С любовью, Феликс

Предисловие редактора

Иной находит подобные собрания развлекательными. Другие же предпочитают хранить личную переписку при себе, не разбрасываясь письмами, как деньгами. Я же предпочитаю рассматривать их художественную ценность под призмой прошедшего времени. Будучи свидетелем многого из описанного далее, я взял на себя смелость опубликовать данные письма, доставшиеся мне по чистой случайности. Я ни в коем случае не искал возможности обладать авторскими правами на них, или же продать по выгодной цене какому-нибудь умельцу. Нет, увы, ничто из этого не прельщало меня так, как желание разогнать собственную скуку. И скуку читателя, разумеется.

Я взял на себя ответственность привести все письма в авторской редакции с некоторыми стилистическими изменениями речи, дабы тебе, читатель, было легче понимать прочитанное, и, должен заметить, их первоначальный владелец обладал удивительно скверным слогом и понятием, как должна вестись переписка. Кроме того, я не могу ручаться за правдивость описанных событий, несмотря на то что лично присутствовал при некоторых из них. К большому сожалению, часть писем была безвозвратно утеряна, и в этом вина только меня и моих дрожащих рук, державших бокал при прочтении этого нетленного произведения.

Прежде я бы сказал, что пытался предпринять попытку отредактировать приведенный ниже текст. Сейчас же я считаю, что ничто так точно не передает характер и взгляды автора, как искренняя и честная подача текста в первоначальном виде. Я позволил себе сделать несколько заметок по тексту, чтобы тебе, читатель, было проще пробираться сквозь поток мыслей автора, однако все они приведены только из беспокойства о легкости чтения.

Я бы хотел оградить читателя от некоторых деталей, приведенных в этом произведении, но вынужден лишь предупредить и напомнить о важности критического мышления и недоверии ко всему, что пишет автор. Многие из персонажей обладают скверным характером — особенно я, — но это не умаляет важности и ценности приведенного ниже текста. А события, в которых раскрывается история, носят порой аморальный характер — что я не могу осуждать. Тем не менее я настоятельно рекомендую читателям вести праведный и честный образ жизни, лишь изредка обращаясь за советом к героям данной истории.

Возможно, среди этих страниц вы найдете ответы и для себя.

Пролог, в котором ровным счетом ничего не происходит

Милостивый друг мой,

Ежели и есть на свете событие более удручающее, чем проведенное Рождество с твоей матушкой, так это случившийся давеча со мной конфуз.

Как ты и предрекал, очередное задание обернулось фарсом, а я — беглецом из чужой конюшни. Опустим милые маленькие подробности, как я оказался в столь затруднительном положении тет-а-тет с прекрасной юной особой, потому как все самое интересное началось, стоило ее батюшке случайно застать нас в чрезмерно компрометирующей даму позе.

— Вон! Пошёл вон, паскудник несчастный!

— При всем уважении, ваше высокородие, но так обращаться с гостями…

— Я тебя сейчас этими руками придушу, пёс безродный!

— Поверьте мне, вышло недоразумение! Ваша дочь сама на меня запрыгнула!

Кинжал просвистел около моего уха, впечатавшись в стену позади, намного быстрее, чем я успел объяснить, почему так спешно натягивал одежду. Раскрасневшееся лицо помещика напоминало скорее переспелый помидор, а его тонкие усики над верхней губой тряслись от ярости. И я бы признал, что это зрелище стоило того, чтобы быть оставленным в веках — ты ведь знаешь, насколько я люблю запоминаться окружающим своими приездами, — но появившиеся в руках вилы отговорили меня от этого.

— Было приятно пообщаться, сударь! Пишите, если снова понадобится помощь с полуденницами и, — я в припрыжку попятился к выходу из конюшни, пытаясь надеть хотя бы одну туфлю, — не работайте в полдень! Честь имею!

— Не имеешь ты никакой чести, ублюдок подзаборный!

Я успел вылететь за дверь ровно в тот момент, когда вилы наконец покинули трясущиеся руки помещика и, пролетев мимо меня, разрубили несколько тощих деревцев пополам. Я замер. Разрезанные стволы тоже. Подождав, пока я достаточно на них налюбуюсь, верхняя часть медленно поползла вниз. Слишком ровный разрез для человека. Слишком сильный бросок, чтобы…

— Ату его!

Да господи боже мой! Как будто я совершил какое-то святотатство и разграбил алтарь местного божка!

Бег по пересечённой местности никогда не был моей сильной стороной. Кустарники хлестали меня по лицу, цеплялись, оставляя на одежде обломки веток, листья и пыльцу, отчего я уже через пять минут начал чихать. Стоило оставить себе на будущее пометку: всегда проверять отцов милых незамужних девушек.

Один раз меня чуть не укусила за пятку собака — я едва смог от неё отбиться. Ладно, вру. Она попала в охотничий капкан. И кто вообще ставит капканы на цветочных полях, если только не планирует гнать через него случайно пойманных любовников дочерей?! Точно не благопристойные жители сельской местности, для которых из развлечений существуют только бридж, ярмарки и посиделки у камина.

Пришлось петлять по округе почти час, сбивая со следа надоедливых псов. Ничто этих тварей не брало: ни переход реки вброд, ни настойки, которыми нас снарядили перед отъездом. Отстали они от меня, только когда мы приблизились к деревне, пыхтящей черным дымом из своих маленьких труб.

— Барин! Барин!

Кажется, шея заныла от одного звука Колькиного голоса. Хотя, если по-честному, она болела у меня с самого отъезда из столицы. Горела, пылала и просила расчесать себя до крови каждую секунду. И сейчас все стало только хуже.

— Чего тебе, Колька? — нервно отмахнулся я, даже не оборачиваясь на тяжелое запыхавшееся дыхание. — Зачем отвлекаешь?

— Та пушто вы, барин, исчезли-с посередь ночи! Ни слуха, ни духа! Баба моя, ховорит, барин-де ушли-с. А кудысь ушли-с не ховорит!

Колька обогнул меня и услужливо открыл дверь в корчму, из которой тут же пахнуло спиртным, чесночным салом и потом. Не самый аппетитный аромат, но слюнки у меня потекли, отгоняя прочь чешущееся ощущение в шее. Корчмарь возник передо мной, стоило Кольке закрыть за нами дверь, и за пару монет сразу же провел в отдаленную обустроенную комнату на втором этаже, которая могла подойти для житья какого-то оборванного путника, но никак не ведущего сотрудника правительственной организации. Впрочем, в усадьбу мне путь был уже заказан, и воротить нос от единственного приличного заведения в округе, было глупо.

Выдохнув, я повалился на скамью и жестом, приказал принести мне выпить.

— Вы чевоись смурной такой-с? — лицо Кольки возникло передо мной слишком близко, и я отшатнулся, ударившись затылком о стену. — Али баба моя вам не прихлянулась-с?

— Да, — пробормотал я, едва ли понимая, зачем он все время добавляет в конце эту раздражающую «с». — То есть нет! Нет!

— Не прихлянулась-с?

— Оставь, Колька. У меня работа.

Я отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и только его полный преданности щенячий взгляд, проникающий куда-то слишком далеко — что мне совершенно не понравилось, — заставил не прогнать его тут же прочь.

— Значимось не прихлянулась. Эх! — Колька стянул с головы шапку и, смяв ее в руке, прижал к груди. — Это все девка баринова! Ведьма евойная!

— Да какая она ведьма, Колька, — я мечтательно вздохнул, провожая взглядом принесшую кружку пива служанку. — Так, всего лишь зазноба.

— А я вам ховорю, — глаза Кольки сверкнули, как бывало всякий раз, стоило ему увидеть бутыль браги, — ведьма она! Марыська моя пошла по хрибы, а там эта!

Он сделал большие глаза и потряс головой, словно я должен был сам догадаться, кто там был.

— Эта?

— Эта. Девка баринова. Холая.

Я не мог сказать, что это было нечто, автоматически возводящее женщину в ранг ведьмы. Но Кольке было виднее, поэтому переубеждать его я не стал. Только подавил мечтательное настроение и на всякий случай сел на скамью, тут же закинув ногу на ногу. С этого ракурса Колька был еще больше: широкий в плечах и высокий. Его бы к нам в охотники… Так, нет. У нас и так полный штат необучаемых сотрудников. Куда еще и Кольку учить этикету, правилам и порядку работы? Правда?

Знаешь, не будь у меня жизненной необходимости получить повышение, я бы никогда не сунулся в южные районы империи, ведомый одним лишь желанием долга и верности. Глупость. Моя страна исчезла. Мое имя едва ли было знакомо местным жителям. Мой язык с трудом ворочался, выдавливая из меня услужливые «Да, ваше высокоблагородие» или «Да, сию же минуту» каждый раз при встрече с магистром. Нет, конечно, я мог бы бросить все и отправиться в странствия, но денег у меня хватило бы, только чтобы доехать до ближайшей почтовой станции. Дух авантюризма чах во мне с каждым днем, а желание собрать небольшой увлекательный аттракцион из табуретки и каната — только росло.

