С мечты о небе. Книга 1.

Глава 1. Утро добрым не бывает.

Утро после похмелья начинается не с пробуждения, а с осознания. С того короткого, скверного мига, когда глаза уже открыты, а голова ещё не поняла, где она оказалась, но уже знает: сегодня будет трудно. В шестьдесят с небольшим этот миг растягивается, и в нём успеваешь не только признать, что вчера было лишнее, но и прикинуть, сколько таких утренних пробуждений материал ещё выдержит до разрушения.

Потолок знаком до последней трещины. Каждая царапина на паркете, каждая пылинка в полосе света, пробивающегося сквозь неплотно задёрнутые шторы, — всё знакомо, всё привычно, всё почему-то чужое. Будто ты не хозяин этой квартиры, а случайный гость, который слишком засиделся и теперь мучительно соображает, как уйти, никого не потревожив. Квартира слишком велика для одного: из трёх комнат я давно живу в одной, а в двух других стоит мебель, которая ждёт людей, уже не собирающихся возвращаться.

В солнечной полосе кружатся пылинки. Они движутся легко, почти беззаботно, и от этой лёгкости становится только тяжелее. В тусклом утреннем свете квартира выглядит старше, чем вчера. Уставшей. Будто за одну ночь на ней проступили годы, которые она до этого умела прятать.

Голова гудит, словно внутри оставили работать старый трансформатор. Во рту — горечь дешёвого вина, вчерашних разговоров и слов, которые так и не были сказаны. Вчера в бюро провожали на пенсию Петровича. Он поднял стакан, посмотрел на меня и сказал: «Следующий ты». Все засмеялись, и я смеялся громче всех. Потом было ещё вино, обещание заехать к нему на дачу, которое я дал на эмоциях, прекрасно зная, что не заеду, и улыбка молодой чертёжницы, которой я приписал слишком многое. Вечер на несколько часов заглушил одиночество, а утром оно вернулось с процентами.

Тянусь к стакану воды. Рука дрожит.

На тумбочке мигает телефон. На экране блокировки светится первая строка сообщения от дочери: «Пап, ты вчера не отвечал. Всё в порядке? Позвони, как проснёшься». Под ней ещё несколько сообщений. Открывать их не хочется, потому что любое «привет» потянет за собой вопросы, ответы, объяснения, планы — чужие ожидания, которым опять придётся соответствовать, а отвечать дочери «всё в порядке» сейчас означало бы соврать. Переворачиваю телефон экраном вниз и отворачиваюсь.

За окном город уже проснулся. Хлопает дверь подъезда, где-то далеко коротко сигналит машина, кто-то смеётся слишком громко и слишком легко для этого утра. Люди идут по своим делам. Их день уже начался, а я будто опоздал. Будто вчера, сам того не заметив, пропустил какой-то важный поворот, а теперь пытаюсь догнать собственную жизнь, которая спокойно ушла вперёд, даже не оглянувшись.

В памяти всплывают обрывки вчерашнего вечера: шутка, которая вчера казалась смешной, взгляд, обещание. И странная ностальгия — не по человеку, не по вечеру, не по прошлому, а по тому короткому ощущению лёгкости, которое было до того, как реальность снова легла на плечи всей своей тяжестью.

Сажусь на край кровати и опускаю ноги на холодный пол. Холод пробирается сквозь кожу и возвращает в настоящее. Колено отзывается тупой болью. В моём возрасте оно уже не ноет перед дождём, а сообщает прогноз погоды точнее любого синоптика, и сегодня обещает серое небо.

«Ну вот. Опять».

Это не трагедия и не катастрофа, а просто ещё одно утро, в котором я не чувствую себя на своём месте.

Из кухни тянет остывшим кофе и какой-то терпкой горечью. Встаю, наливаю остатки и подхожу к окну. За стеклом сереют крыши, между домами темнеют редкие кроны деревьев. Жизнь идёт где-то рядом, только я всё никак не могу в неё встроиться.

Беру кружку с подоконника, делаю глоток и морщусь. Кофе давно остыл.

Над крышами парит птица. Она держится в воздухе почти неподвижно, лишь изредка поправляя крылья. Ветер подхватывает её и несёт дальше, туда, где город заканчивается и начинается чистое небо.

Смотрю на неё и вдруг вспоминаю, что когда-то мог часами смотреть вверх, пока мама не начинала звать меня домой.

Наверное, именно тогда всё и началось.

Серые крыши растворяются. На их месте возникают зелёное поле, влажная трава, примятые колосья, яркое небо. И самолёт.

Он стоял посреди поля, огромный и неуклюжий, словно случайно забрёл сюда и теперь сам не понимал, как оказался среди этой травы. Позже я узнал, что у него отказал двигатель и пилот посадил машину в поле, не потеряв ни одного человека. А тогда мне было пять лет, я сидел, прижавшись к маминому плечу, и смотрел, как пилот выбирается наружу. Он спустился по надувному трапу, тяжело встал на землю и вытер пот рукавом кителя.

Потом его окружила толпа. Люди подхватили его на руки и принялись качать. Кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то обнимал так, словно боялся отпустить.

Я смотрел на него и впервые в жизни понял одну простую вещь: вот оно. Вот кем я хочу стать.

— Я тоже так хочу, — прошептал я. — Я тоже хочу летать.

Мечта родилась именно тогда. Не постепенно, не после долгих размышлений, а одним мгновением, ясным, почти осязаемым.

После этого я вырезал из журналов фотографии самолётов и представлял, как однажды сам подниму машину в небо и верну её на землю, даже если вокруг будут кричать, что это невозможно.

Я ещё не знал, сколько всего должно произойти, прежде чем эта детская картинка исчезнет. Мечты растут вместе с человеком, но иногда они растут только до определённой высоты, а потом сталкиваются с тем, чего ребёнок не смог предугадать.

Когда мне исполнилось шестнадцать, мир сузился до размеров татами Травма случилась не на соревновании, а на рядовой тренировке. Я отрабатывал приём, уверенный в себе и в собственном умении, и мне казалось, что я знаю в нём каждое движение. Один шаг, неверное движение, хруст. Боль пришла раньше, чем я успел понять, что произошло, а следом пришла больница.

Врачи говорили о связках, об операции, о долгой реабилитации, но из всего сказанного я услышал только одну фразу:

— Со спортом придётся завязать.

В тот момент казалось, что вместе со спортом закончилась и мечта. Я не думал, что бывают хромые пилоты. А у меня появилось колено, которое ныло перед дождём, лёгкая хромота, которую я научился скрывать, и папка медицинских заключений, где чёрным по белому стояли слова: «Ограничения по здоровью».

Мечта не умерла сразу. Она таяла постепенно. Сначала стало неловко смотреть на старый альбом с самолётами, потом я перестал читать об авиации, а потом перестал смотреть в небо. Самолёты продолжали летать надо мной, но я старался их не замечать, потому что каждый звук турбин напоминал: это не для тебя.

Самое страшное в потере мечты — пустота, которая остаётся на её месте. Она сидит внутри, как заноза: иногда почти не чувствуется, а иногда достаточно одного далёкого гула, чтобы она снова начала болеть. И, наверное, именно поэтому я так долго не поднимал голову к небу.

Пока однажды взгляд всё-таки не зацепился за крыло. Только не настоящее. Маленькое и хрупкое, за пыльным стеклом витрины авиамодельного кружка, мимо которого я срезал дорогу, не собираясь никуда заходить.

Там висел маленький планер. Тонкие бальзовые рёбра, бумажная обшивка, крошечные расчалки. Он выглядел почти нелепо хрупким, но у него были крылья, и они были готовы поймать воздух.

Я долго смотрел на него и вдруг вместо привычной боли почувствовал другое — любопытство, почти детское. А что, если полёт — это не только тот, кто сидит за штурвалом? Что, если можно быть частью неба иначе?

Я толкнул дверь. Внутри пахло клеем, лаком и свежей стружкой. За столом работал седой мужчина с внимательными глазами. Он посмотрел на меня несколько секунд и, кажется, сразу понял, зачем я пришёл.

— Хочешь понять, из чего состоит полёт? — спросил он.

Я кивнул.

Он взял со стола маленькую деревянную деталь — лонжерон, тонкую балку, часть конструкции крыла, — и протянул мне.

— Держи.

Деталь оказалась почти невесомой. Я вертел её между пальцами: хрупкая и одновременно прочная, она лежала в ладони так, словно ждала именно меня. И вдруг внутри что-то встало на место.

Может быть, я действительно не смогу выдерживать перегрузки, резко уходить в вираж или вести самолёт сквозь грозу. Но, возможно, мне и не нужно быть тем, кто держит штурвал. Возможно, я могу стать тем, кто позволяет другому держать его: рассчитать, укрепить, предусмотреть, сделать так, чтобы крыло не подвело, чтобы машина вернулась на землю, чтобы кто-то другой смог подняться в небо.

Я могу быть тем, кто даёт крылья.

Мысль была простой, слишком простой, чтобы менять судьбу, и всё же в тот вечер я вышел из кружка с ощущением, что в кармане у меня лежит ключ, хотя в кармане лежал только лонжерон, который старик разрешил оставить.

С того дня я начал ходить в кружок. Сначала просто смотрел, потом ненавязчиво помогал, а потом впервые взял в руки собственную модель. Чертежи, нож, клей, дерево, баланс, вес. Я снова учился говорить с небом, только теперь на другом языке. И впервые за несколько месяцев заснул не с ощущением потери, а с мыслью, что сегодняшний день прожит не зря.

Возможно, я больше не мог сам подняться в небо. Зато мог сделать так, чтобы туда поднялся кто-то другой.

Когда пришло время выбирать, что делать после школы, я уже знал ответ. Я подал документы в авиационный институт, не на лётный факультет, а на авиастроение. На вступительном экзамене один из преподавателей просмотрел мою медицинскую карту, задержал на ней взгляд и поднял бровь.

— Нет возможности летать, а небо зовёт?

— Решил строить, — ответил я и после короткой паузы добавил: — Чтобы летало.

Учёба оказалась тяжелее, чем я представлял. Ночами я разбирался в схемах, пересчитывал нагрузки, снова и снова возвращался к одним и тем же формулам: сопромат, усталость металла, кривые Вёлера, от которых по утрам рябило в глазах. Мне было мало сдать экзамен. Мне нужно было понять, почему крыло держит, почему фюзеляж выдерживает и почему одна маленькая деталь может решить судьбу огромной машины. Почему в авиации нет слова «примерно».

На практике в конструкторском бюро я впервые увидел настоящую деталь самолёта. Не макет и не учебную модель, а титановый кронштейн навески закрылка, ещё тёплый после обработки, часть машины, которой однажды предстояло подняться в воздух. Я разглядывал его так долго, что курировавший меня инженер усмехнулся:

— Не жди от неё романтики. Здесь каждый грамм — компромисс.

— Понимаю, — ответил я. — Поэтому и интересно.

Он посмотрел на меня секунду и кивнул.

Годы проходили в чертежах, расчётах и бессонных ночах. Появились первые собственные эскизы, кривоватые, несовершенные, но мои. Я спорил из-за материалов, защищал расчёты, переделывал то, что вчера казалось почти идеальным.

Постепенно я понял, что уже не пытаюсь вернуть себе детскую мечту. Я строю новую — из металла, расчётов, ошибок, которые приходится признавать, и решений, за которые однажды кто-то будет отвечать, доверяя машине свою жизнь.

Однажды я заметил странную вещь. Глядя на самолёт в небе, я перестал думать: «Я хотел бы быть там». Теперь я думал: «Я знаю, как это устроено». И ещё: «Я знаю, сколько труда скрыто в каждом метре этого крыла».

Потом пришёл первый настоящий проект — узел навески закрылка для регионального пассажирского самолёта. На бумаге это были несколько линий, цифр и обозначений, а в реальности — ответственность за то, что однажды должно будет подняться на высоту в несколько километров. Я проверял расчёты на усталость материала, исправлял, спорил, соглашался, пересчитывал и снова проверял. Три месяца подряд мне снилась одна и та же трещина длиной в полмиллиметра.

А потом наступил день, когда опытный образец выкатили на лётное поле. Я стоял в стороне, в куртке с нашивкой конструкторского бюро, и смотрел, как техники осматривают закрылки, как запускаются двигатели, как самолёт медленно набирает ход, а потом отрывается от полосы. Я не кричал и не махал руками. Я просто стоял и улыбался, потому что внутри наконец стало на место что-то, что слишком долго было сбито.

В этом взлёте была и моя часть: мои расчёты, исправления, ошибки, бессонные ночи. Вспоминая то старое «это не для меня», я больше не чувствовал прежней боли.

Да, я не стал пилотом. Но я всё-таки нашёл дорогу в небо — через чертежи, через металл, через тысячи маленьких решений, из которых в конце концов складывается полёт.

Наверное, взрослая мечта выглядит именно так. Не всегда удаётся получить то, о чём мечтал в детстве, и иногда приходится понять, почему ты вообще этого хотел, и найти другой путь к тому же самому.

Но в институте я нашёл не только профессию. Я нашёл человека, и впервые в жизни мне захотелось не построить что-то, а остаться рядом.

Любовь пришла в мою жизнь иначе, чем мечта. Мечта вспыхнула разом, ясным мгновением, а любовь возникала тихо, как запах свежесваренного кофе по утрам: сначала просто фон, а потом понимаешь, что без него день не начинается.

Мы познакомились в институте. Она сидела на третьем ряду, в свитере крупной вязки, и быстро записывала лекцию, время от времени поднимая глаза на доску. Иногда она слегка хмурилась. Меня это почему-то зацепило. Я тогда уже привык искать закономерности, но в ней не хотелось ничего вычислять. Хотелось просто смотреть.

После занятий мы шли через парк и спорили об аэродинамике, о том, можно ли сделать крыло одновременно лёгким и прочным. Она смеялась над моими длинными объяснениями, но слушала внимательно. И однажды я поймал себя на странной мысли: мне важно не просто рассказать. Мне важно, чтобы поняла именно она.

Сначала нас было двое, два человека, которые шли через парк и спорили о вещах, совершенно не важных для остальных. Потом появились общие ключи, общие привычки, общие планы. Дом. И постепенно я начал замечать, что самые важные конструкции в моей жизни теперь строятся уже не на чертёжной доске.

