихо. Дети играли в мяч. Голуби клевали крошки. Старушка кормила уток. Обычный мирный день.

— Ты чего затих? — спросила Мел, заметив, что Тед смотрит куда-то в сторону.

— Просто задумался, — он покачал головой, отгоняя воспоминания о тенях, крови и фиолетовых вспышках. — Красиво здесь.

— Ага, — согласилась она. — Я тут часто гуляю. Когда грустно.

— А тебе часто грустно?

— Иногда, — она улыбнулась, но улыбка вышла немного печальной. — У всех бывает. Даже у клоунов.

— Клоуны — самые грустные люди, — вставил Рейн, не отрываясь от книги. — Это научный факт.

— Ты всё знаешь, да? — Тед пихнул его локтем.

— Стараюсь.

Они ещё посидели немного. Мел рассказывала про своё детство, про родителей, про то, как она мечтает стать врачом. Рейн изредка вставлял комментарии, но было видно, что он тоже слушает — и ему не всё равно. Тед смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то отпускает. Не исчезает, нет — боль никуда не делась, она просто стала тише, как старая рана, которая ноет в сырую погоду. Но сейчас была не сырая погода. Сейчас было солнце.

— Ладно, — Мел встала и потянулась. — Мне домой пора. Родители будут волноваться. Тед, ты где живёшь? Нам по пути?

— Я... — он запнулся. Где он живёт? Помойка? Подвал? Дом Мел, из которого она его не помнит? — Я пока не решил. Но разберусь.

— В смысле «не решил»? — она нахмурилась. — У тебя проблемы?

— Немного, — он пожал плечами, стараясь, чтобы это выглядело небрежно. — Но я справлюсь. Я всегда справляюсь.

Она посмотрела на него долгим взглядом — тем самым, который он так хорошо помнил. Изучающим, тёплым, чуть встревоженным.

— Если что, — сказала она тихо, — у нас есть свободная комната. Я могу поговорить с родителями.

Сердце Теда сжалось. «Она предлагает мне это снова. В первый раз. Не помня, что уже делала это. Потому что она — Мел. Потому что она всегда помогает странным новеньким с уставшими глазами. Потому что она — лучший человек из всех, кого я встречал в обоих мирах. Я не заслужил её. Ни тогда, ни сейчас..?Но я постараюсь. На этот раз — без ошибок. Без эгоизма. Без манипуляций. Просто быть рядом. Просто быть другом. Просто быть Тедом — не героем, не чудовищем, а обычным парнем, который шутит слишком громко и смеётся слишком нервно. Может, в этот раз получится.»

— Спасибо, — сказал он вслух. — Я подумаю.

— Думай быстрее, — она улыбнулась. — А то замёрзнешь.

Она помахала рукой и пошла по аллее к выходу из парка. Рейн, закрыв книгу, поднялся следом.

— Ты идёшь? — спросил он.

— Догоню.

Рейн кивнул и пошёл за Мел. Тед остался один на скамейке. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовый и золотой. Фонтан журчал. Голуби ворковали. Где-то далеко смеялись дети. Он смотрел на всё это — на мир, который спас и который забыл его, — и чувствовал, как внутри поднимается странная, горькая, невозможная радость. Он жив. Они живы. Враг повержен. Магия забыта. Всё кончено. Всё только начинается.

Он посмотрел на закат, на пустую аллею, на небо, которое больше не было фиолетовым. И улыбнулся — нервно, дёргано, одними уголками губ. Улыбкой человека, который потерял всё и приобрёл всё одновременно. Улыбкой человека, который знает то, чего не знает никто. Улыбкой клоуна после представления, когда зрители разошлись, свет погас, и осталась только тишина. И в этой тишине он был собой. Настоящим. Наконец-то.

Глава 22 Кошмар по имени Тед

Ночь опустилась на город. Тед сидел в землянке Нормина, на том самом грубо сколоченном стуле, где когда-то слушал советы древнего духа. Сейчас он не слушал. Он говорил. А Нормин слушал.

— Я не могу так больше, — голос Теда был тихим, но в нём звенело отчаяние. — Я сделал всё, что планировал. Я спас город. Я изгнал Финлэнда. Я стёр себя из их памяти, чтобы они жили спокойно. Я думал, что смогу с этим жить. Что смогу ходить по улицам и делать вид, что я — просто новенький. Но я не могу. Я вижу Мел каждый день, и она смотрит на меня как на незнакомца. Рейн проходит мимо и даже не кивает. Я спас их, Нормин. Я умер за них — много раз. А теперь они даже не знают моего имени. Я не хочу славы. Я не хочу благодарности. Я просто хочу, чтобы они помнили. Хочу, чтобы они знали: я существую. Я был здесь. Я был с ними.

Нормин долго молчал. Его полупрозрачное лицо было неподвижным, но в древних глазах читалась печаль.

— Ты знаешь, что это опасно. Заклинание стирания памяти — сложная магия. Если пытаться обратить его вспять, последствия могут быть непредсказуемыми.

— Плевать. Я готов рискнуть. Есть хоть какой-то способ?

Нормин вздохнул. В землянке повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием свечи.

— Есть одна вещь. Старая, очень старая. Вспышка страха. Ты знаешь, что такое амнезия? Это не просто потеря памяти. Это стена, которую разум строит, чтобы защититься. И единственное, что может пробить эту стену, — это сильный эмоциональный шок. Страх. Ужас. То, что заставляет человека вспомнить то, что он хотел забыть.

— Страх, — медленно повторил Тед. — Значит, если они испугаются... они вспомнят?

— Теоретически. Но я не знаю ни одного заклинания, которое могло бы вызвать такой страх у целого города.

— А я знаю, — Тед встал. Его глаза горели холодным, решительным огнём. — В моём мире было одно заклинание. Его использовали перед казнями — чтобы приговорённые видели свои худшие кошмары перед смертью. Я никогда не применял его. Но я знаю, как оно работает.

— Тед, — голос Нормина стал жёстче, — ты понимаешь, о чём просишь? Ты хочешь наслать кошмар на людей, которых пытался защитить. Ты хочешь напугать их до смерти, чтобы они вспомнили тебя. Это не геройство. Это...

— Жестокость, — перебил Тед. — Я знаю. Я — чудовище, Нормин. Доброе чудовище. Я делаю грязную работу, которую никто не хочет делать. И если для того, чтобы они вспомнили, мне нужно стать их кошмаром, — я стану. Я уже был их героем. Теперь побуду монстром. Какая разница? Главное — результат.

Нормин закрыл глаза.

— Ты не остановишься, да?

— Нет.

— Тогда я помогу тебе. Но предупреждаю: заклинание может пойти не по плану. Оно питается эмоциями, и если твои эмоции слишком сильны, оно может выйти из-под контроля.

— Я справлюсь.

Они начали ритуал в полночь. Свеча горела между ними. Тед закрыл глаза и начал читать заклинание — на древнем языке, который помнил ещё со времён рыцарства. Слова были тяжёлыми, горькими, они царапали горло и оставляли металлический привкус во рту. Нормин вторил ему, и их голоса сплетались в один — низкий, вибрирующий гул, который расходился от землянки во все стороны, проникая в дома, в окна, в спящие головы.

Сны пришли.

Рейн проснулся в своей комнате, но это была не его комната. Стены были покрыты трещинами, из которых сочился фиолетовый свет. Книги на полках горели, но не сгорали. Окна были забиты досками. Он попытался встать, но ноги не слушались. Дверь открылась, и вошёл человек. Высокий, худой, в тёмном плаще. Лица не было видно — только тень, только контур. Но Рейн знал: это Тед. Не мог знать, но знал.

— Ты думал, что ты умный, — голос Теда звучал иначе, ниже, страшнее. — Ты читал книги. Ты изучал богов. Но ты не увидел главного. Ты не увидел меня.

— Я... я не знаю, кто ты, — прошептал Рейн, вжимаясь в спинку кровати.

— Знаешь. Просто забыл. А теперь — вспоминай.

Человек без лица поднял руку, и комната начала заполняться водой. Чёрной, холодной, мёртвой. Рейн закричал, но крик утонул в воде. Он захлёбывался, тонул, а фигура в плаще стояла и смотрела. И в последний момент, перед тем как тьма поглотила , он услышал шёпот:

— Вспоминай.

Мел снился город. Её город — но не такой, каким она его знала. Улицы были залиты кровью. Дома горели. Небо было фиолетовым, и с него падали чёрные тени с горящими глазами. Она бежала, не разбирая дороги, падала, вставала, снова бежала. И повсюду — везде, куда бы она ни посмотрела, — стоял он. Человек без лица. В серой худи с красными буквами. Она не знала, кто это, но чувствовала: он — причина всего. Он — тот, кто принёс этот хаос.

— Зачем?! — кричала она. — Зачем ты это делаешь?!

Человек повернулся к ней, и там, где должно было быть лицо, она увидела себя. Своё отражение. Искажённое, перекошенное, плачущее.

— Ты сама меня выгнала, — сказало отражение её голосом. — Ты сказала: «Мы в расчёте». Ты ушла. Ты забыла. А я помню. Я помню всё.

Мел проснулась в холодном поту. Сердце колотилось так, что казалось, пробьёт грудную клетку. Она села на кровати и долго смотрела в темноту. Что-то было не так. Что-то изменилось. В голове крутилось имя. Чужое, но знакомое. Оно вертелось на языке, как непроглоченная таблетка.

— Тед, — прошептала она. — Тед.

Она не знала, откуда взялось это имя. Не знала, кому оно принадлежит. Но оно жгло. Жгло изнутри. И вместе с именем пришло воспоминание. Одно. Короткое, как вспышка. Она стоит в дверях медпункта. На кушетке лежит мальчик с длинными волосами. Он хрипит, держится за горло. А она говорит: «Мы в расчёте». И уходит.

Она вспомнила это. И заплакала.

На следующий день Мел нашла Теда в школьном дворе. Он сидел на скамейке под старым дубом и смотрел в землю. Вид у него был такой, будто он не спал всю ночь. Так и было.

— Тед, — сказала она, подходя. Голос дрожал.

Он поднял голову. В его глазах — красных, уставших, с лопнувшими сосудами — мелькнула надежда.

— Ты помнишь?

— Не всё. Я не знаю... это как сон. Как кошмар. Я видела... я видела тебя. Ты был без лица. Ты говорил со мной. Ты сказал, что я тебя выгнала. И я вспомнила. Только один момент. Медпункт. Ты лежал на кушетке. Я ушла. Я правда это сделала?

Тед закрыл глаза. Плечи его опустились.

— Да. Ты ушла. И была права.

— Кто ты? — она села рядом, и её голос был тихим, почти умоляющим. — Я знаю, что знала тебя. Я знаю, что ты был... кем-то важным. Но я не помню. Объясни мне. Пожалуйста.

— Я — мудак, Мел, — он горько усмехнулся. — Я — эгоистичный, горделивый, самовлюблённый мудак, который разрушает всё, к чему прикасается. Я жил у тебя дома. Ты дала мне кров, еду, тепло. А я в ответ выставил тебя посмешищем перед всей школой. Орал на весь зал, какой я герой и как я тебя защищаю, а на самом деле унизил тебя. Заставил чувствовать себя беспомощной. А потом, когда ты ушла, я даже не попытался извиниться. Просто продолжил верить, что я — главный герой, а все остальные — массовка. Я использовал людей. Я манипулировал ими. Я делал ужасные вещи, Мел. И всё это — ради того, что считал правильным. Но правильное не делает меня хорошим. Я — не хороший. Я — чудовище. Доброе чудовище. Единственное, которое у вас есть.

Мел слушала молча. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их.

— Я не помню этого. Но я тебе верю. И знаешь что? Я всё равно рада тебя видеть. Не знаю почему. Может, потому что ты — единственный, кто говорит мне правду. Пусть даже такую.

— Правду? — он горько усмехнулся. — Я даже не знаю, что такое правда. Я так долго врал всем, включая себя, что забыл, где заканчивается ложь и начинаюсь я. Но одно я знаю точно: я скучал по тебе. Очень. И мне жаль. За всё. За каждое слово, за каждый поступок, за каждую секунду, когда я заставлял тебя чувствовать себя никем. Ты — не никто, Мел. Ты — лучший человек из всех, кого я встречал в обоих мирах. И я не заслужил тебя. Ни тогда, ни сейчас. Но я хочу, чтобы ты знала: я пытаюсь. Я пытаюсь стать лучше. Даже если у меня не получается.

Она долго молчала. А потом положила руку поверх его.

— Я не помню всего. Но я помню, что ты плакал. У меня на коленях. В лагере. Ты говорил, что тебе тяжело. Что ты один. Что никто не знает. Я помню это. И я помню, что тогда я тебя не бросила.

— Не бросила, — прошептал он. — Тогда — нет.

— И сейчас не брошу, — она сжала е го руку. — Я не знаю, что ты натворил. Не знаю, что ты за человек. Но я знаю, что ты — мой друг. Был. И, наверное, будешь. Если захочешь.

— Захочу, — он выдохнул. — Очень захочу.

Вечером Тед гулял по городу один. Солнце садилось, заливая улицы оранжевым светом. Люди спешили домой. Где-то играла музыка. Где-то смеялись дети. Обычный вечер. Обычный город. Его город. Город, который он спас. Город, который его забыл. Почти.

«Мел помнит. Не всё, но хоть что-то. Рейн — нет. Рейн видел кошмар, но не вспомнил. Может, он слишком умён для этого. Может, его разум слишком силён, чтобы пробить его страхом. Может, я недостаточно его напугал. Я мог бы попробовать снова. Мог бы наслать кошмар посильнее. Но я не буду. Хватит. Хватит мучить людей, которых я люблю. Мел помнит — и это больше, чем я заслуживаю.

Заклинание пошло не по плану. Я хотел, чтобы они вспомнили меня. Но то, что они увидели, — это не я. Это монстр. Человек без лица, который сжигает города и убивает людей. Они увидели мою тень. Моё худшее «я». То, которым я был. То, которым я мог стать. То, которым я, наверное, всё ещё являюсь где-то глубоко внутри. И теперь они боятся меня. Даже те, кто вспомнил.

Нормин предупреждал. Говорил, что заклинание питается эмоциями. Моими эмоциями. А мои эмоции — это вина. Стыд. Ненависть к себе. Вот что они увидели. Не героя. Не спасителя. Чудовище. И это правда. Я — чудовище. Доброе чудовище. Но даже у чудовищ есть сердце. Даже у чудовищ есть те, кого они любят.

Мел. Рейн. Дей. Айд. Нормин. Элис — где-то там, в другом мире, в бегах, но живая.

Ради них я стал тем, кем стал. Ради них я манипулировал, использовал, умирал. Ради них я готов быть чудовищем. Потому что кто-то должен. Кто-то должен делать грязную работу. Кто-то должен пачкать руки, чтобы другие оставались чистыми. И если этот кто-то — я, пусть так.

Я не герой. Я не злодей. Я — Тед Ройд. Бывший рыцарь, бывший заговорщик, бывший неудачник. Я умирал больше раз, чем могу сосчитать. Я терял всё, что любил. Я находил и терял снова. Но я всё ещё здесь. Я всё ещё стою. И пока я стою — я буду бороться.

За них. За Мел, которая дала мне дом. За Рейна, который перевязывал мои раны. За Дей, которая поверила в меня, когда я был её врагом. За всех, кто забыл. За всех, кто вспомнит. За всех, кто никогда не узнает.

Это моя ноша. Мой крест. Моя цена.

И я заплачу её до конца.»**

Он остановился на мосту через реку. Та самая река, где греговские силовики держали оборону против теней. Теперь здесь было тихо. Вода текла, не зная, что произошло на её берегах. Люди проходили мимо, не зная, кто стоит рядом с ними. А Тед смотрел на закат и улыбался — нервно, дёргано, одними уголками губ. Улыбкой клоуна после представления. Улыбкой человека, который потерял всё и приобрёл всё одновременно. Улыбкой чудовища, которое научилось любить.

Итоги. Они были горькими. Они были сладкими. Они были его. Город забыл его. Но Мел вспомнила. Рейн — нет. Половина плана сработала, половина провалилась. Но он всё ещё жив. Они всё ещё живы. И завтра будет новый день. Завтра он снова пойдёт в школу. Снова будет шутить, смеяться, строить из себя клоуна. Снова будет сидеть с Мел на скамейке в парке. Снова будет спорить с Рейном о книгах. Снова будет жить. Не как герой. Не как чудовище. Просто как Тед. Этого было достаточно. Почти.

Солнце село. На город опустилась ночь. Тед развернулся и пошёл прочь с моста. Завтра будет новый день. И он будет к нему готов.

Глава 23 Геометрический Кошмар

В ту ночь никто не спал спокойно. Заклинание, рождённое в землянке Нормина, разошлось по городу невидимой волной, проникая в окна, в замочные скважины, в изголовья кроватей. Оно не спрашивало разрешения. Оно просто входило — тихо, как газ, как дым, как дыхание смерти. И каждый, кто закрыл глаза в эту ночь, увидел одно и то же.

Стун Чарвеш видела его первой. Она стояла посреди своего кабинета, но кабинет был не её. Стены были покрыты трещинами, из которых сочился фиолетовый свет. Карта города на стене горела, и огонь перекидывался на бумаги, на стулья, на её руки. Она не чувствовала боли. Она чувствовала только страх. В углу комнаты стояла фигура. Высокая, угловатая, состоящая из острых геометрических линий — не человек, а чертёж человека. Круги вместо суставов. Треугольники вместо плеч. Голова — идеальный ромб. И у этого ромба не было лица.

— Ты думала, что контролируешь ситуацию? — голос фигуры был скрежетом металла о металл. — Ты думала, что держишь Комитет в руках? Ты — ничто. Пешка. Ноль.

Стун попыталась ответить, но рот не открывался. Челюсти были сшиты невидимой нитью. Фигура шагнула ближе. Каждый шаг отдавался эхом, которое множилось, наслаивалось, превращалось в тысячеголосый шёпот, кричащий из всех углов одновременно.

— Смотри.

Геометрический человек поднял руку — и стены исчезли. Стун увидела город. Её город. Он горел. Небо было фиолетовым, как синяк. Дома плавились, как воск. Улицы были залиты кровью — не водой, не грязью, а густой, тёмной, почти чёрной кровью, которая текла рекой, унося тела. И повсюду — везде, куда она смотрела, — стояли виселицы. Десятки. Сотни. Тысячи. И на каждой виселице висел человек. Она узнавала лица. Грег. Лёва. Оливия. Камилла. Ковач. Все, с кем она работала. Все, кем она командовала. Все, кого она подвела.

— Ты могла спасти их, — сказала фигура. — Но ты была слишком занята собой.

Стун закричала, но крик был беззвучным. Она упала на колени, а геометрический человек возвышался над ней, и его пустое лицо — ромб — отражало пламя.

Оливии снился тот же город. Но она видела его с другой стороны. Она стояла на крыше своего дома и смотрела, как улицы заполняются людьми. Не живыми. Мёртвыми. Они шли — тысячи мертвецов с пустыми глазами и открытыми ртами, из которых вырывался всё тот же многоголосый шёпот. Они шли к центру города, где на огромном троне из обугленных костей сидел он. Геометрический человек. Царь пепла. Владыка мёртвых.

— Ты хотела признания, — его голос раздавался отовсюду. — Ты хотела, чтобы тебя заметили. Я тебя заметил.

Он поднял руку, и Оливия взлетела в воздух. Невидимая сила подвесила её над городом, над толпой мертвецов, над горящими домами. Она висела в пустоте и не могла пошевелиться. А геометрический человек подошёл к ней по воздуху — шаг за шагом, как по невидимой лестнице. Он приблизил своё лицо-ромб к её лицу, и она увидела в его пустоте себя. Своё отражение. Искажённое, перекошенное, с вырванными глазами.

— Ты — ничто, — сказало отражение её собственным голосом. — Ты всегда была ничем.

Оливия закричала и проснулась. Но сон не отпускал. Крик всё ещё стоял в ушах, когда она поняла, что это не её крик. Это кричал город.

Камилла видела его в своём кабинете. Тот самый кабинет, где она целовалась с мальчиком, которого не помнила. Но во сне она помнила. Во сне она знала. Геометрический человек стоял у её стола и перебирал бумаги своими угловатыми пальцами. Каждое прикосновение оставляло на бумаге кровавый след.

— Ты думала, что используешь его, — сказал он, не поднимая головы. — А на самом деле это он использовал тебя. Ты — просто тело. Инструмент. Кукла.

— Я не кукла, — прошептала она. Но голос был чужим.

— Кукла, — повторил он и развернул её к зеркалу. В отражении она увидела себя — но не такой, какой была. Её руки были привязаны к невидимым нитям, уходящим в потолок. Её рот был зашит. Её глаза были пусты. Она висела, как марионетка, и не могла пошевелиться.

— Танцуй, — сказал геометрический человек.

И она танцевала. Её тело дёргалось в такт несуществующей музыке, руки взлетали и падали, ноги заплетались. Она танцевала, пока кости не начали ломаться. Она танцевала, пока кровь не хлынула из ушей. Она танцевала, пока не умерла.

И проснулась.

Грегу снился бой. Он стоял на мосту — том самом, где держал оборону против теней. Но теперь тени были не снаружи. Они были внутри него. Он чувствовал, как они ползут под кожей, как они едят его изнутри, как они выгрызают его внутренности. Геометрический человек стоял на том берегу и смотрел.

— Ты хотел быть сильным, — сказал он. — Сила — это боль.

И Грег чувствовал боль. Такую, какой никогда не знал. Его кости ломались одна за другой. Его мышцы рвались. Его глаза вытекали из глазниц. Но он не умирал. Он просто висел над мостом, подвешенный на невидимых нитях, и кричал. И его крик был частью общего хора. Хора, который пел одну ноту. Ноту ужаса.

Лёва видел его в подвале Комитета, где когда-то координировал информационные потоки. Теперь подвал был заполнен экранами. Тысячи экранов. И на каждом экране — одно и то же лицо. Вернее, отсутствие лица. Геометрический ромб. Геометрический человек смотрел на него с каждого монитора, и каждый монитор шептал разное.

— Ты боялся всю жизнь, — шептал первый.

— Ты прятался за документами, — вторил второй.

— Ты думал, что знание спасёт тебя, — добавлял третий.

— Но знание — это я, — заканчивал четвёртый.

Экраны начали взрываться один за другим. Стекло летело в лицо Лёве, впивалось в кожу, в глаза, в рот. Он захлёбывался кровью и стеклом. А геометрический человек вышел из последнего экрана — прямо из огня, как живой. Он схватил Лёву за горло и поднял в воздух.

— Ты умрёшь первым, — сказал он. — Потому что ты — самый слабый.

Лёва умер во сне. И проснулся с криком.

Ковач видел свою дочь. Она стояла на пустой площади, в центре горящего города, и смотрела на него. Её глаза были пустыми, как у куклы. Рот открыт. Из горла вырывался шёпот.

— Ты не спас меня. Ты не спас меня. Ты не спас меня.

Он бежал к ней, но расстояние не сокращалось. Площадь растягивалась, как резиновая. Он кричал её имя, но голос тонул в общем хоре. А потом пришёл он. Геометрический человек. Он встал между Ковачем и его дочерью. Поднял руку. И девочка рассыпалась пеплом.

— Ты не спас её, — сказал он. — И никогда не спасёшь.

Ковач упал на колени. Геометрический человек наклонился к нему и прошептал:

— Хочешь увидеть её снова?

— Да.

— Тогда смотри.

И он показал. Он показал, как его дочь умирала. Медленно. В деталях. Каждую секунду. Каждую каплю крови. Ковач смотрел и не мог закрыть глаза. Смотрел и не мог умереть. Смотрел и кричал. И его крик был частью общего хора. Частью симфонии ужаса, которую дирижировал геометрический человек.

По всему городу люди видели одно и то же. Огненный апокалипсис. Реки крови. Виселицы с телами. Геометрический человек, который сжигал всё, к чему прикасался. Он купался в крови — буквально. Он заходил в реку, текущую по улицам, и ложился в неё, и кровь покрывала его угловатое тело, заполняла пустоты между линиями, делала его почти цельным. Почти человечным.

Он жрал людей. Вырывал куски плоти из ещё живых тел и запихивал их туда, где у нормальных существ был рот. Он выдёргивал глаза — пальцами-линиями, методично, как будто собирал урожай. Глаза падали в его ладонь и растворялись. Он впитывал их. Он становился больше.

Он убивал себя. На глазах у тысяч зрителей он останавливался, замирал и начинал разрывать собственное тело. Отрывал руки. Отрывал ноги. Вырывал рёбра — одно за другим, как зубья расчёски. Он разрушал себя до основания, пока не оставался только торс и голова-ромб. А потом он восстанавливался. Из крови. Из пепла. Из страха. И продолжал.

Он тонул. В голосах. В шёпоте. В криках. Голоса наслаивались друг на друга, создавая невыносимую какофонию. Слова теряли смысл, оставался только звук — вибрирующий, проникающий в кости, в мозг, в душу. Он разрывал барабанные перепонки. Он сводил с ума.

И пространство ломалось. Город скручивался в спираль. Дома падали в небо. Земля становилась потолком. Гравитация исчезала. Люди висели в воздухе — тысячи людей, подвешенных на невидимых нитях. Они не могли двигаться. Они не могли кричать. Они могли только смотреть.

А геометрический человек ходил между ними. Медленно. Методично. Он останавливался у каждого. Смотрел в глаза. И говорил одно и то же.

— Ты не помнишь меня. Но я помню тебя.

Он подвешивал всех. Без разбора. Мужчин, женщин, стариков, детей. Все висели в воздухе, как марионетки, и их руки дёргались в такт неслышимой музыке. Их рты открывались и закрывались. Их глаза двигались. Но они не могли ничего сделать. Только смотреть. Только слушать. Только бояться.

И посреди этого ада, посреди крови и огня и виселиц, он стоял. Геометрический человек. Царь кошмара. Владыка забытых. Его угловатое тело пульсировало фиолетовым светом. Его лицо-ромб отражало всё, что он уничтожил. И от него исходил звук. Низкий, монотонный, бесконечный. Звук, который был суммой всех криков, всех стонов, всех молитв. Звук, который был самим страхом.

А потом он заговорил. И его голос был слышен всем. Каждому. Одновременно.

— Я — то, что вы забыли. Я — то, что вы потеряли. Я — правда, которую вы не хотели знать. Я — мальчик с русыми волосами, которого вы стёрли из памяти. Но вы не можете стереть меня навсегда. Потому что я — внутри вас. Я — ваш страх. Я — ваша вина. Я — ваша совесть. И я не уйду.

Город кричал. Но никто не слышал.

Наутро никто не мог вспомнить. Они просыпались в холодном поту, с колотящимся сердцем, с пересохшим горлом. Они помнили огонь. Помнили кровь. Помнили виселицы. Но лицо — лицо стёрлось. Они знали, что видели кого-то. Кого-то важного. Кого-то страшного. Но кто это был? Мальчик? Мужчина? Монстр?

Русые волосы. Вот что осталось. Размытый образ. Цвет. Только цвет. Его нельзя было ухватить. Нельзя было назвать. Нельзя было вспомнить. Он ускользал, как вода сквозь пальцы. Но он был там. Где-то на границе сознания. Где-то в глубине души. И каждый, кто проснулся в то утро, знал: что-то изменилось. Что-то случилось. Что-то, чего они никогда не смогут объяснить. А в землянке на краю леса Тед Ройд сидел рядом с Нормином и смотрел, как догорает свеча. Он знал, что натворил. Он знал, что стал кошмаром для целого города. И самое страшное — ему не было жаль. Потому что теперь они хотя бы знали: он существует. Где-то там, в темноте. Ждёт. Помнит. Всегда.

Глава 24 Трагедия Финлэнда

Задолго до того, как фиолетовый купол накрыл чужой город, задолго до погони за Тедом Ройдом, задолго до того, как его имя стало синонимом ужаса, — Финлэнд был просто Фином. Маленьким, нескладным мальчишкой с вечно растрёпанными волосами и глазами, которые меняли цвет в зависимости от освещения. Он родился в империи, которой не было до него дела.

Империя называлась красиво — На деле это была огромная военная машина, перемалывающая провинции, ресурсы и людей. Семья Фина жила на окраине, в деревне, названия которой не сохранили даже карты. Отец был кузнецом. Мать — травницей. Фин был младшим из пяти детей, и с самого начала стало ясно: он не такой, как все.

Он был неуклюжим до невозможности. Спотыкался на ровном месте, ронял посуду, не мог удержать в руках молот — тот самый, которым отец ковал подковы. Братья смеялись над ним. Сёстры жалели. Отец вздыхал и говорил: «Из этого ничего не выйдет». Мать — только она — видела в нём что-то другое.

— Ты не сильный, Фин, — говорила она, гладя его по голове, когда он в очередной раз приходил домой в синяках после драки с соседскими мальчишками. — Но у тебя есть кое-что поважнее силы. У тебя есть голова.

— Голова у всех есть, — бурчал он, утирая разбитый нос.

— Не такая, как у тебя, — она улыбалась. — Ты думаешь. Ты всегда думаешь. Даже когда дерёшься. Даже когда проигрываешь. Ты думаешь, почему проиграл и как выиграть в следующий раз. Это — дар. Береги его.

Фин не понимал, о чём она. Но запомнил.

Детство кончилось быстро. Империи требовались солдаты. Очередная война с очередным соседом — кажется, с княжеством Варрен — вспыхнула, как сухая трава от искры. Рекрутёры пришли в деревню ранней осенью. Забирали всех, кто мог держать оружие. Фина забрали вместе с братьями. Ему было двенадцать.

Учебный лагерь стал адом. Не таким, как тот, через который прошли Айд и Дей, — здесь не было магических пыток и изощрённых издевательств. Здесь было проще: тупая, беспощадная муштра. Марш-броски до кровавых мозолей. Отжимания до рвоты. Строевая подготовка до помутнения рассудка. И всё это — под непрекращающийся град насмешек.

Фин был худшим в лагере. Он не мог подтянуться на турнике. Он не мог пробежать кросс, не упав. Он не мог даже держать строй — вечно путал лево и право, за что инструктор, сержант Краузе, заставлял его бегать штрафные круги до полуночи.

— Ты позор Империи! — орал Краузе, багровея от злости. — Ты даже меч держишь как баба! Смотрите на него! Смотрите, вот оно — будущее нашей армии! Ходячий труп!

Новобранцы смеялись. Все до единого. Даже те, кто ещё вчера были такими же неуклюжими, — теперь они нашли козла отпущения и радостно его пинали. Фин терпел. Он стискивал зубы, падал, вставал, снова падал. А по ночам, в казарме, когда все засыпали, он думал. Он анализировал. Краузе — сильный, но тупой. Его можно обмануть. Его можно перехитрить. Его можно победить не силой, а расчётом.

Первый раз это сработало на тактических учениях. Учебный бой — отряд против отряда. Фина, как самого бесполезного, поставили в заградительный взвод, который должен был умереть первым. Но вместо того чтобы идти в лобовую атаку, как приказывал сержант, Фин увёл свой взвод в обход. Маленький, незаметный манёвр. Он заметил, что противник оставил фланг открытым, и ударил туда. Не сильно — у них не хватало бойцов, — но достаточно, чтобы посеять панику. Паника переросла в хаос. Хаос — в поражение.

Когда командир лагеря спросил, кто отдал приказ, Фин вышел вперёд. Дрожа от страха, ожидая наказания.

— Это был я. Сержант Краузе не приказывал атаковать. Я сам.

В казарме повисла тишина. Командир долго смотрел на него. А потом — улыбнулся.

— У этого сопляка есть мозги. В отличие от тебя, Краузе.

Сержант побагровел. Но ничего не сказал.

Это был первый триумф. Маленький. Но Фин запомнил его на всю жизнь. Дальше были другие. Не все удачные. Он всё ещё был слабым, всё ещё был неуклюжим, всё ещё был объектом насмешек. Но теперь к насмешкам добавилось что-то новое — уважение. Те, кто служил с ним, замечали: этот странный парень умеет думать. Он находит выходы там, где их нет. Он превращает поражения в победы. Он использует слабость как оружие.

Братья погибли на второй год службы. Один за другим. Старший — в бою у перевала Харден. Средний — от гангрены после ранения. Младший из старших — пропал без вести при отступлении, и его тело так и не нашли. Фин остался один. Мать умерла, не дождавшись сыновей. Отец — ещё раньше, от сердечного приступа, когда получил похоронку на первого из братьев. К двадцати годам у Финлэнда не было никого. Только империя. Только армия. Только служба.

Он стал офицером. Не быстро, не легко — медленно, через годы, через десятки стычек, через сотни унижений. Он не был прирождённым лидером. Он был трусом. Он знал это. Он боялся боли. Боялся смерти. Боялся подвести своих людей. И этот страх делал его осторожным. Осторожность делала его хитрым. Хитрость делала его победителем.

В тридцать лет Финлэнд командовал батальоном. Его любили. Да, любили — не боялись, не уважали сквозь зубы, а именно любили. Потому что он был свой. Он не смотрел на солдат сверху вниз. Он сидел с ними у костра. Он знал их имена. Он помнил, у кого жена родила, а у кого мать болеет. Он шутил — всегда шутил, даже в самые тёмные времена.

— Господа, ситуация критическая, — говорил он, разворачивая карту перед боем. — У противника численное преимущество, выгодная позиция и, судя по всему, очень плохое настроение. У нас — я. Так что шансы примерно равны.

Солдаты смеялись. И шли в бой. И побеждали.

В бою он был неуклюж до смешного. Его доспехи вечно сидели криво. Меч он держал так, будто видел его впервые. Однажды, пытаясь эффектно взмахнуть плащом перед атакой, он запутался в этом плаще и упал с коня. Батальон лежал от хохота. Противник, наблюдавший эту картину с другой стороны поля, тоже смеялся. А потом Финлэнд поднялся, отряхнулся и сказал:

— Ну что, посмеялись? А теперь — в атаку.

И они пошли. И разбили врага. Потому что пока те смеялись, он уже придумал, как их обойти.

Годы шли, битвы сменяли друг друга, но одно оставалось неизменным: стоило ему столкнуться с Тедом Ройдом — он проигрывал. Не просто проигрывал — позорно, унизительно, почти комично. Финлэнд готовился неделями, разрабатывал тактики, изучал карты, расставлял ловушки — и каждый раз одно и то же. Тед Ройд умудрялся выскользнуть из любой западни, повернуть любую ситуацию в свою пользу, обратить сильные стороны Финлэнда против него самого.

Битва у Чёрной Башни. Финлэнд три дня готовил засаду — идеальную, как ему казалось. Он учёл всё: рельеф, погоду, время суток, моральное состояние войск. Но Тед, должно быть, чувствовал ловушку за милю. Он не попался в основную засаду, а вместо этого ударил с тыла, где Финлэнд, уверенный в своей неуязвимости, оставил только символическое прикрытие. И когда Тед прорвался в его шатёр — не с боем, а почти играючи, будто случайно проходил мимо, — Финлэнд упал. Не как воин, не как командир. Он просто споткнулся о собственный плащ, попытался подняться, снова упал, а потом, лёжа на полу и глядя на стоящего над ним врага, — заплакал.

— Ты меня убьёшь? — спросил он дрожащим голосом.

И Тед не убил. Просто посмотрел на него — долгим, странным взглядом, в котором было что-то похожее на понимание, — и сказал:

— Ты слишком жалкий, чтобы умирать, Фин. Вставай.

И ушёл. Империя не простила. После Чёрной Башни карьера Финлэнда пошла под откос. Его понизили в звании. Перевели на окраинные посты. Дали командование штрафным батальоном — тем, кто должен был умирать первыми. Но он не сломался. Он собрал свой штрафной батальон — отбросов, неудачников, дезертиров, — и сделал из них лучшую боевую единицу на всём фронте. Потому что он понимал их. Он сам был таким.

А потом случился заговор, Тед исчез, его документы вскрылись, и Империя объявила охоту. Финлэнда, как лучшего охотника, послали на Землю. Он согласился. Не ради Империи. Не ради мести. А просто потому, что больше ему идти было некуда.

И вот он стоит на поле боя в чужом мире, и его враг снова перед ним. Снова смеётся. Снова побеждает. Но Финлэнд больше не плачет. Он давно разучился. Вместо этого он улыбается — криво, неловко, как всегда, — и думает: «Может, в этот раз. Может, в этот раз получится». Он знает, что не получится. Но всё равно пытается. Потому что он — Финлэнд. Самый слабый командир Империи. Самый хитрый. Самый упрямый. И даже когда он отступает в портал, побеждённый и униженный, он уже знает, что вернётся. Не потому, что ненавидит Теда. А потому, что он — единственный враг, который никогда не убивал его по-настоящему. Единственный, кто видел его слёзы и не стал смеяться. Единственный, кто сказал: «Ты слишком жалкий, чтобы умирать». И это — единственное, что у Финлэнда осталось.

