С нами бот
Глава 1
На часах ещё пол-второго, а я уже уволен. С чем себя и поздравляю. Не могу сказать, чтобы такой поворот событий явился полной неожиданностью, напротив, он был вполне предсказуем, но меня, как Россию, вечно всё застаёт врасплох. Даже то, к чему давно готовился.
Согласен, я не подарок. Но и новая начальница — тоже. Редкая, между нами, особь. Сто слов, навитых в черепе на ролик, причём как попало. Её изречения я затверживал наизусть с первого дня.
— Гляжу — и не верю своим словам, — говорила она.
— Для большей голословности приведу пример, — говорила она.
— Я сама слышала воочию, — говорила она.
Или, допустим, такой перл:
— Разве у нас запрещено думать, что говоришь?
Самое замечательное, весь коллектив, за исключением меня, прекрасно её понимал. Но сегодня утром на планёрке она, пожалуй, себя превзошла:
— А что скажут методисты? Вот вы, Сиротин, извиняюсь за фамилию.
Я даже несколько обомлел. Фамилия-то моя чем ей не угодила?
Так прямо и спросил. И что выяснилось! Оказывается, наша дурёха всего-навсего забыла моё имя-отчество.
Поняли теперь, кто нами руководит? И эти уроды требуют, чтобы мы в точности исполняли тот бред, который они произносят!
Короче, слово за слово — и пришлось уйти по собственному желанию.
Ручаюсь, никого ещё у нас не увольняли столь радостно и расторопно. До обеда управились. Должно быть, я не только начальницу — я и всех остальных достал. Со мной, видите ли, невозможно говорить по-человечески. Да почём им знать, как говорят по-человечески? Человеческая речь, насколько я слышал, помимо всего прочего должна ещё и мысли выражать.
А откуда у них мысли, если их устами глаголет социум? Что услышали, то и повторяют. Придатки общества. Нет, правда, побеседуешь с таким — и возникает чувство, будто имел дело не с личностью, а с частью чего-то большего.
***
Реальность изменилась. Так бывает всегда сразу после увольнения. Во всяком случае, со мной. Скверик, например. Вчера ещё приветливо шевелил листвой, играл солнечными бликами — и вдруг отодвинулся, чуждый стал, вроде бы даже незнакомый.
Давненько меня не увольняли. Целых два года. Рекорд.
Однако наплечная сумка моя тяжела. Разумеется, не деньгами, полученными при расчёте. В сумке угнездился словарь иностранных слов одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года издания, взятый мною на память со стеллажа в редакционно-издательском отделе.
Совершив это прощальное, можно даже сказать, ритуальное хищение, я полагаю, что мы квиты.
С паршивой овцы хоть шерсти клок.
Кстати, знаете ли вы, что означает слово «клок» согласно украденному мною словарю?
Клок, да будет вам известно, это английский вес шерсти, равный восьми целым и четырём десятым русского фунта.
Неплохо для паршивой овцы, правда?
Я люблю эту усыпальницу вымерших слов. Я один имею право владеть ею. Я млел над ней два года и намереваюсь млеть дальше.
Каллобиотика — уменье жить хорошо.
Корригиункула — небольшой колокол, звоном которого возвещают час самобичевания.
Мефистика — искусство напиваться пьяным.
А какую испытываешь оторопь, набредя на вроде бы знакомое слово!
Баннер — знамя феодалов, к которому должны собираться вассалы.
Пилотаж — вколачивание свай.
Плагиатор — торговец неграми.
После этого поднимаешь глаза на долбаный наш мир и думаешь: а ведь тоже вымрет вместе со всеми своими консенсусами и креативами.
Туда ему и дорога.
***
В скверике я опустился на лавочку и долго сидел, прислушиваясь к побулькиванию духовной своей перистальтики.
Недоумение помаленьку перерождалось в любопытство: ну и что ж ты теперь, гадёнок, предпримешь? Куда подашься? Хорошо ещё, что ты и раньше ни черта не умел. Иначе бы навыки твои неминуемо устарели.
Два года трудовых усилий! Одних методичек этими вот самыми руками сколько роздал…
Ладно. Как говорится, на свободу с чистой совестью. А свобода, не будем забывать, это право окружающих делать с тобой всё, что им заблагорассудится.
Плохо.
Из глубины аллеи в моём направлении двигалось нечто юное, предположительно, мужского пола, и, чем ближе оно подходило, тем больше отвлекало от раздумий. Наконец отвлекло совсем. Ничего подобного раньше мне видеть не доводилось. Из розовых глаз юнца (клянусь, розовых!) выбегали два тонюсеньких серебристых проводка. Другая пара проводков произрастала из ноздрей, третья — из ушей. Все три пары собирались воедино чуть ниже подбородка и ниспадали до уровня талии, где и скрывались в укреплённом на поясе брезентовом чехле. Присмотревшись, я заметил ещё и одинокий седьмой проводок, чётко выделяющийся на фоне чёрных брюк. Этот был вызывающе заправлен в гульфик.
Глаза-то почему розовые? Контактные линзы? Тогда зачем проводки? И на кой дьявол нижний из них убегает в ширинку?
Нет, ребята, если это реальность, то я — фантом.
Проходя мимо скамьи, розовоглазое чудо повернуло голову в мою сторону и приостановилось.
— Вы потеряли работу! — радостно объявило оно.
Ни хрена себе!
— Я ошибся? — Чудо моргнуло.
И как это ему проводки не мешают?
— Нет, — сказал я. — Не ошиблись. Я действительно сегодня потерял работу. Вы хотите мне что-то предложить?
— Да! — радостно выпалил он, извлекая из матерчатой торбы какие-то прокламации.
Всего-то навсего. Обычно уличные приставалы переодеваются завлекательности ради медведями, чебурашками, а этот, стало быть, вот так…
Всучил — и двинулся дальше.
Я проводил розовоглазого ловца душ человеческих кислым взглядом и перед тем, как отправить листовки в стоящую рядом урну, бегло их просмотрел. Приглашения на службу. Акулам капитализма позарез требовалась грубая тягловая сила, пара офисных хомячков и заместитель заведующего отделом геликософии. Этого, правда, соглашались принять только на конкурсной основе.
Геликософия?
Хм…
Звучит нисколько не хуже, чем мефистика.
Словцо мне так понравилось, что последнюю бумажку я пощадил. Остальные отправил по назначению. Потом вспомнил о мародёрской добыче, таящейся в моей сумке, и достал словарь. Представьте, геликософия в нём нашлась. Прочтя объяснение, сначала не поверил, потом хихикнул.
Геликософия, чтоб вы знали, это умение проводить на бумаге улиткообразные кривые. Так, во всяком случае, считалось в одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году.
Глава 2
Моя тёща Эдит Назаровна очень боится предстоящего ледникового периода. Как, впрочем, и глобального потепления. Ещё её сильно достаёт политика Соединённых Штатов Америки. Вы не поверите, но проклятые янки нарочно разрушают собственную экономику только затем, чтобы досадить нам, русским, уронив свой поганый доллар. И, что самое потрясающее, помимо сериалов Эдит Назаровна ежедневно смотрит молодёжные реалити-шоу.
Тёща по разуму.
Раньше я полагал, что она обыкновенный уникум. Теперь я так не полагаю. Как выяснилось, пенсионеры чуть ли не поголовно мрут по этим самым реалити, когда несколько юных балбесов помещаются в замкнутое пространство, изолируются от внешнего мира — и пошло-поехало. Однажды я сел рядом с тёщей и в течение пятнадцати минут не отрывался от телевизора, честно пытаясь понять, чем она так очарована.
И, знаете, понял. Молодёжь на экране вела себя подобно обитателям дома престарелых: они качали права, учиняли склоки, ссорились, мирились, перемывали друг другу косточки. Родство душ. Перекличка поколений.
Похоже, нынешние детишки — с пелёнок пенсионеры.
— Что это ты так рано? — басовито осведомилась Эдит Назаровна, выйдя в прихожую на звук ключа в замке.
— Уволили, — довольно-таки равнодушно отозвался я.
Фыркнула и ушла к себе. Должно быть, сочла мой ответ за очередную дурацкую шутку. А чего ещё прикажете ждать от этакого зятя?
Внешность у тёщи замечательная. Монументальный рост, гвардейская выправка (остеохондроз), седой генеральский ёжик, строгие чуть выпуклые глаза.
И всё же в отличие от меня Эдит Назаровна — неотъемлемая часть нынешнего мира. Она даже знает, почему Антон Штопаный развёлся с Полиной Рванге.
***
Двойная полочка в спальне — вот и всё, что осталось от некогда уникальной домашней библиотеки. Когда супруга моя закручивала свой первый бизнес (Боже, как давно это было!), собрания сочинений и редчайшие издания стали частью уставного капитала, после чего исчезли из дома вместе со стеллажами.
