С привкусом пепла

Глава 1

Над лесом расплывалось умиротворяющее, сонное марево. Легкий ветерок поглаживал островерхие елки, утреннее солнышко на исходе апреля припекало совершенно по-летнему, словно стремясь восполнить тепло, вытянутое из земли небывало морозной зимой страшного сорок первого года. Пахло прелой сыростью и сосновой смолой. Крикливая сорока-истеричка скакнула по ветке, повела черным глазом, и яростно затрещала, увидев чужих. Группа смертельно усталых людей прижалась к земле. Позади, зыбким кошмаром, остался ночной переход по заболоченной чаще. Четверо в советских маскхалатах цвета хаки с большими коричневыми кляксами, пятый – мужчина старше сорока, с худощавым лицом, заросшим седой щетиной, одетый в шикарный костюм, твидовую кепку-восьмиклинку и серое, измызганное грязью пальто. Звали его Виктор Павлович Зотов, группе разведки так же известный под кодовым именем «Лис». Зотов, пользуясь негаданной передышкой, рухнул на спину и с наслаждением вытянул гудящие ноги. Черт. Брюки вывозил травой и жирной, масляно лоснящейся глиной, пальто умудрился разорвать об острую ветку, из дыры сиротливо торчал кусок ватинной подкладки. Переодеться болван не успел, уходил в дикой спешке, в итоге угробив костюм за полторы сотни казенных рейхсмарок. Руки ощутимо дрожали. Проклятущая трясучка привязалась в самом начале войны, став постоянным назойливым спутником. Чуть понервничаешь, или нахлынут неприятные воспоминания и привет. Стакан не удержишь. Хорошо медицина на такое сейчас внимания не обращает, а то бы списали на пенсию, несмотря на боевой опыт и былые заслуги. Лейтенант Миша Карпин, худощавый, жилистый разведчик с костистым лицом, прижал палец к губам и ужом пополз по толстому ковру перепрелой листвы. Зотов проводил его завистливым взглядом. Эх молодость, столько дней в пути, а сил у летехи на пятерых. Зотову он сразу понравился. Двадцати пяти нет, но хватка у парня крепкая, дело знает. Глаза умные, внимательные, цепкие, с каплей необходимого в его работе безумия. В себе уверен, решения принимает быстро и верно, голос тихий и веский. Правее, за стволом упавшей березы, притаился рядовой Валера Капустин. Лицо у него по-детски округлое, розовое, с умилительными ямочками на пухлых щеках, глаза огромные, удивленно расширенные, с пушистыми, девичьими ресницами. С таким лицом в армию брать не должны, иначе немцы непременно распустят слух, будто большевики мобилизуют детей. Скандал мирового масштаба. Капустин - радист, святая святых разведывательно-диверсионных подразделений, с коротковолновым горбом передатчика «Северок» за спиной. Старшина Акишин, самый возрастной в группе Карпина, сибиряк с хитрым прищуром, морщинистым лицом и выгоревшими на солнце усами, молча развернулся и взял тылы под прицел своего «Дягтеря». Все звали старшину просто – Егорычем. Было в нем что-то монументальное, основательное, родное. Даже пахло от него иначе, не порохом и потом, а горьковатой полынью, медом и табаком. Движения у него неспешные, плавные, пальцы с прокуренными до желтизны, толстыми, слоистыми ногтями удивительно ловкие. Лейтенант подполз к Сашке Волжину. Сашка парень боевой, в карман за словом не лезет, держится независимо и развязно. Весь в движении, в разудалом напоре, сгусток жизни и хорошего настроения, в речи козыряет характерными жиганскими присказками: «начальничек», «кодла», «сукой буду». Привычка цикать слюной сквозь сжатые зубы. На урку не похож, так, городская шпана. Судя по говору, откуда-то с юга. Ростов? Краснодар? Разведчики перебросились парой фраз, Карпин жестом велел подтянуться. Место для встречи с партизанским связным выбрали максимально уединенное, вдали от сел и дорог. Лес поредел, разлапистые елки сменились молодой березовой рощей. Группа залегла на опушке и лейтенант тихонечко выматерился. Нужного хутора не было. За вспаханным полем черным пятном разметалось огромное пепелище с остатками горелого сруба и закопченой печью, устремленной в беззаботно синие небеса. Уцелели крохотная банька, стоящая на отшибе, плетень и ворота, на которых мерно покачивались под порывами ветра три мертвеца. Дистанция метров сто, толком не разглядеть. И тишина, только трясогузка чивкала, скача на картофельнике по комьям подсохшей земли. Зотов ненавидел тишину, в тишине всегда таится что-то зловещее. – Ну твою же мать, вот что за денек сегодня такой? – Карпин сунул Зотову бинокль. На воротах висели мужчина с разбитым лицом, женщина в окровавленной ночной рубашке и мальчишка лет десяти. Валялись сбитые стулья. На груди у мужчины прибита гвоздями табличка «Partisan», в хорошую оптику виднелись загнутые в разные стороны шляпки. Работа бургомистра Каминского, локотского царька на побегушках у немцев. Зотов в Брянске достаточно наслушался про этого говнюка. Такая паскудина, закачаешься. Строит новую Россию в отдельно взятой области при помощи пыток, виселиц, массовых расстрелов и пафосных речей. По спине пробежал холодок. А если засада? Сейчас пронзительной трелью разольется свисток, и ближайшие заросли ощетинятся сотней стволов. Все и ляжем, по собственной глупости. Как поросята на бойне. Зотов сейчас очень жалел, не запасшись оружием. Надо раскрутить лейтенанта хотя бы на пистолет, иначе чувствуешь себя голым с одним перочинным ножиком, которым и зарезаться толком не выйдет. – Лейтенант, – шепотом позвал Зотов, – Фланги надо проверить. – Волга, Егорыч, слышали? Выполнять, – Карпин покосился, и во взгляде Зотов почувствовал плохо скрытую неприязнь. Так смотрят, когда непонятные хмыри суют нос в чужие дела. Подробностей операции Зотов не знал. В нужное время он был в условленном месте, разведчики уже ждали. Приказ группа получила короткий и ясный: десантироваться парашютным способом в тылу противника и встретить агента «Лиса». Вопросов не задавать, выйти в расположение партизанской бригады «За Родину» и ждать эвакуации самолетом на Большую землю. Самостоятельных попыток пересечь линию фронта не предпринимать. Подвергать опасности жизнь Лиса строжайше запрещено. А самое поганое для лейтенанта – с момента встречи группой командовал не он, а Лис. Зотов мысленно разбил сгоревший хутор на квадраты, стараясь не упустить из виду каждую мелочь. Единственная малонаезженная грунтовка петлей уводила в лес. Если связной лаптем щи не хлебал, то вполне мог спокойно уйти. Жилье хитро расположено среди топких болот, незаметно не подберешься, если не знаешь тайные тропинки и гати. По уму нужно тела осмотреть, многое прояснится. Например, есть ли среди повешенных партизанский связной. Его выдаст синяк от приклада на плече, пороховой нагар на руках, въевшийся в одежду и кожу запах костра. Зотов чуть улыбнулся, представив, как обомлеют разведчики, увидев попутчика, аппетитно обнюхивающего не первой свежести труп. Нет, это не вариант. Выходить из леса опасно, если связной раскололся, то немцы забрали его с собой и сейчас по душам общаются в брянском подвале гестапо. Из зарослей выскользнул Волжин и доложил: – Никого, как на лекции против водки, на опушке трава в одном месте примята, но уже почти вся поднялась. Если и был кто, то часов восемь назад. Через минуту появился Егорыч и отрицательно помотал головой. У Зотова от сердца чуть отлегло. Он вернул бинокль и сказал: – Уходим, отряд сами найдем, чай не маленькие.

После полудня тучки рассеялись, ветер утих, лес наполнился вонючими болотными испарениями и стрекотом птиц. Стало тепло, словно в бане. И веники в наличии, Зотов пару раз получил по роже напружиненной веткой. От скуки пробовал считать шаги, но на третьей тысяче сбился и плюнул. По пути миновали крохотное, торфяное озерцо, с водой цвета крепкого чая и топкими берегами. Разведчики не спешили, часто останавливаясь и напряженно слушая чащу. Однажды, над головой, с надсадным, прерывистым гудением, пролетел «Фокке-Вульф» Fw 189, в немецком обозначении «Flugauge» – «Летающий глаз». На советском фронтовом жаргоне – «Рама», из-за характерной формы фюзеляжа, похожего на летающую форточку с крыльями. Егорыч, идущий впереди метров на десять, жестом приказал остановиться и медленно, словно нехотя, опустился на живот, уставившись широким раструбом пулеметного пламегасителя перед собой. Группа залегла, разобрав сектора для стрельбы. Зотов мешком свалился за трухлявый, заросший мхом пень. – Выходим в заданный квадрат, – шепотом предупредил лейтенант. – Повнимательнее, можно нарваться на пост. Первыми огонь не открывать. Егорыч повернулся и поманил пальцем. Они, согнувшись в три погибели и касаясь руками земли, подобрались к старшине. – Гляньте, – муркнул старшина. – Ориентир - раздвоенная елка, немножко левее, будьте любезны. Зотов присмотрелся. Огромная, разлапистая ель подпирала небо двумя ободранными вершинами. Вроде ничего необычного, расстояние шагов тридцать. Ага. У самой земли, из-под шатра густых веток, торчали босые, грязные ноги. В тени угадывалась винтовка, приставленная к стволу. – Дрыхнет, – доложил Егорыч,– Я его, стервеца, случайно засек, глаза еще видят, совсем не ослеп. Вроде один. Зотов невольно позавидовал спящему. Живут же люди. – Волга, разберись, – распорядился Карпин. Волжин привстал и, крадучись, ставя ступню на носок, пошел к раздвоенной ели. Замер в кустах, приблизился к спящему и, воровато оглядевшись, сцапал винтовку. Торчащие ноги кражи вверенного имущества не обнаружили. Сашка подложил ладони под голову и изобразил сладкий сон. Карпин подошел первым, на всякий пожарный держа заросли под прицелом. Зотов, приклеившийся следом, заглянул лейтенанту через плечо. Под елкой разметался худенький, рыжий подросток, почти мальчишка в грязных штанах и рубахе, драном немецком френче и с кепкой на голове. Конопатое лицо расплылось в блаженной улыбке, с уголка губ тянулась струйка подсохшей слюны. Рядом, на солнышке, стояли растоптанные, явно не по размеру, жадно просящие каши ботинки военного образца. – Подъем, солдат, – Карпин бесцеремонно пихнул спящего сапогом. Парнишка проснулся рывком. О винтовке даже не вспомнил, а, не успев продрать глаза, боком, по-заячьи, сиганул в малинные заросли. И тут же сдавленно захрипел, сцапанный лейтенантом за горло. – Тих-ха, – ласково проворковал Карпин. Малец обмяк, тонкие ножки подкосились, и он просипел: – Не… не убивайте, пожалуйста. – Уж как получится. Парень захрипел, глаза закатились, жутко сверкая белками. – Лейтенант, – укоризненно сказал Зотов. – Это всего лишь дитя. – Ша у меня, дитя, пикнешь, задавлю, как куренка, – Карпин ослабил хватку и осторожно, с любовью, опустил полузадушенного на колени. – Дяденьки, пожалуйста, не убивайте, – затрясся паренек, глазенки наполнились слезами и ужасом. Самое время для короткого допроса по существу. – Кто такой? – с нажимом спросил Зотов. – За грибами-и-и я, – заныл паренек. – Сморчк-и-и пошли–и–и… – Не смей врать мне, сморчок, – Зотов отвесил сочную оплеуху. – Партизан? – Не-ет! – Души, надоел он мне, – кивнул Зотов Карпину. – Да-а-а, партизан! – немедленно сдался грибник. – Отряд? – «За Роди-и-ну». – Слабак, – фыркнул Карпин. – Звать тебя как, сморчквовед? – потребовал Зотов, радуясь в душе, как младенец. Удачно вышли, молодец лейтенант, а то иной раз нужный отряд можно годами искать, брянские леса дремучие и бескрайние. – Колька, Колька я, Воробьев. – Тут чем промышляешь? – В охранении я, часовым, – всхлипнул рыжий. – Батюшки, часовым! – восхитился Зотов. – Ну надо же. Знаешь, что бывает за сон на посту? – Меня размори-ило, – Колька маленько пришел в себя и перестал трястись. – Хм, веское доказательство невиновности для военного трибунала. Ты случайно не адвокат? Нет? И не знаешь кто это? Ты хоть понимаешь пустой головой, что на тебя даже пулю тратить не будут? Вот на этой елке и вздернут. – Простите-е, дяденьки, бес попутал…, – вновь заныл партизан. – Не скули, – оборвал Зотов. – Командир на месте? – У себя, у себя он, – истово закивал парень. – Никуда неделю не отлучался, и… – Без подробностей, – поморщился Зотов, – И чего это ты, Коленька, секретную информацию первым встречным сливаешь? – Так вы же свои! – нашелся рыжий и заискивающе заулыбался. – Форма, автоматы и лица наши – советские! – Слыхал? Лицо у тебя советское, – подмигнул Зотов лейтенанту. – У меня в прадедах швед, – обиделся Карпин. – Прапрабабка с заезжим барином согрешила. Меня через то в разведку и взяли, на иностранца сильно похож. – Ну не знаю, наш Маугли тебя быстренько раскусил, – Зотов перевел взгляд на дрожащего партизана. – Слушай, малой, ты совсем дурак или прикидываешься? – и, присмотревшись, тяжко вздохнул. – Не, не прикидывается, уродился таким. Обыскать. Горе-партизан обижено засопел. Егорыч наклонился и тщательно ощупал карманы, складки и швы. На траву полетели затушенная цигарка, кусок изгрызенного черного сухаря, обрывок веревки, игральная карта с голой бабой в непотребной позе и несколько винтовочных патронов, извалянных в крошках и мусоре. В самый ответственный момент винтовку заклинит, и парень попадет в сухую статистику безвозвратных потерь. – Тебя кто учил так боеприпасы хранить? – добавил железа в голос Зотов. – Ни-и-кто, – приготовился расплакаться Колька. – Сопли подбери, – приказал Зотов. – Значит сам до всего доходишь? Раз башковитый такой, сейчас мухой летишь к командиру и докладываешь: так мол и так, проявив чудеса бдительности, совершенно случайным образом встретил друзей Николая Степановича. Усек? – У-усек. – Повтори. – Бежать к командиру, сказать встретил друзей Николая Степановича. Че тут не понять? Мозгой шевелю. – Сильно сомневаюсь. Беги, мозговитый, мы здесь подождем. Карпин разжал руки. Парень вскочил, дернулся выполнять приказ и нерешительно замер. – Вопросы? – нахмурился Зотов. Колька почмокал губами и жалобно попросил: – Винтовочку отдайте. Мне без винтовки нельзя. – Оборзел? – опешил от наглости лейтенант. – Я часовой, – проканючил партизан. – Узнают, что вы у меня оружие отобрали, на кухню сошлют или вовсе пристрелят. А я мамке наплел, что на задания боевые хожу-у. Пожалейте, дяденьки. «Вот стервец», – подумал Зотов и разрешающе кивнул. Волжин дождался подтверждения лейтенанта, откинул крышку магазинной коробки, высыпал на ладонь четыре траченных ржавчиной патрона, выщелкнул из затвора пятый и протянул винтовку хозяину, напутственно пожелав: – Больше не теряй, охотник на дикие сморчки и строчки. Будешь на посту дрыхнуть, однажды из леса выйдем не мы. – Ой спасибо, дядечки, век благодарен буду таким замечательным дядечкам! Я живо, туда и обратно! – рыжий в доказательство истово перекрестился и побежал в гущу леса, забыв про ботинки. Ойкнул, напоровшись пяткой на сук, хотел вернуться, махнул рукой и, хромая, скрылся в кустах. – Занять круговую оборону, – приказал Карпин. Похвальная предосторожность, – порадовался про себя Зотов. – Партизаны они такие разные и непредсказуемые, каждый отряд кот в мешке, с одинаковой вероятностью можно нарваться на мародеров или убийц. Он залег рядом с лейтенантом и попросил: – Карпин, дай оружие. Лейтенант смерил оценивающим взглядом, скинул вещмешок, распустил лямки, пошарил внутри с видом настоящего фокусника и протянул исцарапанный ТТ, с двумя запасными обоймами. – Пользоваться умеешь? – Даже в тире бывал! Один раз, – отшутился Зотов, рассовал обоймы по карманам пальто и плавно оттянул затвор, досылая патрон. – Слушай, а гранаты нет? Карпин посмотрел уважительно, расстегнул подсумок на поясе и выдал «Ф-1» с вкрученным запалом. – Благодарствую, – Зотов почувствовал себя уверенней, сжимая холодное, рубчатое яйцо. – Поосторожнее, – буркнул Карпин. – У меня в учебной роте новобранец вместо гранаты кинул кольцо, а сам стоит, смотрит, глазенками хлопает, радостный весь такой. Еле живы остались. – Бил? – сочувственно поинтересовался Зотов. – Сунул пару раз в морду, – подтвердил лейтенант. – Ему на пользу пошло, теперь письма пишет – благодарит за науку. Где-то под Ленинградом воюет. При упоминании Ленинграда в сердце остро кольнуло. Город девятый месяц в блокаде, вести приходят скудные, голод косит людей, и зима была страшная, говорят тела лежали на улицах, их некому было убрать. Последняя весточка от племянников и сестры пришла в январе. Дальше страшное, выматывающее душу молчание...