Наш брак никогда не был похож на картинку из журнала. Без идеальной свадьбы, без вечных закатов. Он состоял из будней: утреннего кофе, коротких разговоров на кухне, вечеров, когда один возвращался со смены, а другой уже засыпал. Она работала редактором в техническом издательстве и каким-то удивительным образом именно она чаще всех замечала ошибки в моих проектах. Я, в свою очередь, помогал ей разбирать сложные тексты на простые и понятные части. Мы дополняли друг друга: её точность, моя увлечённость, её терпение, моя привычка бесконечно искать решение.

А потом в нашей конструкции появились новые детали. Сначала одна, потом другая. И дом, который раньше был пространством для двоих, стал слишком маленьким для всего, что в нём происходило.

Дом наполнился шумом. В коридоре постоянно валялись кроссовки, на холодильнике висели рисунки. По выходным мы выбирались за город и запускали мою старую авиамодель. Иногда она летела вполне прилично, иногда её сдувало ветром, и она с нелепым видом падала в траву. Дети смеялись, а я делал вид, что всё так и было задумано.

Сын тянулся к цифрам и логике, дочь — к историям и образам. Я старался не решать за них, кем им становиться, а просто показывал мир: объяснял, почему одна маленькая деталь может оказаться важнее большой. И в какой-то момент понял, что мои рассказы перестали быть для них «папиными историями». Они стали частью их собственного мира.

Тогда мне казалось, что так будет всегда. Что дом будет шумным, что на холодильнике всегда найдётся чей-нибудь рисунок, а детский смех никогда не смолкнет. Я ошибался.

Дети не остаются маленькими. Время, которое кажется бесконечным, умеет проходить почти незаметно. Сначала они становятся выше, потом начинают закрывать двери своих комнат, потом собирают чемоданы. Сын уехал учиться в другой город, дочь — в другую страну, и дом вдруг оказался слишком большим и слишком пустым. Теперь сын звонит по воскресеньям ровно на десять минут, а дочь присылает голосовые сообщения из другого часового пояса, и я слушаю их по несколько раз, потому что в них живой голос, а не просто слова.

Всё осталось на своих местах: чашки, книги, стулья, рисунки, которые когда-то убрали в ящик. Но в воздухе появилась пустота, которую невозможно заполнить привычными делами.

Мы с женой пытались жить так, будто ничего не изменилось. Готовили ужин, смотрели фильмы, обсуждали новости. Но разговоры становились короче, паузы длиннее. Сначала мы списывали всё на усталость: много работали, уставали. Нам казалось, что достаточно выбраться куда-нибудь на выходные, сменить обстановку, и всё вернётся. Но выходные приходили и уходили, а холод между нами оставался.

Мы перестали искать поводы для разговоров, потому что боялись того, что обнаружится, если начать говорить по-настоящему.

Развод не случился в один день. Он не ворвался в нашу жизнь с криком, а пришёл почти незаметно. Сначала она перестала спрашивать о моих проектах, я перестал интересоваться её статьями. Мы начали спать в разных комнатах — сначала «из-за графика», потом просто потому, что так было привычнее. И однажды я услышал, как мы говорим друг о друге не «мы», а «я» и «ты».

Тогда мы сели напротив друг друга, без криков и без обвинений, и признали то, что оба уже давно знали.

Мы больше не были командой. Не были врагами. Не были чужими. Мы были людьми, которые когда-то шли рядом, а теперь оказались на разных дорогах. Самым горьким оказалось даже не слово «развод», а то, насколько буднично оно прозвучало. Никаких разбитых тарелок, никаких громких обвинений, только усталое понимание: так больше нельзя.

Мы делили не вещи, а прошлое: фотографии, книги, старые билеты с концертов, мелочи, которые когда-то казались совершенно незначительными. Каждый предмет становился границей: вот это — до, а вот это — после.

Собирая вещи, я поймал себя на том, что в последний раз смотрю на нашу кухню и пытаюсь запомнить каждую мелочь: скол на столешнице, который мы так и не починили, магнит с выставки, куда ездили всей семьёй, тень от лампы на стене. Мне хотелось забрать с собой не вещи. Я хотел забрать ощущение дома, того дома, которого больше не существовало.

Когда я закрыл за собой дверь, пустота стала другой. Не той, что бывает в комнате без мебели, а той, что поселяется внутри и остаётся жить. И впервые я понял, что одиночество — это не отсутствие людей рядом. Иногда это эхо слов, которые мы слишком долго откладывали.

Но у этой боли была и другая сторона. Она научила беречь слова и замечать моменты, когда молчание начинает превращаться в стену. И, возможно, самое важное, что я вынес из этого урока, — не умение строить самолёты. Я научился видеть человека рядом: не как часть привычного пейзажа, не как нечто само собой разумеющееся, а как отдельную живую историю, у которой тоже бывают взлёты и посадки.

Наверное, поэтому со временем я перестал бояться одиночества. Оно больше не казалось врагом, а стало чем-то вроде соседа по квартире: молчаливого, не всегда приятного, но уже привычного.

Теперь, когда утро снова начинается с чашки остывшего кофе и серых крыш за окном, я иногда замечаю, что пустота уже не давит так сильно. В ней осталось место не только для сожаления, но и для благодарности: за годы, когда мы шли рядом, за детей, за дом, за жизнь, которую построили вместе, пусть и не навсегда.

Я научился жить один, и, наверное, именно поэтому сейчас мне не хочется ни с кем разговаривать.

Ставлю кружку в раковину, где она будет стоять до вечера, и застёгиваю куртку. Выдыхаю в холодный воздух подъезда маленькое облачко пара и иду в магазин. Обычный районный магазин с тусклой вывеской и стеклянной дверью, которая вечно заедает. Купить нужно самое простое: хлеб, молоко, банку тушёнки. В такие дни чем короче список, тем лучше.

До магазина можно дойти быстрее по прямой, но я сворачиваю в парк. Наверное, потому, что после долгих лет жизни по расписанию иногда хочется специально сделать лишние двести метров. Не спешить, не думать, не приходить никуда вовремя.

Вдоль дорожки растут старые липы, а скамейки стоят так, словно кто-то расставил их специально для людей, которым иногда необходимо остановиться. Хочется просто пройти эти двести метров, вдохнуть холодный воздух, послушать собственные шаги и хотя бы ненадолго перестать быть человеком, у которого в голове постоянно крутятся расчёты. Хотя иногда они крутятся и сами: прикидываю, какую нагрузку колено выдержит до магазина, и выходит, что с запасом, но без гарантий.

В парке почти безлюдно. Вдалеке пробегают двое. У ограды старушка кормит голубей. Возле пруда мальчишка запускает радиоуправляемый кораблик и смеётся каждый раз, когда тот неловко разворачивается. Всё до боли обыкновенно, и именно эта обыкновенность кажется неестественной, потому что она идёт мимо меня.

На развилке я сворачиваю не к пруду, откуда слышны голоса, а на боковую аллею, которая ведёт к дальнему краю парка, туда, где скамейки давно не красили, а липы никто не подстригал. Это место, о котором все забыли, и, возможно, поэтому оно мне ближе остальных. Голоса за спиной стихают, и я не пытаюсь себя остановить.

Замедляю шаг. Смотрю на серое небо, на листья, которые ветер гонит по дорожке, и вдруг понимаю, что впервые за долгое время не думаю ни о чём плохом. Просто иду, просто дышу, слушаю собственные шаги и пустоту между ними.

На одной из лавочек сидит человек в тёмной куртке. В руках у него газета, но страницы он не переворачивает, а смотрит поверх неё на дорожку. Я отмечаю его краем глаза так, как отмечаешь вывеску закрытого магазина, и тут же забываю.

Я слишком хорошо знаю это ощущение пустоты вокруг: как она подступает, как постепенно заполняет всё пространство, как сначала кажется потерей, а потом становится привычной. Но есть одна вещь, которой я тогда ещё не знал. Одиночество иногда заканчивается не звуком, а присутствием: ты просто вдруг чувствуешь, что рядом кто-то есть, потом замечаешь движение, потом понимаешь, что оно направлено к тебе, и всё привычное утро за несколько секунд перестаёт быть твоим.

Воздух вдруг становится тяжелее и гуще, как перед грозой. Я оборачиваюсь.

Человек с газетой уже встал и идёт следом, а из боковой аллеи выходят ещё двое. Все трое в военной форме без различительных знаков, но в их движениях есть то, что я узнаю сразу: слаженность людей, привыкших действовать вместе. Они не бегут и не спешат, они просто спокойно перекрывают дорожку, и от этого спокойствия становится страшнее, чем от крика.

Я делаю шаг в сторону, к скамейке, но один из них оказывается рядом почти мгновенно, и жёсткая ладонь ложится мне на плечо.

— Не дёргайся.

Голос совершенно ровный, без злости и без раздражения, с одной только холодной уверенностью. По спине проходит ледяной ток, а тело вспоминает то, чему его когда-то учили на ковре: я резко ухожу корпусом с линии захвата и пытаюсь перехватить чужую руку. Но колено, которое подвело меня почти полвека назад, подводит и сейчас, подгибаясь именно в тот миг, когда нужна опора. Ключи вылетают из кармана и звякают о дорожку, и этот тонкий звук почему-то кажется самым громким из всего происходящего. Чьи-то пальцы сжимают мне локоть, а на шее что-то холодно щёлкает. Тонкий металлический ошейник мгновенно нагревается и плотно обхватывает кожу.

— Что вы делаете?!

Собственный голос звучит странно, слишком тихо, словно говорю не я, а кто-то другой. Человек рядом смотрит на меня без всякого интереса.

— Ты идёшь с нами.

И тогда приходит боль. Не сразу: сначала короткий импульс, будто внутри тела вспыхивает ослепительно белая точка, потом боль разрастается, расходится от ошейника по шее, ударяет в плечи, прокатывается по груди и рукам и забирается глубже, туда, где уже невозможно понять, где заканчивается тело и начинается сознание. Я пытаюсь вдохнуть, но воздух не идёт. Мышцы сводит, перед глазами вспыхивают белые пятна, во рту появляется вкус крови от прикушенной губы. На секунду мне кажется, что я слышу чей-то голос, но слова растворяются в гуле.

Сознание проваливается, не полностью: я всё ещё где-то здесь, но мир отдаляется, словно меня медленно опускают под воду. Остаётся только узкая полоска дорожки, запах мокрых листьев, холодный воздух и ощущение, будто земля уходит из-под ног.

Меня ведут к ограде. В одном месте прутья отсутствуют, а за оградой стоит фургон без окон, с глухими металлическими бортами. Дверь распахивается, и меня вталкивают внутрь. Пахнет железом и чем-то химическим. В кармане куртки коротко вибрирует телефон, наверняка дочь, которой я так и не ответил. Список покупок остаётся невыполненным: ни хлеба, ни молока, ни банки тушёнки. Дверь захлопывается с глухим металлическим ударом, и вибрация телефона доносится уже откуда-то издалека, будто из другой жизни.

Глава 2. Не золотая клетка.

Сознание возвращалось медленно, словно я пытался выбраться из глубокой воды. Сначала я почувствовал холод, затем затёкшую спину и неприятное давление под рёбрами. Голова казалась непривычно тяжёлой, во рту пересохло, а мысли двигались с таким трудом, что каждую приходилось вытаскивать отдельно.

Я осторожно открыл глаза и увидел над собой серый потолок с узкими полосами встроенного освещения. Какое-то время я просто смотрел на него, пытаясь понять, где нахожусь, но воспоминания о парке, людях в форме и металлическом ошейнике вернулись быстро. Я резко сел, и голова тут же отозвалась тупой болью, а перед глазами потемнело, так что пришлось переждать приступ, опираясь ладонью о лежак.

Лежак был узким, жёстким и намертво прикрученным к полу. Я огляделся и обнаружил, что нахожусь в прямоугольной камере размером примерно пять на четыре метра. Стояли ещё пять лежаков, с которых за мной внимательно наблюдали четыре пары глаз. Стены и потолок были собраны из толстых металлических панелей, а передняя сторона состояла из частых прутьев, за которыми виднелся общий проход. Дверь запиралась снаружи массивным замком, рядом с которым находилась небольшая панель управления. В дальнем углу располагалась санитарная кабинка без двери, зато с перегородкой, которая едва скрывала человека по пояс. Пахло металлом, дезинфекцией и чужим потом, а где-то за стеной ровно гудела вентиляция.

Роскошь, ничего не скажешь. Видимо, похитители решили, что раз уж они лишили меня свободы, то хотя бы не станут тратить лишний металл на дверь в туалет.

Я поднялся, и колено отозвалось тупой болью: жёсткий лежак ему явно не понравился. Потянувшись, я проверил, всё ли со мной в порядке. Одежда осталась на месте. Я машинально хлопнул по карману куртки, где в парке вибрировал телефон, и нашёл там пустоту: ни телефона, ни ключей. Вместе с ними исчезла и последняя ниточка, по которой дочь могла бы до меня дозвониться.

Когда я провёл ладонью по шее, пальцы наткнулись на холодный металл. На коже плотно сидел тонкий обруч с небольшим выступом сбоку.

Ошейник.

Я попробовал просунуть под него палец, но зазора практически не было. Даже если бы удалось найти замок, я не представлял, как его открыть и что произойдёт после попытки снять устройство. Вспомнив боль в парке, я решил не экспериментировать. Проверять во второй раз, насколько болезненным бывает воздействие этой штуки, желания не было.

Я подошёл к решётке и только тогда увидел, куда попал.

Передо мной простиралось огромное помещение, разделённое на секции длинными рядами клеток. Металлические конструкции уходили вдаль и терялись в полумраке, а тусклые светильники над проходами освещали лишь небольшую часть зала. Сосчитать камеры на глаз было невозможно: их были сотни, а ряды тянулись так далеко, что сливались в единую серую массу.

Внутри каждой клетки стояли такие же лежаки, как у меня, и такие же небольшие санитарные кабинки. Где-то содержали по одному человеку, в других камерах я различал сразу нескольких пленников. Люди сидели на кроватях, лежали лицом к стене или молча следили за проходами. Одни тихо переговаривались через решётки, пытаясь поддержать друг друга хотя бы разговором, другие стояли неподвижно и смотрели в одну точку. Откуда-то издалека доносились приглушённый кашель, шорох и редкий лязг металла.

На всех, кого я мог рассмотреть, были ошейники с небольшими индикаторами, мигавшими через равные промежутки времени.