Неупокоенные духи. Легкое дело для такого опытного сотрудника как мы с тобой. Еще одна галочка в послужном списке и документах на повышение. Хотя я бы предпочел, чтобы работа была в столице. Ближе к дому, к работе. К тебе и нашим посиделкам в кабаках до рассвета. В конце концов вдали от столицы было трудно найти приличного заведения или бала, а усадьба, предоставившая нам временное пристанище, могла вместить в себя максимум 15 гостей, каждого из которых я запомнил в лицо уже на второй вечер. Тучная барыня с бородавкой на носу — ее усы снились мне еще несколько ночей. Усатый председатель местного собрания с моноклем, кичившийся тем, как в молодости объезжал норовистых жеребцов. И полуслепая старуха, каждый раз спрашивавшая, как меня зовут, с видом, будто ей действительно интересно.

— Иди, Колька. Мне спать охота!

Искреннее возмущение на лице Кольки могло пробудить во мне остатки увядающей с молодостью совести, но я проигнорировал это ощущение, повалившись на скамью и накинув на лицо цилиндр.

— Так чевоись вы хотели, барин? Всю ночь пьянки-гулянки. Спите до полудня! А как проснетесь — сразу требуете-с бокал шампаньскохо! Не мудрено, что вам спать охота! Мне бы тоже хотелось!

В последний раз махнув на Кольку рукой, я почувствовал, как поток легкого ветра мазнул меня по щеке вслед закрывающейся двери. Громкий шум снаружи приглушился массивным куском дерева, который тут был и за безопасность, и за средство выгонять недовольных посетителей. Сон все никак не шел, и я ворочался на узкой скамье, почесывал шею и морщился, когда случайно задевал свежие раны от ногтей.

Кажется, мне снилось поле. Широкое золотистое поле пшеницы с маленькими алыми вкраплениями мака. Никто не сажал его среди колосьев. Нет. Мак сам налетел на поле, повсюду раскидывая свои семена. Они всходили на глазах, тянулись вверх и распускались алыми бутонами, стоило мне пройти мимо них. Высокое голубое небо тянулось до горизонта, откуда на меня поглядывала сизая тяжелая туча. Маки цеплялись за одежду, прилипали к ней, как колючки, и разносились все дальше, пока золото не поглотилось багровыми цветами. Они дурманили, нагоняли сон, и я проваливался все глубже, вышагивая среди багрово-золотых колосьев. Я шел, и каждый мой шаг тяжелым ударом отзывался в висках, проносился по голове и звенел колокольным набатом. И с каждой секундой эти удары становились все отчетливей и отчетливей.

Пока сквозь сон я не понял, что это кто-то стучится в дверь.

— Ва… Ваше благородие!

Дверь скрипнула и приоткрылась. Я не видел лица, но знал, что это был Николай — его стойкий парфюм разносился на всю корчму каждый раз, стоило ему перешагнуть порог. С Колькой их роднило разве что имя, потому как, будучи выходцем из богатой семьи, Николай предпочитал изысканные вина, прекрасных дам и просыпаться на работу после полудня. Чего ему никогда не давал делать напарник, выполнявший за меня всю работу по воспитанию молодого поколения. Удивительно, что Николай еще не сбежал от нас, как сбежал от «папеньки с маменькой».

Хотя время еще покажет.

— Ну что там еще? — причмокнул я, с силой сжимая глаза и надеясь, что незваный гость не прервет мой сладкий сон окончательно.

— Т-т-там еще одно тело.

К концу предложения Николай совсем стих, и я расслышал как позади него низкий грудной голос Стася пробухтел «Пока ты тут докладываешь, там еще один появится!», а затем Николая оттолкнули из прохода, повалив на ближайшую скамью — та скрипнула, как скрипело все в этой корчме, начиная от мебели и заканчивая мной, если разбудить меня раньше положенного.

— Ваше благородие! — Стась внесся в комнату широкими шагами и навис надо мной, тяжело дыша прямо в лицо запахом чеснока и спирта. — Труп мужчины. На вид лет двадцать, но точно определить невозможно — мы послали уже за местным медиумом, но сомневаюсь, что он приедет раньше следующей недели. У них какой-то… сабантуй. Даже на наш запрос они отвечали нехотя.

— Что-то еще?

Я зевнул и потянулся, поднимаясь на скамье. Сон мог легко ускользнуть от меня. В отличие от трупа. Но Стась всегда считал, что отоспится в другой далекой жизни, где ему выдадут красивую девушку и много вина за боевые заслуги. Разочаровывать его я не спешил, а потому только скупо кивал на все мечтательные увещевания оного.

— Есть свидетели. Некая нежная барышня, утверждавшая, что видела нападавшего.

— Вот как? — я едко хмыкнул, протирая глаза от налипшего на них сонного песка. — Обычно они падают в обморок и пребывают без сознания все время преступления! Я удивлен. Может она и убила?

— Мы тоже так подумали. — Стась вздохнул и выглянул в окно, делая вид, что не замечает, как я упорно пытаюсь завязать шейный платок. — Сначала. Первичная проверка опровергла эту теорию.

Первичная проверка. Помнится мне, когда я впервые познакомился со Стасем Горевичем, он едва ли мог сказать что-то культурнее нескольких ругательств, которые умело складывал в имеющие смысловую нагрузку предложения. Сейчас же он беспрестанно поражал меня развитием, за которым скрывалась тщательно спрятанная обида на Николая за лучшие условия жизни в детстве. Поставить тридцатипятилетнего охотника в пару двадцатилетнему парню было моим самым большим риском в жизни. И, судя по статистике успешных дел нашего подразделения, он был оправдан.

— Да я смотрю, ты, Стась, новые слова выучил!

— У вас учусь, Феликс Григорьевич. — Он отвесил мне шутливый поклон. — У лучших. Собирайтесь. У нас новое дело, и труп не будет ждать, пока вы съедите бутерброд с икрой и запьете это все квасом.

— Икру не запивают квасом, Стась, — многозначительно хмыкнул я.

— Вчера вы были иного мнения.

Я поперхнулся набранным в рот квасом и сквозь боль сглотнул, несколько раз ударив себя по груди. Вчерашний день смутными образами вспыхивал в памяти, но я едва ли мог их соотнести между собой. Я пришел в себя на сеновале утром, вспотевший, пропахший ароматом женских духов и абсолютно трезвый. Все, что было до, вычеркнулось болью в шее и запахом пряных трав.

Я поежился, ощутив на себе чей-то невидимый взгляд за спиной, но, когда обернулся, обнаружил только покрытую жирными разводами бревенчатую стену. Ничего, что могло бы смотреть на меня. Даже Стась не обращал внимания на мои попытки говорить со стеной — он все так же рассматривал улицу сквозь маленькое закопчённое окошко, свет из которого подчеркивал его широкие длинные усы.

Не выдержав более затянувшейся паузы, я вскочил и направился к выходу.

— По коням, господа! По коням.

***

Я успел трижды задремать, пока мы медленно катились на телеге к соседней деревне. Кобыла то и дело останавливалась, и извозчику приходилось погонять ее, сопровождая все бранью и хлесткими ударами кнута. Увы, эффект этот действовать лишь следующие несколько минут, за которые мы успевали проехать три сосны или парочку луж. Я не жаловался — любая лишняя минута в дороге удлиняла мой долгожданный отдых. Разве что мухи то и дело врезались мне в лоб и рот, стоило запрокинуть голову и захрапеть.

Телега дернулась и остановилась.

— Приехали! Слезайте-с!

Я попытался было что-то возразить, но Стась уверенной рукой пресек любые возмущения с моей стороны. Если честно, я до сих пор удивляюсь, почему позволяю этому наглому охотнику вести себя со мной так, будто это не я его начальник. Но нет, его стальная хватка держала на плаву нашу ячейку Ордена, гордо именуемую двадцать пятым отделом тридцать девятого подразделения. Не слишком гордое звание, должен я заметить. Учитывая все наши награды и признания, мы стоили быть как минимум двадцатым отделом. Но на все мои увещевания я получал только отмашки и недовольное выражение лица начальства. Меня даже ни разу не приглашали на аудиенцию к директору департамента, а я был не каким-то захожим охотником!

— Далеко еще?

Ответа не последовало. Потому что он был и не нужен. Суетившаяся неподалеку от нас толпа возбужденно перешептывалась. Настолько тихо, что слышно было с расстояния нескольких десятков шагов. Почему мы вообще решили, что это дело по нашей части, не помнишь? Кажется, это ты cо всем опытом и ответственностью ведущего координатора ордена заявил, что люди редко склонны обезглавливать других людей голыми руками. Рваные раны, неровные края, хлещущая по все стороны кровь — убийца не отличался галантностью. Иногда мне казалось, что раны выглядят так, будто кто-то грыз шею зубами.

И все же вести дело поручили нам, а не тебе.

Даже издалека я разглядел натекшую багровую лужу, которую по округе уже успели своими лаптями разнести крепостные. Они кружили вокруг тела, как вокруг рождественской ели, о которой они, разумеется, в своей глуши знали едва ли больше, чем я о средствах женщин сохранять свою красоту и молодость, кроме как ваннами с молоком и медом. Кто-то рассказывал о крови младенцев, но я предпочитал думать, что это названия каких-то дорогих духов с Востока.