Глава 2

От невеселых мыслей отвлек появившийся Коленька Воробьев, лихой партизан и лучший часовой по эту сторону фронта. Быстро управился. Худенькая фигурка выскользнула из-за кустов и нерешительно замялась у раздвоенной ели. С ним никого. Понятно, на рожон лезть не хотят.

– Волга, помаячь,– велел Карпин.

Сашка нехотя поднялся и обозначил присутствие. Рыжий обрадовался и закричал, тыча за спину:

– Командир интересуется, кто тут от Николая Степановича, грит выходь на переговор!

– Я пошел, – сказал Зотов.

Карпин перехватил за рукав.

– Не надо, я отвечаю за твою безопасность. Головой.

– Мы тут все сейчас ответим головой, лейтенант, – подмигнул Зотов, вставая во весь рост, – Бог не выдаст, свинья не съест. Будь готов, как пионер. Увидишь – нос чешу, вот так, – он коснулся переносицы указательным пальцем. – Значит приготовиться. Как уберу руку, начинаешь считать: сто один, сто два, сто три. Я падаю и кидаю гранату, ты открываешь огонь изо всех стволов, я начинаю отходить. Лады?

– Лады, но идея тупая, – обреченно согласился Карпин, отжимая предохранитель ППШ.

– Чем богат, – Зотов пошел навстречу, прикидывая варианты развития событий от плохого к очень плохому. Руки снова дрожали.

Из темного ельника вынырнули двое. В кустах явно больше. Зотов именно так бы и поступил, нарисуйся среди партизанского леса мутные типы, требующие командира отряда. Ребята примерно одного возраста – под пятьдесят. Один постарше, среднего роста, с жесткой щеткой усов, в сапогах, галифе и обычном гражданском пиджаке. Второй подтянутый, стройный, в офицерской двубортной шинели без знаков различия, портупее и фуражке с малиновым околышком и ярко-красной звездой. В войсках такие звезды в прошлом году заменили на зеленые, отказались от довоенного франтовства. Первый напоминал бухгалтера или ветеринара, второй человека военного, но Зотов никогда не доверял первому впечатлению. Сплошь и рядом милейший человек оказывается хладнокровным убийцей, а угрюмый здоровяк со лбом питекантропа самым сердечным в общении мужиком.

Они остановились в паре шагов, пристально изучая друг друга. Гражданский не выдержал и спросил:

– Вы от Николая Степановича, стало быть?

– Николай Степанович просил передать: в Твери отличная погода, с апреля дожди, – сообщил условленную фразу Зотов и замер, чуть покачиваясь на каблуках. Ответ все решит – отзыв или попытка захвата. Руку в кармане свело.

– Пора привыкать, Тверь - край дождей и тумана, – по слогам проговорил усатый и неуверенно улыбнулся.

Зотов выдохнул. Фух. Свои. Неужели дошли?

– Здравствуйте, товарищ, – поприветствовал усатый, протягивая ладонь.

– Здравствуйте, товарищи партизаны! Минуточку, один неловкий момент! – Зотов, нарочито медленно, вытащил руку из кармана с зажатой в побелевших пальцах, взведенной гранатой. Партизаны заметно струхнули и шагнули назад. Человек в форме шумно сглотнул.

– М-мать, – ахнул партизан в пиджаке.

– Вы меня простите великодушно, – извинился Зотов. – Есть тут перестраховщик один, велел подорваться в случае чего. Страшный человек. Вы уж войдите в положение. Времена-то нынче какие? Ну не мне вам рассказывать.

Он вставил чеку на место, загнул усики и спрятал лимонку. Напряжение спало.

– Моя фамилия Марков, Михаил Федорович, – представился штатский. – Командир партизанского отряда «За Родину», это начальник штаба майор Лукин, Владимир Алексеевич. Нас предупреждали радиограммой. Вы товарищ Зотов?

– Он самый! Виктор Павлович, – отрапортовал Зотов, пожимая сильные, сухие ладони, обернулся и призывно махнул. На опушке полянки, словно из ниоткуда, встали разведчики.

– Лейтенант Карпин, – представил сопровождающего Зотов.

– Здравствуйте, устали поди? – посочувствовал Марков, – Ничего, устроим вам отдых. Мы, если честно, боялись, думали не сыщете нас. Прошу за мной.

– Мы разведка, кого хочешь найдем, – хмыкнул Карпин, двигаясь по едва заметной тропе.

Из тени выступили десяток партизан, беря гостей в кольцо и со скрытой завистью поглядывая на вооружение и снаряжение разведгруппы. Сами одеты кто во что горазд, в живописную смесь гражданской и военной одежды. Большинство с винтовками, у двоих немецкие пистолеты-пулеметы МР-40 и стандартные брезентовые подсумки под три магазина.

– Что с явкой на хуторе? – спросил Зотов.

– Дрянная история, – поморщился, как от зубной боли, Марков. – Каминцы нагрянули три дня назад, все пожгли, хозяев повесели. Мы поздно узнали, хотели перехватить на обратном пути, да эти суки уже укатили. Ничего, поквитаемся, стало быть.

– Повешенных надо бы снять.

– Снимем, – поморщился командир. – Не успели ишшо, егеря по близости шарят.

– А связной?

– Санька ушел, он у нас знаете какой, с осени партизанит, боевой парень! Да у нас все боевые! – похвастался командир.

– Я так и подумал,– Зотов глянул на плетущегося в сторонке Кольку Воробья. Боевые это еще не то слово. Орлы на подбор.

Партизанский лагерь возник словно из ничего. Вроде шли по густому, буреломному лесу, а вдруг за кустами обнаружился загон с дюжиной лошадей под навесом из порыжевших еловых ветвей. Под ноги с истошным лаем кинулись несколько кудлатых собак. Брякнул колокольчик. Рядом с тропой неуклюже растопырился бородатый мужик в телогрейке, доивший костлявую корову и матерившийся вполголоса. Белая, с черными пятнами буренка водила рогатой башкой и пыталась смазать доильщику хвостом по лицу.

– Ты, дядь, активней за сиськи-то дергай! – хохотнул Волжин.

– Я те щас дерну, пога…, – взвился мужик и осекся при виде начальства. – Товарищ командир, освободите меня от наряда, пусть бабы доят! Пошлите меня нужники чистить или в бой в первых рядах! Сил моих нет!

– Ты продолжай трудиться, Шестаков, продолжай. Труд, стало быть, сделал из обезьяны человека. Корова сама себя не подоит, – успокоил подчиненного Марков. – Сумел напакостить, сумей отвечать.

– Да я в бой товарищ командир, да я полицаев громить! – всплеснул руками бородач. – Вы меня знаете! Люди смеются!

– Разговорчики, Шестаков! – посуровел командир.

Мужик сплюнул и зазвенел ведром на весь лес.

Похоже на цыганский табор, – отметил про себя Зотов. Телеги, лошади, стиранное белье. Малейший шухер, лагерь снимется с места и откочует в глубь заболоченных, черных лесов. Ну разве медведей нет, песен не слышно и рюмочку не подносят. Появились землянки, обложенные дерном. С виду холмики среди леса, по крыше пройдешь – не заметишь. Людей много, в основном хмурые мужики средних лет, с оружием и без. Несколько женщин в годах. Мимо пробежала стайка девушек. Увидев новеньких, захихикали, зашептались. Карпин погрозил Волжину кулаком. Дескать не балуй у меня. Тот сделал вид, будто обращаются не к нему, и горделиво выпятил грудь, став похожим на кочета.

Под огромным дубом аппетитно попыхивала армейская полевая кухня. Высилась груда сухих осиновых дров, дающих мало дыма и много огня. Морщинистый, с загорелым до черноты лицом человек в драном треухе, помешивал в котле огромным черпаком, наполняя лагерь одуряющим запахом гречневой каши. Собаки, изобразив кипучую деятельность, побежали к кухне и разлеглись на солнышке, ожидая подачек.

– Обед скоро, Кузьмич? – поинтересовался Марков.

– По расписанию, товарищ командир! – повар расплылся в беззубой улыбке. Ловко подхватил костыль, покостерил псов и заскакал вокруг кухни. Зотов поначалу и не заметил, что у повара нет правой ноги. Увечье повара никак не смущало. Он снял шкворчащее на костре ведро и принялся заваливать в котел поджарку из моркови и лука. Желудок требовательно заурчал. Зотов только сейчас понял, насколько оголодал. Если не накормят, лягу и умру, – решил он.

– А говорят, партизаны плохо живут! – указал Зотов на кухню.

– Кто ртами щелкают, те плохо живут, стало быть, – согласился Марков с лукавым прищуром, – А мы народ запасливый, на чужую доброту не надеемся. Кухонку эту я в сорок первом припрятал, часть одна пехотная бросила, когда отступала. Разбомбили их крепко у Навли. Мы с мужиками в лес и укатили кормилицу, была вторая, но у ней колесо взрывом оторвало и бочину разворотило. Наши еще возмущались: куда мол Федорыч эта бандура? А она, глядишь, пригодилась. Другие в золе картоху пекут, поносом жгучим страдают, а у нас каша да щи, как у тещи любимой!

Зотов порадовался смекалке командира. Этакий тип людей был ему хорошо знаком. Слишком хорошо. Крестьянин, деревенщина, с виду простой и даже чуть глуповатый, но это лишь маска. С дурачка меньше спрос. На деле селяне хитрый, осторожный народ, себе на уме. Своего не упустят, чужое хапнут не глядя. Палец в рот не клади, отхватят по локоть, а глаза будут невинные, как у младенца. На Гражданской Зотов таких навидался. Добренькие, услужливые, кланялись, последнюю рубаху готовы отдать, а спиной повернешься и выстрел из обреза в упор. Потом идущие мимо отряды находили на обочине раздетые догола трупы солдат. Хозяйственные мужики валили и красных и белых, без разбору, было за что. Тела бросали подальше от сел, награбленное закапывали до лучших времен, плели небылицы о всадниках на черных конях. Взять на горячем ушлых мужичков было ох как непросто. Недаром беляков скоренько порубали, а крестьянские восстания, таких вот марковых, с добрым прищуром давили до тридцатых годов с помощью артиллерии и авиации.

– Разведчики со мной, – пригласил Лукин. – Для вас отдельная землянка приготовлена, отдохнете с дороги.

– А вы ко мне, товарищ Зотов, – Марков взял под руку, увлек в сторону и велел часовому, замершему возле одной из землянок. – Петро, кликни Аверина, скажи пусть вскрывает НЗ, он поймет. – открыл висящую на кожаных петлях дверь, обитую шкурой с остатками свалявшейся шерсти, и радушно улыбнулся. – Добро пожаловать в холостяцкую берлогу, устроим со всеми удобствами.

Зотов пригнулся и по лесенке спустился в землянку, внутренне готовясь к хлюпающей воде, сырости, корням над головой и червям, падающим из стен. Ну и ошибся. Землянка оказалась совсем новая и сухая. Дощатый пол и стены, двое нар с матрасами и подушками, стол. Чугунная печка, на ней закопченный чайник с изогнутым носиком и ручкой, замотанной тряпкой. Пахло свежим деревом и полынью, натыканной под потолком. Горела керосиновая лампа, погружая жилье в суматоху зыбких теней.