Я отошёл от решётки и попытался привести мысли в порядок. Прежде всего следовало понять, как долго я находился без сознания В памяти не осталось ничего связного: темнота фургона, чужие тела рядом, слепящий свет, длинный металлический коридор и гул под ногами. Образы смазывались, и я не мог разобрать, где явь, а где обрывки сна. Видимо, нас чем-то усыпили, или ошейник подействовал на организм сильнее, чем я предполагал. Нас, потому что в этих обрывках я был не один.

Пришлось признать, что на данный момент я ничего не могу изменить. Это раздражало, но раздражение не помогало найти решение, поэтому я решил хотя бы выяснить, кто ещё находится со мной в камере.

На соседнем лежаке сидел пожилой мужчина лет семидесяти с седыми волосами, глубоко посаженными глазами и длинными пальцами, которые он держал сцепленными на коленях. Несмотря на усталость, в его лице сохранялось что-то собранное и внимательное, и казалось, что привычка анализировать происходящее не даёт ему окончательно поддаться страху.

Чуть поодаль находилась женщина лет шестидесяти с коротко подстриженными седыми волосами и прямой спиной. Она смотрела на меня строго и спокойно, будто уже успела составить предварительное мнение и теперь ждала, подтвердится ли оно. На двух других лежаках расположились молодые мужчины лет двадцати с небольшим. Один старался держаться невозмутимо и водил пальцем по колену, как человек, который по привычке конспектирует всё происходящее, но напряжённые плечи выдавали его состояние. Второй, худощавый, нервно теребил пальцы и то и дело оглядывался на решётку.

Первым заговорил пожилой мужчина.

— Очнулись? Хорошо. Значит, с вами всё в порядке, насколько это вообще возможно в подобных обстоятельствах.

Он поднялся, опираясь ладонью о край лежака, и представился:

— Михаил Сергеевич Воронов, профессор биохимии, академик.

— Антип Иванович Тишков, инженер-конструктор, авиастроение, — ответил я.

Женщина поднялась следом и назвала своё имя — Елена Дмитриевна Соколова, доктор исторических наук и профессор. Затем она указала на молодых людей, пояснив, что это её аспиранты Кирилл и Артём. Кирилл, невозмутимый, коротко кивнул, а худощавый Артём попытался улыбнуться, но выражение его лица скорее напоминало болезненную гримасу.

— Вас тоже похитили? — спросил я.

Воронов посмотрел на меня поверх очков.

— Если вы имеете в виду людей, которые предъявляют красные удостоверения, не объясняют причин и увозят неизвестно куда, то да.

— У меня обошлось без удостоверений, — сказал я. — Трое в форме без знаков различия и вот это, — я постучал пальцем по ошейнику. — Но схема, судя по всему, та же.

Они рассказали свои истории. Воронова остановили у проходной института, Елену Дмитриевну с аспирантами забрали по дороге с конференции, и в каждом рассказе были другие места и другие предлоги, но один и тот же почерк. Я выслушал их и выдохнул. Нас не просто случайно схватили на улице: похоже, каждый из нас был выбран заранее.

— Значит, нас отбирали целенаправленно, — сказал я.

— Похоже на то, — согласился Воронов.

— Но зачем? — спросил Артём.

Вопрос повис в пустоте.

— Это я и хотел бы выяснить, — наконец ответил Воронов. — А пока могу сказать лишь одно: кормят здесь дважды в день, утром и вечером. Свет над проходами к ночи приглушают, а утром возвращают прежнюю яркость, так что день от ночи отличить можно. Скоро должен быть завтрак.

— И вы это едите? — спросил я.

— Пока никто не предложил альтернативы, — спокойно ответил профессор. — Впрочем, пища вполне съедобная. Иначе за два дня мы бы уже заметно ослабли.

Где-то в глубине зала раздался негромкий механический гул. Воронов посмотрел в сторону прохода и кивнул.

— А вот и завтрак.

По центральному проходу двигался приземистый, почти бесшумный робот с несколькими манипуляторами по бокам и вместительным контейнером на спине. Спереди горел узкий световой индикатор, который, судя по всему, помогал машине ориентироваться в помещении. Робот останавливался возле каждой клетки, выдвигал манипулятор и отправлял внутрь бутылку с перламутровой жидкостью и плотный прямоугольный брикет в герметичной упаковке. Он не произносил ни слова и не реагировал на людей, а лишь последовательно выполнял заданный маршрут.

Когда машина добралась до нашей камеры, из небольшого отверстия возле решётки выдвинулся лоток. На нём лежали пять бутылок и пять брикетов. Спустя миг лоток втянулся обратно, и робот покатился дальше.

— Ну что ж, приятного аппетита, — сказал Воронов и взял один из брикетов. — Здесь всё довольно просто. Видите язычок сбоку? Его нужно отодвинуть, а затем потянуть на себя.

Я повторил движение, и упаковка тихо щёлкнула. Брикет начал увеличиваться в объёме, раскрываясь изнутри, а из него поднялся лёгкий пар. Внутри оказалось серовато-коричневое содержимое, напоминавшее густую кашу или плотное пюре. Сбоку была прикреплена тонкая пластинка с вмятиной посередине, которая, вероятно, заменяла ложку.

Я осторожно попробовал еду. Вкус оказался нейтральным, слегка солоноватым, а консистенция напоминала однородную густую кашу. Ничего особенного, но и ничего отвратительного. Эту еду готовили так, чтобы человек мог насытиться, и не более.

Бутылка содержала напиток с лёгким сладковатым привкусом. На свету жидкость переливалась перламутровыми оттенками, а после нескольких глотков во рту оставалось едва заметное ощущение прохлады.

— Что это? — спросил я.

— Не знаю, — ответил Воронов. — Возможно, напиток содержит витамины и микроэлементы, но это лишь предположение. По вкусу и консистенции можно строить догадки, однако без анализа утверждать что-либо было бы непрофессионально.

— Вы успели провести анализ?

— Я всё-таки профессор биохимии, а не волшебник.

Артём тихо фыркнул, и впервые с тех пор, как я очнулся, в нашей клетке раздался смех. Он получился коротким и неуверенным, но всё же был настоящим. В этих обстоятельствах даже такая мелочь оказалась важна: на минуту мы перестали чувствовать себя людьми, которых заперли неизвестно где, и снова стали просто собеседниками, способными оценить чужую шутку. Утром в своей квартире я мечтал, чтобы меня никто не трогал, а сейчас ловил себя на том, что присутствие четырёх малознакомых людей согревает сильнее любого одеяла.

Мы доели завтрак, стараясь не смотреть на бесконечные ряды клеток за решёткой. Когда мы закончили, лоток снова выдвинулся, принимая пустые упаковки, а робот продолжил свой путь, оставляя за собой одинаковые порции еды и людей, которым предстояло прожить ещё один день в неведении.

Я прислонился спиной к стене и посмотрел на остальных.

— И что теперь?

— Ждать, — ответила Елена Дмитриевна. — Пока у нас нет другого варианта.

— Можно попробовать разобраться с замком, — предложил я.

Воронов покачал головой и рассказал, что накануне на их глазах мужчина из соседнего ряда попытался расшатать прутья. Его ошейник вспыхнул, через несколько секунд пленник упал, а затем его куда-то увели. Больше его никто не видел.

В клетке повисла тишина. Я коснулся металлического обруча на шее и понял, почему остальные держатся подальше от решёток. Это была не просто клетка, из которой невозможно выбраться обычным способом, а клетка с дистанционным управлением, и ключ от неё находился не у нас.

День тянулся мучительно медленно. Время от времени по проходам появлялись охранники, высокие фигуры в тяжёлой броне. Она закрывала их с головы до ног, на стыках поблёскивали герметичные уплотнители, а за спиной горбились массивные блоки, и со стороны броня больше всего напоминала скафандр, только скафандры не позволяют двигаться так легко и бесшумно. Подобрать название для этой штуки я не смог, и именно это убеждало меня сильнее любых слов, что мы очень далеко от привычного мира. Охранники были вооружены устройствами, которые я не мог отнести ни к одному знакомому типу оружия. Двигались они спокойно, без суеты, как патрулируют обычный склад, а звук их шагов по металлическому настилу катился по рядам и долго не затихал.

Мы пытались разговаривать, хотя темы быстро заканчивались. Кирилл время от времени вполголоса уточнял у Елены Дмитриевны какие-то даты и детали, будто собирался потом записать их в тетрадь, а Артём то шутил невпопад, то надолго замолкал, уставившись в потолок. Воронов рассказывал о своей лаборатории и коллегах, которые наверняка уже подняли тревогу, и каждый раз осекался, не договорив, потому что слова «подняли тревогу» звучали здесь слишком наивно.

Я слушал их и думал о дочери. Она напишет ещё раз, потом позвонит, потом позвонит брату, и в один из вечеров кто-то из них придёт в мою пустую квартиру и найдёт в раковине кружку с остывшим кофе. Утром я считал свою тишину невыносимой. Сейчас отдал бы многое, чтобы в неё вернуться.

К вечеру свет над проходами приглушили, и зал погрузился в полумрак, в котором мигающие индикаторы ошейников выглядели россыпью далёких красных звёзд. Робот вернулся, и всё повторилось в точности: бутылки, брикеты, лоток и механическое движение дальше по проходу. Мы поужинали, после чего к нашей клетке подошёл незнакомец.

Сначала я услышал тяжёлые шаги, а затем заметил, как люди в соседних камерах замолкают и отходят от решёток. По проходу шёл огромный чернокожий мужчина в тяжёлых доспехах, покрытых царапинами и вмятинами, таких же глухих, как у охранников, но явно повидавших гораздо больше. Его плечи были шире дверного проёма обычной комнаты, лицо казалось высеченным из тёмного камня, а взгляд не задерживался ни на ком дольше необходимого.

В руках мужчина держал необычное оружие, которое не походило ни на пистолет, ни на автомат. У него было несколько стволов и светящиеся элементы, назначение которых я не мог определить. Рядом с ним шёл подросток лет пятнадцати в простой серой робе. На шее у него был такой же ошейник, как у всех остальных пленников, и он не носил ни брони, ни оружия.

Они остановились напротив нашей клетки. Мальчишка не смотрел на нас, как будто боялся встретиться с кем-нибудь глазами, и заговорил ровным, почти бесцветным голосом:

— Я буду говорить за него. Он не любит тратить слова.

Мужчина в доспехах сделал едва заметный жест, и мальчишка продолжил:

— Вас доставят в систему Хаар-Махрум, в Империю Арвар. Там находится невольничий рынок, на котором определят вашу ценность и найдут покупателей.

— В систему? — переспросил Воронов. — Вы имеете в виду звёздную?

— Да. Мы уже в пути.

Я почувствовал, как внутри холодеет, и не только от слов о рынке. Всю жизнь я считал высоту, нагрузки на крыло и запас прочности, и самым дальним моим путешествием была поездка на испытания, где я поднялся на десять километров. А теперь выходило, что мы летим между звёзд, и я даже не почувствовал взлёта. «Невольничий рынок» звучало как выражение из старого учебника истории, а не как описание места, куда нас собирались доставить.

— Простите, — наконец произнёс Воронов. — Вы хотите сказать, что нас собираются продать?

Мальчишка кивнул.

— Именно.

— Но это незаконно!

— В некоторых государствах Содружества — да, — ответил он с такой будничностью, словно речь шла о различиях в налоговом законодательстве. — Империя Арвар признаёт рабовладение. Здесь вы не граждане, а товар.

Елена Дмитриевна поднялась и потребовала объяснить, на каком основании нас похитили. Мальчишка наконец посмотрел на неё, но в его лице не появилось ни сочувствия, ни раздражения.

— На основании того, что вас смогли доставить сюда.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Он сделал небольшую паузу, после чего предупредил, что сопротивление бессмысленно. Ошейники реагировали на резкие движения и попытки нарушить установленные ограничения, а попытка снять устройство могла привести к смерти. Побег или нападение на охрану, по его словам, закончились бы не лучше.

— А если мы откажемся сотрудничать? — спросил я.

Мальчишка перевёл взгляд на меня.

— Это не изменит вашего положения.

— То есть нам предлагается просто смириться?

Он опустил глаза и ответил:

— Я не говорил, что вам предлагается что-либо выбирать.

Эти слова ударили сильнее, чем я ожидал. Я привык решать задачи, искать выходы из сложных ситуаций и хотя бы пытаться влиять на то, что происходит вокруг. Здесь же нам даже не оставляли возможности сделать вид, что наше мнение имеет значение.

Мальчишка объяснил, что нас разместили отдельно от остальных пленников из-за индекса интеллекта. Этот показатель говорил о том, как быстро человек усваивает новые знания и насколько хорошо осознаёт выученное. Учёные, исследователи и специалисты представляли для работорговцев особую ценность, поскольку их можно было продать значительно дороже обычных рабов.

— Чем выше индекс интеллекта, тем выше потенциальная стоимость, — продолжил он. — Если показатель близок к двумстам, один пленник может стоить столько же, сколько сотня здоровых молодых рабов. В некоторых случаях его цена бывает даже выше.

Я посмотрел на Воронова, затем на Елену Дмитриевну. Профессор молчал, но его пальцы заметно сжались. Теперь становилось понятнее, почему нас отбирали целенаправленно и почему держали в отдельной камере.

— Значит, нас похитили именно из-за нашего интеллекта? — спросил я.

— Вероятнее всего.

— Выходит, нас взяли за ум, — нервно хохотнул Артём. — Лестно, ничего не скажешь.

Никто не поддержал его шутку, а я подумал, что моя голова, оказывается, стоит как сотня здоровых парней, а колено, из-за которого меня когда-то не взяли в лётчики, на цену, к счастью, не влияет. Судьба явно обладала чувством юмора, хотя и не самым добрым.

Я посмотрел на ряды клеток за спиной мальчишки. Теперь они казались ещё страшнее: тысячи людей, каждый из которых для кого-то уже был не человеком, а товаром с определённой стоимостью.

Мальчишка рассказал, что большинству рабов загружают знание общего языка через гипнограмму.

— Гипноограмма, — пояснил он, — это снятый с чьей-то памяти образ, обработанный так, чтобы его можно было встроить в другой мозг. Так язык попадает в голову за минуты.

Однако нам не собирались проводить эту процедуру до того, как мы попадём к покупателям, поскольку она не была лишена риска. Иногда вмешательство приводило к повреждениям мозга или нарушениям памяти, и для обычного раба работорговцы считали подобные потери допустимыми. Но если пострадает человек с высоким индексом, это станет прямым убытком.