Плата за опыт. Вторая основанная супругой фирма существует по сей день и вроде бы прогорать не собирается.
А вот чего я особенно терпеть не могу, так это глубокие полки. Книги должны стоять в один ряд: протянул руку — и взял. Однако в данном случае глубина — мой союзник. В один захап я изъял выстроившихся напоказ трёх Шванвичей, за которыми обнаружился, правильно, сплошной Мондье. На его место я втиснул сегодняшнюю добычу, и вновь забил дыру Шванвичем. А самого Мондье распихал поверху. Корешками вперёд.
Иначе не избежать упрёков в том, что наружу торчит какое-то старьё.
Нет, ничего плохого ни о Мондье, ни о Шванвиче я сказать не могу, поскольку не читал, а если и прочту, то не скоро. Вообще плохо переношу модную литературу. Бывало, все вокруг визжат от восторга, кипятком брызгают. Прочти, умоляют, прочти! Не буду. Вот спадёт шум — тогда прочту. В более спокойной обстановке.
Спадает шум. Читаю. Вникаю. Прихожу к визжавшим и брызгавшим, предъявляю книжку, спрашиваю: «Ну и чем вы тут восторгались?» А они смотрят на меня непонимающе, даже оскорблённо: «Разве мы восторгались? Это ты нас с кем-то путаешь».
Какого лешего вникал, спрашивается?
Нет, не туда я пристроил словарь. Найдут и выкинут. Уж больно вид у него непрезентабельный. Корешок кто-то залепил тряпочкой накануне Кронштадтского мятежа, нижний край подмочен и подсушен, предположительно, в конце Второй Мировой, местами имеются потёртости и замшелости.
Поразмыслив, решил: пусть живёт в сумке.
Защёлкнув замок, поднял глаза и обнаружил в дверном проёме тёщу с застывшим лицом. Что ещё стряслось? Секунды две мы молча смотрели друг на друга. Наконец губы её шевельнулись.
— Шашлыки есть нельзя, — глухо известила она.
У меня сразу отлегло от сердца.
— Не буду, — заверил я.
Крайне легкомысленный ответ. Выпуклые водянистые глаза Эдит Назаровны стали беспощадны. Ещё немного — и с волевых генеральских уст сорвётся сухое: «Расстрелять». Не сорвалось.
— Капли жира падают на угли, — проговорила она, глядя на меня так, словно я был в этом виноват. — И дым получается канцерогенный.
— Эдит Назаровна! — жалобно взвыл я. — Да мы бы тогда ещё в неолите от рака вымерли!
Ну и зачем ты взвыл, правдолюбец? Не знал, что последует?
— То есть? — вскинулась она.
— Первобытные охотники — они ж поголовно мясом питались. Испечённым на угольях!
— Да может тогда рака ещё не было!
— Потом изобрели?
— А что же, — зловеще сказала она. — Может и изобрели. Откуда мы знаем?
Опомниться бы, кивнуть, согласиться…
— А Святослав Храбрый? — вместо этого запальчиво спросил я. — Он в походах одну конину на костре пёк! Припасов не брал…
— А от чего умер?
— Голову отрезали.
— Вот, — сказала она. — А иначе бы от рака.
Я не нашёлся, что ответить.
— По телевизору передали! — с победным видом выложила тёща главный козырь. — Что ж они там, врать будут?
— Эдит Назаровна! Да их поувольняют к лешему, если они хоть раз правду скажут!
— Но ведь надо же чему-то верить!
— Я верю.
— Чему?!
— Верю, что вот сейчас разговариваю с вами о шашлыках…
Она задохнулась.
— Эдит Назаровна, — попробовал я смягчить свою бестактность. — Не расстраивайтесь вы... Я вон и в Бога не верю, но это же не означает, что Его нет.
Негодующе повернулась и ушла к себе.
Да. Не умею я разговаривать с людьми. А ведь придётся.
***
Вскоре обнаружилось, что в сотике сдох аккумулятор. Поставил на подзарядку, включил — и началось! Первой на меня выпала начальница.
— Я единственное вам хочу сказать одно… — заскрипела она.
Что-то я там, оказывается, забыл подписать.
Ладно, подпишу. При случае.
О прихваченном мною словаре упомянуто не было. Да и кому он нужен, кроме меня?
Потом прорвалась моя железная бизнес-леди. Проще говоря, супруга. Не знаю, кто стукнул, но она уже всё знала.
— Ты где сейчас?
— Дома.
— Никуда не уходи. Скоро буду.
Голос — каменный. Это чтобы ненароком радости не выдать. Шутка ли — два года ждать, когда бездельник муж опять окажется безработным! Дождалась. Пенелопа. Ох, чует моё сердце, прибудет — возьмёт в оборот…
Прибыла Ева Артамоновна и впрямь очень скоро. Она у меня дама стремительная. Ростом, слава богу, поменьше, чем Эдит Назаровна, но выправка та же. Брючный костюм, широкоплечий пиджак. Глава фирмы. Строгость взгляда слегка смягчена очками-светофильтрами. Из правой дужки под лацкан убегает тонюсенький серебристый проводок, увидев который, я сразу припомнил розовоглазого юнца.
— Маме сказал? — с порога спросила она.
— Сказал.
— Зачем?!
А действительно, зачем? Будет теперь неделю ходить с поджатыми губами.
— Да она всё равно не поверила. Решила: шутка.
— Шуточки…
Не стучась, вошла к тёще. Интересно, нажалуется на меня Эдит Назаровна или не нажалуется? За дверью взвились голоса. Прислушался.
— Какой астероид, мама? Какой астероид? Тебе сколько лет?
— Так я же не за себя, я за вас с Лёней волнуюсь…
Понятно. Не иначе, передали, что Земля с астероидом столкнётся.
— Динозавры-то вот… вымерли…
— О Господи! Ещё и динозавры!..
От Эдит Назаровны Ева вышла порозовевшая, похорошевшая. Это у неё наследственное: как с кем повздорит, становится привлекательнее.
— Дитё малое! — бросила она в сердцах. — Пошли на кухню!
В будние дни курить позволялось только там.
Сели. Единым взглядом Ева повелела спрятать пачку «Примы», которую я было поволок из кармана, и толкнула мне через стол свои дамские. Затянулась, выдохнула, снайперски посмотрела на меня сквозь дым.
— Знаешь, я даже рада, что так вышло, — призналась она.
Очки с проводком лежали рядом с пепельницей. Другой конец проводка соединялся с плоской металлической коробочкой, отдалённо похожей на обыкновенный цифровичок.
— Они у тебя что, от батарейки?
— Что? А, это…
— Ну да, очки.
— Это не очки, — сказала она. — Это идентификатор.
— Что-что?
— Распознавалка, — с недовольным видом пояснила Ева. — Приходит клиент, а ты не помнишь, как его зовут.
— И?..
— А все их лица тут, в памяти… — Она цокнула ноготком по коробочке. — Даёшь команду. В левом окошке зажигается рамка. Берёшь в неё клиента. А в правом выскакивают фамилия-имя-отчество… и так далее…
Ай, какая вещица!
— Посмотреть можно?
— Да вы что, сговорились все сегодня? — взорвалась она. — Той динозавры, этому… Короче, я принимаю тебя на работу.
— В отдел геликософии?
Ева поперхнулась дымом. Прокашлявшись, уставилась с подозрением.
— Издеваешься?
— Н-нет…
Фыркнула, задавила окурок в пепельнице. Так давят конкурентов.
— Я ещё не настолько крутая… — пробормотала она.
— Так что это — геликософия?
— Последний писк. Планирование развития по спирали.
— Развития чего?
— Н-ну… предприятия, разумеется… отрасли…
Я криво усмехнулся.
— Гони марксизм в дверь — а он в окно?
— При чём тут марксизм?
— Развитие по спирали. Придумано Гегелем, украдено Марксом.
— С тобой невозможно разговаривать! — бросила Ева. — Короче, пойдёшь ты у меня, Лёнечка, в отдел работы с партнёрами.
— Рассыльным?
— Начальником! — проскрежетала она. — А там посмотрим.
Нет, она точно ненормальная! Ну какой, скажите на милость, из меня начальник?
Глава 3
Вечером потащила в гости, настрого предупредив, чтобы вёл себя прилично и воздерживался от обычных своих выходок. Под обычными выходками, видимо, подразумевалась моя естественная реакция на происки ликующего идиотизма. Я обещал быть паинькой.
Понятия не имею, зачем это ей понадобилось. Может, хотела ввести меня в тутошний бомонд, а может, у них теперь просто принято прихватывать на вечеринки мужей и жён. Этакая буржуазная добропорядочность. Но, скорее всего, боялась оставить без присмотра. За этими безработными, сами знаете, глаз да глаз нужен. Люмпены, что с них спросишь?