– Уютно, – похвалил Зотов.

– Обживаемся потихоньку. Повезло вам, товарищ Зотов, не зимой угораздило к нам в гости прибыть. С ноября по март в шалашах коротали, как вспомню, кровавая слеза наворачивается. Одна сторона ватника на костре горит до дыры, вторая к земле примерзает. Людей обморозили страсть. Но мы не жалуемся, доля такая, – Марков указал на нары. – Присаживайтесь, в ногах правды нет. Кушать хотите?

– Ужасно хочу, – признался Зотов, опускаясь на мягкий, набитый сеном матрас. Неумолимо тянуло провалиться в глубокий сон минут на шестьсот. Сил не осталось даже сидеть.

– Интенданта напряг, встретим как полагается.

– Кухня, интендант, да у вас настоящая армия, Михаил Федорыч, – восхитился Зотов.

– А иначе никак, – отозвался польщенный командир. – Кое-кто на Большой земле думает, партизаны под кусточками прячутся, молятся пням, а мы большую работу проделали, за полгода из кучки дезертиров, окруженцев и колхозников сколотили боеспособное подразделение, стало быть.

В дверь едва слышно поскреблись.

– Давай уже, – разрешил командир.

По ступенькам колобком скатился невысокий, пухленький человек со свертком в одной руке и армейским котелком в другой. Бесцветные, ничего не выражающие глаза на лоснящемся, круглом лице робко мазнули с Маркова на Зотова.

– Заходи, заходи, – приободрил командир. – Знакомьтесь, начальник хозслужбы отряда Аркадий Степанович Аверин, это товарищ Зотов из Центра, – Марков многозначительно воздел палец.

– Добрый день, – тонким, едва слышным голосом поприветствовал колобок, бухнул сверток на стол, и сунул Зотову мягкую, рыхлую, потненькую ладонь, – Такая честь, такая честь! Михаил Федорыч, я тут собрал кой-чего: хлеб свежий, тушенка немецкая, картошечка жареная. Чай настоящий, грузинский, никакой морковной бурды. Сигаретки опять же, трофейные «Империум», душистые страсть, не махорка дрянная. Угощайтесь пожалуйста.

– Спасибочки, Аркадий Степаныч, уважил.

– Да я чего, я всегда рад, – зарделся от похвалы интендант. Все хозяйственники чем-то неуловимо похожи: движения скупые, расчетливые, глазенки бегают, выискивая чего бы притырить, утащить в недра пыльного склада, занести в списки имущества и никому ничего не давать. Особая порода тыловиков, всегда готовых услужить и помочь, если почуяли выгоду.

– Ну иди, иди, Аркадий Степаныч, – проводил Марков интенданта, явно ждущего приглашения разделить богатую трапезу.

– Служу трудовому народу! – Аверин расстроился и ушел, нахмуренный и поскучневший.

– Оставили бы его, Михаил Федорович. Человек старался.

– Нечего уши греть, – сварливо отозвался Марков. – Вам отдыхать надо, а Аркаша жутко любознательный человек, до вечера не отстанет. Он у меня незаменимый, что хочешь достанет, бойцы накормлены и одеты, нос в табаке. Цены таким нет. Из кадровых интендантов, с первых дней на войне, был в окружении, шел к линии фронта до самой зимы, а как снег выпал, прибился к нам, талантливейший снабженец, стало быть. Более того, с партбилетом вышел! Представляете? Вы кушайте, товарищ Зотов, кушайте!

Марков выставил железную тарелку, навалил груду золотистой, поджаренной до сочного хруста картошечки, нарезал толстыми ломтями хлеб, сунул щербатую ложку.

– Кушайте на здоровье.

Зотов не заставил себя упрашивать. Глотал не жуя, по-собачьи, не чувствуя вкуса. Партизан смотрел с затаенной грустью, покачал головой, открыл ножом банку тушенки.

– Мясца ухватите, фрицевское мясцо, не побрезгуйте, нашего нет.

Зотов зачерпнул полную ложку тушенки и сконфузился.

– А вы?

– Я чего, я сытый по горло! – уверенно соврал Марков. – Вы на меня не смотрите, кушайте, измоталися весь.

– А разведчики мои?

– Обижаете, – надулся командир. – И разведчики ваши лопают будь здоров, Аркаша про них позаботился. Вернутся не из немецкого тылу, а как из санатория, стало быть.

За словоохотливостью партизанского командира Зотов уловил неуверенность. Выскреб остатки поджарки и спросил, сыто отдуваясь:

– Когда самолет?

Марков помрачнел и ответил, пряча глаза:

– Тут дело такое, товарищ Зотов, самолета не будет.

– Не понял.

– Авиасообщение с Большой землей прервано приказом Центра от вчерашнего дня.

– Вот так новость, – Зотов отложил ложку. Командование торопило, подгоняло и само перекрыло дорожку в последний момент.

– Немцы-паскудники усилили противовоздушную оборону, – рубанул ладонью Марков. – Последний борт с Большой земли сбит двадцать четвертого апреля южнее Брянска тройкой истребителей. Вез медикаменты, боеприпасы и тол, обратно хотели детишек отправить из партизанских семей. С той поры полеты запрещены, и когда возобновятся не знаю. Основной и запасной аэродром держим в полной готовности.

Зотов задумался. Интересно, сколько придется здесь проторчать – неделю, две, месяц? За это время мхом в лесу обрастешь. С другой стороны, толку ныть? Ситуация на войне меняется каждый час, любой план прахом идет, сколько не пытайся предугадать и исключить любую случайность. Но нет худа без добра. Зотов знал точно – этот выход в немецкий тыл для него крайний. Ну может не знал – чувствовал, предугадывал по обрывкам разговоров с начальством, туманным намекам и сигнальчикам интуиции. Вернешься – упекут в кабинет, задницу за столом протирать. Работа, конечно, почетная и полезная, но скука просто смертельная. Так что, Зотов даже обрадовался отмене воздушного сообщения. Авось еще повоюем...

– Германец против нас операцию готовит, оттого и лютует,– нарушил молчание командир.

– Откуда уверенность?

– Разведанные есть, секретные они, а вам расскажу, вы все ж из самого Центра, – доверительно понизил голос Марков. – Агентура отмечает стягивание войск к нашим районам: цельный танковый полк, части двести шестнадцатой пехотной дивизии, локотские ублюдки, венгры, полевая жандармерия. Брянское подполье подтверждает подготовку карательной операции. Пока тихо, но грянет со дня на день.

– Серьезно взялись.

– А мы заслужили, – скромно потупился Марков. – С Нового года немчуру треплем и в хвост и в гриву, мать его так, два гарнизона полицейских разгромили, три моста подорвали, заготовщиков постреляли. Есть у меня капитан Решетов, так его боевая группа в передовиках! А вы чаек пейте, товарищ Зотов, остынет чаек. А может покрепче чего?

– Можно, – вымучено улыбнулся Зотов. Горячительное, ввиду сложившихся обстоятельств, не помешает.

– Это мы сейчас, мигом, – Марков извлек из-под нар весело булькнувшую флягу, подул в чашки и налил в каждую на три пальца желтоватой, дурнопахнущей жидкости. – Первачок, уж не побрезгуйте, спирта нет, у нас и в санчасти один самогон, стало быть, и наружно лечимся и вовнутрь. Но в меру!

Чокнулись. Горло обожгло, самогон провалился в желудок огненным комом, разливая по телу приятное, обволакивающее тепло. Заел тушенкой. Марков крякнул, занюхал корочкой хлеба и спросил:

– По второй?

– Нет, Михаил Федорыч, спасибо, мне хватит, – Зотов, толком не спавший трое суток, стремительно захмелел.

– Поспите, товарищ Зотов?

– Да. Наверное. Если можно, – язык заплетался. Хотелось упасть и уже не вставать.

Он приготовился провалиться в пелену мертвецкого сна. Не тут-то было. Снаружи заорали громко и матерно, тишину резанул истошный женский визг.

– Всыпь ему, Иваныч! – заулюлюкали на улице. Крики сменились смехом и подначками.

– Черти, что происходит! – Марков схватил кепку и стремительно выбежал из землянки.

Зотов стряхнул оцепенение и выскочил следом. По глазам резанул солнечный свет, заставляя зажмуриться.

– А ну прекратить, сукины дети! – завопил Марков неожиданно поставленным, командирским голосом, никак не вяжущимся с заурядной внешностью. – Разошлись, я сказал!

Зотов увидел партизан, рассыпавшихся полукольцом, а внутри круга Волжина с разъяренным лицом и повисшим на плечах лейтенантом Карпиным. Перед ним в позе на четвереньках расположился плюгавенький человек в гимнастерке, одной рукой держась за лицо. Разведчик попытался пнуть лежащего, но Карпин не дал, что-то горячо зашептав на ухо.

– Олег Иваныч! – всплеснул руками Марков. – Ну вы-то куда?

– Ничего страшного, Михаил Федорович, – упавший закряхтел и поднялся, сплюнув кровь из разбитого рта. – Во мнениях на дисциплину не сошлись с товарищем разведчиком.

– Я те щас покажу дисциплину! – дернулся Волжин, – Разорву!

– А ну осади, разрывальщик пальцем деланный, – назидательно приказал Марков и смутился, увидев Зотова. – Драка, товарищ Зотов, явления у нас, прямо сказать, нечастое, – и обратился к пострадавшему. – Докладай, Олег Иванович.

Избитый вытянулся по стойке смирно. Человек средних лет, невысокий и щупловатый, с узким личиком и внимательным взглядом.

– Нестыковочка вышла, товарищ командир, – отчитался Олег Иванович и кивнул на поутихшего Сашку. – Следуя по лагерю, обнаружил данного бойца, распивающим водку, и сделал положенное в таком случае замечание. За что был матерно оскорблен и получил удар в лицо. Свидетелями были наши боевые товарищи. Требую наказать виновного по всей строгости.

Волжин витиевато выругался, поминая матушку Олега Ивановича.

– Ты сразу наказывать, Олег Иваныч, быстер, право слово, торопыга этакий, – успокоил Марков. – Люди только прибыли, чуть не из боя, а ты к ним с нравоучениями.

– Это не дает права хамить старшему по званию, – вспыхнул Олег Иванович.

– А где у тебя звание, гад? – не вытерпел Сашка. – Ни знаков различия, ничего, мало я тебе рожу расквасил! Воздухом подышать вышел, а он лезет!

– Это начальник особого отдела отряда старший лейтенант Твердовский, – хмурясь сообщил Марков.

– Да мне хоть папа римский! – расхорохорился Волжин, но пыл поубавил, понял что вляпался, с особым отделом шуточки плохи.

– Ты знаешь что, Олег Иваныч, – Марков приобнял особиста за худые плечи. – Надо миром решить, недосуг мне сейчас. Прости парня, погорячился он, молодой.

– Жду извинений, – гордо вздернул подбородок особист.

– Не буду, – Волжин вызывающе фыркнул. – Пусть этот фраер меня не пугает, пуганые мы. Сам виноват, пусть теперь девку обиженную не корчит. Будет ерепениться, по–другому поговорим! Трибунал он выдумал, так мы не на фронте, он мне не указ! – и позволил Карпину увлечь себя в землянку. Через мгновение оттуда послышались звон кружек и нестройное пение.

– Как же так, Олег Иванович? – укоризненно спросил Марков. – Вот товарищ Зотов из Центра, что он подумает?

– Что нужно следить за моральным обликом советских разведчиков, – отчеканил Твердовский.

– Вы его простите, дурака, – попросил Зотов. – Мы три дня по лесам, всякого навидались.

– Да чего уж там, – особист неожиданно улыбнулся. – Что было прошло. У вас как со временем, товарищ Зотов? Хотел пообщаться по-нашему, по-свойски. – он многозначительно подмигнул. – Давайте завтра, на свежую голову?

– Согласен, как отосплюсь, сразу к вам, – пообещал Зотов и чуть не упал.

– Оп-оп, потихонечку, – Марков поддержал под локоть и прикрикнул на партизан. – Чего встали, а ну кругом марш, устроили тут театру себе!

Зотов не помнил, как добрался до нар, вроде особист с командиром волокли на себе. Он уснул, едва голова коснулась подушки, провалившись в непроглядную, липкую, затягивающую в себя черноту.