— Поэтому я буду сопровождать вас до тех пор, пока вы не попадёте к своим хозяевам, — закончил мальчишка. — Мне поручено следить, чтобы с вами не произошло ничего, что снизит вашу стоимость.

— Какое благородство, — тихо произнесла Елена Дмитриевна.

Он не ответил. Мужчина в броне лишь слегка повернул голову, и этого оказалось достаточно, чтобы женщина замолчала.

Я продолжал смотреть на мальчишку. Выглядел он едва ли на пятнадцать, носил такой же ошейник, как мы, и не имел при себе ничего, что могло бы защитить его от вооружённого спутника. И всё же он говорил о рабстве так, словно давно перестал замечать в нём что-то необычное. Это пугало не меньше, чем оружие незнакомца.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Лука.

— А сколько тебе лет?

— Восемнадцать.

Я не стал спрашивать, почему он выглядит младше. В этом мире у меня было слишком мало знаний, чтобы делать какие-либо выводы.

Лука указал на свободный лежак и сообщил, что будет находиться в нашей клетке, поскольку так ему проще контролировать ситуацию.

— Ты тоже заключённый? — спросил Кирилл.

— Да.

— Тогда почему ты им помогаешь?

Лука не ответил сразу. Его взгляд скользнул к мужчине в доспехах, затем опустился к полу.

— Потому что не всегда есть возможность отказаться.

Он вошёл в клетку, и за его спиной щёлкнул замок. Мужчина в броне остался снаружи, какое-то время наблюдал за нами, а затем развернулся и ушёл по проходу.

Мы молчали, пытаясь осмыслить услышанное. Невольничий рынок, Империя Арвар, рабство — слова, которые ещё недавно казались частью чужой истории, теперь определяли наше будущее.

Я снова коснулся ошейника и повернулся к Луке.

— Ты сказал, что нам не будут проводить гипнограмму. Значит, всем остальным её проводят?

— Перед продажей, — подтвердил он. — Обычно этим занимается корабельный доктор.

— А тебя когда похитили?

— Три года назад.

Артём поднял голову.

— Три года?

— Меня похитили, когда мне было пятнадцать. Сейчас мне восемнадцать.

Лука произнёс это спокойно, но в его голосе было что-то такое, что заставило нас замолчать. Три года он жил в мире, где его свобода зависела от других, и мы даже не могли представить, через что ему пришлось пройти за это время.

Я не знал, что сказать, поэтому спросил о другом:

— Что ты умеешь?

Лука поднял на меня глаза и объяснил, что восемь месяцев назад ему установили нейросеть, и теперь он работает переводчиком. Он знает восемнадцать основных языков Земли и несколько десятков языков Содружества, а также языки некоторых рас Дикого космоса. Кроме того, в его нейросеть загружены базы знаний по законодательству Содружества, Империи Арвар и ряда других государств, а также общеобразовательные материалы.

— А насколько много знаний в твоих базах? — уточнил Воронов.

— Не выше третьего ранга.

Воронов внимательно посмотрел на него.

— И всё это загружено в нейросеть?

— Через нейросеть знания записываются в мозг.

Я переспросил, правильно ли понял: нейросеть и базы знаний позволяют за считаные минуты получить сведения и навыки, на которые в обычной жизни уходят годы. Звучало невероятно. Но сейчас важнее было другое: Лука знал этот мир, а значит, впервые после пробуждения у нас появился источник информации, который не состоял из одних догадок и предположений.

— Лука, нам нужно многое узнать, — сказал я.

Он устало посмотрел на меня.

— Я понимаю.

— Тогда начнём с самого простого. Что такое Содружество?

Лука вздохнул и откинулся к стене.

— Это будет долгий разговор.

На его лице впервые за весь вечер появилось что-то похожее на настоящую улыбку, и мне показалось, что ему очень давно не задавали вопросов, на которые он знал ответ.

Наутро следующего дня нас разбудили и, не утруждая себя объяснениями, вывели из камеры. Сопровождали нас двое вооружённых охранников, а по их хмурым лицам было понятно, что задавать вопросы бесполезно. Мы прошли по нескольким узким коридорам, пересекли небольшой шлюз и оказались в медицинском отсеке корабля.

Корабельный доктор ждал нас там. Сухощавый мужчина в светлом рабочем комбинезоне, с усталым лицом и равнодушным взглядом, он больше напоминал техника, которому поручили обслужить очередной неисправный механизм, чем врача. Увидев нас, он коротко кивнул охранникам и указал на два медицинских комплекса, установленных вдоль стены.

Капсулы выглядели странно: большие яйцеобразные короба с гладкими металлическими корпусами, множеством индикаторов и панелями управления. Над каждой поблёскивала полупрозрачная голопанель, на которой быстро сменялись строки данных, графики и непонятные мне обозначения. Из боковых разъёмов тянулись тонкие кабели, а под прозрачными крышками просматривались внутренние крепления и гибкие манипуляторы. Судя по всему, оборудование было рассчитано на полноценную диагностику, а не просто на осмотр пациента.

Нас разделили и велели укладываться. Доктор проверил показания на панели, подключил несколько датчиков и пробежался взглядом по появившимся на экране параметрам. При этом он не задавал никаких вопросов о самочувствии, не объяснял, что собирается делать, и вообще не проявлял интереса к нам как к людям. Казалось, его занимали исключительно показания приборов.

Когда крышка капсулы сомкнулась надо мной, внутри вспыхнул мягкий свет. По поверхности оболочки пробежали тонкие светящиеся линии, а где-то под головой негромко щёлкнул механизм. Я успел заметить несколько новых символов на голопанели, но разобрать их не смог. Затем в лицо ударила струя прохладного воздуха, перед глазами поплыло, и сознание начало медленно гаснуть.

Очнулся я уже снаружи. Крышка капсулы была открыта, медицинские индикаторы светились ровным зелёным цветом, а доктор что-то просматривал на соседней панели. Голова слегка кружилась, мышцы казались непривычно тяжёлыми, но каких-либо явных неприятных ощущений я не заметил. Рядом приводили в чувство второго пленника, и по его ошарашенному выражению лица можно было заключить, что процедура прошла примерно так же.

Доктор не произнёс ни слова. Он отключил оставшиеся датчики, проверил несколько показателей, сделал отметку в системе и жестом велел нам подняться. Никаких объяснений, вопросов или хотя бы дежурного замечания о состоянии здоровья. Нас словно доставили на техническое обслуживание, провели нужные операции и теперь возвращали туда, откуда забрали.

Охранники снова взяли нас под руки и повели обратно. Через несколько минут за нами закрылась знакомая дверь камеры, и мы остались наедине с собственными догадками.

Вот и гадай теперь, что именно они проверяли. Сканировали организм? Проверяли совместимость с какими-то препаратами? А может, их интересовало вовсе не состояние здоровья, а что-нибудь другое, о чём нам знать не полагалось?

Больше всего раздражало даже не отсутствие ответов, а то, что за всё время обследования никто не счёл нужным сообщить хотя бы, признали ли нас здоровыми. Судя по поведению корабельного доктора, результат его вполне устроил. Только вот что именно он обнаружил в наших организмах и кому собирался передать полученные данные, оставалось загадкой.

Я прислонился спиной к холодной стене камеры и мысленно перебрал всё, что знал о местных медицинских технологиях, выходило ничего. Версий было достаточно, но ни одна не объясняла происходящего полностью.

Оставалось ждать. А это, как назло, у меня всегда получалось хуже всего.

Глава 3. Во многих знаниях…

Так начался наш месяц в клетке. Дни почти не отличались друг от друга: утром робот привозил завтрак, вечером ужин, а между ними мы разговаривали, задавали вопросы, спорили и пытались собрать из обрывков сведений картину мира, в который нас забросила чужая воля. К жёсткому лежаку тело привыкало хуже, чем разум к мысли о космосе: колено по утрам отзывалось так, будто я всю ночь простоял в строю.

Примерно раз в пять-шесть дней на несколько секунд наваливалась тошнота, и пол словно уходил из-под ног. Лука объяснил, что это переходы в гиперпространство и из него и что со временем мы привыкнем и перестанем замечать это состояние. Воронов потребовал подробностей, но Лука только развёл руками: он знал, как всё работает с точки зрения пассажира, а не физика.

Рассказывал он понемногу и не стремился выложить всё сразу. Иногда уставал, иногда не хотел говорить о прошлом, а порой просто закрывал глаза и молчал. Мы не давили, понимая, что у каждого из нас есть собственная история и не всякую историю можно рассказать по требованию.

Постепенно его объяснения складывались в систему. Мы узнали о нейросетях и имплантах, которые стали неотъемлемой частью жизни большинства развитых миров. Нейросеть вживлялась в мозг и служила посредником между человеком, механизмами и искусственными интеллектами, искинами. Через неё можно было хранить информацию, управлять оборудованием, подключаться к информационным сетям и, что поразило меня больше всего, обучаться по базам знаний. Возможности зависели от модели нейросети и от доступных баз. И так как у меня нейросети не было в принципе, я впервые почувствовал себя человеком, у которого отобрали половину инструментов.

Сами базы знаний различались по рангу и специализации. Одни давали общие сведения, другие обучали профессиональным навыкам, третьи позволяли работать в узких областях науки и техники. Для нас всё это звучало почти невероятно: в нашем прежнем мире подобные технологии оставались бы фантастикой, а здесь ими пользовались миллионы разумных.

Впрочем, довольно быстро выяснилось, что доступ к ним зависел не только от технических возможностей. Большую роль играли деньги, происхождение и положение в обществе. Свободный гражданин мог получить образование, приобрести необходимые базы знаний и развивать свои навыки, тогда как раб зависел от решения хозяина. Даже при наличии нейросети его доступ к информации определялся чужой волей.

Технологический прогресс не отменил старых порядков, а лишь сделал их эффективнее.

Лука также рассказал о Центральных мирах, центре Содружества и самых развитых и влиятельных его регионах. Именно там жили старшие расы: аграфы, сполоты, мзины и дварфы. Формально Центральными мирами управляли разные государства, но на политическую и экономическую жизнь заметно влияли именно старшие расы, и у каждой были собственные преимущества и интересы. Уровень технологий там был выше, чем где-либо ещё. Он измерялся поколениями: в Центральных мирах доходил до десятого, а по мере удаления к фронтиру падал до четвёртого и ниже.

Одной из самых влиятельных были аграфы, жившие в Федерации Галанте. На языке аграфов это название означало «Союз племён». Согласно официальной версии, аграфы отделились от джоре ещё до исчезновения этой цивилизации.

Название «джоре» я запомнил сразу. Около семи тысяч лет назад они были одной из самых развитых цивилизаций галактики, но затем исчезли. Никто не знал наверняка, что с ними произошло, хотя их артефакты до сих пор находили в самых разных уголках освоенного космоса. Некоторые устройства продолжали работать, несмотря на прошедшие тысячелетия, а значительная часть современных технологий Содружества, по словам Луки, происходила именно от наследия джоре.

— Семь тысяч лет, — тихо сказала Елена Дмитриевна. — Это дольше, чем существует наша письменность.

— То есть они пользуются наследием цивилизации, которую даже не понимают? — спросил Воронов.

— В некотором смысле, — ответил Лука. — Многие устройства джоре до сих пор не удаётся полностью изучить. Их технологии значительно превосходят возможности большинства современных производителей.

Следом Лука рассказал о сполотах, закрытой кастовой цивилизации, представители которой занимались исследованиями, картографией, генетикой и биоинженерией. Их биоискины считались одними из самых производительных интеллектуальных комплексов в Содружестве, а оборонные технологии включали планетарные щиты, орбитальные автоматические платформы и сложные системы защиты.

— Генетика и биоинженерия, — пробормотал Воронов. — Я бы многое отдал, чтобы увидеть их лаборатории.

Но особенно необычными были способности сполотов, связанные с пси-активностью. Со стороны они могли выглядеть как магия, хотя, по словам Луки, речь шла о явлениях, природу которых изучили далеко не полностью.

Лука продолжил рассказ о млеурах, которых люди чаще называли мзинами. Эти кошкоподобные разумные были природными эмпатами и обладали тонким восприятием эмоций и намерений окружающих. Их способности широко применялись в разведке, переговорах и сборе информации.

Если сильно упрощать, объяснил Лука, аграфы преуспели в стратегии, интригах и политическом влиянии, сполоты в технологиях, обороне и искусственном интеллекте, а мзины в эмпатии, восприятии и разведке. Я не был уверен, что такое описание отражает всю сложность каждой цивилизации, но для первого знакомства с галактической политикой оно вполне подходило.

Затем речь зашла о дварфах, чья внешность напоминала гномов из старых земных сказок. Они были невысокими и крепкими, с характерными чертами лица, однако за этой внешностью скрывались одни из лучших инженеров Содружества. Дварфы строили крупные корабли, разрабатывали сложные механизмы и умели создавать технику, которую другие расы считали слишком трудной или дорогой.

На этом месте я впервые за долгое время почувствовал настоящий профессиональный интерес.

— Значит, если мне понадобится ремонтировать корабль, стоит искать дварфов?

— Если у тебя будут деньги и возможность выбирать, — ответил Лука. — Но до этого тебе ещё нужно дожить.

Замечание было справедливым, и спорить с ним я не стал.

Люди оказались самой многочисленной и универсальной расой Содружества. Они жили в десятках государств, занимались самыми разными видами деятельности и встречались практически во всех освоенных регионах. Лука перечислял названия одно за другим: Империя Аратан, Империя Арвар, Федерация Нивэй, Конфедерация Делус, Торговая республика Минматар, Галифат, Директорат Ошир, Автономия Креат, Харданская монархия, Федерация Амерон, Республика Калдари, Республика Шейн, Империя Хира, Империя Люмер, Директорат Рейко, Конфедерация Дивели, Королевство Ригот и Империя Шарен.

От одного перечисления начинала болеть голова.

— И все эти государства входят в Содружество? — уточнил Воронов.

— Большинство из перечисленных, — ответил Лука. — Но степень участия, обязательства и отношения с центральными структурами у всех разные. Содружество не единая империя, а сложная система договоров, торговых соглашений, общих правил и взаимных обязательств.

— И при этом рабство запрещено? — спросила Елена Дмитриевна.

— Официально да.

— А Империя Арвар?

Лука на секунду замолчал, прежде чем ответить:

— Арвар особый случай.