Расталкивать крестьян не пришлось — они сами очень быстро для своих необъятных крестьянских размеров бросились в рассыпную, стоило Стасю замаячить перед ними. Конечно, это потому, что они не видели еще вышагивающего позади него меня, но я решил простить им эту невежественность. Наверняка они приняли Стася за того самого следователя из города, о котором судачила вся округа уже не один день. Хотя на самом деле им был я.

И я едва ли мог пережить подобное унижение, а посему поспешил оттеснить возвышающегося надо мной на голову Стася и приблизиться к телу.

— Прошу всех отойти подальше. — Я присел на корточки около того, что еще некогда было мужчиной (а это несомненно был мужчина, если судить по одежде), и жестом отогнал любопытных мужиков. — Здесь может быть заразно.

«Зараза» всегда была действенным методом против крестьян. Обычно их сдувало за несколько секунд, но эти крестьяне оказались на удивление стойкими! Либо они достаточно выпили, либо их местный знахарь обладал недюжинными познаниями в медицине, что они не боялись стоять так близко к трупу. Наверно, мне стоило в тот момент оттолкнуть их своей выправкой, но я слишком увлекся разглядыванием того, что было когда-то шеей несчастного.

Знаешь, с каждым новым телом становится все сложнее сохранять спокойствие. По началу я думал, что это просто совпадение. Но нет. Даже сейчас передо мной, стоит только закрыть глаза, стоят эти уродливые буквы U, выкорчеванные на телах погибших. Не подумай, что я размяк. Годы работы вместе должны были убедить тебя в моей непоколебимой преданности нашему делу. Увы, иногда становится тошно, думая обо всем, что приходилось делать. И подобные… инциденты, едва ли помогают спокойно спать по ночам.

Но вернемся к нашему трупу.

— Если ему лет двадцать, то я — Великий магистр. — Я медленно распрямился, отгоняя от себя неприятное осознание.

Обезглавленный человек передо мной — это человек, преследовавший меня с вилами несколько часов назад.

— Кажется, вы скучаете?

Она возникла позади меня легким дуновением ветра. Ее полупрозрачное платье просвечивало в отблесках свечей. Она была прекрасна, когда я смотрел на ее лицо в обрамлении милых маленьких кудряшек. Она была ангельски божественна, когда глупо надувала свои розовые губки, которые то и дело покусывала, чтобы придать им более насыщенный оттенок. Как будто этого было недостаточно, и я не до конца оценил все ее выпирающие из-под платья прелести.

И она была единственным, что все еще удерживало меня в этом душном, пропахшем потом, духами и воском зале.

— Папенька будет очень зол, если увидит нас вместе. — Она невинно захлопала глазками, прикрывая лицо быстро трепещущим веером.

— Вот как? Отчего же?

— Боится, что товар попортится, ежели каждому предлагать попробовать перед покупкой. А я что? — она наигранно вздохнула, возведя глаза к начищенной до блеска люстре. — Чахну в этой глуши. Изнываю без внимания. Все мои подруги уже замужем, а я так и хожу в девках. Папеньке не нравится никто, кто бы ко мне посватался. Он хочет для меня только самого-самого лучшего.

— Хороша та роза, что заморозки в саду встречает. — Я отхлебнул из поданного мне бокала. Вино в нем едва ли походило на те изысканные напитки из подвала Сильвена, но все же обижать хозяина не хотелось. — Впрочем, я люблю цветы. Любые.

По ее лицу проскользнула едва заметная полуулыбка. Опустив веер, она отступила от меня в сторону и кому-то коротко кивнула.

— Под окном моей комнаты растет яблоня. Чудесное дерево. Ровесница моего отца, — бросила она мне через плечо, одновременно протягивая руку какому-то сморщенному, как засохшая слива, старикашке. — В детстве мы играли с папенькой в охотника и добычу. Он забирался на яблоню и высматривал с нее добычу, изредка издавая победный рык, похожий на львиный, а я бегала под деревом, изображая милую маленькую овечку.

Я поперхнулся отпитым вином. Будучи на службе уже не один год, я слышал вещи и похуже, но все же игра в охотника и овечку была не настолько ужасной, чтобы отвадить меня от желания опробовать на прочность ветви этой яблони. Потому как одного взгляда на папеньку этой милой барышни было достаточно, чтобы прикинуть столько усилий пришлось приложить дереву, дабы удержать на себе десяток пудов[1].

— Непременно осмотрю ее при первой же возможности. Даю слово.

И что бы ты мог подумать? Я действительно испробовал на себе крепость этой яблони. Забраться на нее оказалось не самой легкой задачей, но ждавшая меня после этого награда стоило порванного камзола и рубашки. Колька еще долго ругался на меня на следующий день, но я вспоминал только горячие губы, ласкающие мою шею, пальцы и… И все остальное, о чем я не буду упоминать, дабы не смущать барышень в секретном отделе, которые наверняка прочитают это письмо, прежде чем передать тебе.

— Это глава усадьбы. Петр Демьяныч, — я обернулся на ошарашенно наблюдающих за мной крестьян. — Мы виделись с ним… сегодня утром. И выглядел он… — Я нахмурился, рассматривая рваную рану в том месте, где когда-то была середина шеи. — …более живым.

— Вот и мы так подумоли, — пробасил кто-то за спиной.

Я резко развернулся и смерил толпу мужиков оценивающим взглядом. Они взволнованно переглянулись и вытолкнули одного вперед. Тот сжимал в руках шапку и нервно моргал, все время рассматривая свои ноги.

— Ну мы когда пришли — одежу барина-то заприметили, — пробормотал он. — Вот и подумоли…

— Подумали, что этот бедолага ваш помещик? Воистину вы оказались умнее моих помощников!

Щеки Николая вспыхнули пунцовым, а Стась, присев, безразлично рассматривал травинки у себя под ногами. Надеюсь, он найдет что-то полезней спаривающихся божьих коровок.

Я еще немного порассматривал развалившееся тело, сглатывая подкатывавший к горлу завтрак. Не могу сказать, что он у меня был — женские поцелуи, увы, едва ли походили на что-то питательное или хотя бы сытное, но не были лишены того ягодного привкуса, какой я искал в каждой девушке, что оказывала мне внимание — но горькое послевкусие желудка отзывалось вязким ощущением на языке.

Муха опустилась на рваный край шеи и мерзко потерла своими маленькими лапками, готовая позвать своих сородичей на пир. И знаешь, эту картину я представил в тот момент слишком ярко, чтобы не опустошить свой желудок. Поэтому поспешил уйти.

— Соберите у них показания и найдите… — Я сглотнул, подавляя в себе рвотный позыв. — Найдите голову. Не хоронить же его в таком виде. А мне… мне надо прогуляться.

Я не дал им возможности меня остановить. Да и они не посмели бы: Николай слишком скромен, чтобы противиться моим приказам, а Стасю все равно, где и что я делаю, пока я заполняю за них формы Ордена и подписываю отчеты. Никто бы из них даже не заметил, случись со мной что-то или исчезни я на несколько дней. Нет, конечно, осознание этого каждый раз удручало меня, и я начинал привыкать к подобному отношению, но все же я был невероятно удивлен, когда зашел в ближайший пролесок, прошел немного в лес, а очнулся уже на сеновале. Представь себе, в соседней деревне! И в окружении коллег, которые не выглядели ни удивленными, ни озадаченными.

Как будто это что-то происходящее каждый день!

Из хорошего — шея перестала болеть, но ощущение, что я что-то упускаю, нахлынуло на меня с первой секунды, как я открыл глаза. И воспоминания, как кто-то следил за мной из чащи.

Пристально.

И поглощающе.

P.S. За сим откланиваюсь. Захворал. А чтобы описать все, случившееся со мной за последнее время, потребуется не одно письмо. Местный врач похож на душегуба и порывается пустить мне кровь. Жду скорейшего твоего ответа и приношу нижайшие извинения, что письма мои стали больше походить на очередную глупую историю из еженедельного журнала — у меня всегда была тяга марать бумагу всеми этими глупыми историями. Надеюсь, ты найдешь их занимательными. А я смогу отправить это письмо с ближайшей оказией.

С любовью,

Феликс

[1] Пуд — 16,38 кг.

Глава 1, в которой похмелье оказывается меньшей из проблем

Друг мой!

Знаю, что предыдущее письмо до тебя не дошло.

Потому что я до сих пор тебе его не отправил.

Но у меня была уважительная причина! Я несколько дней пролежал без сознания и сгорая от невероятной лихорадки. Не знаю, что за напасть меня одолела, однако я не хворал так с самого детства. И тот раз, когда мы вместе были в экспедиции на Восток, не считается: в той еде, что нам предложили местные, точно было что-то не то! Но ощущения те же. Мутит, озноб по всему телу, и ужасно хочется пить. Если бы я не выпил уже четвертую кружку кваса, начал бы сомневаться в том, что я в принципе сегодня пил хоть что-то. Если доживу до конца недели, обязательно расскажу тебе обо всем, что случилось за этой время, лично.

Но начнем по порядку.