Глава 3

Просыпался дважды, не понимая, что с ним и где он, бессмысленно пялясь в густую темноту, пропитанную запахами пота и грязной одежды. Слушал похрапывание партизанского командира и успокаивался, вновь проваливаясь в расцвеченную несущимися по кругу спиралями бездну. Сон пришел под утро: цветной, выпуклый, ужасающе реальный кошмар. Худенькая женщина в легкомысленном желтеньком платье и двое детей, мальчик и девочка, бежали по бескрайнему, изумрудно-свежему лугу, синему от васильков и белому от ромашек, смыкающемуся на горизонте с нежным, лазоревым небом. Они были счастливы и смеялись. Женщина кружилась, лучась грацией, молодостью и красотой. Зарокотал гром, небо стремительно затянули пепельные, низкие тучи. Тучи налились зловещим багрянцем и вместо освежающего дождя пролились потоком огня. Тьма заклубилась вокруг фигурок женщины и детей, и из чернильной пелены протянулись десятки тощих, когтистых, алчно шарящих рук. Затрещало желтое платье, истошный детский крик резанул по ушам, Зотов неистово завыл: «Светка, Светка!», рванулся на помощь... и очнулся в холодной, сырой полутьме, хватая воздух ртом и разрывая на груди промокшую рубашку. Он опять не успел. Зотов тяжело задышал и откинулся на жесткую подушку. Светка... Леденящий душу, осязаемый каждой клеточкой тела кошмар преследовал Зотова почти уже год. Одно время он даже перестал спать, превратившись в иссушенную горем, отупевшую мумию. В себя привела угроза отлучения от любимой работы. А еще жажда мести. Зотов крепко запил и только водкой смог притупить невыносимую боль. Водкой и кровью... Со Светкой они познакомились в декабре тридцать четвертого. Спасение «челюскинцев», первые герои Советского Союза, слухи о скором запуске московского метро. Она студентка первого курса, он боевой офицер особого отдела НКВД, повидавший в жизни кучу отборнейшего дерьма. Что у них было общего? Ничего. В киношке крутили «Веселых ребят», Зотов поперся с друзьями и в фойе увидел ее: красивую,невысокую, темноволосую, худощавую, с удивительными карими глазами и самой милой улыбкой на свете. Тот сладкий момент, когда в голове щелкает, и ты понимаешь, что это твой человек. Через минуту Зотов представился, смущаясь, словно подросток и морозя какие-то глупости. Фильм он почти не смотрел. Тот прекрасный вечер навсегда поселился в самых укромных закоулках души. Потом был Новый Год: елка, свечи, теплая печка и пушистый снег за окном. Они вдвоем в крохотной квартирке на втором этаже: она для него, а он для нее. Через два месяц они поженились. Коллеги и знакомые ахнули, как, неужели злюка и затворник Зотов интересуется женщинами! Да не может этого быть! Может-может! Светка подарила ему Оленьку и Дениску. Девочка -копия мать, мальчик - копия батя. Зотов в детях не чаял души, жалея лишь об одном – работа отнимала все время, и дома он бывал наездами и изредка. Светка не жаловалась, терпеливо ожидая мужа из многомесячных командировок и ночуя в госпиталях, когда израненного и искалеченного супруга чуть ли не по частям привозили в Москву. Жена иронично величала это «больничной любовью», пряча слезы, когда за ним вновь хлопала дверь. Светка никогда не знала, вернется он или нет. А он был благодарен ей за терпение, за тихое семейное счастье, за детей, за ночи, полные нежности и тепла. Мысли о Светке и детях помогли выжить под вмороженным в стылое небо солнцем Финляндии и в жаркой Испании, где воздух был пропитан пылью, соляркой и летящим свинцом. Первые ласточки наступавшей войны... В начале лета проклятого сорок первого Светка уехала с детьми к родителям, в Белоруссию. Кто тогда знал? Война застала Зотова в Пскове, меньше тысячи километров от семьи, дорога среди смерти и пламени, которую он так и не смог одолеть. Вечная кровавая рана, повод ненавидеть себя. Оставалась надежда, что Светка и дети надежно укрыты в белорусской деревеньке, затерянной среди лесов и болот. Правда открылась дождливой и слякотной осенью. Тот случай, когда правда совсем не нужна. Из Белоруссии пришла короткая и страшная шифрограмма. Светка пыталась уехать в Москву, но не смогла, немцы наступали стремительно. Она осталась у родителей и какая-то мразь, выслуживаясь перед новым порядком, выдала семью красного командира карателям. Светку изнасиловали и закололи штыками, детей бросили в яму вместе с матерью и закопали живьем. Зотов прочитал текст без всяких эмоций. Из кабинета, где его тактично оставили одного, вышел мгновенно постаревший лет на двадцать человек с волчьей тоской в запавших глазах. Жить не хотелось. Через два месяца он бросил пить и подал рапорт о переводе в четвертое управление НКВД. Террор и диверсии на занятых противником территориях. Лучшая возможность умереть, прихватив как можно больше ублюдков с собой. Дверь землянки приоткрылась, в светлом пятне замаячила тень. – Товарищ Зотов. Товарищ Зотов! – Что? – он узнал голос Маркова. – ЧП, товарищ Зотов, вставайте! Вот наказание. Зотов с трудом сел, растирая по-слоновьи опухшие ноги, морщась от боли и сочно похрустывая суставами. Башка дурная, словно с похмелья. – Пойдемте, товарищ Зотов! К чему спешка? Думал у партизан отдохнуть, ага, держи карман шире. И проканючил: – Умыться бы. – Это можно. На улице вода есть. Петро полей. Зотов, постанывая и охая, выбрался из землянки. Под пальто забрался утренний холодок. На часах десять минут седьмого. Солнце пронзило лес отвесными копьями золотистых лучей. Петро, выполнявший при Маркове роль ординарца, звякнул ведром. Обжигающе ледяная вода полилась в подставленные ладони. Зотов ополоснул лицо и, отфыркиваясь, принял не первой свежести полотенце, растерев кожу до скрипа. – Поспешите, товарищ Зотов, – Марков нетерпеливо запрыгал. – Что случилось? – требовательно спросил Зотов, направляясь за командиром. – Да ответьте вы наконец! Марков остановился, поманил пальцем и горячо прошептал в ухо: – Твердовский ночью повесился! – и чуть не бегом кинулся по тропе. «Твердовский? Это еще кто такой?» – удивленный Зотов, пошатываясь, двинулся следом. Партизанский лагерь был тих и безлюден, только откуда-то со стороны доносились голоса и тонкое повизгивание пилы. Твердовский. Твердовский. Вчерашний день в памяти застыл кляксой расплавленного гудрона, мысли растеклись и пузырились, всячески избегая собирания в кучу. Твердовский. Особист! – осенило внезапно. Ну точно, Олег как его там…, который с Волжиным свару устроил и трибуналом грозил. Потом, правда, оказался нормальным мужиком, звал с утра в гости на разговор. А теперь, значит, повесился. Интересно. Марков свернул к неприметной землянке, перед входом которой курили начштаба Лукин и молодой партизан с чехословацкой винтовкой. Зотов поздоровался с каждым за руку. Лукин выглядел нервным, невыспавшимся и помятым. – Приходил кто? – осведомился Марков. – Ни единой души, товарищ командир, – доложил часовой. – Близко никого не пускай, рот держи на замке, – распорядился Марков, первым спускаясь в землянку. Лукин пропустил Зотова вперед. Дверь оставили открытой. Внутри узкие нары, стол, заваленный бумагой, керосиновая лампа, на стене синяя милицейская форма в чине старшего лейтенанта. Особист висел у дальней стены, рядом с печкой, подогнув ноги и коленями почти касаясь соломы настеленной на полу. При высоте землянки по-другому повеситься невозможно, разве что сидя. Голова падала на грудь, сверкая залысинами, руки свисали вдоль тела худыми плетьми. – Вот так-то, – промямлил Марков, нерешительно замерев на входе. – Кто нашел тело? – осведомился Зотов. – Я и нашел, – хмуро отозвался командир, – Олег Иваныч спозаранку вставал, у нас с ним завсегда летучка утренняя была, потом он обычно исчезал на весь день. – Куда? – По своим делам. Олег Иваныч знаете какой… был. Во всех окрестных деревеньках и селах свои люди имелись, ажно агентурная сеть. Он до войны участковым работал, стало быть, тут его каждая собака знала. Я пришел, стучу – тишина, дверь открыл, а он, значит, висит. – А я повторяю: не мог он повесится, ну не мог, – горячо сообщил Лукин, – Я к Олегу Иванычу заходил перед сном, он работал, записи спрятал, как обычно, если кто посторонний входил. Спокойный был, ничего странного я не заметил. Рассказывал, что зуб у него качается после драки. Говорит: «и так зубов нет, а тут это». А сам смеется. –Тело трогали? – спросил Зотов. – Ни единым пальцем, – заверил Марков. – Я трогал, – хмуро сказал Лукин. – Пульс проверял. – Нащупали? – поддел Зотов. – Да какое там, – начштаба отвел взгляд. – Назад пожалуйста, – приказал Зотов, подступая к трупу вплотную. Особист еще не окоченел, возможное самоубийство произошло часа три назад. Кожа бледная и сухая на ощупь. Зотов ощупал пеньковую веревку и узел, не поленился залезть на кусок бревна, служащий табуретом, и изучить потолок. Осмотр выявил кучу незаметных на первый взгляд, но крайне интересных особенностей. Начштаба прав, повеситься Твердовский не мог, и совсем не по причине живости характера или отсутствия суицидальных мыслей как таковых. Зотов отряхнулся, повернулся к двери и очень тихо сказал: – Убийство, товарищи партизаны. – Я так и думал, а вы, товарищ командир, не поверили, – глаза начштаба вспыхнули недобрым огнем. – Убийство? – ахнул Марков, – Уверены? – На тысячу процентов. Подержите тело. Осторожнее, не топчитесь, – Зотов открыл перочинный нож и срезал веревку. Партизаны подхватили мотнувшего головой особиста, и, повинуясь жесту Зотова, положили мертвеца на матрас. – Смотрите штука какая, – Зотов с видом школьного учителя показал на шею повешенного. – Имеем два характерных кровоподтека. Один, менее выраженный, более тонкий, вокруг и назад, второй, как и положено при повешении, под подбородком, концами к ушам, диаметр следа равен диаметру веревки. Вопросы есть? – Сначала удавили, а потом изобразили самоубийство? – предположил Марков. Зотов в нем не ошибся, умный мужик, тем будет легче, ну или сложнее, смотря как повезет. – Именно так. Использовали шнур или тросик, и убийца был сильным, натренированным, без сноровки задушить взрослого, здорового человека просто немыслимо. Будет много шума и возни. Действовал профессионал, – и отметил про себя: покойник весил килограммов семьдесят, подвесить такого довольно проблематично. Убийц двое? Вариант. – Складно, – хмыкнул начальник штаба. – Одно но, где следы борьбы? Человека если душат, он брыкается, все сметает вокруг. – А вот это хороший вопрос, – Зотов посмотрел на Лукина с уважением. – Вы, вероятно, последним видели жертву живой. Приглядитесь, в обстановке нет ничего необычного? – Вроде нормально, – Лукин огляделся. – Да я и не помню толком, заскочил буквально на пару минут перед сном. – Ни хрена не все, – возразил Марков. – На столе, гляньте, бардак, листы вперемешку разбросаны, а у Олега Иваныча всегда полный порядок был. Я однажды карандаш на место не положил, так целую лекцию выслушал. Стыдища была, спасу нет, отчитывал, словно дитя неразумное. Карандаши у него всегда в стакане стояли, попочка к попочке, у стеночки справа, а сейчас стакан ближе к краю подвинут, и карандаши как попало торчат. – Спасибо, товарищ командир, – одобрил Зотов, копаясь в консервной банке с окурками. – Пепла в ней почти нет, значит падала и была поставлена на место. Отсюда вывод: следы борьбы имели место быть, но убийце хватило времени и ума прибрать за собой. Пусть не начисто, но он очень старался. И еще по следам, обратите внимание на место, где висел труп. Солома взбита везде одинакого, а повешенный бьется так, что пол был бы вспахан вдоль и поперек, а мы этого не наблюдаем. Почему? – Вздернули мертвого,– угрюмо отозвался Марков. – Вам нужно следователем работать,– восхитился Зотов, – Такой талантище пропадает. – Да чего тут, большого ума разве надо? – лицо командира окаменело, – Я эту тварь из-под земли достану и наизнанку выверну, такого человека сгубить. – Сколько штыков в отряде? – На сегодняшний день сто тридцать два человека, минус Олег Иваныч, – без раздумий ответил Марков. – Один из них враг, хитрый, сильный, расчетливый, и может и не один, – Зотов обвел командиров пристальным взглядом, – И врага необходимо вычислить в кратчайшие сроки. – Поможете, товарищ Зотов? – умоляюще спросил Марков, став похожим на большого, растерянного ребенка. – Вижу опыт имеете, ухватки у вас такие особенные, опять же из Центра вы, значит не простой человек, при доверии, стало быть. Зотов задумался. Мечты о коротком отдыхе развеялись окончательно и без права на апелляцию. Влип по самое не балуйся. Самолета не будет, немцы рядом, а тут еще труп особиста нарисовался. Преступление без единой ниточки на данный момент. Раскрыть такое дело практически невозможно, особенно в условиях приближающейся немецкой карательной операции. Можно отказать Маркову, да толку? Сидеть в землянке в ожидании эвакуации, глуша командирский самогон и закусывая трофейной тушенкой? Глупо. Тем более, если рядом убийца и сотня с лишним подозреваемых. – Хорошо, – решился Зотов, – Я согласен. – Сознательный вы человек, – обрадовался Марков. – Я против, – угрюмо возразил Лукин. – Вы совершаете ошибку, товарищ командир, допуская к расследованию посторонних. – Товарищ Зотов не посторонний, – назидательно отозвался Марков и упрямо сжал тонкие губы. – Но и не свой, – полыхнул начштаба. – Мы не дети, вполне можем своими силами разыскать и наказать виноватого. А так, что получается? Неумехи мы? – Ты, Владимир Алексеич, не ярись, – нахмурился Марков. – Ты начштаба, твоя задача какая? Боевую работу вести. Вот и веди, каждый своим делом заниматься должон. Все, кончаем базар, это приказ мой, понял? – Понял. Разрешите идти? – Лукин побагровел, швырнул окурок под ноги и, не дожидаясь ответа, выбежал из землянки. – Задержитесь, товарищ майор, – повысил голос Зотов. – Ну? – Лукин остановился. – Надеюсь, нет нужды объяснять, что для партизан смерть Твердовского должна остаться самоубийством? – Я не дурак, товарищ из Центра, – отчеканил начштаба и взобрался наверх. Было слышно, как он отчитал часового. Зотов поднял окурок, затушил и сунул в банку. – Вот как с таким контингентом работать? – посетовал Марков. – Один горячий, как молодая вдова, второй самый умный, третий повесился… повесили в смысле, четвертый до войны поросятам хвосты крутил, а тут стал теоретиком партизанской войны, учит, твою в душу мать. На вас вся надёжа, товарищ Зотов! – Мне потребуются особые полномочия, – выставил условие Зотов.