К концу первой недели мы уже знали достаточно, чтобы понимать масштаб своей беды. Корабль вёз нас в систему Хаар-Махрум, на невольничий рынок Империи Арвар, где нас должны были оценить, выставить на продажу и передать новым владельцам. Никаких иллюзий на этот счёт больше не оставалось, но именно поэтому я старался слушать особенно внимательно: если мы хотели выбраться, следовало знать не только устройство корабля и свойства ошейников, но и общество, в котором нас собирались продать.

Лука постепенно рассказывал об Империи Арвар, столицей которой была планета Дем-Морсад. Это было крупнейшее государство в населённом людьми районе галактики, контролировавшее значительную долю заселённых звёздных систем. Основную часть населения составляли арварцы, примерно семьдесят процентов граждан империи.

Государственный строй представлял собой выборную абсолютную монархию. Императора тайным голосованием избирал Имперский совет Лордов, причём кандидатами могли становиться представители высших дворянских домов. После избрания правитель получал огромную, почти безграничную власть. Следом в иерархии стояли Верховные Лорды, главы наиболее влиятельных семейств, объединявших вокруг себя более мелкие дворянские кланы.

Система была сложной, многоступенчатой и жёсткой: власть, богатство и происхождение определяли доступ к ресурсам, карьерные возможности, право влиять на решения и даже то, насколько безопасной могла быть жизнь.

Но больше всего меня поразило другое. Рабство в Арваре не было побочным явлением, подпольным бизнесом или вынужденной мерой. Оно было одной из основ экономики империи и занимало важное место в устройстве общества. Словно в подтверждение этих слов, где-то в дальних рядах прокатился короткий крик, оборвавшийся так же резко, как начался, и никто в нашей клетке не стал делать вид, что ничего не услышал.

— Но если Арвар входит в Содружество, как они могут торговать людьми? — спросила Елена Дмитриевна.

Лука объяснил, что законы Содружества запрещают рабовладение, однако Арвар сохраняет собственные законы на своей территории. Формально это противоречие, но на практике всё зависит от обстоятельств, доказательств и того, кто именно оказался вовлечён в работорговлю.

За пределами империи граждане Арвара, уличённые в пиратстве, незаконном вывозе рабов или торговле людьми, могли быть привлечены к ответственности. В некоторых случаях наказанием становилась отправка на рудники, однако подобные меры не останавливали всех желающих заработать на чужой свободе.

По словам Луки, значительная часть пиратов Фронтира имела связи с Арваром, напрямую или через посредников. Фронтир и Дикий космос представляли собой обширные области, где контроль центральных государств был слабым или отсутствовал вовсе. Там действовали собственные правила, а зачастую единственным законом становились сила, деньги и способность удержать то, что удалось захватить.

Слушая его, я постепенно приходил к неприятному выводу: мы попали не просто в другой мир, а в мир, где технологии ушли далеко вперёд, но человеческая жадность и стремление к власти никуда не исчезли. Более того, теперь у них появились средства, о которых мы раньше могли только читать в фантастических книгах.

Нейросети позволяли получать знания быстрее, импланты расширяли возможности тела и сознания, а корабли пересекали межзвёздные пространства. И при всём этом разумного можно было купить, продать и передать новому владельцу, как деталь оборудования или партию груза.

Прогресс не сделал галактику справедливее. Он лишь увеличил масштаб, на котором действовали старые пороки.

Иногда к нашей клетке подходили охранники, проверяли индикаторы ошейников или молча наблюдали за нами. Время от времени в дальних секторах раздавались крики, после которых наступала особенно тяжёлая тишина, и мы старались не спрашивать, что произошло.

Постепенно я начал замечать, как плен меняет моих товарищей. Воронов всё чаще сидел неподвижно, уставившись в одну точку, а Елена Дмитриевна сохраняла внешнее спокойствие, хотя иногда её пальцы начинали мелко дрожать. Артём то раздражался по пустякам, то надолго замыкался в себе, а Кирилл почти перестал шутить.

Я понимал их, потому что сам временами ловил себя на том, что слишком долго смотрю на решётку и мысленно перебираю возможные способы выбраться. Однако каждый вариант упирался в одни и те же препятствия: ошейники, охрана, неизвестное устройство корабля, отсутствие оружия и слишком мало информации.

Мы не могли позволить себе необдуманный поступок. Если кто-то сорвётся и поплатится за это, остальных могут разделить и увести от Луки, а он пока оставался нашим единственным источником знаний об этом мире.

Поэтому я продолжал задавать ему вопросы о нейросетях, имплантах, кораблях и устройстве имперских систем. Он отвечал терпеливо, иногда с заметной усталостью, но не отказывался от разговора. Я старался запоминать всё: названия, термины, правила, особенности законодательства и имена рас, ведь любая из этих деталей однажды могла оказаться полезной.

Вопросов становилось больше, но теперь они хотя бы были конкретными.

Иногда по ночам, когда свет над проходами гас, я думал о дочери. Она уже наверняка обзвонила больницы, брат приехал, и в какой-нибудь полиции лежит заявление, где моё имя стоит рядом со словами «пропал без вести». Они ищут человека, которого больше нет на Земле.

И всё же, как ни тяжёл был плен, я поймал себя на странной мысли: за этот месяц я наговорился больше, чем за последние три года дома. Она вызывала неловкость и одновременно тепло, а перспектива разлуки с этими людьми пугала едва ли не сильнее самой продажи.

К концу месяца корабль изменил характер движения. Я заметил это не сразу: привычная вибрация пола стала другой, а низкий гул механизмов на некоторое время усилился. Иногда по корпусу проходили короткие толчки, будто где-то глубоко внутри запускались новые системы.

Лука объяснил, что мы прибыли в систему Хаар-Махрум.

Значит, путешествие подходило к концу.

Я коснулся ошейника и ощутил холодный металл под пальцами. Тусклый индикатор продолжал мерцать, напоминая о чужой власти, замкнутой вокруг моей шеи. И всё же я не собирался сдаваться: не потому, что был уверен в победе, а потому, что смириться означало признать, будто моя жизнь теперь принадлежит кому-то другому, а этого я принять не мог.

Я снова посмотрел на бесконечные ряды клеток за решёткой и подумал, что клетка остаётся клеткой, даже если она летит между звёздами.

Когда нас наконец вывели из корабля, я сначала даже не понял, что мы прибыли. За время перелёта я привык к гулу двигателей, металлическим коридорам и тусклому освещению, поэтому яркий свет причального шлюза показался почти ослепительным. Он заливал огромное помещение, отражался от гладких стен и блестящих поверхностей техники, а высоко над головой терялся в переплетении ферм, труб и транспортных направляющих. Воздух здесь пах горячим металлом и озоном, а откуда-то издалека тянуло едой, и от этого запаха желудок сжался сильнее, чем от страха.

— Торговая станция системы Хаар-Махрум, — тихо сказал Лука, когда нас выстраивали у выхода.

Шлюз оказался настолько большим, что в нём одновременно могли разместиться несколько кораблей нашего размера. По обе стороны возвышались массивные створки доков, а за широкими обзорными перегородками виднелись другие аппараты, одни вытянутые и обтекаемые, другие грузные, с короткими крыльями и выступающими модулями. Между ними двигались небольшие буксиры и автоматические платформы, мигали сигнальные огни, а по потолку бесшумно скользили транспортные механизмы.

Нас выводили партиями, примерно по сотне человек. Охрана не торопилась, но и не позволяла задерживаться. Стоило кому-нибудь замешкаться, как рядом появлялся человек в тёмной форме и коротким жестом указывал направление. Никто не объяснял, куда нас ведут и что будет дальше, да и после всего пережитого я не ожидал услышать от них ничего, кроме приказов.

У выхода из шлюза нас загнали на огромные гравиоплатформы. Каждая представляла собой широкую прямоугольную площадку с невысокими бортами и несколькими рядами поручней, без сидений. Люди стояли плечом к плечу, стараясь не смотреть друг на друга, а по периметру двигались вооружённые сопровождающие.

Когда последняя группа заняла место, платформа мягко приподнялась над полом. Под ногами едва заметно дрогнуло, и мы двинулись вперёд. Колено, затёкшее за месяц на жёстком лежаке, тут же дало знать о себе, но об этом я решил не думать.

Первые минуты я пытался следить за дорогой, но вскоре понял, что запомнить всё увиденное невозможно. Перед нами открывался город, раскинувшийся внутри станции, и его размеры не укладывались в голове. Широкие проспекты уходили вдаль и терялись за рядами зданий и переходов. Над ними на нескольких уровнях пересекались транспортные мосты, а между массивными опорами висели указатели на незнакомых языках. По отдельным коридорам двигались другие гравиоплатформы: одни были заполнены пассажирами, другие перевозили контейнеры и громоздкие грузы. Гул толпы, шипение пневматики и далёкая музыка сливались в плотный шум, от которого после месяца тишины в клетке закладывало уши.

По сторонам мелькали торговые ряды, лавки, кафе и бары. За прозрачными витринами стояли товары, назначение которых я не всегда мог определить. Где-то на прилавках лежали детали и инструменты, где-то одежда, украшения и приборы. В открытых заведениях сидели посетители, разговаривали, ели и пили, как будто вокруг не происходило ничего необычного. Над входами мерцали вывески, из некоторых помещений доносилась музыка, а возле небольших торговых площадок толпились разумные самых разных видов.

На одном из перекрёстков я заметил невысокое плотное существо в промасленном комбинезоне и с широченными ладонями, которое, присев у борта грузовой платформы, подтягивало ключом какое-то крепление. Дварф. Лука описывал их точно, и на секунду профессиональный интерес вытеснил всё остальное: захотелось подойти, посмотреть, что именно он чинит, и спросить, из чего сделана эта платформа.

Рядом с дварфом шли высокие существа с вытянутыми лицами и коренастые коротконогие гуманоиды, люди с необычным цветом кожи и те, чьи черты невозможно было принять за человеческие. Одни носили свободные многослойные одежды, другие лёгкую броню или строгие костюмы. Некоторые шли пешком, другие передвигались на личных платформах или в небольших капсулах. На нашу колонну почти никто не обращал внимания. Но людей было в разы больше

Несколько раз я замечал, как кто-то замедлял шаг, поворачивал голову и провожал нас взглядом. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то с равнодушием. Один высокий гуманоид в светлом плаще даже некоторое время двигался параллельно нашей платформе и разглядывал людей за бортом так, словно выбирал что-то на витрине.

Лука стоял рядом с охранником на краю платформы. За время пути он почти не разговаривал и теперь тоже молчал, лишь изредка бросая взгляды на окружающие улицы. Его лицо оставалось спокойным, но он избегал смотреть на нас, а пальцы то и дело касались собственного ошейника, будто проверяя, на месте ли он. Возможно, ему было стыдно.

Платформа свернула с главного проспекта и пошла по широкому транспортному тоннелю. Здесь стало тише, и из глубины потянуло сквозняком, пахнущим смазкой и холодным камнем. Торговые ряды остались позади, уступив место гладким стенам, техническим дверям и редким указателям. Время от времени мы проезжали мимо боковых ответвлений, где виднелись другие платформы и группы вооружённых существ. Чем дальше мы двигались, тем меньше становилось обычных прохожих и тем чаще встречались охранники.

Наконец тоннель закончился, и перед нами открылось пространство такого масштаба, что я невольно выпрямился и поднял голову.

Центральная площадь станции была огромной, и её противоположный край терялся в лёгкой дымке искусственного освещения. Над ней поднимались многоярусные конструкции, уходившие вверх на десятки метров, а по периметру тянулись галереи, переходы и широкие лестницы. В центре возвышались несколько массивных сооружений, похожих на административные здания или транспортные узлы. Но всё это оказалось лишь фоном для того, что занимало почти всю площадь.

Клетки. Их были сотни, возможно, тысячи. Длинные ряды металлических загонов разделяли пространство на прямые проходы и образовывали подобие гигантского рынка. Одни клетки были небольшими, рассчитанными на несколько человек, другие занимали целые секции и вмещали десятки пленников. Внутри сидели, стояли или лежали люди и существа, которых я не мог даже приблизительно отнести к знакомым мне видам.

Некоторые клетки были заполнены почти до отказа, в других оставалось свободное место. Возле отдельных загонов стояли охранники, а над несколькими висели светящиеся табло с символами и цифрами.

На площади шла обычная жизнь. Разумные перемещались между рядами, останавливались возле клеток, разговаривали с сопровождающими, указывали на отдельных пленников и что-то отмечали на небольших устройствах. Несколько существ в одинаковых серых накидках обходили загоны и заглядывали внутрь. Один из них задержался возле клетки, где сидела группа людей, и долго рассматривал мужчину с широкой грудью и коротко остриженными волосами.

Я понял, что здесь оценивают не только количество пленников: их осматривали, сравнивали и изучали, как будто перед покупкой требовалось убедиться в состоянии каждой единицы. Меня передёрнуло. За всю жизнь я встречал немало людей, которые умели обращаться с другими как с инструментом, но здесь это было поставлено на поток. Оно не скрывалось за красивыми словами и не маскировалось под необходимость или долг, а просто существовало как часть повседневного порядка.

Мы остановились у одного из проходов, и охрана начала выводить нас с платформы и направлять между рядами клеток. Я старался не смотреть по сторонам, но взгляд цеплялся за лица. В одних читалась растерянность, в других отчаяние, в третьих уже почти ничего не осталось. Некоторые пленники провожали нас глазами, пытаясь понять, кто мы и почему нас привезли сюда, а другие отворачивались, не желая видеть очередную партию несчастных.

Воронов шёл впереди меня. Он держал спину прямо, но я заметил, как побелели его пальцы, сжатые в кулак. Елена Дмитриевна не опускала головы. Артём старался держаться рядом с Кириллом, а тот то и дело поглядывал на клетки по обе стороны прохода. Никто не говорил, потому что нам уже не требовалось объяснять друг другу, что мы видим.

Вскоре охранник остановился возле одного из загонов, открыл боковую дверь и жестом приказал заходить внутрь.

Клетка была просторнее той, в которой мы находились на корабле. Металлические стены поднимались выше человеческого роста, а решётчатая перегородка выходила прямо на проход между рядами. Вдоль одной стены тянулась узкая скамья, а в углу стояли несколько ёмкостей для воды и отходов.

Внутри уже находились пятеро. Выглядели они измождёнными: один мужчина сидел на полу, прислонившись к стене, другой стоял возле решётки и смотрел на нас с настороженностью, а женщина средних лет держала руки на коленях и даже не попыталась подняться. Приглядевшись, я понял, что здесь нет ни одного случайного человека: взгляд у каждого был слишком цепким для простого пленника. Видимо, в этой клетке собрали всех, кого отобрали по ИИР.