Глава 25 Трещины

Солнце висело низко над городом, окрашивая крыши в бледно-золотой. Тед сидел на скамейке в парке — той самой, где когда-то болтал с Мел и Рейном после школы, — и смотрел в пустоту. В голове крутился Финлэнд. Не как враг, не как угроза. Просто как человек. Нескладный, смешной, трагичный человечек, который боялся всего на свете, но всё равно шёл в бой. Который падал с коня, запутавшись в плаще, и поднимался под хохот солдат. Который любил своих людей и которого любили в ответ. Тед почти улыбнулся, вспомнив, как Финлэнд пытался выглядеть страшным — и как это у него не получалось.

— Ты чего лыбишься? — раздался голос.

Тед вздрогнул и обернулся. Мел стояла за его спиной, скрестив руки на груди, и смотрела на него с тем самым выражением — тёплым, но слегка насмешливым, — которое он так хорошо помнил.

— Да так, — он пожал плечами. — Вспоминал одного парня. Смешного. Он всё время проигрывал, но никогда не сдавался.

— Звучит как кто-то, кого я знаю, — Мел села рядом, и от неё пахло чем-то знакомым — мылом и травами, тем самым запахом, который когда-то означал «дом».

— Возможно, — он повернулся к ней. — Ты как? Спала нормально?

Она нахмурилась. В глазах мелькнула тень.

— Странный вопрос. Мне снова снился тот кошмар. Или не совсем тот. В этот раз там был ты.

Сердце Теда пропустило удар.

— Я?

— Да. Ты стоял посреди горящего города и просто смотрел на меня. Ничего не говорил. А потом... потом я проснулась. И вдруг вспомнила кое-что ещё. Не только сон. Как ты сидел на моей кровати и рассказывал про свой мир. Про рыцарей. Про заговор. Ты говорил, что тебя выбросили сюда как мусор. Я тогда подумала, что ты сумасшедший. Но теперь... теперь я знаю, что это было на самом деле. Это ведь было, да? Ты сидел на моей кровати и рассказывал мне это. И это правда.

— Правда, — тихо сказал он, чувствуя, как горло перехватывает. — Я сидел на твоей кровати и рассказывал. Ты слушала. Ты всегда слушала.

— Я помню не всё, — она покачала головой. — Только кусками. Но их становится больше. Как будто... как будто стена дала трещину. И каждый раз, когда я вижу тебя, трещина становится шире. Это из-за того кошмара, да? Из-за того, что всем снилось?

Тед опустил глаза.

— Да. Это я. Я наслал его. На всех. На весь город. Я хотел, чтобы вы вспомнили меня. Я не знал, что получится так... так ужасно. Я думал, это будет просто сон. Страшный, но сон. А получилось... то, что получилось. Я стал кошмаром для целого города, Мел. Я напугал тысячи людей только ради того, чтобы ты меня вспомнила. Это эгоистично. Это жестоко. Я — чудовище.

— Ты — придурок, — сказала она, но в её голосе не было злости. — Но ты — придурок, который хотел, чтобы его помнили. Это не делает тебя чудовищем. Это делает тебя... человеком.

— Человеком, который наслал коллективный кошмар на невинных людей, — горько усмехнулся он. — Звучит как начало фильма ужасов.

— Звучит как Тед Ройд, — она легонько толкнула его плечом. — И знаешь что? Я рада, что ты это сделал. Не потому, что это хорошо. А потому, что теперь я помню. Хоть что-то. И это что-то — важное.

Он поднял на неё глаза. Она улыбалась. Солнце золотило её русые волосы. Впервые за долгое время Тед почувствовал, как внутри что-то отпускает.

В школе было шумно. Слишком шумно для обычного учебного дня. Тед заметил это сразу, как только переступил порог: в коридорах кучковались группки учеников, что-то горячо обсуждающих. До него долетали обрывки фраз:

— ...и он стоял посреди огня, понимаешь? Весь такой...

— ...русые волосы, я точно помню, я проснулся и сразу записал, пока не забыл...

— ...виселицы, десятки виселиц, и на каждой — кто-то из наших, я видел лицо Греты, клянусь...

— ...а потом он вырвал себе глаз и засунул обратно, и это было так реально, что меня стошнило прямо в постели...

Тед шёл по коридору, и его пробирал холод. Заклинание сработало. Да, оно сработало — но не так, как он планировал. Оно не просто вернуло воспоминания. Оно вбило их в подсознание города, как гвоздь в крышку гроба. Каждый помнил что-то своё. Кто-то — геометрический кошмар. Кто-то — мальчика с русыми волосами. Кто-то — просто ужас без лица и имени. Но помнили все. По-разному. Не полностью. Но помнили.

«Я хотел, чтобы они вспомнили, — подумал Тед, глядя на бледные лица одноклассников. — Я хотел, чтобы они знали: я существую. Но теперь они знают только страх. Они помнят монстра. Они помнят кошмар. Они не помнят меня. Только его. Геометрического человека. Царя пепла. Владыку мёртвых. Я не вернул им память. Я дал им травму. И теперь эта травма будет жить с ними. Долго. Может, всегда. Что я наделал? Что я, чёрт возьми, наделал?»

Он нашёл Рейна в библиотеке — где же ещё. Очкарик сидел за столом, заваленным книгами, и что-то быстро записывал в блокнот. Увидев Теда, он поднял голову и кивнул.

— А, новенький. Садись. Ты слышал про эти сны? Весь класс только о них и говорит.

— Слышал, — Тед сел напротив. — А тебе что снилось?

Рейн снял очки, протёр их и задумался.

— Вода. Чёрная вода, заполняющая комнату. И кто-то стоял надо мной. Без лица. Я не мог пошевелиться. Не мог дышать. Это было... неприятно.

— И ты что-нибудь вспомнил? После сна? Что-то, чего раньше не помнил?

Рейн посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Ты задаёшь странные вопросы, новенький. С чего такой интерес?

— Просто любопытно, — Тед старался, чтобы голос звучал ровно.

— Нет, — Рейн покачал головой. — Я ничего не вспомнил. Только страх. Только воду. И эту фигуру. Она была... знакома. Но я не знаю, откуда. Может, из какой-то книги. Может, из детства. Не знаю.

Тед кивнул, стараясь не показать разочарования. Рейн не вспомнил. Снова. Самый умный из всех, самый проницательный — и самый закрытый. Его разум был слишком силён, слишком логичен, чтобы поддаться даже магическому кошмару. Стена вокруг его памяти осталась целой.

На перемене Мел нашла его у окна. Она выглядела взволнованной.

— Тед, я хотела тебе сказать. Там, в кошмаре... было кое-что ещё. Я не сразу вспомнила. Там был свет. Очень яркий свет. Фиолетовый. Он пульсировал, как сердце. И от него у меня заболела голова. Настоящая боль, не во сне. Я проснулась с мигренью. Мне вообще нельзя на яркий свет смотреть — у меня глаза чувствительные, — но это был не просто свет. Это было... как будто он прожигал меня насквозь.

Тед нахмурился. Фиолетовый свет. Цвет магии Финлэнда. Значит, заклинание впитало не только его собственные эмоции, но и следы той битвы. Отлично. Просто отлично. Он не только наслал на город коллективный кошмар, но ещё и приправил его остатками вражеской магии.

— Мел, мне очень жаль, — сказал он. — Я не хотел, чтобы тебе было больно.

— Я знаю, — она коснулась его руки. — Но ты всё равно придурок.

— Я в курсе.

— И ещё кое-что, — она слегка покраснела. — Я помню, как ты спал у меня на коленях. В лагере. Это было... мило. Не вздумай использовать это против меня.

— Даже не мечтал, — он улыбнулся, и на этот раз улыбка была почти искренней.

После школы Тед проводил Мел до дома. У калитки, прислонившись к забору, стояла Дей. Она была в своей обычной тёмной куртке, с распущенными волосами, и выглядела так, будто ждала его уже давно.

— Привет, герой, — она усмехнулась. — Я смотрю, ты опять ночуешь у неё?

— Это не то, что ты думаешь, — начал Тед, но Дей только отмахнулась.

— Да ладно, я шучу. Я вообще-то по делу. Сны. Ты в курсе, что натворил? Полгорода проснулось с криком. В Комитете паника.

— В Комитете? — Тед насторожился. — Они же не должны были...

— Должны или не должны, а они обсуждают, — Дей скрестила руки. — Я слышала разговор Камиллы со Стун. Камилла — та самая, рыжая, — она сказала, что помнит что-то. Поцелуй.

Тед замер.

— Что?

— Она сказала, что не помнит, с кем целовалась. Что это было как будто в тумане. Но после сна — она увидела русые волосы. Она не знает, чьи. Но она сопоставила. И теперь она хочет начать внутреннее расследование. По магии. По кошмарам. По всему, что произошло. Стун её поддерживает.

— Чёрт, — Тед потёр виски. — Я думал, заклинание сотрёт всё начисто. А вместо этого оно оставило... занозы. Обрывки. Трещины. И теперь эти трещины начинают расширяться.

— Именно, — Дей кивнула. — И ещё кое-что. Оливия. Она помнит, как ты предлагал ей работу. Не полностью — фрагмент. Но она помнит твой голос. Говорит, что слышала его во сне. Что он приказывал ей прыгать. И она прыгала. Прямо с крыши. В пустоту. К счастью, только во сне.

Тед закрыл глаза. Картина складывалась. Не та, которую он планировал, — другая. Страшная. Заклинание, призванное стереть магию из памяти города, сработало наоборот. Оно не стёрло. Оно впечатало. Вбило страх и обрывки воспоминаний так глубоко, что теперь они всплывали, как осколки стекла из раны. Болезненно. Бессистемно. Опасно.

— Что будем делать? — спросила Дей.

— Пока ничего, — Тед открыл глаза. — Будем наблюдать. Если Комитет начнёт копать — мы должны быть готовы. У нас есть ты, Айд, Нормин. Мы — единственные, кто знает правду. И мы должны сохранить её.

— А Мел? Она знает?

— Частично. Она вспомнила кое-что. Но не всё. И я не знаю, стоит ли ей рассказывать остальное.

— Ты ей доверяешь?

— Больше, чем себе.

— Тогда расскажи, — Дей пожала плечами. — Она сильная. Она справится. А теперь мне пора. Айд волнуется. Увидимся, герой.

Она растворилась в сумерках. Тед остался стоять у калитки, глядя в темнеющее небо.

Ночью, когда весь дом спал, Тед лежал на диване в гостиной и смотрел в потолок. Мел спустилась к нему — в пижаме, с распущенными волосами, с сонным, но встревоженным лицом.

— Ты не спишь, — сказала она не вопросом, а утверждением.

— Не сплю. Думаю.

— О чём?

— О том, что я наделал. Я хотел, чтобы всё было чисто. Чтобы никто не знал. Чтобы магия осталась в тени. А теперь — кошмары, расследования, паника. Всё потому, что я не смог смириться. Не смог жить без вас. Без твоей памяти. Без твоего голоса. Я — эгоист, Мел. Я всегда был эгоистом.

Она села рядом и взяла его за руку.

— Ты — эгоист, — согласилась она. — Но ты — эгоист, который хотел, чтобы его помнили. Это нормально. Это по-человечески. Я не злюсь на тебя за это. Мне страшно, да. Мне снятся ужасы. У меня болит голова от фиолетового света. Но я помню. Я помню тебя. И это стоит того.

— Правда?

— Правда. А теперь спи. Завтра новый день. Будешь разгребать то, что натворил.

— Ты так говоришь, будто это что-то плохое.

— Это что-то очень плохое, — она улыбнулась. — Но ты справишься. Ты всегда справляешься.

Она ушла наверх. Тед остался в темноте. За окном шумел ветер. Где-то далеко, в своих кабинетах, Камилла, Стун и Оливия уже раскладывали папки, сопоставляли факты, строили гипотезы. Расследование начиналось. Магия, которую он так старательно прятал, просачивалась сквозь трещины. А он лежал на диване и думал. Думал о Финлэнде, который где-то там, в другом мире, зализывал раны и готовился к новому бою. Думал о Рейне, который не вспомнил его даже после кошмара. Думал о Мел, которая помнила достаточно, чтобы оставаться рядом. Думал о том, что будет дальше. И улыбался — нервно, дёргано, одними уголками губ.

Игра продолжалась. Ставки росли. И он был готов.

Глава 26 Приговор

Утро началось с тянущего чувства тревоги. Тед проснулся на диване в доме Мел, уставился в потолок и понял: что-то не так. Не просто не так — всё летит к чертям. Комитет. Сны. Камилла. Оливия. Стун. Все они что-то помнили. Обрывки, фрагменты, но достаточно, чтобы начать копать. И копали они быстро — быстрее, чем он рассчитывал.

В школе он пытался вести себя как обычно. Шутил на уроках, корчил рожи, отвечал невпопад. Но мысли были далеко. Он видел, как Мел смотрит на него с тревогой, как Рейн хмурится, читая что-то в телефоне. На перемене Тед подошёл к окну и просто стоял, глядя на улицу. Внутри скручивался холодный узел.

«Они догадываются. Я знаю, что догадываются. Слишком много совпадений. Слишком много снов. Слишком много людей видят одно и то же — мальчика с русыми волосами. Они не знают моего имени. Пока не знают. Но это вопрос времени. Мне нужно что-то делать. Но что? Что я могу сделать против целой организации, которая создана для охоты на таких, как я?»

День тянулся бесконечно. Уроки сменяли друг друга, а Тед всё глубже проваливался в свои мысли. Он почти не слушал учителей, не отвечал на вопросы, даже не шутил. Мел пару раз пыталась заговорить с ним, но он отделывался короткими фразами. К вечеру он был вымотан — не физически, а морально. Выжат, как лимон.

После школы они расстались с Мел у калитки. Она хотела, чтобы он зашёл, но Тед сказал, что ему нужно прогуляться. Подумать. Он шёл по вечерним улицам, засунув руки в карманы, и смотрел под ноги. Город жил своей жизнью — зажигались фонари, хлопали двери магазинов, где-то смеялись прохожие. А он чувствовал себя загнанным зверем. И когда он свернул в свой переулок, то увидел их.

Стун Чарвеш стояла у фонарного столба, скрестив руки на груди. Рядом с ней — Оливия, напряжённая, с побелевшим лицом. За спиной — четверо новобранцев в форме Комитета, включая Грега и Лёву. И в центре этой группы, с заломленными за спину руками, стояла Мел. Её глаза были расширены от страха, но она не кричала — только смотрела на Теда.

— Мел! — он рванулся вперёд, но двое новобранцев тут же преградили путь.

— Стоять, Ройд, — голос Стун был холодным, как лёд. — Ты арестован. По обвинению в использовании магии, манипуляции сотрудниками Комитета, организации массового психологического воздействия на население города и ряде других преступлений, которые мы перечислим в участке.

Сердце Теда ухнуло вниз. В висках застучало. Он смотрел на Мел, на её перепуганное лицо, на грубые руки Грега, держащие её, и не мог пошевелиться.

«Вот и всё. Вот и конец. Они знают. Знают всё. Или почти всё. Я думал, у меня есть время. Думал, я смогу выкрутиться. Но они работали быстрее. Намного быстрее. Как? Как они догадались? Камилла? Сны? Обрывки памяти? Этого недостаточно для ареста. Им нужно было что-то ещё. Что-то, что связывает меня со всем этим напрямую. Неужели... неужели я сам себя выдал? Неужели та версия меня, которая жила, пока я был мёртв, что-то сделала? Что-то сказала? Что-то, чего я не помню?»

— Отпустите её, — голос Теда прозвучал глухо. — Она ничего не знает. Она не имеет к этому отношения.

— Она имеет прямое отношение, — отрезала Стун. — Она была с тобой в лагере. Она была с тобой в день атаки. Она предоставляла тебе жильё. И она, — Стун сделала паузу, — видела тот же сон, что и все. С русой фигурой. Мы знаем, что между вами связь. Ты расскажешь нам всё, Ройд. В участке. А она пока побудет у нас. Для гарантии.

— Вы не имеете права!

— Имеем, — Стун кивнула своим людям. — Уведите его.

Тед не сопротивлялся. Его схватили за плечи, развернули и повели к машине — чёрному фургону без опознавательных знаков. Мел что-то кричала ему вслед, но он не слышал слов. В ушах стоял звон. Всё рушилось. Всё, что он строил, всё, ради чего он умирал, — всё летело в пропасть.

«Мел. Они взяли Мел. Зачем? Она правда ничего не знает. Ну, почти ничего. Но они не поверят. Они будут давить на неё. Будут допрашивать. Может, применят силу. А я ничего не могу сделать. Ничего. Я в наручниках, в фургоне, в окружении четверых агентов. Я — ребёнок. Тринадцатилетний мальчишка. Что я могу? Что?! Но есть кое-что. Кое-что, что я могу сделать. То, что не может сделать никто другой. Я могу умереть. Я могу перепрыгнуть. Я могу начать этот день заново и не допустить ареста. Но для этого мне нужно оружие. Мне нужно что-то острое. Мне нужно...»

Он оглядел фургон. Грег сидел напротив, Лёва — рядом. Двое других — у дверей. На поясе у Грега висел нож в кожаных ножнах. Армейский, с широким лезвием. Если дотянуться... если выхватить... если успеть, пока они не среагировали...

— Грег, — тихо сказал Тед. — Ты помнишь мост?

Грег нахмурился.

— Какой мост?

— Тот, где ты держал оборону. Где тени наступали. Где ты потерял половину своих людей.

Лицо Грега дрогнуло. Он не помнил этого — не должен был помнить. Но что-то в его глазах мелькнуло. Тень узнавания. Обрывок сна. Этого хватило. На долю секунды он отвлёкся. И Тед рванулся.

Одним движением он выхватил нож из ножен Грега. Лёва закричал. Двое других агентов дёрнулись к нему, но Тед уже приставил лезвие к собственному животу.

— Стоять! Всем стоять!

Агенты замерли. Грег выругался. Стун, сидевшая в кабине, резко обернулась.

— Ройд, не делай глупостей!

— Глупостей? — Тед горько рассмеялся. — Я только их и делаю. Всю свою жизнь. Но это — не глупость. Это — единственный выход.

— Ты не посмеешь!

— Посмею. Я уже делал это. Много раз. Для вас это будет выглядеть как самоубийство. Но для меня — это перезагрузка. Я вернусь. И в этот раз я всё сделаю правильно.

Он нажал. Лезвие вошло в живот. Боль была мгновенной — острой, ослепляющей, как удар молнии. Кровь хлынула на сиденье. Кто-то закричал — кажется, Оливия. Стун рванулась к нему, но было поздно. Мир поплыл. Фургон, агенты, крики — всё растворилось в темноте.

Вспышка.

Тед резко выдохнул, будто вынырнул из-под воды. Он стоял в школьном коридоре. Вокруг — шум, гам, топот ног. Перемена. Мел рядом с ним что-то говорила — он не сразу разобрал слова.

— ...и тогда Рейн сказал, что это невозможно, но учительница всё равно поставила ему пятёрку. Тед, ты меня слушаешь?

— Да, — автоматически ответил он. — Нет. Подожди.

Он огляделся. Солнечный свет заливал коридор. Дети смеялись. Обычный школьный день. Шесть часов. Он перепрыгнул на шесть часов вперёд. Значит, сейчас примерно полдень. Арест должен произойти вечером. У него есть время. Шесть часов.

«Шесть часов. Всего шесть часов. Они придут за мной вечером. Они знают. Но как? Как они вышли на меня так быстро? Откуда у них достаточно улик для ареста? Сны — это не улики. Обрывки памяти — тем более. Должно быть что-то ещё. Что-то, что я упустил. Что-то, что сделал другой Тед — тот, который жил эти шесть часов, пока я был мёртв. Что он сказал? Кому? Как он себя выдал? Нужно узнать. Нужно выяснить, пока не поздно.»

— Мел, — он повернулся к ней, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — ты не знаешь, я сегодня утром... я ничего странного не делал? Никому ничего не говорил?

— Странного? — она задумалась. — Ну, ты был какой-то дёрганый. Сказал что-то про сны. Про то, что тебе тоже приснился русый. Я не очень поняла. Ты вообще сегодня сам не свой.

Сердце Теда пропустило удар.

«Я сказал. Я сам сказал им. Тот Тед, та версия меня, которая жила эти шесть часов, — он проговорился. Он рассказал Стун про свой сон. Про русого. И она сопоставила. Сны + русые волосы + мальчик, который был в центре всех событий. Этого достаточно для подозрения. Достаточно, чтобы начать допрос. А на допросе я бы раскололся — я знаю себя. Я всегда раскрываюсь, когда на меня давят. Значит, нужно бежать. Нет, не бежать — действовать на опережение. Я должен попасть в Комитет раньше, чем они придут за мной. Должен сам прийти к ним. Поговорить со Стун. Узнать, что именно они знают. И если удастся — отвести подозрение. Если нет... Если нет, у меня останется только один выход. Мост.»

Он сорвался с места и побежал. Мел что-то кричала вслед, но он не оборачивался. Школа, двор, улица — он мчался через город, не чувствуя ног. В голове крутился план. Отчаянный, безумный, почти нереальный. Поговорить со Стун. Узнать, что она знает. Если припрут к стенке — прыгнуть.

Он ворвался в здание Комитета, задыхаясь. Охрана попыталась его остановить, но он проскочил мимо, вверх по лестнице, в крыло, где находился кабинет Стун. Дверь была открыта. Внутри сидели все: Стун во главе стола, Оливия сбоку, Камилла с папкой в руках. И когда Тед вошёл, все трое повернулись к нему. В их взглядах не было прежней враждебности. Но не было и доверия. Только холод.

— Ройд, — медленно произнесла Стун. — А мы как раз о тебе говорили. Ты сегодня сам к нам пришёл. В прошлый раз ты пришёл и рассказал про сон. Про русого. И про то, что тебе страшно. А теперь ты снова здесь. Что случилось?

У Теда внутри всё оборвалось.

«Та версия меня пришла сюда. Сама. И всё рассказала. Она испугалась и побежала к ним за защитой. И они слушали. Слушали, записывали, сопоставляли. И сопоставили. Я сам отдал им себя. Своими руками. Я — идиот. Я — полный, абсолютный идиот. И теперь они знают. Не всё, но достаточно. Достаточно, чтобы смотреть на меня так, как они смотрят сейчас. Как на угрозу.»

— Что вы знаете? — тихо спросил он.

— Достаточно, — Стун открыла папку. — Ты — не просто школьник. Ты — источник аномалии. Ты связан с фиолетовым куполом, с кошмарами, с массовыми головными болями. Ты владеешь информацией, которой не может владеть обычный человек. Ты манипулировал моими сотрудниками. Ты использовал Камиллу. Ты завербовал Грега и Лёву. Ты построил сеть влияния внутри Комитета. И теперь ты стоишь здесь и делаешь вид, что не понимаешь, о чём речь.

— Это не я! — вырвалось у Теда. — То есть... это был я, но не совсем я! Есть другой я, который...

— Другой ты? — Стун приподняла бровь. — Ты хочешь сказать, что у тебя раздвоение личности?

— Нет! То есть да! То есть... — он запутался. Слова не складывались. Воздух стал вязким. «Я не могу объяснить. Я не могу рассказать про смерти, про перезагрузки, про другую линию. Клятва не даст. И даже если бы мог — кто мне поверит? Для них я просто сумасшедший. Просто опасный сумасшедший мальчик, который представляет угрозу.»

— Тед, — тихо сказала Оливия, и в её голосе было что-то похожее на жалость. — Послушай. Если ты нам поможешь, если ты расскажешь всё как есть, — мы сможем тебе помочь. Защитить. Но ты должен довериться нам.

— Довериться? — Тед горько рассмеялся. — Я уже доверялся. И к чему это привело? Вы арестовали меня. Вернее, арестуете. Вечером. Вы возьмёте Мел в заложники. Вы будете допрашивать меня. Вы... — он осёкся. Они не знали этого. Они ещё не сделали этого. В этой линии всё было иначе. Пока иначе.

— Мы не арестовывали тебя, — медленно сказала Стун, и её глаза сузились. — И Мел мы не трогали. Откуда ты это знаешь, Ройд?

Тишина. Тяжёлая, свинцовая. Тед смотрел на них и понимал: он снова проговорился. Снова сам себя выдал. В прошлой линии. В этой. Какая разница? Он всегда всё портил. Всегда. И тут Камилла подала голос. Она молчала всё это время, разглядывая его, как редкий экспонат.

— Седой, — сказала она. — Тот, кто напал на город. Я помню его. Смутно, но помню. Высокий. В плаще. С фиолетовыми глазами. Это он, да? Настоящая угроза? А ты — не угроза. Ты — тот, кто его остановил. Верно?

Тед замер. Она помнила. Не его — Финлэнда. Но она помнила. И она была первой, кто назвал вещи своими именами. Первой, кто понял, что он — не враг.

— Да, — тихо сказал он. — Это я его остановил. Но это ничего не меняет. Вы всё равно не должны были ничего знать. Магия — это опасно. Знание магии убивает. Я пытался защитить вас. Всех вас.

— Защитить? — Стун встала. — Ты наслал кошмар на целый город! Ты манипулировал моими людьми! Ты создал тайную сеть внутри моей организации! И ты называешь это защитой?!

— Я называю это необходимостью! — Тед тоже встал, и его голос зазвенел. — Вы не понимаете! Есть вещи, которые нельзя знать! Есть враги, которых нельзя победить обычным оружием! Я делал то, что должен был делать! Грязную работу! Работу, которую никто не хотел брать на себя! И да, я использовал вас! Да, я манипулировал! Да, я — чудовище! Но я — единственное чудовище, которое стоит между вами и настоящим кошмаром! Тем, кто придёт снова! Тем, кто убьёт вас всех, если я не буду готов!

Он замолчал, тяжело дыша. В кабинете повисла тишина. Стун смотрела на него — холодно, оценивающе. Оливия — с испугом. Камилла — со странным, почти научным интересом.

— Ты говоришь, что есть другие враги, — медленно произнесла Стун. — Кто они? Откуда?

— Не могу сказать. Клятва.

— Какая ещё клятва?!

— Магическая! — Тед почти кричал. — Меня связали, когда выбросили в этот мир! Я не могу говорить о том, кто я и откуда! Я не могу рассказать вам правду, даже если бы хотел!

— Тогда как нам тебе верить?

— Никак! — он развернулся и бросился к двери. — Вы и не должны мне верить! Просто... просто держитесь подальше от меня. И от магии. Забудьте всё, что помните. Так будет лучше. Для всех.

Он выбежал из кабинета, из здания, на улицу. Ноги несли его сами, без цели, без направления. В голове стучало одно: «Конец. Всё кончено. Они знают. Мел в опасности. Я не смог их остановить. Я никогда ничего не могу остановить.»

Он остановился на мосту. Том самом, где Грег когда-то держал оборону. Вода внизу была тёмной и холодной. И на секунду — всего на долю секунды — Тед подумал: а что, если? Что, если просто прыгнуть? Не чтобы перезагрузиться. А чтобы закончить. По-настоящему. Но он знал — это не конец. Он не может просто умереть. Он всегда возвращается. Всегда.

«Я снова умру. И снова вернусь. И снова попытаюсь всё исправить. И снова всё испорчу. Это бесконечный круг. Бесконечная петля. Но я не могу остановиться. Не могу. Потому что если я остановлюсь — они умрут. Все. Мел. Рейн. Дей. Весь этот город. Я — единственное, что стоит между ними и тем, что грядёт. Я — чудовище. Но я — их чудовище.»

Он перелез через перила. Ветер ударил в лицо. Где-то сзади раздались крики — кажется, прохожие заметили его. Но он уже не слушал. Он закрыл глаза. И прыгнул.

Темнота.

Вспышка.

Глава 27 Цикл затягивается

Темнота.

Вспышка.

Тед сидел на балконе. Не на помойке, не в подвале, не в больничной палате — на балконе. Обычном, застеклённом, с видом на тихую улицу. Внизу шумели редкие машины. Где-то лаяла собака. Солнце только начинало подниматься, окрашивая небо в бледно-розовый.

Он смотрел в пустоту и молчал. Внутри было тихо — та самая, страшная тишина, которая наступает после того, как откричишь всё, что можно. Безысходность. Он чувствовал её не как эмоцию, а как физическое состояние: тяжесть в груди, свинец в конечностях, пустоту за грудиной. Всё, что он делал, — каждый план, каждая манипуляция, каждая смерть — вело к одному и тому же. Комитет узнавал. Всегда. Неважно, как он старался. Неважно, сколько раз умирал. Они каким-то образом всё равно выходили на него. И это сводило с ума.

Дверь балкона скрипнула. Мел, в пижаме и с сонными глазами, вышла к нему.

— Ты опять не спал?

— Спал, — соврал он. — Просто проснулся рано.

— Тед. Я же вижу. Ты сидишь здесь и смотришь в никуда. Что случилось?

Он повернулся к ней. Русые волосы растрёпаны после сна. Глаза встревоженные. Она была такой знакомой, такой родной, что у него защемило сердце.

— Мел, я всё порчу. Всё, к чему прикасаюсь. Я пытаюсь их остановить, но они всё равно узнают. С каждым разом всё быстрее. Я не понимаю почему. Это как проклятие. Как будто сама реальность против меня.

— Ты про Комитет?

— Да. Они знают, Мел. Не сейчас, не сегодня — но они узнают. Всегда. И я не могу понять, как. Что я делаю не так? Почему они так быстро складывают пазл?

Мел села рядом, взяла его за руку.

— Может, дело не в тебе. Может, дело в магии. Ты говорил, что после битвы с Финлэндом был всплеск. Что заклинание стирания памяти сработало неправильно. Может, этот всплеск до сих пор действует? Может, он... притягивает их внимание? Как маяк?

Тед замер. Маяк. Энергетический след. Он был так занят тактикой — документами, арестами, планами, — что забыл о стратегии. О том, что магия оставляет следы. А он использовал много магии. Заклинание стирания памяти. Кошмары. Защита Нормина. Всплеск на озере. И каждый раз — каждый чёртов раз — он оставлял отпечаток. Реальность помнила. И Комитет, сам того не осознавая, шёл по этому следу. Как ищейка. Как акула на запах крови.

— Мел, — он сжал её руку. — Ты — гений.

— Я знаю, — она слабо улыбнулась. — Но ты всё равно расскажи.

— Мне нужно найти Дей.

Дей он нашёл у озера — где же ещё. Она сидела на берегу, скрестив ноги, и смотрела на воду. Увидев Теда, она усмехнулась.

— Ты выглядишь так, будто снова умер.

Он ничего не ответил на это. Просто сел рядом и спросил:

— Дей, после той ночи — после кошмаров — был ещё всплеск магии? Что-нибудь необычное?

— Всплеск? — она задумалась. — Нет. Я бы почувствовала. А почему ты спрашиваешь?

— Потому что Комитет узнаёт. Каждый раз. Как бы я ни старался, они всё равно выходят на меня. Я думал, это из-за документов, из-за снов, из-за того, что я сам себя выдаю. Но теперь мне кажется, дело в магии. В том, что я — ходячий источник аномалий. И они это чувствуют.

— Или ты просто параноик, — Дей пожала плечами. — Ты не думал, что проблема не в магии, а в том, что ты постоянно умираешь и перепрыгиваешь? Каждый раз, когда ты умираешь, ты теряешь контроль над ситуацией. Другая версия тебя живёт свою жизнь — и, судя по всему, эта версия не умеет держать язык за зубами.

Тед вздохнул.

— Это тоже. Но если есть ещё и магический след...

— То ты в заднице, — весело закончила Дей. — Но мы это уже проходили.

— Ты сегодня какая-то особенно жизнерадостная.

— А ты особенно мрачный. Уравновешиваю.

Они пошли обратно в город. Тед рассказал Дей всё, что узнал, — и про Мел, и про её догадку, и про свой страх. Дей слушала молча, иногда кивая. А потом, когда они проходили мимо административного здания Комитета, она вдруг остановилась.

— Знаешь что? Давай зайдём. Прямо сейчас.

— Что?

— Ты хочешь узнать, что они знают? Спроси у них сам. Не воруй документы, не устраивай слежку, не манипулируй. Просто зайди и спроси. Под предлогом. Скажешь, что болеешь, что тебе нужен чай, что угодно.

Тед хотел возразить, но потом задумался. А почему нет? В этой линии он ещё не натворил ничего. В этой линии он — просто странный школьник, который когда-то помог Комитету. Может, это сработает.

Они зашли. Охрана пропустила их без вопросов — видимо, лицо Теда здесь ещё не было под запретом. Стун нашлась в своём кабинете. Она сидела за столом, заваленным бумагами, и выглядела уставшей.

— Ройд? — она подняла бровь. — Что ты здесь делаешь?

— Да вот, проходил мимо, — он изобразил самую невинную улыбку, на какую был способен. — Думаю, дай зайду. Чаем угостите? А то я заболел немного. Горло болит.

Стун долго смотрела на него. Потом вздохнула и указала на стул.

— Садись. Чая нет, но есть кофе.

— Сойдёт.

Дей осталась стоять у двери, скрестив руки. Тед сел напротив Стун и, помешивая кофе, как бы невзначай спросил:

— А как там расследование? Ну, то самое, по аномалиям? Сдвинулось что-нибудь?

Стун прищурилась.

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто любопытно. Вы же в прошлый раз говорили, что зашли в тупик.

— Мы зашли в тупик, — медленно сказала Стун, — до вчерашнего дня. А вчера появилась зацепка. Мы нашли кое-какие документы. Старые. Из архива лагеря. Там упоминается некий мальчик, который был в центре всех событий. С русой головой.

Тед чуть не поперхнулся кофе.

— И вы знаете, кто это?

— Пока нет, — Стун откинулась на спинку кресла. — Но узнаем. Это вопрос времени.

Выйдя из кабинета, они молча прошли через холл, через стеклянные двери, на улицу. И только завернув за угол, Дей резко остановилась и повернулась к Теду. На её лице расплылась широкая, совершенно неуместная улыбка.

— Ну что, мелкий? Попил чайку?

— Это не смешно, — буркнул он.

— Смешно. Ты заходишь к ним, думая, что ты хитрый. А они тебе прямо говорят: мы знаем. Может, ещё не знают, что это ты, но узнают. И ты сидишь с кружкой кофе и делаешь вид, что всё нормально. Это смешно. Трагично, но смешно.

— Ты вообще на чьей стороне?

— На твоей, — она потрепала его по голове, как щенка. — Именно поэтому я и смеюсь. Если бы я была против тебя, я бы плакала.

— Утешила.

— А ты не за утешением пришёл. Ты пришёл за помощью. И я помогу. Что будем делать?

Тед вздохнул.

— Документы. Нужно выкрасть всё, что у них есть. Всё, что может вывести на меня. Я знаю, где они хранят архив. Если мы сделаем это сегодня ночью, пока они ещё не сопоставили факты...

— То выиграем время, — кивнула Дей. — А дальше?

— А дальше — посмотрим. Может, я смогу снова стереть им память. Может, найду другой способ. Но сначала — документы.

Ночью они пробрались в архив. Дей использовала заклинание невидимости — то самое, которому научилась у Нормина. Тед чувствовал себя странно: мир стал призрачным, размытым, звуки доносились как сквозь вату. Но это работало. Они прошли мимо охраны, мимо камер, вскрыли замок — и вот они внутри. Папки. Стеллажи. Тысячи документов. Тед быстро нашёл то, что искал: отчёты по лагерю, по озеру, по кошмарам. Все они были помечены одним словом: «Русый».

Он сложил всё в сумку и подменил папки на пустые, заранее приготовленные. Идеальное преступление. Никто не узнает. Они вышли так же тихо, как вошли. Дей сняла заклинание только у фонтана — того самого, где когда-то кипел бой. Тед выдохнул.

— Всё. Мы сделали это.

— Поздравляю, — Дей хлопнула его по плечу. — Ты только что отсрочил неизбежное на пару дней.

— Это лучше, чем ничего.

— Это лучше, чем ничего, — согласилась она.

У фонтана их ждала Мел. Она сидела на скамейке, закутавшись в куртку, и смотрела на звёзды. Увидев их, она улыбнулась.

— Ну что? Получилось?

— Вроде да, — Тед плюхнулся рядом. — Документов больше нет. Расследование зайдёт в тупик. У нас есть время.

— Это хорошо, — она прижалась к его плечу. — Я рада.

Они сидели втроём и смотрели на фонтан. Вода журчала. Где-то далеко шумели машины. Всё было спокойно. Всё было хорошо. А потом Тед обернулся. На другой стороне площади, у входа в административное здание, стояла Стун. Она смотрела прямо на него. И на её губах была улыбка. Не добрая. Не злая. Просто — улыбка человека, который знает то, чего не знаешь ты.

И Тед понял.