– Полная информация по первому требованию, невмешательство третьих лиц и неограниченная свобода действий в рамках расследования. Иначе я работать не буду. – Что угодно, – клятвенно заверил Марков. – С чего начнем? – Тело в санчасть, пускай врач осмотрит. – Врач, – загрустил командир, – Горе одно, а не врач. Ивашов его фамилия, фельшером в Кокоревке работал, бабок от ревматизму пользовал, мужикам зубы клещами драл, банки от любой болячки прописывает, толку, как от козла молока. А другого нет. – Все равно, пусть посмотрит. Второе – часового со входа не снимать, в землянке ничего не трогать, без меня не входить. Любопытствующих гнать поганой метлой. Из лагеря никого не выпускать. И мне нужна экстренная связь с Центром. – Нам строжайше, стало быть, приказано работать лишь на прием, – растерялся Марков. – До особых распоряжений или резких изменений обстановки. – По-вашему, обстановка не изменилась? Убит начальник особого отдела. Радист у меня свой, выйдем на связь самостоятельно, Центр ждет подтверждения, что мы добрались, только дайте проводника. Попробуем обернуться за четыре часа. – Опасно в лесу-то, – предупредил командир. – Вчера вечером пришлых видели, возле Журавлиного болота шастали, убрались на восток. – Малой группе легче проскочить незаметно, – подумав, ответил Зотов. – Пойдут мои люди и ваш проводник. У меня просьба, товарищ командир, мне бы переодеться в более подходящее, неудобно по буеракам в пальто и ботиночках лакированных прыгать. – Сделаем, – кивнул Марков, вышел на улицу и горячо зашептал на ухо часовому. Зотов задумчиво посмотрел на мертвеца и поспешил за командиром. По возвращению надо будет повторно, неторопливо и вдумчиво исследовать место преступления. Большинство подробностей сразу не открываются. Они прямиком направились к землянке разведчиков. У входа расположились Егорыч, штопающий гимнастерку, и Карпин, колдовавший перед крохотным зеркалом с бритвой в руке. Хорошо, не придется будить. – Доброе утро! – поприветствовал Зотов. О случившемся, решил пока не распространяться, слишком много ушей. – Доброе, – откликнулся лейтенант, сплюнув мыльную пену и перекосил лицо, выскребая левую щеку. Егорыч козырнул и выпустил клуб сизого, табачного дыма. – Как спалось? – Изумительно, – Карпин дыхнул перегаром и шумно умылся. – Прогуляться надо лейтенант, – многозначительно подмигнул Зотов. – Воздухом подышим, птичек послушаем, свяжемся с Центром, отчитаемся про успех. – Через десять минут будем готовы, – лейтенант наклонился и крикнул в чернеющие недра землянки. – Эй, шантрапа, поднимайтесь, Капустин рацию, вещмешки оставить. Внутри жалостливо и разочарованно замычали, грохнулось что-то железное. – Одеженку сейчас подберем. Это мы мигом! – заверил Марков, увлекая Зотова за собой. – Аверина напряжем, будете, как взаправдашний партизан с плаката, пулеметными лентами перемотаем, гранату привесим. Жаль аппарата фотографического нет! – И бороды, – посетовал Зотов, – Какой партизан без бороды? – Борода дело наживное, – отозвался Марков, без стука вторгаясь в одну из землянок. – Степаныч? Снова разбазариваешь вверенное имущество? – Шутите, товарищ командир, – навстречу поднялся интендант, одетый в меховую жилетку и валенки. Неужели не жарко ему? Землянка у хозяйственника большая, разделенная на крохотную жилую зону со столом и лежанкой, и огромный склад, занавешенный куском латаной мешковины. – Шучу, Аркадий Степаныч, – Марков разом помрачнел. – А повода нет, глянь, руки трясутся. Мы только от Твердовского, повесился он. – Как? – ахнул Аверин и едва не сел мимо нар. – На веревке, – резанул командир. – Утром пришли, а он висит, стало быть. Ты куда? – К Олегу Иванычу, – смешался подскочивший интендант. – Это же ужас, что происходит. – Сиди, доступа к телу нет, я приказал. Тут товарищ Зотов, подбери ему одежду, и чтоб поприличней, без кровоподтеков и дыр, а то я знаю тебя. Потом ко мне заскочишь, обмозгуем за это дело. – велел Марков и оставил Зотова наедине с ошалевшим Авериным. – Вы его видели? – после долгого молчания, спросил интендант. – Видел. Неприятное зрелище. Вчера познакомились, хотели поговорить, а утром человека находят в петле. – Это же ужас, что происходит, – повторил Аверин. – Я не верю. Чтобы Олег Иваныч повесился? Не верю, – и опомнился. – Одежду вам подобрать товарищ Зотов? Это я мигом. Руки поднимите. Зотов послушно растопырил руки. Интендант хмыкнул и скрылся за брезентовой занавеской. Назад появился через минуту, держа в руках стопку одежды. – Примеряйте, товарищ Зотов. Размер обуви какой у вас? – Сорок второй. – Вы одевайтесь, на меня внимания не обращайте! – Аверин снова скрылся из виду. Зотов разложил обновки на койке. Практически новая гимнастерка, солдатские галифе с усиленными коленями и шикарный суконный китель неизвестного образца, некогда интенсивно черного цвета, теперь выляневший и застиранный до серо-землистого оттенка, но добротный и крепкий, самое оно для холодных, весенних ночей. В довесок широкий ремень и пилотка без звездочки. Пилотка, пожалуй, лишняя, слишком неудобная штука в лесу, потерять проще простого. Лучше привычная кепка. Вещи пришлись неожиданно впору, словно в собственный шкаф залез. – Вы волшебник, Аркадий Степанович! – восхитился Зотов, – Все как на меня шито, тютелька в тютельку. – Глаз у меня наметанный, – откликнулся Аверин и вышел, держа в руках хромовые сапоги. – Ого, а вы изменились. Были на чиновника похожи, а теперь вид боевой. Я редко когда ошибаюсь, с восемнадцатого года по хозяйственной части, солдатиков одел на пару дивизий. Меня сам Тухачевский благодарил! – и примолк, поняв, что сболтнул лишнее, упомянув опального маршала. – Сапожки вот примерьте, пожалуйста. Зотов уселся, привычным движением намотал портянки, встал и щегольски притопнул каблуком. – Два ноль в вашу пользу, Аркадий Степаныч! Я уж тогда вконец обнаглею, позволите? Можно пилотку заменить на другой головной убор? И вдруг кобуру какую найдете, самую завалящую, под ТТ? – Секунду, – Аверин исчез в недрах склада. Вернулся и протянул серую шерстяную кепку в мелкую полоску и потертую кобуру мягкой коричневой кожи, с отсеком под запасной магазин. Действительно золотой интендант, все-то у него под рукой. – Свою одежду оставьте, подлатаю, да и постирать нужно. – Я ваш должник, Аркадий Степанович, – перед уходом поблагодарил Зотов. – Сочтемся после войны, – слабо улыбнулся Аверин. Снаружи ждали хмурые, опухшие разведчики и бородатый партизан с недобрым взглядом, вчера доивший корову. – Доброго утречка, – поздоровался бородач, всем видом показывая, что утречко ни черта не доброе, и виноват в этом именно Зотов. С виду под пятьдесят из-за неухоженной, черной с проседью бородищи, толком не разберешь, нос крупный, щеки рябые, глаза скрытые под густыми бровями, зыркали нагло и воровато. На плече мосинский карабин, за поясом пара гранат-колотушек, на патлатой голове лихо заломленный драный треух. – Здрасьте, а корова где? – удивился Зотов, предпочитая таких ухарцев сразу ставить на место. – Развелись, – буркнул мужик, – Не сошлися, значится, характерами. Меня маршал наш проводником к вам прислал. Грит не сидится этим охломонам на жопах. Кличут меня Степан Мироныч Шестаков, прозвище Сирота. Можно просто: Степан Мироныч, можно Степан, можно Степка, мне один хрен с тобой детей не крестить. Куды идем? – Ставлю задачу, – Зотов пропустил мимо ушей обращение на «ты» и обвел разведчиков пристальным взглядом. – Углубляемся в лес и выходим на связь с Центром. Вопросы есть? Вопросов не было. Разведчики попрыгали, проверяя снаряжение. Степан фыркнул и пошел в лес. Партизанский лагерь кипел походной жизнью. Дымила кухня, сновали люди, несколько женщин, закутанных в платки, чистили вялый картофель, кидая клубни в огромный, исходящий паром котел. Покрикивали подростки, ведя коней на водопой. Заливисто лаяли псы. Зотов поравнялся с Карпиным и шепотом сообщил: – Ночью повесился начальник местного особого отдела. Тот самый, которому Сашка вчера рыло набил. – Вон оно как, – удивился лейтенант. – Не вынес позора? – Есть подозрения, что ему помогли. – Мне сразу это гадючье гнездо не понравилось, – поделился наблюдением Карпин. – Слишком все у них спокойно и гладко. Половина окруженцы, ряхи нажрали, бабами обросли, хозяйством, а люди на фронте воюют. – Каждому свое, – возразил Зотов. – Да мне что, – отмахнулся лейтенант. – Побыстрей бы самолет, иначе крякну со скуки. – Самолета не будет. Центр запретил все полеты, немцы сжимают кольцо, недаром «Рама» кружила. Так что, скучать не придется, гарантия. – Они там с ума посходили? Значит застряли мы здесь? – Значит застряли. Затих стук топора и перекличка голосов. Лес впитал в себя звуки, разлив тягучую, осторожную тишину, нарушаемую лишь пением невидимых птиц. Шестаков уверенно свернул в самый темный, еловый бор, находя незаметные, звериные тропки, вьющиеся сквозь бурелом и островки сухого малинника. Зотов посмотрел на часы. Половина девятого, нужно топать и топать. Жизнь партизанского радиста беспокойная, как у шелудивого пса. Он только в мечтах сидит в теплой землянке, попивает чаек и бодро рапортует в штаб про очередную блистательную победу. На деле радист два-три раза в неделю в любую погоду взваливает на себя десятикилограммовую рацию, берет оружие и в составе группы охранения уходит в леса, как можно дальше от лагеря, отмеряя десятки километров чащи и болотного хлебова, нещадно потея, кормя комарье или промерзая насквозь. Выходит на связь и спешно делает ноги, заметая следы. Немецкая ближняя и дальняя радиоразведка способна перехватить малейший сигнал, пеленгуя рацию с точностью до нескольких сотен метров, и тогда это место, по настроению, утюжат авиацией, или выдвигают поисковый отряд, начинающих загонную охоту. Севшие на хвост егеря делают пресную жизнь партизанского радиста чуточку пикантнее и острей. За следующие пару часов отмахали, судя по карте, семь километров, буквально просочившись, благодаря молчаливому Шестакову, сквозь разливное море непроходимых трясин. Вышли по сухому, даже ног замочить не пришлось, вот что значит опытный проводник. Зотов прослезился, вспомнив, как недавно они блуждали по партизанским лесам, местами увязая по пояс в жадно хлюпающем, вонючем болоте. Ветреный, пронизанный солнечным светом сосняк обошли стороной и расположились в густом ельнике, на ковре порыжелой, опавшей хвои. Разведчики привычно заняли круговую оборону. Пока Капустин готовил рацию и забрасывал гибкое, многометровое щупальце антенны на дерево, Зотов достал блокнот и набросал короткое сообщение. Щелкнул переключатель, вспыхнул индикатор. Есть связь! При должной сноровке и доле удачи «Север» обеспечивал устойчивый радиосигнал на дальности четыреста километров и более. Надежная, неприхотливая машинка, разработанная специально для партизан и разведчиков. Радист зашифровал текст и сел на ключ. Тук. Тук-тук. Тук, – азбука Морзе зазвучала в лесной тишине, растворяясь в теплом воздухе весеннего дня.