Очнулся я так же внезапно, как и отключился. Разве что до отключки голова не раскалывалась, будто мы снова кутили с тобой недели три на Рождество. Едва продрав глаза, я сразу же наткнулся на светящуюся от радости физиономию Кольки. Ей богу! Однажды я сдамся и отпущу Кольку на все четыре стороны. Но произойдет это не раньше, чем моя бедная матушка преставится, долгих ей лет жизни. Она в Кольке души не чает и едва ли позволит мне расстаться с таким преданным слугой. Жаль ко мне она не так привязана.

— О, барин очнулись!

Колька навис надо мной и, схватив за плечи, потряс. Каждое встряхивание отзывалось голове ударом молота по тугому свинцовому обручу, обхватывающему виски. Надеюсь, это достаточно полно описывает картину.

— Что? Где?.. — я поморщился, закрываясь рукой от яркого солнечного света, пробивающегося из-за спины Кольки. — Где я? Что случилось?

— Так будто вы не знаете-с, барин! — всплеснул он руками. — Напились вы! Я ужо за вами по всей деревне-с бегал! Вы ж, барин, на мельницу с козой полезли! Как вы изволили сказать, оборзеть окрестности!

— Ой врешь ты все, Колька… — Я зажмурился от болезненного яркого света в глазах. — Как на духу врешь.

— Вот вам крест, барин! — Я не увидел, как Колька перекрестился, но почувствовал легкое покалывание в пальцах, когда его широкая фигура заслонила собой солнечный свет. — Чего-с мне врать-то? Вы ж, барин, как решитесь на что, так вас метлой не отгонишь! Ну а я что? Я человек маленький. При вас живу, вас же и боюсь, да и… — Я попытался подняться на локтях, но тут же повалился обратно на колючее и жесткое сено. Все плыло, я пылал изнутри, а голос Кольки доносился издалека, будто меня посадили под колокол. — Барин?! Барин! Вы чего-сь такой бледный?!

— Ой худо мне, Колька. Жар у меня. Не доживу я до свадьбы. Передай… — я попытался сглотнуть, но вместо этого подавился сухим кашлем.

— Вы мне помирать тут не думайте! Я за вас перед вашей маменькой в ответе! Она ж с меня, ежели с вами что случится-с, кожу наживо сдерет и в туфли перекроит!

— А мне вы все еще должны за ваши апартаменты в столице, когда вы от вашей маменьки наконец съехать решились.

О чем Стась никогда не забывал, так это о долгах.

Он появился из-за спины Кольки со своим привычно безразличным выражением лица. С ним он просыпался, отчитывался перед начальством и даже расставлял ловушки на оборотней. С ним его и похоронят. Помяни мое слово.

— Поднимайтесь, барин. Нужно вас отсюдова увезти побыстрее, пока местные не набежали. Бабы тут хуже куриц. Кудахтают так, шо скоро о вас все хутора знать будут! А ежели это случится, так ваша маменька…

— Пустит тебя на туфли. Знаю-знаю. — Я не сопротивлялся и позволил Кольке поднять меня, перекинув руку через его шею. Стась не помогал. Только шел рядом, пока меня тащили к очередной телеге. — Ты мне этим каждый раз грозишься, но пока что еще ходишь, а значит моя маменька не настолько ужасна, как ты ее малюешь. Хотя на чёрта она похожа.

Дышал Колька тяжело. Настолько громко и хрюкающе, что скорее напоминал превратившегося в человека хряка. Сочного и аппетитного. От одной мысли об этом у меня потекли слюнки и челюсть прорезала резкая боль, и я обмяк, потащив Кольку за собой на землю. Минутная слабость была бесцеремонно прервана Стасем, наконец удосужившимся помочь. Я едва ли мог передвигаться самостоятельно, но даже этот факт заставлял его недовольно сопеть и ворчать в своей привычной манере.

— Мне было бы намного удобней вас тащить Феликс Григорьевич, если бы вы перестали сопротивляться, — недовольно засопел Стась.

А не было бы намного удобней, если бы эти двое оставили меня в покое. На этом сеновале. И не тащили бы на кривую скрипящую телегу, в которой мне предстояло тащиться обратно в «нашу» деревню из «не нашей», считая каждую кочку. Как будто кляча Кольки специально выбирала самые ухабистые маршруты во всей империи!

О нет, поверь, в тот момент я ошибался, считая все маршруты, по которым мы проехали до этого, самыми ухабистыми. Двадцать луж, тридцать четыре кочки и восемнадцать поворотов, на каждом из которых меня перекатывало с одного края телеги к другому, как колбасу. Стась, хитрый лис, уселся рядом с Колькой и пыхтел трубкой: я слышал его тяжелое дыхание прямо над ухом и морщился от попадающего в нос дыма. Они все время разговаривали, но их слова не имели никакого смысла. Погода. Отношения. Урожай в прошлом году и подати. И ни одного слова про меня, как если бы меня просто не существовало.

Возможно, для них я действительно был сырой краковской колбаской, которую нужно доставлять из пункта в пункт и изредка переворачивать.

— Ваше благородие, вы как?

Кажется, я снова отключился. Иначе я никак не могу объяснить свое мгновенное перемещение на кресло с пледом у теплого распаленного камина.

— Неужели?.. Нет, я не должен так думать о Феликсе Григорьевиче. У нас опасная работа, но даже он еще слишком молод для этого. Интересно, сколько ему? Тридцать? Да нет, он для тридцати слишком хорошо выглядит. Да и я еще не встречал ни одного координатора старше двадцати восьми. Может мне туда податься?»

Я дернулся, до глубины души пораженный столь бестактными размышлениями Николая.

— Не надейся, не помру, Николай Дмитриевич. Не достанется тебе мой кабинет.

— Да что вы… — он запнулся, переминаясь с ноги на ногу, а затем вспыхнул: — Как вы могли подумать такое?!

— Да ты только что сам спросил, как перейти на должность координатора! И да, мне двадцать шесть. Если тебя это так волнует!

Я осекся, осознав, что на лице Николая отразилось чистейшее недоумение. Как и на лице окружающих. Только Стась оставался невозмутимым — кажется, ничто не могло вывести его из душевного равновесия.

— Меня… — Николай поджал губы. — Меня это не волнует, Феликс Григорьевич. Меня волнует только ваше самочувствие.

Мы замолчали. Даже недовольное пыхтение Кольки не раздавалось у меня над ухом, и я только заметил, что его неуклюжая фигура маячила за спиной Николая с подносом.

— Покушать вам надо, барин. Я вот вам супчика сготовил. Как вы любите.

Есть мне не хотелось. Как и смотреть на Кольку. От одного только его вида меня выворачивало изнутри, как снимаемый сапог. К слову, о сапогах — их на мне уже не оказалось. Вместо начищенных до блеска носков я увидел мягкий бархат тех домашних туфель, что ты привез мне из Англии. Бог видит, ничего лучшего я до сего дня все еще не носил, но они определенно должны были украшать собой софу в блестящей зале, а не тусклую комнату, именуемую в этой провинции гостиной.

Я отмахнулся от Кольки и от его протянутого на подносе супа, едва не сбив тот рукой. От поверхности поднимались струйки пара, но их запах не вызвал во мне ни одной эмоции. Жирная свинина плавала, окруженная маслянистыми разводами. Петрушка пожухла и источала зловоние. А грибы больше напоминали заплесневевшие камни. Никогда в жизни не видел ничего более отвратительного на вид.

Пробовать на вкус мне этого тем более не захотелось.

— Барин, ну как же! — Колька не унимался, ногой придвинув табуретку и усевшись подле меня. — Вы ж так с голоду помрете!

Проигнорировав все мои возмущения, он впихнул в меня несколько ложек своего варева. Николай смотрел на все это со смесь восхищения и испуга — никто кроме Кольки не мог так себя со мной вести. Стась же размеренно ходил вдоль окна, напевая под нос, и только изредка бросая в мою сторону равнодушные взгляды. Конечно, если бы я преставился от супа Кольки, никто не вернул бы треклятый долг.

На вкус суп оказался таким же отвратительным. Как будто я жевал ношеные два месяца без стирки портки. Сухой — удивительное слово для описания жидкости, — пресный и отдающий испражнениями. Нет, возможно, все дело в петрушке. Никогда нельзя добавлять ее в блюдо и думать, что все вокруг будут тебе благодарны!

Поэтому я не удивился, когда все, что в меня было впихнуто щедрой рукой Кольки, отправилось в ближайший горшок.

Краем глаза я заметил, как Стась присел рядом, в соседнее кресло, и вытянул к камину начищенные сапоги. В руках у него мелькнула резная трубка и мешочек для курения.

— Думается мне, — Стась задумчиво начал набивать табак в трубку, не глядя ни на кого из нас, — что Феликс Григорьевич хотел бы отдохнуть. И чтобы ему не задавали глупых вопросов.

— А как же наше дело? — я спиной почувствовал, как встрепенулся Николай.

— Дело может подождать.

— Нет.

Я сам не ожидал от себя таких слов.