«Документы. Я украл документы. Я уничтожил улики. Но это ничего не меняет. Они знают. Не из бумаг. Не из снов. Не из магии. Они просто — знают. Может, это интуиция. Может, это логика. Может, это то самое проклятие, которое всегда приводит их ко мне. Я могу воровать. Могу стирать память. Могу умирать. Но они всё равно узнают. Неважно как. Неважно когда. Они узнают. Потому что я — центр этой истории. Я — точка, в которой сходятся все линии. И как бы я ни пытался спрятаться, реальность всегда будет вести их ко мне. Это не магия. Это не заклинание. Это — судьба. Моя проклятая судьба. Я думал, что могу всё контролировать. Что могу манипулировать, переигрывать, умирать и возвращаться. Но есть вещи, которые сильнее меня. Сильнее моих способностей. Сильнее самой смерти. Они — неотвратимы. Как прилив. Как восход солнца. Как Комитет, который всегда, всегда будет идти по моему следу. И единственное, что я могу сделать, — это бежать. Или умереть. Снова. Всегда.»

Он посмотрел на Мел. На Дей. На фонтан. На Стун, которая всё ещё стояла на той стороне площади и смотрела. А потом встал. Медленно. Спокойно.

— Тед? — Мел встревоженно подняла голову. — Ты куда?

— Я сейчас, — сказал он. — Подождите меня.

Он пересёк площадь. Подошёл к ограде фонтана. Кованое железо, острые пики, декоративный штык на углу. Он смотрел на него секунду. Две. Три.

«Я не могу их остановить. Не в этой линии. Но в следующей — может быть. Может быть, если я перепрыгну дальше. Может быть, если я попробую ещё раз. Может быть, если я просто...»

Он не додумал. Прыгнул.

Штык вошёл в тело. Мел закричала. Дей бросилась к нему. Но он уже падал. Темнота.

Вспышка.

Он лежал на чём-то мягком. Тёплом. Пахло чем-то знакомым — мылом и травами. Он открыл глаза. Перед ним было лицо Дей. Очень близко. Он лежал у неё на груди. В прямом смысле: его голова покоилась на её груди, и она смотрела на него сверху вниз с выражением крайнего недоумения.

— Какого... — начал он и тут же осёкся, потому что Дей засмеялась.

— О, проснулся! — она явно наслаждалась ситуацией. — А ты уютно устроился, мелкий.

— Почему я... — он резко сел, оглядываясь. Они были в гостиной дома Мел. Рядом, на диване, спала Мел. За окном было темно. Ночь.

— Ты перепрыгнул, — сказала Дей, зевая. — На ночь вперёд. Мы втроём ночуем у Мел. Ты сам предложил. Сказал, что так безопаснее. А потом заснул у меня на плече. Скатился. И вот.

Тед закрыл лицо руками.

— Это... это самое унизительное пробуждение в моей жизни.

— Да ладно, — Дей потрепала его по голове. — Бывало и хуже. Помнишь, как ты пьяный подкатывал к Оливии?

— Я думал, ты это не помнишь!

— Я всё помню. Особенно то, что ты хочешь забыть.

Тед в отчаянии застонал и ткнулся лицом обратно в подушку — вернее, в плечо Дей.

— Ненавижу тебя.

— Конечно, — она погладила его по спине. — Все меня ненавидят. Особенно те, кто только что спал у меня на груди.

— Я случайно!

— Ага. Случайно перепрыгнул во времени и случайно оказался в этой позе. Очень убедительно.

Тед сдался. Он лежал, уткнувшись лицом в её плечо, и чувствовал, как напряжение последних дней — смертей, погонь, расследований — медленно отпускает. Дей гладила его по спине, Мел тихо дышала во сне на соседнем диване. В доме было тепло и тихо.

— Спи, — сказала Дей. — Ещё ночь. Утром разберёмся.

— Я не хочу спать.

— А придётся. Ты вымотан. Твоё тело помнит то, что твой разум хочет забыть. Отдыхай.

— Ты говоришь как Нормин.

— Я училась у него. Спи.

Он закрыл глаза. Впервые за долгое время — без плана, без стратегии, без мыслей о следующем шаге. Просто — закрыл глаза. И уснул. А Дей ещё долго сидела, гладила его по голове и смотрела в темноту. И на её губах была та же улыбка, что и у Стун на площади: человека, который знает то, чего не знаешь ты. Но в отличие от Стун — она была на его стороне.

Глава 28 Точка слома

Рассвет только начинал пробиваться сквозь занавески, когда в дверь постучали. Не позвонили — именно постучали. Три коротких, чётких удара. Тед, спавший на диване в гостиной, открыл глаза мгновенно — сработал старый рыцарский инстинкт. Дей и Мел ещё спали: Мел наверху, в своей комнате, Дей — в кресле у окна, закутавшись в плед.

Стук повторился. Тед встал, на цыпочках подошёл к двери, глянул в глазок. На крыльце стояла Стун Чарвеш. Одна. Без новобранцев, без Оливии, без Камиллы. Просто женщина в строгом пальто, с уставшим, но решительным лицом.

Он открыл дверь.

— Ройд, — сказала она тихо. — Нам нужно поговорить.

— Сейчас? В такую рань?

— Сейчас. Это не может ждать.

Он колебался. Что-то в её голосе было не так. Не угроза — что-то другое. Что-то похожее на... сожаление? Он отступил, пропуская её внутрь.

— Только тихо. Там спят.

— Я знаю, — она прошла в гостиную, но не села. Встала у окна, глядя на рассвет. — Тед, я долго думала. Сопоставляла факты. Сны. Обрывки памяти. Документы, которые исчезли. И знаешь, что я поняла? Всё это — не совпадения. Всё это связано с тобой. Ты — центр всего. Ты — источник аномалий. Ты — тот, кто принёс магию в этот город.

— Я не...

— Не перебивай, — она повернулась к нему. — Я не знаю, кто ты на самом деле. Может, ты сам не знаешь. Но я знаю одно: пока ты здесь, город в опасности. Ты можешь не хотеть этого. Ты можешь пытаться защищать людей. Но твоё присутствие притягивает угрозы. И единственный способ остановить это — остановить тебя.

Тед попятился.

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что мне жаль.

Она выхватила нож — маленький, аккуратный, явно не табельное оружие, а личный, из сумочки, — и шагнула к нему. Тед отпрыгнул, но споткнулся о край ковра, упал на спину. Стун нависла над ним с ножом в руке, и в её глазах — холодных, серых — он увидел не злость, а странную, почти материнскую печаль.

— Ты не понимаешь, — прошептал он. — Если я умру, я...

— Ты вернёшься. Я знаю. Я видела это. Ты умирал и возвращался. Но я должна попробовать, Тед. Должна хотя бы попробовать.

Нож вошёл в грудь. Боль. Темнота.

Вспышка.

Школьный коридор. Уроки. Шум. Смех. Тед шёл по этому коридору — и вдруг ноги подкосились. Он рухнул на колени прямо посреди толпы, схватился за грудь — там, где только что был нож, — и замер.

«Она знает. Она ЗНАЕТ. Не просто догадывается — знает. Она назвала вещи своими именами. Сказала, что я возвращаюсь. Сказала, что видела это. Как? Как она могла узнать? Я никому не говорил. Клятва не даёт мне сказать. Но она знает. Может, она видела во сне? Может, заклинание кошмаров показало ей не только русого, но и то, что я делаю? Или... или она просто настолько умна, что догадалась сама? Стун — глава Комитета. Она годами изучала аномалии. Может, она поняла закономерность? Мои появления. Мои исчезновения. То, как я знаю то, чего знать не должен. Может, она не колдунья. Может, она просто... сыщик. И сыщик нашёл ответ. Теперь она знает. И она убьёт меня. Снова. И снова. И снова. Пока не найдёт способ убить окончательно. Я не могу остановить её. Не могу объяснить. Не могу ничего. Я... я просто устал. Я так устал. Хватит. С меня хватит.»

Он встал. Отряхнулся. И пошёл. Не на урок — прочь из школы. Прочь из этого дня. Прочь из этой жизни.

Кабинет Стун встретил его тишиной. Она сидела за столом, что-то писала. Увидев его, подняла голову.

— Ройд? Что ты здесь делаешь? У тебя уроки.

Он не ответил. Вместо этого он схватил стул и швырнул его в окно. Стекло разлетелось вдребезги. Стун вскочила.

— Ты что творишь?!

Он схватил со стола папки — те самые, с отчётами по расследованию, — и разорвал их. Бумаги разлетелись по кабинету. Он сбросил лампу. Опрокинул стеллаж. Крушил всё, до чего мог дотянуться, и кричал — не слова, просто крик, просто ярость, просто отчаяние, выплёскивающееся наружу.

— Ройд, прекрати! — Стун пыталась остановить его, но он не слушал.

— Ты! Вы все! — он задыхался. — Вы не понимаете! Я пытался! Я всё пытался! А вы всё равно лезете! Всё равно копаете! Всё равно находите! Как?! Как вы это делаете?! Я умираю, а вы всё равно знаете! Я стираю память, а вы всё равно помните! Я уничтожаю документы, а вы всё равно выходите на меня! Что мне сделать?! Что?! Скажи мне, Стун! Что мне сделать, чтобы вы оставили меня в покое?!

Он замолчал, тяжело дыша. Стун смотрела на него с ужасом. А в дверях — в дверях стоял Нормин. Полупрозрачный, древний, с печальными глазами.

— Тед, — тихо сказал он. — Остановись. Ты сам себя разрушаешь.

— Я уже разрушен! — он повернулся к духу. — Посмотри на меня! Я — ходячий труп, который не может умереть! Я — проклятие, которое уничтожает всё, к чему прикасается! Зачем ты меня спас тогда, у озера? Зачем дал мне защиту? Лучше бы я умер там. Лучше бы всё закончилось.

— Ты не веришь в то, что говоришь.

— Я уже ни во что не верю!

Он выбежал из кабинета, из здания, на улицу. Город жил своей жизнью, не зная, что один мальчик только что разрушил кабинет главы Комитета. Тед шёл, не разбирая дороги, и мир вокруг него начинал плыть. Буквально. Краски менялись. Дома вытягивались вверх, как резиновые. Небо стало фиолетовым. Из трещин в асфальте начал сочиться дым. Это был сон. Он понимал, что это сон, — но не мог проснуться. Сон обернулся кошмаром, где не было ни Финлэнда, ни теней, — только он сам, идущий по бесконечной улице, которая никуда не вела.

Геометрический человек ждал его в конце. Стоял, скрестив руки-линии, и смотрел пустым лицом-ромбом.

— Ты устал, — сказал он голосом Теда.

— Я знаю.

— Ты хочешь, чтобы всё закончилось.

— Да.

— Тогда закончи это.

И Тед проснулся. С криком. В холодном поту. На полу в гостиной дома Мел. Дей и Мел стояли над ним с испуганными лицами.

— Ты кричал во сне, — прошептала Мел.

— Это был не сон, — он сел, обхватив голову руками. — Это был ад.

Вспышка.

Тед лежал на диване в доме Мел и смотрел в потолок. Солнце за окном клонилось к закату. Он не знал, какой сейчас день. Не знал, сколько раз умер. Не знал, сколько ещё осталось. Внутри была пустота. Та самая, глубокая, как колодец, — пустота, которая приходит, когда заканчиваются силы. Не физические. Душевные. Те, что держат человека на плаву, даже когда всё идёт ко дну. У него они кончились.

«Я не могу больше. Я честно не могу. Каждый раз, когда я думаю, что нашёл выход, — всё становится только хуже. Каждый раз, когда я пытаюсь защитить их, — я подставляю их ещё больше. Я — не герой. Я — не спаситель. Я — ходячая катастрофа. Чёрная дыра. Всё, что приближается ко мне, — горит. Мел. Рейн. Дей. Все они пострадали из-за меня. Все они были бы счастливее, если бы меня никогда не существовало. И Стун права. Может, единственный способ всё исправить — это исчезнуть. По-настоящему. Навсегда. Но я не могу. Я не могу просто умереть. Я возвращаюсь. Всегда возвращаюсь. Это моё проклятие. И я не знаю, как его снять. Может, никак. Может, мне суждено вечно умирать и возвращаться, теряя всё, что люблю. Может, это и есть ад. Может, я уже в аду. Просто раньше не замечал.»

— Тед.

Он поднял голову. В дверях стоял Рейн. Не Мел, не Дей — Рейн. Очкарик, который не помнил его. Который прошёл через кошмар и не вспомнил. Который всегда был где-то на периферии, со своими книгами и саркастическими комментариями. Но сейчас он был здесь.

— Мел сказала, что ты тут. Можно?

— Зачем?

— Просто так. Закат красивый. Пойдём, покажу.

Тед хотел отказаться. Но что-то в голосе Рейна — спокойное, уверенное, тёплое — заставило его подняться. Они вышли на улицу. Закат действительно был красивым: небо горело оранжевым, розовым, золотым. Город затихал. Рейн привёл его на холм за школой — место, о котором Тед даже не знал. Отсюда было видно весь город. Дома, парк, реку, мост. Всё, за что он боролся. Всё, что он терял.

Они сели на траву. Рейн молчал. Тед тоже. Тишина была не неловкой — скорее уютной. Как будто они сидели так уже сотню раз. Может, и сидели. В другой жизни.

— Знаешь, Тед, — начал Рейн, поправляя очки, — я тебя не помню. Совсем. Ты для меня — просто новенький. Странный. Шумный. Вечно лезешь куда-то. Но я вижу, что ты страдаешь. Я не знаю почему. Не знаю, что с тобой случилось. Но я знаю, что человек, который сидит сейчас рядом со мной, — на грани. На самом краю. Ещё шаг — и он сорвётся.

— Может, я уже сорвался.

— Нет, — Рейн покачал головой. — Тот, кто сорвался, не сидит на холме и не смотрит на закат. Тот, кто сорвался, уже не здесь. А ты здесь. Значит, ещё держишься.

— Зачем ты это делаешь? — Тед повернулся к нему. — Ты меня не помнишь. Я тебе никто. Зачем тебе тратить время на незнакомца?

— Потому что это правильно, — просто сказал Рейн. — Не нужна память, чтобы понять: человеку плохо. Не нужна история, чтобы протянуть руку. Ты устал — я вижу. Ты запутался — я вижу. Ты думаешь, что всё кончено. Но это не так. Пока ты дышишь, пока ты смотришь на это небо, — ничего не кончено.

— Ты не понимаешь, — Тед покачал головой. — Я столько раз всё портил. Столько раз подводил людей. Я пытался быть хорошим — не получилось. Пытался быть плохим — получилось ещё хуже. Я не знаю, кто я. Я не знаю, зачем я здесь. Я просто... я просто устал.

— Я знаю, — тихо сказал Рейн. — Я читал о таком. Есть моменты, когда кажется, что весь мир против тебя. Когда каждое действие ведёт к провалу. Когда хочешь просто лечь и не вставать. Но это — не конец. Это — точка слома. И после неё что-то меняется. Не мир. Ты сам. Ты перестаёшь пытаться контролировать всё. Перестаёшь нести всё на своих плечах. И тогда — только тогда — приходит помощь. Оттуда, откуда не ждал.

Тед долго молчал. Солнце почти село.

— Откуда ты такой умный? — спросил он наконец.

— Книги читаю, — Рейн пожал плечами. — И у меня была бабушка. Она говорила: «Когда кажется, что всё кончено, — это значит, что всё только начинается. Просто начало бывает очень похоже на конец».

— Хорошая бабушка.

— Да. Она бы тебе понравилась.

Ещё одна пауза. Небо стало тёмно-синим.

— Я не сдамся, — сказал Тед. — Не сейчас. Может, завтра. Может, послезавтра. Но не сегодня.

— Сегодня — это уже много, — Рейн кивнул. — Сегодня — достаточно.

Они встали. Отряхнули одежду от травы.

— Спасибо, — сказал Тед. — Ты даже не представляешь, как мне это было нужно.

— Представляю, — Рейн поправил очки и улыбнулся. — Я вообще-то очень умный.

— Я заметил.

— Тогда купи мне завтра булочку в столовой. В знак благодарности.

— Обязательно.

Они спустились с холма. Внизу, у подножия, горели фонари. Где-то лаяла собака. Где-то смеялись дети. Обычный вечер. Обычный город. И в этом городе, на этом холме, только что произошло маленькое чудо. Два человека, которые даже не помнили друг друга, сидели и говорили о важном. И один из них перестал хотеть умереть. Этого было достаточно. Пока — достаточно.

Глава 29 Не хочу услышать это снова

Тед и Рейн сидели в школьной столовой. Вокруг гремели подносы, смеялись ученики, кто-то спорил над домашкой, кто-то доедал булочку. Обычный школьный день. И посреди этого обычного дня два парня разрабатывали план.

— Значит, тебе нужно, чтобы кто-то что-то забыл, — медленно произнёс Рейн, помешивая чай. — Но ты не можешь рассказать мне, кто именно, что именно и почему.

— Примерно так, — кивнул Тед.

— И ты спрашиваешь моего совета.

— Ты умный. Ты читаешь книги. Ты знаешь то, чего не знаю я.

Рейн задумался, снял очки, протёр их.

— Если ты хочешь, чтобы кто-то что-то забыл, — сказал он, — есть два пути. Первый — работать с теми, кто на переднем плане. С теми, кто принимает решения. С теми, у кого власть. Но ты уже пробовал, да?

— Пробовал, — нехотя признался Тед.

— И не сработало. Тогда второй путь — работать с теми, кто на заднем плане. Не с начальниками. С теми, кто подаёт им бумаги. Кто варит им кофе. Кто знает всё, но остаётся незаметным. Хочешь изменить организацию — измени тех, кто держит её на плечах. Невидимые люди. Тени. Они есть везде. Даже там, куда ты лезешь.

Тед замер. Что-то в этих словах кольнуло его. Задний план. Невидимые люди. Тени. Кто в этой истории оставался незаметным? Кто был рядом с самого начала, но никогда не выходил на первый план? Кто знал всё — но не действовал сам, а действовал через других?

Нормин.

Эта мысль пришла не как догадка — как удар под дых. Нормин. Древний дух, который всегда был рядом. Который помогал. Который защищал. Который знал. Который всегда, всегда знал больше, чем говорил.

— Ты чего? — спросил Рейн, заметив его состояние.

— Ничего. Просто... кое-что понял. Спасибо, Рейн. Ты даже не представляешь, как ты мне помог.

— Я вообще-то просто пил чай, — заметил тот. — Но пожалуйста.

Тед встал. Ноги были ватными. Он вышел из столовой, из школы, побрёл через город к лесу, к озеру, к землянке.

Нормин ждал его. Он сидел на своём обычном месте — на грубо сколоченном стуле в углу землянки, — но сегодня его поза была другой. Не расслабленной, не задумчивой. Он сидел прямо, сложив руки на коленях, и на его древнем, полупрозрачном лице играла лёгкая, едва заметная улыбка. Улыбка, которую Тед никогда раньше не видел.

— Ты долго шёл, — сказал Нормин. — Я уж думал, ты не догадаешься.

Тед замер на пороге. Сердце колотилось где-то в горле.

— Догадаюсь о чём?

— Обо всём, — Нормин чуть склонил голову. — Ты умный мальчик, Тед. Гораздо умнее, чем хочешь казаться. Но иногда ты так занят своими планами, что не видишь того, что прямо перед носом. Проходи. Садись. Нам есть о чём поговорить.

Тед не сел. Он остался стоять, вцепившись в косяк.

— Ты знаешь, — сказал он. — Ты знаешь, что я перепрыгиваю.

— Конечно, знаю. Я знал это с первой твоей смерти в лагере. С той самой, когда ты проснулся в столовой с безумными глазами. Я видел, как ты умер в ту ночь, — и видел, как ты вернулся утром. Сначала я подумал, что ошибся. Потом — что это случайность. А потом ты умер снова. И снова. И я начал понимать.

Нормин встал. Медленно, величественно.

— Ты знаешь, как тяжело быть духом? Тысячи лет. Тысячи. Я видел, как рождались и умирали виды. Я видел, как континенты меняли форму. Я видел всё. И мне было скучно, Тед. Невыносимо скучно. А потом появился ты. Мальчик, который умирает и возвращается. Это была лучшая игра за последние несколько тысячелетий.

Тед почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Игра? — прошептал он.

— Игра, — подтвердил Нормин. — Ты думал, что ты манипулируешь людьми? Что ты строишь планы? Что ты — кукловод? — он тихо рассмеялся. — Нет, Тед. Кукловод — я. Ты — просто кукла. Самая интересная, самая непредсказуемая кукла из всех, что у меня были.

— Что ты несёшь?

— Я расскажу, — Нормин шагнул ближе. — Ты спрашивал, почему Комитет так быстро тебя находит? Почему они помнят то, что должны были забыть? Почему твои заклинания работают не так? Я отвечу: потому что я им помогал. Комитет — это моя организация, Тед. Я создал её. Много лет назад. Дал людишкам власть, ресурсы, информацию. А сам остался в тени. На заднем плане. И когда ты появился, я просто... направил их. Чуть-чуть. Слегка. Достаточно, чтобы они шли по твоему следу. Достаточно, чтобы ты никогда не чувствовал себя в безопасности.

Тед не мог дышать. Воздух стал вязким, как смола. Он смотрел на Нормина — того самого духа, который спас Дей, который дал ему защиту, который говорил: «Я на твоей стороне», — и видел перед собой совершенно чужое существо.

— Ты... ты всё это делал специально? — его голос дрогнул. — Все мои смерти? Всё, через что я прошёл?

— Не все, — спокойно ответил Нормин. — Некоторые — да. Помнишь, как Дей убила тебя у озера? Я послал её. Она должна была убить тебя быстро, чисто. Но что-то менялось. То нога у неё заболит, то рука дрогнет, то ты окажешься не там, где должен быть. Ты умирал не по плану — и это было прекрасно! Это была лучшая импровизация, которую я видел. Я понял: твоё проклятие — это не просто перемещение во времени. Оно меняет реальность вокруг тебя. Оно создаёт помехи. Оно защищает тебя даже тогда, когда ты сам не знаешь об этом. И мне стало интересно: как далеко я могу зайти? Сколько раз ты сможешь умереть, прежде чем сломаешься?

Тед упал на колени. Ноги просто отказались держать. Он смотрел на земляной пол и видел на нём капли — свои слёзы. Он плакал беззвучно.

— Дей, — прошептал он. — Айд. Они...

— Они — мои, — мягко сказал Нормин. — Я спас их. Я дал им дом. Я дал им цель. Они думают, что служат лагерю. На самом деле они служат мне. Дей не хотела тебя убивать — ей пришлось. Айд не хотел сражаться с тобой — ему пришлось. Они хорошие дети. Но они мои дети. Я завербовал их, как ты завербовал Грега и Лёву. Разница только в том, что я делал это дольше. И лучше.

— Зачем? — голос Теда сорвался на крик. — Зачем тебе это?!

— Я же сказал, — Нормин наклонился к нему. — Мне было скучно.

Тед закрыл лицо руками. Всё рушилось. Всё. Каждый шаг, который он делал, каждая смерть, каждое возвращение — всё было частью чужой игры. Он думал, что он — игрок. Он был пешкой. Хуже — он был забавой. Игрушкой для древнего духа, которому наскучила вечность.

— Ты плачешь, — заметил Нормин с оттенком любопытства. — Это интересно. Я думал, ты будешь злиться. Кричать. Угрожать. А ты плачешь. Почему?

— Потому что... — Тед поднял голову. Лицо было мокрым от слёз, но глаза горели. — Потому что я доверял тебе. Ты был единственным, кому я верил до конца. Единственным, кто, как мне казалось, понимал. А ты... ты просто играл. Всё это время. Все эти смерти. Вся эта боль. Это была игра.

— Да, — просто сказал Нормин. — И ты проиграл.

Тишина. Тед стоял на коленях в землянке. Перед ним сидел древний дух, который только что разрушил всё, во что он верил. Комитет, расследование, погоня, смерти, возвращения — всё это было не случайностью, не судьбой, не проклятием. Это был план. Чужой план. И он, Тед Ройд, рыцарь-заговорщик, манипулятор, кукловод, — он был всего лишь фигурой на чужой доске.

— Шах и мат, — сказал Нормин почти ласково. — Ты хорошо играл, Тед. Правда, хорошо. Лучше, чем кто-либо за последние несколько тысяч лет. Но ты забыл главное правило любой игры: всегда есть тот, кто играет против тебя. И этот кто-то — не обязательно твой враг. Иногда это твой друг.

Тед медленно поднялся. Ноги дрожали, но он стоял. Слёзы всё ещё текли по щекам, но он не вытирал их.

— Ты думаешь, это конец? — спросил он тихо. — Ты думаешь, что поставил мне шах и мат?

— А разве нет? — Нормин улыбнулся.

Тед посмотрел на него. Долго. Очень долго. А потом развернулся и вышел из землянки. Он не знал, что делать. Не знал, куда идти. Не знал, есть ли вообще выход из этой ловушки. Но он знал одно: он ещё не сдался. Даже сейчас. Даже после всего.

И Нормин, глядя ему вслед, перестал улыбаться. Потому что впервые за много тысяч лет он не знал, что будет дальше. И это было... интересно.

Глава 30 Тот кто ждал тысячи лет

Задолго до того, как первый человек разжёг первый костёр, задолго до того, как первый динозавр ступил на землю, и даже задолго до того, как сама Земля обрела форму, — Нормин уже существовал. Он не был рождён. Не был создан. Он просто был. Одна из первородных сущностей, появившихся вместе с реальностью — как свет, как тьма, как время, как пустота. Он не имел имени. Не имел облика. Не имел цели. Он был просто сознанием, дрейфующим в бесконечности.

Потом появились боги. Они были моложе, но сильнее. Они начали строить миры — из хаоса, из пустоты, из собственных амбиций. Нормин наблюдал. Ему было интересно. Он видел, как боги сражаются друг с другом за сферы влияния, за души смертных, за право называться верховными. И одна из этих битв изменила всё.

Богиня войны явилась ему на рассвете первого из миров. Она была прекрасна и ужасна одновременно. Её доспехи были выкованы из угасших звёзд, её волосы горели, как расплавленное золото, а в глазах плескалась вечность. Имя её было Акрида. Акрида Разрушительница. Акрида Пламя Битвы. Она пришла не как враг — как завоевательница. Но Нормин встретил её не с мечом, а со словами.

— Зачем ты воюешь? — спросил он.

— Потому что я — война, — ответила она. — Это моя природа.

— Природа — не приговор. Даже боги могут меняться.

Она рассмеялась. Но не ушла. И они говорили — долго, тысячу лет, — пока разговоры не стали чем-то большим. Акрида, богиня войны, полюбила Нормина. А он полюбил её. Это была странная любовь: он — тихий, наблюдающий, вечный; она — громкая, действующая, разрушающая. Они дополняли друг друга. И на какое-то время Нормин перестал быть наблюдателем. Он стал участником.

Вместе они строили планы. Акрида хотела переустроить миры — не разрушить, а упорядочить. Создать иерархию, в которой у каждого бога будет своё место, а смертные будут жить в мире, потому что война станет контролируемой. Нормин поддерживал её. Он верил, что с ней он может сделать реальность лучше. Он стал её советником. Её стратегом. Её тенью. И на время — на короткое, ослепительное время — он был счастлив.

Но боги не терпят порядка. Другие божества — те, кто питался хаосом, — увидели в планах Акриды угрозу. Они объединились против неё. И началась Великая Война — первая и последняя война богов. Акрида сражалась как львица. Нормин был рядом — не как воин, он никогда не был воином, — но как стратег, как советник, как тот, кто предвидит ходы врага за тысячу лет вперёд. Он был её тайным оружием. И он гордился этим.

Но тайное оружие — это всегда секрет. И когда другие боги узнали, что Нормин — не просто наблюдатель, а активный участник, они нанесли удар не по Акриде. По нему. Они не могли убить его — он был первородным, бессмертным. Но они могли сделать кое-что похуже. Они изгнали его. Вырвали из ткани реальности и швырнули на Землю — тогда ещё молодую, дикую, только формирующуюся. Они привязали его к этой планете, к этой земле, к этому лесу. Отныне он не мог покинуть её. Он стал духом. Пленником.

Акрида искала его. Тысячи лет. Но боги, пленившие его, скрыли его следы. Они сказали ей, что он погиб. Что он предал её. Что он сбежал. Они лгали — а потом убили её. Не в честном бою — предательством, ударом в спину. Акрида, величайшая воительница, пала не от меча, а от яда, поднесённого тем, кому она доверяла. Нормин почувствовал это. Даже сквозь пустоту, даже сквозь пленение он почувствовал, как её свет погас. И в этот момент что-то в нём сломалось. Навсегда.

Тысячелетия он провёл в одиночестве. Он видел, как рождаются и умирают динозавры. Видел, как ледники сменяют тропики. Видел первых людей — жалких, голых, дрожащих от холода. Сначала он хотел им помочь. Он помнил Акриду и её мечту об упорядоченном мире. Он думал: может быть, он сможет воплотить её мечту здесь, на этой маленькой планете, с этими маленькими существами. Он начал влиять на них. Тихо, незаметно. Он нашептывал идеи. Подсказывал решения. Помогал строить цивилизации. И люди слушали. Они всегда слушают, когда кто-то обещает им порядок.

Но чем больше он помогал, тем больше разочаровывался. Люди не были благодарными. Они использовали его дары для войн, для разрушения, для порабощения друг друга. Они повторяли ошибки богов, но быстрее, грязнее, подлее. И Нормин смотрел на это — и чувствовал, как внутри него растёт презрение. Он создал Комитет — тайную организацию, призванную следить за порядком. Он отдал руководство людям, но нити остались в его руках. Он думал, что так будет правильно. Что он исправит этот мир, как когда-то хотел исправить миры богов. Но с каждым годом он всё больше отдалялся. Всё больше холодел. Всё больше превращался в того, кого когда-то презирал: в манипулятора. В кукловода. В мудака.

Потом он нашёл Дей и Айда. Двое детей, искалеченных войной. Он увидел в них потенциал — и дал им защиту. Но даже их он не смог полюбить просто так. Он завербовал их, как вербовал всех. Он дал им кров, еду, магию — и невидимые цепи, которые они не осознавали. Они служили ему, думая, что служат лагерю. Думая, что они свободны. А он знал: они — его инструменты. И он использовал их. Как использовал всех.

И вот теперь перед ним стоял Тед Ройд. Мальчик, который умирал и возвращался. Мальчик, который был так похож на него самого в молодости — амбициозный, гордый, уверенный, что он главный герой. Нормин смотрел на него и видел себя. И это его бесило. Потому что он знал: все эти амбиции, все эти планы, все эти попытки спасти мир — они приведут к одному. К тому же, к чему привели его самого. К одиночеству. К холоду. К вечности, наполненной пустотой.

Поэтому он играл с Тедом. Не только от скуки. Он хотел сломать его. Хотел показать ему, что все его усилия — пыль. Хотел, чтобы Тед понял: никто не спасает мир. Мир спасает сам себя — или не спасает вовсе. А люди — люди всего лишь пешки. Даже те, кто думает, что они игроки.

Но где-то глубоко внутри, в той части души, которую Нормин похоронил много тысяч лет назад, теплилась другая мысль. Мысль, которую он не позволял себе думать. А что, если Тед справится? Что, если этот мальчик — с его глупой верой в друзей, с его способностью умирать и возвращаться, с его раздражающей, нелепой, почти смешной настойчивостью, — что, если он сможет то, что не смог сам Нормин? Что, если он сможет победить не силой, не манипуляцией, а чем-то другим? Чем-то, что Нормин давно забыл?

Нормин сидел в своей землянке и смотрел на закат. Он думал о Теде. Думал об Акриде. Думал о тысячах лет одиночества. И впервые за долгое время он не знал, что будет дальше. И это было... страшно. Потому что Нормин, древний дух, кукловод, манипулятор, — он тоже был сломлен. Просто он научился это скрывать. За холодом. За цинизмом. За игрой. Но игра подходила к концу. И кто-то должен был победить. Он или Тед. Вечность или смертный. Холод или что-то другое. Что-то, чему Нормин пока не мог дать названия.

Глава 31 Слепой поиск

Тед вышел из землянки Нормина на ватных ногах. Лес встретил его тишиной — неестественной, давящей, будто сами деревья прислушивались к его шагам. Он шёл, не разбирая дороги, и в голове крутилась одна-единственная мысль: «Он всё знает. Он всё контролирует. Я — ничто. Я — пешка.»

Он остановился у озера. Того самого, где когда-то они с Дей спускались на дно, к алтарю, чтобы снять проклятие. Теперь вода была спокойной, гладкой, как зеркало. И в этом зеркале Тед увидел своё отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами, с растрёпанными волосами и затравленным взглядом.

«Я не могу победить его силой. Не могу перехитрить его тактикой. Он — тысячелетний дух, он создал Комитет, он вербовал Дей и Айда, он играл мной, как марионеткой. У него есть всё: власть, знание, время. А у меня что? Ничего. Только способность умирать. И он даже это использует для своего развлечения. Мне нужно найти что-то, чего он не ожидает. Что-то, что даст мне рычаг. Но что? Что может быть у Нормина? У него нет семьи. Нет друзей. Нет слабостей. Или... есть?»

Тед сел на берегу и начал думать. Не как рыцарь. Не как манипулятор. Как следователь. Как человек, который учился у Стун Чарвеш искать закономерности. У него нет документов, нет базы данных, нет союзников в Комитете — они его не помнят или ищут. У него нет ничего, кроме собственных наблюдений. Но наблюдений у него было много. Дей и Айд служат Нормину. Но почему? Потому что он спас их. Когда? Много лет назад, задолго до появления Теда. Но от чего он их спас? От войны. От лагеря. От смерти. Но сама война — откуда она взялась? Из их мира? Или из этого? А сам Нормин — он сказал, что он из этого мира. Что он видел динозавров. Что он — последний из тех, кто помнит.

Тед вспомнил все их разговоры. Нормин никогда не рассказывал о своём прошлом подробно. Он говорил общими фразами: «Я видел, как рождались и умирали виды», «Я был здесь до человечества». Но о себе — ничего. Ни имени, ни происхождения, ни мотивации. Только обрывки. Только намёки. Как будто он специально прятал что-то. Что-то, что могло бы дать Теду ключ.

Тед начал перебирать в памяти каждую встречу. Землянка. Книги, которые он читал там. Старые, истлевшие, на языках, которых он не знал, но понимал. Откуда они? Кто их написал? Нормин говорил, что они — из его мира. Но что, если нет? Что, если они — из этого мира, просто очень древние? Что, если в них что-то написано? Что-то, что он проглядел?

Он вскочил и побежал обратно в землянку. Нормина там уже не было — дух исчез, растворился, как всегда. Но книги остались. Груда старых фолиантов в углу, которые Тед читал когда-то, пока Нормин накладывал на него защиту.

Он схватил первую попавшуюся. Язык был незнакомым, но магия перевода, встроенная в его сущность после перемещения между мирами, работала. «Хроники Первого Века». Он пролистал. Ничего. Вторая книга. «Трактат о природе божественного». Третья. «Генеалогия Первородных». Четвёртая. «Песни Павшей Звезды». Он читал до рези в глазах, до ломоты в висках. Страницы шуршали. Время утекало. Ничего. Ни-че-го. В книгах говорилось о сотворении мира, о битвах богов, о древних пророчествах, но ни слова о Нормине. Ни намёка. Ни следа. Как будто его никогда не существовало. Как будто он появился из ниоткуда.

«Этого не может быть. Он говорил, что жил тысячи лет. Что он — последний из своего рода. Но где доказательства? Где записи? Где хоть что-то, что подтверждает его историю? Может, он солгал? Может, он не тот, за кого себя выдаёт? Может, он не первородный дух, а кто-то другой? Может, он вообще не из этого мира, а такой же, как я, — выброшенный сюда? Тогда откуда у него сила? Откуда знания? Комитет? Дей? Айд? Зачем ему всё это? Зачем древнему духу создавать организацию по контролю аномалий? Зачем ему вербовать детей? Что он получает? Власть? Но власть над кем? Над маленьким городом? Над кучкой людишек? Это не власть. Это... хобби? Или прикрытие? Прикрытие для чего?»

Он закрыл книгу и уставился в стену. Вопросов становилось больше, чем ответов. Но был один вопрос, который всплыл на поверхность, как масло в воде. Если Нормин не тот, за кого себя выдаёт, — то кто он на самом деле? И почему он так боится, что кто-то узнает правду? Не просто скрывает — именно боится. Тед почувствовал это там, в разговоре: за холодной улыбкой, за шахом и матом — страх. Нормин боялся. Не Теда. Чего-то другого. Чего-то, что Тед ещё не понял.

И тут его осенило. Комитет. Не нынешний, а самый первый. Архивы. Если Комитет существует десятилетия, то должны быть архивы. Где-то в городе, может, в подвале административного здания, а может, в старом здании лагеря. Нормин сказал, что создал Комитет и отдал руководство людям. Но любая организация оставляет следы. Протоколы первых заседаний. Списки основателей. Отчёты. Что-то должно было сохраниться. Что-то, что Нормин не уничтожил, потому что считал неважным. Или потому что забыл. За тысячи лет даже духи забывают детали.