Мы вошли, и дверь за нами захлопнулась. Замок щёлкнул с коротким металлическим звуком.

Я огляделся, пытаясь понять, как разместить всех десятерых, не мешая друг другу. Воронов сразу отошёл к стене, Елена Дмитриевна помогла Артёму протиснуться мимо скамьи, а Кирилл остановился рядом со мной.

Я повернулся к решётке. Лука остался снаружи.

Он стоял чуть в стороне от охранника, опустив руки и глядя куда-то мимо клетки. На корабле он делил с нами клетку, а теперь его место было по другую сторону решётки. Я подумал, что сейчас он развернётся и уйдёт, растворится среди местных жителей и забудет о нас так же, как, вероятно, уже научился забывать о многих других пленниках.

Но он не уходил.

Несколько секунд наши взгляды встречались сквозь решётку. Я хотел спросить, что будет дальше, однако не успел: к клетке подошли двое разумных в дорогой одежде. Один был высоким и худым, с гладкой синеватой кожей и узкой головой, второй ниже ростом, широкоплечий, с четырьмя пальцами на каждой руке. Они остановились перед загоном и принялись разглядывать нас.

Не как людей, а как товар.

Высокий что-то спросил у охранника, указывая на Воронова. Тот ответил коротко, после чего оба посетителя перевели взгляд на меня. Синекожий чуть наклонил голову и принялся изучать моё лицо, плечи, руки. Его взгляд задержался на колене, как будто он заметил старую травму, а затем скользнул дальше. «Ограничения по здоровью», подумал я, и впервые за сорок лет они могли оказаться не приговором, а скидкой.

Мне захотелось отойти, но я заставил себя остаться на месте. Помогать им оценивать себя я не собирался.

Посетители поговорили с охранником ещё немного и двинулись дальше. Почти сразу возле клетки остановилась другая группа, потом одиночный покупатель, который долго смотрел на нашего соседа, прежде чем перейти к нам. Они говорили на языке, из которого я не понимал ни слова, и только теперь по-настоящему оценил Луку: пока он стоял у решётки, у нас оставалась хотя бы тонкая нить к смыслу происходящего.

Поток разумных не прекращался. Они шли вдоль рядов, заглядывали в клетки, задавали вопросы и делали пометки в своих устройствах. Некоторые задерживались надолго, другие проходили мимо, едва взглянув на пленников. Время от времени охрана открывала соседние загоны, выводила кого-то наружу для осмотра и уводила в сторону.

Я не знал, что происходило с теми, кого уводили, и не хотел гадать.

Ближе к вечеру, если слово «вечер» вообще имело смысл под искусственным небом станции, у нашей клетки остановились трое, и на этом участке прохода сразу стало тише. Впереди шёл высокий кошкоподобный разумный в длинном тёмном одеянии, и мягкая, почти бесшумная походка выдавала в нём мзина. Он смотрел не на лица, а как будто сквозь нас, и от этого взгляда внутри становилось неуютно, словно он читал не одежду и не черты, а то, что мы чувствовали. Следом шёл помощник с узким прибором в руках. Он провёл им вдоль решётки, и на экране вспыхнули ряды значков и цифр, смысл которых я мог только угадывать. Скорее всего, это были те самые индексы, о которых говорил Лука. Мзин коротко кивнул, бросил помощнику несколько слов и ушёл, а я ещё долго ощущал на затылке его невидимое внимание.

Воронов подошёл ко мне и остановился рядом. Некоторое время мы молча смотрели сквозь решётку на площадь.

— Значит, вот как это выглядит, — наконец тихо сказал он.

Я не ответил.

Перед нами простирался огромный рынок, полный света, голосов и движения. Вокруг торговали, спорили, выбирали, договаривались. Где-то неподалёку наверняка работали кафе и бары, по проспектам продолжали двигаться платформы, а люди возвращались к своим делам после обеда или покупок. И посреди всего этого мы сидели в клетке.

Я посмотрел на Луку. Он всё ещё оставался снаружи, неподвижный и молчаливый. Я не мог понять, почему он не ушёл. Возможно, ему приказали дождаться дальнейших распоряжений, возможно, он должен был сопровождать нас до продажи, а может быть, у него имелась собственная причина оставаться рядом. Я хотел спросить, но слова застряли в горле.

За решёткой остановился очередной покупатель. Он внимательно осмотрел каждого из нас, задержался на Елене Дмитриевне, затем перевёл взгляд на меня. На его лице не было ни злобы, ни особого интереса, только деловая сосредоточенность человека, который оценивает вещь перед покупкой. Он что-то сказал сопровождавшему его охраннику, тот кивнул и сделал отметку в устройстве, а покупатель ушёл.

Я медленно выдохнул, отвернулся от решётки и сел рядом с Вороновым, чувствуя, как внутри постепенно поднимается холодная, упрямая злость.

Пока мы были на корабле, я ещё мог убеждать себя, что всё происходящее лишь временная мера, чья-то ошибка или часть непонятной операции, у которой когда-нибудь найдётся объяснение. Теперь объяснение больше не имело значения: нас привезли на рынок, чтобы продать.

Я посмотрел на свои руки, потом на металлическую решётку и заставил себя поднять голову.

Я не знал, как отсюда выбраться, кто купит нас и что ждёт после сделки, и даже не представлял, сколько времени осталось до того момента, когда клетка откроется снова. Но одно понимал совершенно ясно: признавать себя чьей-то собственностью я не собирался.

Пусть у них были оружие, охрана, станция и целая империя за спиной. Пока я оставался жив, это ещё не было концом, а значит, нужно было ждать, смотреть и искать слабое место.

Как в любой конструкции.

Глава 4. Торги и прочее

Покупатель появился ближе к полудню, когда площадь уже наполнилась привычным гулом голосов, шипением пневматики и запахом горячего металла, в который издалека подмешивался дымок из кафе, и сразу стало понятно, что это не случайный посетитель. Он пришёл с небольшой свитой: впереди шёл невысокий плотный мужчина в тёмно-бордовом кителе, расшитом серебряной нитью, за ним следовали высокий худощавый помощник с планшетом и кряжистый охранник со шрамом через всю щёку. Китель сидел на мужчине безупречно, а короткая чёрная борода была подстрижена с такой аккуратностью, словно её регулярно проверяли по линейке. Он двигался неторопливо, но взгляд постоянно работал, оценивая людей и обстановку.

Торговец, хозяин нашей секции, заметил его заранее и поднялся из-за стойки ещё до того, как свита подошла к нему. Судя по тому, как быстро они начали разговор, визит был согласован заранее. Покупатели такого уровня, похоже, не ходили по рынку без определённой цели.

Лука стоял у решётки и слушал их разговор. Какое-то время он молчал, и в эти секунды я остался один на один с чужой речью, щёлкающей и певучей, в которой не было ни одного знакомого слога. Хватило и пары таких секунд, чтобы понять, насколько глухим я был бы без мальчишки по ту сторону решётки. Наконец он чуть повернулся ко мне и негромко объяснил:

— Это брокер. Посредник, который покупает не для себя, а для клиента. Видишь худого с планшетом? У него список требований. Они ищут людей под конкретный заказ.

Я посмотрел на помощника. Тот действительно почти не отрывался от экрана, сверяя какие-то данные и время от времени показывая их своему начальнику.

Брокер разговаривал громко и свободно, не особенно заботясь о том, кто может его услышать. В его манере не было откровенной грубости, но и необходимости считаться с окружающими он явно не чувствовал. Торговец отвечал тише, сохраняя деловой тон. Оба понимали правила этой игры: торговец знал, что подходящий товар можно продать дорого, а брокер рассчитывал найти именно тех специалистов, которых заказал клиент. Между ними шёл привычный торг, состоявший из уточнений, пауз и коротких реплик, за которыми скрывался вполне конкретный расчёт.

Наконец брокер подошёл к нашей клетке и быстро осмотрел находившихся внутри. Его взгляд задерживался на каждом лишь на несколько секунд, но этого хватило, чтобы я почувствовал себя выставленным на витрину. Впрочем, довольно скоро стало ясно, что мы его пока не интересуем: брокер смотрел на пятерых пленников, которые находились в клетке ещё до нашего появления.

Лука наклонился ко мне и стал переводить разговор почти шёпотом:

— Он спрашивает их ИИР. Торговец называет показатели. Теперь брокер просит карточки ФПИ.

— ФПИ?

— Физическое, психическое и интеллектуальное развитие, — пояснил он. — Здоровье, устойчивость к нагрузкам, ИИР, ранги баз знаний, всё в одной карточке. Их снимал корабельный доктор.

Торговец достал из-под стойки несколько тонких пластинок. Каждая имела номер и цветовую маркировку. Брокер передал их своему помощнику, тот сверил данные с планшетом и что-то внёс в список.

Первым выбрали крепкого мужчину лет сорока. У него было обветренное лицо и широкие ладони человека, привыкшего работать руками, и даже сидя без движения он сохранял какую-то рабочую собранность.

— Инженер, — тихо перевёл Лука. — ИИР сто восемьдесят два. Брокер спрашивает о подтверждённых базах знаний. Торговец отвечает, что базы изучены в четвёртом ранге, нейросеть снята.

Я невольно прикинул, что это значит. По нашим меркам четвёртый ранг соответствовал специалисту с пятью годами опыта, из тех, на ком держится любое конструкторское бюро, и при другой жизни я бы с радостью взял такого в свой отдел.

— Если нейросеть снята, значит, знания у него пропали? — спросил я.

— Нет, знания остались, и доступ к ним полный, — ответил Лука. — Но без нейросети он не может связаться ни с механизмами, ни с сетями, ни с искинами. Руками и головой он по-прежнему инженер, только тянуться к системе ему нечем.

Я кивнул, хотя представил себе скорее пилота, у которого забрали приборную панель, а штурвал оставили.

Брокер коротко переговорил с помощником, после чего тот передал торговцу небольшой чёрный диск. Я уже знал от Луки, что это банковский чип на предъявителя. Торговец приложил его к сканеру, дождался подтверждения и убрал в карман, а инженера вывели из клетки, и он ушёл, не оглянувшись.

— Сколько он стоит? — спросил я.

— Семьсот пятьдесят тысяч кредитов, — шепотом ответил Лука. — Самые дешёвые из таких, как мы, идут тысяч за пятьдесят. Средний уровень — двести-двести пятьдесят. Дальше цена растёт по экспоненте: чем выше ИИР, тем быстрее она уходит вверх, а те, у кого индекс совсем высокий, продаются уже за миллионы.

Никто не подписывал документов, не произносил торжественных обещаний и даже не пытался объяснить купленному человеку, что его ждёт. Вопросы, проверка данных, платёж, и человек перестал принадлежать самому себе.

Следующей выбрали женщину лет тридцати. У неё были усталые, но внимательные глаза. По словам торговца, она работала биологом, её ИИР составлял сто пятьдесят один, а в карточке ФПИ был указан опыт работы с квазиживыми системами. Брокер сверил сведения с помощником и снова расплатился, на этот раз суммой, которую Лука назвал как «ровно среднюю по рынку». Когда охранник открыл дверь, женщина встала сама, не дожидаясь жеста, и коротко кивнула остающимся:

— Держитесь.

Третьим стал совсем молодой парень, которому, судя по внешности, было не больше двадцати. Когда брокер указал на него, юноша заметно напрягся, а губы у него дрогнули. Он попытался скрыть страх, но получалось плохо.

— Техник, — пояснил Лука. — ИИР сто шестьдесят четыре. Начальный уровень, но потенциал высокий. Его берут на вырост, чтобы обучить и потом использовать по специальности.

Он выглядел почти мальчишкой, который случайно оказался не в том месте и до сих пор надеялся, что кто-нибудь сейчас объяснит ему происходящее и отпустит домой. Но никто ничего не объяснял, и сделка прошла так же быстро, как и предыдущие.

Четвёртым выбрали молчаливого мужчину с азиатскими чертами лица. Всё это время он сидел, опустив голову, и почти не реагировал на происходящее. Его карточка показала, что он врач второй категории, а ИИР составлял сто семьдесят четыре. Брокер, судя по разговору, специально искал такого специалиста для клиента, владевшего частной клиникой. Когда его уводили, врач впервые поднял голову и сдержанно поклонился остающимся, как кланяются коллегам после тяжёлого консилиума.

Последним остался пожилой мужчина, сидевший в углу клетки с подтянутыми к груди коленями. Он был худым, с редкими седыми волосами и глубокими морщинами. Ошейник на его шее выглядел так же, как у остальных, но индикатор мигал медленнее. Я заметил это ещё раньше, однако не понимал, что означала такая разница.

Брокер спросил о возрасте. Торговец ответил, что ему около семидесяти, а пролонгации, омоложения, он не проходил и без неё проживёт ещё несколько лет, зато его ИИР составляет сто семьдесят восемь. Когда речь зашла о специальности, выяснилось, что он физик.

Брокер некоторое время изучал его карточку, затем покачал головой и вернул её торговцу. Он сказал всего несколько слов, без раздражения или насмешки, как будто просто сообщал результат расчёта.

Лука перевёл:

— Не подходит. Клиенту нужен молодой специалист. Он так и сказал: «Возраст — это износ».

Брокер со свитой ушёл. Четверых пленников забрали, а старика оставили в клетке. Он даже не пошевелился, когда охрана открыла дверь и вывела остальных, и на его лице не было заметно ни обиды, ни страха, ни облегчения. Только спокойствие, которое трудно было отличить от безразличия.

Кирилл тихо произнёс:

— Четыре человека за несколько минут. Как заказ на складе.

Елена Дмитриевна стояла у стены, скрестив руки на груди. Она смотрела на проход, по которому увели людей, и наконец произнесла:

— «Возраст — это износ». Они даже не пытаются подобрать более приличные слова. Для них человек — ресурс с ограниченным сроком службы.

Я промолчал, потому что эта фраза задела меня сильнее, чем я хотел показать. Физик с индексом сто семьдесят восемь, человек, который по любым земным меркам был бы гордостью любого института, оказался в браке из-за лишнего десятка лет. А мне за шестьдесят, и в моей карточке, если у меня когда-нибудь будет такая, возраст стоит в том же ряду. Петрович, поднимая стакан, сказал «Следующий ты», и тогда это было шуткой про пенсию. Здесь шутка оказалась точнее: следующим могу оказаться я, только не в отставку, а в брак.