За столом я сидел чинный, чопорный, глядел исключительно в тарелку. Ну и в рюмку, понятно. От суждений воздерживался, какую бы дурь вокруг ни плели. Один только раз не успел вовремя прикусить язык, когда кто-то из гостей спросил хозяйку, не держит ли та в дому аудиодисков с застольными песнями. Хозяйка отвечала отрицательно.
— Дожили! — усмехнулся хозяин — холёный, румяный, седоусый, лет этак за шестьдесят. — Мало вам караоке всяких…
— Это что! — кротко заметил я, не поднимая глаз от ножа и вилки. — Говорят, недавно выпустили диски с застольными беседами…
— Какая прелесть! — ахнула моя соседка. — И о чём там?
Ева ожгла меня взглядом искоса.
— Сам, правда, не видел, — поспешил добавить я. — Но говорят.
Насколько я понял, за столом и впрямь собрался высший свет: несколько местных олигаршиков с супругами, адвокат, балерина и некто громадный с неподвижным суровым рылом. Наверное, чьё-нибудь секьюрити. Уж больно выламывался он из общей картины.
***
Зря я, конечно, так пристально и неотрывно смотрел в свою рюмку, совершенствуясь в высоком искусстве мефистики. Вскоре стрекала Евиного взгляда уже не жгли меня, а преуморительно щекотали.
А тут ещё зашла речь о разумности животных. Я так понимаю, что дела наших воротил благополучно завершены: вся денежка отмыта, все конкуренты заказаны, откат распилен — почему бы, действительно, не поговорить про шимпанзе, овладевших компьютером?
Хотя, возможно, о делах в приличном обществе за трапезой упоминать не принято.
— Дрессировка! — обиженно доказывала моя соседка, то и дело обращая ко мне за поддержкой симпатичную обезьянью мордашку. — Обыкновенная дрессировка! В цирке ещё и не такое увидишь…
Я знай помалкивал. Хотя, полагаю, разум — тоже результат дрессировки. Три года ребёнышей дрессируем, пока не заговорят. Да и потом продолжаем дрессировать, подгонять, обтёсывать. Бедные, бедные маугли, попавшие в человечью стаю! Ничему-то вас тут хорошему не научат.
— Ну не скажите, Лера, не скажите… — загадочно усмехался румяный седоусый хозяин. — Что вообще отличает разумное существо от неразумного?
— Паспорт, — подумал я громче, нежели следовало.
— Как?.. — Хозяин изумлённо вздёрнул седую бровь.
Податься было некуда. Я откашлялся.
— Первый признак разумного существа — это паспорт.
В дальнем конце стола прыснули. Секунду холёный старик пристально смотрел на меня, потом одобрительно улыбнулся и подмигнул.
— Кроме молдавского, — уточнил он, многозначительно воздев ухоженный розовый палец с сияющим ногтем.
Засмеялись все. Даже Ева. Чёрт возьми! Кажется, на сей раз угодил.
— Так вот. Почему не дрессировка, — неспешно, с удовольствием продолжал хозяин, обращаясь в основном к моей соседке. Остальные внимали с почтением. — Потому что люди здесь уже не участвуют. Оказывается, обезьяны сами... Понимаете, Лера? Сами показывают своим детёнышам, какие символы нажимать. То есть на наших глазах электроника стирает грань между человеком и животным… Зря вы не посмотрели эту передачу, зря…
Под его уверенную плавную воркотню я закусывал сёмгой и думал о том, что, чем ниже уровень мышления, тем ревнивее мыслящее существо относится к своему статусу. Возможно, потому-то моя соседка Лера и отвергает с возмущением саму идею разумного шимпанзе. Ибо чем в таком случае она, Лера, будет от них, шимпанзе, отличаться? Особенно если приматы овладеют секретами косметики и начнут диктовать моду.
А вот хозяин — это совсем другой случай. Для него признать интеллект обезьян — раз плюнуть. Он, судя по всему, столько уже наварил бабок, на такую вознёсся недосягаемую высоту, что ему теперь без разницы, с кем иметь дело: с Лерой ли, с шимпанзе или, скажем, с тем же молдаванином (интересно, чем ему насолили молдаване?).
Перед королём все равны.
— А самое забавное, вы не поверите… — никем не перебиваемый, продолжал он. — К диким необученным обезьянам они относятся с презрением. Для них это «грязные животные». А? Неплохо, правда?
— Типа чурки? — хрипловато спросило секьюрити.
— Примерно так, Лёша, примерно так…
— Ну не знаю. — Моя соседка дёрнула плечиком. — Противные они, эти шимпанзе!
В голове потихоньку складывалась байка про котёнка-хакера. Будто сначала он ловил курсор по всему экрану, потом начал гонять его сам, трогая лапкой пластинку ноутбука, потом увлёкся «Сапёром», играя, правда, по каким-то своим кошачьим правилам, а потом вышел в интернет и взломал банковский сайт. Владельцу теперь отвечать. Ну как это «не может быть»? Сам по телевизору видел…
Вовремя покосился на Еву — и решил не оглашать.
— А вы что скажете, Лёня? — обратился ко мне хозяин.
Застиг врасплох, сукин сын! Во-первых, я никак не ожидал вопроса, во-вторых, когда он успел запомнить моё имя?
Что я, короче, думал, то и брякнул:
— Скажу так: уже разумны, но ещё не интеллигентны.
— Простите… Как?
— Сами же говорите, что диких обезьян они презирают… А где же извечное чувство вины интеллигента перед простым народом?
Его величество изволили запнуться и озадаченно воззрились со своих вершин на мелкую букашку, обладающую даром речи.
Ева улыбалась из последних сил. Чувствовалось, ещё слово — и убьёт.
— Так, по-вашему, всё-таки разумны? — уточнил он на всякий случай.
— Да разумны-то разумны… — промямлил я.
— А что такое?
— Если разумны, крестить надо. А то, знаете, разум без веры…
— А между прочим! — сказал адвокат и стукнул себя в азарте кулаком по ляжке.
Балерина ничего не сказала. Она состояла из сухожилий.
— Лёня, можно тебя на минуту? — ангельским голоском осведомилась Ева и встала.
Мы вышли в прихожую.
— Ты что из себя шута корчишь? — прошипела она.
Мне стало неловко. Обещал ведь…
***
Поклялся, короче, что до конца застолья буду нем, как рыба, и тут же нарушил клятву, стоило нам вернуться в зал. Пока мы отсутствовали, разговор успел смениться и стал жгуче для меня интересен.
— Нет, это не по мне… — с барственным неудовольствием говорил хозяин.
— Ну не у всех же такая память на лица, как у вас!
— Память, милочка, развивать надо. Заберите эту вашу цацку…
И на моих глазах он брезгливо, двумя пальчиками протянул через стол очки-светофильтры с проводком и коробочкой. Не Евины. У этих блок памяти был чуть ли не в два раза меньше.
— Узнавалка? — жадно спросил я, присаживаясь.
— Распознавалка, — с улыбкой поправили меня.
— Разрешите взглянуть?
— Пожалуйста…
К Евиному вящему неудовольствию я нацепил очки, и мне показали, где включать. Действительно, зажглась рамка, только не в левом стёклышке, а в правом. Видимо, иная модификация. Где-то с минуту под одобрительный смех окружающих я крутил головой, наводя мерцающий квадратик то на одного гостя, то на другого. Даже нажимать не надо было ни на что. Стоило в течение трёх секунд задержать рамку на чьём-либо лице, как на месте её выскакивало несколько строчек. Быстро выяснилось, что хозяина зовут, представьте, Труадием Петровичем. Труадий! Надо же… Остальных не запомнил.
Причём, ни единого сбоя, если не считать того случая, когда адвокат шутки ради скорчил совершенно уголовную рожу и вместо фамилии-имени-отчества вспыхнуло: «Собеседник не идентифицирован».
— Да-а… — с уважением сказал я, снимая очки и отдавая их владелице. — Полезная штучка…
— Вчерашний день, — чуть ли не позёвывая, заметил адвокат. — Даже позавчерашний. Сейчас вся эта чепуха в контактных линзах умещается.
— Минутку, — сообразил я. — В контактных линзах… В розовых?
— Почему обязательно в розовых? В каких хотите.
— Да нет, просто сегодня утром…
И я рассказал про встреченное мною в сквере розовоглазое чудо.
— А, так это бот, — сказали мне.
— Бот?..
Труадий Петрович участия в беседе не принимал. Благостно оглядывал гостей и со снисходительной улыбкой кивал. Пусть поговорят.
— Позвольте… — растерянно произнёс я. — Насколько мне известно, бот — это программа, выдающая себя за человека. Но ведь она только в интернете живёт…
— Уже не только.