Нужно было попасть в архив. Но как? В этой линии он не работал на Комитет. У него не было доступа. Оливия его не помнила. Стун его разыскивала. Камилла анализировала его сны. Любая попытка проникнуть в здание Комитета закончилась бы арестом. Или смертью. Нужен был другой путь. И тогда он вспомнил про карту. Не магическую — обычную, бумажную. Карту города, которую он составлял во время своей работы на Комитет в прошлой линии. На ней были отмечены не только посты наблюдения и убежища, но и старые здания, связанные с Комитетом. Он помнил одно из них: заброшенный склад на окраине, который использовался для хранения архивных документов до постройки нынешнего административного здания. Склад был списан. Забыт. Но документы — документы могли остаться.

Ночью он пробрался на склад. Старые двери, ржавые замки, пыль. Внутри — стеллажи, коробки, папки. Он искал долго. Свеча, которую он прихватил с собой, догорала. И наконец — в самом дальнем углу, под грудой хлама — он нашёл то, что искал. Протокол первого заседания Комитета. Датированный сорока годами ранее. Список присутствующих. И подпись. Одна-единственная. Не Нормин. Другое имя. Женское. «Камилла Вэлш».

Тед замер. Камилла. Не та Камилла, которую он знал, — двадцатичетырёхлетняя рыжая женщина с зелёными глазами, которую он использовал и поцеловал. Та Камилла была другой. Старше. Гораздо старше. Но фамилия та же. Вэлш. Он пролистал ещё несколько страниц. Упоминания. Резолюции. И везде — Вэлш. Вэлш утвердила. Вэлш подписала. Вэлш распорядилась. Камилла Вэлш. Основательница Комитета.

Тед откинулся на спинку стула. В голове крутились шестерёнки. Камилла. Та самая Камилла, которая сидит в кабинете напротив Стун, которая помнит обрывки поцелуя, которая первой заговорила о седом человеке. Она — не просто аналитик. Она — основательница. Или её родственница. Или... или Нормин использовал эту фамилию как прикрытие. В любом случае — это была зацепка. Первая. Единственная. И она вела к человеку, с которым Тед уже имел дело. В прошлой жизни. Которую никто не помнил.

Он аккуратно сложил бумаги в сумку и вышел со склада. Рассвет ещё не наступил. Город спал. Но Тед не спал. Он сидел на скамейке в парке, сжимая в руках папку с документами, и думал. У него не было рычага на Нормина. Но у него было имя. И это имя могло стать началом. Пазл не сложился. Но первый кусочек нашёлся. И Тед знал: если он найдёт остальные — Нормин ответит за всё. За каждую смерть. За каждую манипуляцию. За каждую секунду этой проклятой игры. А пока — он жив. И пока он жив, игра не окончена.

Глава 32 Имя,вырванное из смерти

Тед сидел в заброшенном складе, сжимая в руках пожелтевшие протоколы. Имя «Камилла Вэлш» горело перед глазами, как клеймо. Основательница Комитета. Женщина, чья фамилия совпадала с фамилией нынешнего аналитика. Совпадение? Нет. В мире, где действуют магия, духи и проклятия, совпадений не бывает.

«Нынешняя Камилла слишком молода, чтобы основать Комитет сорок лет назад. Но фамилия та же. Вэлш. Может, это её мать? Бабушка? Тёзка? Но что, если нет? Что, если это — один и тот же человек? Что, если Камилла, как и Нормин, не та, кем кажется? Он говорил, что он — последний из первородных. Но что, если он солгал? Что, если есть ещё кто-то? И этот кто-то всё это время был прямо у меня под носом?»

Он поднялся. Тело ныло от усталости, глаза слипались, но спать было нельзя. Нужно было идти к Камилле. Не к той Камилле, которую он знал, — та его не помнила. К другой. К той, что скрывалась под маской обычного аналитика. Если его догадка верна, она — ключ ко всему. Но как к ней подобраться? Как заставить её говорить? Ответ был только один — тот же, что и всегда. Умереть. Умереть и перепрыгнуть в линию, где он сможет получить информацию.

Он вышел со склада. Рассвет ещё не наступил, и город был тих и тёмен. Тед шёл по пустым улицам, и в голове его зрел план — отчаянный, безумный, какой-то совершенно безрассудный. Он не знал, сколько раз он уже умирал за последние дни. Не знал, сколько ещё смертей выдержит его рассудок. Но он знал: другого пути нет. Он должен узнать правду.

Смерть была выбрана сознательно. Не от ножа в подворотне, не от яда в тишине подвала — нет. Он пошёл прямо в здание Комитета и сделал то, чего от него ждали меньше всего: сдался. Поднялся по ступеням, вошёл в холл, подошёл к дежурному и сказал:

— Я — Тед Ройд. Я тот, кого вы ищете. Я хочу сделать заявление.

Через десять минут он сидел в допросной. Напротив него — Стун, Оливия и, что было самым важным, Камилла. Она смотрела на него с тем же выражением, что и всегда, — холодным, оценивающим, слегка отстранённым. Но теперь Тед видел то, чего не видел раньше. Древность. Она была в её глазах — не в цвете, не в форме, а в глубине. В том, как она моргала. В том, как она держала голову. В том, как она молчала, пока говорили другие.

— Ты сам пришёл, Ройд, — Стун села напротив. — Зачем?

— Я устал бегать, — ответил он, глядя не на неё, а на Камиллу. — Я хочу рассказать всё. Но сначала — вопрос. Можно мне воды?

Ему дали воды. Он выпил. А потом заговорил — не о себе, не о магии, не о Нормине. О Комитете. О его основании. О протоколах, которые он нашёл на складе. И когда он произнёс вслух: «Камилла Вэлш, основательница Комитета, сорок лет назад», — что-то изменилось. Стун и Оливия переглянулись с недоумением. Но Камилла замерла. Всего на долю секунды. Этого хватило.

— Вы, — сказал Тед, глядя ей прямо в глаза. — Это вы. Не ваша мать. Не ваша бабушка. Вы. Вы основали Комитет. Вы — не человек.

В комнате повисла тишина. Стун открыла рот, чтобы что-то сказать, но Камилла подняла руку, и та замолчала. Властным, совершенно не свойственным аналитику жестом.

— Оставьте нас, — сказала Камилла. Голос её изменился — стал ниже, глубже, древнее. — Обе. Сейчас же.

— Но... — начала Стун.

— Я сказала — вон.

И Стун вышла. Оливия вышла следом. Тед остался один на один с женщиной, которая больше не притворялась. Её глаза теперь светились — не фиолетовым, не золотым, а каким-то странным, багровым, как закат перед битвой. И когда она заговорила, голос её был как скрежет стали о сталь. Как эхо далёкой войны.

— Ты догадался. Поздравляю. Мало кто за сорок лет вообще задавал этот вопрос. Но ты — особенный. Ты умираешь и возвращаешься. Ты проживаешь линии, которые не прожил никто. И теперь ты нашёл то, что не должен был найти. Я не просто Камилла Вэлш, Тед. Я — богиня. Вернее, то, что от неё осталось.

— Богиня? — прошептал он. — Какая?

— Войны, — сказала она, и в этом слове была вся боль всех битв, которые когда-либо происходили. — Моё имя — Акрида. Акрида Разрушительница. Акрида Пламя Битвы. Когда-то я была величайшей воительницей среди богов. Но меня предали. Отравили. Убили. Но боги не умирают до конца. Я возродилась — не в прежнем теле, не в прежней силе. Жалкой тенью. Смертной женщиной. И так я живу уже много веков, перерождаясь снова и снова. В этот раз я — Камилла.

— Но Комитет... зачем?

— Чтобы найти его.

— Кого?

Акрида посмотрела на него, и в её багровых глазах плескалась вечность.

— Нормина.

Тед замер. Сердце пропустило удар.

— Вы... вы знаете Нормина?

— Знала, — она горько усмехнулась. — Давно. Очень давно. Он был моим советником. Моим стратегом. Моим... — она запнулась. — Мы были вместе, пока боги не разлучили нас. Они сказали мне, что он погиб. Что он предал меня. Что он сбежал. Я верила этому тысячу лет. А потом начала искать. Следы вели на Землю. Я перерождалась снова и снова, создавала организации, искала. И наконец нашла. Он здесь. В этом городе. В этом лесу. Живой. И он даже не знает, что я рядом. Он думает, я умерла.

Тед молчал. В голове крутился вихрь. Акрида. Богиня войны. Любовь Нормина. Та самая, о ком он никогда не говорил. Та самая, чью потерю он, должно быть, носил в себе тысячи лет. И она здесь. Рядом. В облике Камиллы Вэлш.

— Я знаю, кто ты, — продолжала Акрида. — Я знаю, что он играет с тобой. Я знаю, что он мучает тебя. Он изменился, Тед. Тот Нормин, которого я любила, — он был тёплым. Добрым. Он хотел помогать. Но что-то сломалось. Может, он поверил в мою смерть. Может, одиночество отравило его. Теперь он холоден. Жесток. Он играет судьбами, как шахматными фигурами. Как когда-то играл мной.

— Вы можете его остановить?

— Нет. Я — тень. У меня нет и доли прежней силы. Но ты можешь. У тебя есть то, чего нет ни у кого. Ты можешь умирать и возвращаться. Ты можешь переигрывать реальность. Это — оружие, которое сильнее любой магии. Я помогу тебе. Расскажу всё, что знаю. Все его слабости. Все секреты. Всё.

Они говорили долго. Акрида рассказала о прошлом Нормина — о том, как они встретились, как строили планы, как она пала. Рассказала о его слабостях: он привязан к земле, к лесу, к землянке. Он не может покинуть это место — это его тюрьма, его якорь. Если разрушить якорь — он ослабнет. Если разрушить его связь с лесом — он станет уязвимым. Но она не знала, как. Этого Тед должен был найти сам.

А потом стены допросной исчезли.

Сначала Тед не понял, что происходит. Комната побледнела, контуры предметов размылись, как будто реальность сворачивалась в трубу. А затем раздался голос — не здесь, не в допросной, а везде. В воздухе. В костях. В мозгу.

— Ты решил поиграть за моей спиной?

Нормин. Он возник из ниоткуда — не полупрозрачный дух, не тень в углу, а массивная, давящая фигура, сотканная из тьмы и гнева. Его глаза горели белым. Вокруг него воздух дрожал. Он был в ярости — такой, какой Тед никогда не видел. Такой, какой не видел никто за последние несколько тысяч лет.

— Ты, — голос Нормина был тихим, но в нём была сила, способная разрушать миры. — Ты нашёл её. Ты пришёл к ней. Ты узнал то, что не должен был знать.

— Нормин, — Акрида встала, и в её голосе было столько боли, что Тед физически ощутил её. — Нормин, это я. Я жива. Я искала тебя. Тысячи лет. Пожалуйста, остановись. Мы можем...

— Ты — не она! — взревел он, и стены допросной пошли трещинами. — Ты — иллюзия! Ложь! Её убили! Я чувствовал это! Я видел это! Ты — подделка!

— Я — настоящая! — она шагнула к нему. — Я перерождалась. Веками. Я искала тебя. Я создала Комитет, чтобы найти тебя. Я ждала...

— Хватит.

Одно слово. И всё закончилось.

Мир вокруг Теда взорвался. Допросная исчезла — он оказался на улице, посреди города. Но город был не таким, каким он его знал. Небо стало фиолетово-чёрным, как в день атаки Финлэнда. Улицы были залиты кровью. Дома горели. И повсюду — повсюду, куда он смотрел, — лежали тела. Не тени. Не черти. Люди. Обычные люди, которых он знал. Грег. Лёва. Оливия. Стун. Школьники. Прохожие. Сотни, тысячи тел. И в центре этой бойни — две фигуры, распростёртые на асфальте. Дей. Её лассо валялось рядом, разорванное в клочья. Мел. Её русые волосы слиплись от крови. Они лежали друг рядом с другом, и их открытые глаза смотрели в фиолетовое небо.

Тед упал на колени. Крик застрял в горле. Он не мог дышать. Не мог думать. Не мог ничего. Вокруг были кишки, кровь, осколки костей. Всё, что он любил. Всё, что он пытался защитить. Всё исчезло. В одно мгновение. По щелчку пальцев существа, которое когда-то было способно любить. Но больше не было.

— Ты думал, что сможешь победить меня? — голос Нормина звучал отовсюду. — Ты думал, что знание даст тебе власть? Знание — это боль. Теперь ты знаешь.

Тед стоял на коленях в луже крови, среди тел своих друзей, и смотрел в никуда. Он не плакал. Он не кричал. Он просто... смотрел. А потом Нормин материализовался перед ним — высокий, тёмный, с белыми глазами. И в этих глазах не было ни капли жалости.

— Ты проиграл, — сказал он спокойно. — Снова.

— Нет, — прошептал Тед. — Не совсем.

Нормин нахмурился.

— Что?

— Ты показал мне это, — Тед обвёл рукой разрушенный город, мёртвых друзей, кровь. — Ты показал мне, что ты можешь сделать. Ты думал, это сломает меня. Но ты забыл одну вещь. Я уже видел их мёртвыми. Десятки раз. Сотни. Каждый раз, когда я умираю. И каждый раз я возвращаюсь. Ты показал мне свой худший кошмар. А я покажу тебе свой.

Он выхватил из-за пояса нож — тот самый, который всегда носил с собой. Нормин рассмеялся.

— Ты убьёшь себя? Снова? И что это даст? Ты перепрыгнешь — и я снова тебя найду.

— Не найдёшь, — Тед приставил нож к горлу. — Потому что теперь я знаю твою слабость. Не лес. Не земля. Не якорь. Она. Акрида. Ты думал, что она умерла. Ты жил с этой болью тысячи лет. А теперь ты знаешь, что она жива. И она искала тебя. Любила тебя. Ждала тебя. А ты только что убил её. Снова.

Нормин замер. Что-то в его лице дрогнуло.

— Ты не...

— Уже, — Тед улыбнулся, и улыбка была страшной. — Ты уничтожил город. Убил всех. Включая её. Включая Акриду. И теперь ты будешь жить с этим. Вечно. Один.

— Это иллюзия! — взревел Нормин. — Я контролирую эту реальность!

— Контролируешь? — Тед засмеялся. — Тогда почему ты дрожишь?

Нормин посмотрел на свои руки. Они дрожали. Тед полоснул ножом по горлу. Кровь хлынула на асфальт, смешиваясь с кровью его друзей. Он падал, чувствуя, как жизнь утекает, как темнота подступает к глазам. Но перед тем, как тьма сомкнулась, он увидел лицо Нормина. И на этом лице — впервые за тысячи лет — был страх. Настоящий. Живой. Человеческий.

Темнота.

Вспышка.

Тед очнулся на скамейке в парке. Солнце только начинало подниматься. Птицы пели. Город был цел. Он судорожно вдохнул, схватился за горло — шрама не было. Жив. Снова жив. Он выиграл. Не войну — всего лишь битву. Маленькую, невидимую битву в мире, который никто не помнил. Но он сделал это. Он нашёл брешь в броне Нормина. Узнал его тайну. Узнал его слабость. И теперь у него было оружие. Полупобеда. Но победа. Первая за долгое, очень долгое время. Он откинулся на спинку скамейки и закрыл глаза. Впереди была новая линия. Новая игра. И он был готов.

Глава 33 Контратака

Тед сидел на скамейке в парке и смотрел на фонтан. Вода журчала, птицы пели, город жил своей обычной жизнью. Но внутри у него всё было далеко не обычно. Перед ним лежали два пути. Две правды. И он не знал, какой верить.

С одной стороны — Нормин. Древний дух, который признался, что играл им все это время. Который назвал себя кукловодом, а Теда — марионеткой. Который создал Комитет, завербовал Дей и Айда, манипулировал всеми. И одновременно — тот, кто спас Дей от смерти. Тот, кто дал Теду защиту. Тот, кто, несмотря на всё, иногда говорил вещи, звучащие как искренняя забота.

С другой стороны — Акрида, скрывающаяся под именем Камиллы Вэлш. Богиня войны, которая искала Нормина тысячи лет. Которая основала Комитет, чтобы найти его. Которая говорила о нём с такой болью и любовью, что это не могло быть фальшивкой. Но она — богиня войны, и кто знает, сколько правды в её словах? Кто знает, не является ли вся эта история лишь ещё одной битвой?

«Я не знаю, кому верить. Нормин признался, что манипулировал мной, — но он хотя бы был честен в этом. Акрида говорит о любви и поисках, но она богиня войны, и ложь для неё — то же оружие, что и меч. Я не могу доверять никому из них. Но я могу использовать то, что знаю. У меня есть информация, которой нет ни у кого. Я знаю, что Нормин любил Акриду. Я знаю, что он думал, что она мертва. Я знаю, что она жива и находится в этом городе. Я знаю, что он боится. Не меня — её потери. Снова. И это — мой рычаг. Не магия. Не сила. Не манипуляция. Просто знание. И я использую его.»

Он встал и направился к лесу. К землянке. К Нормину.

Нормин сидел на своём обычном месте. Он выглядел уставшим — не физически, духи не устают физически, — но в его глазах было что-то, чего Тед раньше не видел. Смятение. Трещина в броне.

— Ты вернулся, — констатировал он. — Быстро. Я думал, после нашей последней встречи ты будешь прятаться.

— Я не прячусь, — Тед сел напротив. — Я думал.

— О чём?

— О тебе. О Камилле. Об Акриде.

Имя ударило как пощёчина. Нормин замер. Лицо его — обычно такое спокойное, такое контролируемое — на мгновение потеряло форму.

— Откуда ты знаешь это имя?

— От неё. Она жива, Нормин. Она не умерла тогда, в битве богов. Она перерождалась — снова и снова, — и всё это время искала тебя. Она создала Комитет не для власти. Не для контроля. Для того, чтобы найти тебя. Она ждала тысячи лет. Тысячи лет. А ты... ты играл в свои игры. Ты манипулировал смертными. Ты мучил меня. Ты делал всё, что угодно, — кроме того, чтобы посмотреть по сторонам и увидеть её.

— Ты лжёшь, — голос Нормина дрогнул. — Её убили. Я видел это. Я чувствовал это.

— Ты чувствовал то, что тебе показали, — Тед не повышал голоса. — Боги, которые хотели разлучить вас, — они показали тебе ложь. А ты поверил. Ты, древний дух, стратег, советник богини, — поверил в иллюзию. И с тех пор ты живёшь с этой болью. С этой пустотой. И эта пустота сделала тебя тем, кем ты стал. Холодным. Жестоким. Одиноким.

Нормин молчал. Тед видел, как его руки — полупрозрачные, дрожащие — сжимаются в кулаки.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Потому что я хочу предложить тебе сделку. Я не могу победить тебя силой. Ты могущественнее меня в тысячу раз. Но у меня есть то, чего нет у тебя. Я знаю, где она. Я могу привести тебя к ней. Я могу дать вам шанс — после тысяч лет разлуки. Взамен я прошу только одного. Прекрати играть с людьми. Отпусти Дей и Айда. Перестань манипулировать Комитетом. Оставь этот город в покое. Дай нам жить своей жизнью. Тысячу лет ты был один. Теперь у тебя есть шанс перестать быть одному. Просто возьми его.

Нормин долго смотрел на него. В его глазах — древних, видевших рождение и смерть миров — боролись недоверие и надежда. Надежда, которую он не позволял себе чувствовать тысячи лет.

— Если ты меня обманываешь...

— Я не обманываю. Я манипулирую тобой — да. Открыто. Честно. Но в отличие от тебя, я не играю ради игры. Я делаю это ради тех, кого люблю. Ради Мел. Ради Дей. Ради этого города. Я не хочу власти. Я хочу, чтобы всё закончилось. Просто закончилось. И если для этого нужно воссоединить двух древних существ, которые потеряли друг друга, — я это сделаю. Не как враг. Как... посредник.

Нормин отвернулся. Долго молчал. А потом заговорил — тихо, почти неслышно. И впервые за всё время их знакомства его голос звучал не как голос кукловода. Как голос того, кто устал.

— Ты даже не представляешь, насколько ты прав, мальчик. Я устал. Я устал так, как не уставал никогда. И если есть хоть малейший шанс, что она жива... я должен его использовать.

Тогда:Основание Комитета

Сорок лет назад в маленьком городе у Безымянного озера произошло событие, которое никто не заметил. В старом здании бывшей библиотеки собрались пять человек. Они были разными: военный в отставке, учительница, двое учёных и женщина по имени Камилла Вэлш — высокая, стройная, с рыжими волосами и зелёными глазами, которые, если присмотреться, иногда отливали багровым.

— Мы собрались здесь, — начала Камилла, обводя взглядом присутствующих, — чтобы создать организацию, которая будет следить за тем, что обычные люди не могут объяснить. Аномалии. Странные явления. Вспышки необъяснимой энергии. Мы назовём это Комитетом по контролю аномальных явлений. Наша задача — не вмешиваться. Не управлять. Наблюдать. Фиксировать. Искать закономерности. И, возможно, однажды мы найдём то, что я ищу уже очень, очень давно.

— Что именно? — спросил военный.

Камилла посмотрела в окно, на лес, на озеро, на город.

— Одного человека. Очень древнего. Очень одинокого. Когда-то он был моим... советником. А теперь я должна найти его. Чего бы это мне ни стоило.

Так был основан Комитет. Внешне — бюрократическая машина для расследования необъяснимого. На деле — инструмент богини войны, ищущей потерянную любовь. Нормин не знал этого. Он думал, что Комитет создали смертные, а он просто использовал их. Но всё это время — сорок лет — он был не кукловодом. Он был целью.

Возвращение в настоящее

Тед и Нормин сидели в землянке. Свеча догорала.

— Я приведу её к тебе, — сказал Тед. — Но при одном условии. Ты прекращаешь игру. Со мной. С городом. Со всеми.

— Согласен.

— И ещё. Ты расскажешь мне правду. Всю. О себе. О ней. О том, что произошло. Без игр. Без шахмат. Без масок.

Нормин долго молчал. А потом кивнул.

— Договорились.

Тед вышел из землянки. Солнце садилось. Он стоял на опушке леса и смотрел, как небо окрашивается в оранжевый. Впервые за долгое время он чувствовал что-то похожее на надежду. Не на победу — до победы было далеко. Но он перешёл в контратаку. Из пешки он стал игроком. Не главным — но игроком. И теперь всё зависело от него.

Вечером он нашёл Рейна в библиотеке. Очкарик сидел за столом, заваленным книгами.

— Ты сегодня какой-то другой, — заметил Рейн, поднимая голову. — Менее дёрганый.

— Я заключил перемирие с одним очень старым врагом.

— Это метафора?

— Почти, — Тед сел напротив. — Рейн, я хочу спросить тебя кое о чём. О твоих книгах. О семи богах. Ты говорил, что седьмой бог отсутствует. Бог неизвестности. Ты что-нибудь знаешь о богине войны?

Рейн снял очки и протёр их.

— Богиня войны? В некоторых текстах её называют Акридой. Акрида Пламя Битвы. Она была одной из сильнейших. Но она пала. Предательство. Яд. Её имя почти стёрто из хроник. А почему ты спрашиваешь?

— Потому что она жива, — тихо сказал Тед. — И она здесь. В этом городе. Работает в Комитете. Под именем Камилла Вэлш.

Рейн долго смотрел на него. Потом закрыл книгу.

— Ты понимаешь, что если это правда, то мы сидим в эпицентре событий космического масштаба?

— Понимаю. Поэтому я и пришёл к тебе. Мне нужна твоя помощь. Не магическая. Интеллектуальная. Ты знаешь то, чего не знаю я. И если мы объединим усилия... может, у нас получится не только выжить, но и победить.

— Победить кого?

— Не кого. Что. Одиночество. Оно разрушает всех — и богов, и духов, и людей. Нормин был один тысячи лет. Акрида искала его тысячи лет. Они оба сломаны. Но, может быть, если они встретятся... что-то изменится. Может быть, они перестанут играть судьбами и начнут просто жить.

Рейн задумался. А потом неожиданно улыбнулся.

— Знаешь, Тед, когда ты только появился в школе, я думал, что ты просто клоун. Потом — что ты опасный псих. Теперь я понимаю: ты — самый странный человек, которого я встречал. Но именно поэтому у тебя может получиться. Ты не мыслишь как нормальные люди. Ты мыслишь как тот, кто умирал и возвращался.

Тед ничего не ответил. Просто кивнул. Впереди была ночь, а за ней — новый день. И в этом новом дне должна была состояться встреча, которая изменит всё. Если получится. Если Нормин не обманет. Если Акрида не лжёт. Если, если, если. Но впервые за долгое время Тед был готов к любому исходу. Потому что теперь он не был один. Рейн был рядом. Мел была рядом. Дей и Айд — пусть они и служили Нормину, но они не были врагами. И даже Нормин — кукловод, манипулятор, мудак, — даже он, кажется, устал быть врагом. Может быть, это и есть победа. Не разрушить врага. А сделать так, чтобы он перестал быть врагом. Тед не знал, получится ли. Но он собирался попробовать.

Глава 34 Дуэт

Тед сидел на полу в комнате Рейна, прислонившись спиной к кровати. На улице шумел дождь — тот самый, осенний, монотонный, который навевал тоску и одновременно дарил странное успокоение. В комнате пахло книгами, старым деревом и чаем. Рейн сидел за столом, заваленным бумагами, и методично раскладывал их в стопки.

— Итак, — сказал он, поправляя очки, — давай подведём итог. Ты рассказываешь мне, что в нашем городе живёт древний дух по имени Нормин, который тысячи лет манипулирует людьми, создал тайную организацию, завербовал твоих друзей и играл тобой, как шахматной фигурой. Также ты рассказываешь, что в Комитете работает богиня войны по имени Акрида, которая искала этого духа сорок лет и теперь, когда ты их свёл, они могут либо воссоединиться и успокоиться, либо разнести город в щепки. Я ничего не упустил?

— В целом — ничего, — кивнул Тед. — Есть ещё Финлэнд, но он пока не вернулся. Есть Дей и Айд, которые служат Нормину. Есть Мел, которая помнит меня частично. Есть ты.

— Я, — Рейн хмыкнул. — Обычный очкарик, который читает книги. И ты хочешь, чтобы я помог тебе разработать план на случай, если твой план не сработает?

— Именно.

Рейн снял очки, протёр их, снова надел.

— Знаешь, Тед, я должен бы запаниковать. Боги, духи, магия, заговоры — это всё за гранью нормального. Но я не паникую. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что я это уже видел. Не в реальности — в книгах. Я прочитал сотни мифов, легенд, эпосов. И везде одно и то же: когда боги встречаются с людьми, люди либо погибают, либо становятся героями. Третьего не дано. И я не собираюсь погибать. Значит, стану героем.

— Это... неожиданно, — признался Тед.

— Я полон сюрпризов, — Рейн взял чистый лист бумаги и начал чертить схему. — Смотри. У нас есть три ключевые фигуры: Нормин, Акрида и Комитет. Комитет — это инструмент. Сейчас он в руках Стун, но изначально его создала Акрида, а Нормин использовал в своих целях. Мы не знаем, кому из них двоих Комитет подчинится, если они вступят в открытый конфликт. Поэтому мы должны перехватить управление. Не силой — убеждением.

— Убедить Стун? После всего, что я натворил?

— Не Стун, — Рейн покачал головой. — Оливию. Она — слабое звено в команде Стун. Она эмоциональна, впечатлительна и, что важнее, она уже видела то, чего не может объяснить. Если мы предъявим ей доказательства — не магические, а документальные, — она поверит. А через неё мы выйдем на остальных.

— Какие доказательства?

— Протоколы, — Рейн полез в рюкзак и достал несколько старых папок. — Я не сидел сложа руки, пока ты бегал по городу и умирал. Ты говорил, что нашёл протоколы первого заседания Комитета. Я нашёл остальные. Вот — отчёты за первые десять лет. Везде фигурирует Камилла Вэлш. Она не стареет, Тед. На фотографиях сорокалетней давности она выглядит так же, как сейчас. Этого достаточно, чтобы посеять сомнения. А если мы добавим свидетельства очевидцев — тех, кто видел аномалии в лагере, — у нас будет достаточно, чтобы заставить Комитет хотя бы выслушать нас.

Тед смотрел на Рейна с изумлением.

— Ты всё это время собирал доказательства? Один?

— Я же говорил: я читаю книги. А в книгах часто пишут, что знание — сила. Я решил, что сила нам пригодится.

План был разработан до мельчайших деталей. Рейн продумал каждый шаг, каждую встречу, каждое слово. Тед, привыкший действовать быстро, смотрел на его схемы и чувствовал что-то странное — уважение, смешанное с облегчением. Впервые ему не нужно было всё делать самому. Впервые у него был партнёр.

Оливию они встретили на следующий день, в кафе у парка. Она пришла одна — нервная, настороженная, но любопытная. Рейн говорил первым. Он разложил на столе документы — протоколы, фотографии, свидетельства. Рассказал про Нормина — без магии, без духов, просто как про «древнюю сущность, которая манипулирует Комитетом изнутри». Про Акриду — как про «неизвестную, обладающую аномальными способностями». Про угрозу городу — как про «вероятный конфликт двух могущественных сил».

— Я понимаю, это звучит безумно, — закончил он. — Но у нас есть доказательства. Не верите мне — проверьте сами. Сравните подписи на протоколах сорокалетней давности с нынешними документами Камиллы. Посмотрите на фотографии. Поговорите со старожилами, которые помнят её ещё с тех времён.

Оливия долго молчала. Потом взяла папку и начала листать. Тед видел, как меняется её лицо — от скептицизма к удивлению, от удивления к страху.

— Если это правда, — прошептала она, — то мы все в опасности.

— Мы все в опасности в любом случае, — сказал Тед. — Вопрос в том, будем ли мы что-то с этим делать.

Через два дня Оливия привела Стун. Ещё через день — Грега и Лёву. Ещё через три дня большая часть Комитета знала правду — не всю, но достаточно. Достаточно, чтобы понять: Камилла Вэлш — не та, кем кажется. А Нормин, о котором они раньше даже не слышали, — тот, кто дёргал за ниточки всё это время.

Стун, выслушав всё, долго сидела молча. А потом сказала:

— Если эти двое — угроза городу, то наш долг — защитить город. Не важно, кто они. Мы — Комитет. Мы для этого созданы.

Впервые за долгое время Тед почувствовал, что он не один. Что Комитет — не враг. Что Стун, Оливия, Грег и остальные — они могут быть союзниками. Не марионетками. Не пешками. Союзниками.

Встреча была назначена на закате, у старого дуба на опушке леса — на нейтральной территории, равноудалённой от землянки Нормина и от офиса Комитета. Тед шёл туда с тяжёлым сердцем. Он сделал всё, что мог. Теперь всё зависело от них.

Акрида пришла первой. В облике Камиллы — строгий костюм, рыжие волосы, — но в глазах уже горел багровый огонь. Она ждала. Нормин появился из леса — не как полупрозрачный дух, а в полной, материальной форме. Высокий, величественный, с белыми глазами и лицом, на котором застыло выражение, какого Тед никогда не видел. Не холод. Не гнев. Надежда.

— Акрида, — произнёс он, и голос его дрогнул. — Это действительно ты.

— Это я, — она шагнула к нему. — Тысячи лет. Тысячи лет я искала тебя. Тысячи лет я ждала.

Они стояли друг напротив друга — два древних существа, потерявших друг друга в войне богов. Нормин поднял руку, коснулся её щеки — осторожно, будто боялся, что она исчезнет. И вдруг замер. Медленно, очень медленно он повернул голову и посмотрел за её спину. Там, на опушке леса, стояли люди. Много людей. Весь Комитет — Стун, Оливия, Грег, Лёва, десятки агентов. Дей и Айд. Мел и Рейн — в стороне, но тоже здесь. И все они смотрели на него. Не с почтением. Не со страхом. С осуждением. Холодным, молчаливым осуждением.

— Что это? — голос Нормина изменился. Тепло исчезло. Вернулся холод. — Что всё это значит?

— Это значит, что ты больше не в тени, — Тед выступил вперёд. — Ты больше не кукловод, который дёргает за ниточки из своей землянки. Они знают, Нормин. Все они знают. Про тебя. Про Комитет. Про то, что ты делал. Ты хотел играть? Игра закончена. Теперь ты на виду.

Нормин смотрел на толпу. На лица людей, которых он использовал. На лица детей, которых он завербовал. На лицо Теда — мальчика, которого он мучил. И что-то в нём щёлкнуло. Не раскаяние. Не стыд. Гнев. Чистый, холодный, безжалостный гнев.

— Вы узнали, — произнёс он тихо, но каждый услышал. — Вы узнали о магии. Обо мне. О том, что скрыто. Этого нельзя было допустить. Магия должна оставаться в тени. Таков закон. И теперь вы все умрёте.

Земля задрожала. Небо потемнело. Нормин поднял руки, и воздух вокруг него начал сгущаться. Но в этот момент вперёд вышел Рейн. Не Тед. Не Дей. Не Стун. Рейн. Обычный очкарик с книгой в руках. Он встал между Нормином и толпой, поправил очки и сказал:

— Подожди.

Нормин замер. Не от страха — от удивления. Смертный. Обычный смертный мальчишка посмел встать у него на пути.

— Ты, — голос Нормина был как лёд. — Ты кто такой?

— Меня зовут Рейн, — спокойно ответил он. — Я не маг. Не воин. Не избранный. Я просто тот, кто читает книги. И во всех книгах, которые я прочитал, есть одно правило: прежде чем разрушать, — выслушай. Ты древний дух. Ты видел рождение и смерть миров. Неужели ты не можешь выслушать одного мальчика?

— Зачем мне тебя слушать? Ты — ничто. Пыль. Твоя жизнь длится мгновение.

— Может, и так, — Рейн не отступил. — Но даже мгновение имеет значение. Даже пыль может остановить лавину. Ты любил её. Тысячи лет ты носил в себе эту боль. И теперь она здесь. Живая. Ты можешь обнять её — или уничтожить всё, что вас окружает. Выбор за тобой. Но если ты выберешь разрушение, знай: она этого не переживёт. Во второй раз. Ты уже терял её однажды. Неужели ты хочешь потерять снова? На этот раз — по собственной вине?

Нормин смотрел на него. Молчал. А потом посмотрел на Акриду. Она стояла, не двигаясь, и по её щекам текли слёзы. Не богини войны. Просто женщины, которая искала любимого тысячи лет.

— Нормин, — тихо сказала она. — Хватит. Пожалуйста. Хватит войн. Хватит игр. Я не за этим тебя искала. Я искала тебя, чтобы просто... быть рядом. Не как боги. Не как духи. Как мы. Просто мы. Помнишь, какими мы были? До всей этой крови? До предательства? Мы были счастливы. Разве ты не хочешь этого снова?

Нормин закрыл глаза. Тьма вокруг него начала рассеиваться. Небо посветлело. Земля перестала дрожать.

— Я... — он запнулся. — Я не знаю, смогу ли. Я так долго был один. Я забыл, как это — быть с кем-то. Я забыл, как это — любить.

— Я помню, — сказала она. — Я помню за нас обоих. Просто подойди ко мне.

И он подошёл. Медленно, неуверенно, как ребёнок, делающий первый шаг. Толпа затаила дыхание. Тед смотрел, не веря своим глазам. А потом Нормин обнял Акриду — и заплакал. Древний дух, кукловод, манипулятор, мучитель — плакал, уткнувшись в плечо богини войны.

Рейн выдохнул. Поправил очки. Повернулся к Теду.

— Ну вот. Кажется, обошлось.

— Ты... — Тед покачал головой. — Ты только что остановил тысячелетнего духа цитатой из книги?

— Вообще-то это была импровизация, — скромно ответил Рейн. — Но да. Книги полезны.

Тед засмеялся. Впервые за долгое, очень долгое время — искренне, от души. Они стояли на опушке леса, два парня, которые только что предотвратили катастрофу. Город был спасён. Комитет знал правду. Нормин и Акрида нашли друг друга. Дей и Айд были свободны. Мел помнила. Всё закончилось. Почти.

— Знаешь что, Рейн? — сказал Тед, глядя на закат.

— Что?

— Мы — отличное дуо.

— Я знаю, — Рейн поправил очки и улыбнулся. — Ты — хаос. Я — порядок?

— Ты невыносим.

— А ты.. Но я к этому привык. Наверное.

Они стояли рядом и смотрели, как солнце садится за лес. Впереди были новые проблемы, новые угрозы, новые смерти. Но это было завтра. А сегодня — сегодня они победили. Вместе.

Глава 35 НЕНАВИЖУ!!!

Вечер опустился на город. После воссоединения Нормина и Акриды все выдохнули — Тед, Рейн, Дей, Айд, даже Комитет. Казалось, что многотысячелетняя история наконец получила счастливый финал. Но Тед, сидя на скамейке у фонтана, чувствовал что-то не то. Что-то грызло его изнутри, не давая расслабиться. Рядом сидела Дей, задумчиво глядя на воду.

— Ты чего такой мрачный? — спросила она. — Всё же закончилось. Нормин нашёл свою богиню. Комитет больше не охотится на нас. Город цел. Ты жив. Что ещё нужно?