Лис – Центру Прибыли в «Колхоз», хотим домой. Обстановка спокойная.

Капустин поправил наушники и принялся сыпать в блокнот затейливой вязью ничего не значащих цифр. Зотов предусмотрительно отвернулся. Радисты натуры тонкие и ранимые, крайне болезненно воспринимающие попытки вторгнуться в интимный рабочий процесс. Капустин закончил, передал лист расшифрованной радиограммы и, не дожидаясь приказа, начал сворачивать станцию. Выход в эфир занял не более двух минут.

Центр – Лису Домой нельзя, дороги размыло. Ждите хорошей погоды. Активных действий не предпринимать. Привет от Николая Степановича.

Ответ пришел скупой и бесстрастный, но Зотов знал, какие чувства охватывают офицеров и радистов Центра, когда из глубокого немецкого тыла приходит весточка от группы, молчавшей несколько дней. Дежурный опрометью мчится по коридорам, начальство глотает валерьянку и каждый знает: ребята живы и вышли на связь. Группа молча снялась и отправилась обратной дорогой. Зотов мысленно перенесся к утреннему убийству. Зацепок нет никаких, нужно как можно быстрее опросить возможных свидетелей, всегда кто-то что-то да видел. В отряде все знают друг друга в лицо, чужой пробраться не мог. Версию с проникновением немецких агентов можно отбросить, как нежизнеспособную. Или нельзя? А что если немецкие агенты в отряде давно? Спящая ячейка, к примеру. Кто для них начальник особого отдела? Прежде всего человек, имеющий выходы на подполье. Кладезь информации. Ценен живым, прежде всего. Допустим, Твердовского пытались выкрасть, он оказал сопротивление и был убит. Вариант? Вариант. Хотя цель выбрана странная. По опыту, немецкие агенты прежде всего стремятся уничтожить командный состав и радистов, в той же Белоруссии такое сплошь и рядом случается. А тут особист. Дверью ошиблись? Смешно. Шестаков отстал, подождал, пока Зотов с ним поравняется, и пробурчал: – Ну как там Большая земля? А то генералиссимус наш доморощенный с начальником штаба только сводки на собраниях зачитывают, сколько в них правды, одному Богу весть. Мы конешно киваем, мол да-да, так и есть, товарищи командиры. – Есть поводы сомневаться? – спросил Зотов. – А как не бывать? – вопросом ответил Степан. – Времечко смутное, в душу ети, война семьи разорвала, отцов с сынами по разные стороны развела, и ведь правда у каждого своя. Немцы трубят о скорой победе, наши обещают Берлин на днях захватить, локотские полудурки свою народную власть устанавливают, дескать национальную, русскую, откудова новая Россия пойдет. – А вы кому верите? – Себе, – без раздумий ответил Степан. – Глазам, ушам, носу. Где могу людей слушаю, а потом уж кумекаю. – И к каким выводам пришли? – Да к самым разнообразным, – увильнул от ответа Шестаков. – Например, ведаю доподлинно: не нравится шабашка ваша нашему командиру. – Думаете? – удивился Зотов. – Точно тебе говорю, – Шестаков покивал косматой башкой. – И ты мне не выкай, я не из интилихентов проклятых, не надо штучек тут городских. Степан и Степан. – Хорошо, – мягко улыбнулся Зотов. – Так о чем я? Ага, маршалу вы нашему не по ндраву пришлись. Знаешь почему? – Просвети. – Если бы Федрыч вами дорожил, своих бы людишек проводниками послал, проверенных вдоль-поперек. А он меня придал, а я человек бросовый, на меня даже особист-жиденок рукою махнул. Задания мне поручают самые гиблые, где размену не жалко. «Интересный поворот», – подумал Зотов и ехидно спросил: – Корову доить? – С коровкой меня кривая дорожка свела, – словно и не заметил насмешки Степан. – Я в арестованных был. Третьего дни с засады, значит, ушел. – Недисциплинированно. – Во-во, оно самое, Федрыч так и сказал: Ниди… не-ди-сцы…, стерва какая, больно умное слово, напридумывали херни, простому человеку рот изломать. Приказали нам с робятами у дороги на Гуры сидеть, вроде заготовители по ней вскорости шлендать должны, разведка разведала, едрить ее в дышло эту разведку. Замаскировались в балочке, травкой присыпались, веток в задницы навтыкали, лежим. До обеда еще весело было. Спал я. На дороге, значится, никого. Проехал калека однорукий с хворостом, Федька-дурачек, его по детству медведь потрепал, теперь такие пузыри из соплей надувает – залюбуешься. Говорю взводному: «Давай атакуем, второго шанса не будет». А взводный у виска пальцем крутит, не согласный, значится, с моей тактикой. Я обиделся. Лежим дальше, ожидаем хер знает чего. Заготовителей нет, они ведь не знают, что мы поджидаем, вот и не торопятся, суки. Жрать охота, спасу нет. И день к вечеру. И жрать хочется. Надоело мне, отполз назад, будто живот прихватило и подался до деревни. Прихожу, про заготовителей там слыхом не слыхивали. Двое полицаев местных упились самогонкой и спят под столом. Ну я человек простой, сел без приглашения, выпил-закусил, харчи в скатерочку завернул, прихватил винтовки и распрощался. Явился обратно весь красивый и с трофеем богатым. Робятам принес вечерять, взводному доклад об геройских подвигах раба божьего Степана Шестакова. И чего ты думаешь? Медалю мне дали? Хер, – партизан продемонстрировал корявую фигу. – Начштаба растрелять грозился, Марков еле отбил. Дали бессрочный наряд по хозяйству и всеобщее осуждение. А разведчикам-сукам, благодарность. Вот она жисть-то кака. – Тяжелая, – посочувствовал Зотов. Настроение стремительно улучшалось. – А я не жалуюсь, – отмахнулся Шестаков. – Все легче, чем Твердовскому, Царствие ему небесное, ежели пустят. – Слышал уже? – удивился Зотов. – А кто не слышал? Все слышали, – рассудительно ответил Степан. – У нас новости быстрые, как понос. Народ с утра судачит во всю, кто грит повесился особист от нестерпимых мучений совестливых, а кто грит упал и башкою об печку треснулся, а третьи грят убили его. Многие даже радовались. – Есть желавшие Твердовскому смерти? – как бы между прочим спросил Зотов, весь обратившись в слух. – Сколь угодно, – сплюнул Шестаков, – Да хучь я. Боялись его. Олежка всюду нос свой совал, мимо не пройдет без беседы ндравственного характера. Издалече вел, вежливо так, обходительно и выматывал наизнанку, сидишь перед ним словно голый, а он прям в душе ручищами своими копается. Вроде с погоды начинали, с видов на урожай, а глядишь, ты ему уже про родителей обсказываешь, как соседке под юбками шарил, и как партию по случайности матерно поминал. Была у него тетрадочка синяя, мы ее меж собой «Расстрельными списками» нарекли. Грешки в ней записывал: кто что сказал, кто глянул косо, у кого прошлое темное, врагов вычислял. Ну вот и довычислялся. За ту тетрадочку ему многие головенку хотели свернуть. Дело приняло совершенно иной оборот. Оказывается, у Твердовского было много врагов, не просто много – навалом. Никакой тетради в землянке не было, возможно, хорошо спрятана, но учитывая слова Шестакова, убийца мог забрать ее перед уходом. Марков ничего не сказал. Забыл? Не счел нужным? Скрыл возможный мотив? Скользкая личность… Местность пошла знакомая. Отряд миновал приметную, огромную, корявую березу, сломанную у основания. Дерево обрушилось в малинник, успев обрасти грибами и мхом. Отрухлявевший пень высотой метра полтора щерился из зарослей в беззубой ухмылке. Быстро вернулись. Обычно обратная дорога кажется куда как длинней. – Стой, кто идет?! – окликнул из леса невидимка. – Свои! – Шестаков резко остановился. – Пароль! – Рябина! Отзыв! – Кукушка. Проходи. Зотов только оказавшись вплотную увидел окопчик, тщательно замаскированный кучей валежника, с двумя партизанами и пулеметом. Встречать вышла целая делегация, во главе с Марковым и начальником штаба. Неужели соскучились? – Вернулись, стало быть? – странно холодным тоном спросил Марков. – Связь установили, Николай Степанович велел кланяться, – расплылся в улыбке Зотов, внутренне напрягаясь, в предчувствии чего–то недоброго. Не меньше двух десятков партизан взяли группу в кольцо. – Ну это, начштаба, действуй давай, – буркнул Марков. Лукин выступил вперед, и Зотов увидел у него в руке пистолет. – Сохраняйте спокойствие, – глумливо улыбнулся Лукин, – Рядовой Волжин, вы арестованы по подозрению в убийстве старшего лейтенанта Твердовского. Сдайте оружие.

Глава 4

Волю эмоциям Зотов дал только в землянке. – И как это понимать, товарищ партизанский командир? – Вы успокойтесь, товарищ Зотов, – отчеканил Марков. – Пока вы прогуливались, птичек махоньких слушали, майор Лукин установил виноватого. – Каким, это интересно, способом? – А самым обычным. Думаете мы тут пальцем деланы? Мозгой шевелить умеем, фактики сопоставлять. – Фактики? – Я по порядку начну, с вашего позволения, – поджал губы Марков. – Вы послушайте внимательно, не перебивайте. Вы этого Волжина давно знаете? – Три дня, какое это имеет значение? – Прямое, – Марков многозначительно поднял палец, – Пусть эмоции вам глаза не застят, товарищ Зотов. Я ж не знаю в каких вы с подозреваемым отношениях, может он вам жисть спасал, или еще чего в таком роде. Вы горячку не порите. Лукин по полочкам диспозицию разложил, подумал и вычислил гадину. Драку вчерашнюю помните? – Помню. – Дак после драки Волжин, стервец, прилюдно обещал Олега Иваныча прирезать, тому полтора десятка свидетелей есть. – По пьяной лавочке чего не наговоришь, – возразил Зотов. Начало ему абсолютно не понравилось. Прослеживался четкий мотив. – Пьянка да, на фантазию здорово действует, – согласился Марков и выложил следующий аргумент. – А как быть с тем, что ночью Волжина видели шатающимся по лагерю? У кухни терся, потом у землянки Олега Ивановича покойного. – И естественно видели, как он заходит внутрь и душит начальника особого отдела? – Чего нет, того нет, – сокрушенно вздохнул командир. – Вы отдаете себе отчет, что это косвенные улики? – Ага, за яйца с такими не схватишь. – Но Волжина задержали. На каком основании? Я тут узнал, у Твердовского хватало врагов. – А тут не дураки сидят, – Марков посуровел, отбросив обычный тон, – Мы не в бирюльки играем, товарищ Зотов, мы в тылу врага воюем, и методы наши суровые по необходимости. Архаровец ваш арестован за дело. Свара с мордобоем была? Была. Языком трепал? Трепал. Ночью по лагерю шлялся? Шлялся. Одного этого достаточно в яму шельму упечь до дальнейшего разбирательства. Я сам не поверил сначала. Думал гладко у начштаба выходит, клубочек сам собою распутывается. А потом вот, – Марков с видом победителя выложил на стол перьевую ручку, красную, с тончайшим серебристым узором. Изящная, дорогая вещица. Немецкая, фирмы «Кавеко». Зотов снял колпачок. Перо золотое, два клейма: «585» и ромбик, с половинкой солнца и половинкой луны. Из довоенной партии. С тридцать восьмого года, одновременно с началом еврейских погромов, в Германии запрещено использование драгоценных металлов для гражданских нужд. Рейх начинал подготовку к войне. – Красивая, – признался Зотов. – Это ручка Твердовского, – покачал головой Марков. – Нашли у Волжина вашего, на самом дне вещмешка, завернутая в пару портянок. Как вам расклад? – Вы и обыск успели провести? – удивился Зотов. Ручка – это настоящая улика, неопровержимая и железная. Неужели Волжин? – Честь по чести, на людях, как полагается, – подтвердил Марков. – Я не верю в случайности, Виктор Петрович. Человек бьет морду, клянется прирезать, ночью бродит у землянки жертвы, Твердовский мертв, у Волжина ручка в мешке. Многовато, стало быть, совпадений. – Какой дурак будет прятать у себя вещи убитого? – А кто его знает, дурак не дурак? – развел руками командир. – Следствие разберется. – Я хочу поговорить с Волжиным. – Никак невозможно, – возразил Марков. – Арестанта начштаба допрашивает, ему и карты в руки. Вы теперь лицо заинтересованное. – Вы обещали мне не мешать, – напомнил Зотов. – А я разве мешаю? – свалял дурачка командир, – Лукин на раз-два до всего докопался, убийцу установил. Ваша работа на этом закончена, отдыхайте, ждите самолет. – Так и сделаю, – Зотов резко поднялся и вышел на воздух. Марков не стал задерживать. – Ну как там? – подскочил нетерпеливо ожидающий Карпин. – Плохо, – не стал отрицать Зотов. – Волжина будут крутить по полной программе, сам виноват. – Есть доказательства? – Воз и тележка. У Волжина был мотив, его видели ночью в лагере, в его вещах найдена ручка убитого. – Брехня, – горячо возразил лейтенант. – Ну не мог Сашка убить особиста, не мог! – Противник насилия? – Ну не так чтобы очень, – смешался Карпин. – Я Сашку с зимы знаю, он меня раненого из немецкого тыла двадцать километров на себе пер, а его врагом засчитали. – Куда он ночью ходил? – Не знаю, – резанул лейтенант, – Выпили крепко, отрицать не буду, для начала по пол-литра на рыло, я разрешил, после боевого выхода нервишки поправить. Партизаны подтянулись, байки травили, братались, самогонка рекой, баян притащили, помню бабы были, потом как отрезало. Проснулся ночью в землянке, слышу, лезет кто-то. Волжин приперся. Сказал гулял, а сам довольный, как котяра, крынку сметаны сожравший. Я еще машинально на часы глянул. Десять минут четвертого было. Он захрапел сразу, а я отлить вышел, заодно покурил, на звезды полюбовался и спать. Если с Сашкой худое случится, я всех сук партизанских под корень вырежу. – Спокойнее, лейтенант, разберемся, – Зотов придержал его за локоть. – Идите к ребятам, и с водкой рекомендую временно завязать. – Сашку вытащишь? – Постараюсь. Карпин пристально посмотрел Зотову в глаза и странной, дерганной походкой пошел к себе. «Отдыхайте» – вспомнил Зотов слова Маркова. Ага, щас. Улики кричали о виновности Волжина, и лишь кошка-интуиция намурлыкивала обратное. Уж слишком поганое совпадение: в отряд прибыли новые люди, немножко поцапались с особистом, и тут же он отдал богу душу. Все тихо-мирно значит было, а тут завертелось. Так не бывает. Подстава? Очень похоже. Какая-то дешевая, лишенная логики театральная пьеса. Словно кто-то нажал спусковой крючок. Тот, кому это выгодно. Но кому? Нужно срочно поговорить с обвиняемым, прояснить суть ночных похождений. Одна загвоздка: Марков не разрешит, пока начштаба вдоволь не накуражится. После таких допросов подозреваемый обычно пишет признание. Необходимо любой ценой прорваться к Волжину. Любой ценой. Часовой от землянки убитого испарился. Сюрпризец. Ощущение, будто командование расслабилось и вполне удовлетворилось версией виновности Волжина. Что это: глупость, расхлябанность, намеренный саботаж? Зотов спустился по земляным ступенькам, открыл дверь и привалился к проему. Этого следовало ожидать. Внутри кавардак. Вещи сброшены, матрас вспорот, раззявив соломенное нутро, кто-то особо одаренный накопал в полу несколько ям. Товарищи партизаны времени зря не теряли. За спиной деликатно покашляли. Зотов повернулся и увидел Маркова. – Не прислушались вы к моему совету, Виктор Петрович, – посетовал командир. – Я просил никого на место преступления не пускать. – Ух батюшки, – Марков заглянул внутрь. – Часовой-стервец не уследил. А где он? Ну задам я ему! – Это были вы, – полуутвердительно, полувопросительно сказал Зотов. – Я? Не-ет, – Марков состроил честные глазки и даже вроде немного обиделся. – Синюю тетрадочку искали? Взгляд Маркова изменился, став на мгновение неверяще-удивленным. – Знаете про тетрадь? – Разве это секрет? – Для вас как бы да, – буркнул Марков. – Шестаков натрепал? – С чего вы взяли? Совсем нет. В любом случае свои источники я не раскрою. – Неважно теперь, – отмахнулся Марков. – Да, искал. – Нашли? – Нет, – на этот раз Марков не врал. – Значит пропали записи начальника особого отдела, и в этом подозревается Волжин? – А кто еще? – удивился командир. – Вас, Михаил Федорович, не смущает обстоятельство, что рядовой Волжин, находясь в пьяном угаре, из личной мести убивает Твердовского, похищает крайне приметную ручку, личные бумаги убитого и идет спать? Зачем? Вы сами тетрадь эту видели? – Видел. Твердовский всегда ее с собой носил в планшете или за пазухой. – Знали о ее содержании? – Догадывался. Начальник особого отдела мне напрямую не подчиняется. – Про вас много было в этой тетради? – А я почем знаю? – огрызнулся Марков. – Там на всех было, значит, и на меня. Это допрос? – Дружеская беседа, и от вас зависит, перерастет она в допрос или нет, – холодно сказал Зотов. – Пытаюсь понять, как так вышло: у большинства партизан, включая вас, был зуб на особиста, а в убийстве обвинили человека, который провел в отряде пару часов. – Вы меня подозреваете? – оскорбился Марков. – Я подозреваю всех, – отрезал Зотов. – Уничтожены следы преступления. Вы на данный момент всячески препятствуете расследованию, а это наводит на нехорошую мысль. – Какому расследованию? Убийца задержан. – Вам удобно так думать. Почему, судить пока не берусь. Вина Волжина не доказана, если меня к нему не допустят прямо сейчас, я буду вынужден сообщить в Центр о вашей неблагонадежности. Загорелое до черноты лицо Маркова слегка побледнело. Зотов ударил в нужную точку. Сорок первый, год хаоса, расхлябанности и вседозволенности остался в прошлом. С зимы Москва стремилась поставить разрозненное партизанское движение под контроль, убрав пустышки и отряды лжепартизан, которые расплодились сверх меры, дискредитируя саму идею народной борьбы. Методы стандартные для военного времени: в партизанский край забрасывалась группа сотрудников НКВД и зачищала командиров, запятнавших себя разгильдяйством, грабежом и насилием в отношении местного населения. Отряд переподчиняли. Жестокая и безотказная мера. Процесс в самом разгаре, потому Марков и трусит. Он меньше всего заинтересован в появлении пары десятков мужчин с цепкими, холодными глазами и полномочиями от самого Лаврентия Палыча Берии. Бывали случаи убийства группы чекистов, но тогда путь один – к немцам, и всем гуртом в расстрельные списки НКВД. Не всех это пугает, но большинство. – Идемте, – натужно вздохнул Марков. – Куда? – К Волжину вашему, куда же еще? Маленькая, но приятная победа, – порадовался про себя Зотов, следуя за недовольно топорщащим усы командиром. Почему всегда нужно непременно запугивать и угрожать, чувствуя себя подлецом? Или не чувствуя. Зотов прислушался к ощущениям. Нет, точно нет, ради дела можно и ножом у горла подбадривать, совесть пусть после войны снова зайдет. Марков нырнул в одну из землянок. Послышался неразличимый разговор на повышенных тонах. Дверь рывком отворилась, вышел начштаба с разъяренным лицом, увидев Зотова поправил ремни и предупредил: – У вас десять минут. – Премного благодарен, – улыбнулся Зотов. Разминулся с Марковым и вошел в землянку, плотно затворив дверь. Свет узким потоком падал в узенькое окошко, прорубленное на уровне земли. Сашка сидел на нарах живой и здоровый, разве вид понурый, как у мокрого воробья, и по-волчьи украдкий взгляд исподлобья. – Как дела? – спросил Зотов присаживаясь. – Охренительно, и чем дальше, тем лучше, – откликнулся Волжин. – Майор, сука, мокрое шьет, а я ни ухом ни рылом. – Бил? – Кто? А, начштаба? Не, пальцем не тронул, вежливый такой весь паскуда, вопросики задает. Я ему все обсказал, а он по новому кругу погнал, одно и тоже, как заведенный, и все записывает, записывает. Ищет малейшие нестыковки, отмечает неточности в показаниях, – отметил про себя Зотов. – Прием старый, как миф о грехопадении. – Объясните дураку, что к чему? – Сашка пытливо заглянул в лицо. – Ты убил Твердовского? – напрямую спросил Зотов. – Нет, – Сашка сжал губы и взгляд не отвел. Зрачки не расширились, давление в норме, лоб не вспотел. Говорит правду? Спорно, внешние признаки ничего не значат, есть порода людей, у которых границы лжи и правды размыты. Полезное качество, врожденное или приобретенное путем долгих, изнурительных тренировок. – Не верите? – Я верю фактам, Саш, а факты против тебя. Грозился кровь особисту пустить? – Ну грозился, – понурился Волжин. – Пьяный был, героя из себя перед бабами корчил. Каюсь теперь. – Ночью ходил по лагерю? – Ходил, – Сашка вовсе повесил голову. – Спать не хотелось, ночка хорошая, самогонка проклятая на подвиги потянула. Нагулял на задницу приключений. – Один гулял или в компании? – Один, – быстро, без раздумий ответил Волжин. – С кем мне гулять? Голова разболелась, мочи нет, дай, думаю, воздухом подышу. Наши спали, здешних никого толком не знаю, чтобы дружбу водить. Прогулялся, голова успокоилась, я и завалился на боковую. – Мне нужна правда, Саш, если ты хочешь выпутаться из этого переплета. Начштаба определил виноватого, и помешать я ему не смогу. Твое молчание ему только на руку. Волжин задумался и покачал головой: – Нечего мне сказать, один я гулял и точка. Раз виновен – отвечу. – Хозяин-барин, – не стал давить Зотов. – Между прочим, ручку особиста, с золотым пером, нашли у тебя в вещмешке. – Подкинули! – Волжин грохнул кулаком по столу. В дверь, на шум, просунулся часовой. – Все в порядке, боец, – Зотов жестом отправил часового обратно. – Подкинули мне ручку эту! – горячо зашептал разведчик. – Вы ко мне в Ростов поезжайте, там Сашку Волжина всякий знает, подтвердят: бабник, хулиган и пропащая голова, но чужого в жизни не взял! Честное слово! – Честного слова недостаточно, Саш. Нужны веские доказательства твоей невиновности, а у нас их попросту нет. Пойдешь под расстрел. – Значит пойду, – с вызовом ответил Сашка. – На хрен такая жизнь, раз человека ни за понюшку табака губят? Я хлюста этого не убивал, вот и весь сказ. Лейтенанта спросите, он вам скажет, что я за человек! – Вы друзья, – мягко сказал Зотов, – Лейтенант переживает, того и гляди глупостей натворит. – Карпин может, – Сашка откинулся на стену и задумался. – Вы ему скажите, пусть не дуркует! Дверь вновь отворилась, Зотов уже хотел послать часового матом, но на пороге возник Лукин и сказал: – Ваше время истекло. – Две минуты, – попросил Зотов. – Полторы, – великодушно разрешил Лукин. – Видели? Одолжение делает, – обозлился Волжин. – Ты не кипятись, – предупредил Зотов. – Веди себя спокойно, отвечай по существу, не провоцируй, норов свой спрячь. Тут не Большая земля, нянчиться не будут. – Да пошли они! – вспылил Сашка. – Я за мамкиной юбкой в жизни не прятался, я с первого дня на войне! Я разведчик! У меня орден «Красной звезды»! Я немцам глотки заживо грыз и товарищей хоронил, пока эти уроды лесные на печках сидели. Они меня судить будут? – Будут, Саша, будут, – Зотов встал. – Ты точно ничего не хочешь мне рассказать? – Не хочу, – буркнул Волжин и отвернулся. – Ну как знаешь. Давай не скисай. Сашка не ответил, пристально изучая мох, натыканный в щели. Гордый шкетенок. Зотов вышел и нос к носу столкнулся с Лукиным. – Адвокатом заделались, товарищ из Центра? – ехидно спросил начштаба. – А что остается? – благодушно удивился Зотов. – Вы так лихо провели расследование, я и глазом моргнуть не успел. Снимаю шляпу. – Не стойте у меня на пути, товарищ Зотов, – прошипел начштаба, нервно дергая правым веком. – Со мною лучше дружить. – А то что? Найдут ручку в вещах? – Вы на что намекаете? – недобро прищурился Лукин. – Да так, мысли вслух. Позволите? – Зотов толкнул его плечом и пошел, чувствуя спиной тяжелый, неприязненный взгляд. Ничего, взгляд не пистолет, дыр не наделает. От разговора с Сашкой остались двойственные впечатления. Волжин отрицал вину, и в этом ничего необычного нет. Случаи, когда преступник признается в содеянном, можно по пальцам пересчитать, абсолютное большинство отправляется валить лес по НКВДэшной путевке, искренне убежденные в собственной безукоризненной чистоте. Тюрьмы переполнены невиновными, спецлагеря кишат праведниками, случайно угодившими в жернова репрессивных машин. За Сашку лишь его слово, против - упрямые факты.