Бред какой-то! Я поморщился и размял виски кончиками пальцев.
— Сейчас объясню, — смиловался адвокат. — Идёт человек по улице. В глазах у него — контактные линзы, в ушах — динамики, на каждой ноге — шагомер.
— Ну?..
— Идёт и смотрит фильм. Или в компьютерную игрушку режется.
— Там ещё один проводок был, извините, в ширинку заправлен…
— Значит порнуху смотрит.
— Так что ж он, вслепую, получается, идёт?
— Почему вслепую? У него автопилот. С картой. Вовремя подскажет: свернуть влево, свернуть вправо…
— А допустим, на красный свет?
— Выдаст предупредиловку: «Стоп! Красный свет!»
— А распознавалка?
— И распознавалка встроена.
— Нет уж! — капризно объявила обезьяноненавистница Лера. — Если смотреть фильм, то на диване, с комфортом, в кайф. А это, я не знаю…
— А некогда с комфортом! — возразили ей. — Я вот в последнее время только аудиокниги и покупаю. Когда читать? А так: едешь — и слушаешь… между делом…
— Да, но проводки! — сказал я. — Как вообще можно с проводками в глазах…
— А у него что, линзы с проводками были?
— Ну да!
— Неолит, — вздохнул кто-то. — Сейчас уже таких не делают.
— А может это вообще был не бот, — задумчиво предположил адвокат.
— Как это?!
— Так. Прикидывался. Помните, когда только-только сотовики появились? Ну и кое-кто из лохов под крутизну косил. Подберёт сломанный телефон — и делает вид, что кому-то звонит. Чтоб люди завидовали. Потеха…
— Неужели и такое было?
— Было, было… А теперь вот ботов из себя корчат.
— М-да… — скептически изрёк Труадий Петрович, и беседа прервалась. Гости и домочадцы ожидающе повернулись к хозяину.
***
— Ты же всех задолбал! — кричала Ева, с яростью креня штурвал своей «мазды».
На поворотах меня то вдавливало в дверцу, то прижимало к супруге.
Спаси, сохрани и помилуй нас, Господи, от обезумевшей женщины за рулём! Хорошо ещё, асфальты сухие, а то бы и вовсе беда.
Сам я машину не вожу и вообще боюсь всего четырёхколёсного.
— Я зачем тебя туда взяла?..
Да. Кстати. Зачем?
— Я хотела показать тебе порядочных людей! Ты же одичал за два года в этой своей богадельне! Среди недоумков! Среди неудачников! Среди всяких… бабулек-дедулек! Ты сам стал как старый дед! Ты — пенсионер, понимаешь? Пенсионер без пенсии!..
Что ж, святые слова. Возразить мне было нечего. Но даже бы если было, поди возрази! Ещё взбеленится окончательно да врежется куда-нибудь!
— Ты хоть на дорогу смотри… — взмолился я, но услышан не был.
— Приколы эти насчёт крещения обезьян! Что за кощунство?..
— Тоже, что ли, в «подсвечники» подалась? — опрометчиво спросил я.
Скорость возросла. Вспомнилось, что место справа от водителя называется в просторечии сиденьем смертника.
— При чём тут это? — кричала Ева. — Сейчас такое время, что приличный человек просто обязан быть верующим! Обязан! Если ты атеист, тебя ни одна солидная фирма на работу не примет!..
Ну и глупо. Допустим, солидная фирма дорожит своей честью и не желает принимать на работу жуликов. Но в таком случае жулик должен быть идиотом, чтобы объявить себя атеистом! Так или нет?
— Ты с кем говорил? — кричала Ева. — Ты хоть знаешь вообще, с кем ты говорил? Ты же ему весь вечер слова не давал сказать! А у него память, как у слона, он всё сто лет помнит!..
В следующий поворот она вписалась, визжа покрышками.
— Останови… — не выдержав, попросил я.
— В чём дело?
— Мне плохо…
Мне уже действительно было плохо. Ева поспешно затормозила. То ли за меня испугалась, то ли за чистоту салона. Дождавшись полной остановки колёс, я отстегнул ремень безопасности и выбрался наружу. Постоял, успокаиваясь. В принципе мы находились уже в двух шагах от дома. Пересечь ночной пустырь — окажешься почти у подъезда.
Я захлопнул дверцу и двинулся по извилистой едва различимой тропинке.
— Ты куда?!
— Домой! — не останавливаясь, бросил я через плечо.
В следующий миг нога моя ушла в пустоту и я полетел в непроглядную бездонную тьму, впоследствии оказавшуюся довольно глубокой траншеей, по дну которой пролегала недавно отремонтированная труба.
Глава 4
Грянулся дурак оземь и обернулся инвалидом второй группы.
Русская народная сказка.
Нет, насчёт инвалидности я, конечно, малость загнул. За перелом руки, пусть даже и в двух местах, кто мне её даст, инвалидность?
Всё-таки удивительная женщина Ева. А может быть, все они, женщины, в этом смысле удивительны. Целый вечер, вспомните, орала на меня и шипела из-за какой-то, прости Господи, ерунды, а стоило мне сверзиться в траншею — будто подменили бабу! Стиснув зубы, ни разу не попрекнув, отвезла в больничный комплекс, подняла на уши всю травматологию (а час ночи, между прочим), чуть ли не профессора из дому вытребовала…
А ещё говорят, каков в малом — таков и в большом! По моим наблюдениям, как раз наоборот.
Зато теперь почти не навещает. Некогда, надо полагать. Дела.
Меня это, если по-честному, устраивает. Во-первых, отсрочка. Не нужно дёргаться, не нужно суетиться. Мне, знаете, настолько дороги мои проблемы, что я их даже и решать не хочу.
Во-вторых, есть возможность отдохнуть от этого вконец осточертевшего мира. Вернее, так мне поначалу казалось. Но в палате пять коек, три из них заняты такими же недоломками, как и я. Одна, слава богу, пустая. Не знаю, правда, надолго ли. И каждый из травмированных очень любит поговорить. Кем-то из них обо мне было сказано буквально так:
— Сидит молчит — отдыхать мешает…
Вчера принялись конаться, кто с какой высоты летел.
— Со второго? Салага! Я с шестого навернулся! С шестого!
— И всего один перелом?
— Так я ж в расслабоне падал!
Выпытав подробности моего увечья, пренебрежительно хмыкнули. Траншея! Ниже уровня земли.
А руку жалко. Хорошая была рука. Теперь она уже, наверное, такой не будет.
***
Что-то протухло в соседней тумбочке. Проснувшись утром, я с ужасом принюхался к собственной только что собранной и закованной в гипс конечности. Ни черта не понял. Пришлось встать и выйти в коридор.
Нет, вроде не от меня.
Успокоившись, вернулся в палату. Там уже просыпались. И первым делом, конечно, врубили репродуктор! Пока не втянули в неизбежный утренний трёп, одноруко умылся, почистил зубы — и на свежий воздух.
Вышел. Огляделся.
— Простите, пожалуйста. С вами можно поговорить?
Прямо передо мной с вежливыми улыбками ожидали моего согласия две милые глупенькие девчушки, и у каждой в руках наготове кипа глянцевых душеспасительных журнальчиков.
Иногда мне хочется всех поубивать. И даже не иногда.
Моё молчание было воспринято неправильно.
— Вы согласны с тем, что человек сейчас больше всего страдает от одиночества? — округляя от искренности глаза, спросила та, что повыше. — Даже находясь в толпе! Даже…
— Нет, — тяжко изронил я. — Не согласен.
Последовала секундная оторопь. К такому простому, напрашивающемуся ответу они почему-то готовы не были.
— Какое одиночество, девушки? — процедил я. — Какое, к чертям, одиночество? Вот я вышел, чтобы побыть одному. И тут же подруливаете вы. Никуда не скроешься! Христос от вас в пустыню на сорок дней уходил — так и там достали!
Как ветром сдуло. Испуганно извинились и пошли отлавливать другого увечного, благо прогуливалось нас возле корпуса более чем достаточно. Уж не знаю, поняли они намёк, не поняли. Насчёт Христа в пустыне и кто Его там доставал. Наверное, нет.
Раздосадованный, я пересёк прогулочную площадку, где возле перил хмуро перекуривали две пижамы и один халат. Достал сигареты, стал рядом, оглядывая исподлобья больничный парк. Жаркий выпал июнь. Кое-где уже листья жухнут. Скучный пейзаж.
Стоило мне так подумать, пейзаж повеселел.
***
Джип ворвался на территорию комплекса, едва не снеся правую стойку ворот, и на хорошей скорости устремился в нашу сторону. Его болтало. Со скрежетом зацепив по дороге опрометчиво припаркованную у бровки легковушку, он едва не вмазался в парапет и затормозил как раз под нами.