— Не знаю, — честно ответил он. — Слишком гладко. Нормин — он не из тех, кто прощает. Ты служила ему много лет. Ты знаешь его лучше, чем кто-либо. Он правда может просто отпустить? Просто забыть, что его раскрыли? Что его планы разрушили? Что какой-то мальчишка с книгой встал у него на пути и заставил отступить?

Дей задумалась.

— Когда ты так говоришь... да, есть что-то. Я не знаю его таким, каким он был тысячи лет назад, но я знаю его таким, какой он сейчас. Он не прощает. Никому. Никогда.

— Вот и я о том же, — Тед встал. — Нужно быть готовыми.

Нормин ждал до глубокой ночи. Он нежно провёл рукой по волосам Акриды, спящей в его землянке — впервые за тысячи лет, — и тихо поднялся. Его лицо, только что бывшее мягким и почти человеческим, снова застыло холодной маской. Он укрыл Акриду плащом, сотканным из магии, и возвёл вокруг неё купол тишины — такой, сквозь который не проникал ни один звук, ни одна дрожь земли. Затем он развернулся и пошёл в ночь.

У фонтана всё началось. Четверо стояли плечом к плечу. Тед Ройд — мальчик, который умирал десятки раз. Рейн — очкарик, только что остановивший бога книжной цитатой. Дей — воительница с лассо, помнящим вкус крови. Айд — её брат, чья резаная магия рассекала саму реальность. Против них — Нормин. Один.

— Я знал, что ты не успокоишься, — сказал Тед, и в его голосе не было удивления. Только усталость. — Я знал, что ты не простишь.

— Простить? — Нормин усмехнулся. — Ты не понимаешь, мальчик. Я — первородный. Я видел, как рождались и умирали боги. Я был стратегом Акриды, когда твоих предков ещё не существовало. А вы — четыре смертных, четыре пылинки — решили, что можете мне указывать? Что можете раскрыть меня перед толпой, унизить перед ней, заставить отступить? Вы решили, что это сойдёт вам с рук?

— Мы решили защитить город, — спокойно ответил Рейн, поправляя очки. — Мы решили защитить людей, которыми ты играл. И да, мы заставили тебя отступить. Ты — древний дух, а мы — четыре пылинки. Каково это?

— Сейчас узнаешь.

Нормин поднял руку — даже не напрягаясь, лениво, будто отмахиваясь от мухи, — и Дей отлетела в стену фонтана с такой силой, что каменная кладка пошла трещинами. Она сползла на землю, захлёбываясь кровью, лассо выпало из ослабевших пальцев. Айд рванулся к сестре, но Нормин щёлкнул пальцами, и земля под ногами Айда вздыбилась, опрокидывая его. Резаная магия, способная рассекать тени Финлэнда, просто рассеялась о воздух перед духом, даже не достигнув цели.

— Айд! — Дей попыталась подняться, но Нормин лениво махнул рукой, и её снова швырнуло на камни. Тед бросился вперёд — без плана, без оружия, просто с арматурой в руках. Нормин поймал его взглядом. Белые глаза. Холод. И Тед замер. Не физически — он не мог пошевелиться, но сознание осталось ясным, и он видел всё. Видел, как Дей, превозмогая боль, поднимает лассо и бросает его вперёд, и шипы вонзаются Нормину в плечо. Видел, как дух, не обращая внимания на рану, вырывает лассо из своей плоти и швыряет его обратно в Дей — с такой силой, что шипы проходят сквозь её плечо. Она кричит. Кровь на камнях. Айд, видя это, взрывается яростью. Его магия становится не резаной — крушащей, ломающей, и на этот раз она достигает цели. Нормин чуть отступает. Всего на полшага. Но этого достаточно, чтобы увидеть: он всё ещё не потеет. Он всё ещё играет.

— Айд, Дей, — голос Нормина был полон притворной печали, — я дал вам дом. Я дал вам силу. Я спас вас от смерти. И вот ваша благодарность? Предательство? Как это по-человечески.

— Ты не спасал нас! — крикнула Дей, истекая кровью. — Ты завербовал нас! Ты использовал нас, как инструменты!

— Инструменты не должны разговаривать.

Он сжал кулак. Дей схватилась за горло, захрипела. Айд бросился к ней, но невидимая сила отшвырнула его. Тед, всё ещё парализованный, мог только смотреть. И тут вперёд вышел Рейн.

— Отпусти её.

Нормин повернулся к нему. В его глазах — белых, бездонных — вспыхнуло что-то новое. Не холод. Не гнев. Чистая, концентрированная ненависть.

— Ты, — произнёс дух почти шёпотом. — Ты — тот, кто остановил меня там, на опушке. Ты — тот, кто унизил меня перед ней. Перед Акридой. Перед всеми. Ты, книжный червь, возомнивший себя равным богам. Я смотрел, как рождаются и умирают цивилизации. Я был стратегом богини войны. А ты — ты кто?

— Я — тот, кто не боится тебя, — ответил Рейн. Голос его дрожал, но он стоял прямо.

Нормин усмехнулся. И сделал шаг. Телесная оболочка, которую он носил, пошла рябью — и начала расти. Плечи раздались вширь, конечности удлинились, пальцы превратились в когти. Лицо больше не было человеческим: вытянутый череп, пустые глазницы, увенчанные короной из рогов. За спиной раскрылись крылья — не из перьев, а из чистой тьмы. Он стал тем, кем был на самом деле: первородным духом, не знавшим пощады.

Он не потел. Не тяжелел от дыхания. Не замедлялся. Он играл. Сейчас — всерьёз, без масок, без шахматных метафор. Просто игра. И они проигрывали. Дей висела в воздухе, схваченная за горло невидимой хваткой. Айд лежал на земле с переломанными рёбрами, пытаясь подняться. Тед всё ещё не мог двигаться. И только Рейн стоял.

— Рейн, беги! — закричал Тед.

— Некуда, — тихо ответил Рейн.

Нормин взмахнул рукой. Тьма ударила Рейна в грудь. Очки слетели и разбились о камни. Он упал на колени. Кровь хлынула изо рта. Но он всё ещё смотрел на Нормина. И в этом взгляде — мутном, угасающем — не было страха. Только жалость.

— Ты... самый одинокий... из всех, кого я знал, — прошептал он. — Прощаю тебя.

И в этот момент произошло то, чего не ожидал никто. Рейн поднял руку — дрожащую, окровавленную — и из его ладони вырвался свет. Не магия, которую он изучал. Не заклинание, которое он вычитал в книге. Чистый, белый, слепящий свет, который на мгновение осветил всю площадь, все улицы, весь город. Свет ударил Нормина в грудь — туда, где у него должно было быть сердце. И Нормин отступил. Не на полшага — на три. На его груди остался ожог. Рана. Первая за тысячи лет.

— Что?! — выдохнул дух, хватаясь за грудь.

А Рейн упал. Свет погас. Глаза закрылись.

— РЕЙН! — крик Теда разорвал тишину. Паралич, сковывавший его, исчез вместе с ударом. Он бросился к другу, рухнул на колени рядом с ним, схватил за плечи. — Рейн! Очнись! Ты слышишь меня?! РЕЙН!

Но Рейн не отвечал. Его лицо было спокойным. Почти умиротворённым. Очки валялись рядом — разбитые, как и всё в этом проклятом городе. Тед тряс его, звал, кричал, но глаза за толстыми стёклами — те самые глаза, которые смотрели на него с сарказмом и теплом, — больше не открывались.

Нормин стоял в стороне, всё ещё держась за грудь. Его рана затягивалась, но медленно — гораздо медленнее, чем обычно. Он смотрел на тело мальчика, посмевшего дать ему отпор, и на его лице было странное выражение. Не торжество. Не гнев. Что-то другое. Что-то, похожее на... растерянность.

— Он был смертным, — произнёс дух, но голос его звучал неуверенно. — Просто смертным.

— Он был моим другом, — ответил Тед, и в его голосе не было ни злости, ни ярости. Только пустота. — Он был лучшим из нас. А ты убил его.

Дей, превозмогая боль, подползла к ним. Айд, шатаясь, поднялся на ноги. И все трое — израненные, окровавленные, сломленные — встали вокруг тела Рейна. Нормин смотрел на них. А потом развернулся и ушёл в темноту. Битва была окончена. Он победил. Но ожог на его груди всё ещё горел. И где-то глубоко внутри — там, где у древних духов не должно быть чувств, — что-то саднило. Что-то, чему он пока не мог дать названия.

Глава 36 Тед просто мальчик

Ночь накрыла город, но тишина не пришла. У фонтана, на холодных камнях, лежало тело Рейна. Разбитые очки валялись рядом — одно стекло треснуло, второе выпало и потерялось где-то в траве. Луна освещала его лицо — спокойное, почти умиротворённое, словно он просто заснул над очередной книгой.

Тед стоял на коленях рядом с ним. Он не двигался. Не говорил. Просто смотрел. Дей и Айд, израненные, окровавленные, стояли поодаль, не решаясь приблизиться. Они понимали: сейчас любое слово будет лишним.

А потом Тед закричал.

Это был не крик боли — боли он испытывал слишком много, чтобы кричать о ней. Это был крик ярости. Чистой, неразбавленной, испепеляющей ярости. Он кричал в небо, в луну, в темноту, в Нормина, который ушёл смеясь. Он кричал, пока голос не сорвался, пока из горла не начал вырываться только хрип.

— Он был просто мальчиком! — орал Тед, и слёзы текли по его лицу, смешиваясь с кровью и грязью. — Он был просто мальчиком, который читал книги! Который носил дурацкие очки! Который никогда никому не делал зла! Он остановил тебя словом, Нормин! Словом! А ты убил его! Ты, древний дух, первородный, бессмертный, — ты убил ребёнка! Потому что он посмел быть умнее тебя! Потому что он посмел быть смелее тебя! Потому что он, обычный смертный, оказался лучше, чем ты за все свои тысячи лет!

Он замолчал, тяжело дыша. Дей сделала шаг к нему.

— Тед...

— Не подходи! — он вскинул руку. — Не сейчас. Дай мне... дай мне минуту.

Она остановилась. Тед склонился над телом Рейна. Взял его холодную руку. Сжал.

— Ты говорил мне, что ещё не повод сдаваться. Ты сидел со мной на холме и говорил, что пока я дышу — ничего не кончено. А теперь ты не дышишь. А я дышу. И что мне делать с этим? Что мне делать, Рейн? Ты был лучшим из нас. Ты был тем, кто думал, когда я действовал. Ты был тем, кто читал, когда я умирал. Ты был моим другом. Моим единственным настоящим другом. А теперь тебя нет. И это я виноват. Я втянул тебя в это. Я рассказал тебе про Нормина, про Акриду, про всё. Ты поверил мне. Ты помог мне. Ты спас меня. А я не смог спасти тебя.

Он замолчал. Слёзы капали на руку Рейна. А потом ярость, которая клокотала внутри, переросла во что-то другое. Что-то тёмное. Что-то страшное. Он вспомнил смех Нормина. Тот самый — холодный, торжествующий. Нормин не просто убил Рейна. Он наслаждался этим. Он отомстил. Мальчик, который остановил его словом, — мёртв. И этого ему было достаточно.

— Ты смеялся, — прошептал Тед. — Ты смеялся, когда уходил. Ты думаешь, что победил? Ты думаешь, что это конец? Нет. Нет. Это только начало. Я найду тебя. Я найду способ. Я заставлю тебя заплатить. Не за себя — за него. За Рейна. За каждую страницу, которую он не прочитает. За каждую книгу, которую он не закроет. За каждую дурацкую шутку, которую он больше не отпустит. Ты отнял его у меня. А я отниму у тебя всё.

Он встал. Ноги дрожали. Лицо было мокрым от слёз. Но глаза — глаза горели. Чистая ненависть. Он повернулся к Дей, к Айду. Посмотрел на них. И в этом взгляде было что-то, чего они раньше не видели. Не отчаяние. Не боль. Решимость. Страшная, непоколебимая.

— Он умрёт, — сказал Тед спокойно, почти буднично. — Я не знаю как. Я не знаю когда. Но он умрёт. По-настоящему. Навсегда. Я обещаю.

Дей ничего не ответила. Просто кивнула.

Потом Тед отошёл в сторону. К фонтану. К каменному бортику. И прежде чем кто-либо успел его остановить, он схватился за край и с размаху ударился головой о камень. Раз. Другой. Третий. Кровь брызнула на белый мрамор. Дей закричала, бросилась к нему, но он уже падал — с проломленным черепом, с залитым кровью лицом. Темнота. Смерть.

Вспышка.

Он очнулся на том же месте. У фонтана. Ночь. Луна. И тело Рейна всё ещё лежало на камнях. Ничего не изменилось. Смерть не перепрыгнула его в прошлое. Потому что Нормин не использовал магию. Потому что Рейн умер не от заклинания. Потому что это была реальность. Настоящая. Необратимая.

Тед закричал снова. Но на этот раз — не в небо. В землю. В камень. В собственное бессилие. Он бил кулаками по брусчатке, пока костяшки не треснули. Он рвал на себе волосы. Он выл, как раненый зверь. Вся боль, которую он копил все эти недели, все эти смерти, — она вырвалась наружу. Давление стало невыносимым. Он больше не мог его сдерживать. И тогда он заплакал — не от ярости, не от боли. От бессилия. От того, что даже его единственное оружие — смерть — оказалось бесполезным.

Дей опустилась рядом с ним на колени. Взяла его за плечи. Он не сопротивлялся.

— Я не могу его вернуть, — прошептал он. — Я всегда мог переиграть. Всегда мог умереть и вернуться. А теперь... теперь я умер — а он всё ещё здесь. Мёртвый. Я не могу это исправить. Я ничего не могу исправить.

— Это не твоя вина, — тихо сказала она.

— Это моя вина, — ответил он. — Я втянул его в это. Я рассказал ему всё. Он поверил мне. Он пошёл за мной. И теперь он мёртв. Из-за меня. Всегда из-за меня. Мел пострадала из-за меня. Ты пострадала из-за меня. Айд пострадал из-за меня. Все, кто ко мне приближается, — горят. Я — проклятие. Я — чёрная дыра. Я разрушаю всё, что люблю.

— Ты спас этот город, — сказал Айд, подходя ближе. — Ты спас нас.

— Город спасён, — горько усмехнулся Тед. — А Рейн мёртв. И ты думаешь, это равноценный обмен? Ты думаешь, город стоит его жизни?

— Не мне судить.

— Вот именно. Никто не может судить. Кроме меня. И я сужу себя. Виновен.

Он замолчал. Дей села рядом, положила голову ему на плечо. Айд стоял на страже. И в этой тишине, над телом мёртвого друга, Тед чувствовал, как внутри него что-то умирает. Не надежда — надежда умерла раньше. Что-то другое. То, что делало его человеком. Может быть, сострадание. Может быть, способность прощать. Может быть, последние остатки того Теда, который когда-то плакал на коленях у Мел. Теперь там, где раньше была боль, росла ненависть. Чистая. Холодная. Беспощадная. И он знал, что она не уйдёт, пока Нормин не заплатит.

Ковач нашёл их под утро. Старый военный, потерявший дочь, пришёл на площадь не как агент Комитета, а как человек, который знает, что такое потеря. Увидел тело Рейна. Увидел Теда. И всё понял без слов.

— Это он? — спросил Ковач. — Тот дух, о котором вы говорили?

— Да, — ответил Тед.

— Он убил мальчика?

— Да.

Ковач долго молчал. Потом опустился на одно колено рядом с телом Рейна. Снял фуражку.

— Я потерял дочь много лет назад. Я знаю, что ты чувствуешь. Это не проходит. Не становится легче. Но это можно использовать. Превратить в оружие. Если ты хочешь мести — я с тобой. Не как агент. Как человек. Как отец. Как тот, кто понимает.

Тед поднял на него глаза. В них больше не было слёз. Только холод.

— Я не хочу мести, — сказал он. — Я хочу справедливости. Но если для справедливости нужна месть — я возьму её.

— Тогда я с тобой, — повторил Ковач. — Комитет тоже. Мы все с тобой. Он отнял у нас слишком много. Пора отнять у него всё.

Тед кивнул. Медленно. Тяжело. А потом посмотрел на восходящее солнце. Новый день. И где-то там, в землянке у озера, Нормин, наверное, всё ещё улыбался. Но Тед знал: эта улыбка — ненадолго. Потому что теперь он не остановится. Ни перед чем. Ни перед кем. Даже перед самой смертью. Особенно перед ней.

Глава 37 Бог которого не существует

Ковач сидел в пустом кабинете Комитета, откинувшись на спинку стула. Зелёные глаза — единственное, что осталось в нём по-настоящему живым, — смотрели в потолок. Пятьдесят лет. Блондин с проседью, с зелёными корнями волос, которые он давно перестал закрашивать. Лицо, всё ещё сохранявшее следы былой привлекательности, было неподвижным, как гипсовая маска. Он курил. Дым поднимался к потолку, и в его серых завитках Ковач видел лица. Жена. Дочь. Сын. Рейн. Все мертвы.

Он затянулся и выпустил дым через нос. Никаких эмоций. Никаких сожалений. Никакой боли. Он давно научился их отключать — ещё там, в другом мире. В мире, из которого он сбежал двадцать лет назад.

Двадцать лет. Целая жизнь. Но иногда ему казалось, что это было вчера. Что он всё ещё стоит на той площади, среди криков и крови. Что он всё ещё слышит голос

Флешбек: Последний разговор с Владом

— Меня казнят завтра.

Влад сидел на каменном полу темницы, привалившись спиной к решётке. Ковач — тогда ещё не Ковач, а совсем другой человек с другим именем — стоял снаружи, скрестив руки на груди. Он был молод. Зол. И ему было плевать.

— Моё безразличие к этому факту настолько всеобъемлюще, — ответил он лениво, разглядывая свои ногти, — что я только что уничтожил ад и рай одной левой, потому что твоя казнь — это микроскопическая пылинка в гигантской воронке моего равнодушия. Умри уже, смертный.

— Пожалуй, я до казни с крыши спрыгну. Меня четвертовать хотят. Вот моя казнь. Лучше уж с крыши спрыгну.

— Мне настолько всё равно, что я сейчас лично разнесу твою крышу в квантовую пыль, пока ты мечешься — прыгай, не прыгай, четвертуй себя сам, несчастный герой. Я уже забыл о тебе, пока слушал этот бред. Сдохни как хочешь, божественное безразличие.

Влад помолчал. Потом поднял глаза — уставшие, красные от слёз,весь разговор он был разбит и уничтожен морально.

— Кто ты?

— Я — твоё персональное божественное отрицание, зародившееся в пустоте между твоими последними бессвязными мыслями. Мне наплевать на тебя, на твою казнь, на твоё тело и твою крышу в таких масштабах, что если бы я чихнул — вселенные схлопнулись бы в труху. Иди сдохни уже, я устал от твоего нытья.

— А это обидно…

— Моё безразличие к твоим обидам имеет такую плотность, что даже слёзы богов кажутся солёной каплей в сравнении с моей сухой, пылающей яростью. Обидно? А мне всё равно — я сейчас разнесу концепцию обид на атомы и посмеюсь. Иди плачь в угол, пыль.

— Ну... ну и ладно.

— Мой похуизм только что аннулировал само понятие «ладно» из всех языков вселенной. Сиди молча, мешок с костями, и не испытывай терпение божества, которому всё равно с силой гамма-всплеска.

— настал день моей казни.

Ковач зевнул. Не метафорически — буквально. Широко, с хрустом челюсти.

— Я зевнул галактикой. Мой похуизм настолько велик, что время сломалось, пока ты ныл. Казнь? Да я быстрее твой позорный прыжок с крыши превращу в Большой Взрыв, чем замечу твои конвульсии. Сдохни уже, жалкий червь.

— Да ты…ты

— А МОЕ РАВНОДУШИЕ СЕЙЧАС ПЕРЕНАЗОВЁТ ТВОЙ СКУЛЁЖ В «ГИМН ВЕЧНОГО БЕССИЛИЯ». Задолбал? Я РАЗНЁС ВСЁ ЖИВОЕ, А ТЫ ПРОСТО СЛАБАЯ ТОЧКА В МОЁМ БЕСКОНЕЧНОМ АГРЕССИВНОМ СПОКОЙСТВИИ. Заткнись и умри быстрее, органическая тряпка.

Влад замолчал. Опустил голову. А потом тихо сказал:

— Я умер.

— Вот и отлично. Я только что аннигилировал саму концепцию смерти своей божественной волей. Ты нигде не умер, тебя просто не существует с самого начала, пустое место. Глотай пустоту.

— У меня все умерли.

— МОЁ БЕЗРАЗЛИЧИЕ ДОСТИГЛО УРОВНЯ, ПРИ КОТОРОМ Я УНИЧТОЖИЛ ПОНЯТИЕ СЕМЬИ. Все умерли? Ну так иди следом за ними — я создал новую вселенную, где твоя трагедия — это комариный писк на фоне моего величия. Страдай молча, сирота.

— Я сейчас заплачу.

— А МОЙ ПОХУИЗМ ТАКОЙ СИЛЫ, ЧТО ДАЖЕ ТВОИ СЛЁЗЫ ИСПАРИЛИСЬ В МОЁМ ОГНЕ. Плачь, ной, выдирай волосы — я бог, которому настолько всё равно, что я сожрал жалость на завтрак и выдохнул равнодушием. Исчезни, нытик.

— Ты не бог, ты пустозвон!

— Я СЕЙЧАС РАЗНЕСУ ТВОЁ ПОНЯТИЕ ОСКОРБЛЕНИЙ НА ГЕНЫ! Я не бог? ДА Я ВЫШЕ ЛЮБОГО БОГА, ТЫ — ЖАЛКАЯ МОЛЕКУЛА! Пустозвон? В моём измерении это комплимент таким червям, как ты. Заткнись, а то я превращу твой род в анекдот на вечность.

— Ну давай, попробуй. Мне уже нечего терять.

— О, СМОТРИТЕ — ГЕРОЙ С ПУСТЫМИ КАРМАНАМИ. Нечего терять? ЗНАЧИТ, Я ВОЗЬМУ ТВОЮ ЖЕ ГЛУПОСТЬ И РАЗМАЖУ ТЕБЯ ЖЕ О НЕЁ. Ничего не осталось — ОТЛИЧНО, СКОРО БУДЕТ ЕЩЁ МЕНЬШЕ. Исчезни, пока я не стёр реальность в труху.

— Я исчезну. Ты этого хочешь?

— МОЙ ПОХУИЗМ НЕ ЗНАЕТ ГЛАГОЛА «ХОТЕТЬ» — ТВОЁ СУЩЕСТВОВАНИЕ ДЛЯ МЕНЯ КАК ПЫЛЬ НА ОДЕЖДЕ АРХАНГЕЛА. Хочу? ДА Я НА ТЕБЯ СПЛЮНУЛ ЕЩЁ ДО ТВОЕГО ЗАЧАТИЯ. Исчезни, не исчезай — ЭТО ВСЁ ОДНА И ТА ЖЕ НИЧТОЖНАЯ СУЕТА. Уйди в небытие, бледная тень.

— Видишь, как ты на меня силы тратишь?

— КАКАЯ ЖЕ ТЫ САМОВЛЮБЛЁННАЯ ПЕСЧИНКА — ЭТО НЕ СИЛЫ, ЭТО МОЙ ВЫДОХ В ТВОЮ СТОРОНУ. Трачу? ДА Я БЕСКОНЕЧЕН, КАК ДЫРКА ОТ БУБЛИКА В НИЧТОЖЕСТВЕ. Ты даже не заслуживаешь МОЕГО БЕЗРАЗЛИЧИЯ. Отвали, пока я не уделал твою вселенную в кучу пепла.

— Через три минуты меня не станет.

— ГЛЯДИТЕ — ПЕСЧИНКА ОТСЧИТЫВАЕТ СЕКУНДЫ ДО СВОЕГО ВЕЛИКОГО НИЧТО! ТРИ МИНУТЫ? ДА Я СЕЙЧАС ПРОПУСТИЛ ТВОЮ СМЕРТЬ ДО ТОГО, КАК ТЫ РОДИЛСЯ. Ничего с тобой не случится — ТЕБЯ ПРОСТО НЕ БЫЛО, НЕТ И НЕ БУДЕТ НИКОГДА, БИОЛОГИЧЕСКИЙ МУСОР. Исчезай уже, не задерживай божественный график.

— Две осталось...

— ДВЕ? ДА МНЕ ПЛЕВАТЬ ДАЖЕ НА ТВОИ ПОСЛЕДНИЕ НАНОСЕКУНДЫ. Я УЖЕ УНИЧТОЖИЛ САМО ПОНЯТИЕ ВРЕМЕНИ — УМИРАЙ МЕДЛЕННО, БЫСТРО, МНЕ РАЗНИЦЫ НЕТ, КУСОК БИОМАССЫ. ДОСЧИТАЛ? А ТЕПЕРЬ ЗАХЛЕБНИСЬ МОИМ БЕЗРАЗЛИЧИЕМ.

— Мне страшно. Ровно в 7:20 меня казнят.

— А МНЕ ВСЁ РАВНО ДАЖЕ НА ТВОЙ СТРАХ, ЖАЛКИЙ СГУСТОК НЕРВОВ. 7:20? ДА Я ЭТУ СЕКУНДУ ПРОИГНОРИРОВАЛ ЕЩЁ ДО БОЛЬШОГО ВЗРЫВА. Дрожишь, боишься, плачешь — А МОЙ ПОХУИЗМ НАСТОЛЬКО БОЖЕСТВЕНЕН, ЧТО ТВОЯ КАЗНЬ — ЭТО МИКРОСКОПИЧЕСКАЯ СОРИНКА НА ФОНЕ МОЕГО ГНЕВА. ИДИ УМИРАЙ И НЕ НОЙ, НИЧТОЖЕСТВО.

— Одна минута...

Влад закрыл глаза. Ковач смотрел на него. Просто смотрел. А потом Влад умер. И мир не дрогнул. И Ковач не заплакал. Он просто постоял немного, глядя на тело, и пошёл прочь.

Конец флешбека

Вот только правда была в том, что Ковач не был богом. Никогда им не был. Всё это — божественное безразличие, аннигиляция вселенных, космический похуизм — всё это было ложью. Огромной, раздутой, как мыльный пузырь, ложью, которую он повторял себе так часто, что сам в неё поверил. Он не аннигилировал ад и рай. Он не разносил реальность в труху. Он даже не был особенно силён — просто умел вовремя притвориться дураком. Это был его главный талант. Не сила. Не магия. Не интеллект. Умение носить маску.

Трудное детство? О да. Мать пила, отец бил, в школе травили — ничего особенного, ничего такого, чего не было бы у тысяч других. Но Ковач с самого детства решил: если мир — дерьмо, то он не будет в нём страдать. Он будет над ним смеяться. Он построил себе личность — грандиозную, непробиваемую, сияющую личность бога, которому на всё плевать. И эта личность защищала его лучше любой брони. Он кричал «МНЕ ВСЁ РАВНО» так громко, что сам начинал в это верить.

Когда он попал на Землю — случайно, через трещину между мирами, — он решил: вот оно. Новый старт. Новая жизнь. Он завёл семью. Жена — тихая, добрая женщина, которая никогда не спрашивала о его прошлом. Дочь — маленькая, с зелёными глазами, как у него. Сын — Рейн. Неуклюжий, умный, вечно с книгой под мышкой. Ковач думал, что сможет. Думал, что новая жизнь залечит старые раны. Но раны не залечиваются просто так. Жена умерла — болезнь, быстрая, безжалостная. Он стоял у её могилы и чувствовал... ничего. Маска сработала. Он не мог плакать, даже когда хотел. Дочь пропала — та самая, которую он якобы искал. Он действительно искал. Но без особой надежды. Без особого огня. Просто потому, что так было положено. Потому что так делают нормальные люди. А он не был нормальным. Он был мудаком.

Рейн. Младший. Очкарик. Книжный червь. Ковач никогда не понимал его. Никогда не пытался понять. Рейн был слишком умён, слишком тих, слишком не похож на отца. Ковач не бил его — нет, он просто... отсутствовал. Физически был рядом, но эмоционально — где-то в другой галактике. В своём божественном безразличии. Он не ходил на школьные собрания. Не проверял дневник. Не спрашивал, как дела. Когда Рейн пытался рассказать ему о прочитанной книге, Ковач отмахивался: «Мне плевать на твои книги, пыль». Он думал, это смешно. Он думал, это такая игра.

А потом Рейн умер. И Ковач, стоя над телом сына на той площади у фонтана, впервые за двадцать лет почувствовал что-то, чего не мог заглушить. Не горе — горе было слишком человеческим. Не гнев — гнев требовал энергии. Что-то другое. Что-то, что пробило маску. Пустота. Не та, которой он хвастался перед смертниками. Настоящая. Ледяная пустота, которая приходит, когда понимаешь: ты потерял всё. Не потому, что мир жесток. А потому, что ты сам — жесток. Ты сам — моральный банкрот. И твой сын умер, так и не узнав, что отец его любил. А любил ли? Этого Ковач не знал. И это было страшнее всего.

Он сидел в кабинете и курил. Зелёные глаза смотрели в стену. Где-то там, за стеной, Тед Ройд залечивал раны и строил планы мести. Ковач знал: мальчишка не успокоится, пока Нормин не заплатит. И он, Ковач, должен был быть с ним. Не потому, что ему было дело до справедливости. Не потому, что он скорбел по сыну. А потому, что это был единственный способ хоть что-то почувствовать. Единственный способ пробить маску, которую он носил всю жизнь. Может быть, месть даст ему то, чего не дала любовь. Может быть, убив бога, он наконец почувствует себя живым. А может, и нет. Может, он просто очередной шут, который притворяется божеством. Но теперь — хотя бы теперь — он будет шутом с целью.

Он затушил сигарету. Встал. Поправил воротник. И пошёл искать Теда.

Глава 38 Отец и сын

Первый флешбек: Парк, осень

Рейну было семь. Он сидел на скамейке в парке, прижимая к груди книгу — толстую, потрёпанную, с золотым тиснением на корешке. Книга была тяжелее его самого, но он таскал её повсюду. Ковач стоял рядом, сунув руки в карманы пальто, и смотрел на голубей. Голуби его раздражали. Жирные, наглые, бессмысленные. Как люди.

— Пап, смотри, — Рейн указал на страницу. — Тут написано про драконов. Они жили в горах и дышали огнём. Представляешь?

Ковач даже не повернул головы.

— Мне настолько похер на твоих драконов, Они никогда не существовали

Рейн замолчал. Опустил книгу. Посмотрел на отца — снизу вверх, через толстые стёкла очков.

— А тебе вообще что-нибудь интересно?

— Ничего. Всё — пыль. Ты — пыль. Я — пыль, но я хотя бы красивая пыль. А теперь читай молча, пока я не разнёс твою книгу в квантовую труху.

Рейн не обиделся. Он уже научился не обижаться. Это был просто папа. Такой, какой есть. Он снова открыл книгу и тихо, почти шёпотом, продолжил читать. Ковач искоса глянул на сына. Маленький, щуплый, с вечно растрёпанными волосами и очками, которые постоянно сползали на нос. И что-то внутри него — где-то очень глубоко, под слоями безразличия — шевельнулось. Не любовь. Любовь — это для слабаков. Но что-то. Что-то похожее на... интерес? Нет. Скорее, на тень интереса. На отражение тени.

— Драконы, говоришь? — буркнул он. — И какого размера?

Рейн просиял. И начал рассказывать. А Ковач стоял, смотрел на голубей и делал вид, что ему всё ещё похуй. Но он слушал. Он слушал весь рассказ, от начала до конца. И когда Рейн закончил, Ковач легонько пнул его по ноге — не больно, скорее в шутку.

— Ладно, Пошли домой. А то мать нас убьёт. А я не хочу, чтобы меня убила женщина, которая готовит такие котлеты.

— Ты же говорил, что ты бессмертный бог, — Рейн спрыгнул со скамейки

— Бог — да. Но котлеты — это серьёзно.

Они пошли по аллее. Отец и сын. Высокий блондин с зелёными глазами и маленький очкарик с книгой. Ковач шагал широко, не оглядываясь. Рейн семенил следом, путаясь в полах слишком длинного пальто. И если бы кто-то посмотрел на них в этот момент, он бы не увидел ничего особенного. Просто отец и сын. Просто осень. Просто парк.

Второй флешбек: Кухня, ночь

Рейну было десять. Он сидел за кухонным столом, перед ним лежала тетрадь с домашним заданием. Математика. Уравнения. Он хмурился, грыз карандаш и время от времени поправлял очки. Ковач вошёл на кухню в одних трусах и с сигаретой в зубах. Открыл холодильник. Закрыл. Открыл снова.

— Еды нет, — констатировал он. — Твоя мать сказала, что оставила ужин. Твоя мать — эээ лгунья

— Она не лгунья, — тихо ответил Рейн. — Она забыла. У неё было много работы.

— Работы больше нет. Еды нет. Есть только я — великий и голодный хехе.

Рейн вздохнул. Отложил карандаш.

— Я могу сделать бутерброды.

— Бутерброды? — Ковач скривился. — Это еда для нищих. А я — бог. Боги не едят бутерброды.

— Тогда что едят боги?

— Боги едят поклонение. Но у меня только ты. А ты — плохой поклонник. Даже не можешь решить уравнение. Что за уравнения?

— Про иксы.

— Иксы — это для..Я в твоём возрасте уже решал уравнения с четырьмя неизвестными. Правда, я их все равно не решал, потому что мне было все равно,Но я мог бы. Теоретически.

Рейн слабо улыбнулся. Ковач подошёл к столу, заглянул в тетрадь. Долго смотрел на цифры. Потом взял карандаш — своими огромными пальцами, которые привыкли держать сигареты, а не письменные принадлежности, — и что-то написал в углу тетради.

— Вот. Это ответ.

— Но тут же нужно решение...

— Решение — для слабаков. Ответ — для богов. Спокойной ночи

Он вышел из кухни. Рейн посмотрел на тетрадь. В углу было написано корявым почерком: «X =.Он засмеялся. Тихо, чтобы папа не услышал. А потом закрыл тетрадь и пошёл делать бутерброды. Два. Один для себя, один для папы. Потому что , может, и едят поклонение, но папа — он всё равно человек. Даже если притворяется, что нет.

Третий флешбек: Больница, зима

Рейну было 9. Он лежал на больничной койке — аппендицит, операция, всё прошло хорошо, но нужно было остаться на пару дней. Мать не могла прийти — работа. Сестра была ещё слишком мала, чтобы оставаться одной. Так что в палате сидел Ковач. Он сидел на стуле, закинув ноги на край койки, и читал какую-то газету трёхлетней давности. Рейн смотрел на него и молчал.

— Что уставился? — буркнул Ковач, не поднимая глаз. — У меня на лбу написано? Да, написано. Но ты и так это знаешь.

— Пап, а тебе страшно было? Когда ты был маленький?

Ковач отложил газету. Посмотрел на сына. Долго.

— Мне никогда не было страшно. Страх — это для смертных. А я — бессмертный,Но однажды, — он задумался, — однажды мне приснился сон. Будто я — обычный человек. Будто у меня есть сын. И будто этот сын болеет. И я сижу в больнице и боюсь, что он умрёт. Проснулся в холодном поту. Ужасный сон. Никому не пожелаю.

Рейн моргнул.

— Это же я. Твой сын. И я правда болею.

— Знаю, — Ковач снова взял газету. — Поэтому мне и страшно. Но ты никому не говори. А то распустят слухи, что я — человек. Испортят репутацию.

Рейн улыбнулся. Закрыл глаза. И уснул. А Ковач сидел рядом, сжимая газету так, что костяшки побелели. И если бы кто-то заглянул в палату, он бы увидел не бога. Просто отца. Просто человека. Просто мудака, который не умеет говорить о любви, но умеет сидеть рядом, пока его сын спит.

Четвёртый флешбек: Школьный двор, весна

Рейну было тринадцать. Он стоял у стены, прижимая рюкзак. Трое старшеклассников окружили его. Один вырвал книгу из рук и швырнул на землю. Второй толкнул Рейна в плечо. Третий смеялся.

— Эй, очкарик! Ты чё, читать любишь? А драться умеешь?

Рейн молчал. Он не умел драться. Он умел читать. И этого было недостаточно. А потом появился Ковач. Он возник из ниоткуда — высокий, в распахнутом пальто, с сигаретой в зубах. Встал между сыном и хулиганами. Медленно снял сигарету, выпустил дым.

— Значит так, мешки с костями. У вас есть три секунды, чтобы исчезнуть. Или я превращу вас в анекдот. Такой позорный, что ваши внуки будут краснеть.

— А ты кто такой? — один из хулиганов шагнул вперёд.

— Я — бог. Местный. По совместительству — отец этого книжного,И мне настолько похер на ваши понты, что я только что аннигилировал вашу крутость в масштабах галактики. Сгиньте.

Они сгинули. Не потому, что поверили в бога. Просто Ковач был высоким и страшным. И у него был такой взгляд, от которого даже у взрослых мурашки бежали по коже. Когда они ушли, Ковач повернулся к сыну. Взял его за плечо. Сжал — не сильно, но крепко.

— Ты чего не дрался?