Я сел рядом со стариком, стараясь не нарушать его личное пространство, и колено тут же дало знать о себе, когда я опустился на скамью. Старик не повернул головы. Мы просто сидели рядом и слушали, как за решёткой гудит рынок.

Ближе к вечеру, если слово «вечер» вообще имело смысл под искусственным небом станции, у нашей клетки снова остановился мзин, тот самый, что приходил накануне, в длинном тёмном одеянии и с мягкой, почти бесшумной походкой. Он не смотрел на лица, а как будто читал нас насквозь, и этот взгляд снова скользнул по всей клетке и остановился на мне. Он что-то негромко спросил у торговца, и тот достал мою карточку ФПИ.

Лука переводил сквозь зубы, чтобы не привлекать внимания.

— Он спрашивает про тебя. Торговец называет цену.

Мзин склонил голову, и кончик его хвоста едва заметно дёрнулся. Он выслушал ответ, ещё немного помолчал и сказал несколько слов.

— «Я подумаю», — перевёл Лука. — На торговом языке это значит «не сегодня».

Мзин ушёл так же тихо, как появился, а я ещё долго чувствовал на затылке его невидимое внимание. Потом покупатели пошли снова.

Утро на рынке ничем не отличалось от предыдущего: искусственный свет заливал площадь, торговцы открывали стойки, охрана сменялась, а посетители неспешно переходили от одной клетки к другой. Одни торопились, словно у них был составлен список покупок, другие внимательно рассматривали пленников и подолгу беседовали с продавцами.

К нашей клетке подошли двое мужчин в простых, но добротных комбинезонах. На одном был коричневый комбинезон, похожий на одежду инженера, второй носил синий, напоминавший пилотский. Старшему, крепко сложенному мужчине с короткой стрижкой и обветренным лицом, было около пятидесяти. Его спутник выглядел лет на тридцать и держал в руках планшет.

Лука оживился, прислушался к их разговору и повернулся ко мне.

— Это не брокеры. Они покупают напрямую, без посредников.

— Кто они?

— Судя по акценту, аратанцы. Не аристократы, скорее рабочие или управленцы среднего звена. Похоже, строят что-то и ищут людей под конкретную задачу.

Старший покупатель остановился у решётки и внимательно осмотрел нас. Его взгляд отличался от взгляда вчерашнего брокера: он как будто пытался определить не цену, а то, насколько человек подходит для работы. Затем мужчина обратился к торговцу, и Лука стал переводить.

— Они строят торговую станцию на орбите молодой колонии. Им нужны диспетчеры с высоким ИИР, не ниже ста пятидесяти. Желательно, чтобы у людей было инженерное или техническое образование.

Я невольно посмотрел на Артёма и Кирилла. Они тоже услышали перевод и, кажется, сразу поняли, к чему идёт разговор. Оба стояли у решётки, стараясь сохранять спокойствие, но напряжение было заметно по их лицам.

Торговец достал карточки ФПИ. Покупатель выбрал две, Артёма и Кирилла, и начал сверять показатели с планшетом своего спутника. Они разговаривали негромко и деловито, без долгих торгов и театральных пауз: это была обычная закупка по списку, где требовались специалисты определённого профиля с заданными параметрами, и если человек подходил, его брали.

Лука переводил по мере того, как разговор становился конкретнее.

— ИИР сто пятьдесят семь и сто шестьдесят один. Оба подходят. Покупатель спрашивает, есть ли у них базовые знания. Торговец отвечает, что нет. Потом уточняют, установлена ли нейросеть. Её нет, и покупатель говорит, что поставит свою.

Он вдруг заговорил заметно медленнее. Дважды переспросил покупателей, будто не был уверен, что правильно понял услышанное, а затем повернулся к нам.

— Их переводят из статуса рабов в статус финансовых должников.

Я не сразу понял смысл сказанного.

— Как это?

— Рабство запрещено законами Содружества, а Аратан рабов не покупает, — объяснил Лука. — Поэтому покупатель выкупает их у работорговца и тут же оформляет как должников. Сумма выкупа и стоимость нейросети с базами записываются за ними как долг перед новым работодателем. Формально они больше не рабы, а контрактники.

Кирилл резко повернулся к нему.

— Подожди. Ты хочешь сказать, что нас продают, а потом мы будем работать за зарплату?

— Именно. Контракт на пятнадцать лет, начальная зарплата двадцать тысяч кредитов в месяц. Половина уходит на погашение долга, десять тысяч остаётся вам. Выкуп у каждого стоит тысяч триста-триста пятьдесят, нейросеть с установкой ещё сто пятьдесят-двести если поколение пятое, плюс базы диспетчера и технической подготовки, не выше третьего ранга, тысяч пятнадцать. К этому прибавятся проценты и расходы на ваше содержание.

— То есть выплачивать придётся пять сотен тысяч? — спросил Кирилл.

— Больше. С процентами и содержанием до миллиона. Но пятнадцать лет — это срок контракта, а не обязательно срок долга. Если станция будет развиваться, а зарплата расти, вы сможете направлять на выплату часть дохода сверх установленного уровня жизни и обязательных расходов. При хорошем раскладе долг закрывается за восемь-десять лет, иногда быстрее.

Он ещё раз уточнил детали у покупателя и добавил:

— Ошейники снимут сразу после подписания контракта. Диспетчер на средней станции получает от двадцати до тридцати тысяч кредитов в месяц, на большой от тридцати до пятидесяти. Станцию строят с расчётом на расширение, так что зарплаты со временем вырастут.

Я смотрел на Артёма и Кирилла и видел, как в их лицах борются отчаяние и осторожная надежда. Их всё ещё продавали, разлучали с нами и отправляли неизвестно куда, но теперь у них появлялась хотя бы какая-то перспектива.

— Им установят нейросети пятого поколения, — продолжил Лука. — Для Фронтира это очень хорошее оборудование. В Центральных мирах у военных уже начинают вводить десятое поколение, гражданским дают восьмое. В Империи Арвар и Империи Аратан у военных седьмое, а у гражданских пятое или шестое. На Фронтире даже четвёртое поколение считается удачным приобретением. Так что контракт, по местным меркам, очень приличный.

— Многие на Фронтире считают, что старшим расам выгодно задерживать распространение технологий. Они продают оборудование, которое для них уже устарело, но для молодых миров всё ещё считается передовым. Покупатели платят за него большие деньги, потому что альтернативы у них почти нет.

Я молча обдумывал услышанное. Возможно, Лука был прав, а возможно, упрощал ситуацию, но сама схема выглядела достаточно правдоподобной, чтобы отмахнуться от неё не получалось. Если у тебя нет доступа к более новым технологиям, приходится покупать то, что предлагают, даже если продавец давно перешёл на следующее поколение.

Артём и Кирилл получат нейросети раньше нас. Месяц назад я воспринял бы это как обычный технический факт, но теперь понимал, что нейросеть не просто электронный справочник: она давала интерфейс для работы с оборудованием, вычислительные возможности и доступ к базам знаний, которые могли изменить профессиональные перспективы человека. Правда, в отличие от рабской, у должника она будет принадлежать ему, хотя и оплаченная в долг.

Артём повернулся ко мне. Губы у него слегка дрожали, и он явно пытался подобрать слова.

— Антип Иванович, мы будем работать. Выкупим себя, а потом…

Он не договорил, потому что обещание было слишком большим, чтобы уместить его в одну фразу.

Кирилл подошёл и крепко пожал мне руку.

— Мы найдём вас, когда выплатим долг. Когда станем свободными. Найдём всех.

Елена Дмитриевна шагнула к своим аспирантам. Она положила ладонь Артёму на плечо, потом задержала взгляд на Кирилле, и в этом взгляде были и профессор, и человек, который теряет свою команду.

Михаил Сергеевич положил руку на плечо Кириллу и произнёс:

— Не обещай найти. Обещай выжить. А найти — это уже как получится.

Покупатели закончили оформление. Карточки прошли через сканер, торговец получил платёж, а Артёма и Кирилла вывели из клетки. Всё заняло не больше нескольких минут и обошлось без прощальных речей и документов, которые они могли бы прочитать или оспорить. Двоих людей просто забрали из клетки, где они провели месяц, и повели по проходу между рядами, мимо других пленников и чужих судеб. Подпись на контракте им предстояло поставить уже в другом месте, и с этой подписью на их шеях исчезнет металл.

Я смотрел им вслед, пока они не растворились в потоке людей. Они были немногим старше моего сына, и я поймал себя на мысли, что где-то там, на другом конце галактики, мои дети тоже остались одни, а я отсюда ничем не мог им помочь. Артём обернулся лишь однажды, коротко, чтобы убедиться, что мы всё ещё здесь, потом отвернулся и пошёл дальше.

Клетка стала заметно просторнее, и в этой просторности вдруг стала слышна тишина: скрип скамьи под чьим-то весом, собственное дыхание, далёкий звон шагов по металлу. В ней остались я, Михаил Сергеевич, Елена Дмитриевна и старик. Впервые за месяц я услышал, как звучит одиночество, когда рядом всё ещё сидят люди.

Я понял, что до сих пор воспринимал происходящее слишком прямолинейно: есть рабство, а есть свобода, есть решётка, а есть открытая дверь. Однако между этими состояниями существовало множество промежуточных ступеней: выкуп, долг, контракт, работа, зарплата и досрочное погашение. Система не была сплошной стеной, а скорее напоминала сложный механизм с несколькими режимами работы, а у механизма, как я знал по опыту, всегда есть переходы между режимами.

Михаил Сергеевич сел рядом со мной.

— Они говорили о переводе из рабства в долг. Понимаешь, что это значит?

— Что система умеет менять форму?

— Именно. Рабство, долг и контракт — разные оболочки зависимости. Но между ними есть разница. В одном случае тебя покупают и распоряжаются тобой напрямую. В другом ты хотя бы знаешь сумму, срок и направление, в котором можешь двигаться.

Он ненадолго замолчал, а я снова вспомнил Артёма и Кирилла, уходивших по торговой площади. Я не знал, насколько легко им будет выполнить условия контракта и не окажутся ли они в новой ловушке, но сам факт существования такого перехода был важен.

За решёткой продолжалась обычная жизнь рынка, и от того, насколько спокойно она шла, становилось только страшнее. Она работала последовательно и почти рационально: людей похищали, оценивали, продавали, а затем распределяли по рабочим местам, по правилам, которые большинство окружающих давно приняли. Когда над площадью зажглось вечернее освещение и в одном из кафе кто-то рассмеялся, я невольно усмехнулся. Улыбка вышла кривой и невесёлой, но впервые за долгое время я почувствовал, что начинаю понимать устройство этой системы. В любом механизме есть место, где зазор больше допуска, и теперь оставалось найти его.

Глава 5. Испытание холодом

К вечеру искусственный свет под куполом станции начал менять оттенок, постепенно приобретая золотистый цвет. Он имитировал закат, хотя за ним не было ни неба, ни настоящего солнца. Торговая площадь понемногу затихала: одни посетители уходили, другие направлялись к выходам, а торговцы закрывали стойки и пересчитывали выручку.

Именно тогда к нашей клетке подошёл покупатель.

Я заметил его не сразу. Сначала обратил внимание на людей вокруг: одни невольно замедляли шаг, другие отводили глаза и старались не задерживаться поблизости. Никто не бросался в сторону и не выражал почтения открыто, но в поведении прохожих появилось что-то настороженное, почти инстинктивное.

Потом я увидел самого незнакомца. Он был высок и одет в длинный тёмный плащ, капюшон скрывал верхнюю часть лица, а нижнюю закрывала тонкая маска из материала, похожего на замшу, с едва заметным узором вдоль скул. Это не было похоже ни на защитное снаряжение, ни на медицинскую маску. Скорее, перед нами стоял человек, для которого одежда являлась частью какого-то строгого церемониала. Он двигался медленно, но уверенно, и ему не приходилось протискиваться между людьми или добиваться, чтобы перед ним освободили дорогу: окружающие сами замечали его и немного меняли направление движения.

Я смотрел на него, стараясь понять, что именно вызывает такую реакцию, когда он заговорил с торговцем. Голос оказался неожиданным: мягкий, низкий, с плавными переходами от одного звука к другому. В нём не было ни угрозы, ни нарочитой властности, но каждое слово звучало отчётливо и весомо, и незнакомец говорил так, будто никуда не торопился и заранее знал, что его выслушают до конца.

Лука, стоявший у решётки, вдруг побледнел. Перемена была настолько заметной, что я сразу повернулся к нему: ещё минуту назад он выглядел усталым, но спокойным, а теперь его лицо осунулось, плечи напряглись, и он отступил на полшага, опустив глаза.

— Лука, — тихо позвал я. — Кто это?

Он не сразу ответил. Сначала посмотрел на незнакомца, потом на торговца, который уже поднялся из-за стойки, и лишь после этого наклонился ко мне.

— Аристо. Так простые люди называют аристократов. Очень высокого ранга. Торговец обратился к нему «гра», это обращение к аристократам и высоким чиновникам, но, возможно, он стоит ещё выше. По одежде точно не определить, но посмотри на торговца.

Торговец действительно изменился. Он выпрямился, убрал с лица привычное выражение скучающего хозяина рынка и теперь слушал покупателя с подчёркнутым вниманием. Суетливости в нём не было, однако прежняя непринуждённость исчезла.

— Кто-то из высших иерархов, — почти беззвучно добавил Лука. — Может быть, даже не только своего клана.

Разговор продолжался недолго. Покупатель говорил тихо, торговец отвечал коротко, и ни торга, ни попыток сбить цену не было. Лука прислушивался и время от времени переводил нам отдельные фразы.

— Он берёт всех вас. Вас троих и старика. Цену назвал сам. Торговец согласился.

Покупатель попросил карточки ФПИ, и торговец достал их из ящика и передал ему. Незнакомец изучал показатели неторопливо, задерживая взгляд на отдельных строках. Вопросов о внешности или физической силе пленников он не задавал, его интересовали только сведения в карточках. На моей он остановился дольше обычного, и Лука шепнул:

— Он смотрит на ИИР. У тебя сто девяносто восемь, а это выше, чем у почти всех на этом ряду.

Я не знал, радоваться или бояться: ещё утром такая цифра казалась мне скорее курьёзом, а теперь за ней прямо читалась цена.