Отерев рукой губы и снова нервно отмахнувшись от опешившего Кольки, я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Плед приятно согревал, но ни его, ни камина не хватало, чтобы унять бьющий меня озноб. Мне не захотелось даже протянутой Колькой рюмки, в которую он уже успел плеснуть мутную жидкость. Впервые я отказался выпить, представляешь? Но не скажу, что сделал это по собственной воле — самочувствие и усталость взяли меня в заложники, как та шайка затерявшихся под Москвой французов. Только сейчас ты не смог бы никак меня спасти из скрюченных пальцев болезни.

— Рассказывайте, что успели разузнать. — Тяжелый вздох вырвался из меня, и я зашелся кашлем. Хриплым. И надрывным. — Нам скоро возвращаться в столицу, а у нас ничего, кроме очередного трупа. Который еще и пытался до этого убить меня. Не кажется ли вам это слишком подозрительным?

— Кажется ли нам подозрительным то, что угрожавший вам человек мертв? Нет, Феликс Григорьевич. Ни разу не подозрительно. Признайтесь, — он перегнулся через подлокотник кресла и заглянул в мои глаза, — зачем вы убили его? Из ревности? Или больно вам дочка его приглянулась?

Я подавился воздухом. Моему возмущению не было предела и не потому, что он вдруг с чего-то решил, что мне нравится дочь погибшего помещика, а что он предположил, что я могу настолько быть влюблен, что пойду на такую глупость, как убийство мешающего нашему счастью отца. Ты знаешь, если и есть что-то пугающее меня больше квартальных отчетов, так это женитьба. Маменька уже не первый год пытается сосватать меня к дочери своей подруги, но у той из достоинств разве что непорочность и внушительное приданое, которым можно обеспечить безбедную жизнь нашим внукам. В остальном же с ее пышными черными усами может посоревноваться разве что такой же пышный бюст и талия, узнать которую можно по украшениям на платье.

В последний раз смерив Стася осуждающим взглядом, который, как мне сейчас кажется, был направлен на его вонючий табак, от которого резало глаза, я снова посмотрел на Николая.

— Ну, рассказывайте.

— Кикимора.

Он выпалил это слишком быстро. Слишком быстро для человека, который уверен в том, что знает.

— Кикимора? — я с сомнением посмотрел на Николая, гадая, в какой реальности кикимора и обезглавленные трупы могли вообще быть связаны.

— Кикимора, — он быстро, как болванчик, закивал, отчего его причёска растрепалась. — Я абсолютно уверен, что барыня из соседней деревни — кикимора.

Колька опять возник рядом со мной, но на этот раз в его руках была чашка чая. И воротило меня от нее меньше, чем от супа.

— И что же натолкнуло тебя на такую мысль? — я пригубил дымящийся от жара чай и поморщился от горького привкуса. — Неужто к лешему сходил и спросил?

Николай резко побледнел. Кажется, не я один все еще помнил ту историю, когда он спаивал местного лешего в корчме, пытаясь заставить подписать с нами контракт в обмен на обещание не заводить на него дело за незаконные постройки в черте леса. Никогда не думал, что мне придется спасть лесного жителя от слишком усердного и уверенного в своих силах экзорциста.

— Нет. Мужиков опросил. Как вы и просили сделать, прежде чем…

Николай запнулся, а я не стал просить его пояснить, что он там хотел сказать, как делал это обычно.

Прежде чем я ушел на небольшую прогулку по лесу, из которой так и не вернулся. В тот день. Хотя, друг мой, должен признать, я до сих пор не понимаю, почему решил отделиться от остальных и пройтись. Никогда не замечал за собой тяги к долгим пешим прогулкам, только если они не подразумевали приятное вознаграждение в конце. Ну ты знаешь. Бутылочка вина, женский поцелуй или парочка подвязок. Но в тот день что-то тянуло меня в лес. И это, могу сказать с уверенность, был не обиженный на наш Орден леший.

Меня звал тихий и вкрадчивый голос. Не могу описать тебе его в подробностях, но даже сейчас, когда я сижу у растопленного камина, завернувшись в плед и с бокалом вина, у меня по коже идут мурашки, стоит только вспомнить этот голос. Я больше его не слышу, но след от него будто остался на моей коже. Липкий. И разъедающий.

Этот голос уводил меня вглубь, пока я окончательно не потерялся среди бесконечного числа заросших тропинок.

Надеюсь, я больше никогда его не услышу.

— Прежде чем я решил проверить на прочность нервы окружающих, забравшись с козой на мельницу, — закончил за него я. — Не стесняйся называть вещи своими именами. Хотя я думал, что вы уже привыкли к тому, как я позорю вас на каждой миссии.

— К этому невозможно привыкнуть, Феликс Григорьевич. — Стась прихлебнул чаю, зажав в зубах трубку, и отвернулся к окну. Вместе с креслом.

Искренне верю, что тебя тоже раздражает эта его привычка отворачиваться к окну во время разговора. Он так делал даже на официальных совещаниях в главном управлении! Представь себе! Великий магистр зачитывает отчет, а Стась стоит и смотрит в окно! Или рассматривает витрины. Или делает что угодно, повернувшись спиной к остальным. Хотя, помнится мне, кто-то поделился со мной по огромному секрету за бокалом сухого, будто у Стася глаза на затылке есть. Не буквальные. Будто спиной он ощущает больше, чем другие видят. Не помню точно, в чем там было дело, но он не то заключил договор с каким-то духом, когда еще мальчишкой был, и тот ему зрение вернул, но теперь живет внутри, не то поймал кого-то и отпустил в обмен на силы.

Увы, никто не смог мне точно рассказать, что произошло, а расспрашивать Стася лично мне показалось неуместным. Поэтому я в отпуске закопался в архивы, но и там не смог найти ничего дельного: ни одной записи о похожих событиях. Зато я нашел ту занятную книгу о происхождении мира, которую настоятельно советовал тебе прочитать. Концепция бесконечного пространства, в котором все подчинено единому укладу и является частью одного большого организма, настолько абсурдна, что я, клянусь здоровьем моей бедной матушки, буду рассказывать о ней каждому новому знакомому. Нет, поверить в то, что у Стася глаза на макушке, намного проще, чем в существование сверхорганизма!

Но я снова отошел от сути. Нижайше прошу прощения. Мне все еще нездоровится, даже спустя три дня, а произошедших событий оказалось намного больше, чем я предполагал в начале.

Пауза снова затянулась дольше, чем позволяло мое воспитание.

— Так что там с кикиморой, Николай Дмитриевич? Не тяните, пока я окончательно здесь не окочурился.

Они как-то странно переглянулись с Колькой, и я нашел забавным присутствие в моей жизни сразу двух Николаев, от каждого из которых сейчас зависела моя жизнь.

По комнате пробежал холодный ветер, и я поежился. Камин не грел, хотя я видел, как по виску Николая течет струйка пота. Ему было жарко или он просто нервничал рассказывать мне информацию? Я не спросил его. Страх отчитываться перед координатором был мне незнаком, но я догадывался, насколько сильно он не уверен во всем, что мне говорит. Стоит только надавить, и его флюгер мнения повернется в совершенно противоположную сторону.

Отставив на небольшой столик чашку, я взял свою записную книжку и, обмакнув кончик пера в чернильницу, оставил на листе бумаге огромную кляксу, от концов которой тут же начал отводить тонкие длинные нити, чтобы хоть как-то скрасить свое скучное пребывание наедине с тремя самыми скучными людьми в моей жизни.

Конечно же после себя самого.

— Мужики сказали, что барыня их — кикимора, — промямлил Николай.

— Вот-вот, — вставил собирающий мусор по комнате Колька.

Я смог только закатить глаза, прижав перо к губам.

— Ну так это не ново. Какой мужик не считает свою барыню ведьмой, дьяволицей или кикиморой? Пособирай с них оброк, а потом посмотрим, как они тебя прозовут. — Я покачал головой, оторвавшись от записной книжки, и ткнул в сторону Никола замусоленным кончиком пера. — Это сейчас ты для них любимый Николай Дмитриевич. А пройдет пара лет, и они твоим именем детей пугать начнут.

Не могу сказать, что мои слова переубедили Николая. Либо крепостные у него были преданные, либо он в принципе не планировал дожить до момента вступления в наследство. В любом случае он приблизился, перешагнул длинные ноги Стася, и остановился около моего кресла. Его сердце билось быстро, сбивчиво и громко. Он наклонился ко мне и понизил голос, сбивчиво выдохнув:

— Ноги у нее короткие и руки большие. Глаза черные, как глубь болота. А лицо все в бородавках. Мужики так сказали, ваше благородие. И шепчет все время, шепчет. Будто зовет куда-то.

Я вздрогнул. Шепотом с новой силой вспыхнул в памяти, пробирая до костей. Поежившись, я плотнее закутался в плед. Не могло же быть?.. Нет, я сразу отогнал подобные мысли прочь и сосредоточился на главном — скорее всего мужики были правы, и их барыня была кикиморой. Никогда не думал, что они могут питаться вдали от своего родного болота, но времена меняются.

— Кикимора, говоришь? — Я повел головой, разминая ноющую шею. Стась молчаливо курил, выпуская вверх идеальные кружочки дыма и заставляя меня каждый раз гадать, как это он так делает. — Собирайтесь, проверим ее и нейтрализуем. Ежели она действительно так опасна, как вы об этом говорите.