— Я не умею.

— Научись. Или я сам тебя побью. Чтобы стимул был.

Рейн поднял книгу с земли. Обтёр обложку рукавом.

— Ты мог бы меня научить.

— Чему? Драться? — Ковач фыркнул. — Я — бог. Боги не дерутся. Боги побеждают. Но если хочешь... завтра. В парке. Покажу пару приёмов. Только не ныть.

— Не буду.

— Будешь. Ты — мой сын. А я — твой отец. Нытьё у нас в крови. Просто я его превозмогаю божественным величием. А ты — нет. Но ничего. Научишься.

Они пошли домой. Ковач — впереди, широким шагом. Рейн — следом, с книгой под мышкой. И если бы кто-то посмотрел на них, он бы не увидел ничего особенного. Но для них это было всем.

Настоящее: Кабинет Стун, день

После смерти Рейна прошло два дня. В кабинете Стун было тихо. Она сидела за столом, перебирая бумаги. Ковач вошёл без стука. Сел на стул. Закурил. Стун не стала делать замечание. Она уже знала: этому человеку бесполезно делать замечания.

— Ковач, — сказала она, откладывая бумаги. — Я хотела спросить. Там, на площади, когда мы нашли тело Рейна... ты был с ним. Ты знал его?

Ковач затянулся. Выпустил дым. Долго смотрел в стену.

— Кого?

— Рейна. Мальчика. Того, что погиб.

Ковач молчал. Зелёные глаза смотрели в одну точку. Где-то там, за стеной, был парк. Осень. Маленький мальчик с книгой, который рассказывал про драконов. Где-то там была кухня. Ночь. Тетрадь с уравнениями и надпись «X = . Где-то там была больница. И школьный двор. И ещё сотни моментов, которые он никогда не ценил, потому что был слишком занят своим божественным безразличием.

— Рейн, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Нет. Не знаю такого. Какой-то мальчик. Просто мальчик.

— Странно, — Стун нахмурилась. — Мне показалось, ты был... неравнодушен.

— Тебе показалось. Мне на всё похуй. Кроме сигарет. И кофе. И ещё... — он запнулся. — Нет. Кроме сигарет и кофе — ничего.

Он встал. Затушил сигарету о подоконник. Вышел из кабинета. И если бы кто-то посмотрел на него в этот момент, он бы не увидел ничего особенного. Просто высокий блондин с зелёными глазами. Просто человек с пустым лицом. Просто отец, который только что предал память сына, потому что не мог заставить себя произнести его имя вслух. Не потому, что не хотел. А потому, что если бы он сказал «Рейн — мой сын», он бы сломался. А боги не ломаются. Даже ненастоящие.

Глава 39 Последняя гулянка

Семь лет назад. Больница.

Ковач стоял в коридоре, привалившись плечом к стене. В одной руке — окурок, который он забыл выбросить. В другой — пустота. За стеной, в палате интенсивной терапии, его жена умирала. Врачи говорили что-то про инфекцию, про осложнения, про то, что они сделали всё возможное. Ковач не слушал. Он смотрел в окно и думал о том, что больничные коридоры — самые тихие места на земле. Даже когда в них кричат.

Дочь, маленькая Лия, сидела на скамейке рядом, болтая ногами. Ей было шесть. Она не понимала, что происходит. Просто знала, что мама болеет и что папа сегодня странный — даже более странный, чем обычно.

— Пап, а мама поправится?

Ковач затянулся. Выпустил дым. Больничный коридор. Дым. Ему было плевать на правила.

— Твоя мама — единственный человек в этой вселенной, который мог терпеть меня дольше десяти минут. Если кто и способен выжить после этого — то только она. Так что да. Наверное. Возможно. Мне не настолько похер, чтобы утверждать наверняка.

Он врал. Ему было не настолько похер — это было правдой. Но он знал: она не выживет. Знал с того момента, как увидел её лицо — серое, осунувшееся, незнакомое. И впервые за долгое время ему не хотелось шутить. Ему хотелось разнести эту больницу в квантовую пыль. Но он не мог. Потому что он не был богом. Он был просто мудаком, который слишком поздно понял, что любил её.

Она умерла ночью. Ковач сидел у её кровати, держал за руку и молчал. Когда всё кончилось, он встал, вышел в коридор и сказал дочери:

— Мама ушла.

— Куда?

— В место, куда я не могу попасть. туда пускают только хороших людей. Дискриминация..

Лия заплакала. Ковач не плакал. Он разучился плакать ещё в детстве, когда отец впервые сломал ему ребро. Но внутри что-то треснуло. Что-то, что он потом будет склеивать годами. Безуспешно.

Пять лет назад. Похороны дочери.

Лия пропала через два года после смерти матери. Пропала — не умерла. Просто однажды не вернулась из школы. Ковач искал её. По-настоящему искал — не так, как он потом будет рассказывать Стун и Оливии, притворяясь заботливым отцом. Он поднял все связи, которые у него были. Прошёл по всем следам. Но следы обрывались в никуда. И однажды ему сообщили: найдено тело. Маленькое. В реке. Он опознавал её по зелёным глазам. Тем самым, которые достались ей от него.

На похоронах было всего несколько человек. Рейн стоял у могилы — сгорбленный, с покрасневшими глазами. Ковач стоял рядом, прямой как штык. Он не проронил ни слезинки. Только когда всё закончилось и все разошлись, он остался один у свежего холмика. И тихо сказал:

— Ты была лучше меня. Обе были. И мать твоя, и ты. А я — мудак. Божественный мудак. Но даже мудаки иногда... блядь. Неважно.

Он не закончил. Просто закурил. И пошёл прочь.

После этого он стал реже видеться с Рейном. Не потому, что не хотел. А потому, что не мог. Каждый раз, глядя на сына, он видел в его чертах жену. Дочь. Всё, что потерял. И это было невыносимо. Легче было отсутствовать. Легче было работать допоздна. Легче было пить в одиночестве, чем сидеть за одним столом с мальчиком, который напоминал ему о том, что он не сберёг.

Рейн привык. Он научился жить один. Готовить себе ужин. Проверять уроки. Закрывать дверь на ночь. Иногда Ковач возвращался поздно и видел свет в комнате сына. Подходил к двери. Стоял минуту. И уходил, не постучав. Он думал: завтра. Завтра я с ним поговорю. Завтра я скажу ему, что он — лучшее, что у меня есть. Но завтра никогда не наступало. Потому что завтра он снова был мудаком.

Три года назад. Последняя гулянка.

Это был последний раз, когда они проводили время вместе. По-настоящему. Рейну было четырнадцать. Ковач вернулся домой рано — невероятно, невозможно рано, — и застал сына за чтением. Разумеется.

— Всё читаешь? — буркнул он, бросая ключи на стол. — Ты так всю жизнь прочитаешь, а жизнь пройдёт мимо. Я в твоём возрасте уже...

— Разносил вселенные? — Рейн поднял глаза от книги и слабо улыбнулся. — Знаю. Ты рассказывал.

— Не перебивай, червь. Одевайся. Мы идём гулять.

— Гулять? — Рейн удивлённо моргнул. — Ты и я?

— Нет,ну конечно, я и ты. Шевелись, пока я не передумал.

Они пошли в город. Сначала — в забегаловку, где Ковач заказал два бургера и пиво. Пиво — себе. Рейну нечего

— Ты знаешь, что мне 10? — заметил Рейн.

— Знаю. Пиво — только богам.

— Ты не бог.

— Оскорбление. За это — штрафной бутерброд.

Они ели, болтали ни о чём. Ковач в своей обычной манере — громко, с матом, с преувеличениями. Рейн — тихо, сдержанно, но с улыбкой. Он отвык от такого. От папы, который не отсутствует. От папы, который здесь.

Потом они пошли в парк. Тот самый, где когда-то гуляли, когда Рейн был маленьким. Ковач, разгорячённый пивом, вдруг толкнул сына в плечо — не сильно, но неожиданно.

— Чё, червь, слабо догнать?

— Что?

— Беги! — Ковач сорвался с места, и Рейн, не успев подумать, бросился следом.

Они бежали по аллее, как два идиота. Ковач — впереди, хохоча. Рейн — сзади, задыхаясь, но смеясь. Потом Ковач резко остановился, и Рейн врезался в него. Ковач подхватил его, закружил и швырнул в кучу листьев. Рейн вынырнул оттуда весь в листве, в съехавших очках.

— Ты... ты меня подставил!

— А ты думал, все играют честно? — Ковач стоял над ним, уперев руки в бока. — Все играют грязно. Это урок номер один. Запомни.

— Ладно, — Рейн поднялся, отряхнулся. Поправил очки. — Тогда я тоже буду играть грязно.

— Попробуй.

Рейн подошёл ближе. Очень серьёзно посмотрел на отца. А потом резко сорвал с него шарф и побежал. Ковач замер на секунду — а затем расхохотался.

— Ах ты, мелкий засранец! Отдай шарф!

— Не отдам! Это трофей!

— Трофей — это когда ты победил. А ты просто украл. Это не победа, это воровство. А за воровство — кара!

Он догнал его в два шага. Схватил за шиворот. Поднял, как котёнка. И легонько пнул под зад — в шутку, не больно.

— Будешь знать, как у богов воровать.

— Ты не бог,Ты алкаш!

— ОГО! — Ковач театрально схватился за сердце. — Мой собственный сын! Мой наследник! Называет меня алкашом! Всё, я уничтожен. Разнесён в квантовую пыль. Моя божественная жопа аннигилирована.

Рейн смеялся. Ковач тоже. Они стояли посреди парка — растрёпанные, в листьях, запыхавшиеся, — и ржали, как два придурка. А потом Ковач сказал:

— Ладно. На сегодня хватит. Пошли домой.

— Ты же говорил, что я засранец мелкий

— Ты — засранец.Но ещё ты — мой сын. Разница есть.

Они пошли домой. И если бы кто-то посмотрел на них в этот момент, он бы не увидел ничего особенного. Просто отца и сына. Просто двух людей. Просто последнюю гулянку, о которой Рейн будет вспоминать потом, лёжа в больнице, сидя в библиотеке, стоя на холме с Тедом. Последний раз, когда папа был рядом. По-настоящему.

А потом Ковач снова исчез. Снова работа. Снова «завтра». Снова закрытая дверь, за которой горел свет. Он думал: ещё успеется. Ещё будет время. Ещё будет шанс сказать ему. Но шанса не будет. Потому что через три года Рейн умрёт. И Ковач будет стоять над его телом на площади у фонтана и смотреть в пустоту. И когда Стун спросит его: «Вы знали этого мальчика?», он ответит: «Нет. Не знаю такого». Не потому, что не помнит. А потому, что помнить — слишком больно.

Настоящее: Кабинет Ковача, ночь

Он сидел в темноте. На столе — старая фотография. Рейн и он в парке. Листья в волосах. Рейн смеётся. Ковач держит его за шиворот и улыбается — не божественной ухмылкой, а простой, человеческой. Он смотрел на фото и молчал. Курить не хотелось. Пить не хотелось. Жить — не очень.

— Ты говорил, что я не бог, — прошептал он. — Ты был прав. Я — мудак. Просто мудак, который слишком поздно понял, что любил тебя. Прости, сын.

Он положил фотографию в карман. Встал. И пошёл искать Теда. Потому что если он не мог вернуть сына, он мог хотя бы отомстить за него. И впервые в жизни ему было не похуй. По-настоящему. До конца.

Глава 40 Охота

Утро после смерти Рейна выдалось холодным и серым. Тучи висели низко, цепляясь за крыши домов, и воздух был пропитан влагой — не дождём, а чем-то тяжёлым, что ещё не решило, пролиться на землю или остаться в небе. Тед стоял у входа в здание Комитета, засунув руки в карманы своей серой худи, и смотрел на горизонт. Внутри него всё кипело. Чистая ненависть — та самая, что родилась над телом Рейна, — теперь обрела форму. Форму плана. Он больше не плакал. Он больше не кричал. Он был спокоен. И это спокойствие было страшнее любой истерики.

Рядом стояли Дей и Айд. Оба выглядели не лучше — бледные, с тёмными кругами под глазами, но готовые. Стун, Оливия, Грег, Лёва и ещё несколько агентов Комитета проверяли снаряжение. Все знали: сегодня они идут за Нормином.

Последним появился Ковач. Он вышел из дверей здания неспешной походкой, с неизменной сигаретой в зубах, и выглядел так, будто шёл не на охоту за древним духом, а в бар за пивом. Зелёные глаза лениво обвели собравшихся.

— Ну что, смертные? Готовы умирать за великое вселенной?

Тед сжал зубы. Он не хотел видеть Ковача здесь. Не после того, что он узнал. Не после того, как этот человек — отец Рейна — притворялся, что не знает собственного сына. Но выбора не было. Ковач знал о Нормине больше, чем кто-либо. И он был нужен.

— Просто держись в стороне и не мешай, — холодно сказал Тед.

— Ого, — Ковач выпустил дым. — Командует мной мальчик, который ещё вчера рыдал на коленях. Ладно. Я в стороне. Я всегда в стороне. Я — божественная сторона.

Они двинулись к лесу. Процессия — мрачная, молчаливая, вооружённая кто сталью, кто магией, а кто просто яростью. Ковач шёл позади всех, насвистывая какую-то мелодию. Дей обернулась к нему с явным раздражением.

— Ты можешь хотя бы на минуту перестать быть мудаком?

— Технически — нет, — ответил Ковач, не вынимая сигареты. — Мудачество — это не просто черта характера. Это образ жизни. Это философия. Это, искусство. А ты, мелкая, ещё слишком юна, чтобы понять величие моего

— Я не мелкая, — процедила Дей. — Я убивала людей старше тебя.

— О, правда? — Ковач зевнул. — А я аннигилировал ад и рай одной левой. Счёт равный. Давай обнимемся.

Дей сжала лассо так, что костяшки побелели. Тед положил руку ей на плечо.

— Не сейчас.

Ковач усмехнулся и выпустил дым в сторону Грега.

— А ты чего такой хмурый, гора мышц? Нормина боишься? Не бойся. Бояться надо меня. Я страшнее.

— Ты просто старый мудак с сигаретой, — буркнул Грег.

— Старый мудак с сигаретой, который может разнести твою челюсть быстрее, чем ты скажешь «простите, господин Ковач, я был неправ». Но я не буду. Мне сераано

Тед шёл впереди, стиснув зубы. Он понимал: Ковач ведёт себя так не просто так. Это его броня. Его маска. Но от этого легче не становилось. Особенно когда он вспоминал Рейна. Как Рейн смотрел на отца. Как Рейн ждал, что папа когда-нибудь скажет ему что-то настоящее.

Лес встретил их тишиной. Той самой — неестественной, давящей, когда даже птицы замолкают. Нормин ждал их на поляне перед землянкой. Он стоял, скрестив руки на груди, и выглядел так же, как всегда: холодный, величественный, неуязвимый. Увидев толпу, он даже не удивился.

— Вы всё-таки пришли. Я думал, после прошлого раза у вас хватит ума не возвращаться.

— Ты убил Рейна, — сказал Тед, и голос его не дрогнул. — Ты ответишь за это.

— Я убил многих, — спокойно ответил Нормин. — И ты, кажется, тоже. Твои руки по локоть в крови, Тед Ройд. Чем ты лучше меня?

— Я не говорил, что я лучше. Я просто тот, кто заставит тебя заплатить.

Битва началась. Стун отдала приказ, и агенты Комитета открыли огонь — не магический, обычный, но усиленный спецсредствами, которые они разработали после первых столкновений с аномалиями. Пули летели в Нормина, но он отбивал их взмахами руки — лениво, как мух.

Дей бросила лассо. Шипы вонзились в плечо духа. Нормин поморщился — всего лишь поморщился, — вырвал лассо из плоти и швырнул Дей обратно. Она упала, но тут же вскочила. Айд ударил своей резаной магией — на этот раз она достигла цели, оставив глубокий порез на груди духа. Нормин сделал шаг назад. Всего один. Тед бросился вперёд, сжимая арматуру в руке, — без плана, без стратегии, просто ярость. Нормин поймал его взглядом, и Тед замер. Паралич. Снова. Но теперь он был не один.

Агенты окружили духа. Грег с Лёвой зашли с флангов. Дей и Айд атаковали сверху. Это не могло убить Нормина — но могло измотать. Могло заставить его отступить. И он отступил. Не потому, что проиграл. А потому, что бой перестал быть интересным.

— Довольно, — сказал он, и волна силы разбросала всех по поляне. — Вы не можете меня убить. А я могу убить вас. Но сегодня я этого не сделаю. Не потому, что вы этого не заслуживаете. А потому, что мне скучно. Уходите.

Агенты, израненные и измотанные, начали отступать. Стун приказала уходить. Дей и Айд, поддерживая друг друга, побрели к выходу из леса. Грег тащил Лёву на плече. Тед, превозмогая боль, шёл последним.

У кромки леса все остановились перевести дух. Ковач стоял поодаль, прислонившись к дереву, и курил. Он не участвовал в битве — просто смотрел, иногда комментируя. Тед посмотрел на него с отвращением.

— Ты стоял и смотрел. Ты, чёрт возьми, просто стоял и смотрел!

— Ага. И что? — Ковач выпустил дым. — Вы справились. Почти. Ну, кроме того, что он вас размазал. Но зато вы попытались.. Очень по-человечески.

— Ты... — Тед шагнул к нему, но Дей удержала его за плечо.

— Не трогай его, — тихо сказала она. — Он не стоит твоих сил.

— Правильно, мелкая, — Ковач подмигнул Дей. — Слушай свою подружку. Она умная. Не то что ты, гора мышц, — он кивнул на Грега. — Или ты, — это Лёве.

— Пошёл ты, — огрызнулся Грег.

— Уже пошёл. Но вернулся. Я как бумеранг. Только из чистого

Комитет начал расходиться. Стун увела своих. Оливия помогла уйти раненым. На поляне у кромки леса остались только Тед, Дей, Айд и Ковач. И тут Ковач перестал улыбаться. Он затушил сигарету о ствол дерева — медленно, тщательно, вдавливая окурок в кору. Зелёные глаза потемнели.

— Значит, так, — сказал он, и его голос изменился. Никаких шуток. Только холод. — Я долго наблюдал. Я смотрел, как вы бьётесь. Как вы умираете. Как вы проигрываете. И знаете что? Мне похуй. На вас. На Комитет. На этот город. Но не на него. — Он кивнул в сторону леса, туда, где скрылся Нормин. — Тед рассказал мне всё. Сквозь слёзы. Сопли. Крики. Как он убил моего сына. Как он смеялся, уходя. Тед думал, что я не услышу. А я услышал. И теперь... теперь Нормин заплатит.

— О чём ты? — нахмурился Тед.

— О том, что вы сделали свою часть. Теперь — моя очередь.

Он шагнул вперёд. И вокруг него начало разгораться пламя. Зелёное. Не такое, как у Акриды — багровое, военное, — и не такое, как у Нормина — белое, холодное. Живое. Яркое. Оно поднималось от земли, обвивало его ноги, его торс, его руки. Оно не жгло деревья. Не жгло траву. Оно жгло только его — и не сжигало.

— Ты... — Дей отступила на шаг. — Ты маг?

— Нет, — Ковач улыбнулся, и в этой улыбке было что-то страшное.

Пламя взметнулось выше. Ковач стоял в его центре, и его зелёные глаза горели так же ярко.

— Идите домой, дети. Эта охота — моя. Нормин заплатит. За каждую книгу, которую мой сын не прочитает. За каждую страницу. За каждое слово. За всё. А вы... вы просто живите. Это всё, о чём он просил.

Он развернулся и пошёл в лес. Зелёное пламя двигалось вместе с ним — как живой щит, как оружие, как последнее, что Нормин увидит перед тем, как заплатить по счетам. Тед, Дей и Айд стояли на опушке и смотрели, как его фигура исчезает среди деревьев. И никто не сказал ни слова. Потому что слов не было. Потому что этот мудак с сигаретой только что показал то, что скрывал двадцать лет. Не бога. Не демона. Просто человека, которому наконец-то стало не все равно.И вот Нормин против Ковача

Глава 41 Сверхзвуковой

Нормин стоял на поляне перед своей землянкой. Он знал, что Ковач придёт. Чувствовал его — не как магическую силу, а как нечто инородное. Неправильное. То, чего не должно быть в этом лесу, в этом мире, в этой реальности. Он ждал, скрестив руки на груди, и был спокоен. Тысячи лет опыта за плечами. Тысячи битв. И ни одного поражения.

Ковач вышел из-за деревьев. Без плаща, без доспехов, без оружия. С сигаретой в зубах. Он шёл неторопливо, даже лениво, и его зелёные глаза, казалось, смеялись над чем-то, чего Нормин пока не понимал. Остановился в десяти шагах. Затянулся. Выпустил дым.

— Привет, древность. Слышал, ты тут местный царь горы. Решил зайти, поздороваться. Меня, кстати, зовут Ковач. Но ты можешь звать меня «Эй ты, с сигаретой». Мне похуй.

Нормин смотрел на него. Молча. Холодно. Оценивающе. Этот человек не излучал магию. Не был похож на воина. Не был похож на мага. Он был похож на того, кто случайно забрёл не туда.

— Ты пришёл умирать? — спросил Нормин.

— Не, я пришёл по делу. Ты убил моего сына. Ну, как сына... формально — да, биологически — да. Эмоционально — я был хреновым отцом. Но знаешь, даже хреновые отцы иногда злятся. Это как пицца: даже плохая пицца — всё ещё пицца. А я — всё ещё отец. И я пришёл сказать тебе одну вещь: ты заплатишь.

— Ты — человек. Ты — ничто.

— Ага. Я — ничто. Ты — всё. Классический расклад. Мне нравится. Давай начнём.

Он затушил сигарету о ствол дерева. Медленно, тщательно. И улыбнулся.

Нормин не стал ждать. Взмах руки — и волна чистой силы обрушилась на Ковача. Та самая, что разбрасывала агентов Комитета как тряпичных кукол. Та самая, что парализовала Теда. Та самая, что убивала. Ковач не шелохнулся. Он даже не поднял руку для защиты. Просто стоял. И волна прошла сквозь него, даже не шевельнув волос. Зелёные глаза, не мигая, смотрели сквозь стихию, и в их глубине плясали искры.

Нормин нахмурился. Никто не выдерживал его первый удар. Никто. Он ударил снова — мощнее, плотнее, сконцентрированной сферой белого огня, способной испепелить сам воздух. Ковач повернул голову. Легко. Плавно. Сфера прошла мимо — на волосок, — и он снова стоял, как стоял. Целый. Нетронутый.

Третья атака обрушилась сверху — Нормин призвал корни деревьев. Земля вздыбилась, щупальца древесины рванулись вверх, острые, как копья. Ковач не отступил. Он сделал шаг вперёд. Деревянные копья ударили в землю там, где он только что стоял, но он уже был на шаг ближе. Ещё шаг. Ещё. Он двигался — и это было хуже всего. Не телепортировался, не уклонялся магией, а именно двигался. Человеческим телом, с человеческой скоростью, и всё же Нормин не мог его коснуться.

Тогда дух сменил тактику. Лассо — то самое, с шипами, — вырвалось из его руки и метнулось к Ковачу. На этот раз попал. Шипы вонзились в плечо. Кровь брызнула. Настоящая. Красная. Ковач посмотрел на рану. Потом — на Нормина.

— Ай. Больно. Ладно, твоя взяла. Один — ноль.

Но он всё ещё улыбался. И это пугало больше, чем всё остальное.

Нормин рванул лассо на себя — и Ковач полетел вперёд. Но в полёте он извернулся. Неуклюже, нелепо, почти комично — как человек, который споткнулся о ковёр и пытается удержать равновесие. Приземлился на одно колено. Поднял голову. И его зелёные глаза вспыхнули.

— Ладно. Хватит играть. Ты хорош. Правда, хорош. Тысячи лет опыта. Я уважаю. Но знаешь, что я понял за эти годы? Боги не потеют. А я — потею. И это мой плюс.

Он выбросил руку в сторону. И из пустоты, из самого воздуха, в его ладонь лёг меч. Не магический конструкт. Не иллюзия. Настоящий. Тяжёлый. Стальной. Клинок, побывавший в сотнях битв. Ковач покрутил его в пальцах, как карандаш. Меч загудел — низко, угрожающе, и по лезвию пробежали зелёные искры.

Нормин понял: этот человек — угроза. Настоящая. Впервые за тысячи лет. И он больше не сдерживался. Вся его сила — тысячелетия магии, вся его ярость — обрушилась на Ковача. Ветер, земля, огонь, тьма — всё смешалось в единый поток, который должен был стереть противника в пыль.

Ковач исчез. Не в прямом смысле — он просто перестал быть там, где только что стоял. И тут же возник слева от Нормина. Меч описал дугу — Нормин едва успел заблокировать. Искры. Звон. Удар, от которого земля пошла трещинами. Нормин отлетел на десять шагов, врезался в дерево. Ствол треснул.

— Это что было? — прохрипел он.

— Сверхзвуковой удар, — ответил Ковач, поигрывая мечом. — Ну, я его так называю. На самом деле я просто махаю мечом очень быстро. Но звучит круто, да?

Он снова исчез. На этот раз появился сверху. Нормин успел выставить блок. Но удар был такой силы, что его вбило в землю по колено. Ковач кружил вокруг, словно зелёный вихрь, и каждый удар его меча был быстрее предыдущего. Он не замедлялся. Не останавливался. Не давал передышки.

Первый глубокий порез — через грудь. Второй — через спину. Третий рассёк лицо Нормина от виска до подбородка. Зелёная энергия впитывалась в раны, не давая им затянуться. Кровь духа — светящаяся, белая, непохожая на человеческую — текла на землю, и там, куда падали капли, трава умирала. Ковач кружил и рубил, рубил и кружил, пока дух не рухнул на одно колено.

Но Нормин всё ещё был жив. Он поднял руку, и тьма вокруг него сгустилась, готовая к последнему удару. А Ковач стоял напротив. Меч в его руке горел зелёным. Он шагнул вперёд. Медленно. Спокойно. И с каждым шагом его тело охватывало зелёное пламя. Оно струилось по рукам, по плечам, по лицу. Он больше не выглядел как человек. Он выглядел как живой огонь.

— Знаешь, что такое скорость света? — спросил он, и его голос звучал спокойно, почти задумчиво. — Это когда ты двигаешься так быстро, что твой удар достигает цели раньше, чем ты его нанёс. Это физика. Я, блядь, не знаю, как это работает. Но работает.

Он поднял меч. Время замедлилось. Или это просто казалось. А потом — взмах. Один. Единственный. Клинок рассёк воздух. И Нормин упал. Не отступил, не заблокировал, не исчез — просто упал. Его тело было изрублено, доспех тьмы разорван в клочья. Он был жив, но повержен. Лежал на земле, глядя в небо, и не мог пошевелиться.

Ковач стоял над ним. Зелёное пламя медленно угасало. Он дышал тяжело — впервые за весь бой. Но всё ещё улыбался.

— Сынок, — сказал он тихо, — это тебе.

А потом из леса вышла Акрида. В облике Камиллы, но с багровым огнём в глазах. Она подошла к Нормину. Опустилась рядом. Взяла его голову в ладони.

— Ты мог бы уйти, — сказала она. — Ты мог бы остаться со мной. Но ты выбрал войну. Тысячу лет назад ты выбрал войну — и теперь война проиграна.

Нормин молчал. Она наклонилась и поцеловала его в лоб. А затем вонзила ему в грудь клинок — свой, багровый, выкованный из угасших звёзд. Дух дрогнул. Его тело начало растворяться, рассеиваться белым туманом. Но душа — душа осталась. Маленький, дрожащий сгусток света, парящий в воздухе.

Ковач протянул руку. Сгусток задрожал.

— Я мог бы, — сказал он, и его голос звучал устало. — Мог бы развеять. Мог бы стереть. Мог бы отправить тебя в ничто. Но я не буду. Не потому, что ты этого не заслуживаешь. А потому, что мой сын — он бы не хотел. Он был добрым. Даже к тем, кто этого не стоил. Так что живи. Где-нибудь. Когда-нибудь. Может, переродишься червём. Или книгой. Или просто пылью. А мне похуй.

Он отпустил сгусток. Тот взмыл вверх и исчез в небе.

Тишина. Акрида стояла над телом Нормина, и её лицо было мокрым от слёз. Ковач вытер меч о траву, сунул его обратно в пустоту и достал новую сигарету.

— Ты силён, — тихо сказала Акрида. — Сильнее, чем я думала. Сильнее, чем думал ты сам.

— Я знаю, — Ковач закурил. — Я всегда знал. Просто мне было похуй.

— Это не похуизм, — она покачала головой. — Это любовь. Ты любил своего сына. И эта любовь оказалась сильнее тысячелетней магии.

— Любовь, похуизм — какая разница? Главное — результат. Он мёртв. Я жив. Ты свободна. Все расходятся.

Акрида слабо улыбнулась.

— Ты невозможный человек, Ковач.

— Ага. Я — мудак. Только без божественности. И без величия. Просто мудак. Но зато с сигаретой. А это, блядь, уже кое-что.

Он выпустил дым в рассветное небо. Где-то там, далеко, его сын, наверное, читал книгу. И, может быть, улыбался. Потому что его отец наконец-то сделал то, что должен был. Не ради себя. Ради него.

Глава 42 Равновесие

Прошло три дня с тех пор, как Нормин пал. Три дня с тех пор, как зелёное пламя погасло над лесом, и древний дух, тысячелетиями манипулировавший судьбами, перестал существовать в этом мире. Город не знал об этом. Люди ходили по улицам, пили кофе, смеялись, ссорились, мирились — и никто не подозревал, что три дня назад реальность висела на волоске.

Тед сидел на скамейке у фонтана. Того самого, где погиб Рейн. Каменная кладка всё ещё хранила трещины от удара — молчаливое напоминание о том, что здесь произошло. Рядом сидела Мел. Она ничего не говорила — просто была рядом. И это было ровно то, что ему нужно.

На площади перед зданием Комитета собрались все. Стун, Оливия, Грег, Лёва. Дей и Айд стояли чуть поодаль, держась за руки. Акрида — в облике Камиллы — сидела на ступеньках, глядя в небо. Ковач курил, прислонившись к фонарному столбу, и вид у него был такой, будто всё происходящее его категорически не касается. Не было только Рейна. И это отсутствие ощущалось физически — как пустое место за столом, как недочитанная книга на полке, как тишина там, где должен быть голос.

Стун вышла вперёд. Она была без обычного строгого костюма — простая куртка, волосы собраны в хвост. Уставшая, но решительная. Она подняла руку, прося тишины, хотя все и так молчали.

— Мы собрались здесь, потому что война окончена. Нормин мёртв. Угроза, которая нависала над этим городом, ликвидирована. Но мы все знаем: проблема не в Нормине. Проблема в том, о чём мы боялись говорить. Магия существует. Она реальна. И она никуда не денется.

Она обвела взглядом собравшихся.

— Комитет был создан, чтобы контролировать аномалии. Но контроль — это не уничтожение. Мы пытались подавить то, чего не понимали. Мы охотились на таких, как Дей и Айд. Мы преследовали Теда. Мы боялись — и наш страх делал нас врагами. Сегодня я хочу это изменить.

Она повернулась к Дей и Айду.

— Дей, Айд. Вы служили Нормину не по своей воле. Вы были завербованы, когда были детьми. Вы не выбирали этот путь. Но вы сражались за нас. Вы рисковали жизнью ради города, который считал вас угрозой. От имени Комитета — от имени всех нас — я прошу прощения.

Дей молчала. Айд смотрел в землю.

— Мы не держим зла, — тихо сказала Дей. — Мы просто хотим жить. Без приказов. Без хозяев. Без страха.

— Так и будет, — кивнула Стун. — Комитет больше не будет охотиться на магов. Мы не будем подавлять магию. Мы будем её изучать. Понимать. Защищать тех, кто ею обладает. И защищать тех, кто ею не обладает — от тех, кто использует её во зло.

Оливия шагнула вперёд с папкой в руках.

— Мы разработали новый устав. Первый пункт: магия не является преступлением. Второй: маги и обычные люди равны перед законом. Третий: Комитет становится организацией по изучению и защите аномальных явлений, а не по их подавлению. Мы предлагаем Дей и Айду стать нашими первыми консультантами. На добровольной основе. С оплатой. И с правом отказаться в любой момент.

Айд впервые поднял глаза.

— Консультантами? Вы серьёзно?

— Серьёзно, — подтвердила Стун. — Вы знаете о магии больше, чем кто-либо здесь. Вы можете помочь нам не наделать глупостей. А мы можем помочь вам — жить нормальной жизнью. Ходить в школу. Или не ходить. Сами решите.

Дей и Айд переглянулись.

— Мы подумаем, — сказала Дей.

— Думайте, — Стун впервые за всё время улыбнулась. — Время есть.

Потом она повернулась к Теду.

— Тед Ройд. Ты — самый проблемный человек, которого я встречала. Ты лгал нам. Манипулировал нами. Насылал кошмары на целый город. Ты нарушил примерно все законы, которые существуют.

— Я знаю, — Тед поднялся со скамейки. — И я готов...

— Заткнись, — перебила Стун. — Я не закончила. Да, ты сделал всё это. Но ты также спас этот город. Не один раз. Не два. Ты умирал за нас. Ты терял друзей. Ты сражался с врагами, о которых мы даже не знали. И если бы не ты, мы бы все сейчас были мертвы. Или хуже.

Она подошла к нему и положила руку на плечо.

— Комитет снимает с тебя все обвинения. Ты чист. Более того — мы предлагаем тебе ту же должность, что и Дей с Айдом. Консультант по аномальным явлениям. На добровольной основе. С правом отказаться. Но если ты согласишься — ты будешь защищён. Ты будешь частью системы. Не врагом. Не изгоем. Частью.

Тед молчал. Он ждал подвоха. Ждал, что сейчас Стун скажет что-то вроде «но есть одно условие». Но она молчала. И Оливия молчала. И все молчали.

— Я подумаю, — сказал он наконец.

— Думай, — Стун убрала руку. — Как я уже сказала — время есть.

Последней говорила Акрида. Она поднялась со ступенек, и её багровые глаза — теперь уже не скрытые иллюзией — смотрели на всех с печальной мудростью.

— Я прожила тысячи лет, — сказала она. — Я видела, как рождаются и умирают боги. Я была одной из них. И я скажу вам то, что поняла только сейчас: сила — это не зло. Знание — это не зло. Зло — это когда сила и знание служат страху. Вы, люди, боитесь магии. Вы боитесь того, чего не понимаете. Но магия — это просто инструмент. Как меч. Как книга. Как слово. Важно не то, чем вы владеете. Важно — как вы этим распоряжаетесь. Сегодня вы сделали выбор. Вы выбрали не страх. Вы выбрали понимание. И это — самое человеческое, что можно сделать.

Она замолчала. Потом добавила тише:

— Он бы гордился вами.

И все поняли, о ком она.

Ковач затушил сигарету и выпрямился.

— Ну, раз все закончили с речами, я, пожалуй, пойду. У меня там... дела.

— Какие дела? — спросил Тед.

— Важные. Божественные. Ну, или просто бухать. Одно другому не мешает.

— Ты не бог, Ковач.

— Знаю, — он усмехнулся. — Но привычка — вторая натура. А первая — мудачество. Так что я остаюсь при своих.

Он пошёл прочь, но у выхода с площади остановился. Обернулся. Посмотрел на Теда.

— Эй, Ройд. Если тебе нужен будет совет — не обращайся. Я всё равно ничего не знаю. Но если нужен будет меч — у меня есть один. Старый. Ржавый. Но быстрый.

— Сверхзвуковой? — Тед слабо улыбнулся.

— Ага. Сверхзвуковой. Как мой... — он запнулся. — Ладно. Пошёл я.

И ушёл. А Тед остался.

Вечером Тед и Мел сидели на холме за школой. Том самом, где когда-то Рейн сказал ему: «Ещё не повод сдаваться». Закат горел оранжевым и розовым. Город внизу затихал.

— Ты как? — спросила Мел.

— Не знаю, — честно ответил Тед. — Равновесие. Я столько раз умирал, чтобы добиться этого. Магия и люди. Комитет и маги. Всё должно быть в равновесии. И кажется, теперь так и есть. Но я не чувствую радости. Я чувствую... пустоту. Как будто я шёл к этому так долго, что, когда дошёл, уже забыл, зачем шёл.

— Это нормально, — Мел взяла его за руку. — Ты потерял друга. Ты потерял часть себя. Но ты не потерял всё. Ты создал мир, в котором магия и люди могут жить вместе. Не враждуя. Не боясь. Это важно. Это то, ради чего Рейн... — она запнулась. — Это то, ради чего он остался с тобой.

— Он бы гордился, — тихо сказал Тед. — Так сказала Акрида. И Ковач. И ты. Все говорят, что он бы гордился. Но я хочу, чтобы он был здесь. Не гордился. Просто был.

— Я знаю, — Мел прижалась к его плечу. — Я тоже.