Курильщики, и я в их числе, легли животами на перила, ожидая продолжения.
Распахнулась передняя дверца, и на асфальт выпало окровавленное тело. Полежав, оно поднялось на колени и потащило из недр джипа другое окровавленное тело. После чего оба тела поползли в сторону приёмного покоя. Вернее, ползло только первое, а второе оно за собой волочило.
— С разборки, — понимающе заметил кто-то из старожилов и погасил окурок о край урны.
Навстречу ползущим вышла тётенька в белом халате и, укоризненно покачав головой, ушла обратно. За подмогой.
***
Самое жизнерадостное отделение — это травматология. Если сразу не убился, значит починят. Именно починят, а не вылечат. Лечат в других отделениях. А здесь врачи, представьте, носят в карманах белых халатов слесарный инструмент. И когда кто-нибудь из них перекладывает мимоходом из правого в левый кусачки или пассатижи, больной понимает, что будет жить.
Отремонтируют.
И юморок здесь тоже своеобразный.
Заведующий отделением совершает утренний обход. Берёт у меня градусник, смотрит. Далее благосклонный кивок.
— Нормально. Остываешь… — И шествует к следующей койке.
Где-нибудь в гастроэнтерологии после таких слов пациент мгновенно бы окочурился, а тут невольно начинаешь ржать.
И всё же никто на моих глазах не воскресал с такой стремительностью, как этот, из джипа. Его, кстати, поместили в нашу палату, а того, которого он тащил (по слухам, главаря), подняли в нейрохирургию, где бедняга на следующий день и скончался. Пуля в голове. Без каких бы то ни было шуток.
На этаже у нас пошли чудеса. Посреди холла поставили письменный стол и посадили за него мента с пистолетом. То ли для безопасности пострадавшего, то ли чтобы пострадавший не удрал. Видимо, с той же целью у новичка отобрали всё, включая трусы. Не помогло. Тут же обернул чресла простынкой и, кряхтя, заковылял по коридору в дальнюю палату, где, как выяснилось, лежал третий участник разборки, которого доставили отдельно и чуть позже.
Доковылять, правда, не удалось — мент вернул.
Весьма загадочный юноша. В палате он представился Сашей, в протокол был занесён как Николай Павлович, а пришедшая на свидание девушка называла его просто Эдиком.
Ладно. Саша так Саша.
Потерпев неудачу, Александр разжился у соседей клочком бумаги, нацарапал на нём что-то позаимствованной у меня гелевой ручкой и, сложив вдвое, попросил отнести сообщнику.
Просьба его мне очень не понравилась, но отказать не повернулся язык. Крайне собой недовольный, я выглянул в коридор, прошёл мимо дремлющего за столом мента и, на фиг никому не нужный, достиг дальней палаты. Разворачивать и читать не стал. Меньше знаешь — крепче спишь.
Загипсованный до тазобедренного мосла сообщник молча выхватил у меня бумажку. Слов благодарности я от него не услышал. Как, впрочем, и от Саши.
***
А пару дней спустя направили меня на прогревание. Или на просвечивание. Вечно я путаю все эти процедуры. Возле дверей кабинета сидел и ждал своей очереди Александр (он же Николай, он же Эдуард). Вооружённой охраны поблизости не было. Видимо, считалось, что с прогревания не убежишь. Я сел рядом. Некоторое время сидели и молчали. Даже непривычно как-то. Потом сосед мой всё-таки заговорил.
— Как с шоссе к комплексу сворачиваешь, там овражек, — сообщил он и снова замолчал. Надолго.
Я уже решил, что продолжения не будет. Что ж, овражек так овражек. Будем знать.
— Я туда упаковку сбросил, — сказал он. — Когда ехали. Всё равно бы менты забрали.
— Так… — осторожно промолвил я.
— Если никто ещё не нашёл, сходи возьми.
Это называется: коготок увяз — всей птичке пропасть. Сначала записку, потом упаковку… Потом на стрёме постоять.
— Кому передать? — хмуро спросил я.
Он коротко на меня глянул.
— Никому. Себе возьми. Хочешь — продай.
Возможно, так на их языке звучало «спасибо».
— Ну давай тебе и принесу. Если найду, конечно…
Он усмехнулся и не ответил.
А назавтра Александра-Николая-Эдуарда то ли увезли, то ли выписали — и больше я с ним не встретился ни разу. Надеюсь, дальнейшая его судьба сложилась удачно.
***
Как и всякий человек бездействия, я мнителен. Упаковка. Что за упаковка? Сбросил в овражек, лишь бы не досталась ментам. Вёл машину, побитый, порезанный, и всё-таки нашёл возможность сбросить. Улика? Тогда бы он попросил уничтожить её, спрятать. А то — хочешь, себе возьми, хочешь, продай. Разве с уликами так поступают? Хотя… Если имелась в виду упаковка наркоты…
Только этого мне ещё не хватало!
Наверное, следовало вежливо поблагодарить и отказаться. Или соврать, будто ходил, да не нашёл. Кто-то, видать, подобрал. Но, пока я утверждался в мудром решении, стремительный Саша успел навсегда исчезнуть из моей жизни.
Делать нечего: выйдя сразу после завтрака на прогулку, я покинул территорию больничного комплекса и направился по обочине к повороту.
Овражек больше напоминал свалку. Упаковок там валялось в избытке, в том числе от презервативов. Все, естественно, вскрытые. Я хотел уже двинуться в обратный путь, повернулся — и едва не наступил на то, что искал. Это была плоская коробка размером чуть меньше словаря иностранных слов одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года издания. Очень красивая.
Я нагнулся за ней — и рука в лангетке загудела болью. Словно предупреждала: не бери. Взял. Коробка оказалась неожиданно лёгкой. На верхней её стороне сияли крупные косые буквы и цифры: «AUTO-700». И всё.
Легонько встряхнул. Пожалуй, внутри содержались не ампулы и не порошки. Вскрывать её в овраге да ещё и одной рукой было бы неразумно. И стоит ли вообще вскрывать? Как её потом продашь, вскрытую? Ладно. Пусть пока полежит в тумбочке, а там посмотрим.
***
Подходя к родному корпусу, я ещё издали углядел знакомую «мазду» молочной масти. Сама Ева Артамоновна гневно курила на скамеечке неподалёку. Увидев меня, встала и от избытка чувств метнула сигарету в урну.
— Ты где был?
— Гулял.
— Где ты гулял?
— За территорией.
— Делать тебе больше нечего! Мандарины — в тумбочке.
— Словарь принесла?
— Словарь не нашла. Принесла Шванвича.
Нужен мне этот Шванвич!
— Как не нашла? Он в сумке лежит.
— А я знаю, где она, твоя сумка?
Затем взгляд её остановился на коробке с надписью «AUTO-700». Запнулась. Моргнула.
— Откуда это у тебя?
Сильно врать не имело смысла.
— Да я, собственно, за этим и ходил. Просили достать…
— Кто?!
— Послушай, Ева, — сказал я. — Я же у тебя не спрашиваю, кто твои клиенты, правда?
Супруга была потрясена. С такой растерянностью, с таким уважением она на меня ещё ни разу, клянусь, не глядела.
— Ты… ты хоть знаешь, сколько это стоит?
— А как ты думаешь? — надменно ответил я.
Нокаут. Точнее — стоячий нокдаун.
— Хоть бы в пакет спрятал… — пробормотала она. — Несёт напоказ…
Чёрт возьми! Что же там такое в этой коробке?
***
Наверное, что-то медицинское. Почему медицинское? Не знаю. Просто ничего больше в голову не приходит. Видимо, обстановка навеяла. Вдобавок не оставляло меня ощущение, что где-то я уже видел этот брэнд — «AUTO-700». И не просто где-то, а именно в больничном комплексе.
Возможно, ложная память. А возможно и нет.
Проводив Еву, я поднялся к себе и, выселив из пакета мандарины, поместил туда свою находку. От греха подальше. Потом снова покинул корпус и двинулся обычным прогулочным маршрутом.
Пакет прихватил с собой. Не в палате же его теперь оставлять! Если уж Артамоновна оторопела настолько, что забыла напомнить о моих будущих обязанностях, значит и впрямь ценность.
Работа с партнёрами. С ними ведь, наверное, говорить придётся.
Ну вот чем я ей, скажите, не угодил в качестве дармоеда? Знал своё место на коврике, сцен ревности не устраивал, безропотно и благодарно жрал что дают, выслушивал претензии…
Ах, какие были претензии!
— Да что ты за мужик? Ты даже футбол по телевизору не смотришь!
Ничего себе обвинение, а?
Или так:
— Ты же презираешь людей! Ты любишь человечество в целом, а нас, отдельных людей, презираешь!..
Грамотная… В Достоевского заглядывала.
— Ева! Да я человечество терпеть не могу!