Я захлопнул записную книжку, разбрызгав остатки чернил на свои светлые бриджи, в тот момент, когда Стась подскочил с кресла и вышел, оставляя за собой шлейф из густого едкого дыма. Николай медлил, но и он в конце концов через пару мгновений направился к выходу, подгоняемый собственным любопытством. Остановившись в дверях, он обернулся и, помявшись немного, посмотрел на меня.

— Меня все мучает один вопрос, ваше благородие. — Он взъерошил волосы на затылке и нахмурился. — На кой вам было переться с нами в это задание? Не проще было бы остаться в столице и посылать нам все запросы через медиума?

Я замер, схватив чашку за маленькую изящную ручку. Я бежал. Я позорно бежал от собственной ответственности и довлеющего надо мной чувства вины, о которых смогу еще не скоро поведать миру. Я бежал от собственной глупости, которая каждый раз выходила мне боком. Я бежал в попытках быть кем-то другим, не признаваясь в этом самому себе. И я бежал от себя, прячась в разложенных перед собой листах с заданиями и поручениями.

Зарываясь в работу, можно было хоть немного отвлечься от анализа ошибок, отвечать за которые все равно бы пришлось.

— Я и сам не знаю, — пожал я плечами, — Николай Дмитриевич. Решил тряхнуть стариной перед повышением?

Николай не ответил. С задумчивым многозначительным выражением лица поджал губы и ушел.

Они ушли. Даже Колька. Ушли готовиться к отъезду в соседнее поместье, оставив меня одного. Впервые за все время я мог вслушаться в свои мысли, почувствовать тело и прислушаться к внутреннему голосу, но он молчал. Этот надоедливый суфлер, преследовавший меня каждую секунду жизни, сейчас молчал, погруженный в глубокий и крепкий сон. Пустота в голове звенела, нарастала и сдавливала. Я хлюпнул носом и дотронулся пальцами до повисшей над губой жирной капли. Еще одна сорвалась на страницы записной книжки, скрывая под собой заметки и скетчи окружающих меня людей. В горле заклокотало. Сердце медленно и рвано билось. Покосившись на кресле, я медленно сполз на пол, поглощаемый наваливающейся пустотой. Я хотел кричать — но вместо крика из горла вырывался лишь невнятный хрип.

Я лежал посреди освещенной камином комнаты, пока густой и липкий туман заполнял ее.

До кикиморы в тот вечер мы так и не доехали.

P.S. Мне уже лучше. Надеюсь, это письмо получится отправить поскорее. Но, кажется, ни одно из них до тебя так и не дойдет.

С любовью,

Феликс

Глава 2, в которой обнаруживаются неожиданные биологические особенности организмов

Любезнейший мой друг,

Болезнь моя оказалась серьезней, чем я думал.

Я боюсь. Боюсь происходящего со мной. Боюсь раскалывающих голову голосов, от которых нельзя спрятаться. Боюсь…

…себя.

Ты не получишь этого письма. И вряд ли получишь следующие. Никто их не получит, и никто не должен прочитать того, что здесь будет. Не знаю, чем закончится эта история, но в одиночку я не смогу ее пройти. Я схожу с ума. Я просыпаюсь по ночам, я слышу призрачные стоны и раскалывающийся на части мир. Я слышу каждый шорох в стене, каждый скрип половицы и завывание ветра в дымоходе. Я слышу, как распускаются цветы, и вижу в темноте, как маленькие пылинки парят в комнате на фоне лунного света.

Я изменился. И не в лучшую сторону.

Не знаю, кто нашел меня в тот день в комнате, захлебывающегося в крови, но я никогда не поблагодарю его за это. Меня оттащили в комнату наверху, где располагались отведенные нам спальни, и, пока дочь погибшего помещика, причитала на первом этаже, опечаленная тяжкой участью отца — о котором она наверняка забудет уже на следующий день, тая в объятьях очередного голубоглазого офицера, — я метался по постели, ослепленный жаром, слабостью и жаждой.

Лекарь пришел не сразу. Я слышал, как подъезжает его телега. У него разболталось колесо. Лошадь его хромала и спотыкалась, погоняемая недовольным голосом хозяина. Они плелись до поместья дольше, чем мог бы потратить на это пеший человек, но я не хотел, чтобы они приезжали. Мой жар слегка спал, и я смог открыть глаза, чтобы оглядеть комнату. Слишком ярко. Все было слишком ярко и приторно — я морщился от пробивавшегося сквозь окна солнечного света, пока голоса шептались на задворках моего сознания. Я слышал их, но не слушал. Это было бессмысленно. Они не говорили — только бормотали снова и снова на незнакомом мне языке. Порой их голоса переходили в шипение, а я переворачивался на другой бок, пытаясь скрыться от этого наваждения.

Ты бы не узнал меня. Жалкого и потерянного, свернувшегося в посеревшее от времени одеяло, потому что оно было единственным, что могло унять бивший мое тело озноб.

Я не хотел видеть лекаря, но он все же пришел. И принес с собой едкий запах трав. Желудок скрутило, и я снова вывернул его содержимое в поставленный на столик рядом с кроватью кувшин.

— Где лежать ваш больной?

— Наверху, ваше благородие, наверху. Он совсем плох. Лежит вот уже третий день-с…

Три дня. Я провалялся в горячке три дня, а значит у нас остался день, чтобы разобраться с порученным нам делом и вернуться в столицу. Вернуться с позором и унижением за впервые не выполненное задание. Возможно, останься я в столице и координируй действия остальных групп, все было бы не так печально. Отсутствие координатора на месте расследования положительно сказывается на карьерных перспективах, знаешь ли. Теперь же это мое личное поражение на занимаемой должности и не знаю, что хуже: умереть в этой дыре или же оказаться перед начальством без головы убийцы в руках.

Ты скажешь, что я драматизирую. Что за столько лет, которые я нахожусь в Ордене, я должен был уже заработать себе репутацию, которая будет бежать вперед меня и решать все проблемы. И ты будешь прав. Это репутация координатора. Это репутация первоклассного советника, с послужным списком более чем в десять лет. Это репутация генерала, проведшего не один год на полях сражений, пробиравшегося на коне сквозь болота и получившего орден из рук самого императора.

Но эта репутация испарялась, стоит перешагнуть порог Белого зала. Старейшинам плевать на наши заслуги, если ты не принес им очередное тело оборотня или ожерелье из клыков вампира.

Порой мне кажется, что к диким охотникам без Ордена они относятся лучше, чем к нам. Вольнонаемным рабочим они отвешивают тяжелые мешки монет, в то время как мы получаем едва ли больше сухой благодарности, положительной записи в личном деле и уменьшения шанса оказаться зарезанным в темной подворотне каким-нибудь нищим за парочку грошей, потому что у нас просто нет времени, чтобы куда-то ходить.

— Вы позволить?

Кровать прогнулась под присевшим на нее лекарем, и я нехотя перевернулся на другой бок. Кровопускание, пиявки и банки. Ничто из этого не могло помочь мне, но я позволил острому скальпелю этого румына скользнуть по коже, под которой синели вены. Почему я решил, что он был румыном? О, прошу прощения, он представился, прежде чем вскрыть и освежевать меня, как кролика. Всегда приятно знать имя того, кто сейчас препарирует тебя в научных интересах.

Я не следил за его действиями. Только видел, как в подставленную миску сквозь свежую рану стекает прозрачная жидкость вместо крови. Никого кроме лекаря не было в комнате. Тяжелое дыхание Кольки доносила с другой стороны двери. Николай со Стасем спорили во дворе о том, чья кобыла быстрее доскачет до креста на развилке дорог. Дочь помещика, а ныне хозяйка в усадьбе, громко стонала в своей комнате, перекрикивая незнакомый мужской шепот. В подвале шуршали мыши, съедая припасы на ближайшую зиму, а внимательный взгляд Раду Влашича, лекаря, осматривал мое лицо, поднеся к нему свечу.

— Так-так, мне нужно сделать еще одна проверка. Вы позволить?

Он отставил свечу на столик. В руках его появилась небольшая банка с маленькими копошащимися в воде пиявками. Я должен был знать, что этим все и закончится. Любое лечение заканчивается кровопусканием, но ни один лекарь так и не смог объяснить, зачем.

Раду смотрел на меня выжидающе, пока я пытался сесть на кровати и безуспешно поправлял перины под спиной.

— Вы?..

— Да-да, — я отмахнулся от него, — я позволить.

Удовлетворенно кивнув, Раду вытащил несколько пиявок и положил на руку, из которой несколько минут назад пытался выцедить березовый сок. Возможно, это просто был не их день. Возможно, Раду плохо их кормил, но, едва присосавшись к моей коже, пиявки задрожали, съежились и высохли, а из раны на руке засочилась бледная кровь.

На лбу лекаря пролегла глубокая складка. Он вздохнул, отбросил пиявок в сторону и подскочил. Он наматывал круги по комнате, пока у меня не закружилась голова от наблюдения за его передвижениями.