Зотов отыскал Маркова и уговорил командира отдать ему в пользование землянку Твердовского для проведения следственных мероприятий. Марков поартачился немного и согласился, попутно дав добро на опрос свидетелей по делу Волжина. Пришлось вновь надавить. Марков, не желая конфликтовать с Лукиным, кобенился как мог, отсылая к начальнику штаба и напирая на то, что это его свидетели. Зотов напомнил, кто командир отряда, и Марков сдался. Минут через десять у входа в землянку курили, переговаривались и надсадно дышали несколько человек. За следующие полтора часа Зотов выяснил массу интересных подробностей. Опрошенные партизаны в один голос утверждали: Волжин прилюдно обещался зарезать Твердовского. Однозначно был пьян – от легкого подпития до полнейшей невменяемости, тут показания разошлись. Гулянка закончилась около двенадцати ночи, миловидной девушке из хозвзвода, Оленьке Гусевой, угрозы Волжина показались бахвальством. Сашка красовался перед девчонками и убивать никого не хотел. Всем понравился, веселый, разговорчивый, сильный. Одноногий повар Егор Кузьмич Савушкин в час ночи видел Волжина в лагере. Время назвал точно, как раз сменились посты. Разведчик вышел к кухне, попросил прикурить и ушел. Двое патрульных наткнулись на Волжина в три часа ночи, он, якобы, вышел до ветру и заблудился. Подозрений это не вызвало, Волжина проводили до землянки и пожелали спокойного сна. Вел себя нормально, не нервничал, не пытался скрыться и убежать. Зотов выборочно опросил еще четверых. Ясности не наступило. Он отодвинул блокнот, исписанный мелким, неразборчивым почерком. Привык писать быстро, от этого буквы скачут безумными блохами, и строчки похожи на затейливый шифр. Коллеги единогласно советовали Зотову податься врачом. Сильно разболелась башка. Показания свидетелей уводили в разные стороны, половина утверждала, будто Волжин кипел жаждой убийства, половина приняла угрозы за шутку, причем явных угроз оказывается и не было. Гуляла компания до двенадцати ночи, повар видел Сашку около часа, патруль обнаружил его в три часа ночи и проводил до землянки. Это подтверждается показаниями лейтенанта Карпина, которого Волжин разбудил в десять минут четвертого. Где Волжин был с часа до трех? Два часа выпадают из схемы. За это время можно спокойно придушить особиста, имитировать самоубийство, замести следы и лечь спать, прикинувшись невинным ягненком. Ох, Сашка, Сашка, зря ты молчишь. В дверь постучали. – Да. Внутрь просунулась кудрявая шевелюра ординарца Петро. – Товарищ командир кличет, срочное дело. – Иду, – Зотов спрятал блокнот в карман. Никак Марков очередную подлянку задумал…

Глава 5

В конце тропы галдели с десяток партизан. Внеплановое собрание? Марков, устало слушавший высоченного, крепко сбитого парня, отмахнулся и поспешил к Зотову. Сообщил удивленно:

– Виктор Палыч, пришли ребята из отряда имени Калинина.

– Безмерно рад, – прослезился Зотов. – Я тут при чем?

– Ну это, как его, штука такая вышла, – замялся командир, подбирая слова. – Один из них Твердовского, стало быть, требует, говорит Олег Иваныч его самолично позвал.

– Сказали?

– Сказал. Ругается теперь на чем свет стоит, бучу поднял.

– Мне нужно поговорить с ним, – быстро сказал Зотов. Представилась возможность опередить Лукина на крохотный, неприметный шажок. Странно, что Марков сподобился обратиться к нему, а не напрямую к начальнику штаба. Подозрительно это.

– Сделаем, – Марков повернулся и скомандовал. – Крючков! Подь сюды, разговор к тебе есть.

– Отчего ж не потолковать, – зычно пробасил высокий, молодой мужчина.

Зотов отошел в сторонку, под навес с лошадьми. Худющая кобыла покосилась огромным лиловым глазом и пренебрежительно фыркнула. Партизан приблизился, не спеша, вразвалочку, делая одолжение непонятному типу. Глаза наглые, рыбьи, одет в обрезанную шинель и ботинки с обмотками, на голове лихо сдвинутая на ухо кепка, украшенная грязноватой лентой из красной материи, на плече, стволом вниз, мосинская винтовка. За поясом две гранаты и плоский штык от немецкой винтовки.

– Чего хотел? – вместо приветствия набычился партизан.

– Здравствуйте, товарищ, – Зотов расплылся в дружелюбной улыбке. – Я представитель Центра при штабе партизанских бригад брянской области.

Парень разом подобрался и ответил куда более дружелюбно:

– Здорово. Крючков Иван.

– К Твердовскому?

– К нему, – Крючков сплюнул сквозь зубы. – Три дня болота месили и зря. А ноги-то не казенные. Ботинок прохудился, кто возместит? Я как узнал, что особист повесился, ошалел слегка. Такую дорогу проделали!

– Знаете, зачем он вас вызвал?

– Ни ухом, ни рылом, – отмахнулся Крючков. – Неделю назад покликал меня командир наш, Матвеев. Сказал, особист «зародиновский» разыскивает бойцов сто тринадцатой стрелковой дивизии, а я как раз там и служил. В прошлую пятницу опять меня к командиру скликали, велели собираться и топать в «За Родину» к особисту, а это двадцать километров от нас.

– С какой целью?

– То мне неведомо. Мое дело маленькое, приказали – встречайте с цветами и фейерверками.

– Догадки имеются?

– Полагаю, насчет сто тринадцатой дивизии, – Крючков подозрительно огляделся. – Ведь недаром особист за нее узнавал. А вот откуда у него такой интерес, тут помочь не могу, надо у него спрашивать.

– У него теперь спросишь, – невесело усмехнулся Зотов. – Что уникального в этой дивизии?

– А ничего, – признался Крючков. – Сформировались в Рыльске в тридцать девятом, я как раз призвался после техникума, сам курский. Освобождали Западную Белоруссию, полячишек разогнали, они и не сопротивлялись особо, драпали и в плен стадами сдавались. Вот тогда мы поверили в мощь Красной Армии. Весело было, кто ж знал, что через два года сами дерьма хлебанем, – Крючков замолчал, следя за реакцией собеседника.

Зотов ничего не сказал, лишь ободряюще смежив веки.

– Вышли к границе, – продолжил Крючков. – Фашистам ручками помахали, они нам, дескать: камрад, карашо, дружба навек. Гниды. Надо было тогда их давить. Потом нас в Карелию перебросили, помогать финскому пролетариату сбросить буржуйские цепи. Думали как в Польше: могучим ударом, малой кровью, на чужой территории, ну и вляпались по самые помидоры. Стужа встала жуткая, а мы в буденовках, сука. Замерзшие солдатики вдоль дороги торчали, как статуи в инее, поднять пытаешься, руки с ногами хрустят и отваливаются. Я этот хруст до сих пор слышу. Финны пленных добивали и на деревьях кусками развешивали. В сороковом, двадцать девятого февраля, меня ранило во время атаки на Туркин-сари, спину осколками посекло. Обидно до слез, угораздило дурака перед самой победой.