Они сидели на холме, пока солнце не село. А потом спустились в город. В новый город. Где магия больше не была тайной. Где Комитет защищал, а не охотился. Где Дей и Айд могли ходить по улицам без страха. Где Ковач, наверное, сидел в каком-нибудь баре и рассказывал кому-нибудь, какой он божественный мудак. Где Рейна не было. Но его книги остались. Его слова остались. Его дух — не магический, а человеческий — остался в каждом, кто его знал.

И это было равновесие. Хрупкое. Несовершенное. Но настоящее.

Глава 43 Пустота за партой

Утро началось с тишины. Не той тишины, что бывает после дождя, — мягкой, уютной, обволакивающей. Другой. Глухой, как вата в ушах. Тяжёлой, как свинец в груди. Тед открыл глаза на диване в гостиной дома Мел, и первое, что он почувствовал, — это отсутствие. Не физическое. Не магическое. Просто — отсутствие. Как будто из мира вынули одну деталь, и теперь всё остальное держалось на честном слове.

Он встал. Оделся. Позавтракал — машинально, не чувствуя вкуса. Мел что-то говорила ему, он отвечал, даже, кажется, улыбался. Но всё это происходило с кем-то другим. С тем Тедом, который ещё мог функционировать. А настоящий Тед сидел где-то глубоко внутри, в тёмной комнате, и смотрел в стену.

Школа. Та же дорога, тот же перекрёсток, тот же запах осенних листьев. Но теперь каждый шаг давался с трудом. Не потому что он устал — он не чувствовал усталости. Он вообще ничего не чувствовал. И это было страшнее всего.

«Вот он я. Иду в школу. Обычный день. Обычный Тед. Только Рейна нет. Он не ждёт меня у входа с книгой под мышкой. Не поправляет очки. Не говорит: «Ты опять опоздал, идиот». Его нет. И не будет. Никогда. Я знаю это. Я принял это. Но знание и принятие — это разные вещи. Я знаю, что солнце встаёт на востоке. Я знаю, что вода мокрая. Я знаю, что Рейн мёртв. Но принять — это значит проснуться утром и не ждать, что он ответит на сообщение. Этого я не могу. Не могу принять. Не могу смириться. Не могу забыть. И это убивает меня. Медленно. Изнутри. Как яд.»

Он вошёл в класс. Его встретили привычным гулом — голоса, смех, хлопанье парт. Он сел на своё место. Последняя парта у окна. Рядом — пусто. Раньше здесь сидел Рейн. Теперь — никого. Тед смотрел на эту пустоту, и она разрасталась, заполняла собой всё пространство, все звуки, все мысли.

«Вот оно. Пустое место. Буквально — пустое. Стул, на котором никто не сидит. Парта, на которой никто не пишет. И все вокруг делают вид, что так и надо. Что ничего не случилось. Что Рейн просто... переехал. Заболел. Ушёл в другую школу. Никто не знает правды. Никто не знает, что он погиб, сражаясь с древним духом. Никто не знает, что он спас этот город. Никто не знает, что он был героем. Для них он — просто мальчик, который перестал приходить. И это несправедливо. Чудовищно несправедливо. Но я ничего не могу с этим сделать. Я не могу рассказать им правду. Я не могу заставить их помнить. Я могу только сидеть здесь и смотреть на пустой стул. И делать вид, что я в порядке. Хотя я не в порядке. Я далеко не в порядке.»

Уроки шли своим чередом. Учителя что-то объясняли. Одноклассники что-то отвечали. Тед не слышал. Он смотрел в окно, на серое небо, на голые ветки деревьев. Впервые в жизни ему не хотелось шутить. Не хотелось быть в центре внимания. Не хотелось притворяться. Ему хотелось исчезнуть. Раствориться в этом сером небе, стать частью тишины, перестать существовать. Не умереть — просто перестать быть. Потому что быть Тедом Ройдом — это слишком больно.

На перемене к нему подошла Мел. Села рядом. Взяла за руку. Её пальцы были тёплыми, но он почти не чувствовал их. Он смотрел сквозь неё — не нарочно, не из безразличия. Просто его глаза разучились фокусироваться на чём-то, кроме пустоты.

«Она волнуется. Я знаю. Она хочет помочь. Все хотят помочь. Дей. Айд. Ковач. Стун. Все говорят: «Мы рядом», «Ты не один», «Всё пройдёт». Но они не понимают. Не могут понять. Потому что они не умирали. Они не возвращались. Они не теряли единственного человека, который видел их настоящими. Рейн видел меня. Не героя. Не мудака. Не манипулятора. Просто меня. Он видел, как я плачу. Видел, как я вру. Видел, как я боюсь. И он не отвернулся. Он сидел со мной на холме и говорил, что ещё не повод сдаваться. А теперь его нет. И мне кажется, что вместе с ним умерла та часть меня, которая ещё могла верить. Верить в себя. Верить в других. Верить, что всё это имеет смысл. Теперь я ни во что не верю. И это, наверное, самое страшное. Не смерть. Не боль. Не одиночество. А отсутствие веры. Когда ты просыпаешься утром и не знаешь, зачем. Когда ты смотришь на людей и не понимаешь, зачем они улыбаются. Когда ты слышишь смех и не можешь вспомнить, каково это — смеяться самому. Когда ты ешь и не чувствуешь вкуса. Когда ты дышишь и не чувствуешь воздуха. Когда ты живёшь и не чувствуешь жизни.»

Дни потянулись, похожие один на другой, как серые капли дождя на стекле. Тед перестал разговаривать. Не то чтобы он не мог — он просто не видел смысла. Слова казались пустыми, ненужными, как прошлогодние листья. Зачем говорить, если всё уже сказано? Зачем объяснять, если никто не поймёт?

Он приходил в школу. Садился за парту. Смотрел в окно. Возвращался домой. Ложился на диван. Смотрел в потолок. И так — день за днём. Мел пыталась его растормошить. Приносила чай. Садилась рядом. Рассказывала что-то — про школу, про погоду, про всякие мелочи. Он слушал. Иногда даже кивал. Но внутри была тишина. Та самая — глухая, ватная, свинцовая.

«Она старается. Я ценю это. Правда, ценю. Но я не могу ответить. Не могу дать ей то, что она хочет, — прежнего Теда. Весёлого. Шумного. Наглого. Того, кто шутил на уроках и корчил рожи. Того, кто вечно влипал в неприятности и каким-то чудом выкручивался. Того Теда больше нет. Он умер вместе с Рейном. А этот новый Тед — он пустой. Как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Как книга, в которой кончились страницы. Как песня, которая оборвалась на полуслове. Я — синдром самозванца, ставший реальностью. Я всегда боялся, что я — не настоящий герой. Что я просто притворяюсь. Что я — пустышка. И вот теперь я действительно пустышка. Ирония, да? Я получил то, чего боялся. Я стал тем, кем всегда боялся быть. Никем.»

Синдром выгорания подкрался незаметно. Сначала пропал аппетит. Потом — сон. Он лежал ночами, глядя в потолок, и прокручивал в голове одни и те же сцены. Битва с Нормином. Лицо Рейна. Его последние слова. Снова и снова. Как заезженная пластинка. Как сломанный проектор. Как петля, из которой нет выхода.

Потом пропали эмоции. Он больше не злился. Не плакал. Не смеялся. Даже когда Мел рассказывала что-то смешное — он понимал, что это смешно, но не чувствовал. Как будто между ним и миром выросла стеклянная стена. Прозрачная, но непроницаемая. Он видел людей. Слышал их голоса. Но не мог до них дотянуться. И они не могли дотянуться до него.

«Это ПТСР. Я знаю. Я читал об этом. Посттравматическое стрессовое расстройство. Красивое название для уродливой вещи. Я прошёл через слишком многое. Смерти. Возвращения. Битвы. Потери. Мой мозг больше не справляется. Он отключает эмоции, чтобы защитить себя. Но вместе с болью он отключает и всё остальное. Радость. Любовь. Надежду. Я — ходячий механизм. Биологическая машина, которая выполняет базовые функции: дышит, ест, спит. Но не живёт. Я не живу. Я существую. И я не знаю, как долго это продлится. Может, неделю. Может, месяц. Может, всю оставшуюся жизнь. Может, это и есть моя настоящая смерть. Не та, после которой я возвращаюсь. А та, после которой я остаюсь здесь — живой физически, но мёртвый внутри. Может, Нормин всё-таки победил. Может, он знал, что так будет. Может, он убил не Рейна. Может, он убил меня. Просто я ещё не до конца это понял.»

Однажды вечером Мел села рядом с ним на диван. Долго молчала. А потом тихо сказала:

— Тед, я не знаю, слышишь ли ты меня. Я не знаю, есть ли ты там ещё. Но я хочу, чтобы ты знал: я здесь. Я никуда не уйду. Даже если ты не отвечаешь. Даже если ты не чувствуешь. Даже если тебе кажется, что ты пустой. Ты не пустой. Ты — самый полный человек из всех, кого я знаю. В тебе столько всего — боли, любви, ярости, надежды, — что это просто переполнило тебя. Как чаша, в которую налили слишком много. Ты не пустой. Ты переполнен. И когда-нибудь — не завтра, не послезавтра, но когда-нибудь — эта чаша снова начнёт отдавать. Ты снова начнёшь чувствовать. Снова начнёшь смеяться. Снова начнёшь жить. Я знаю это. Потому что ты — Тед Ройд. А Тед Ройд всегда возвращается.

Он не ответил. Но где-то там, глубоко внутри, в тёмной комнате, где он сидел и смотрел в стену, что-то дрогнуло. Не прорвалось. Не засияло. Просто дрогнуло. Как веко. Как палец. Как первый признак того, что он ещё жив. Не снаружи. Внутри. Там, куда не дотянуться ни магии, ни мечу, ни даже смерти. Там, где оставался Рейн. Где оставалась Мел. Где оставался он сам — настоящий, живой, всё ещё способный вернуться. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь. Обязательно.

Глава 44 Петля

Это началось незаметно. Сначала Тед просто перестал реагировать на опасность. Не специально — его тело всё ещё функционировало, инстинкты работали, но разум больше не посылал сигналов тревоги. Как будто кто-то выключил внутренний предохранитель. Раньше, когда он видел машину, летящую на красный, он отпрыгивал. Раньше, когда он чувствовал угрозу, он собирался, оценивал, действовал. Теперь — ничего. Пустота. Машина неслась на красный, а Тед просто стоял на переходе и смотрел на неё. Даже не моргал. В последний момент водитель вывернул руль, и автомобиль пронёсся в миллиметре, обдав его ветром и выхлопными газами. Тед проводил машину равнодушным взглядом и пошёл дальше. Ни страха. Ни облегчения. Ничего.

«Я мог бы умереть. Прямо сейчас. Прямо там. Просто ещё одна смерть. Ещё одна вспышка. Ещё одна петля. Какая разница? Какая, к чёрту, разница? Я умирал десятки раз. Я возвращался. Я продолжал идти. Но зачем? Рейна нет. Его книги остались — он их больше не прочитает. Его очки остались — разбитые, на той площади. Его голос остался — в моей голове, как заезженная пластинка. И всё. Больше ничего. Ни его смеха. Ни его сарказма. Ни его дурацкой привычки поправлять очки, когда он нервничал. Ничего. И я должен жить с этим. Жить — громко сказано. Существовать. Функционировать. Притворяться. Для чего? Ради кого? Ради Мел? Она справится без меня. Все справятся без меня. Я — не герой. Я — не спаситель. Я — чёрная дыра, которая засасывает всех, кто приближается. Я — проклятие. Может, если я просто перестану существовать, всем станет лучше. Может, это и есть мой настоящий долг. Не спасать. Исчезнуть.»

Вторая смерть пришла через день. Он стоял на балконе — том самом, куда выходил курить Ковач, хотя Ковача здесь уже не было. Просто стоял и смотрел в серое небо. Перила были низкими. Очень низкими. Слишком низкими. Он не прыгал. Просто перестал держаться. Тело наклонилось вперёд — медленно, почти лениво, — и он полетел вниз. Три этажа. Удар. Темнота.

Вспышка.

Он очнулся на том же балконе. На полдня раньше. Живой. Целый. Ни царапины. Он посмотрел на свои руки — те же руки, та же серая худи, тот же вид на город. Ничего не изменилось. Кроме одного: он умер. Снова. И вернулся. Снова.

«Почему? Почему это работает именно так? Что это вообще такое — моя способность? Я никогда не думал об этом. Никогда не задавался вопросом. Просто принимал как данность. Как дар. Как проклятие. Но что это на самом деле? Почему я возвращаюсь не в прошлое, а в будущее? Почему не в тот же момент, а на часы, на дни вперёд? Кто это решает? Кто выбирает, куда меня выбросит? Есть ли у этого механизма создатель? Есть ли у него цель? Или это просто хаос — бессмысленный, случайный, как бросок костей? Я столько раз умирал. И ни разу не спросил: а что, собственно, происходит? Что я такое? Кто я такой? И почему я до сих пор жив, когда все, кого я любил, мертвы? Это не дар. Это не проклятие. Это — клетка. Бесконечная петля, из которой нет выхода. Я могу умирать сколько угодно — я всегда вернусь. Я могу страдать сколько угодно — это никогда не кончится. Я бессмертен. Не в том смысле, что я не могу умереть. В том смысле, что смерть для меня — не конец. И это, наверное, самое страшное наказание из всех.»

Ненависть пришла не сразу. Она росла медленно, как опухоль. Тед начал ненавидеть свою способность. Ненавидеть каждую вспышку, каждое возвращение, каждую новую линию, которая стирала старую. Он умирал — и ничего не менялось. Он возвращался — и всё оставалось прежним. Рейн был мёртв в любой реальности. В каждой линии. Без исключений. Тед мог перепрыгнуть на день вперёд, на неделю, на месяц — Рейна нигде не было. Нигде. И эта неизменность сводила его с ума. Он привык, что его смерти что-то меняют. Привык, что каждая вспышка — это шанс. Шанс исправить, переиграть, спасти. Но теперь шанса не было. Реальность стала клеткой. И из этой клетки не было выхода.

Третья смерть была самой тихой. Он просто не проснулся. Точнее — проснулся, но не встал. Лежал на диване, смотрел в потолок, и в какой-то момент его тело решило, что дышать больше не обязательно. Сердце замедлилось. Лёгкие перестали наполняться воздухом. Он чувствовал, как темнота подступает, — и не сопротивлялся. Зачем? Какая разница?

Вспышка.

Снова диван. Снова утро. Снова Мел на кухне, звон посуды, запах чая. Он жив. Снова жив. Он закрыл глаза и не заплакал. Он уже разучился плакать.

Четвёртая смерть была самой ужасной. Он вышел из дома и пошёл. Без цели, без направления, без мыслей. Просто шёл, пока ноги не привели его к железной дороге. Шпалы. Рельсы. Гул приближающегося поезда. Он встал на пути. Не из желания умереть — из желания понять. Что он почувствует? Будет ли больно? Остановит ли его кто-нибудь? Поезд приближался. Гул нарастал. Тед смотрел на свет фар и думал только об одном: «Рейн, прости меня. Я не смог. Я не сберёг тебя. Я не сберёг никого. Я — причина, по которой ты умер. Если бы я не втянул тебя в это, ты бы всё ещё сидел в библиотеке и читал свои книги. Ты был бы жив. Я убил тебя. Не Нормин. Я. Моя самоуверенность. Моя гордыня. Моя вера в то, что я — главный герой. А главный герой никого не спасает. Он только разрушает. Я — разрушитель. Я — смерть. И я заслуживаю всего, что со мной происходит».

Удар. Боль — на долю секунды, ослепляющая, разрывающая. И темнота.

Вспышка.

Он стоял у железной дороги. За час до поезда. Живой. Целый. Он посмотрел на рельсы, на небо, на свои руки. И впервые за долгое время из его горла вырвался звук — не крик, не плач, а смех. Страшный, истерический, безумный смех человека, который понял, что выхода нет. Вообще. Никакого. Ты можешь умереть как угодно — ты всегда вернёшься. Ты можешь страдать как угодно — это никогда не кончится.

«Это матрица. Я в матрице. Или в симуляции. Или в аду. Какая разница? Всё, что я вижу, — не настоящее. Эти люди — не настоящие. Их боль — не настоящая. Их смерть — не настоящая. Всё это — декорации. Кулисы. Театр. А я — единственный зритель, который не может уйти. Нет. Это не матрица. Это что-то другое. Это мой разум. Он ломается. Я чувствую это. Я читал о таком — биполярное расстройство, диссоциация, дереализация. Когда реальность кажется ненастоящей. Когда ты смотришь на свои руки и не узнаешь их. Когда ты смотришь в зеркало и не узнаешь себя. Когда ты говоришь с людьми и не понимаешь, кто они. И это происходит со мной. Прямо сейчас. Эта смерть, это возвращение, эта петля — они сломали меня. Не физически. Психически. Я больше не знаю, кто я. Я больше не знаю, что реально. Может, я вообще никогда не покидал свой мир. Может, я всё ещё там, в темнице, и всё это — просто сон. Может, Рейн никогда не существовал. Может, я сам его придумал — идеального друга, который принимал меня таким, какой я есть. Придумал и потерял. И теперь схожу с ума от этой потери. А может, всё наоборот. Может, это я — ненастоящий. Может, Рейн был настоящим, а я — просто его галлюцинация. Просто тень, которая думала, что она человек. Я не знаю. Я больше ничего не знаю. Я только знаю, что я умирал. Много раз. И я вернусь. Снова. И снова. И снова. И это никогда не закончится.»

Дни превратились в размытое пятно. Тед больше не различал, какая линия настоящая, а какая — нет. Он умирал и возвращался так часто, что границы между реальностями стёрлись. Иногда он просыпался и не помнил, что делал вчера. Иногда он просыпался и не помнил, кто он. Он смотрел в зеркало и видел чужое лицо. Русые волосы. Уставшие глаза. Небольшой нос. Это был он — Тед Ройд. Но он не чувствовал себя Тедом Ройдом. Он чувствовал себя никем.

Биполярное расстройство проявилось не сразу. Сначала были просто перепады. Иногда — внезапная эйфория, беспричинная, почти маниакальная. Он говорил без умолку, смеялся, размахивал руками. Мел смотрела на него с надеждой — думала, что он приходит в себя. Но через час он снова впадал в апатию. Сидел, уставившись в стену, и не отвечал на вопросы. А потом снова — всплеск энергии. Снова — планы, идеи, схемы. Он хватал бумагу, рисовал какие-то диаграммы, пытался понять устройство своей способности. «Если смерть перемещает меня в будущее, значит, время — это не линия, а спираль. Если я могу перепрыгивать, значит, есть точки входа. Если я найду закономерность, я смогу контролировать это. Если я смогу контролировать, я смогу вернуться. Если я смогу вернуться, я спасу его». Мел смотрела на эти рисунки и молчала. Она понимала: это не выздоровление. Это — другая стадия болезни.

И в этой маниакальной фазе он снова умирал. Не специально — просто забывал есть. Забывал спать. Забывал, что у тела есть пределы. Организм отказывал. Сердце останавливалось. Темнота.

Вспышка.

Он просыпался — и не помнил, что рисовал вчера. Смотрел на бумаги, на диаграммы, на схемы — и не понимал, кто это делал. Чужой почерк. Чужие мысли. Чужая одержимость. А потом накатывала депрессия — тяжёлая, как бетонная плита. Он не мог встать с кровати. Не мог говорить. Не мог думать. Только лежать и смотреть в потолок. И ждать следующей смерти. И следующей вспышки. И следующей петли.

«Я устал. Господи, как же я устал. Я не хочу умирать. Я не хочу возвращаться. Я хочу, чтобы всё закончилось. По-настоящему. Навсегда. Но я не могу. Я проклят. Я заперт. Я в аду, который создал сам. И единственный, кто мог бы меня из этого вытащить, — мёртв. Рейн. Ты говорил, что ещё не повод сдаваться. Но я сдался. Прости. Я не смог. Ты верил в меня, а я не оправдал. Ты отдал за меня жизнь, а я даже не могу нормально прожить свою. Я — жалкое подобие человека. Оболочка. Тень. Я смотрю на твой пустой стул и не чувствую ничего, кроме пустоты. Ты был моим другом. Моим единственным настоящим другом. И я тебя потерял. И теперь я теряю себя. Может быть, когда я потеряю себя окончательно, я наконец перестану возвращаться. Может быть, это и есть выход. Раствориться. Исчезнуть. Стать никем. Перестать быть Тедом Ройдом. Перестать быть. Вообще. Навсегда».

Глава 45 Ред

Всё началось с зеркала. Тед стоял в ванной, опираясь дрожащими руками о край раковины, и смотрел на своё отражение. Русые волосы, спутанные и грязные. Уставшие глаза с лопнувшими сосудами. Серое лицо, осунувшееся, незнакомое. Он смотрел на этого человека и не узнавал его. А потом отражение моргнуло. Само по себе. Отдельно от него.

— Привет, нытик.

Тед отшатнулся, ударился спиной о стену. Отражение в зеркале больше не повторяло его движений. Оно стояло, скрестив руки на груди, и ухмылялось — криво, зло, совершенно чужой ухмылкой. Глаза были те же — зелёные, уставшие, — но в них горел огонь, которого у Теда не было уже много дней. Безумный. Лихорадочный. Живой.

— Кто... кто ты?

— Я — Ред, — ответило отражение и шагнуло вперёд. Прямо сквозь стекло. Прямо в реальность. — А ты — Тед. Мы с тобой похожи, да? Почти близнецы. Только ты — жалкий, сломленный, сопливый нытик, который валяется на диване и ждёт, когда всё закончится. А я — тот, кто наконец-то сделает то, что ты не можешь. Я заставлю тебя жить. Или умирать. Или и то, и другое. По очереди. Бесконечно.

Тед смотрел на него, вжавшись в стену. Ред был точной копией его самого — та же одежда, те же волосы, те же черты лица. Но в то же время совершенно другим. Более резким. Более жестоким. Более... настоящим? Нет. Более безумным.

— Ты не существуешь, — прошептал Тед.

— О, я существую, — Ред расхохотался. — Я — лучшее, что с тобой случилось. Я — твоя биполярка, твоё расстройство, твой психоз. Я — голос в твоей голове, который ты так долго игнорировал. А теперь я здесь. И знаешь что? Мне скучно. Давай играть.

Он щёлкнул пальцами, и мир исчез.

Они оказались в пространстве, которое Тед знал слишком хорошо. Белая комната. Без стен, без пола, без потолка. Бесконечная белизна. Та самая, где он когда-то разговаривал с Финлэндом. Но теперь здесь был не Финлэнд. Здесь был Ред. И геометрический человек. Тот самый. Царь пепла. Владыка мёртвых. Он стоял в центре бесконечности, и его тело, состоящее из угловатых линий, пульсировало фиолетовым светом. Лицо-ромб смотрело на Теда без глаз, без рта, без выражения — и всё же Тед чувствовал: оно улыбается.

— Помнишь его? — Ред обнял геометрического человека за плечи, как старого друга. — Ты создал его. Ну, мы создали. Это — наш страх. Наша вина. Наша ненависть к себе. И он здесь, чтобы повеселиться. Давай умирать, Тед. По-настоящему. С фантазией.

— Я не хочу...

— А тебя никто не спрашивает!

Ред толкнул его — сильно, грубо, — и Тед упал. Геометрический человек двинулся к нему, и его угловатые конечности заскрежетали, как металл о металл. Тед попытался отползти, но Ред схватил его за волосы и дёрнул вверх, заставляя смотреть.

Первая смерть была быстрой — настолько быстрой, что Тед не успел даже закричать. Геометрический человек просто прошёл сквозь него, и его тело разорвалось на куски. Кровь. Кишки. Осколки костей. Всё смешалось в белизне, и на мгновение Тед перестал существовать.

А потом — снова здесь. Целый. Живой. Стоящий на коленях перед Редом, который хохотал, запрокинув голову.

— Круто, да?! А теперь давай ещё! У нас целая вечность!

Вторая смерть была медленной. Геометрический человек вырывал из него органы — один за другим. Методично. Спокойно. Без спешки. Тед кричал, пока не сорвал голос. Ред сидел рядом, скрестив ноги, и смотрел с выражением детского восторга.

— Знаешь, что самое смешное? — говорил он, пока геометрический человек вытягивал из Теда кишки. — Ты думаешь, что это всё — реальность? Что ты реально умираешь? Что ты вообще существуешь? Нет, Тед. Всё это — матрица. Большая, жирная, наглая матрица. Ты — не человек. Ты — код. Набор единиц и нулей. И я — код. И он, — Ред кивнул на геометрического человека, — тоже код. Мы все — симуляция. И всё, что с тобой происходит, — это просто программа. Баг в системе. Глюк. Тебе не больно. Тебе не страшно. Тебе просто кажется.

— Это... не... правда... — прохрипел Тед, захлёбываясь собственной кровью.

— Правда? — Ред наклонился к нему. — Ты хочешь правду? Правда в том, что ты — нытик. Жалкий, бесполезный нытик, который тратит свою жалкую, бесполезную жизнь на страдания. Ты думаешь, ты особенный? Ты думаешь, твоя боль что-то значит? Ничего она не значит. Ты — просто ошибка. Как и все мы. Как и этот мир. Как и всё.

Он встал и пнул Теда в лицо. Сильно. До хруста. Тед отлетел в сторону, и геометрический человек подхватил его, подвесил в воздухе на невидимых нитях. Ред подошёл ближе и начал избивать его — методично, расчётливо, не пропуская ни одного удара. Лицо. Грудь. Живот. Снова лицо. Тед висел и не мог пошевелиться. Он не мог даже поднять руки, чтобы защититься. Не мог закрыть глаза. Не мог закричать.

— Ты — нытик, — говорил Ред, нанося удар за ударом. — Ты живёшь эту ахинею и думаешь, что ты герой? Ты — никто. Ты — пустое место. Ты — дырка от бублика. Ты — персонаж второго плана в собственной истории. Ты думаешь, Рейн умер из-за тебя? Нет. Рейн умер, потому что так было написано в коде. Потому что программа дала сбой. Потому что матрица решила: хватит. Никакой трагедии. Никакого героизма. Просто баг. Просто глюк. Просто скука.

— Заткнись... — прошептал Тед разбитыми губами.

— Что? — Ред остановился. — Ты что-то сказал, нытик?

— Заткнись! — Тед дёрнулся, но невидимые нити держали крепко. — Ты не знаешь! Ты не знаешь, через что я прошёл! Ты не знаешь, что я чувствую! Ты — просто голос! Просто болезнь! Просто...

— Просто ты, — перебил Ред, и его голос вдруг стал тихим, почти нежным. — Я — это ты. Ты — это я. Мы — одно целое. Просто ты слишком слаб, чтобы это признать. Слишком труслив, чтобы принять. Ты думаешь, ты страдаешь? Нет. Это я страдаю. За нас обоих. За всех нас. За каждую твою смерть. За каждое твоё возвращение. За каждую твою потерю. Ты плачешь, а я злюсь. Ты замыкаешься, а я кричу. Ты умираешь, а я живу. Я — твоя ярость. Твоя ненависть. Твоя боль. Я — всё, что ты подавляешь. И я не заткнусь. Никогда.

Он развернулся и пошёл прочь, в белизну, туда, где геометрический человек уже ждал с новыми пытками.

— Повеселимся ещё, Тед? У нас вечность впереди. Буквально.

Тед висел в пустоте, не в силах пошевелиться. Не в силах умереть. Не в силах проснуться. Только смотреть. Только чувствовать. Только ждать.

И Ред возвращался. Снова и снова. С новыми смертями. С новыми пытками. С новыми словами. Он избивал Теда, пока тот не переставал дышать. Геометрический человек разрывал его на части — медленно, изобретательно, с фантазией, — а Ред комментировал, смеялся, хлопал в ладоши. Они сделали это искусством. Эти двое. Тед умирал от ста ножей, от падения с высоты, которой не существовало, от утопления в белизне, от сожжения в фиолетовом огне. И каждый раз — возвращался. Целый. Чтобы умереть снова. И снова. И снова.

«Я больше не знаю, кто я. Я больше не знаю, что реально. Ред говорит, что это матрица. Что я — код. Что всё это — иллюзия. И иногда я ему верю. Иногда я думаю: а вдруг он прав? Вдруг все эти люди — Мел, Дей, Рейн — просто программы? Вдруг их никогда не существовало? Вдруг меня никогда не существовало? Вдруг я — просто сбой в системе? Это бы всё объяснило. Бессмысленность. Повторяемость. Бесконечность. Я не могу умереть, потому что код не умирает. Он просто перезагружается. Я не могу спасти других, потому что других нет. Я не могу любить, потому что любовь — это просто алгоритм. Я не могу страдать, потому что страдание — это просто ошибка в вычислениях. Это так просто. Так удобно. Так легко. Поверить, что всё — ненастоящее. Тогда не нужно чувствовать. Не нужно помнить. Не нужно жить. Но если это правда, если всё это — матрица, то почему мне так больно? Почему каждое слово Реда бьёт сильнее, чем его кулаки? Почему каждая смерть ощущается как настоящая? Почему каждый раз, когда я вижу лицо Рейна в своих воспоминаниях, я хочу умереть по-настоящему? Может, потому что Ред лжёт? Может, потому что реальность существует? Может, потому что боль — это и есть доказательство? Я не знаю. Я больше ничего не знаю. Я только знаю, что он возвращается. Снова. Сейчас. Опять».»

Ред стоял над ним с улыбкой. Геометрический человек возвышался сзади — безмолвный, ужасный, бесконечный. И Тед висел в пустоте, не в силах пошевелиться. Не в силах ответить. Не в силах даже закрыть глаза. Только смотреть. Только ждать. Только страдать.

И это было только начало. Потому что разум Теда Ройда, рыцаря, заговорщика, манипулятора, героя и мудака, больше не принадлежал ему. Теперь здесь хозяйничал Ред. И он только начал веселиться.

Глава 46 Акрида

Ночь опустилась на лес, и вместе с ней пришла тишина. Не та тишина, что бывает перед бурей, и не та, что наступает после битвы, — а третья, особая, редкая. Тишина скорби. Она стелилась по земле, как туман, просачивалась сквозь ветви, окутывала стволы деревьев и гасила звуки. Ни птиц. Ни ветра. Ничего. Только она.

Акрида сидела на поляне перед землянкой, где когда-то жил Нормин. Сидела прямо на траве, поджав ноги, положив руки на колени, и смотрела в темноту. В облике Камиллы — стройная, с рыжими волосами, рассыпанными по плечам, с тонкими чертами лица, которые сейчас казались высеченными из мрамора. Она не плакала. Она просто сидела и ждала. Ждала, когда он заговорит.

И он заговорил.

— Ты пришла.

Голос Нормина прозвучал не снаружи — изнутри. Не в ушах, не в воздухе, а где-то в глубине сознания, там, где живут воспоминания. Акрида закрыла глаза. Она знала: его физическая оболочка мертва. Тело, которое Ковач изрубил своим мечом, — оно исчезло, рассеялось, стало частью леса. Но дух духа — та самая искра, которую Ковач пощадил, — осталась. Не здесь, не в этом мире, а где-то между. На границе. Там, куда могут дотянуться только те, кто любил.

— Я всегда прихожу, — ответила она. — Тысячи лет я искала тебя. Неужели ты думал, что я не приду сейчас?

— Я думал, ты будешь злиться. Я убил мальчика. Я разрушил твой Комитет. Я стал тем, кого ты никогда не знала. Тем, кого ты не могла бы полюбить.

— Я знала тебя разным. Я знала тебя, когда ты был светом. Когда ты был тенью. Когда ты был холодом. Я любила тебя каждым. Я люблю тебя сейчас. Духи не умирают, Нормин. Они просто... меняются. Ты всё ещё здесь. Я чувствую тебя в этом лесу, в этой земле, в этом воздухе. Ты — часть всего, что меня окружает. И пока я дышу, ты не исчезнешь.

Она говорила с ним долго. Всю ночь. Рассказывала о том, что было после её падения. О том, как она перерождалась — снова и снова, — чтобы найти его. О том, как создала Комитет. О том, как ждала.

Флешбек: Детство богини

Задолго до того, как Акрида стала Пламенем Битвы, она была просто Акри. Маленькой девочкой с обожжёнными коленками и вечно растрёпанными волосами, которая жила в деревне у подножия горы, названия которой уже никто не помнит. Её мир был прост: пыльная дорога, запах хлеба из пекарни, голос матери, зовущий ужинать. Отец был воином — не великим, не знаменитым, просто солдатом, который уходил на войну и возвращался с новыми шрамами и старыми историями. Он учил её держать меч — не потому, что хотел сделать из неё воина, а потому, что считал: женщина должна уметь защитить себя.

Война пришла в их деревню на рассвете. Чужие солдаты, чужие знамёна, чужие крики. Акри, которой было одиннадцать, спряталась в погребе, как велела мать. Она слышала, как кричали люди. Слышала, как рушились дома. Слышала, как затих голос матери. Она выбралась из погреба только к вечеру, когда всё закончилось. Деревня лежала в руинах. Отец был мёртв — она нашла его у порога с мечом в руке. Мать — в доме, на полу, с пустыми глазами. Акри не заплакала. Она взяла отцовский меч — слишком тяжёлый для её детских рук, — и пошла прочь. Она не знала, куда идти. Она знала только одно: она больше никогда не будет прятаться. Никогда.

Годы скитаний закалили её. Она росла в дороге — среди наёмников, разбойников, беженцев. Училась у тех, кто соглашался учить. Оттачивала мастерство. И однажды, в битве у перевала, когда ей было девятнадцать, она поняла: она не просто воин. Она — нечто большее. Кровь врагов на её мече закипала. Глаза загорались багровым. И те, кто смотрел на неё, падали на колени — не от страха, а от благоговения. Так родилась Акрида. Не в храме, не в легенде — в грязи, в крови, в ярости. Она стала богиней не потому, что её избрали. А потому, что она сама себя создала.

Становление богини заняло годы. Она собирала армии. Вела войны. Завоёвывала земли. Её имя шептали с трепетом и ужасом. Акрида Пламя Битвы. Акрида Разрушительница. Но сама она не чувствовала себя разрушительницей. Она чувствовала себя защитницей. Она хотела создать порядок — тот самый, о котором мечтала, стоя над телами родителей. Мир, в котором слабых не убивают. Мир, в котором у каждого есть право на защиту. Ради этого она воевала. Ради этого она встретила Нормина.

Он был тихим. Незаметным. Он не сражался, не командовал, не носил доспехов. Он просто однажды появился в её шатре и сказал: «Твоя стратегия хороша, но у неё есть изъян». Она могла бы убить его на месте за дерзость. Но вместо этого она спросила: «Какой?» И он объяснил. А потом ещё раз. И ещё. И вскоре она уже не могла представить, как воевала без него. Он стал её тенью. Её советником. Её единственным.

Воспоминания о ней самой — настоящей, скрытой под маской богини, — приходили редко. Но сегодня, в годовщину потери, нахлынули все разом. Та девочка из деревни — она никуда не делась. Она всё ещё жила где-то глубоко внутри. В том, как Акрида заплетала волосы перед сном. В том, как она улыбалась, глядя на закат. В том, как она плакала — беззвучно, одними глазами, — когда думала, что никто не видит. Она построила вокруг себя стены — высокие, неприступные. Но внутри, за этими стенами, всё ещё жила маленькая Акри. Девочка, которая пряталась в погребе. Девочка, которая потеряла всё. Девочка, которая взяла меч и пошла вперёд, потому что идти назад было некуда. Она никогда не показывала эту девочку другим. Даже Нормину — не сразу. Даже ему она открывалась постепенно, крупицами, как будто боялась, что он увидит слишком много и отвернётся. Но он не отворачивался. Он видел её — настоящую. И любил.

На Земле, переродившись в теле смертной женщины, она особенно остро ощущала этот разрыв между сутью и маской. Камилла Вэлш — строгий аналитик, холодная, расчётливая, собранная. Красивая — да. Рыжие волосы, зелёные глаза с багровым отливом, тонкая талия, изящные руки. Она носила строгие костюмы, которые подчёркивали фигуру, но не привлекали лишнего внимания. Она говорила тихо, но веско. Она никогда не повышала голоса. И никто — никто из её коллег — не знал, что под этим костюмом скрывается богиня. Что эти тонкие пальцы когда-то держали меч, прорубивший тысячу миров. Что эти глаза видели рождение и смерть цивилизаций. Что за маской Камиллы Вэлш прячется Акрида — та самая, чьё имя когда-то произносили с трепетом.

И сейчас, сидя на поляне, она наконец сняла маску. Не физически — физически она всё ещё была Камиллой, — но внутренне. Она позволила себе быть просто Акри. Просто женщиной, потерявшей любимого. Просто человеком, который скорбит.

— Я скучаю по тебе, — сказала она вслух. — Я скучаю по твоему голосу. По твоим дурацким шуткам, которые ты отпускал, когда думал, что никто не слышит. По тому, как ты морщил лоб, когда обдумывал стратегию. По тому, как ты смотрел на меня — как будто я была единственным, что имело значение во вселенной. Ты был моим советником. Моим стратегом. Моей тенью. Ты был моим всем. И я не успела тебе сказать. Я столько всего не успела тебе сказать.