— Я знать про ваша болезнь. — Он резко остановился напротив окна, сквозь которое пробивались яркие солнечные лучи. — Она очень редкая. Очень. Но я встречать ее в моя практика.

Я не мог сфокусировать на нем взгляда. Его лицо, окруженное ореолом света, терялось в темноте комнаты и расплывалось.

— Я… — Я глубоко вздохнул сквозь прорезавшую грудь боль. — Я умру?

Раду замотал головой.

— Нет. Но вы захотеть этого.

Кажется, он улыбнулся. Я же не видел в тот момент ничего радостного в диагнозе, который не дал мне никаких ответов. Только пообещал, что я пожалею о том, что не умер прямо здесь и сейчас. Рука зачесалась. Пальцы сводило судорогой, и я еле сдерживался, чтобы сейчас же не вгрызться ногтями в кожу, не разорвать ее и не избавиться от этого разъедающего ощущения. Голова болела. Каждое моргание запускало потом боли по вискам и черепу. Челюсть ныла, а десны кровоточили — мне все время приходилось отирать губы платком, чтобы не поперхнуться собственной кровью. Хотя, судя по опыту Раду, ее во мне осталось не так много.

— Я мог бы… — начал было Раду, но я прервал его жестом, указав на дверь.

— Благодарствую. — Я кашлянул в платок, оставив на том багровые капли. — В ваших услугах я больше не нуждаюсь.

Он многозначительно хмыкнул и быстро собрался. Даже не пришлось просить его второй раз. Удивительно! Когда же он скрылся за дверью, в проеме появилось взволнованное лицо Кольки.

— Живы, барин! Как есть живы! А я уж-то подумал, шо хоронить вас прям туть придеться! — Он стянул с головы шапку и, ввалившись в комнату, на коленях подполз к моей кровати, преданно заглядывая в глаза. — И матушке я вашей уже ж весточку-то отправил! Мол, захворали вы, барин!

Я был готов убить Кольку. Прямо на этом самом месте. Схватить его за грудки, посмотреть в эти его раздражающие глаза и… Я поперхнулся воздухом. Застрелить, вызвать на дуэль, подсыпать яду — нет, ничто из этого не пришло мне в голову в тот момент. Кроме желания, попробовать его кровь на вкус. Я заметил маленький порез на щеке у Кольки там, где еще недавно у него была трехдневная щетина. Рана все еще сочилась багровыми каплями, и я потянулся, смахнув одну из них пальцем. Принюхавшись, я почувствовал кислый запах вина и грозы. Хотелось дотронуться до пальца, слизать все капли и…

Я подпрыгнул на кровати. Нет. Так нельзя. Это было неправильно.

— Запрягай коней, Колька. — Я вскочил с кровати и, подлетев к окну, распахнул занавески. Яркий свет влетел в комнату, сметая со своего пути мои слишком чувствительные глаза — Мы едем за кикиморой.

— Барин, вы еще слишком слабы…

— Я в порядке!

Кажется, получилось слишком резко. Или чересчур грубо даже для меня, привыкшего общаться с Колькой, как с собственностью. Хотя, знаешь, порой бывает трудно отгонять осознание, что он и есть моя собственность, и смотреть на него, как на человека. Как на живого человека с мечтами и желаниями. Пусть даже эти желания — делать мою жизнь лучше. В любом случае лицо Кольки вытянулось, и он попятился боязненно крестясь и, кажется, бормоча «Чур меня!».

Дыхание сбилось. Я пытался сделать глубокие вдохи и досчитать до десяти, как я делал это каждый раз, но успокоение не приходило. Вместо него внутри разливался ужас, подобный ужасу, отразившемуся на лице Кольки. Я не знал, что он увидел. Мог только догадываться по тому, как дергается его глаз и как пальцы судорожно сжимают зажатую в них шапку. Я не видел того, что видел Колька, но мог покляться — это зрелище заставило бы последнего богохульника пойти в церковь.

Я отвернулся, нервно ощупав лицо, но не нашел на нем ничего, что заставило бы меня самого креститься на месте Кольки. Нет. Должно быть, мне просто показалось.

— Поехали. — Я выглянул в окно, где Николай и Стась уже седлали лошадей для своего глупого поединка. — Мы не можем терять еще больше времени.

Хотя, возможно, я просто слишком…

***

Примечание редактора

Я вынужден нижайше просить прощения у моего дорогого читателя, однако в этой части письмо на некоторое время превратилось в поток неразборчивых мыслей автора. Я предпринял безуспешную попытку разобрать хотя бы строчку текста, однако не могу сказать, что больше повлияло на отрицательный результат: строчки, написанные трижды поверх других строчек, или же бутыль отменного шотландского виски, подаренного не далее как на прошлой неделе одним моим хорошим другом и выпитого за чтением сего опуса. В любом случае, я смог разобрать лишь несколько не связанных друг с другом слов, поэтому позволил себе вычеркнуть этот фрагмент из повествования, не в силах дописывать за автора его текст.

Надеюсь, мой дорогой читатель, ты простишь мне подобную дерзость.

***

…кроме кикиморы. Помнишь тот болотный запах, что стоял в твоем кабинете и мы несколько недель не могли выкурить его ничем? Его тут не было. В поместье стоял отвратительно приторный запах благовоний и задохнувшегося старушечьего тела. Большой бородавчатый нос барыни намекал о ее далеком родстве с кикиморами, но она была всего лишь человеком. Барыня, Домна Как-ее-там-дальше-я-забыл, оказалась женщиной средних лет, чья красота, увы, увяла еще в зародыше. Муж ее повесился — не могу его винить — через три года после женитьбы, оставив Домну вдовой с тремя детьми. Двоих унесла чума, а третий вырос в упитанного неженатого мужчину тридцати лет, проживавшего на втором этаже поместья и спускавшегося только к завтраку, полднику, обеду, ужину и небольшим перекусам, да и чтобы сыграть с маменькой в преферанс.

— Да мы с моим Петенькой в прошлом году ездили на источники поправить здоровье, и там…

На третьей минуте разговора я вывалился в окно, с силой втягивая свежий воздух. Мне было душно. И тошно. От стоявшей в комнате жары, от солнечного света, заставлявшего мои глаза слезиться, от чешущейся кожи на руках и насморка. Внезапно проснувшаяся аллергия загнала меня в угол, сделав заложником Домны и ее неуемного желания поговорить. Даже Кольки рядом не было, чтобы поддержать мой моральный дух.

— Что вы, маменька, не нужно так надоедать гостям! — я увидел в отражении на стекле, как ее сын всплеснул своими руками-колбасками. Слюна быстро набежала мне в рот, и я спешно отер ее рукавом. — Вон, видите, господину уже скучно…

Он блеснул в мою сторону недовольным осуждающим взглядом.

Как же мне захотелось в этот момент вырвать его глаза. Я не буду себя оправдывать. Я даже не буду пытаться сказать, что мною овладело сиюминутное желание, подстегиваемое болезненным состоянием организма. Нет. Это желание было искренним. Он пробудилось в таких потаенных глубинах моей души, что я вздрогнул, представляя, как сладко было бы сейчас схватиться за кучерявые волосы этого упитанного мальчика, оттянуть его голову назад и впиться в его шею. Это желание представляло, как будет слизывать стекающие по коже струйки крови и смаковать каждую каплю. Это желание было…

Это было желание монстра.

Я пытался отогнать образы, в которых я один за другим пожираю каждого, кто находился сейчас в комнате. Я упивался их беспомощностью. Они двигались так медленно, что мне стоило всего лишь захотеть — и они будут у моих ног молить о пощаде. Все их жалкие дряблые тела не могли сравниться со мной ни в силе, ни в скорость. Они всего лишь люди, для которых нет ничего кроме глупого «завтра», в котором все будет так же, как и вчера.

Николай что-то невнятно расспрашивал у Домны, которая была больше поглощена воспоминаниями об отдыхе в Кисловодске со своим сыном, нежели ответами на вопросы, среди которых то и дело проскакивало «Ели ли вы когда-нибудь людей?» или же «Что вы можете сказать о путниках в лесу?». Не будь я слишком уставшим и обессиленным, я бы отобрал у него инициативу еще в первые минуты пребывания в этом поместье.

Но сейчас меня слишком интересовала столпившаяся за окном толпа крестьян с вилами и то, как они оживленно переговариваются между собой.

— Итак, вы утверждаете, что пребывание на источниках…

— Что вам известно об убийствах? — Я резко прервал Николая и обернулся.

Щеки Домны налились румянцем, и она принялась открывать рот, как выброшенная на берег рыба, не издавая ни звука. О, это было поистине восхитительное зрелище, и я поспешил забросить ей еще одну удочку с наживкой:

— За окном стоят крестьяне, и, кажется, они по вашу душу пришли. — Я приблизился к сидящим за столом Домне, ее сыну и Николаю, и остановился около последнего, положив руки ему на плечи. — У некоторых даже были вилы. — Я многозначительно поиграл бровями, не отрывая взгляда от Домны, и сжал ладонями плечи Воронцов с такой силой, что тот болезненно охнул и съежился, пытаясь выскользнуть из моей хватки. — Так что я бы начинал говорить. Пока еще есть время.