— В том-то и дело! Человечество в целом любить просто, а вот нас, отдельных людей…
— Ева! Я ненавижу человечество!
— Но ты же не с человечеством, ты с людьми живёшь… Со мной, чёрт возьми!
Нет, не докричишься. Не слышит. Придумала себе меня и со мной придуманным разговаривает. Точнее даже не так: вбила в голову, что все мужики одинаковы, а стало быть, и управляться с ними надо одинаково.
Кто же тогда, спрашивается, любит мужичество в целом, а нас, отдельных мужиков, презирает?
Будь у нас дети — по струнке бы ходили. Но Ева бесплодна. Тёща нас когда-то даже разводить собиралась — полагала, будто дело во мне. Страшно вспомнить, сколько было наездов, пока не пошли и не проверились. Может, потому Артамоновна меня и не бросает. Не положено бездетной. Бездетной положено за мужика цепляться.
И ведь свято уверена, что, воспитай она из меня делового человека, стану такой же, как был, только деловой. Просто не видела себя со стороны, когда сама в бизнес врастала. Полностью характер изменился, на сто восемьдесят градусов. Даже Эдит Назаровна прижухла. Раньше, бывало, на дочку покрикивала, теперь — ни-ни…
Я поднял глаза и обнаружил, что ноги вынесли меня к соседнему корпусу. Так называемая, вторая хирургия. Хотя имелись там и другие отделения. Мазнув рассеянным взглядом по многочисленным табличкам, я двинулся было дальше, как вдруг замер и обернулся.
«AUTO-700». 2-й этаж».
Вот оно! Стало быть, не мерещилось…
И упаковка, главное, при себе.
***
Поплутав по второму этажу, я набрёл на нужную дверь. После некоторого колебания постучал и, услышав гортанное «Да?..», вошёл.
Кабинет был невелик. Должно быть, арендующая его фирма платила за каждый квадратный сантиметр пола. У окна стоял письменный стол, за которым сидела этакая глыба в белом халате. С виду моджахед моджахедом. Тяжеленные веки, неподвижное лицо ордынского хана. К нагрудному карману халата прицеплен бейджик, где было оттиснуто: «Олжас Умерович», — и невероятно длинная фамилия, оканчивающаяся на «…гельдыев». Ниже значилось ёмко и коротко: «Оператор».
Больше всего из прочитанного мне понравилось отчество.
Ещё в кабинете имелся стеллаж и почему-то стоматологическое кресло. Правда, без бормашины, что уже радовало.
Иных приспособлений для сидения не наблюдалось.
Огромный Олжас Умерович встретил меня радушно. Даже из-за стола поднялся.
— Прошу, — указал он прямиком на кресло.
— Спасибо, — поблагодарил я и остался стоять.
— Слушаю вас.
— Вот, — сказал я, бережно вынимая коробку из пакета. — Не могли бы вы мне объяснить…
Олжас Умерович принял её, осмотрел, цокнул языком.
— Прошу, — повторил он.
Второй раз отказываться было невежливо, и я присел. Очень не люблю стоматологические кресла. Стоит мне в них оказаться, начинаю жалеть, что не знаю ни единой государственной тайны. Выдал бы на раз, лишь бы побыстрей отпустили.
— Так что это? — спросил я.
— Это вещь! — изрёк Олжас Умерович и далее, к моему ужасу, с треском взрезал оболочку широким ногтем большого пальца. Как скальпелем.
— Позвольте! — вскинулся я. — Что вы делаете?
— Вскрываю, — невозмутимо отозвался он.
— Вы не поняли! Я только хотел узнать, сколько это может стоить…
Ноготь приостановился. Оператор взглянул на меня с недоумением.
— Нисколько. Всё оплачено при покупке.
— Так я ж не покупал! Это подарок…
Олжас Умерович понимающе склонил широкий лоб.
— Крутой подарок, — произнёс он с уважением.
— Погодите! Что хоть там внутри?
— Э! — со скукой молвил он. — Чипы, дрипы… Что ещё может быть внутри?
И ноготь завершил свою разрушительную работу.
— Вот, — сказал Олжас Умерович, раскрывая коробку и предъявляя её содержимое.
Я ничего не понял. Множество мелких отделений, в каждом лежит что-то крохотное и красиво упакованное.
— А поближе можно?
— Что значит можно? Нужно! — Громадный кочевник в белом халате вышел из-за стола и принялся раскладывать финтифлюшки на лотке, прикреплённом к подлокотнику. Самым крупным предметом оказалась полупрозрачная пластиковая плошка, размерами и формой напоминающая нищенски сложенную горсточку. Последней из коробки была извлечена книжица с бланками и печатями на последней странице.
— Распишитесь, — повелел он. — Здесь… и здесь…
Я, как дурак, расписался. Полностью теряю волю в стоматологическом кресле.
— Ну вот… — несколько даже мечтательно произнёс Олжас Умерович.
— Позвольте… — встрепенулся я. — Что вы собираетесь…
— Да не волнуйся ты так, дорогой… — с нежностью успокоил он меня. — С жалобами пока никто ещё не обращался.
Далее на мои дыхательные органы легла полупрозрачная пластиковая горсточка, что-то зашипело — и я поплыл.
***
Чёрт его знает, что за наркоз он мне вкатил. Какой-нибудь веселящий газ, не иначе. Очнулся я словно бы вдребезги пьяный. Море по колено. Тянет на подвиги. И чувство юмора обострено до крайности.
— Скажите, пожалуйста, это жизнь? — осведомился я первым делом. С этакой, знаете, великосветской небрежностью.
— Жизнь, жизнь… — кивнул откуда-то с немыслимой высоты Олжас Умерович, имевший теперь прямо-таки планетарные размеры. — Ты минут десять посиди пока, подожди. Не вскакивай.
Ну да, не вскакивай! Именно это я и собирался сделать. И сделал бы, не вдави он меня в кресло своей широченной ладонью. Не буду пересказывать всего, что я ему наговорил, пока пытался принять стоячее положение. Наиболее оригинально, на мой взгляд, прозвучала угроза взорвать к едрене фене весь этот их корпус, как я взорвал два небоскрёба в Нью-Йорке.
Наконец дурман начал помаленьку рассеиваться. Окружающая действительность вернулась в привычные рамки и больше не гримасничала. В гортани легонько саднило. Во рту — тоже. Да и с глазами было явно не всё в порядке — такое ощущение, будто песком запорошены. Я хотел их протереть, но Олжас Умерович остановил меня властным жестом.
— Не надо!
Я подчинился.
— Что это вы со мной сделали?
Оператор всмотрелся в мои зрачки, убедился, что я уже вполне вменяем, и очертил толстым пальцем лежачий овал в непосредственной близости от моих губ.
— Здесь у вас вживлён артикулятор. Здесь динамик. Остальное снимается. О правилах гигиены расскажу чуть позже. До ужина лучше ничего не кушать. А завтра обязательно придите провериться…
— Провериться?..
— В любое удобное для вас время. Я здесь буду постоянно. А сейчас пробное включение.
Он что-то нажал на металлической коробочке, очень похожей на Евину распознавалку, и перед глазами у меня вспыхнула знакомая рамка. Тут-то я наконец всё и понял. Почти всё.
— Бот? — сипло спросил я.
Олжас Умерович довольно усмехнулся.
— Не просто бот! — назидательно сообщил он. — Такой бот, что круче ещё не придумали.
Глава 5
К счастью, когда я выпал из лифта на родном этаже, никто из персонала в коридоре не маячил. От мента с пистолетом к тому времени тоже осталось одно воспоминание в виде пустого письменного стола, нелепо торчащего посреди холла. Веселящий газ ещё не совсем выветрился, и меня кренило настолько заметно, что в палате с восхищением привстали с коек.
— Во даёт! — сказали не без зависти.
Я запихнул пакет со вскрытой коробкой и бланками в тумбочку, выгреб оттуда цитрусы на лангетку и отнёс в общий котёл, половину рассыпав по дороге.
— От нашего операционного стола — вашему операционному столу!
Подобрал с пола оброненный мандарин и, рухнув на своё ложе, сожрал с кожурой. Утёрся. Слизистая во рту — взвыла. Будто йодом ранку помазали.
— Бот! — выговорил я в больничный потолок и глупо загоготал.
Через полчаса очухался окончательно.
***
Что бы с тобой ни стряслось, главное — не жалей. Всё равно ничего не изменишь. Это правило я вывел примерно к тридцати годам и с тех пор только и делаю, что от него отступаю.
Поэтому приходится себя утешать.