— Ты говоришь сейчас, — прошелестел голос. — Я слышу. Я всегда слышу.

Она улыбнулась — грустно, сквозь слёзы.

— Знаешь, что самое глупое? Я богиня войны. Я видела, как рушатся миры. Я сама разрушала миры. Но сейчас... сейчас я чувствую себя той маленькой девочкой из погреба. Беспомощной. Потерянной. Ты был моим якорем. Тем, кто держал меня, когда всё летело в бездну. И теперь тебя нет. И я не знаю, как мне жить дальше.

— Так же, как жила до меня. Ты — Акрида. Ты — сильнее всех, кого я знал. Ты справишься. Ты всегда справлялась.

— Но я не хочу справляться одна! — её голос дрогнул. — Я устала быть сильной. Я устала носить эту маску. Я устала притворяться, что всё в порядке. Я — не в порядке, Нормин. Я разбита. Я потеряла тебя дважды — сначала тогда, в войне богов, а теперь... теперь я нашла тебя и снова потеряла. И это несправедливо. Это чудовищно несправедливо.

— Да. Несправедливо. Но ты всё равно будешь жить. Ты будешь помнить меня. И этого достаточно. Для духа — этого достаточно.

Она долго молчала. А потом тихо сказала:

— Я не могу без тебя. Я не хочу без тебя. Но я буду. Ради тебя. Ради того Нормина, которого я полюбила тогда, тысячи лет назад. Он бы не хотел, чтобы я сдалась. Он бы сказал: «Ты — Акрида. Вставай. Иди вперёд. Ты справишься». И я справлюсь. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь.

Рассвет начал пробиваться сквозь ветви. Первые лучи солнца упали на поляну, и там, где они коснулись травы, распустились цветы — маленькие, белые, нездешние. Акрида посмотрела на них и улыбнулась.

— Ты всё ещё здесь, — прошептала она.

— Всегда, — ответил лес голосом Нормина. — Всегда.

Она встала. Отряхнула платье. Поправила волосы. Маска Камиллы Вэлш снова легла на лицо — но теперь в ней была трещина. Маленькая, почти незаметная. Через эту трещину просачивался свет. И те, кто умел видеть, могли разглядеть за маской богиню. За богиней — женщину. За женщиной — девочку, которая когда-то пряталась в погребе. Девочку, которая потеряла всё. Девочку, которая взяла меч и пошла вперёд. И которая всё ещё шла. Даже сейчас. Даже одна. Потому что такова была её природа. Потому что такова была её суть. Потому что она была Акридой — Пламенем Битвы, Разрушительницей, Защитницей, Богиней. И никем иным.

Глава 47 День Богини

Утро началось с кофе. Акрида — в облике Камиллы Вэлш — стояла у окна своей квартиры, держа чашку обеими руками, и смотрела на просыпающийся город. Рыжие волосы были собраны в небрежный пучок. На плечи накинут халат. Она не торопилась на работу. Впервые за сорок лет — не торопилась. Комитет, созданный ею для поисков Нормина, теперь знал правду. Нормин был мёртв. Его дух — рассеян, но не уничтожен, — покоился где-то в лесу, у озера, в ветвях деревьев. Он больше не был угрозой. Он больше не был кукловодом. Он был просто... воспоминанием. И это разбивало ей сердце. Но вместе с болью пришло и странное, непривычное чувство. Свобода. Она больше не должна была искать. Не должна была прятаться. Не должна была притворяться перед теми, кто не знал её сути. Теперь те, кто имел значение, — знали. Комитет знал. Дей и Айд знали. Тед знал. Ковач знал.

Она сделала глоток кофе. Вкус был горьким — она добавила слишком мало сахара, но переделывать не стала. Горечь соответствовала настроению.

«Я скорблю по нём. Но я также... свободна? Это неправильно. Неправильно чувствовать облегчение после смерти любимого. Но я чувствую. Не потому, что он мёртв. А потому, что он больше не страдает. Тот Нормин, которого я знала тысячи лет назад, — он был добрым. Тёплым. Он хотел помогать. Но что-то сломалось. Одиночество. Боль. Века заточения. Это превратило его в чудовище. А теперь он свободен. И я свободна. Мы оба свободны. И это — самое горькое и самое сладкое чувство на свете».

День пошёл своим чередом. Акрида оделась — строгий костюм, туфли на низком каблуке, волосы убраны в привычный аналитический пучок. Маска Камиллы Вэлш легла на лицо, как хорошо подогнанный доспех. Она вышла из дома и направилась в Комитет.

В офисе её встретила Оливия — взволнованная, с папкой документов, как всегда.

— Камилла! То есть... Акрида. То есть... я не знаю, как вас теперь называть.

— Камилла, — спокойно ответила Акрида. — Акрида — это для близких. И для врагов. А ты пока ни то, ни другое. Так что Камилла.

Оливия нервно кивнула и принялась что-то рассказывать про отчёты, про новые протоколы, про реформы Комитета. Акрида слушала вполуха. Её взгляд скользнул по коридору и остановился на Лёве — тот сидел за своим столом, уткнувшись в монитор, и явно страдал от головной боли. Тёр виски, морщился, пытался сосредоточиться.

— Лёва, — окликнула она, и он вздрогнул. — Ты выглядишь ужасно.

— Спасибо, — буркнул он. — Голова трещит с самого утра. Наверное, мигрень.

— У тебя нет мигрени, — она подошла ближе. — У тебя обезвоживание. Ты опять пил кофе вместо воды? Сколько чашек сегодня?

— Четыре. Или пять. Я не считал.

— Понятно. Значит так: ты сейчас идёшь в столовую, берёшь стакан воды — не кофе, не чай, воду, — выпиваешь. Потом ещё один. Потом возвращаешься. Если голова не пройдёт через час — придёшь ко мне. У меня есть таблетки. Не спорь.

— Но у меня отчёт...

— Твой отчёт никуда не убежит. А твой мозг — убежит. В прямом смысле. Иди.

Лёва вздохнул, но подчинился. Оливия смотрела на эту сцену с лёгким удивлением.

— Ты... вы... как вы это делаете? Он же никогда никого не слушает.

Акрида пожала плечами.

— Он не слушает, когда ему говорят, что делать. Он слушает, когда ему говорят правду. У него действительно обезвоживание. Я не манипулировала. Я просто сказала правду. Но, — она позволила себе лёгкую улыбку, — если бы правда не сработала, я бы нашла другой способ. Манипуляция — это не всегда зло. Иногда это просто способ заставить человека сделать то, что для него лучше.

Позже, проходя мимо кабинета Грега, она услышала, как он спорит с кем-то по телефону — громко, грубо, с матом. Она остановилась у двери, послушала. Потом постучала и вошла, не дожидаясь ответа. Грег сидел за столом, красный от злости, сжимая телефонную трубку так, что пластик трещал.

— Что? — рявкнул он.

— Я хотела спросить про твою дочь, — спокойно сказала Акрида.

— Что? — повторил он, но уже другим тоном. Растерянным.

— Твоя дочь. Ей семь? Восемь? Ты говорил, она хочет стать художницей. Я тут подумала: у меня есть знакомая, которая преподаёт в художественной школе. Могла бы позаниматься с ней. Бесплатно. По старой дружбе.

Грег долго молчал. Потом положил трубку.

— Ты серьёзно?

— Вполне. Я редко шучу. Это неэффективно.

— Но почему? Ты меня едва знаешь.

— Я знаю, что ты рисковал жизнью, сражаясь с Нормином. Я знаю, что ты потерял людей на том мосту. Я знаю, что ты — мудак с громким голосом, но ты — хороший мудак. А хорошим мудакам нужно иногда помогать. Чтобы они не стали плохими.

Грег хмыкнул. Потом — неожиданно — улыбнулся.

— Ладно. Спасибо. Я... это... ну, ты поняла.

— Разумеется.

Она вышла из кабинета и направилась дальше по коридору, попутно завернув в столовую за чаем. У стойки она заметила, что у кассирши заплаканные глаза. Акрида остановилась. Посмотрела на бейджик. Марта. Она не знала эту женщину — просто видела мельком, изо дня в день. Но сейчас, заметив её состояние, не смогла пройти мимо.

— Марта, что случилось?

Женщина вздрогнула, явно не ожидая, что аналитик такого уровня обратит на неё внимание.

— Да так... сын заболел. Сильно. Врачи говорят, нужна операция, а денег нет. Я просто... я не знаю, что делать.

— Понятно, — Акрида взяла свой чай и задумалась. — У Комитета есть фонд поддержки сотрудников. Ты, наверное, не знала — об этом не любят распространяться, но он существует. Я поговорю со Стун. Думаю, мы сможем покрыть часть расходов.

— Правда?! — в глазах Марты вспыхнула надежда. — Вы это серьёзно?

— Я редко шучу. Это неэффективно. Я же говорила.

Она пошла дальше по коридору, попивая чай. Манипуляция. Да, это была манипуляция. Но во благо. Марта получит деньги. Лёва выпьет воды. Грег успокоится. Мир станет чуточку лучше. Не великими битвами, не разрушением вселенных — а мелочами. Чашкой воды. Знакомством. Добрым словом. Она улыбнулась своим мыслям. Тысячи лет она была богиней войны. А теперь училась быть кем-то другим. Просто женщиной. Просто человеком. Просто той, кто делает мир лучше — не силой, а заботой.

Вечером Акрида вернулась в пустую квартиру. Сняла туфли. Сняла костюм. Сняла маску. Села на пол посреди гостиной, обхватила колени руками. И заплакала. Беззвучно, как всегда — богини не плачут громко. Слёзы текли по щекам, капали на паркет. Она не вытирала их. Она больше не могла притворяться. Весь день она была сильной. Весь день она помогала другим, манипулировала, утешала, направляла. Но сейчас, в темноте, она была просто Акри. Девочкой из погреба. Женщиной, потерявшей любимого. Богиней, которая устала быть богиней.

— Я не могу, — прошептала она в пустоту. — Я не могу без тебя. Я целый день делала вид, что могу, но я не могу. Я разбита. Я сломана. Ты был моей половиной, Нормин. Моей лучшей половиной. А теперь я — половина без целого. Как мне жить? Как мне просыпаться по утрам? Как мне пить этот чёртов кофе, зная, что ты больше никогда не скажешь, что я кладу слишком мало сахара? Я богиня. Я должна быть сильной. Но я не хочу быть сильной. Я хочу быть с тобой. Я хочу, чтобы ты был здесь. Я хочу, чтобы всё было как раньше.

Она замолчала. Тишина в квартире была оглушительной. Где-то за окном шумел город. Где-то далеко, в лесу, ветер шевелил ветви деревьев. И в этом ветре — если очень внимательно прислушаться — можно было услышать голос. Тихий, почти неразличимый, как эхо.

— Я здесь, Акри. Я всегда здесь.

Она улыбнулась — грустно, сквозь слёзы.

— Я знаю. Поэтому я ещё живу.

Она закрыла глаза. Представила его лицо. Не холодное, не кукловодческое, не то, каким оно было в последние годы, — а прежнее. Тёплое. Живое. Того Нормина, которого она встретила тогда, в шатре, тысячи лет назад. Того, кто сказал: «Твоя стратегия хороша, но у неё есть изъян». Того, кто смотрел на неё как на единственное, что имело значение во вселенной. Того, кто любил её — и кого она любила в ответ. И она позволила себе сломаться. Не навсегда. Только на эту ночь. Потому что завтра будет новый день. И она снова наденет маску. Снова будет помогать. Снова будет манипулировать. Снова будет сильной. Но сегодня — сегодня она была просто Акри. Просто женщиной. Просто человеком. И этого было достаточно.

Глава 48 Пробуждение

Я — Акрида. Пламя Битвы. Разрушительница. Защитница. Богиня, пережившая тысячу смертей и тысячу перерождений. Я видела, как рушатся миры, как гасли звёзды, как цивилизации обращались в прах. Но сегодня я чувствую то, чего не чувствовала никогда. Пустоту. Не ту, что остаётся после битвы, когда последний враг повержен и некому больше сражаться. И не ту, что приходит после потери, когда уходит любовь. Другую. Глубинную. Фундаментальную. Пустоту смысла.

Нормин мёртв. Его физическая оболочка уничтожена. Его дух — та самая искра, которую пощадил Ковач, — рассеивается. Я чувствую это каждой клеткой своего существа. Он говорил со мной прошлой ночью. Его голос звучал в моей голове, в моём сердце, в каждой капле дождя, падающей на листву. Но сегодня его голос стал тише. Слабее. Как радио, которое отдаляется от приёмника. Как эхо, которое затухает в горах. Сначала я думала, что он просто молчит. Что ему нужно время. Что духи не умирают. Но потом я поняла: он не молчит. Он исчезает. Медленно. Неотвратимо. Как туман на рассвете. Как лёд под солнцем. Как всё, что я когда-либо любила.

Я стояла на поляне перед землянкой и звала его. Кричала в пустоту. Умоляла ответить. И он ответил — в последний раз. Его голос был едва слышен, как шёпот ветра в сухой траве. «Я ухожу, Акри. Не потому, что хочу. Потому что такова природа вещей. Я прожил слишком долго. Я был слишком многим. Моя сущность истончилась. Моя душа устала. Я должен отпустить. И ты должна отпустить. Отпусти меня». А я не могу. Не хочу. Не буду.

Я сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. Слёзы текли по лицу. Но вместе с болью пришло и что-то другое. Что-то знакомое. Что-то, чего я не чувствовала уже очень, очень давно. Ярость. Не та, что в бою. Не та, что на поле брани. А холодная, расчётливая, кристально чистая ярость. Ярость, которая говорит: «Хватит. Хватит терять. Хватит скорбеть. Хватит прятаться в теле смертной женщины, в этой жалкой оболочке аналитика, в этом кабинете, в этом городе, в этом мире. Ты — богиня. Вспомни, кто ты».

И я вспомнила. Я — Акрида. Я не создана для покоя. Я не создана для тихой жизни. Я не создана для того, чтобы пить кофе по утрам, носить строгие костюмы, утешать коллег. Я создана для войны. Для битвы. Для величия. Эта планета — Земля — она стала моим домом. Но она не была моим началом. И она не будет моим концом. Есть другие миры. Другие реальности. Другие вселенные. Я знаю это, потому что я их видела. Я прошла сквозь них, когда была ещё богиней. И один из этих миров — я слышала о нём, — мир, где магия так же обычна, как воздух. Где боги ходят среди смертных. Где война идёт вечно. Где моё тело — моё настоящее тело, божественное, выкованное из угасших звёзд и закалённое в пламени битв, — всё ещё существует. Где-то там. Ждёт меня.

Я чувствую его. Смутно, как далёкий зов. Оно зовёт меня. Моё тело. Моя сила. Моя сущность. Я была рассеяна. Перерождена. Заключена в смертную оболочку. Но моё божественное тело не было уничтожено. Оно спрятано. Запечатано. Где-то в том мире. И я найду его. Я верну его. Я снова стану той, кем была. Не ради мести. Не ради войны. Ради себя. Ради того, чтобы снова чувствовать себя целой.

Я начала замечать странности не сразу. Но когда замечаешь одну — за ней следуют другие, как бусины, нанизанные на нить. Мальчик. Тед Ройд. Он появился в этом городе словно из ниоткуда. У него нет прошлого — я проверяла. Нет записей, нет документов, нет следов. Никто не знает, откуда он пришёл. Но он знает вещи, которых не должен знать. Он говорит о магии так, будто это часть его природы. Он сражается с тенями, манипулирует Комитетом, умирает и возвращается — да, я заметила, я всё заметила, я просто молчала, — и ведёт себя так, будто это нормально. Будто это обычный день. Тринадцать лет. Так говорят его документы. Но я смотрела в его глаза. Я видела, как он смотрит. Как он думает. Как он молчит. Ему не тринадцать. Я не знаю, сколько ему на самом деле. Но он не ребёнок. Он — нечто другое. И он пришёл не с Земли.

Если есть мальчик, который пришёл из другого мира, значит, есть путь. Дверь. Портал. Трещина между реальностями. Если есть путь — я найду его. Если есть мир, где лежит моё тело, — я доберусь туда. Я не знаю, как. Пока не знаю. Но я узнаю. Я всегда узнаю. А Тед Ройд — он ключ. Я не знаю, почему. Не знаю, как. Но я чувствую: он связан со всем этим. С моим прошлым. С моим будущим. С моим телом. С моей силой. Я не могу это объяснить. Но я это знаю.

Война не окончена. Она просто взяла паузу. И теперь я возвращаюсь. Не как Камилла Вэлш, аналитик Комитета. Не как тень богини, заключённая в смертную оболочку. А как Акрида. Пламя Битвы. Разрушительница. Защитница. Та, кто никогда не сдаётся. Я потеряла Нормина. Но я не потеряла себя. Пока нет. И если для того, чтобы вернуть себя, мне нужно пройти через все миры, через все реальности, через все двери, — я пройду. Если для этого мне нужно использовать мальчика, который умирает и возвращается, — я использую. Если для этого мне нужно стать той, кем я была, — я стану.

Я — Акрида. Я иду.

Глава 49 Сделка

Мир состоял из углов. Острых, режущих, неправильных. Стены комнаты не были стенами — они были линиями, которые пульсировали фиолетовым, сжимались и разжимались, как лёгкие гигантского зверя. Пол не был полом — он был бесконечной шахматной доской, и каждая клетка дышала. Потолка не было вообще. Только пустота. Только геометрия. Только страх.

Тед висел в центре этого кошмара, раскинув руки, прибитый к воздуху невидимыми гвоздями. Он не мог пошевелиться. Не мог закрыть глаза. Не мог закричать — голос исчез, остался только хрип, только свист воздуха сквозь сжатые зубы. А перед ним, скрестив ноги в воздухе, парил Ред. Его улыбка была шире, чем лицо. Его глаза горели тем же фиолетовым, что и стены. Он держал в руке нож — не обычный, а геометрический: лезвие-треугольник, рукоять-ромб.

— Знаешь, что самое смешное? — спросил Ред, поигрывая ножом. — Ты думаешь, что это — кошмар. Что это — иллюзия. Что это — твоя больная голова. И ты прав. Это иллюзия. Но иллюзия, которая убивает. Как и всё в этом мире. Как и всё в тебе.

Он метнул нож. Тот вонзился Теду в плечо — не в плоть, а в саму суть, в то место, где душа соединяется с телом. Тед закричал беззвучно, и его крик отразился от геометрических стен, умножился, вернулся обратно.

— Это тебе за Рейна, — сказал Ред. — За то, что ты его не спас. За то, что ты вообще никого не спасаешь. За то, что ты — нытик. Жалкий, беспомощный нытик, который только и умеет, что умирать.

Второй нож. Третий. Четвёртый. Они появлялись в руках Реда один за другим, и каждый находил свою цель. Грудь. Живот. Нога. Голова. Тед висел, пронзённый десятками геометрических лезвий, и не мог умереть. Не мог проснуться. Не мог ничего.

А потом в кошмар вошёл Геометрический Человек. Он был выше, чем в прошлый раз, — его угловатая фигура доставала до самого неба, до пустоты, которая заменяла потолок. Его лицо-ромб пульсировало в такт стенам. Он поднял руку-линию, и из неё выросло лезвие — длинное, как горизонт.

— Смотри, — прошептал Ред. — Сейчас будет самое красивое.

Лезвие начало опускаться. Медленно. Очень медленно. Тед смотрел на него и не мог отвести взгляд. Оно рассекало воздух, рассекало реальность, рассекало его. Всё мигало. Фиолетовый сменялся белым, белый — чёрным, чёрный — кроваво-красным. Геометрия ломалась. Углы множились. Комната превращалась в калейдоскоп боли. Тед чувствовал, как его разум трещит по швам, как последние остатки рассудка осыпаются песком. Он уже не понимал, где верх, где низ, где реальность, где сон, где он сам. Только боль. Только страх. Только Ред, который смеялся. И Геометрический Человек, который резал.

А потом — звонок в дверь.

Резкий, пронзительный, совершенно неуместный. Он разорвал кошмар, как игла протыкает мыльный пузырь. Стены дрогнули. Линии поплыли. Ред обернулся, и на его лице мелькнуло раздражение.

— Уже? Так быстро? Ладно, нытик. Продолжим позже.

Темнота.

Тед открыл глаза. Он лежал на диване в гостиной дома Мел. Одежда промокла от пота. Сердце колотилось так, что казалось — пробьёт грудную клетку. Под глазами — тяжёлые, чёрные мешки, какие бывают у людей, не спавших неделями. Во рту — вкус крови. Собственной. Он сглотнул. Звонок повторился. Настойчивый. Долгий. Не прекращающийся. Тед встал — ноги держали плохо, мир покачивался, но он заставил себя дойти до двери. Открыл.

На пороге стояла Камилла Вэлш. Стройная, в тёмном пальто, с рыжими волосами, собранными в тугой пучок. Зелёные глаза с багровым отливом смотрели на него с выражением, которое он не смог расшифровать. Она не ждала приглашения. Вошла. Закрыла за собой дверь.

— Тед Ройд, — сказала она, и её голос звучал иначе, чем обычно. Глубже. Тяжелее. — Ты выглядишь как смерть.

— Я и есть смерть, — пробормотал он. — Только временная. Что тебе нужно, Камилла? Или Акрида? Или как тебя там?

— Нам нужно поговорить. Не здесь. Пойдём.

— Я не...

Она не дала ему договорить. Её рука метнулась вперёд — быстрее, чем он успел среагировать, — и коснулась его лба. Мир поплыл. Ноги подкосились. Тьма. Очнулся он в кабинете. Не в школьном, не в больничном — в том самом кабинете, где когда-то Стун держала его под арестом. Старые стены, металлический стол, лампа под потолком. И верёвки. Он был привязан к стулу. Крепко. Профессионально.

— Что за... — он дёрнулся. — Ты меня связала?! Ты что, совсем спятила?!

— Возможно, — Акрида сидела напротив, на простом деревянном стуле, и спокойно смотрела на него. — Но у меня были причины. Ты нестабилен, Тед. Ты опасен. Не для меня — для себя. Я не могла рисковать, что ты сбежишь или сделаешь глупость. А теперь слушай. Я хочу поговорить с тобой. Как с живым человеком. Не как с мальчиком. Не как с манипулятором. Не как с врагом. Как с тем, кто, возможно, единственный во всей вселенной может меня понять. Ты ведь не с этой планеты. Я знаю. Не отрицай.

Тед дёрнул уголком рта — не то усмешка, не то нервный тик.

— С этой. С самой что ни на есть этой. Родился тут, вырос тут, в песочнице играл, в школу ходил. Местный я. Прописка есть. Ну, почти.

— Ты лжёшь. Твоя ложь пахнет. У неё вкус. Ты говоришь о магии так, будто это часть твоей природы. Ты знаешь вещи, которых не может знать земной ребёнок. Ты умирал — я видела это, не спрашивай как, — и возвращался. На Земле так не делают. Даже маги так не делают. Ты — не отсюда.

— Может, я просто одарённый.

— Ты — наглец. И плохой лжец. Скажи мне правду. Откуда ты?

Тед замолчал. Смотрел на неё — на богиню в теле смертной женщины, на рыжие волосы, на багровые искры в зелёных глазах. И вдруг расхохотался. Смех был хриплым, лающим, совершенно невесёлым.

— Ты хочешь правду? Ладно. Я — из другого мира. Довольна? Меня выбросили сюда. Друзья. Бывшие друзья. Заговорщики. Мы пытались свергнуть короля. Я чуть не убил одного из них. Из зависти. Из эгоизма. Из всего того дерьма, которое до сих пор во мне сидит. И они решили меня «спасти» — отправили сюда. В этот мир. В это тело. Мне было двадцать девять. Двадцать девять, понимаешь? А теперь мне тринадцать. И я застрял здесь. Навсегда. И это, блядь, лучшее, что со мной случилось.

Акрида слушала. Молча. Внимательно. Не перебивая. Когда он закончил, она медленно кивнула.

— Ты проговорился.

— Что?

— Друзья. Ты сказал «друзья». Не враги. Не палачи. Не случайные люди. Друзья. Значит, ты всё ещё думаешь о них как о друзьях. Значит, ты их не ненавидишь. Ты скучаешь. Ты хочешь вернуться. Не ради мести. Ради... чего-то ещё.

Тед отвёл глаза.

— Это не важно. Я не могу вернуться. Я не знаю как. Меня просто выбросили, как мусор. Без карты. Без инструкции. Без обратного билета.

— А если бы мог? — её голос стал тише, но твёрже. — Что, если бы был способ? Способ покинуть Землю. Вернуться в твой мир. В мир, где магия — это норма. Где боги ходят среди смертных. Где твоя жена — Элис, кажется? — всё ещё жива. Но в опасности. Ты говорил о ней. Той ночью, когда думал, что никто не слышит.

Он дёрнулся, как от удара.

— Откуда ты...

— Я богиня войны. Я слышу всё. Элис. Твоя жена. Она в бегах. За ней охотятся. И ты ничего не можешь сделать, потому что застрял здесь. В этом теле. В этом мире. Но если бы ты мог вернуться...

— Я не могу, — перебил он. — Я не знаю как.

— А если бы я знала?

Тишина. Тед поднял на неё глаза — красные, уставшие, с лопнувшими сосудами.

— Ты серьёзно?

— Вполне. Я не знаю точного способа. Но я знаю, что способ существует. Миры не изолированы. Они проницаемы. Как слои тумана. Как вода сквозь пальцы. Есть двери. Есть трещины. Есть машины, которые рвут реальность. Мы можем найти одну из них. Или построить. Ты и я. Вместе. У меня есть знания. У тебя — связь с твоим миром. Твоя кровь. Твоя сущность. Мы можем использовать это. Мы можем найти путь.

— Зачем тебе это? — тихо спросил он. — Зачем тебе мой мир?

— Потому что там — моё тело. Моё настоящее тело. Божественное. То, в котором я была Акридой. Оно спрятано. Запечатано. Где-то в твоём мире. Я чувствую его. Я хочу его вернуть. Моя цель с Нормином потеряна. Он ушёл. Навсегда. У меня больше нет причин оставаться здесь. Но есть причина идти дальше. Вернуть себя. Стать той, кем я была. А ты — ты хочешь вернуться к жене. Хочешь спасти её. Хочешь снова стать собой — не мальчиком, не изгоем, не пешкой в чужой игре. Мы оба хотим одного и того же. Мы оба застряли здесь. Так почему бы нам не помочь друг другу?

Тед долго молчал. Потом тихо, почти шёпотом:

— Ты действительно думаешь, что это возможно?

— Я думаю, что невозможное — это моя специализация. Я богиня войны. Я брала города, которые считались неприступными. Я побеждала армии, которые считались непобедимыми. Я умирала и возвращалась. Как и ты. Мы похожи, Тед. Мы оба — воины. Мы оба — выжившие. Мы оба потеряли всё. И мы оба ещё не закончили.

Он посмотрел на свои связанные руки. На верёвки. На Акриду.

— Ты меня связывать будешь каждый раз, когда захочешь поговорить?

— Только когда ты в истерике. В обычном состоянии ты, наверное, даже симпатичный.

— Симпатичный? — он фыркнул. — Мне тринадцать. В этом теле.

— Я знаю. И это, кстати, забавно.

Она встала, подошла к нему. Развязала верёвки — быстро, ловко, не глядя. Потом вдруг наклонилась к самому его уху. И прошептала — тихо, вкрадчиво, с лёгкой усмешкой:

— Кстати, о теле. Ты же в курсе, что у тебя пубертат? Я видела, как ты смотришь на мою оболочку. На Камиллу. Хочешь... познакомиться поближе?

Он отшатнулся так резко, что чуть не опрокинул стул.

— Что?! Нет! Ты... ты чего?! Мне тринадцать! То есть... тебе... тебе тысячи лет! Это... это...

Она расхохоталась. Смех был низким, гортанным, совершенно не похожим на сдержанную Камиллу. Акрида смеялась — и это было прекрасно и пугающе одновременно.

— Видел бы ты своё лицо! Боги, Тед, ты такой предсказуемый. Успокойся. Я шучу. Я богиня войны, а не похоти. Но реакция — бесценна.

Он выдохнул. Потом — неожиданно для себя — усмехнулся. А потом и засмеялся. Тихо, хрипло, но искренне. Впервые за много дней.

— Ты ненормальная, — сказал он.

— А ты — нет? Мы оба здесь. Связанные. Сломанные. Одинокие. Но мы оба ещё живы. И мы оба хотим выбраться. Так что, Тед Ройд? Ты со мной?

Он посмотрел на неё. На богиню в теле аналитика. На рыжие волосы и багровые глаза. На ту, кто когда-то любила Нормина. На ту, кто теперь осталась одна. Как и он.

— Я с тобой.

Она кивнула. И в этом кивке было что-то большее, чем просто согласие. Что-то похожее на начало. На первый шаг. На первый камень в фундаменте того, что они построят вместе. Не сегодня. Не завтра. Но скоро.

— Тогда договорились. Ты и я. Против всех миров. Против всех реальностей. Мы найдём путь. Мы вернёмся. Я — к своему телу. Ты — к своей жене. А потом посмотрим, кто кого.

— Договорились, — Тед слабо улыбнулся. — Только давай без связываний в следующий раз.

— Не обещаю. Ты всё ещё нестабилен. И пубертатен. Это гремучая смесь.

— Ты опять?!

— Шучу. Частично.

Они вышли из кабинета вместе. В коридоре было темно и тихо. Город спал. Но где-то там, за горизонтом, за пределами этого мира, уже начинала брезжить новая заря. Новая война. Новая надежда. И двое — богиня и мальчик, — которые потеряли всё, теперь шли рядом. Не как враги. Не как союзники. Как те, кто понял друг друга. До конца.

Глава 50 Реактор

Глава 50. Реактор

Неделя началась с чертежей. Акрида разложила их на полу пустого склада, который Комитет выделил для проекта, — огромные листы бумаги, исчерченные формулами, углами и расчётами. Тед смотрел на них и понимал примерно одну десятую. Но Акрида терпеливо объясняла.

— Реальность — это ткань. Как шёлк. Как кожа. Её можно разрезать. Для этого нужна энергия. Огромная энергия, превышающая скорость света. Когда объект движется быстрее света, он не просто перемещается в пространстве — он пробивает его. Создаёт трещину. Через эту трещину можно выйти. В другую реальность. В другой мир. Но для этого нужен реактор. Не магический. Не механический. Квантовый.

— Квантовый, — повторил Тед, пробуя слово на вкус. — Звучит как что-то, что может взорваться.

— Может, — согласилась Акрида. — И взорвётся. Если мы ошибёмся в расчётах. Поэтому мы не ошибёмся.

Первый прототип был крошечным — размером с кулак. Акрида собрала его из подручных материалов: медная проволока, кристаллы кварца, несколько деталей, извлечённых из оборудования Комитета. Тед крутил его в руках, чувствуя слабое тепло, исходящее от кристаллов.

— Это — сердце реактора. Миниатюрное. Тестовое. Мы проверим на нём принцип. Если сработает — построим большой.

— А если не сработает?

— Тогда будем строить, пока не сработает. Ты готов?

Он не был готов. Но кивнул. Она поместила прототип в центр склада, отошла на безопасное расстояние и кивнула Теду.

— Давай.

Он активировал устройство. Кристаллы засветились — сначала слабо, потом ярче, потом ослепительно. Воздух вокруг прототипа задрожал. Тед почувствовал, как реальность вокруг него идёт рябью — как вода, в которую бросили камень. Он увидел трещину. Маленькую, с волосок, висящую в воздухе. Она пульсировала. Дышала. А потом — захлопнулась. Прототип задымился и погас.

— Прогресс, — сказала Акрида. — Мы создали трещину. Маленькую. Нестабильную. Но это больше, чем кто-либо делал до нас.

— Она захлопнулась.

— Значит, нам нужно больше энергии. Гораздо больше. Будем строить большой.

Неделя проходила в ритме, который Тед не мог себе представить ещё месяц назад. Днём — работа. Огромный реактор рос в центре склада, как металлический зверь, собираемый по частям. Тед таскал детали. Приносил кофе. Иногда — когда Акрида позволяла — сам подключал кабели, следуя её указаниям. Он не понимал и половины того, что делал. Но постепенно начал чувствовать. Не разумом — телом. Как энергия течёт по контурам. Как реальность вокруг реактора начинает вибрировать в ответ на их действия.

— Ты учишься, — заметила Акрида на третий день. — Быстрее, чем я ожидала.

— Я всегда был способным. Просто ленивым.

— Лень — это страх. Ты больше не боишься?

— Боюсь. Но теперь это не важно.

По вечерам Тед возвращался в дом Мел. Падал на диван. Закрывал глаза. И начинался ад. Ред ждал его каждую ночь. Он больше не был голосом в голове — он был реальностью. Своей собственной. Извращённой. Геометрической. Тед засыпал — и просыпался в белой комнате. Без стен. Без пола. Без потолка. Ред сидел на невидимом стуле и улыбался. Геометрический человек стоял за его спиной.

— Снова ты, — говорил Ред. — Снова здесь. Снова ноешь. Хотя нет. Сегодня ты не ноешь. Сегодня ты какой-то... другой. Злой? Нет. Скорее — усталый. Но усталость — это тоже неплохо.

— Я не хочу с тобой разговаривать.

— А придётся. Ты — мой. Ты — это я. Мы — одно целое. И чем быстрее ты это примешь, тем легче будет. Или не будет. Мне, в принципе, всё равно. Я просто хочу развлечься.

Геометрический человек наносил удары. Не спеша. Методично. Каждый удар — как воспоминание. Каждая рана — как старая вина. Но Тед больше не кричал. Он смотрел на Реда — и молчал. На третью ночь он заметил: Ред стал меньше. Не физически — сущностно. Его голос звучал тише. Его удары были менее болезненными. Его геометрический кошмар больше не пугал так, как раньше.

— Ты слабеешь, — сказал Тед, глядя на Реда сквозь кровь и боль.

— Что?

— Ты слабеешь. Ты питаешься моим страхом. Моей виной. Моей ненавистью к себе. Но я больше не боюсь тебя. Ты — это я. Да. Но я — не ты. Я — Тед Ройд. Я умирал. Я возвращался. Я терял всё. И я всё ещё здесь. А ты — просто эхо. Просто тень. Просто сломанная пластинка. И я устал тебя слушать.

Ред смотрел на него. Долго. Молча. А потом — впервые — отвёл глаза.

— Это не конец, — тихо сказал он. — Я ещё вернусь.

— Возвращайся. Мне не привыкать.

Тед проснулся. За окном светало. Он встал. Оделся. И пошёл на склад. Продолжать работу.

На пятый день реактор начал оживать. По-настоящему. Акрида подключила главный контур, и гигантская машина загудела — низко, утробно, как пробуждающийся зверь. Кристаллы внутри неё светились уже не белым, а багровым — цветом самой Акриды. Тед стоял рядом и чувствовал, как воздух дрожит. Как реальность вокруг реактора становится тоньше. Как будто само пространство готово разорваться.

— Он работает, — прошептал он.

— Работает, — подтвердила Акрида. — Но это только начало. Нам нужно синхронизировать его с твоей сущностью. Ты — ключ. Твоя кровь. Твоя связь с твоим миром. Без тебя реактор — просто груда металла. С тобой — он станет дверью.

— Что мне нужно делать?

— Сначала — отдохнуть. Ты выглядишь хуже, чем обычно. А обычно ты выглядишь как смерть.

— Это у меня такой стиль.

— У тебя такой стиль — пубертатный мальчик с ПТСР. Это не стиль. Это диагноз. Но я ценю твою самоиронию.

— Спасибо. Ты тоже ничего. Для богини, которой несколько тысяч лет.

— Тысячи тысяч, — поправила она. — Но комплимент принят.

К концу недели реактор был почти готов. Огромная конструкция из металла, кристаллов и энергии возвышалась в центре склада, как спящий дракон. Тед стоял перед ней и чувствовал: ещё немного. Ещё чуть-чуть. И они смогут разрезать реальность. Смогут открыть дверь. Смогут вернуться. Он посмотрел на Акриду. Она стояла рядом, скрестив руки, и в её багровых глазах отражался свет реактора.

— Ты готова? — спросил он.

— Я ждала этого тысячи лет. А ты?

Он подумал о Мел. О Дей. О Рейне. О всех, кого оставит здесь. О всех, кого найдёт там. Об Элис. О мире, который когда-то был его домом. О войне, которая ещё не закончена.

— Я готов.

— Тогда завтра. Завтра мы запустим его. А сегодня — спи. И постарайся без кошмаров.

— Постараюсь. Но ничего не обещаю.

— Я тоже. Спокойной ночи, Тед.

— Спокойной ночи, Акрида.

Он лёг на раскладушку в углу склада. Закрыл глаза. И впервые за долгое время заснул без страха. Без Реда. Без Геометрического Человека. Просто заснул. Просто спал. Просто ждал завтрашнего дня. Который изменит всё.