Партизан замолчал, погрузившись в воспоминания.

Зотов не мешал, всей поверхностью кожи ощущая ледяное дыхание финских лесов. Дыхание смерти, затаившейся в величавой красоте огромных, занесенных снегом елей.

– Оклемался я после госпиталя, получил сержанта, – Крючков вышел из забытья. – Дислоцировались в Семятыче, на самой границе, дрянной городишко. Поляки с белорусами люто дружили, доходило до погромов и поножовщины. Ну а двадцать второго накрыли нас немцы, в пух и прах разнесли, огонь такой был, что финская раем казалась. Кое-как собрались, поступил приказ занять оборону. Сказали, нужно сутки выстоять, и погоним фрица поганой метлой. Народ воодушевился, любо-дорого посмотреть, а потери страшные, артполк приказал долго жить, склады разбиты. Выступили с грехом пополам. С песнями, знамена развернули. Ну, нам на марше в бочину немецкие танки и въехали. Моторы услышали, думали наши, обрадовались идиоты, немцев не ждали так глубоко. А из перелеска танки с черными крестами и прямо на нас. Дивизия растянута, связи и управления нет, побежали, кто куда мог. Счастливчики, успели за Нурец переправиться, а кто не успел, там и легли: шестьсот семьдесят девятый полк не вышел почти в полном составе, и весь дивизионный разведбат погиб, прикрывая собой переправу. Многие по лесам разбежались, местные поляки их голодных выманивали, и палками, как шелудивых псов, забивали.

– К Минску отступали?

– Неа, – мотнул головой партизан. – Двинули на Киев, там нас окончательно окружили и расхерачили в августе. Командир дивизии, генерал Алавердов, в плен угодил.

– Как это произошло?

– Не знаю, врать не буду, нас немец каждого в своем котелочке варил. Странная история вышла. По слухам, сдался вроде наш генерал. Немцы листовки бросали от его имени, обещали мирную жизнь. Только не верю я, чтобы Христофор Никанорович на это пошел, железный мужик был, он бы скорей застрелился, чем под Гитлера лег. Не верю, и все.

– Сами были в плену?

– Не был, – горячо ответил Крючков. – Мы неделю по уши в болоте сидели, лягушек жрали, из тех людей двое живы, подтвердят, если потребуется.

– Не потребуется, не мое это дело, – успокоил Зотов. – Как оказались в брянских лесах? Почему не остались на Украине?

– За фронтом шел, – пояснил Крючков. – Я за ним, он от меня, так и не встретились. На Украине не задержался, я немцев бить хотел, понимаешь? А хохлы ждали, что из этого выйдет, какая завертится жизнь. Все тамошние отряды окруженцами сколочены, местные сидят и не гунькают. Отряды слабые, действий боевых не ведут, пугаются каждого чиха, кто зиму пережил, ушли в Белоруссию. На Украине условия сложные: лесов мало, население не поддерживает. Посмотрел я на этот бордель, плюнул и на восток лыжи намылил. Спасибо, встретил хороших людей, партизаню себе помаленьку, – он любовно погладил винтовку и неожиданно глянул с вызовом. – Вы не думайте, я не трус какой, не шкура продажная. По лету соберу добровольцев и подамся обратно в Белоруссию, поляков-сук резать. Они думают, немец их защитит, а вот хер там плавал, вернется Ванька Крючков, запоют по-другому, кровью захаркают.

– Вас не отпустят,– резонно возразил Зотов. Этот парень ему определенно понравился. Горит местью, пообещай такому помощь, будет весь твой.

– Сам уйду, – заявил Крючков. – Мне житья иначе не будет, я просыпаюсь, рукав у полушубка до крови грызу. На меня, как на психа, смотрят. Ребята погибли, а я живой. Почему? Выходит мне за них мстить, больше некому. Я их рвать, понимаешь, буду!

– Понимаю. Вернемся к Твердовскому. Кроме вас, он нашел кого-то из сто тринадцатой дивизии?

– Без понятия, – признался Крючков. – Я однополчан не встречал, может, я вообще один такой на весь лес. У командиров отрядов спрашивать надо.

– Хорошо. Когда собираетесь возвращаться в отряд?

– Завтра-послезавтра, только ногам отдыху дам, – Крючков вдруг подобрался, как сеттер, расправил плечи. На тропе появились несколько девушек, волокущие огромные корзины с бельем.

– А глядишь и задержусь на недельку-другую, по личному делу, – хохотнул партизан. – Вопрос можно?

– Попробуйте.

– Вы здесь с проверкой?

– Не понял, – прищурился Зотов, по привычке уйдя от прямого ответа. Это позволяет обдумать слова и выгадать время.

– Ну это, как его, – замялся Крючков. – Вы же из Центра.

– И?

– Да ничего…

– Нет уж, договаривайте, раз начали, – мертвой хваткой вцепился Зотов.

– Отряд этот, «За Родину», странный, люди разное судачат, – признался Крючков. – Ну я и подумал…

– Что говорят?

– Везучие они, черти, – доверительно понизил голос Крючков. – Потерь мало, а удачных боевых операций больше, чем у остальных вместе взятых.

– Это плохо?

– Да как раз наоборот, но зависть присутствует, не без того. Другое настораживает: держаться особняком, чужих не любят, свою линию гнут. Предлагали рельсы вместе рвать – отказались, им самим, видите ли, сподручнее. Как в рожу плюнули. Мы к полотну сунулись, еле ноги унесли, а «зародиновские» мост у Красного Колодца рванули, ошметки летели. Командир у них ушлый, зимой снега не выклянчишь, трофеями и славой делиться не хочет, видать. Вроде одно дело делаем, а «За Родину» особнячком как бы стоит, вот народ и волнуется. Но соединение авторитетное, того не отнять. Причем еще осенью отряд был ни рыба ни мясо, по боевым показателям в отстающих, а тут на тебе вдруг. И откуда взялось?

– Научились воевать?

– Выходит так, – вздохнул партизан. – Разрешите идти? Притомился, а Марков покормить обещал.

– Идите, – не стал удерживать Зотов. Крючков развернулся и удалился своей приметной походкой вразвалочку.

Зотов остался под навесом и машинально провел рукой по жесткой лошадиной гриве. Жаль сахара нет, угостить бы коняшек. Им в войну перепало не меньше людей. Разговор с Крючковым подкинул загадок. Откуда у Твердовского интерес к судьбе сто тринадцатой стрелковой дивизии? Подобных историй тысячи, полных подвига, трагизма и горечи. После них в душе пустота, привкус крови и скрип песка на зубах. Окружены, смяты, разорваны, уничтожены, втоптаны в грязь, но не сломлены. Миллионы погибли и сгнили в плену. А такие, как Крючков, выстояли и раздули тлеющий уголек ненависти в бурное пламя.

На лес опустились зыбкие бледно-молочные сумерки, лагерь постепенно затих. Зотов добрался до кухни, поужинал пшенной кашей со шкварками и отправился обживать землянку Твердовского. Сон в месте убийства его ничуть не смущал, чай не кисейная барышня. Выделываться будем после войны. К жилищу подошел в сгустившейся темноте. На небе рассыпались тусклые звезды, играя в прятки с робкой, нарождающейся луной. Зотов достал папиросу, чиркнул спичкой и прикурил, выпустив струю синего дыма. Водки бы выпить грамм двести, от местного пойла воротит.

– Товарищ Зотов, – позвали из темноты.

Зотов охнул, едва не выронив папиросу, и пробурчал:

– За такие шутки у нас во дворе убивали. Мне не восемнадцать, могу дуба дать.

– Простите, – шепнул невидимка без тени раскаяния. В ночном мраке угадывался силуэт.

– Кто вы?

– А какая разница?

– Действительно, никакой. Я могу выстрелить и потом посмотреть, нервы ни к черту.

– Разговор до вас есть, – голос незнакомца показался смутно знакомым. У Зотова хорошая память на лица, числа, голоса и обиды.

– Поговорим в землянке? Чаю попьем.

– Нее, хитрый какой. Я это, как его…, тайно.

– Боитесь?

– А кто не боится? Дураки разве.

Ого, первый анонимщик в новом театральном сезоне, – обрадовался про себя Зотов. – Уже и не чаялся. Чем хорош простой смертный? Если волею случая он становится владельцем некоей, по его мнению, крайне важной информации, то по истечении толики времени его начинает прямо корежить от желания поделиться. Человека распирает ощущение собственной уникальности, а окружающие-гады не понимают. И тогда простой смертный начинает трезвонить, как базарная баба.

– Ближе к делу, любезный, – Зотов шумно зевнул. – Спать очень хочется.

– Друг у меня пропал, – таинственно сообщили из темноты. – Я товарищу Маркову сообщил, он грит разберемся, помалкивай, а сам не делает ничего, исчез хороший человек и хрен с ним, вот я до вас и пришел.

– Спасибо, тронут доверием, – Зотов сделал шаг. – Курить хочешь?

– Не подходите, – пискнул незнакомец, но было поздно. Зотов метнулся вперед и сцапал невидимку, в руках забилось худое, неожиданно сильное тело, затрещала рвущаяся одежда.

– П-пусти…, – захрипел анонимщик.

– Лежать, дернешься, завалю, – пообещал Зотов, раздумывая врезать стервецу по дурной башке рукоятью «ТТ» или нет.

Человек всхлипнул и затих.

Общая доброта характера перевесила, и Зотов, ограничившись профилактическим тычком в область печени, развернул добычу лицом, сел сверху, зажег спичку и усмехнулся. Зыбкий огонек высветил перепуганного Кольку Воробьева, лучшего часового партизанского отряда «За Родину».

– Дурак ты, парень, – Зотов слез. – Будешь дальше так развлекаться, рано или поздно сядешь на нож.

– А чего вы кидаетесь? – всхлипнул Колька. – Я ж к вам со всей душой. У-у-у, рубаху порва-ал.

– Заштопаешь, – Зотов наклонился, вздернул парнишку на ноги и заботливо отряхнул. – Теперь, когда маски сорваны, можно поговорить. И не хнычь. Не хнычь, говорю! Рассказывай, что за друг, куда пропал.

– Валька, Валька Горшуков, – шмыгнул носом подросток, – Друг закадычный, он первый в партизаны ушел и за меня слово замолвил. Мы с одной деревни, с Верхних Новоселок, которые за Десной. Он сегодня пропал.

– Постой, – навострил уши Зотов. – Сегодня? Одновременно со смертью Твердовского?

– Ага, вчера был, хвастался, мол Решетов в боевую группу берет, другая жизнь начинается, будет фашистов крошить. Утром встал, Вальки нет, сгинул, как провалился. Я весь лагерь оббегал, никто не видал. Разве может человек взять и пропасть?

– Да запросто. Наелся войной, надоели болота, по мамке соскучился? – навскидку предположил Зотов.

– Валька не такой, вы не думайте, – шумно помотал головой Колька. – Он не мог убежать. Он, знаете, какой!

– Может задание получил. Особо секретное.

– Валька бы обязательно мне обсказал, – растерялся Воробьев. – Мы же лучшие друзья!

– Все, в том числе и дружба, имеет предел, – философски отметил Зотов. – Замечал изменения поведения дружбана в последнее время? Стал более скрытным, или наоборот, безудержно разговорчивым?

Колька задумался на мгновение и ответил:

– Ничего такого. Валька всегда веселый был, а тут в боевую группу взяли, он давно об этом мечтал, важным сразу стал, загордился! – в Колькином тоне проскользнула плохо скрытая зависть. – И сбежал? Не может этого быть!

– Лет ему сколько?

– Шестнадцать в феврале стукнуло, на год старше меня.

«Сопляки», – подумал Зотов. – В партизанских отрядах много мальчишек: посыльные, связные, разведчики, подрывники. Из пацанов выходят идеальные бойцы – не боящиеся смерти, не задающие вопросов, готовые выполнить любой приказ. Для них это игра, опасная, захватывающая, живая. Они лезут в самое пекло, снуют под носом немецких патрулей и получают доступ туда, куда взрослому хода нет. Они просто дети, их никто не заставляет, не принуждает, гонят прочь по мере возможности, но они приходят сами и встают плечом к плечу с отцами и старшими братьями. Маленькие солдаты большой войны. Герои, имена которых сотрутся из летописи страшных времен.

– Вальку в дезертиры теперь? – спросил мальчишка и затаился.

– Не должны. Завтра с Марковым поговорю, – пообещал Зотов.

– Меня не выдавайте.

– Обижаешь – могила.

– Поклянитесь товарищем Сталиным.

– Клянусь, – шепнул Зотов. – Услуга за услугу. Я выясню насчет Вальки, а ты будешь по-дружески рассказывать мне о настроениях в отряде, всякие мелочи, невзначай оброненные слова.

– Я не стукач, – фыркнул Колька.

– Согласен, стукач паршивое слово, ты будешь советским разведчиком, никто не узнает про твою опасную и нужную работу. Ну как?

– На своих доносы писать?

– Необязательно, можно в устном порядке.

– Ну я не знаю… – заколебался подросток.

– И тогда Марков не узнает, кто у нас спит на посту.

– Вот вы какой, – протянул Колька.

– Какой? – перешел в наступление Зотов. – Я серьезное дело предлагаю, а ты кобенишься, шкет. На гестапо работать вербую? Вовсе наоборот. Слыхал про первый отдел НКВД?

– Нет, – пискнул Колька, напуганный громким названием.

– Управление внешней разведки, – таинственно произнес Зотов, сам к первому управлению отношения никогда не имевший. – Сбор важнейшей информации по всему миру, большая игра, уровень, который твоему Вальке даже не снился. Утрешь ему нос. Согласен? Учти, второго шанса не будет

– Согласен, – выдохнул Воробьев, мысль стать разведчиком парнишке определенно понравилась.

– Отныне твоим именем станет позывной «Воробей». Приступай к выполнению задания, Воробей. Свободен.

Колька повернулся и скрылся в ночи. Зотов посмотрел парню вслед, многозначительно хмыкнул и отправился спать. День впереди предстоял ох какой трудный.