В какой-то момент покупатель повернул голову к Луке и спросил о нём. Торговец ответил, и по тому, как он подбирал слова, я понял, что эта тема требовала осторожности. Лука слушал, не поднимая глаз, а потом тихо перевёл:

— Он спрашивал, можно ли купить меня вместе с вами. Торговец объяснил, что я не продаюсь. Я принадлежу гра Ван Абаю и передан торговцу во временное пользование для перевода. Купить меня нельзя, только арендовать, если договориться с владельцем.

Покупатель коротко кивнул и больше к этому вопросу не возвращался. И всё же в этом облегчении было что-то болезненное: Лука оставался здесь не потому, что был свободен, а потому, что уже принадлежал другому.

Я просунул руку между прутьями и крепко сжал его запястье.

— Выживай, — сказал я. — Это главное.

Он посмотрел на меня и кивнул, на этот раз без привычной попытки улыбнуться.

Сделка завершилась быстро. Покупатель передал торговцу банковский чип, тот приложил его к сканеру и дождался подтверждения, после чего нас вывели из клетки. Мы с Михаилом Сергеевичем, Еленой Дмитриевной и стариком пошли следом за покупателем и его свитой, а Лука остался у пустой клетки. Уходя, я оглянулся. Он стоял неподвижно, пальцы его касались собственного ошейника, и я вдруг понял, что после Артёма и Кирилла теряю последнего человека в этом мире, которого успел узнать, а он остаётся совсем один.

Мы направлялись к причальному отсеку, но вскоре стало ясно, что путь туда окажется длиннее, чем я рассчитывал. Покупатель останавливался у других клеток. Сначала я решил, что ему нужно проверить какие-то документы или уточнить детали сделки, однако он каждый раз обращался к торговцу, просил карточки ФПИ и выбирал очередного пленника. Причём выбирал тех, на кого большинство посетителей, судя по всему, даже не смотрело.

Стариков.

Первым был сухой мужчина с дрожащими руками и родимым пятном на голой макушке. Вторая оказалась женщиной, почти полностью поседевшей, с глубокими морщинами и усталым взглядом, и когда её выводили из клетки, она оглянулась на меня и прошептала что-то, чего я не расслышал. Затем он выбрал высокого сутулого человека, который с трудом выпрямлял спину, и тяжёлого, обрюзгшего мужчину с одышкой, для которого каждый шаг был усилием. Один из тех, кого вывели следом, споткнулся у выхода, и стражник уже поднял руку, но покупатель едва заметно повернул голову, и рука опустилась.

За ними последовали другие. Каждый раз всё происходило одинаково: короткий разговор, карточка ФПИ, проверка данных, оплата, никаких долгих обсуждений, и купленных стариков выводили из загонов, после чего они присоединялись к нам.

Я начал считать. К тому моменту, когда мы добрались до причального отсека, за нами шли одиннадцать пожилых пленников, а вместе с нами набралось пятнадцать человек. Взглянув на них, я понял, что и сам стою в этой колонне: у меня сто девяносто восемь баллов, но по возрасту мне здесь самое место, рядом с теми, кого вчера отбраковал бы любой брокер.

Но количество было не единственной странностью. Покупатель всякий раз внимательно изучал одну и ту же часть карточки: он задерживался на строках с ИИР, иногда возвращался к ним и что-то уточнял у помощника. Возраст тоже явно имел значение, но сам по себе не объяснял его выбор, ведь некоторые из стариков выглядели почти беспомощными, а их карточки, судя по реакции покупателя, содержали сведения, которые делали их ценными.

Когда свита немного отдалилась и мы могли говорить негромко, Михаил Сергеевич наклонился ко мне.

— Вы заметили, что он смотрит на ИИР?

— Да. И выбирает только пожилых.

— Обычно возраст снижает стоимость человека, особенно если речь идёт о физическом труде. Здесь всё наоборот.

— Значит, им нужны не рабочие руки. Но зачем ему люди именно такого возраста, я пока не понимаю.

В его голосе звучало беспокойство. Михаил Сергеевич не пытался придумать объяснение ради того, чтобы заполнить тишину, и от этого его слова тревожили сильнее.

Причальный отсек оказался огромным. Вдоль нескольких уровней стояли корабли самых разных размеров: небольшие грузовые суда с массивными корпусами, вытянутые аппараты с узкими носами, тяжёлые машины с внешними грузовыми модулями. Над причалами двигались автоматические платформы, а вдоль стен тянулись транспортные направляющие. Наш покупатель не задерживался возле ближайших кораблей и вёл свиту к дальнему причалу.

Когда я увидел стоявший там аппарат, то невольно замедлил шаг. Это был не просто большой корабль, он напоминал гигантского ската: плоский широкий корпус плавно переходил в крылья, а изгибы поверхности были настолько цельными, что взгляд не сразу находил границы отдельных конструктивных элементов. Матовый тёмно-серый материал почти не отражал свет, лишь местами отдавая слабым металлическим блеском.

— Я не инженер, — тихо сказал Михаил Сергеевич, — но даже мне видно, что так не строят. Где швы? Где крепления?

— Нет ни одного, — ответил я. — И размах крыльев, наверное, около километра. Я пытался прикинуть по окружающим конструкциям, но, возможно, ошибаюсь.

Даже приблизительная оценка заставляла усомниться в собственном восприятии. На поверхности не было ни вмятин, ни следов ремонта, ни обычных для крупной техники потёртостей, а отсутствие привычных выступающих узлов и внешних коммуникаций делало попытки понять устройство корабля почти бессмысленными. Лука рассказывал нам о технологиях Содружества, но даже с учётом услышанного этот аппарат казался чем-то совершенно иного уровня. Зачем владельцу такой корабль, чтобы перевозить на нём рабов?

Я не успел обдумать это до конца, потому что нас повели по аппарели внутрь.

Трюм оказался просторным, чистым и неожиданно тихим. Вдоль стен тянулись гладкие панели, светильники давали мягкий рассеянный свет, а пол под ногами был чуть тёплым. Воздух пах не топливом, дезинфекцией и чужим потом, как на корабле работорговцев, где мы провели предыдущий месяц, а чем-то лёгким и цветочным. Стариков завели так же, как и нас, и мы встали возле стены. Члены свиты вышли последними, и шлюз закрылся почти бесшумно, без привычного лязга металла.

Я услышал тихий щелчок, потом ещё один, чуть дальше.

Сначала я почувствовал лёгкую тяжесть в голове, как после долгого рабочего дня, когда слишком долго смотришь в монитор и глаза уже не могут нормально сфокусироваться. Я моргнул, потёр переносицу и попытался вдохнуть поглубже, но не помогло. Контуры стен начали расплываться, светильники вытянулись в мутные полосы, а пол качнулся под ногами. Я сделал шаг к стене, собираясь опереться на неё, но не рассчитал расстояние и ударился плечом. В ушах появился глухой шум, мышцы перестали выполнять привычные команды, и колени подогнулись.

Последним осмысленным ощущением стала чужая рука, скользнувшая по моему плечу, когда я падал.

Потом сознание погасло.

Сначала пришёл холод. Он не нападал, а просачивался, как вода в трюм, и в ту минуту, когда я решил, что это всего лишь сквозняк, кожа уже горела от мороза.

Я стоял на своей кухне, и она была вся белая. На столешнице, на плите, на кружке с недопитым кофе лежал плотный иней, а по стёклам окон полз узор, похожий на трещины, которые расходились всё шире. Рисунки на холодильнике, те самые, что дети когда-то рисовали, хрустнули от моего дыхания и рассыпались ледяной крошкой. Телефон на столе мигнул в последний раз и погас, и в наступившей темноте я понял, что никто не позвонит.

Я попытался дойти до двери, но ноги не двигались. Пальцы покрылись белым, потом синим, потом стали чужими, как перчатки, надетые на кого-то другого. Зубы стучали, каждый вдох резал горло ледяной проволокой, а на ресницах намерзали слёзы, склеивая веки. Я кричал, но звук не выходил, застывая во рту, и квартира слушала моё молчание так же, как слушала его годами.

Потом дрожь начала стихать, и это было страшнее самой боли: тело перестало бороться, и вместе с ним уходило желание бороться самому. Мысли путались, ледяная тяжесть расползалась по груди, и я ясно понимал, что не согреваюсь, а просто остаюсь без сил.

Сердце ударило, замерло, ударило снова, слабее, и я лежал на полу собственной кухни и ждал следующего удара, как ждут шагов на лестнице, с которыми не может прийти никто. Он всё не приходил, пока тишина не стала плотнее льда, а последней мыслью было, что кто-то из детей войдёт в эту квартиру и найдёт на полу то, что от меня осталось.

Я всплыл из небытия с громким вдохом.

Меня трясло так, что зубы стучали, а мышцы живота и спины болезненно сокращались. Несколько секунд я не понимал, где нахожусь, потому что смерть ещё стояла перед глазами, и я пытался поднять руку, чтобы заслониться от холода. Рука ударилась о прозрачную поверхность, я дёрнулся и открыл глаза.

Надо мной была прозрачная крышка, за ней белый потолок, яркий свет и несколько тонких линий, уходивших в стену. Я лежал на жёсткой поверхности, по краям капсулы виднелись плотные уплотнения и небольшие датчики, а на внутренней стороне крышки блестел иней. Я попытался сесть, но тело не подчинилось сразу: мышцы дрожали, голова кружилась, а во рту пересохло так, что язык казался чужим. Воздух вошёл в грудь, но она отозвалась неприятным спазмом, и тут же по телу прошла короткая волна тошноты, знакомая по кораблю работорговцев. Под полом едва заметно загудело: корабль выходил из гипера.

Я был жив. Эта мысль оказалась настолько простой и важной, что несколько секунд я не мог думать ни о чём другом. Сердце билось быстро и неровно, пальцы болели, когда я попытался сжать их, ноги тоже отзывались тупой болью, но я чувствовал их, чувствовал тело, дыхание и собственное сердце.

Я потянулся к шее, и пальцы наткнулись на голую кожу и узкую полоску вдавленного следа. Ошейник сняли. Прохладный воздух коснулся места, где месяц висела чужая власть, и я не знал, радоваться этому или пугаться: слишком многое требовало объяснений, а получить их было не от кого. Колено отозвалось привычной тупой болью, и это почему-то успокоило, потому что хоть что-то в мире осталось прежним.

На панели у головы мерцали индикаторы, но никаких надписей на знакомом языке не было. Я не знал, действительно ли нас заморозили или использовали какую-то более сложную технологию, но иней на крышке и ощущения во сне подсказывали самое очевидное объяснение. Как именно это работало, я понять не пытался: было ли это воспоминание тела или игра мозга, сейчас значения не имело.

Я снова попробовал пошевелиться, и на этот раз получилось поднять руку и коснуться крышки. Пальцы дрожали, и движение было неловким, но они слушались. Только теперь я различил в комнате другие звуки: кашель, тяжёлое дыхание, приглушённые стоны. В соседних капсулах лежали остальные. Михаил Сергеевич уже открыл глаза и пытался приподняться, но несколько раз соскользнул обратно. Его лицо было бледным, волосы растрепались, а очки лежали где-то у плеча. Он нащупал их, надел и некоторое время сидел, опустив голову, тяжело дыша. Рядом зашевелилась Елена Дмитриевна, а дальше по ряду виднелись ещё капсулы, где старики лежали неподвижно, и только по тому, как едва заметно вздымалась грудь у одного из них, можно было понять, что он жив.

Когда Михаил Сергеевич наконец посмотрел на меня, я увидел в его глазах не привычное профессиональное любопытство, а растерянность человека, который пережил нечто, для чего у него не было объяснения.

— Антип Иванович… — хрипло произнёс он. — Вы тоже…

Он не закончил, и я кивнул.

— Холод. Вы тоже чувствовали, как останавливается сердце?

Михаил Сергеевич медленно кивнул. Мы замолчали, и никто не пытался успокоить остальных словами о том, что всё закончилось, потому что мы ещё не знали, закончилось ли что-нибудь на самом деле.

Я опустился на край своей капсулы и обхватил себя руками. Дрожь постепенно ослабевала, но внутри всё ещё сохранялось ощущение холода, и не столько физического, сколько того, что осталось после пережитого. Больше всего меня пугало не то, что я испугался смерти, это было понятно. Страшнее оказалось другое: в какой-то момент я почти перестал сопротивляться, не потому что решил сдаться, а потому что тело и сознание больше не могли работать как прежде. Я сжал кулак, потом разжал, и пальцы отозвались болью, но слушались.

Иней на крышке капсулы уже начал таять, оставляя на прозрачной поверхности тонкие мутные следы, и я хотел задать Михаилу Сергеевичу ещё один вопрос, когда в коридоре за дверью послышались шаги. Они были лёгкими и ровными, почти беззвучными, и от каждого из них в воздухе чуть отчётливее становился тот самый цветочный запах, который я заметил ещё в трюме. Мы одновременно повернули головы, и все в комнате, кто мог двигаться, замерли.

Дверь плавно разошлась.

Сначала я увидел ноги вошедшего: длинные, непривычно тонкие, обутые в мягкие высокие сапоги. Затем узкое тело, стройное и подтянутое, руки с длинными пальцами и светлую одежду, плотно облегавшую фигуру. Существо остановилось у входа, и в том, как оно держалось, чувствовалась абсолютная уверенность: он двигался так, как двигаются хищники, которым не нужно торопиться, потому что добыча уже никуда не денется.

Я поднял взгляд. Лицо было узким, вытянутым, с очень светлой кожей и необыкновенно красивым, настолько правильным, что в нём не за что было зацепиться. Уши длинные, заострённые, заметно выступали по бокам головы, большие тёмные глаза казались почти чёрными, а светлые волосы были собраны назад и падали по спине. Я смотрел на него глазами инженера, пытаясь найти хоть что-то знакомое в пропорциях, в длине конечностей, в движениях, и находил только ощущение хорошо рассчитанной конструкции, где нет ни одного лишнего грамма.

Он что-то произнёс. Фраза была мелодичной и плавной, с переливами, похожими на музыку, и я не понял из неё ни слова. Я обернулся к решётке, по привычке ища глазами Луку, и вспомнил, что он остался на станции и теперь вокруг нет ни одного человека, который мог бы перевести.

В голове всплывали образы, которые я прежде считал исключительно выдумкой: книжные иллюстрации, старые фильмы, сказки, которые когда-то читали детям перед сном. Мозг цеплялся за единственное подходящее слово, хотя я понимал, насколько нелепо оно звучит в этой ситуации.

— Да ну на хрен… — вырвалось у меня.

Существо чуть повернуло голову, а я сглотнул, не отводя взгляда.

— Эльф, — выдохнул я.