Домна с сыном переглянулись, и я теперь был уверен: им что-то известно.

Согнав Николая с его стула и жестом отправив к дежурившему за дверью Стасю, я развалился на его месте, размеренно покачивая носком начищенного сапога.

Домна молчала. Ее лицо хорошо подходило по цвету под устилавший пол ковер. Вены на лбу вздулись, и я отсчитывал по их пульсации время, которое длилось наше молчание. Петенька же почти слился с побеленными известкой стенами и, кажется, пытался стать одним целым со стулом. По крайней мере он вжимался в него спиной с такой силой, что чашка в его пальцах то и дело билась о блюдечко. Поразительное единодушие!

— Что ж, я таком случае…

Я сделал вид, что уже собирался было встать, как Петенька подскочил, бросил чашку с блюдцем на пол — от чего они, к моему большому сожалению, разбились, — и развел руки в стороны, словно это могло удержать меня на месте:

— Это все тот помещик! — выпалил он.

— Молчи, дурак! — Домна замахнулась на него сложенным веером, и Петенька отскочил от нее, на всякий случай зажмурившись.

— А чего мы молчать-то должны? Это все он! Он виноват во всех наших бедах! С него все началось! Сначала… — Петенька, кажется, начал задыхаться от праведного гнева, переполнявшего его. — Сначала он эти балы начал устраивать! Потом смеяться надо мной! Говорил… говорил… Говорил, что я похож на кабанчика! — он взвизгнул, отчего сходство стало слишком поразительным. — Он… Он!..

Петенька так и не смог объяснить, кем был помещик, о котором он говорил. Только еще раз отчаянно взвизгнул, топнул ногой и убежал на второй этаж с такой скоростью, что полы его домашнего халата развевались, придавая ему сходство с очень волосатым кабанчиком.

И, должен заметить, в этой области слишком много помещиков. И каждый пытается обвинить в убийствах другого!

Домна вздохнула.

— Понимаете, ваше благородие, к нам такие… — она обвела меня многозначительным взглядом, — как вы редко заезжают.

— Такие как я?

Я покосился на нее своим фирменным взглядом, под которым обычно даже самые отпетые демоны раскалывались и сдавали все имена и адреса своих душедателей, как будто мы были лучшими друзьями.

Домна активно закивала, но это больше было похоже на попытки слиться с ее вторым подбородком.

— Городские. Понимаете, вашблародие, мы люди простые. Живем обычными сельскими радостями. Крестьян выпороть, побор с них поднять, выдать первую красавицу за самого уродливого старика среди крепостных. Ну вы меня понимаете! — она кокетливо махнула веером и засмеялась. Смех этот, знаешь ли, походил больше на кваканье жабы в брачный сезон, но мне пришлось посмеяться вместе, дабы не оказаться съеденным на обед.

— Не-ет, — сквозь смех протянул я. — Не понимаю. Так что там с помещиком? И… которым из них?

— Не далее как месяца два назад бывший владелец поместья разорился. Он был картежником, должна я вам сказать, каких свет не видывал! Видели мы его раз в год, когда он возвращался из города, но даже этих месяцев оказалось достаточно, чтобы он успел задолжать всей округе! Он даже Петеньке моему проиграл в карты! И какая оказия — в последний раз он проиграл нынешнему владельцу поместья! И, видит бог, нет нам спокойствия с той поры. Нет.

— То есть вы считаете, что к убийствам причастен новый хозяин?

— А кто ж еще-то? Он как приехал, так и мрут мужики в округе! Будто зараза их какая валит. Здоровый крепкий мужик иссыхает, бледнеет и мрет! Он и Петеньку моего едва в могилу не свел. Ой, как вспомню, так сразу дурно мне становится. Где мои нюхательные капли?

Домна оглянулась, жестом подзывая к себе нерасторопных девок, которые, кажется, только и ждали чтобы потерять все лекарственные флакончики барыни и глупо хлопать глазками, пока ее массивная грудь, едва прикрываемая кружевом, будет медленно вздыматься, чтобы в конце концов остановиться.

— И чем же он?.. — я нахмурился, пытаясь подобрать подходящее слово. — Чем же он так воздействует на всех?

— Так знаемо чем! — Домна выхватила открытый бутылек из руки служанки и вдохнула из него едкие пары. Я поморщился, аромат прошиб мое обоняние и взбодрил, будто я не сидел от нее в нескольких шагах. — Черт он! Вот кто он! Тьфу! — вспылила Домна и злобно плюнула на багровый ковер.

Забавно, если на него попадет кровь, никто даже об этом не узнает.

Я отмахнулся от жужжащих в голове роем маленьких пчел мыслей.

— А балы эти его! Тьфу! — Еще один плевок отправился на ковер, а я наконец оторвался от созерцания ее томно вздымающейся из-под платья полуобнаженной груди. — Рассадник греха и порока!

Мне даже стало жаль, что я раньше не узнал о таком чудесном месте и прозябал эти недели в компании скучных престарелых тел и молодящихся девиц на выданье, каждая из которых надеялась успеть за несколько минут очаровать меня настолько, что я сойду с ума, тут же женюсь на ней и увезу в большой город. А где-то рядом все это время существовал рассадник греха и порока, в который меня не позвали! Я почувствовал себя оскорбленным, но не торопился этого демонстрировать. В конце концов я приехал сюда по делу и стоило бы с ним сначала закончить. После уже, видит бог, я смогу предаться пороку в какому-нибудь приятном месте и в приятной компании.

— Что же, — я поднялся со стула, — я вынужден откланяться. Еще так много дел…

— Да-да, конечно! — Домна подскочила со своего места, отчего ее грудь едва не вывалилась наружу, прямо мне в руки. — Не смею вас задерживать, вашблародие. Заезжайте, если будете в наших краях!

Она раскланивалась со мной до самого выхода, тщетно предлагая мне погостить как-нибудь у них несколько недель. В поместье стало болезненно-душно. Я слышал каждый шорох, каждое движение. Слышал, как Петенька плачет прямо над нами — таких заливистых рыданий я не слышал с того момента, как сказал Палаше, что между нами ничего не будет и звать папеньку-кузнеца для благословения не обязательно. Правда лошадь моя с того момента порой знатно хромала, но я предпочитал делать вид, что так и должно быть.

На пороге я помедлил. Выходить под палящее летнее солнце ощущалось сейчас невероятно тягостной задачей. Домна все говорила и говорила, а я слегка вытянул руку вперед, туда, где солнечные лучи подбирались к крыльцу. Кожу неприятно жгло, оставляя красные расплывчатые следы раздражения. Я одернул руку и зашипел.

— Ну что?

Николай подлетел ко мне, снова преданно заглядывая в глаза, как маленький щенок. Стась остался в стороне — я только поймал на себе его внимательный взгляд, тут же затянувшийся дымом из трубки.

— Ничего. — Я спустился по лестнице, накинув на голову цилиндр и спешно натягивая перчатки на руки. — Ничего, что могло бы привлечь ваше внимание, Николай Дмитриевич. Ни кикимор, ни леших. Даже домовой не выбрался, чтобы нас поприветствовать!

Хотя я сомневался, что в доме кого-то подобного Домне, вообще может жить домовой.

Выражение разочарования на лице Николая едва ли могло сравниться с тем, каким грустным взглядом провожала меня Домна. Ее бородавчатый нос подрагивал, когда она всхлипывала, а служанки то и дело подсовывали под него нюхательную соль. Николай взъерошил волосы на затылке и расстроенно выдохнул, пнув попавшийся под ногу камень. Он отлетел к телеге и ударился в бок лошади, отчего так вздрогнула, заржала и встала на дыбы, безуспешно успокаиваемая Колькой.

Я чувствовал прожигающий взгляд Стася на себе, но старался его игнорировать. В конце концов он всегда вел себя немного… странно. Ты и сам это знаешь.

— Будет вам, Николай Дмитриевич. — Я потрепал его по щеке, улыбнувшись настолько приветливо, насколько мог. — Это всего лишь очередная неудача в череде наших неудач. Что ж, — я сложил руки за спиной и перекатился с пятки на носок, — вернемся в столицу и доложим о постигшей нас неудаче. Что они нам сделают? Объявят выговор? Лишат премии? Ах да, у нас же ее нет! — наигранно воскликнул я, словно меня только что посетило озарение, и Николай усмехнулся. — Не печальтесь, Николай Дмитриевич. По крайней мере, — я взял его за плечо и развернул, кивком указав на толпившихся крестьян с вилами, — теперь вы можете переубедить этих мужиков и попытать отговорить от четвертования этой милой и приветливой барыни.

Я несколько раз похлопал его по плечу и подтолкнул в сторону потряхивающих оружием мужиков

На этот раз у меня была информация, и я собирался ею воспользоваться.

P.S. Теперь я точно уверен, что это письмо не будет отправлено. Что ж, небольшая плата за сохранность разума и мыслей. Не думал, что судьба занесет меня в столь неудобное положение, но, кажется, я начинаю жалеть, что вообще очнулся в то утро. Быть может, уснуть и видеть сны было бы более приятным исходом?

С любовью,

Феликс