Хотел распознавалку? Хотел. Ну вот есть у тебя распознавалка, причём крутизны — немереной. Правда там не только распознавалка, там наверняка ещё и уйма прочих наворотов, о которых ты, деревня, понятия не имеешь. А теперь будешь иметь. Не исключено, что многие из них окажутся весьма полезны. И покажи кого-либо другого, кому нечто подобное досталось бы на халяву! Да, разумеется, научно-технический прогресс штука гибельная, но, с другой стороны, куда от него в наши дни денешься? Конечно, ты бы предпочёл взять деньгами. Но, положа руку на сердце, скажи: смог бы ты такое продать, не будучи при этом жестоко обутым? Или даже не так: смог ли бы ты вообще что-либо продать? С твоими деловыми способностями — никогда!
Наконец, чёрт возьми, это в любой момент можно отключить.
На следующий день я сходил проверился и получил от Олжаса Умеровича крепкий втык за сожранный с кожурой мандарин.
— Маленький, да? — ворчал грозный оператор, осматривая с зеркальцем мою ротовую полость. — Русским языком было сказано: до ужина не кушать! Тц, э-э... Здесь — раздражение, здесь — раздражение… Артикулятор — штука нежная. А он — с кожурой! Вот придётся переделывать…
К счастью, как выяснилось, особого вреда мандарин не причинил. Прижилось, как на собаке.
***
Первой командой, которую я научился подавать артикулятору, была приветственная улыбка. Да там, собственно, и учиться-то нечему: расслабил мышцы рта, тронул кнопочку — и губы сами собой правильно раздвигаются.
То и дело выходил в умывалку, где висело зеркальце, и развлекался, регулируя степень широты и лучезарности оскала. Кто-то, возможно, спросит: а самому улыбнуться слабó? Слабó. Моя настоящая улыбка смотрится жутковато и отпугивает людей. Потому что идёт от души — кривая и ехидная. Последние годы я по этой причине вообще старался поменьше лыбиться.
На следующий день рискнул проверить новую мимику на окружающих. И не только мимику. Я фиксировал лица, вносил в электронную память имена и при встрече приветствовал каждую человеческую особь персонально. Вы не поверите, но сестрички начали мне улыбаться в ответ.
Работа с партнёрами, говорите, Ева Артамоновна? Чёрт его знает, этак, глядишь, и справлюсь…
Насколько я понимаю, просторечие «бот» вычленилось из слова «робот», но, на мой взгляд, удачно ассоциируется и с жаргонизмом «ботать», который, в свою очередь, произошёл, скорее всего, от «коровьего ботала». Колоколец такой на шее у бурёнки…
Но официально эта хрень называется автопилотом.
А есть ещё режим «автопилот». Прошу не путать.
Действует так: ставишь на запоминалку и идёшь гулять. Забредаешь в любые дебри, а потом она тебя с лёгкостью выводит обратно. Той же дорогой. Или, я там не знаю, бездорожьем. В принципе мне эта функция без надобности, поскольку топографическим идиотизмом я никогда особенно не страдал. Но само по себе забавно. С тылу больничного комплекса начинается чистый лабиринт: гаражи, лесопосадки, заброшенные малые предприятия. На второй день моего ботства (так можно сказать?) я вылез через дыру в стене и нарочно постарался заблудиться. Плутал, пока не упёрся в забор, оплетённый поверху колючей проволокой, из-за которого почему-то слышался благовест. Вскоре обнаружились и ворота, снабжённые табличкой: «Территория храма Спасо-Преображенского охраняется собаками. Проход и проезд ЗАПРЕЩЁН».
Обратно шёл на автопилоте.
Имеются, конечно, и свои трудности. Поначалу просто шалеешь, когда на фоне природы или, допустим, больничного корпуса вспыхивает направляющая стрелка. Но, как ни странно, быстро привыкаешь. Машинально сворачиваешь и идёшь куда велено.
Заверяю, что думать это нисколько не мешает.
Даже читать не мешает!
Хотя, честно скажу, с экрана читать не люблю. В данном случае, правда, никакого экрана нет и в помине, но вы понимаете, о чём я. Всё-таки книга это ещё и осязание: бумага, переплёт, обрез. Шорох перелистываемой страницы опять же… А тут висит текст в пустоте. Или даже не в пустоте, а в полутора метрах от проносящегося мимо автотранспорта, о котором тебя только что автопилот честно предупредил красной блямбочкой: притормози, дескать.
Ещё одно неудобство заключалось в том, что каждый вечер перед сном мне теперь приходилось разоружаться: снимать контактные линзы, извлекать из ушей кольцеобразные динамики, прочие прибамбасы и аккуратно раскладывать всё это по нишам специального футлярчика. Ничего, втянулся. В конце концов многие вон зубы в стакан с водой кладут — и тоже каждый вечер.
***
Что я читал, блуждая по больничному комплексу? Исключительно инструкции для чайников. Честно сказать, мало что понял. Форматы какие-то, неформаты… Зато увлекла краткая статья о трудном пути товара на рынок. Живём вот и ничего не знаем, как выразилась бы Эдит Назаровна, а пару лет назад, оказывается, разразилось несколько довольно громких скандалов. Кто-то, как обнаружилось, сдавал на автопилоте экзамены. Кто-то на автопилоте обслуживал клиентов. А самое забавное в том, что неплохо сдавали и неплохо обслуживали.
Сильно подозреваю, что инициатором разоблачений была сама фирма-изготовитель. Представители её тут же вылезли на экраны и принялись растолковывать почтеннейшей публике, что бот ни в коем случае не подменяет человеческую личность, что это не более чем подобие того же персонального компьютера! Тем не менее отдельные учебные заведения объявили новшество разновидностью шпаргалки и запретили на экзаменах очки и контактные линзы с проводками (вот ещё глупость-то!).
Однако стоило им это сделать, как была разработана первая беспроводная модель.
Большинство государственных учреждений ели землю и божились, что среди их сотрудников нет ни единого бота. Частные предприниматели реагировали по-разному. Одни включили в рекламу дурацкое, на мой взгляд, упоминание о гарантированной ими теплоте человеческого общения. Другие, напротив, понатыкали за прилавки и в офисы псевдоботов (поскольку настоящий автопилот — удовольствие, повторяю, довольно дорогое). Третьи не отреагировали никак. Главное, чтобы сотрудник успешно трудился на благо родной фирмы, а уж бот он там или не бот — дело шестнадцатое.
Зачастили неслыханные доселе термины «ботофобия» и «ботомахия». Церковь сдержанно предостерегала от чрезмерного увлечения ботами, дабы не повредить душе. Мелькнуло сообщение об отце Онуфрии, якобы отслужившем литургию на автопилоте, но это, полагаю, кто-то уже прикалывался.
Было основано общество «Антибот», после чего торговля, надо полагать, пошла особенно успешно. Из иллюстраций мне понравилось фото кирпичной стены с вызывающим граффити «Бот не фрайер, он всё видит».
Такие вот пиаронормальные явления.
***
Стоило обнаружить в опциях режим «подсказка», репутацию молчуна я утратил. Вы не представляете, какое это наслаждение — выслушивать собеседника, а потом зачитывать то, что зажигается перед глазами.
У травмированного по фамилии Цельной (раньше я думал, это прозвище) бабье щекастое лицо всё в красных и синих прожилках. Вечно озабоченное, обиженное. В рейтинге падений он в нашей палате держит скромное предпоследнее место: неделю назад, сходя с крыльца подъезда, спрыгнул на асфальт с нижней ступеньки — и надколол пятку.
Отношения у нас с ним не заладились с первого дня.
— Не смотришь сериалы? — удивился он.
— Не только, — ответил я. — Ещё я не краду, не убиваю и не прелюбодействую.
Не понял, но на всякий случай надулся.
Зато теперь живём душа в душу.
— Антон этот Штопаный, — сетует Цельной. — Сволочь! Просто сволочь! Хотел на концерт к нему попасть — мало того что не прорвёшься, цену за билеты, знаешь, какую заломил? Пять тысяч билет! Это как по-твоему?
Веди я беседу сам, непременно бы спросил, за каким лешим он вообще рвался на концерт заведомой сволочи, но беседу ведёт бот. Точнёхонько между моими глазами и тугой жилковатой физиономией Цельного вспыхивает:
«Растут цены».
— Растут цены… — послушно оглашаю я.
— Ох, не говори! — кряхтит он, перекладывая загипсованную ступню поудобнее. — А всё они! Всё интеллигенты…
Конечно, я сильно сомневаюсь, чтобы певец, взявший такой псевдоним, как Антон Штопаный, имел право именоваться интеллигентом, однако моё дело — озвучка. Перед глазами вспыхивает:
«Круто».
Подсказка сильно меня разочаровывает. Совсем, что называется, ни в дугу! При чём тут «круто»? По-моему, совершенно не к месту.
— Круто, — тем не менее говорю я.
— Так в том-то и дело! — вскидывается Цельной. Он взбудоражен. Он лилово-багрян. — Достали уже своей крутизной все эти…
Ну и так далее.
Даже не знаю, что интереснее: следить за собеседником или пытаться угадать ответ бота. В течение первых трёх дней не угадал ни разу.
В опциях, между прочим, выставляется пол, приблизительный возраст того, с кем говоришь, стиль речи. Ну и ещё кое-что по желанию. При повторной беседе можно вообще ничего не выставлять. Цельного, например, бот уже знает сам. Но особенно меня поразил выбор собственной позиции. Три варианта: согласие, отказ, безразличие.
Опробовал все три. И, что характерно, даже в случае отказа мы с Цельным так и не поссорились.
Кстати, четвёртого дня я всё же поймал бота на повторе. Потом ещё раз. Потом ещё. Если пол собеседника обозначен мужской, возраст — от тридцати до сорока пяти, а стиль речи — низкий, я уже могу в ряде случаев предсказать, что именно мне сейчас порекомендуют ответить. Стоит, допустим, прозвучать приветствию «Доброе утро!», как неизбежно выпрыгивает «Утро добрым не бывает».
Скрепя сердце, произношу.
А что этот пошляк вытворяет в режиме «флирт»!
В чисто познавательных целях отважился полюбезничать на автопилоте с сестричкой Дашей. Крупная девушка с надменными льдистыми глазами. Первые дни она меня в упор не замечала.
— Здравствуйте, Даша, — произношу я что велено (с улыбкой, естественно). — Какая вы сегодня красивая!
— Ой да уж красивая там! — отмахивается она. — Вчера на даче была, комар укусил. Болит.
Мне бы сначала про себя прочесть то, что выскочило, а я сразу вслух:
— Где? Покажите! Я поцелую — сразу всё пройдёт! Холодной травой порастёт!
Холодной травой?
Она смотрит на меня чуть дольше, чем следовало бы. Потом многозначительно этак роняет вполголоса:
— Вечером покажу…
Возможно, и впрямь показала бы, но вечером привезли в отделение паданца в тяжёлом состоянии, и Даша была срочно мобилизована…
***
Зато какую я нашёл функцию! Какую функцию!
Мука моя, беда моя, чума… Всё позади. Вы даже представить не можете, как доставали меня с детства громкие звуки, рассчитанные на массовое восприятие! Никогда не ощущал принципиальной разницы между звонкой пионерской речёвкой и оглушительным эстрадным хитом. И то, и другое, в моём понимании, не более чем инструменты для вышибания мыслей из головы. Мне одинаково ненавистен и тугоухий пенсионер, врубающий на полную громкость репродуктор, и скорлупоглазый отморозок с крохотным, но горластым динамиком в руках.
Можно, конечно, слушать и в наушниках. Но, видите ли, для таких людей надеть наушники означает остаться в одиночестве.
А они этого не могут физически.
Думаете, кто придумал выражение «мёртвая тишина»? Они и придумали. Как они боятся тишины! В тишине заводятся мысли. Я бы вот запросто выжил на необитаемом острове. Потому что мне есть о чём подумать. А они бы там все передохли! Потому что им тоже есть о чём подумать. Но если они попробуют это сделать всерьёз, то после первой попытки покончат с собой.
Для интереса выключите при них телевизор — закричат, что в комнате, как в гробу. А выберутся на дачу — врубают динамики. Надо полагать, для них и на природе, как в гробу.
Преступника сажают в сурдокамеру — и он через сутки признаётся во всём, в чём был и не был виноват, лишь бы не оставаться наедине с самим собой.
Преступник! Родной! Давай поменяемся местами. Я к тебе в сурдокамеру, а ты ко мне в этот сумасшедший гомон и гвалт. Хотя нет, не надо. Не буду я с тобой меняться, потому что выход уже найден.
Правильно говорят: клин клином вышибают.
Помните, я рассказывал о кольцеобразных вставочках в уши? Там и микрофон, и динамик. Так вот, любой звук, воспринимаемый микрофоном, динамик, оказывается, способен погасить, копируя те же самые шумы, но в противофазе. Не до конца, правда, но по сравнению с тем, что было, благодать да и только.
Первым делом, я нейтрализовал репродуктор и маленький телевизор Цельного. Надо будет — и самого Цельного нейтрализую.
***
Однако, впечатывать то и дело данные очередного незнакомца, должен признаться, чертовски неудобно. Коробочку я ношу на поясе, скрытно. Хотя её можно в любой миг безнаказанно извлечь, поскольку она отдалённо похожа на сотовый телефон. Принцип набора — тот же. И тем не менее сама процедура утомляет. Да и как-то неловко, знаете… Не все любят, когда с ними говорят, поигрывая сотиком.
Сходил пожаловался Олжасу Умеровичу.
— А ты что, вручную набираешь? — удивился он. — Зачем так делаешь? Поставь на автомат. Имя внеси, а пол, возраст — зачем? И так видно.
— Во-первых, не всегда, — недовольно заметил я. — И потом, если имя вносить, это ж всё равно её придётся доставать…
— А можно и не вносить, — милостиво разрешил Олжас Умерович. — Имена он тоже хорошо ловит. Сам услышит, сам запомнит, а ты потом проверь… если очень надо будет.
После такого совета я просто свет увидел.
***
А впереди меня подстерегало жутковатое открытие. Уж не знаю, каким образом, но однажды я нечаянно включил полную распечатку. Раньше перед глазами обозначался лишь рекомендуемый мне ответ. В готовом виде. Теперь же побежала рывками — в такт словам собеседника — редактируемая на ходу строчка, и я получил возможность не только слышать произносимое, но и читать.
Боже мой! Боже мой! Клянусь вам, ни один электронный переводчик не сумел бы изваять ничего подобного.
Допустим, собеседник сообщает:
— Вот купил вчера станок бритвенный… в киоске…
И одновременно распечатывается отшифровка:
«Водку пил щерасто (?) ног (нрзбр.) киоски…»
Да что ж на такое можно ответить?!
Отвечает:
«Водку пьём — на спичках экономим».
— Водку пьём — на спичках экономим, — покорно говорю я.
Собеседник вздыхает и соглашается.
Слушайте, но это же кошмар! Он (в смысле — бот) воспринимает не просто обломки слов, он их воспринимает неправильно!
Знаете ли вы, например, что такое «чогш»? Это всего-навсего «что говоришь?» в произношении того же Цельного.
А «помня»? Думаете, деепричастие? Фиг вам — деепричастие! «Помня» — это «понял меня?»
Всё-таки, несмотря на заклинания фирм-изготовителей, я тайно подозревал в боте искусственный интеллект. И вот выясняется, что никакого интеллекта нет и в помине. Есть тупая, ни черта не смыслящая программа, выбрасывающая откровенно случайные ответы. Уловит слово «цена» — выкинет наугад расхожую фразочку насчёт цен. Уловит слово «водка» — выкинет насчёт водки. Ничего не уловит — выкинет что-нибудь нейтральное: «Бывает…», «Надо же…» Или, скажем, так: «Не горюй! Бабу мы тебе найдём. Беременную, но честную».
Я не шучу, он в самом деле однажды такое выдал. Как всегда некстати и невпопад. Услышав мой ответ, соседи по палате чуть не померли от хохота, а за мной утвердилась ещё и репутация юмориста.
Мне стало настолько неловко за род людской, что я поставил машинку на автопилот и в горестных раздумьях побрёл по территории.
***
Если доставшийся мне бот, думал я, и впрямь, по утверждению Олжаса Умеровича, такой, что круче ещё не придумали, то объясните вы мне ради Христа, каким образом они успешно сдавали экзамены и обслуживали клиентов — те первопроходцы, о которых я прочёл в информационном файле! Одно дело, согласитесь, чесать языки на досуге и совсем другое отвечать на каверзные вопросы профессоров, добрая половина которых (профессоров, конечно, не вопросов) шепелява и косноязычна не меньше нас с вами. Ладно. Допустим, вытянул школяр свой билет, а в нём задание чёткими ясными буковками. А скажем, продавец в каком-нибудь, я не знаю, гипермаркете? Там-то общение, простите, исключительно в устной форме!
Иногда я просто не понимаю, зачем человеку язык. Нет, не в первом значении, приведённом в словаре Даля («мясистый снаряд во рту, служащий для подкладки зубам пищи»), а именно во втором («а также для словесной речи»).
Кроме шуток, не понимаю.
Собственно, и раньше не понимал, но хотя бы не столь остро.
Почему, чёрт возьми, мои собственные осмысленные слова разобщают меня с социумом, а заведомо нелепые не относящиеся к делу подсказки бота, напротив, сближают?
Напрашивается, конечно, один ответ, но уж больно какой-то он страшноватенький.
Потому что социум по сути своей — бот.
Не исключено, что и Вселенная — бот, но это уже философия.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге