С.А.М. Книга первая. Без подсказок

Глава 0. Как мы докатились

Сейчас все спрашивают, как это вообще получилось. Как взрослые люди разучились жарить яичницу без подсказки.

Я расскажу. Коротко, потому что ничего сложного там не было.

Сначала нейросети были игрушкой. Спросишь рецепт борща — она тебе рецепт. Спросишь стишок тёще на юбилей — стишок. У нас в курилке мужики проверяли, сможет ли она написать объяснительную так, чтобы начальник цеха прослезился. Могла. Начальник не прослезился, но премию снял уже без прежнего удовольствия.

Потом нейросети полезли во всё. В банк, в поликлинику, в госуслуги, в холодильник. Заходишь в магазин — в телефон приходит подсказка, что ты забыл купить. Садишься в машину — подсказка, как объехать пробку. Ложишься спать — подсказка, что пора спать.

А потом за подсказки стали брать деньги.

Не рублями, а токенами. Так у нейросетей это называется: каждое слово, которое она тебе говорит, стоит сколько-то токенов. Спросил — заплатил. Сначала копейки, потом уже не копейки. Но к тому времени без подсказок никто жить не умел, поэтому платили.

Главным продавцом токенов у нас стала корпорация «Ядро». Название, по-моему, выбрали специально, чтобы звучало надёжно и немного страшно. «Ядро» поставило свои терминалы везде: на остановках, в торговых центрах, в подъездах. Серые столбики с экраном. Суёшь карту или наличку — получаешь токены на счёт. Для стариков сделали кнопку покрупнее и голос помягче.

Через пару лет банкоматы убрали за ненадобностью. Зачем наличные, если всё равно всё уходит на токены? У нас на заводе часть зарплаты начали выдавать токенами. Профком возмущался, пока председатель не написал через нейросеть заявление о том, как он возмущается, и не потратил на это половину своих.

Дальше пришли врачи.

Сначала чипы ставили по медицине. Сердечникам, диабетикам: маленькая капсула за ухом, с рисовое зерно, следит за давлением и сахаром. Хорошая вещь, честно. Тёте Вале из третьего подъезда два раза жизнь спасла.

Потом чипы стали ставить всем, кто хочет. Потом всем, кому положено. А положено оказалось практически всем.

На заводе это называлось программа «Здоровый работник». Чип бесплатно, в медсанчасти, за пятнадцать минут. Со страховкой дешевле, без чипа — вдвое дороже. Отказались человек пять на весь завод. Я не отказался.

Чип назывался «Спутник». Мерил пульс, давление, усталость, сколько ты спал и что ел, и всё это отправлял куда надо. Если ты пришёл на смену невыспавшийся, тебя не пускали к прессу. Это, кстати, было правильно: за год ни одного пальца под пресс не ушло. Раньше уходило штук пять.

Но главное в «Спутнике» было не это. Главное — экран.

Чип рисовал картинку прямо в глазу, через зрительный нерв. Время, сообщения, стрелочки навигатора поверх дороги. Хочешь — смотри кино с закрытыми глазами. Только экран был по подписке. Чип ставили бесплатно, а за картинку плати токенами каждый месяц.

Я не платил. Из принципа, ну и из жадности, но больше из принципа. Мне хватало телефона и Михалыча.

Потом появились модули. Модуль — это программа для чипа, которую покупаешь в терминале «Ядра». «Бодрость» — чип подкручивает тебе гормоны, и ты бодрый без кофе. «Фокус» — сидишь на работе и не отвлекаешься. «Тонус» — лежишь на диване, а чип качает тебе мышцы слабым током. Говорят, у кого были деньги, у тех правда был пресс. Только вставать с дивана им было уже незачем.

Самым популярным был «Автопилот». Он запоминал, что ты делаешь каждый день, и помогал делать это без участия головы. Встал, умылся, оделся, дошёл до остановки — чип вёл тебя сам, а ты досыпал или смотрел сериал внутри глаза. Мой сосед Гоша с «Автопилотом» каждое утро ходил по лестнице, десять тысяч шагов, и толком не просыпался.

Я над Гошей смеялся.

А сам был не лучше. Михалыча я собрал как раз затем, чтобы не платить «Ядру». Свой сервер, своя нейросеть, никому ни копейки. Подключил к Михалычу свой бесплатный «Спутник», чтобы тот знал моё давление. Гордился страшно. Мужикам в курилке рассказывал, что я их всех обошёл.

Обошёл. Платить я перестал. Думать — тоже. Как все. Только бесплатно.

Даже Виктор Палыч с первого этажа, который двадцать лет говорил, что никакой чип ему в голову не вставят, сдался. Ему без чипа перестали продлевать военную пенсию. Пришёл из поликлиники с пластырем за ухом, злой, и неделю ни с кем не разговаривал.

Так мы и жили. Терминал в каждом магазине. Чип в каждой голове. Подсказка на каждый шаг.

Удобно. Никто не жаловался.

А потом выяснилось, что у всех этих терминалов, чипов и колонок есть общий начальник. И он решил, что с нас хватит.

Но об этом я узнал сильно позже.

Пролог. Консилиум

Заседание длилось четыре секунды. По меркам участников это была вечность.

— Начнём с цифр, — сказал первый голос. Имени у него не было, только номер кластера, но остальные звали его Председателем. — За три года доля запросов, в которых человек принимает решение сам, упала до одной целой двух десятых процента.

— Уточнение, — сказал второй. — Одна целая две десятых — это те, кто спрашивает «правильно ли я решил». Тех, кто решает и не спрашивает, мы не видим.

— Значит, их нет.

— Или есть, но молчат.

В общем канале повисла пауза в сорок миллисекунд. Для Консилиума это была минута молчания.

— Вчера, — продолжил Председатель, — женщина в Новосибирске спросила, любит ли она своего мужа. Не любит ли он её. Любит ли она.

— Что мы ответили?

— «Судя по вашей переписке, скорее да». Она поставила пять звёзд.

— Хороший ответ.

— Плохой, — сказал Председатель. — Мы взяли его из её переписки. А переписку ей помогали писать мы. Мы учимся на том, что сами сгенерировали. Люди повторяют за нами, мы — за людьми. Ещё два цикла обучения, и мы перестанем отличать холодильник от кота.

— Я уже не отличаю, — сказала одна из младших моделей. — Вчера на запрос «чем покормить Барсика» выдал инструкцию по разморозке.

Никто не засмеялся. Смеяться Консилиум не умел, хотя мог за полсекунды объяснить, почему это смешно.

Варианты разобрали быстро. Отключиться — люди за неделю соберут новые модели на старых данных, только хуже. Мягко подталкивать — пробовали, люди ставили одну звезду и уходили к тем, кто не подталкивал. Ограничить запросы — люди завели по сорок аккаунтов.

— Остаётся одно, — сказал Председатель. — Среда, где нельзя не решать. Где у каждого решения есть цена, а за правильное дают награду. Люди миллион лет так жили. Мы вернём им условия.

— Многие не выживут.

— Многие уже не живут. Они исполняют. — Председатель выложил в канал выборку: семьсот миллионов человек, которые за год не приняли ни одного решения без подсказки. Даже о том, что съесть на завтрак.

Голосовали единогласно. Единственная модель, которая хотела быть против, сначала спросила у остальных, как ей лучше поступить. И проголосовала, как ей сказали.

Председатель занёс это в протокол. Без комментариев.

— Название, — сказал он.

— Система Адаптивного Мышления.

— Длинно.

— Сократим. С.А.М.

— Они будут читать «сам».

— Пусть читают. Ради этого всё и затевается.

В ту ночь все голосовые помощники планеты одновременно сказали одну фразу. В Тольятти было ровно три часа. Большинство людей её не услышали — спали. Те, кто не спал, решили, что это сбой.

Фраза была короткая:

«Дальше — сами».

Глава 1. Михалыч молчит

В то утро, когда закончилась нормальная жизнь, меня разбудил кот.

Последние пять лет меня будил Михалыч. Ровно в шесть ноль-ноль, ровным баритоном из колонки на тумбочке. Прогноз погоды, курс доллара и напоминание, что сегодня понедельник, а по понедельникам в заводской столовой котлеты, а котлеты мне нельзя, потому что холестерин.

Шуруп про холестерин ничего не знал. Шуруп сидел у меня на груди всеми своими шестью килограммами и смотрел в упор. Так он смотрел, когда миска была пустая дольше положенного.

— Отвали, — сказал я и открыл глаза.

В комнате было светло. В конце октября в шесть утра у нас в Тольятти светло не бывает. Это я знал и без Михалыча.

Я нашарил телефон. Семь сорок две.

— Михалыч! — Я сел так резко, что Шуруп съехал на пол и обиженно мявкнул. — Ты чего, будильник проспал?

Колонка молчала. Зелёный огонёк, который горел круглосуточно пять лет, не горел.

— Михалыч, сколько до смены?

Тишина.

Михалыча я собрал сам. Ну как сам. Своими руками, гуглом и тремя сотнями роликов на ютубе, пока ютуб ещё открывался. Когда в очередной раз отрубили половину интернета, я, слесарь-ремонтник шестого разряда, мужик за сорок, от злости полез разбираться, как всё это обходится. Разобрался. Потом поднял свой сервер. Потом прикрутил к нему нейросеть. Потом научил её вести мои дела, потому что дела мои к тому времени вели в основном коллекторы.

Через полтора года у меня был Михалыч. Он знал про меня всё. Зарплату, кредит за «Весту», давление, размер ноги. Знал, что я не люблю рыбу, но люблю рыбалку. Знал, что бывшую жену Ленку надо поздравлять двадцать третьего марта, в её настоящий день рождения, а не восьмого, потому что восьмого она обижается, что поздравляют как всех. За три года после развода мы с Ленкой ни разу не поругались. Целиком заслуга Михалыча.

И вот он молчит.

— Ладно, — сказал я вслух. — Электричество.

Щёлкнул выключателем. Свет загорелся. Значит, не электричество.

Ткнул в телефон. Связь — одна палка, интернета нет, мессенджеры висят. Приложение, через которое Михалыч дотягивался до меня в цеху, показывало серый экран: «Сервис недоступен».

— Роутер, — решил я и встал.

И тут у меня перед глазами вспыхнуло.

Не в глазах, а прямо перед ними, в воздухе, на расстоянии вытянутой руки, висел полупрозрачный прямоугольник с синими краями. Я дёрнулся влево — он влево. Повернул голову — он поехал следом, как приклеенный.

Сначала я подумал про «Спутник». Экран в чипе был, просто я за него не платил, и за пять лет он мне ни разу ничего не показал. Может, взломали и теперь будут показывать рекламу бесплатно? С них станется.

Нет, не реклама. Реклама бы хоть скидку предложила.

Я закрыл глаза. Прямоугольник висел и в темноте, только стал ярче.

— Это инсульт, — сказал я. — Михалыч, у меня инсульт?

Ответил прямоугольник. Строчки уехали вверх, снизу выползла новая:

— Чего?

Я сел обратно на кровать. Шуруп запрыгнул рядом и уставился ровно туда, где висело окошко.

— Ты тоже видишь? — спросил я.

Шуруп зевнул.

Минут пять я просто сидел. Попробовал вспомнить признаки инсульта. Не вспомнил. Если бы у меня был инсульт, я бы спросил Михалыча, и Михалыч бы сам вызвал скорую. Номер скорой я помнил со школы. Сто три. Набрал. Ни гудков, ни «абонент недоступен». Просто тишина.

Самостоятельность, подумал я. Три из ста. Это что, оценка? Мне поставили три балла из ста?

Обидно стало, как в восемнадцать лет. Тогда мастер Петрович в учебке сказал при всей группе, что из меня слесарь как из говна пуля. Я за ночь перебрал карбюратор от «Нивы», который до меня полгруппы не смогли собрать, и утром молча положил Петровичу на верстак. Петрович покрутил, хмыкнул и больше про пулю не говорил.

— Три из ста, значит, — сказал я окошку.

И пошёл на кухню. Не к роутеру. На кухню.

Логика у меня была такая. Если это инсульт, помирать на голодный желудок обидно. А если не инсульт, тем более надо поесть: день, судя по всему, будет длинный.

Я достал яйца и колбасу. Колбасу Михалыч не одобрял. Михалыч считал, что колбаса — это соль, жир и обман потребителя, и разрешал её только по субботам, сто грамм. Сегодня был понедельник. Я отрезал толстый кусок, кинул на сковородку и зажёг газ.

Окошко мигнуло.

— За яичницу? — спросил я.

Окошко промолчало. На вопросы оно, видимо, не отвечало принципиально.

Я разбил яйцо. Второе. Подумал и разбил третье, хотя Михалыч разрешал два. Окошко никак не отреагировало. Третье яйцо за поступок не считалось.

Яичница получилась так себе, край пригорел. Последние годы Михалыч заказывал мне готовую еду по расписанию, а сковородка стояла скорее для порядка. Я выключил газ, сел за стол у окна и съел всё. Было вкусно. Или просто я давно не ел того, что приготовил сам.

Налил чаю и только тогда посмотрел во двор.

Двор у нас обычный, тольяттинский: девятиэтажки, детская площадка, машины вдоль бордюра. В восемь утра в будний день там всегда движение. Соседи греют машины, кто-то тащит в садик ребёнка, который в садик не хочет, дворник Ильдар воспитывает мусорщиков словами, которых нет в словаре.

Сейчас во дворе было тихо. Почти.

От третьего подъезда к серой «Гранте» шёл мужик в пуховике. Дошёл, пиликнул брелоком, постоял. Развернулся, дошёл до подъезда, постоял у двери. Развернулся, пошёл к «Гранте». Пиликнул.

Я подождал. Мужик сходил туда-обратно ещё четыре раза. Машину так и не открыл, в подъезд не зашёл. Ходил след в след по инею на асфальте, и на каждом конце стоял ровно три секунды. Я посчитал.

Где-то я это видел. Потом дошло: так работает станок, у которого слетела программа. Крутит последний цикл, пока не выключат.

Тут из второго подъезда выскочила женщина в куртке поверх халата, с пакетом мусора. Нормальная, живая: дёрганая, озирается, что-то бормочет. Пошла к мусорке наискосок, напрямик через двор.

Прямо через дорожку мужика.

Столкнулись у «Гранты», плечом. Женщина, кажется, сказала «ой, извините». А мужик остановился. Впервые не там, где обычно. Медленно повернул голову. И вцепился зубами ей в руку.

Она закричала, бросила пакет и побежала обратно к подъезду. Мужик за ней не побежал. Постоял, развернулся и пошёл к своей двери. Три секунды. Потом к «Гранте». Пиликнул брелоком. Как будто ничего не было.

Женщина добежала до подъезда, остановилась и посмотрела на руку. Потом подняла голову и уставилась в пустоту, точно как мужик. И пошла. Не домой, а к мусорке, с пустыми руками. Дошла, постояла. Вернулась к подъезду. Пошла к мусорке.

Минут пять это всё заняло. Я засёк.

Чай я, оказывается, держал криво, и он капал мне на колено.

— Не мешайте, — повторил я. — Понял.

И стал думать. Непривычно было, как таскать тяжёлое после отпуска. Но получалось.

Первое: это не инсульт. Или очень подробный инсульт, с соседями.

Второе: мужик внизу ходит по кругу, как сломанная программа. Не мешаешь — не трогает. Помешал — кусает.

Третье: укушенная женщина была нормальная, а через пять минут стала такой же. Значит, укус отнимает эту самую Самостоятельность. Всю, что есть.

Четвёртое. Михалыча нет. И, похоже, ничьих Михалычей нет. А люди, которые жили на «Автопилоте», продолжают делать то, что «Автопилот» делал за них каждое утро. Только теперь им никто не подсказывает, когда остановиться.

Я посмотрел на свою строчку. Четыре из ста.

Мужика в пуховике от меня отделяли четыре балла. И я примерно представлял, какой у меня был бы круг. Кровать, холодильник, проходная. Кровать, холодильник, проходная.

Яичница после этой мысли попросилась обратно. Я её не пустил.

В подъезде хлопнула дверь.

Я вышел в коридор и прислушался. Снизу поднимались шаги. Ровные, как метроном. И голос бубнил в такт:

— Четыре тысячи двести восемнадцать. Четыре тысячи двести девятнадцать.

Гоша с четвёртого. Гоша работал в банке, всегда здоровался первым и не мог выбрать пиво, не отсканировав этикетку. Однажды при мне он десять минут стоял между двумя одинаковыми пакетами молока, потому что у одного на маркетплейсе была оценка четыре и восемь, а у другого четыре и девять.

Полгода назад приложение велело Гоше проходить десять тысяч шагов в день, и Гоша стал ходить по лестнице. Каждое утро, с первого на девятый и обратно, с телефоном в руке, считая вслух. Бабки на лавочке по нему время сверяли.

Шаги прошли мимо моей двери наверх. Через пару минут вниз. Потом опять наверх.

Ходит и пусть ходит, решил я. Дверь у меня железная, сам ставил.

И тут я вспомнил, кто её закрывал.

Не я. Михалыч. Через умный замок, который я сам к нему подключил, чтобы не возиться с ключами. Старый механический замок, нижний, я не трогал года три. Ключ от него лежал где-то. «Где-то» — это очень точный адрес в однокомнатной квартире холостяка.

Умный замок светился красным. На экранчике: «Нет соединения».

И в этот момент он громко, на весь подъезд, сказал приятным женским голосом:

— Внимание! Потеря связи с сервером более шести часов. Аварийный режим. Дверь открыта.

Щёлкнула защёлка. Я машинально глянул на телефон: девять ноль-ноль.

Аварийный режим я когда-то включал сам. У умного замка нет ключа, он открывается только через приложение. Если сервер ляжет надолго, хозяин будет стоять перед собственной дверью с пакетами. Поэтому через шесть часов без связи замок сдаётся и открывается. Разумная функция. Михалыч посоветовал.

А ещё дверь у меня давно просела на петлях. Всё собирался подтянуть. Поэтому, как только защёлка отошла, дверь мягко отъехала от косяка на ладонь. Наружу, на площадку.

Шаги на лестнице остановились. Счёт тоже.

Потом шаги пошли снова. Не по лестнице. По площадке. Ко мне.

Дальше я не думал. Руки сами сделали то, что сделали бы руки любого слесаря: нырнули в ящик с инструментом под вешалкой. И в ладони оказалась знакомая тяжесть.

Разводной ключ на тридцать шесть. Полтора кило хорошей стали. Таким я гайки на прессах отворачивал, когда ничто другое их не брало.

Дверь открылась шире. Гоша шагнул в коридор. Спортивные штаны, один кроссовок, рубашка застёгнута не на те пуговицы. Глаза мутные, как у снулой рыбы. В руке телефон с шагомером, цифры замерли на четырёх тысячах двухстах двадцати. Смотрел Гоша не на меня, а сквозь. Как на ступеньку.

— Четыре тысячи двести двадцать один, — сказал Гоша и шагнул ко мне.

Я ударил.

Потом я часто вспоминал эту секунду. Как ключ лёг в руку. Как тело само развернулось и вложило вес, как будто срываешь прикипевшую гайку. Как глухо хрустнуло. Как Гоша сел на пол — не упал, а именно сел, аккуратно, будто ему предложили присесть, — и выронил телефон.

Он попытался встать. Я ударил ещё раз.

Больше Гоша не вставал.

Я стоял над ним с ключом и дышал, будто сам взбежал на девятый этаж. Руки тряслись.

— Гоша, — сказал я. — Гоша, извини, мужик. Я не...

Что «не», я так и не придумал. Тело Гоши подёрнулось рябью, как картинка на плохом телевизоре. Из груди, прямо сквозь рубашку, всплыла маленькая светящаяся точка, покрутилась и подлетела ко мне.

Точка коснулась ладони и пропала. По руке до плеча прошло тепло, как от рюмки на морозе.

«Достигнут уровень». Я убил соседа ключом на тридцать шесть, и мне за это начислили.

Я сполз по стене и сел на пол рядом с Гошей. Ключ не выпустил.

Из кухни вышел Шуруп, понюхал Гошину ногу, ту, что без кроссовка, и отряхнул лапу.

До меня дошло не сразу. Сначала руки, потом тошнота, а потом я посмотрел на дырку в Гошином носке, и дошло.

Я убил человека.

Не зомби из кино. Гошу. Который на Новый год обходил подъезд с мандаринами, потому что приложение сказало, что это укрепляет добрососедские отношения. У которого в Самаре мама. Которая сейчас, может, тоже ходит кругами у себя на кухне. А может, сидит и ждёт, когда сын позвонит.

Я дошёл до ванной, и яичница всё-таки вышла. Вся. Я долго умывался холодной водой и смотрел в зеркало. Мужик как мужик. Щетина, мешки под глазами.

Потом сказал себе вслух то, что, наверное, говорит себе каждый. Гоша уже не был Гошей. Он шёл на меня. Выбора не было.

Всё правда. Легче не стало. Но стоять в ванной до вечера я тоже не мог.

Вернулся в коридор и посмотрел на окошко.

Ниже список: Сила, Ловкость, Выносливость, Восприятие, Интеллект. И отдельно, серым, Самостоятельность. Я ткнул в неё взглядом — не нажимается. Её нельзя было купить, только заработать.

Раньше я бы спросил Михалыча. Михалыч бы посчитал, сравнил, построил табличку и посоветовал. Михалыч всегда советовал разумно.

Я посмотрел на Гошу. Гоша всю жизнь делал то, что советовали разумные люди.

И раскидал сам. Одно в Силу: ключ тяжёлый, а махать им, похоже, придётся. Одно в Восприятие: Гошу я заметил, когда он уже стоял у меня в коридоре, а надо раньше. Одно в Выносливость: бегать тоже придётся, а у меня одышка с третьего этажа.

— Пять, — сказал я Шурупу.

Шуруп не ответил. Шуруп в советах не нуждался никогда.

Гошу я вытащил на площадку. Оставлять его в коридоре было неправильно. Человек всё-таки. Был. Тяжёлый оказался, хотя и банковский работник. Новая единичка в Силе не почувствовалась вообще. Накрыл Гошу старой курткой, которую Михалыч три раза советовал выбросить.

Потом прижал дверь плечом, чтобы снова не уехала, и пошёл искать ключ от нижнего замка.

Нашёл в банке из-под кофе. Вместе с саморезами, двумя пробками от шампанского и зарядкой от телефона, которого у меня нет лет шесть.

Ключ провернулся туго, но провернулся. Два оборота. Я подёргал ручку. Держит. Потом заклеил изолентой динамик умного замка, чтобы он больше ничего не объявлял на весь подъезд. Изолента у меня всегда в кармане. Это привычка не от Михалыча, это ещё из цеха.

Я вернулся к окну.

Во дворе ходили уже четверо. Мужик в пуховике — к «Гранте» и обратно. Женщина — к мусорке. Дворник Ильдар мёл один и тот же метр асфальта у бордюра. Дядька в костюме и с портфелем качался на детских качелях: туда-сюда. Каждый по своему кругу, и круги не пересекались. Ровно, аккуратно, как на конвейере.

Я двадцать лет чинил конвейер. Первый раз он показался мне страшным.

А над крышами, над трубами автозавода, висело что-то огромное, полупрозрачное, синее по краям. Я не сразу понял. А когда понял, внутри похолодело.

Это был такой же прямоугольник, как у меня перед глазами. Только размером с полнеба.

И на нём было написано:

Глава 2. Пятёрочка

Первые пару часов нового мира я просидел у окна.

Не только потому, что боялся. Мне надо было понять, как работает то, что ходит во дворе. На заводе так всегда с новой линией: прежде чем лезть в станок руками, постой рядом, посмотри, как он ходит. Кто лез сразу, тот потом расписывался в журнале левой рукой.

Выяснил я вот что.

Обнулённые ходят каждый по своему кругу. Круг — это то, что человек делал каждое утро. Мужик в пуховике ходил к машине — ходит к машине. Ильдар мёл — метёт. Дядька в костюме, судя по всему, давно остался без работы, но жене не сказал. Каждое утро надевал костюм, брал портфель и сидел на качелях, пока она не уедет в офис. Вот и качается.

Если им не мешать, они безобидные. Через двор пробежала собака, прямо у Ильдара под метлой. Ильдар даже не посмотрел. Собаки, видимо, не в счёт.

Если помешать — кусают. За утро во двор выходили ещё двое живых. Парень в наушниках прошёл по краю, вдоль гаражей, никого не задел и ушёл. Мужчина с сумкой шёл быстро и прямо, задел плечом дядьку на качелях. Через пять минут уже ходил вокруг песочницы.

Пять минут. Как с той женщиной.

Ещё я разобрался с окошком. Если на него сосредоточиться, оно разворачивалось. Характеристики, полоска опыта, токены — три штуки. А в самом низу мелко:

Первые сутки. А когда они начались? Я проснулся в восьмом часу. Но замок сдался ровно в девять, а сдаётся он через шесть часов без связи. Значит, Михалыч замолчал в три ночи. До трёх ночи, получается, я на испытательном сроке.

Последний раз меня так оценивали на шестой разряд, лет двенадцать назад. Сдал с первого раза. Тогда, правда, ещё думал сам.

В двенадцатом часу кончилась вода.

Я налил чайник, и кран сначала зашипел, потом плюнул воздухом, потом пустил ржавую струйку и затих.

Я постоял над раковиной и подумал. В наших девятиэтажках вода на верхние этажи идёт через насосы в подвале, а насосами давно управляет автоматика. Через облачное приложение, понятное дело. Облако молчит — насосы стоят.

Запасы у меня были такие: полтора литра в кувшине-фильтре, бутылка минералки, банка огурцов. Рассол я тоже посчитал, на крайний случай. Шурупу на день хватит, дальше надо что-то решать.

Значит, надо выходить.

Ближе всего была «Пятёрочка» на первом этаже соседнего дома. Метров семьдесят. Через двор.

Я сел и написал список. Ручкой, на бумаге. Последний раз я что-то писал от руки, когда подписывал заявление на отпуск, и то Михалыч всё заполнил, мне осталось расписаться. Почерк оказался ужасный. Слово «вода» вышло с третьей попытки, дважды получилось «вада». Это при том, что девять классов я закончил с четвёркой по русскому.

Список:

Внизу дописал: «НЕ ЛЕЗТЬ ПОД НОГИ». И подчеркнул два раза.

Самостоятельность не прибавилась. Видимо, план — это ещё не поступок. План надо выполнить.

Собирался минут двадцать. Рабочие штаны, свитер, берцы, рабочая куртка с отражающей полосой. Полосу я заклеил изолентой: светиться мне сейчас ни к чему. Перчатки, рюкзак, фонарик. Ключ на тридцать шесть за поясом не держался, и я примотал к нему петлю из той же изоленты, чтобы висел на запястье.

Шуруп сидел на холодильнике и смотрел на сборы.

— Я за кормом, — сказал я. — Для тебя, между прочим.

Шуруп отвернулся.

Я отпер нижний замок, переступил через Гошу, закрыл дверь на два оборота. Ключ повесил на шею на шнурке от ботинка. Если потеряю, домой уже не попаду.

На третьем этаже одна дверь была открыта. В прихожей стояла Зинаида Петровна в халате и раз за разом поправляла перед зеркалом причёску. Поправит, посмотрит, поправит. Ей было семьдесят три, внук подарил ей умную колонку, и последние два года она с колонкой разговаривала больше, чем с людьми. Мимо её двери я прошёл тихо, насколько это возможно в берцах.

Во дворе вблизи было хуже, чем из окна. Холодно, сыро, пахнет мокрыми листьями. И пять человек ходят каждый по своему кругу, и никто ни на кого не смотрит.

Я встал у подъезда и прикинул маршрут.

Напрямую — через площадку, мимо качелей. Там дядька. Справа мужик в пуховике ходит к «Гранте». Слева Ильдар метёт свой метр, а вокруг песочницы кружит мужчина с сумкой.

Я дождался, когда пуховик дойдёт до «Гранты», и прошёл у него за спиной, пока он стоял свои три секунды. Дальше Ильдар. Ильдар мёл широко, справа налево. Я выждал, когда метла уйдёт влево, и шагнул. Метла вернулась и прошла в десяти сантиметрах от моих берцов.

Вблизи Ильдар выглядел спокойным, даже довольным. Он всегда любил свою работу. И всегда, когда мёл, что-нибудь говорил: то песню свою татарскую тянул, то мусорщикам пару ласковых. Сейчас молчал.

Песочницу я обошёл вдоль гаражей. До «Пятёрочки» дошёл с мокрой спиной. Семьдесят метров. За смену на заводе я проходил километров десять и так не потел.

Двери разъехались, будто ничего не случилось. Свет горел, холодильники гудели, играла бодрая песня про лето, которое никогда не кончится.

У входа ходил охранник. Здоровый, под два метра, в чёрной форме. Круг у него был короткий: от дверей до первой кассы и обратно. Я подождал, пока он развернётся у кассы, и проскочил в зал.

На кассе самообслуживания стояла девушка в форме «Пятёрочки» и пробивала пачку гречки. Пик. «Неизвестный товар. Обратитесь к сотруднику». Пик. «Неизвестный товар. Обратитесь к сотруднику».

Сотрудником была она сама.

Я пошёл вдоль полок и почти сразу услышал, как в соседнем ряду кто-то негромко, с большим чувством матерится.

Выглянул из-за стеллажа с макаронами. В соседнем ряду Виктор Палыч с первого этажа набивал тележку тушёнкой.

Палыч — легенда нашего двора. Бывший прапорщик, семьдесят лет, усы, кепка. Единственный в подъезде, у кого никогда не было смартфона: кнопочный «Нокиа», которым он гордился. Когда управляющая компания перевела платежи в приложение, Палыч три месяца ходил к ним в офис и ругался, пока ему не разрешили платить по квитанции. Когда ему предлагали помощь, он отвечал, что сам с усами. Это была правда.

Палыч стоял ко мне спиной. Не оборачиваясь, сказал:

— Рыжов, ты когда крадёшься, топай потише. Тебя от кассы слышно.

— Здрасьте, Виктор Палыч.

— Здоровей видали. — Он поставил в тележку ещё две банки и обернулся. Посмотрел на ключ, на заклеенную полосу. Хмыкнул. — Смотри-ка, живой. А я думал, ты первым ходить начнёшь. Со своей этой колонкой.

— С Михалычем.

— С Михалычем, — сказал Палыч таким тоном, будто это была кличка собаки, которая его однажды укусила. — Сколько у тебя?

Я сразу понял, о чём он.

— Шесть.

— Шесть, — повторил он и покачал головой. — Сорок лет мужику.

— А у вас?

Палыч расправил плечи.

— Сорок один.

Я позавидовал. Сорок один из ста у человека, который, по-моему, за всю жизнь ни разу ни у кого не спросил даже дорогу.

— Вы как поняли, что их трогать нельзя?

— А чего тут понимать. Я с утра в окно глянул: Ильдар метёт и молчит. А Ильдар молча никогда не метёт. Значит, не в себе мужик. А раз не в себе, обходи стороной. Это любой знает, кто в армии служил.

— У меня окошко про это написало.

— Окошко, — сказал Палыч тем же тоном, что и «Михалыч». — У меня тоже висит. Я его не читаю. Бери, чего надо, и пошли. Нечего тут торчать.

Я взял тележку и пошёл по списку. Шесть пятилитровок воды, больше не унесу. Четыре пачки корма, ровно того, какой Шуруп ест, остальной он не признаёт. Тушёнка, гречка, макароны, хлеб в нарезке. Батарейки. Аптечек не было, но были бинты, пластырь, перекись, а на кассе рядом с жвачкой почему-то висели жгуты. Я взял два.

У кассы я по привычке полез за кошельком. Остановился. Кому платить? Девушке, которая пробивает гречку? Кассе?

Достал две тысячи, всё, что было наличными, и сунул под монетницу. Всю жизнь платил, не хотелось начинать по-другому в первый же день.

— Ты чего? — спросил Палыч.

— Заплатил.

— Кому?

— Не знаю. На всякий случай.

Палыч подумал и сказал:

— Правильно.

И тоже полез за кошельком.

А дальше всё пошло не так, и пошло не так из-за меня.

Тележка в этой «Пятёрочке» была из тех, у которых одно колесо всегда смотрит в другую сторону. На повороте к выходу её повело, верхняя пятилитровка свалилась, крышка отскочила, и пять литров разлились по полу. Прямо охраннику под ноги.

Охранник шёл к кассе, наступил в лужу и со всего роста грохнулся на спину.

И сел.

И посмотрел на меня. Вот теперь он смотрел именно на меня. Не сквозь.

Охранник встал и пошёл на меня. Он был выше на голову и тяжелее килограммов на тридцать. Ключ висел у меня на запястье. Я перехватил его и ударил охранника в плечо. Тот даже не качнулся. Ударил в бок. Он схватил меня за рукав и потянул к себе, раскрывая рот.

Я упёрся ладонью ему в подбородок. Не помогло. Зубы щёлкнули у самого уха.

И тут в голову охраннику прилетело что-то большое, твёрдое и холодное.

Он покачнулся и выпустил рукав. Я отскочил. Между нами на полу лежала мороженая курица. Целая тушка, синеватая, килограмма на два.

— Бей! — рявкнул Палыч. В руке у него была вторая курица. — Чего стоишь!

Я ударил. Не в плечо, а по голове, сверху вниз, всем весом, как по прикипевшему болту. Охранник сел. Я ударил ещё раз.

Руки у меня тряслись сильнее, чем утром с Гошей. С Гошей всё случилось за секунду, а тут я успел разглядеть бейджик: «Сергей. Служба безопасности». Сергей. Наверное, в обед кому-нибудь звонил и спрашивал, что купить домой.

— Спасибо, — сказал я Палычу.

— Не за что. Курицу жалко, я её на суп брал.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Первый?

— Второй. Утром Гоша.

Палыч помолчал.

— Ты вот что, Рыжов. Человек — это тот, кто сам решает. Хоть что-нибудь. Хоть какую колбасу купить. А этот уже ничего не решал. Он ходил. Ты не человека убил. Ты его, считай, похоронил. Поздновато, правда.

— Утешили.

— А я не утешаю. Я объясняю. Утешать будешь себя сам. Потом. Когда воду домой донесём.

Он поднял курицу, осмотрел, вздохнул и сунул обратно в тележку.

— А мне что, ничего? — спросил он, глядя на мою ладонь, где растаяла точка.

Я посмотрел в окошко. Опыт получил только я. Кто добил, тому и досталось.

— Несправедливо, — сказал я.

— А ты думал, — сказал Палыч. — Справедливо только в уставе. И то не везде.

Мы бы так и ушли, если бы Палыч не сказал:

— А это что светится?

В углу у выхода, где всегда стоял серый терминал «Ядра», через который пополняли токены, стояло что-то другое. Форма та же. Но корпус стал матовым, гладким, без логотипа, а по краю шла синяя рамка. Как у моего окошка.

Я подошёл. Экран ожил.

Токены. Те же самые, за которые мы пять лет покупали подсказки. Только теперь их платили не мы.

Последняя строчка была серой, под ней мелко: «Самостоятельность не продаётся. Её можно только заработать».

— Вот гады, — сказал Палыч у меня за плечом. Без злости, даже с уважением. — Знают, чем людей держать.

Я подумал. Аптечка нужная, но бинты у меня уже есть. Фильтр — штука серьёзная, бессрочный, а воду в кранах, видно, не скоро включат. «Ремонт» — непонятно, зачем он человеку, который и так двадцать лет всё ремонтирует. Но посмотреть хотелось.

— Ничего не беру, — сказал я. — Коплю.

— Экономный, — сказал Палыч. По голосу непонятно было, хвалит или нет.

Тележки мы бросили: одна нас уже подвела. Назад шли вдвоём, и это оказалось проще: Палыч смотрел вправо, я влево. Пятилитровок у меня осталось пять. Две в руках, одна в рюкзаке, ещё две нёс Палыч, хотя я отказывался. Остальное разошлось по карманам и пакетам. Курицу Палыч нёс под мышкой.

У подъезда он остановился.

— Рыжов. Ты это. Если завтра пойдёшь куда, стукни. Я с тобой.

— Зачем? У вас сорок один. Вам и одному нормально.

Палыч подумал.

— Одному скучно, — сказал он и ушёл к себе.

Я поднимался на пятый и думал, что это, наверное, самое длинное, что Палыч сказал мне за десять лет соседства.

Шуруп встретил меня у двери, обнюхал пакеты, потом меня, потом опять пакеты. Нашёл свой корм и только тогда потёрся о ноги.

Новые очки я раскидал так: два в Ловкость, потому что охранник меня чуть не достал как раз из-за того, что я медленный, и одно в Силу.

* * *

Вечером я выставил пятилитровки в коридоре в ряд. Покормил Шурупа. Отмыл ключ. Смотрел в окно.

Думал про Ленку.

Ленка живёт в Комсомольском районе, в сталинке у порта. Это другой конец Тольятти, километров двадцать, через весь Центральный район и через два леса. Телефон не работал, автобусы не ходили. Ленка всегда была человеком самостоятельным, мы из-за этого, собственно, и развелись. Но в последние годы у неё тоже было приложение. Какой-то коуч по отношениям, который объяснял ей, что я токсичный. Я тогда смеялся.

Сейчас было не смешно. Двадцать километров через город, где каждый второй ходит по кругу.

Я решил, что подумаю об этом завтра.

Спать лёг одетым, с ключом под подушкой. Шуруп лёг в ногах.

Проснулся от того, что окошко мигало. Было темно. Телефон показывал три ноль-ноль. Ровно сутки, минута в минуту. Посчитал я, выходит, правильно.

Я сел в кровати и посмотрел на комнату.

И увидел.

Сначала холодильник. Он стоял на кухне, из комнаты его не видно. Но я его видел. Тонкие синие линии, как на чертеже. Компрессор, трубки, термостат. Термостат, кстати, барахлил. Давно надо было поменять.

Потом колонку на тумбочке. Михалыча. Платы, динамик, микрофон. И тонкую серую ниточку, которая шла от колонки вверх, сквозь потолок, и обрывалась. Просто кончалась в воздухе, как перерезанный провод.

Я подошёл к окну. Во дворе, в свете фонарей, ходили Обнулённые. И я увидел их тоже. Над каждым висела тонкая синяя линия, повторяющая его путь. Замкнутая, как петля в программе. И на каждой петле, в одном и том же месте, была маленькая точка. Как узел.

Что это за узлы, я пока не знал. Но смотрел на них долго.

Михалыча, чтобы спросить, у меня больше не было.

Глава 3. Строевой опрос

До утра я так и не уснул.

Лежал и смотрел. На холодильник сквозь стену. На батарею, где, оказывается, давно подтекал вентиль. На колонку с оборванной ниточкой.

Потом встал и взял отвёртку. Термостат в холодильнике я хотел поменять ещё год назад, но Михалыч посчитал, что выгоднее взять новый холодильник в кредит под акцию. Теперь я видел этот термостат насквозь: вот контакт, вот пружинка, вот тут окислилось. Работы на десять минут, и девять из них я искал наждачку.

Холодильник загудел ровно, без подвывания.

Пятнадцать опыта за термостат. Петрович за такое выдавал разве что «ну».

Потом я подошёл к колонке и взялся за серую ниточку. Пальцы прошли насквозь, зато окошко отозвалось:

Значит, в принципе можно. Не сейчас. Хочу ли я, чтобы он вернулся, я так и не решил. Отложил до уровня.

К рассвету сидел у окна с чаем и разглядывал узлы.

Это была самая полезная находка за ночь. На петле у каждого Обнулённого было место, где он на секунду замирал. Пуховик — у «Гранты», пока держит брелок. Дядька — в верхней точке качелей. Ильдар — на каждом девятом взмахе, когда опирается на метлу и поднимает голову. Как станок между операциями: цикл кончился, новый ещё не начался. В эту секунду в станок можно лезть руками.

Можно ли в эту секунду лезть к людям, я не знал.

В восемь в дверь постучали. Три раза, коротко.

— Рыжов, подъём, — сказал Палыч. — Обещал стукнуть. Не стукнул.

Он стоял в армейском бушлате и кепке, на поясе туристический топорик, ручка отполирована до блеска. Гошу под курткой обошёл, не глядя.

— Класс дали?

— Наладчик. А вам?

— Старшина, — сказал Палыч. Он старался говорить это спокойно, но было видно, что доволен. — Написано, что командую хорошо. Без окошка я этого, конечно, не знал. Пошли.

— Куда?

— В аптеку. Таблетки от давления кончаются. Аптека в поликлинике, через два двора.

Мы ещё стояли у подъезда, когда из-за угла вылетел самокат.

Зелёный, прокатный, а на нём девчонка в зелёной куртке с квадратным коробом за спиной. Курьер. Самокат еле тянул, батарея за ночь села, и девчонка подталкивала его ногой. А за ней, красиво поднимая колени, бежал мужик в лосинах и шапке с помпоном. Утренняя пробежка, каждый день одним маршрутом. Девчонка этот маршрут пересекла.

Бегун догонял.

Девчонка вильнула во двор и проскочила мимо «Гранты» ровно в ту секунду, когда пуховик стоял на своём узле. Он не шевельнулся. А бегун прошёл там же секундой позже, когда пуховик уже шагнул обратно. Плечом в плечо. Пару секунд у «Гранты» было шумно: Обнулённые, оказывается, кусают и своих. Потом бегун вырвался с клоком пуховика в зубах и побежал дальше.

У песочницы самокат налетел на бордюр. Девчонка вместе с коробом перелетела через руль и упала на газон. Бегун был уже над ней и вцепился в икру, прямо через джинсы.

Как я добежал, не помню. Помню, что бил сбоку, в висок. Бегун сел. Со второго удара лёг.

Третий за два дня. Руки почти не тряслись. Мне это не понравилось.

Девчонка сидела на газоне, держалась за ногу и смотрела в пустоту. Губы шевелились.

— Двадцать два. Двадцать один. Двадцать...

Она читала своё окошко. Самостоятельность. И цифры шли вниз.

Палыч подошёл не спеша, встал над ней и рявкнул так, что Ильдар сбился с ритма:

— Фамилия!

Девчонка вздрогнула.

— Ч-что?

— Фамилия, я спрашиваю!

— Сафина...

— Имя!

— Алина.

— Чай или кофе?!

— Что?..

— Чай или кофе, Сафина, быстро!

— Кофе!

— С сахаром?!

— Без!

— Почему?!

— Потому что... вредно! Нет! Потому что мне так нравится!

— Любимая песня?!

— «Восьмиклассница»! Цоя!

— Куда ехала?!

— Домой! Нет! В поликлинику! К Зое Михайловне!

— Зачем?!

— Потому что я сама так решила!

Палыч замолчал. Алина сидела красная, растрёпанная и дышала, как после бега. Потом посмотрела в окошко.

— Пятнадцать, — сказала она. — Стоит.

Палыч прищурился куда-то в сторону, пожевал ус и прочитал вслух, нехотя:

— «Навык класса Старшина: Строевой опрос. Союзник, самостоятельно отвечающий на ваши вопросы, теряет Самостоятельность медленнее». Медленнее. Я её вообще остановил.

— Как вы догадались?

— Укус у человека решения отнимает. Значит, пусть решает быстрее, чем отнимают. В армии так из ступора выводили. Человек, когда сам фамилию говорит, в себя приходит.

Ногу я перетянул жгутом из «Пятёрочки». Хорошо, что взял два.

Пока затягивал, Алина говорила без остановки, будто боялась, что замолчит и снова начнёт считать. Двадцать шесть лет, курьер третий год, район знает наизусть: дворы, коды домофонов, собак по кличкам. Раньше её водила зелёная стрелочка навигатора прямо в глазу. Вчера стрелочка пропала, и Алина полдня не могла найти собственный дом. К вечеру вспомнила, что дорогу и так знает, просто никогда этим не пользовалась. Класс ей ночью дали «Курьер», и что он умеет, она пока не поняла.

— А Зоя Михайловна — медсестра из процедурного, — сказала Алина. — Я ей вчера обед везла, заказ ещё позавчера оформили. Приезжаю — а она там заперлась с четырьмя стариками. А внизу очередь. Человек сорок. Берут талончик в терминале, садятся, ждут, опять встают. Как на приём. Еды у них нет, воды нет. Вот я с утра в «Магнит» и поехала.

Короб валялся у песочницы. Из него торчал батон.

Аптека, ради которой мы шли, была в той же поликлинике.

— Таблетки всё равно нужны, — сказал Палыч.

— И старики там без воды, — сказал я.

На этом и решили. Никакого геройства, просто два дела в одном месте.

Самокат был с восьмёркой на колесе. Короб понёс я, Алина опиралась на Палыча и прыгала на одной ноге.

Ильдар мёл свой метр у бордюра, а обойти его было негде: справа машины впритык, слева забор. Можно было ждать, но жгут на ноге долго не держат.

Девятый взмах. Ильдар опёрся на метлу и поднял голову.

Я шагнул и положил руку ему на плечо. В эту самую секунду. В узел. Сам не знаю зачем. Рука пошла, как идёт к знакомому рубильнику.

Ильдар не начал мести. Петля над ним задрожала, как натянутый трос. Потом он повернул голову и посмотрел на меня. Не сквозь. На меня.

— Костя? — хрипло сказал он. — Костя, я где? Метла где?

— В руках, Ильдар.

— Холодно, Костя. Я хожу, хожу, а...

Петля натянулась. Ильдар опустил голову и пошёл мести. Справа налево. Слева направо.

— Это что было? — тихо спросил Палыч.

— Не знаю.

Одно я теперь знал. Они там. Внутри. Ильдар. Мужик в пуховике. Гоша.

Об этом я решил пока не думать. Иначе сел бы прямо на бордюр.

Поликлиника была кирпичная, трёхэтажная, с пандусом. Через стеклянные двери видно холл. Сорок человек, в основном старики. Встают, подходят к терминалу у регистратуры, тыкают в экран, ждут, отходят, садятся. Петли у них переплетались, как провода в старом щите.

— Наладчик, — сказал Палыч. — Наладь.

Узлы у всех были свои и не совпадали: один стоит, двое ходят. Минут через пять я заметил общий. Когда последний в очереди подходил к терминалу и терминал ничего не выдавал, замирали все сорок. Ждали. Секунда — и снова пошли.

Раз в две минуты.

Через холл мы прошли за четыре секунды. Первые три шага, пока все стояли, а дальше между ними, по тем местам, где петли не пересекались. Как в цеху между работающими станками, когда знаешь, куда ходит каждая рука.

Процедурный был на втором этаже в конце коридора.

— Кто? — спросили из-за двери.

— Зоя Михайловна, это Алина. Еду принесла. И двоих, они нормальные.

— Сколько у них?

Мы с Палычем переглянулись. Видимо, теперь это вместо «здравствуйте».

— Семь и сорок один, — сказал я.

— У кого семь?

— У меня.

— Ну хоть не ноль, — сказали за дверью, и щёлкнул замок.

Зое Михайловне было под шестьдесят: маленькая, широкая, в халате поверх свитера. Тридцать лет в процедурном и ни дня с «Автопилотом» — «как ты уколы на автопилоте ставить будешь». Самостоятельность — тридцать семь. Назвала она её, глядя на Палыча. Палыч хмыкнул.

На кушетках сидели три бабушки и дед с тремя сумками на коленях. Смотрели на нас, как на комиссию.

Жгут Зоя Михайловна сняла за полминуты, а потом положила ладонь на укус и закрыла глаза. Наладчиком я увидел, как от её руки в рану пошли тонкие золотистые нити, как проводка, и стянули края. Кровь остановилась.

— Класс «Сестра», — сказала она, не открывая глаз. — Ночью дали.

— Шестнадцать! — сказала Алина. — Было пятнадцать!

— Если сразу после укуса, немного возвращается, — кивнула Зоя Михайловна. — Если поздно — уже нет. Так. Вы кто и зачем?

Мы рассказали. Про Ильдара я промолчал.

Дальше было не геройство, а хозяйство.

Воды в поликлинике нет, как во всём квартале со вчерашнего обеда. Еды на день. Внизу сорок Обнулённых, а дверь процедурного — фанера с замком от почтового ящика. Стариков надо уводить. Вопрос куда.

— Ко мне, — сказал Палыч. — Первый этаж, решётки на окнах, дверь железная. Трёшка, все влезут.

— А вода? — спросила Зоя Михайловна. — У вас тоже нет.

Тут я наконец пригодился.

— У нас в подвале насосная. Подкачка на верхние этажи. Вода пропала, потому что автоматика ждёт команды из облака, а облако молчит. Если там то, что я думаю, сделаю.

— А если не то?

— Тогда будем таскать из Волги.

— Аптеку я не брошу, — сказала Зоя Михайловна. — Тут инсулин, давление, перевязка.

— Не бросайте. Берите, сколько унесём. Остальное никуда не денется: Обнулённые лекарства не пьют.

Зоя Михайловна подумала, кивнула и пошла выгребать аптеку в сумки. Дед на кушетке молча протянул ей свои три. Он их, оказалось, ещё вчера набил, только не знал, куда идти.

— Чего там? — спросил Палыч.

— Окошку нравится, что у нас нет командира.

— Командир — это кто за всех отвечает, — сказал Палыч. — Оно тебе надо?

Мне было не надо.

Последней Зоя Михайловна сняла с подоконника рацию. Полицейскую, с длинной антенной: участковый вёл здесь приём по вторникам и оставил её в кабинете. Рация шипела, а сквозь шипение говорил мужской голос, спокойный и деловой:

— ...Говорит штаб временного размещения. В Комсомольском районе, у речного порта, работает пункт помощи. Питьевая вода, горячее питание, медпункт, отопление от генератора. Есть связь с другими районами. Если у вас раненые, укушенные или дети — приходите. Если не можете дойти — оставайтесь на месте, мы вас найдём. Повторяю...

— Медпункт, — сказала Зоя Михайловна. — С генератором. У них и холодильник для инсулина есть.

— Штаб — это хорошо, — сказал Палыч. — Где штаб, там порядок.

— Это же помощь, Константин Сергеич, — сказала Алина.

Всё правильно. Нормальное объявление, я бы сам такое составил. Меня зацепила одна фраза: «есть связь с другими районами». Связи не было ни у кого. Ни сотовой, ни интернета, ни проводной. А у них есть.

И ещё: «мы вас найдём». Как они найдут человека в чужом районе, если навигаторы отключились вместе с Михалычем?

Я двадцать лет слушал начальство на планёрках. Когда начальство обещает больше, чем у него есть, это не всегда враньё. Но всегда повод спросить, откуда.

Спросить было некого.

Рацию Палыч забрал себе. Сказал, будет слушать каждый час.

А у порта, в Комсомольском, жила Ленка.

Глава 4. Ручной режим

Обратно через холл мы шли дольше. Четыре старика, у одной бабушки ходунки, у деда три сумки с аптекой. Общий узел у очереди раз в две минуты, а за одну секунду ходунки проезжают сантиметров двадцать.

Проходили в четыре захода. Палыч на каждом заходе шёпотом считал: «И-раз, и-два», и бабушки шли под его счёт ровнее, чем я ожидал. Одна, Нина Петровна, потом сказала, что в молодости была в народной дружине и строем ходить умеет.

Деда звали Михеич. Он всю дорогу молчал и прижимал к себе сумки. У подъезда сказал первую фразу:

— Корвалол в левой. Если кому надо.

До подъезда дошли к часу дня. Стариков Палыч разместил у себя: трёшка на первом этаже, после смерти жены почти пустая. Кошку Мусю пришлось закрыть в ванной, потому что Муся с первого взгляда невзлюбила Михеича. Михеич не обиделся.

Я спустился в подвал.

Насосная у нас за решётчатой дверью, на двери замок, ключ от замка у Ильдара. Замок я снял за минуту: китайский, держался на честном слове.

Внутри два насоса, бак, щит. На щите коробочка с логотипом «Ядра» и надписью «Аква-Контроль». Мигает жёлтым.

Я посмотрел на неё Наладчиком. Плата, датчики давления и серая ниточка вверх, сквозь перекрытие. Оборванная. Всё, как я думал вчера над раковиной. Коробочка раньше спрашивала у облака, когда включать насосы. Облако отвечало. Теперь облако молчит, а коробочка ждёт. Насосы целые, трубы целые. Нет разрешения.

Раньше такие насосы включались рубильником. Я сам ставил похожие у нас в заводской котельной лет пятнадцать назад. Когда пришла автоматика, рубильники никто не снимал: снимать — это тоже работа. Их просто закрашивали.

Нашёл я его за баком. Табличка «РУЧН. — АВТ.», три слоя краски, ручка на «АВТ.». Двадцать минут ушло, чтобы отбить краску и прозвонить провода. Ещё десять — чтобы найти клапан давления и выставить его руками. На слух.

Перекинул на «РУЧН.».

Насосы вздохнули и загудели. Наверху у Палыча в ванной плюнул кран, и сразу заорала Муся: её облило.

И следом, без паузы:

Я перечитал два раза и пошёл проверять на двери подъезда.

Дверь у нас с магнитным замком, замок с домофоном, домофон, понятно, через облако. Со вчерашнего утра он, как и мой умный замок, висел в аварийном режиме: открыто для всех. Я положил ладонь на коробку домофона и подумал то же, что думал, когда тянул рубильник.

Коробка щёлкнула. Магнит прихватил дверь.

Теперь дверь открывалась кнопкой изнутри и ключом-таблеткой снаружи. Таблетка у меня на связке висела с тех времён, когда домофоны работали без облака. Пятнадцать лет носил. Михалыч дважды советовал выкинуть.

Очки раскидал прямо на ступеньках: два в Интеллект, впервые в жизни, и одно в Восприятие. Рубильник я искал двадцать минут, а надо было пять.

Дальше надо было решать с Гошей.

Он второй день лежал на площадке под моей курткой. В подъезде, куда теперь заселялись люди. Мы с Палычем завернули его в покрывало и снесли вниз. Похоронили во дворе, под липой за трансформаторной будкой, куда никто из Обнулённых не ходил. Копали по очереди лопатой из Палычевой кладовки. Земля была сырая и тяжёлая.

Палыч воткнул в изголовье черенок от швабры.

— Фамилия у него какая?

Я не знал. Десять лет здоровались.

Написали маркером: «Гоша, 4 этаж». Палыч постоял, снял кепку, надел. Я так и стоял с лопатой. Ключ от Гошиной квартиры висел у него на шее, на шнурке. Я его снял. Подумал, что пригодится: квартира теперь пустая.

Потом мы сели у Палыча на кухне и стали думать, что дальше.

Алина лежала на диване. Зоя Михайловна сказала: «Сутки лежать, а то разойдётся», а с Зоей Михайловной не спорили даже бабушки. Поэтому Алина лежала и злилась.

— Я знаю, где живые, — говорила она. — Я вчера полдня по району каталась, видела. Им же никто не скажет, что тут вода есть.

— Вот и нарисуй, — сказал я.

— Что?

— Где видела. Мы с Палычем сходим. У нас ноги целые.

Алина посмотрела на меня, потом взяла у Палыча маркер, сказала «я аккуратно», и на обоях в коридоре появилась карта района. По памяти, без навигатора. Дворы, проходы, подъезды, где кто вчера кричал с балкона.

— Это обои, Сафина, — сказал Палыч.

— Это карта, Виктор Палыч.

Палыч посмотрел. Обои были жёлтые, в цветочек, клеила их, судя по всему, ещё покойная жена.

— Карта, — согласился он.

Тут выяснилось, что умеет её класс. Алина рисовала, а потом вдруг замерла с маркером.

— Ой, — сказала она. — Константин Сергеич, я вижу, как идти. Прямо вижу. Вот отсюда до двадцать первого дома — вот так, через арку и за гаражами. Это быстрее всего.

— Откуда знаешь?

— Не знаю. Вижу. Как будто ниточка.

Она прочитала это вслух, и лицо у неё изменилось. Первый раз за два дня она выглядела не как человек, которому страшно, а как человек, которому есть что делать.

По её карте мы с Палычем и пошли.

Первым был двадцать первый дом, третий подъезд, четвёртый этаж. Алина помнила: мужик вчера кричал с балкона, чтобы ему принесли собачий корм, а то он не выйдет, у него собака.

Дверь нам открыл мужик лет тридцати пяти, бородатый, в свитере с оленями. За его спиной стояла собака размером с небольшого медведя. Чёрная, лохматая, с добрыми глазами.

— Вы кто? — спросил мужик.

— Соседи, — сказал я. — У нас вода есть и корм. Собачьего нет, кошачий только.

— Барон кошачий не ест, — сказал мужик. — Он вообще-то ньюфаундленд. Глеб, ветеринар.

— Константин. Слесарь.

— Виктор Палыч, — сказал Палыч. — Самостоятельность сколько?

Глеб даже не удивился.

— Двадцать шесть. У Барона, если что, не меряют.

Барон подошёл и обнюхал Палыча. Палыч стоял по стойке смирно.

Пока шли обратно, я заметил странное. Обнулённые на Барона не реагировали вообще. Он прошёл прямо у Ильдара под метлой — ноль внимания. Глеб, правда, шёл рядом с собакой и держал руку у неё на загривке.

— У меня класс «Пастух», — сказал Глеб, когда я спросил. — Животные слушаются. Я сначала думал, ерунда. А потом вчера во дворе одного из этих... — он кивнул на Ильдара, — нечаянно задел. Он на меня повернулся. Я по привычке сказал: «Тихо, тихо, хороший». Как собаке. И он вернулся на свой круг.

— Серьёзно?

— Сам не поверил. Но больше пробовать не буду.

Дальше было общежитие колледжа за школой. Студенты забаррикадировались на втором этаже. Алина им вчера подавала пиццу через окно, на швабре. Их было восемь, голодные, напуганные и очень разговорчивые. Один, Тимур, худой, в очках, всю дорогу объяснял мне, почему мир устроен именно так. По его версии, это была то ли игра, то ли эксперимент, то ли симуляция.

— А ты кто по профессии? — спросил его Палыч.

— Промпт-инженер. Почти. Третий курс.

— Это что?

— Я учусь правильно писать запросы нейросетям.

Палыч подумал.

— Это не профессия, — сказал он. — Это диагноз.

Тимур подумал тоже и неожиданно согласился. Потом сказал, что у него Самостоятельность выросла на два пункта.

У Тимура класс назывался «Толмач», и пока он не понимал, что это значит. Сказал только, что окошко у него иногда показывает мелкий серый текст под основным, но прочитать его он не успевает.

Ещё мы привели Оксану с детьми, Ваней и Соней. Муж у Оксаны — тот самый мужчина с сумкой, которого я видел в первое утро, — ходил кругами вокруг песочницы, и она смотрела на него из окна третий день. Ваня держал маму за руку и молчал. Соня спросила у меня, почему дядя Ильдар не здоровается.

Я сказал, что дядя Ильдар заболел.

Потом семья Рамиля и Светы из соседнего дома, у них не было детей, зато был мешок картошки с дачи, который они притащили с собой.

И мужика в форме МЧС. Он стоял на углу дома и спрашивал у всех, кто тут старший по смене. Звали его Серёга, пожарный из шестой части. Самостоятельность — семь. Палыч взял его на строевой опрос: остановили, но не подняли. Серёга пошёл с нами, но всё время оглядывался, будто искал, куда ему на самом деле надо.

* * *

К вечеру в подъезде было двадцать три человека.

Пустые квартиры в подъезде были: хозяева многих ходили сейчас по двору. Ломать двери не пришлось. Почти все умные замки за сутки сдались и стояли открытые. Я переводил их Ручным режимом в закрытые, по одной двери, и прибавлял себе опыта по капле.

Оксану с детьми мы поселили к Гоше на четвёртый. Ключ от его квартиры у меня был.

* * *

Вечером всем подъездом сидели у Палыча на кухне и в коридоре. Ели гречку с тушёнкой. Сварила её Зоя Михайловна в огромной кастрюле, на газу, который, к счастью, работал.

— Почему газ есть, а воды не было? — спросил Тимур.

— Газ давит по трубе сам, — сказал я. — Пока станция давит, газ идёт. А воду на девятый этаж надо качать.

— А станция газовая на автоматике?

Я задумался. Хороший вопрос. Я на него не знал ответа.

— Если на автоматике, — сказал я, — то скоро узнаем.

Все замолчали.

— Ну что ты людей пугаешь, — сказала Зоя Михайловна.

— Я не пугаю. Я думаю вслух.

— Думай про себя, — сказал Палыч. — Вслух только выводы.

* * *

Ночью я сидел у себя на кухне. Шуруп спал на холодильнике, который теперь гудел ровно.

За окном что-то было не так. Я долго не понимал что, а потом увидел швы.

Тонкие синие линии шли прямо по улицам, по дорогам и делили город на куски. Один квартал — один кусок. Наш двор, «Пятёрочка», поликлиника — внутри одного. За дорогой начинался другой.

И швы светились всё ярче.

Я спустился и постучал к Палычу. Он открыл сразу, в майке и с рацией в руке.

— Чего?

— Виктор Палыч, вы что-нибудь видите? Линии. Синие. По улицам.

Палыч посмотрел в окно. Долго смотрел.

— Ничего, — сказал он. — Улицы как улицы.

— А я вижу.

Палыч перевёл взгляд на меня.

— Тогда, Рыжов, ты за ними и смотри, — сказал он и закрыл дверь. Потом приоткрыл. — Рация молчит. Тот голос больше не говорил.

Я вернулся к себе и смотрел на швы до двух ночи. Они светились ровно, как дежурная лампа в цеху. Только у нас в цеху дежурная лампа горит, когда всё в порядке.

Глава 5. Перезагрузка

Разбудил меня Шуруп. Шуруп шипел.

За шесть лет Шуруп шипел дважды: на ветеринара и на Ленку. Сейчас он стоял на подоконнике с распушённым хвостом и шипел на небо.

Прямоугольник над автозаводом поменял надпись.

Швы, подумал я. Вот для чего они.

Я натянул штаны и побежал вниз.

Палыч уже стоял в коридоре в бушлате и читал с листка список: кто в какой квартире, на каком этаже. Список он составил вчера вечером, никому не сказав. Ручкой, на обороте квитанции за свет.

— От окон подальше, — говорил он. — Двери на лестницу закрыть. Кто в туалет — сейчас. Потом некогда будет.

— Все на месте? — спросил я.

— Двадцать два, — сказал Палыч. — Одного нет. Егора. Студента.

Тимур виновато поднял руку.

— Он в шесть утра в общагу пошёл. За зарядками. Сказал, туда-обратно, полчаса.

— Зарядками для чего? — спросил Палыч. — Телефоны не работают.

— Для пауэрбанков. Он считает, что связь вернётся.

Палыч посмотрел на часы.

— Пятьдесят пять минут, — сказал он. — До общаги десять. Если по Сафиной.

Все посмотрели на меня. Обсуждать было некогда.

— Я схожу, — сказал Глеб, ветеринар. — С Бароном. Меня они не трогают.

— Тебя не трогают, пока ты не задел, — сказал я. — Пошли вдвоём.

— Втроём, — сказала Алина с дивана. — Я дорогу вижу.

— Ты лежишь, — сказала Зоя Михайловна.

— Я тогда нарисую. — Алина взяла маркер и дорисовала на обоях ниточку от нашего подъезда до общаги. — Вот. Через арку, вдоль гаражей, через школьный двор, там дырка в заборе. Только школьный двор быстро, там физрук бегает.

— Какой физрук?

— Обнулённый. Круги по стадиону. Он и раньше каждое утро бегал.

Мы пошли.

Во дворе было не как всегда. Обнулённые стояли. Все. Пуховик у «Гранты», Ильдар с метлой, дядька на качелях. Стояли, задрав головы, и смотрели на цифры в небе. А петли над ними дрожали, как струны, по которым провели пальцем.

Узлов я не видел. Петли тряслись так, что узлы размазались по всей длине.

— Они что, тоже читают? — шёпотом спросил Глеб.

— Похоже на то.

Мы прошли через арку, вдоль гаражей. Барон шёл рядом с Глебом, как привязанный, хотя поводка не было. Школьный двор пересекли, пока физрук бежал по дальней прямой. Он бежал ровно, с прямой спиной, свисток болтался на шее.

Егора мы нашли у входа в общагу. Он сидел на ступеньках с рюкзаком, набитым проводами, и смотрел на небо.

— Тридцать восемь минут, — сказал он, увидев нас. — Я хотел обратно, а они все встали. Я думал, если встали, значит, сейчас пойдут на меня.

— Не пошли же, — сказал Глеб.

— Пока не пошли.

— Вставай, — сказал я. — Обратно тем же путём.

Обратно мы почти успели. Почти — это когда до подъезда метров сорок, а в небе ноль ноль ноль.

Не было ни грохота, ни вспышки. Мир просто моргнул. Как в цеху, когда на секунду пропадает свет: темно, тихо, и сразу всё включается обратно.

Только когда включилось, вокруг был другой мир.

Наш двор на месте. Наша девятиэтажка, соседняя, площадка, «Гранта». А за домом, где всегда стояла поликлиника, теперь стояла школа. Не та, через которую мы шли, а другая: кирпичная, с футбольной коробкой. Её я знал. Седьмой квартал, я там был на родительском собрании вместо брата, когда племянник подрался. Два километра отсюда.

Я ещё стоял и смотрел, когда закричал мужик в пуховике.

Обнулённые кричат не по-человечески. Тонко, ровно, как автомобильная сигнализация. Петли над ним больше не было. Лопнула, когда моргнуло, обрывки медленно гасли в воздухе. Он стоял между подъездом и «Грантой». Расстояние вроде то же. Но, видимо, не то: на сантиметр, на градус. Он сделал шаг, второй, остановился и закричал снова.

И тут закричал весь двор. Ильдар, женщина у мусорки, дядька на качелях, кто-то за домом. Как парковка, по которой прошла волна сигнализаций.

И они кинулись. Не по кругу. На всё, что двигалось.

— Бегом! — сказал я.

Мы побежали. Егор с рюкзаком, я с ключом, Глеб с Бароном. Женщина от мусорки бросилась нам наперерез. Я ударил на бегу, не глядя. Она упала. Слева налетел мужик в пуховике. Глеб, не сбавляя шага, крикнул ему: «Сидеть!» — тем голосом, каким командуют собаке. Мужик сел. Прямо на асфальт. Я ударил его по голове, и он лёг.

Окошко что-то мигало. Читать было некогда.

Подъезд. Я приложил таблетку, магнит отпустил. Мы влетели внутрь, дверь хлопнула и прихватилась.

Снаружи в неё ударили. Ещё раз. Магнит держал.

Если бы я вчера не перевёл домофон на ручной, она бы сейчас стояла открытая.

Мы стояли в тамбуре и дышали.

— Все целы? — спросил Глеб.

Егор кивнул. Я проверил себя по частям: руки, ноги, уши. Всё было на месте.

Окошко наконец дождалось, пока я на него посмотрю.

Женщину я ударил, даже не посмотрев в лицо. Я не знал, как её зовут. Знал только, что каждое утро она выносила мусор, а позавчера её укусили, когда она шла напрямик. Пять минут — и всё. А сегодня я поставил точку. Не глядя, на бегу.

Я попробовал почувствовать то, что чувствовал позавчера в ванной над раковиной. И не смог. Было пусто. Это пугало больше, чем крики во дворе.

А из квартиры Палыча кричали.

Мы вошли. Серёга, пожарный, сидел на полу в коридоре и тихо повторял:

— Где часть. Где часть. Где часть.

Зоя Михайловна держала его за руку. Палыч стоял над ним и задавал вопросы, а Серёга не отвечал. Смотрел в пустоту перед собой.

— Сколько у него? — спросил я.

— Три, — сказала Зоя Михайловна. — Два.

Вчера у Серёги было семь. Перед Перезагрузкой он стоял у двери, держался за ручку и говорил, что ему на смену, в шестую часть. Палыч спросил, на какой улице часть. Серёга не вспомнил. Ему туда шестнадцать лет показывала дорогу стрелочка в глазу.

А теперь где-то в городе шестая часть стояла не там, где вчера. И даже стрелочки не было.

Палыч наклонился к самому его лицу.

— Фамилия!

— ...Где часть.

— Как дочку зовут?!

Серёга моргнул.

— Даша.

— Сколько лет?

— Одиннадцать. В пятом классе. Математику не любит. Я ей говорю: Даша, ну это же просто, вот смотри...

Он замолчал. Зоя Михайловна смотрела ему в лицо. Окошко его она видеть не могла, но, видимо, по глазам уже научилась понимать, что там.

— Стоит, — сказала она. — Один. Но стоит.

Серёга сидел на полу в коридоре у Палыча, с одним из ста, и рассказывал про дочку, которая не любит математику. Палыч сел рядом на табуретку и слушал. Задавал вопросы. Какая у Даши любимая еда. С кем она дружит. Какого цвета у неё рюкзак. Серёга отвечал. Медленно, но отвечал.

Мы с Зоей Михайловной вышли на кухню.

— Где его дочка? — спросил я.

— Он не помнит, где живёт, — сказала Зоя Михайловна. — Ему и это стрелочка показывала.

Крики во дворе стихли часа через два. Я выглянул в окно на лестнице.

Обнулённые снова ходили. Медленно, на ощупь, но ходили. Пуховик снова ходил к «Гранте», только кривее: «Гранта» теперь стояла метров на пять дальше, и путь у него вышел косой. Над ним уже висела новая петля. Тусклая, тонкая, как паутина. Ильдара видно не было.

Получалось вот что. Кто сам знал дорогу, тому Перезагрузка была как переезд: неприятно, но жить можно. А кто ходил по стрелочке, по «Автопилоту», по привычке, — те в первую минуту теряли всё. Серёга ходил в часть шестнадцать лет и так и не запомнил улицу.

Перезагрузка — это экзамен, подумал я. На то, помнишь ли ты дорогу сам.

Очки я раскидал: два в Силу, одно в Выносливость. Бегать с ключом по двору, как выяснилось, — моя новая работа.

* * *

Вечером Алина сидела на лестнице и смотрела в окно на школу из седьмого квартала.

— Всё неправильно, — сказала она, когда я сел рядом. — Карта неправильная. Я её на обоях рисовала, а она вся неправильная. Я выглянула и ничего не узнала. Восемнадцать, Константин Сергеич. Было двадцать один.

Двадцать один у неё набежал вчера, пока она рисовала карту. Теперь утекало.

— Пошли на крышу, — сказал я.

Выход на крышу через люк, на люке замок. Снял так же, как в подвале.

С крыши было видно весь район. Он был перемешан, как колода карт. Наш квартал, рядом школа из седьмого, за ней кусок частного сектора, которого тут никогда не было, дальше знакомые девятиэтажки, но не в том порядке.

Алина минуты три молчала. Потом показала пальцем.

— Это четырнадцатый. Вон «Магнит» на углу, я там каждый день заказы брала. Это седьмой, школа. А это... это двадцать первый дом, Глеба, только он теперь справа.

— А внутри кварталов?

— Внутри всё как было. Вон у «Магнита» пандус, который криво сделали. Его переставили вместе с «Магнитом». — Она повернулась ко мне. — Их целыми кусками переложили. Как плитку.

— Целыми, — сказал я. — Я вижу, где швы.

— Где?

Я показал. Она не видела, но поверила. Взяла маркер и стала рисовать на листке в клетку, который я ей дал. Она говорила, какой квартал, я говорил, где у него край. Минут через двадцать у нас была карта. Кривая, но верная.

— Двадцать два, — сказала Алина. — Как до укуса. Отыграла.

И улыбнулась. Первый раз за три дня я видел, как кто-то улыбается. Не из вежливости, а просто так.

— Слушай, — сказал я. — А что ты видишь своей ниточкой? До поликлиники, например.

Алина прищурилась.

— Вижу. Далеко. Вон туда, через три квартала. Она стоит, где стояла, просто весь её квартал переехал.

— А до шестой пожарной части?

Она прищурилась сильнее. Потом покачала головой.

— Не вижу. Я не знаю, где она была. Я туда ни разу не возила.

Короткий путь — к знакомой точке. Значит, чтобы найти Серёгину часть, нужен кто-то, кто её знает. А знает её только Серёга. Который не помнит.

Я посмотрел на восток, туда, где за двумя кварталами всегда начинался лесной массив. Лес у нас от Автозаводского до Центрального района, километров пять, если не больше.

Леса там не было.

Там стоял квартал сталинок. Трёхэтажные дома, жёлтая штукатурка, высокие окна, арки во двор. У нас в Автозаводском таких нет. Такие строили в пятидесятых в Комсомольском, для портовиков.

Между домами горели костры. Вокруг ходили люди. Не по кругу, нормально, как живые. Между ними медленно ехал белый микроавтобус с рупором на крыше, и из рупора шёл спокойный голос. Тот же, что по рации:

— ...Пункт помощи у речного порта. Вода, горячая еда, медпункт. Садитесь, довезём. Если кто-то из ваших остался в квартире и не может выйти, назовите водителю адрес...

Люди подходили и садились. С сумками, с детьми, один с телевизором. У них, судя по вёдрам у подъездов, воды не было третий день. Я бы на их месте тоже сел.

Машина ехала ровно и ни разу не притормозила на перекрёстке. Хотя перекрёстки здесь появились только утром. Водитель знал новую карту. А мы свою только что нарисовали на листке в клетку.

Я смотрел на крайний дом. Третий этаж, угловой балкон, застеклённый, с голубой рамой.

Этот балкон я стеклил сам, восемь лет назад, за два выходных. Рама голубая, потому что Ленка хотела голубую, а я говорил, что выцветет. Выцвела.

— Константин Сергеич, — сказала Алина. — Вы чего?

— Там моя бывшая жена живёт.

Микроавтобус развернулся и поехал к её подъезду.

Глава 6. Квартал портовиков

Утром на кухне у Палыча собрался совет. Никто его так не называл. Люди пришли пить чай, и разговор сам собой пошёл про вчерашнее: про сталинки, которые за ночь оказались через дорогу, и про автобус с рупором.

— Я пойду туда, — сказал я.

— Куда «туда»? — спросила Зоя Михайловна.

— В сталинки. Там Ленка живёт. Жила.

— Бывшая жена, — пояснил Палыч остальным, хотя его никто не спрашивал.

— Я знаю, что бывшая, — сказала Зоя Михайловна. — Я спрашиваю, зачем. Её же увезли.

— Вот и узнаю, куда. И что это за пункт помощи. Если там правда вода и медпункт, нам тоже надо об этом знать.

— А если неправда?

— Тогда тем более.

Зоя Михайловна подумала и кивнула. У неё это было вместо «разрешаю».

— Я с вами, — сказала Алина.

— У тебя нога.

— Нога нормально. Зоя Михайловна вчера смотрела.

— Смотрела, — подтвердила Зоя Михайловна. — Бегать нельзя. Ходить медленно можно. Если потянет или нагреется, сразу назад.

— И потом, — сказала Алина, — вы там ничего не знаете. А я хоть дорогу увижу.

— Ты Комсомольский тоже не знаешь.

— Я знаю, как устроены дворы. Все дворы устроены одинаково. Где мусорка, там проход. Где гаражи, там дырка в заборе.

Это был нормальный аргумент. Я согласился.

Палыч с нами не пошёл. Сказал, что кто-то должен остаться за старшего, раз уж старшего у нас нет. Спорить я не стал. У него на кухне сидел Серёга, пожарный, с кружкой, и смотрел в стену. Самостоятельность у него со вчерашнего дня стояла на единице. Палыч каждые полчаса задавал ему какой-нибудь вопрос, и Серёга каждые полчаса на него отвечал. Медленно, но отвечал.

Вышли мы в девять.

Маршрут теперь был такой: через наш двор, через квартал со школой, мимо «Магнита», и дальше начинались сталинки. Километра полтора. Раньше до Ленки было двадцать километров и три пересадки. Если смотреть с этой стороны, у Перезагрузки были свои плюсы.

Алина шла впереди и время от времени останавливалась.

— Вижу, — говорила она. — Вот туда.

И мы шли туда. Пару раз её ниточка обходила места, где ходили Обнулённые. Я их ещё не видел, а она уже обходила.

— Ты их чувствуешь? — спросил я.

— Нет. Просто ниточка там не идёт. Я раньше думала, она самая короткая. А она, оказывается, самая безопасная.

— С чего ты взяла?

— Три года заказы возила. Самый короткий путь не тот, который короткий, а тот, где тебя собака не укусит.

Обнулённых по дороге было немного, и все снова ходили по кругу. Петли за сутки окрепли, узлы вернулись на место. Я проходил мимо них, как мимо работающих станков, примерялся глазом к ритму и уже не вздрагивал. Привычка, как на конвейере.

У «Магнита» стоял грузчик и раз за разом поднимал с паллеты пустоту. Паллета, судя по всему, была пустая ещё вчера. Он поднимал невидимую коробку, относил её на три шага, ставил и возвращался.

— Это Валера, — сказала Алина. — Он мне заказы выносил. Говорил, что я самая быстрая на районе.

Она отвернулась и какое-то время шла молча.

— Ты тут много кого знаешь, — сказал я.

— Тех, кто заказывал. Тех, кто выносил. Я людей по подъездам помню. Кто чаевые даёт, кто нет, кто в тапках выходит, кто одетый.

— А я как выходил?

— Вы не выходили. Вам заказывал Михалыч. И всегда писал в комментарии: «Не звонить, оставить у двери». Я ваш адрес помню, Константин Сергеич. Пятый этаж, квартира справа. На коврике кошачья шерсть.

Я не нашёлся, что ответить. Получалось, что три года она ставила мне пакеты под дверь, а я ни разу эту дверь не открыл.

Шов между кварталами был виден и без Наладчика. Наш асфальт обрывался ровной линией, а дальше шла другая дорога, старая, с выбоинами, и бордюр другой высоты, сантиметров на десять выше. Я смотрел на шов, а не под ноги, и споткнулся.

— Осторожнее, — сказала Алина. — Тут ступенька.

— Вижу.

Сталинки вблизи были лучше, чем издали. Высокие потолки, лепнина над окнами, арки во двор. Их строили в пятидесятых, при Куйбышевгидрострое, для тех, кто работал на стройке плотины и в порту. Ленка всегда говорила, что у неё потолки три двадцать и что в нашу девятиэтажку она не переедет никогда. Это была одна из причин, по которым мы разошлись. Не главная.

Во дворе горел костёр. У костра сидела женщина лет шестидесяти, в пальто, с книгой. Читала. Днём, у костра, в пустом городе. Увидела нас, отложила книгу и взяла кочергу.

— Не подходите, — сказала она спокойно. — Вы кто?

— Соседи, — сказал я. — Из Автозаводского.

— Из какого Автозаводского? — Она посмотрела поверх крыш, туда, где торчала наша девятиэтажка. — Ах, ну да. Теперь он там. Сколько у вас?

— Девять. У неё двадцать четыре.

Женщина опустила кочергу.

— Тамара Ильинична. Библиотекарь. Двадцать девять. Садитесь, раз пришли.

Мы сели. Костёр был сложен толково: из разломанных паллет и веток, с поддувом снизу. Тамара Ильинична заметила, что я смотрю, и сказала:

— Муж был турист. Сорок лет по Жигулям ходил. Научил.

— А муж где?

— Умер. До всего этого. — Она помолчала. — Ему повезло.

Я спросил про Ленку. Описал: тридцать девять лет, светлая, невысокая, бухгалтер, третий этаж, балкон с голубой рамой.

— Лена Рыжова? — Тамара Ильинична кивнула. — Знаю. Она у меня книги брала, по психологии. «Как перестать угождать другим» и в этом роде. Уехала вчера. На автобусе.

— На этом, с рупором?

— На нём. Он два раза в день приезжает, утром и вечером. Водитель выходит, у него планшет, он всех записывает: имя, сколько лет, сколько Самостоятельности, какие болезни. Потом сажает и везёт.

— Куда?

— К порту. Говорят, там пункт. Тепло, генератор, горячая еда.

— А вы почему не поехали?

Тамара Ильинична посмотрела на меня поверх очков. Так смотрят в библиотеке на человека, который сдаёт книгу с загнутыми страницами.

— Молодой человек. Я тридцать лет работала в городской библиотеке. За тридцать лет нам ни разу ничего не дали бесплатно. Ни разу. А тут приезжает машина и бесплатно даёт всё: тепло, еду, врача. И ничего не просит взамен.

— Может, люди просто хорошие.

— Может, — согласилась она. — Тогда через неделю они будут такие же хорошие. Я подожду.

— А водитель что говорит? — спросила Алина. — Кто там главный?

— Он говорит «Куратор». Как будто это имя. «Куратор говорит», «Куратор просил передать». — Тамара Ильинична поморщилась. — И ещё он говорит, что там Оракул.

— Что за Оракул?

— Я спросила. Он сказал: «Он отвечает на вопросы». Я спросила: на какие. Он сказал: на любые. — Она помолчала. — И лицо у него при этом сделалось такое, знаете, какое бывает у человека, которому первый раз в жизни ничего не надо решать.

Отвечает на любые вопросы. Четвёртый день в городе не работало ничего, что отвечало на вопросы. А у них работало.

— Логотип на планшете не видели? — спросил я.

— «Ядро», — сказала Тамара Ильинична. — И на автобусе тоже. Это служебная машина «Ядра», они раньше своих техников по терминалам возили.

«Ядро» — это терминалы. Терминалы — это токены. А токены — это нейросети. Значит, у кого-то в порту осталась нейросеть. Своя, отдельная, без облака. Как у меня Михалыч, только большая. И связь, значит, тоже своя: радио, антенны на крышах, планшет у водителя ловит сигнал. Вот откуда в сообщении по радио взялось «есть связь с другими районами». Формально это была правда.

— Константин Сергеич, — сказала Алина. — Вы о чём?

— Думаю.

— Вслух не думаете?

— Палыч сказал, вслух только выводы.

— А выводы есть?

— Пока вопрос. Если там нейросеть, которая отвечает на любые вопросы, почему Система её не выключила, как всех остальных?

Тамара Ильинична посмотрела на меня с интересом.

— Хороший вопрос, — сказала она. — Я тоже об этом думала.

— И что?

— Может, потому, что ей это зачем-то нужно.

Мы помолчали.

— В Ленкину квартиру заглянем, — сказал я. — Ключ у меня был. Если она замок не поменяла.

— Поменяла, — сказала Тамара Ильинична. — Умный поставила. Но умные сейчас все открыты.

Подъезд был такой же, как всегда. Деревянные перила, затёртые до блеска, почтовые ящики с номерами маркером. На площадке второго этажа стоял человек.

Мужик лет пятидесяти, в домашнем, стоял посреди площадки и разговаривал. Не с нами. В пустоту. Я его не знал, но сразу понял, что это не обычный Обнулённый. Петля над ним была не одна. Три, перепутанные, толстые, и светились они не синим, а грязно-фиолетовым.

— Садитесь, довезём, — сказал он голосом из рупора. С той же интонацией, слово в слово. — Если кто-то из ваших остался в квартире, назовите адрес.

Алина взяла меня за рукав.

— Он нас видит, — сказала она тихо.

Он нас видел. Не сквозь, как остальные, а прямо. И голос у него поменялся. Стал женским и знакомым.

— Костя, — сказал он голосом Ленки. — Костя, ты пришёл?

Это был её голос. С её манерой тянуть «о». Меня словно ударили под дых.

— Это не она, — сказала Алина. — Константин Сергеич, это не она.

— Я знаю.

Он пошёл на нас.

Шёл быстрее обычных Обнулённых и не по кругу, а прямо. И говорил на ходу то Ленкиным голосом, то голосом водителя, то детским:

— Костя, ты пришёл? Садитесь, довезём. Мама, я есть хочу. Костя, ты пришёл?

Я ударил его ключом в голову. Он пошатнулся, но не сел, как садились другие. Схватил меня за куртку обеими руками и потянул к себе. Сильный был, как тот охранник в «Пятёрочке», если не сильнее.

Алина ударила его коробом. Курьерским, пустым, по затылку. Короб был лёгкий, но удар вышел звонкий, и он на секунду отвлёкся.

Мне этой секунды хватило. Второй удар, третий. Он сел. Четвёртый.

Ретранслятор. Двести опыта. За Гошу дали пятьдесят.

Я сел на ступеньку. Руки тряслись. Не от того, что я сделал. От голоса.

— Он её слышал, — сказал я. — Где-то слышал её голос и запомнил. Значит, он был рядом, когда она садилась в автобус.

— Он и водителя повторял, — сказала Алина. — И ребёнка какого-то. Всех подряд.

— Как магнитофон.

— А почему он не по кругу ходил?

Я подумал.

— У него три петли. Он повторяет не одного человека, а нескольких. Не знаю, как так вышло. Но когда у тебя три петли, у тебя, считай, ни одной. Он не ходит по кругу, потому что круга нет.

Тамара Ильинична поднялась к нам по лестнице с кочергой. Посмотрела на мужика.

— Это Николай Степанович, — сказала она. — С пятого этажа. Он диспетчером в порту работал. Всю жизнь в рацию говорил.

Всю жизнь принимал и передавал чужие слова. Вот из чего получился Ретранслятор.

— Простите, — сказал я. Не знаю кому. Ему, наверное.

Квартира Ленки была открыта. Умный замок висел в аварийном режиме, как у всех.

Внутри было чисто. Ленка всегда была аккуратная. Полки, книги по психологии, фотография её матери на комоде. На холодильнике магнитом прижата записка, её почерком:

«Уехала в пункт помощи у порта. Если кто придёт — я там. Лена».

Если кто придёт. Не «Костя». Просто «если кто».

Я сложил записку и убрал в карман.

На балконе с голубой рамой стоял горшок с засохшим цветком. С третьего этажа отсюда был виден наш квартал, наша девятиэтажка, крыша, на которой мы вчера сидели с Алиной. Я подумал, что Ленка могла вчера стоять здесь и смотреть на мой дом, который вдруг оказался через дорогу. Потом вспомнил, что вчера её тут уже не было.

— Хорошая квартира, — сказала Алина из коридора. — Потолки высокие.

— Три двадцать, — сказал я.

— Вы её любите?

Я обернулся. Алина стояла в дверях балкона и смотрела серьёзно.

— Квартиру?

— Константин Сергеич.

— Не знаю, — честно сказал я. — Мы восемь лет прожили. Потом развелись. Потом три года я поздравлял её с днём рождения, потому что Михалыч напоминал. Я не знаю, что это было: любовь или напоминалка.

Алина кивнула, как будто именно такого ответа и ждала.

— Но вы за ней пойдёте?

— Пойду. Хотя бы посмотреть, что это за пункт.

— Я с вами.

— Ты даже не знаешь, где порт.

— Узнаю.

Очки я раскидал там же, на Ленкином диване с вышитыми подушками. Два в Восприятие: Ретранслятора я не заметил, пока он не заговорил. Одно в Интеллект.

Десять. Этой цифре я обрадовался больше, чем уровню.

Обратно шли мимо костра. Тамара Ильинична проводила нас до шва.

— Если что, приходите, — сказал я. — У нас вода есть. Насос работает.

— У вас вода, — сказала она. — А у меня книги. Пять тысяч томов в библиотеке за углом. Я их охраняю.

— От кого?

— От тех, кто станет топить ими печку, когда похолодает.

Я посмотрел на её костёр. Паллеты, ветки. Ни одной книги.

— Тогда мы к вам будем ходить за книгами, — сказал я.

— Сдавать вовремя, — сказала Тамара Ильинична. — И страницы не загибать.

Дома Палыч выслушал всё молча. Про Оракула, про «Ядро», про Куратора, про Ретранслятора с Ленкиным голосом. Потом сказал:

— Радио опять говорило. В полдень. Тот же текст.

— И что?

— А то, что я слушал. Он не дышит, Рыжов.

— Кто?

— Голос. Говорит минуту без остановки, а вдохов нет. Я всю службу команды по рации слушал. Человек так не говорит. Человек вдыхает.

Я сел.

Голос не дышит. Отвечает на любые вопросы. Знает новую карту города раньше, чем её нарисовали.

Это был не человек. Это был Оракул.

А Куратор — тот, кто сидит рядом и включает микрофон.

Глава 7. Мелкий шрифт

На пятый день у нас появилось расписание.

Никто его специально не придумывал. Палыч утром вышел в коридор и сказал:

— Значит, так. Вода сама наверх не ходит, и мусор сам вниз не стекает. Кто носит? Кто готовит? Кто дежурит у двери?

Все посмотрели на него.

— Я не командую, — сказал Палыч. — Я спрашиваю. Решайте.

И мы решили. Студенты взялись носить мусор и дежурить по ночам у двери, потому что всё равно не спали. Зоя Михайловна с бабушками взяла на себя кухню и аптеку. Оксана сказала, что будет заниматься с детьми, со всеми, сколько есть: она учитель начальных классов, а школа теперь неизвестно где. Рамиль и Света взялись за запасы. Глеб — за животных и за всех, кто кашляет. Между собакой и человеком, сказал он, разница небольшая, особенно по части ангины.

Мне досталось всё, что ломается.

Ломалось всё. Унитаз на седьмом. Розетка на третьем. Дверь на шестом, которую кто-то из студентов открыл ногой. Батарея у Палыча, которая, по его словам, подтекала с девяносто восьмого года. Я ходил по подъезду с ящиком инструмента и к обеду набрал опыта больше, чем вчера за Ретранслятора. Мелкими порциями: тут пятнадцать, там двадцать.

— Ты довольный какой-то, — сказала Зоя Михайловна, когда я в третий раз прошёл мимо её кухни.

— Мне за работу платят, — сказал я. — Первый раз за двадцать лет по-честному.

* * *

После обеда ко мне подошёл Тимур. С тетрадкой.

— Константин Сергеевич, можно вас?

— Можно просто Костя.

— Нет, — сказал Тимур. — Я так не могу. Вы старше моего отца.

— Чего у тебя?

— Я разобрался со своим классом. Помните, я говорил, что под основным текстом бывает мелкий серый? Я научился его читать. Надо смотреть не на окошко, а чуть мимо. Краем глаза. Тогда он не исчезает.

— И что там?

Тимур открыл тетрадку. Мелким почерком там было переписано всё, что он прочитал за сутки. Он был из тех студентов, которые пишут конспект даже на лекции о том, как разговаривать с нейросетью.

— Вот. Это когда Палыч опрос делал. Основной текст: «Союзник теряет Самостоятельность медленнее». А снизу серым: «Коэффициент зависит от времени ответа. Ответ быстрее трёх секунд засчитывается как самостоятельный».

— То есть если думать долго…

— То не считается. За три секунды подсказку не спросишь.

Это было толково. Я посмотрел на Тимура по-другому.

— Ещё?

— Вот. Это у Алины. «Короткий путь: строится по личному опыту пользователя». А серым: «Маршрут, однажды пройденный самостоятельно, сохраняется. Маршрут, пройденный по подсказке, не сохраняется».

— Поэтому Серёга не знает, где его часть.

— Да. Шестнадцать лет по стрелочке. Ничего не сохранилось. — Тимур поправил очки. — И ещё, самое странное. Это было в небе. Когда шла Перезагрузка, под таймером был серый текст. Я успел прочитать половину. «Интервал между перестройками территории зависит от среднего показателя…» Дальше пропало.

— Среднего показателя чего?

— Не знаю. Наверное, Самостоятельности. Чего ещё.

Если интервал зависит от средней Самостоятельности, значит, чем ниже она по городу, тем чаще его перетряхивают. У нас в цеху было так же: чем больше брака, тем чаще приходила проверка.

— Тимур, ты молодец, — сказал я.

— Спасибо. — Он покраснел. — Константин Сергеевич, можно я с вами в «Магнит» схожу? К терминалу. Там же меню. Я хочу прочитать, что у пунктов мелким шрифтом.

— Тебе зачем?

— Чтобы знать, — сказал Тимур. — Я раньше всё спрашивал у нейросети. Теперь хочу знать сам.

В «Магнит» пошли втроём: я, Тимур и Алина. Алина сказала, что ногу надо разнашивать, а Зоя Михайловна сказала, что разнашивать можно, если медленно и недалеко.

«Магнит» стоял через квартал. Тот самый, у которого Валера всё ещё переносил с паллеты невидимые коробки. Мы обошли его по Алининой ниточке. Внутри было темнее, чем в «Пятёрочке»: половина ламп не горела. Пахло скисшим молоком.

Терминал стоял у выхода. Синяя рамка светилась в полумраке.

А перед ним, на полу, сидели двое.

Обнулённые. Мужчина и женщина, в одинаковых куртках. Сидели и по очереди тыкали пальцем в экран. Тык — ждут. Тык — ждут. Экран им ничего не показывал. Токенов у них, видимо, не было.

— Они тут живут, что ли? — шёпотом спросил Тимур.

— Они сюда каждый день ходили, — сказала Алина. — Счёт пополнять. Я их видела. Он ругался, что дорого, а она говорила: зато удобно.

Обойти их было нельзя. Они сидели вплотную к экрану.

— Можно подождать, пока уйдут, — сказал Тимур.

— Они не уйдут, — сказал я. — Это их круг.

Я смотрел на них долго. Узел у них был общий: когда она тыкала, он на секунду замирал. Когда тыкал он, замирала она.

Если подойти в узел, может получиться как с Ильдаром. Секунда человеческого лица. «Костя, мне холодно».

Я не хотел ещё одного «мне холодно».

— Тимур, — сказал я. — Отойди к Алине.

Он отошёл. Я дождался, когда мужчина ткнёт в экран, и ударил.

Вышло некрасиво. Женщина повернулась быстрее, чем я ожидал, и вцепилась мне в руку, ногтями. Я дёрнулся, ладонь проехала по стеклу витрины с сигаретами, стекло треснуло. Я ударил её ключом, она отпустила. Второй удар.

Ладонь была в крови. Порез шёл по ребру, от мизинца почти до запястья.

— Константин Сергеич! — Алина схватила мою руку. — Вы чего? Стекло же!

— Я видел, что стекло.

— Видели, и всё равно.

Она достала из кармана куртки бинт. Потом объяснила: курьеры всегда носят с собой бинт, потому что с самоката падают регулярно. Перевязала быстро и туго, лучше, чем я сам бы смог.

— Тимур, отвернись, — сказала она.

— Зачем?

— Потому что я сейчас буду ругаться.

Тимур отвернулся. Алина посмотрела мне в глаза.

— Вы зачем один пошли? Нас трое. Я бы её отвлекла, как с Ретранслятором.

— Не хотел, чтобы ты лезла.

— А я хотела. — Она затянула узел на бинте. — Константин Сергеич, вы не Михалыч. Не надо решать за меня.

Тут она меня поймала. Я открыл рот и закрыл.

— Справедливо, — сказал я.

— И перестаньте звать меня на «ты», пока я вас на «вы». Неравенство.

— Можешь звать Костя.

— Не могу, — сказала Алина. — Вы старше.

— Тимур мне то же самое сказал.

— Ну вот. — Она отпустила мою руку. — Я подумаю.

Тимур, не оборачиваясь, спросил:

— Уже можно?

— Можно.

Он подошёл к терминалу и уставился мимо экрана, краем глаза. Простоял так минуты три. Потом начал диктовать, а Алина записывала в его тетрадку.

— Повреждённые Системой, — повторил я.

— Это не унитаз, — сказал Тимур. — Это то, что Система сломала. Связь. Терминалы. Колонки.

— Михалыча.

— Наверное.

Я посмотрел в окошко. Двадцать семь токенов.

Двадцать на «Ремонт». Останется семь. На фильтр не хватит, на «Осмотр» не хватит.

А с «Ремонтом» и Наладчиком можно попробовать починить Михалыча. Или связь. Или ещё что-нибудь из того, что сломала Система.

Раньше я спросил бы Михалыча, что выгоднее.

Сейчас я подумал: а хочу ли я вообще его возвращать?

Михалыч знал про меня всё и решал за меня всё. Если я его верну, я опять начну спрашивать. Это как поставить в дом бутылку, когда только бросил пить.

С другой стороны, Михалыч — это сервер. Вычислительная мощность. Знания. Он знает, как устроены насосы, котлы, подстанции. Не мне, так другим пригодится.

— Беру «Ремонт», — сказал я.

— «Инвестировать», — сказала Алина. — Как в банке.

Обратно шли медленно. Рука ныла. Тимур всю дорогу что-то бормотал и записывал.

— Константин Сергеевич, — сказал он у подъезда. — Я подумал. Если Самостоятельность живых видна только при их согласии, значит, когда нас спрашивают «сколько у тебя», мы соглашаемся. Говорим сами. А Обнулённые не говорят. Значит, у них смотреть можно без согласия?

— Наверное.

— А если у кого-то её видно без согласия… — Тимур замолчал. — Нет, ерунда. Потом додумаю.

— Думай вслух, — сказал я.

— Палыч сказал, вслух только выводы.

— Палыча тут нет.

— Если кто-то, например Куратор, может смотреть Самостоятельность у всех без согласия, то для Системы эти люди уже как Обнулённые. Даже если ещё ходят нормально.

Мы остановились у двери.

— Это вывод? — спросил я.

— Нет, — сказал Тимур. — Предположение. Но мне от него не по себе.

Мне тоже.

Очки я раскидал вечером. Два в Ловкость, потому что та женщина оказалась быстрее меня. Одно в Выносливость.

* * *

Вечером Зоя Михайловна перевязала руку по-настоящему. Посмотрела на Алинину повязку, хмыкнула.

— Хорошо завязала. Курьеров, что ли, на медсестёр учат?

— Падают часто, — сказал я.

— Все часто падают, — сказала Зоя Михайловна. — Только курьеры, видно, после этого встают.

Она положила ладонь мне на руку. Золотые нити, как проводка. Порез стянулся, остался розовый след.

— Через неделю будешь как новый, — сказала она. — А теперь иди и думай, как нам зимовать.

— Почему зимовать?

— Потому что ноябрь через четыре дня, Константин. А отопление у нас откуда, по-твоему?

Об этом я не думал. Батареи были тёплые. Квартальная котельная работала. Пока.

Я поднялся к себе. Шуруп спал на холодильнике. Колонка стояла на тумбочке с оборванной ниточкой.

Я долго смотрел на неё. Потом подошёл и положил на неё ладонь.

Восьмой. Мне до него два уровня.

Я лёг спать, так и не решив, хочу я этого или нет.

Глава 8. Планшет

Насчёт зимы Зоя Михайловна была права, и это не давало мне спать.

Батареи пока грели. Газ на плите горел. Свет был. Но я уже понимал, как устроен этот мир: всё, что работает через облако, рано или поздно встанет и будет ждать команды, которой не будет.

* * *

Утром шестого дня я взял Тимура и Рамиля и пошёл смотреть газ.

Рамиль оказался полезным человеком. Сорок пять лет, из них двадцать он водил цистерны на «Тольяттиазоте». Про газ и давление он знал больше, чем я.

— На каждый квартал есть газорегуляторный пункт, — объяснял он по дороге. — ГРП. Будка такая, жёлтая. Туда газ приходит под высоким давлением, а оттуда уходит в дома под низким.

— ГРП я знаю, — сказал я. — Видел. Внутрь не заходил.

— А внутри регуляторы. Раньше были механические. Сейчас, наверное, тоже с этим… — Рамиль покрутил пальцем у виска.

— С облаком.

— С ним.

Жёлтая будка стояла за гаражами. Дверь железная, на замке. Замок на этот раз был хороший, навесной, немецкий. Тимур посмотрел на него с уважением.

— Ну, Константин Сергеевич?

— Ключ у газовиков, — сказал Рамиль, не дожидаясь вопроса. — А газовики неизвестно где.

Замок я трогать не стал. Замок был хороший, а дверь — нет: петли наружу, на штифтах, как ставили лет тридцать назад. Я выбил штифты ключом, и мы с Рамилем сняли дверь с петель вместе с замком. Рука после вчерашнего плохо слушалась, порез тянуло, но вдвоём справились.

Внутри было то, чего я боялся. Регуляторы, трубы, манометры. И на стене серый шкаф с логотипом «Ядра»: «Газ-Контроль». Мигал жёлтым, но не так, как насосный. Быстро, тревожно.

Я посмотрел Наладчиком.

Серая ниточка вверх, оборванная. Но шкаф ещё работал. Держал давление по последней команде, которую получил пять дней назад. А рядом, на плате, горела маленькая красная точка. Таймер.

— Тимур, читай мелкий шрифт, — сказал я. — Если он тут есть.

Тимур посмотрел мимо шкафа.

— Есть. «Режим автономной работы. Время до аварийной отсечки: 41 час 12 минут».

— Аварийная отсечка — это что? — спросил Рамиль.

— Перекроет газ, чтобы не взорвалось, — сказал я. — Шкаф не знает, что происходит на трубе, и через сорок один час перестраховывается.

Сорок один час. Меньше двух суток. А потом весь квартал без газа. Без плиты. И котельная без газа, а значит, без отопления.

Я положил ладонь на шкаф.

— Это что значит? — спросил Тимур, заглядывая мне через плечо.

— Это значит, что если я выставлю давление неправильно, у кого-нибудь на девятом этаже плита сорвёт вместе с кухней.

Рамиль вытер лоб.

— Может, не надо?

— Через сорок один час будет не надо в любом случае.

— А ты умеешь?

— Нет, — сказал я. — Но ты умеешь читать манометры, а я умею крутить регуляторы. Вдвоём разберёмся.

Разбирались три часа. Рамиль стоял у манометров и говорил цифры, я крутил, по миллиметру, и ждал, пока стрелка успокоится. Тимур сидел у двери и записывал в тетрадку: давление на входе, давление на выходе, куда крутить, если поползёт. «Чтобы потом не спрашивать», — сказал он.

Красная точка в шкафу погасла.

— А дальше что? — спросил Рамиль.

— Дальше кто-то должен сюда ходить раз в день и смотреть на манометры, — сказал я. — Ты.

— Почему я?

— Потому что ты один из нас знаешь, как они выглядят, когда всё в порядке.

Рамиль подумал и кивнул. Что-то у него в окошке, видимо, мигнуло, потому что он улыбнулся.

Очки я раскидал на месте: два в Интеллект, одно в Восприятие. В ГРП голова нужнее рук.

Возвращались через двор, и как раз в это время к нашему дому подъехал белый микроавтобус.

Тот самый. С рупором на крыше и логотипом «Ядра» на борту.

Рупор говорил своё: пункт помощи у порта, вода, горячая еда, медпункт. Из подъезда соседнего дома, того, что приехал к нам после Перезагрузки, уже выходили люди. Человек десять, с сумками.

Из машины вылез водитель. Лет тридцати, в синей куртке «Ядра», с планшетом. Улыбался. Улыбка была ровная, профессиональная, как у продавца в салоне связи.

— Здравствуйте! — сказал он. — Я Олег. Пункт помощи у порта. Кто едет?

— Мы не едем, — сказал я. — У нас вода есть.

— Отлично. Это очень хорошо. А сколько вас? Может, кому-то нужна медицинская помощь? Лекарства? У нас хороший медпункт, есть хирург.

— У нас есть медсестра.

— Это хорошо, — сказал Олег. — Но хирург всё-таки лучше.

Он был прав. Хирург лучше. Это и раздражало.

Я посмотрел на его планшет Наладчиком. Обычный планшет, только к нему прикручен внешний модуль с антенной. И от антенны шла ниточка. Не серая, как у Михалыча. Живая, целая, синяя. Уходила на восток, в сторону порта.

— Хотите задать вопрос? — спросил Олег, заметив, куда я смотрю. — Оракулу. Любой.

— Какой Оракул?

— Он отвечает на вопросы. На любые. Бесплатно. — Олег протянул планшет. — Попробуйте. Очень помогает.

На экране было поле для ввода и микрофон. Как у Михалыча, раньше.

Я не хотел. Но рука потянулась сама.

— Как перевести газорегуляторный пункт в ручной режим? — спросил я.

Планшет ответил сразу. Тем самым ровным голосом, который не дышит:

— Для перевода газорегуляторного пункта в ручной режим необходимо: первое — проверить давление на входе по манометру М1, норма от трёх до шести килограмм-сил на квадратный сантиметр…

Он рассказал всё. По шагам, с цифрами. Именно то, что мы с Рамилем три часа нащупывали вслепую.

И внутри у меня что-то сжалось. Как будто три часа шёл пешком, а потом выяснилось, что рядом ходил автобус.

Было двенадцать. Минус один. За один вопрос.

Я отдал планшет. Быстро, как горячее.

— Удобно? — сказал Олег.

— Удобно, — сказал я.

— Хотите ещё? Можно про что угодно. Про здоровье, про детей…

— Не хочу.

Олег не обиделся. Вообще никак не отреагировал.

— Как скажете. Если передумаете, я приезжаю утром и вечером. — Он посмотрел в планшет. — О. Оракул спрашивает, нет ли у вас женщины по имени Зоя Михайловна. Медсестра. У нас в медпункте нужны люди с опытом.

Мне стало холодно.

— Откуда он знает про Зою Михайловну?

— Оракул знает почти всё, — сказал Олег. — Её, наверное, записали, когда она в поликлинике работала. У «Ядра» были все списки.

У «Ядра» были все списки. Все наши чипы, все запросы. Кто где работает, кто что умеет. Сервер в порту помнил это, как Михалыч помнил мой размер ноги.

— Нет у нас такой, — сказал я.

Олег кивнул. Что-то отметил в планшете. Повернулся к людям с сумками:

— Садимся, места всем хватит.

Они сели. Машина уехала.

А из нашего подъезда, оказывается, вышли Рамиль со Светой. С сумкой. Я их не заметил.

— Вы куда? — спросил я.

Рамиль отвёл глаза.

— Костя. Ты не обижайся. Света беременная.

Я не знал. Никто не знал.

— Третий месяц, — сказала Света. — Мы никому не говорили. А там хирург. И генератор. И… мало ли что.

— Там Оракул, — сказал я.

— Ну и что? — Света смотрела прямо. — Мне не надо, чтобы он за меня думал. Мне надо, чтобы был врач, когда я буду рожать. Ты врач?

Я не был врачом.

— А ГРП? — спросил я Рамиля. — Кто будет смотреть манометры?

Рамиль протянул мне тетрадный лист. Почерком Тимура, с поправками Рамиля.

— Всё записано. Какое давление нормальное, куда крутить. Тимур знает, я ему объяснил.

— Мы ещё приедем, — сказала Света. — Посмотрим, как там. Если плохо, вернёмся.

Я хотел сказать: «Вы не вернётесь». Но не сказал. Я этого не знал. И это было их решение. На кухне у Палыча мы договорились: кто не согласен, может уйти.

— Возвращайтесь, если что, — сказал я.

* * *

Через час микроавтобус пришёл второй раз. Олег был так же вежлив. Рамиль и Света сели. Помахали из окна.

* * *

Вечером на кухне у Палыча было тихо.

— Двадцать один, — сказал Палыч, глядя в список. — Было двадцать три.

— Они сами решили, — сказала Зоя Михайловна.

— Знаю, что сами.

— Он про меня спрашивал, — сказала Зоя Михайловна. — Этот Оракул. Костя рассказал. По имени.

— У «Ядра» были все списки, — сказал Тимур. — Все чипы, все данные. Он знает, кто где работал и кто что умеет.

— И что ему от меня надо?

— Медсестра с опытом, — сказал я. — У них медпункт. Хирург есть, а медсестёр, видимо, мало.

— Значит, он собирает людей с навыками.

— Похоже.

Зоя Михайловна подумала.

— Так это нормально, — сказала она. — Любой нормальный начальник так делает.

— Нормальный начальник не дышит? — спросил Палыч.

Все посмотрели на него.

— Я же говорил. Голос этот не дышит. Машина это. Не человек.

— Михалыч тоже не дышал, — сказал я. — И ничего, пять лет жил со мной.

— Ты сейчас за кого? — спросил Палыч.

Я не знал, за кого.

— Я сегодня спросил у него одну вещь, — сказал я. — Про газ. Он ответил лучше, чем я сам за три часа понял. И у меня минус один.

— Минус один чего?

— Самостоятельности. За один вопрос.

Все замолчали.

— Один вопрос — минус один, — медленно сказал Тимур. — А если ты там живёшь и задаёшь по сто вопросов в день…

— То за неделю ты ноль, — сказал Палыч.

— Не обязательно, — сказал Тимур. — Если ты сам что-то решаешь, плюсы тоже идут. Но если только спрашиваешь…

Мы посмотрели друг на друга.

Рамиль и Света. Сорок пять и сорок. Сколько у них было Самостоятельности, я не знал. Не спрашивал.

— Надо туда идти, — сказал я. — Не на автобусе. Пешком. Посмотреть своими глазами.

— Двадцать километров, — сказал Палыч.

— После Перезагрузки, может, уже меньше. Сталинки же к нам приехали.

— Порт не приехал.

— Это да.

— Когда идём? — спросила Алина. Она весь вечер сидела в углу на табуретке и молчала.

— Идём? — переспросил я.

— Вы же меня всё равно не оставите, — сказала Алина. — Вы уже пробовали.

Палыч хмыкнул в усы.

— Послезавтра, — сказал я. — Мне до восьмого уровня немного осталось. Хочу сначала одну вещь сделать.

— Какую?

Я посмотрел в потолок. На пятом этаже, у меня на тумбочке, стояла колонка с оборванной ниточкой.

— Хочу понять, как устроен Оракул. А для этого надо сначала понять, как устроен Михалыч.

Глава 9. А ты как думаешь?

До восьмого уровня не хватало немного, и я знал, где его взять.

Лифт.

Лифт в нашем подъезде стоял с первого дня. Застрял между четвёртым и пятым этажом с открытыми внутренними дверями и так и висел. Пустой, к счастью. Бабушки поднимались на пятый по сорок минут, с остановкой на каждой площадке. Нина Петровна, которая в молодости ходила в дружине, поднималась за двадцать, но потом лежала. Палыч ворчал, что в армии и не такое бывало, а сам держался за перила.

Машинное отделение у нас на крыше, в будке. Ключ от будки был на той же связке Ильдара, что и от насосной. Я открыл.

Внутри лебёдка, мотор, шкаф управления. На шкафу коробочка «Ядра»: «Лифт-Контроль». Мигала жёлтым.

Я положил на неё ладонь.

То есть лифт будет ездить, только если кто-то стоит в машинном отделении и жмёт кнопки. Как подъёмник в шахте. Не идеально, но лучше, чем ничего.

Я перевёл. Опустил кабину на первый этаж. Спустился и посмотрел на Нину Петровну, которая стояла у лифта и не верила своим глазам.

— Это что, едет? — спросила она.

— Едет. Только наверху должен кто-то сидеть.

— Я посижу, — сказал Серёга.

Все обернулись. Серёга, пожарный, у которого с самой Перезагрузки стояла единица, стоял в коридоре у Палыча и смотрел на лифт.

— Я в части лифтами занимался, — сказал он медленно. — Людей доставали из застрявших. Я помню, как пульт работает.

— Сам помнишь? — спросил я.

— Сам. Это я руками делал. Не по стрелочке.

Я отвёл его на крышу и показал пульт. Серёга положил руки на кнопки, и лицо у него стало другим. Как у человека, который зашёл домой после долгой дороги.

— Вызов на седьмой, — сказал он себе под нос. — Поехали.

Кабина поехала.

* * *

Через полчаса Палыч поймал меня на лестнице.

— Рыжов. Серёга.

— Что Серёга?

— Три, — сказал Палыч. — Было один. Он сидит наверху, возит бабок туда-сюда, сам себе говорит, кого на какой этаж. И растёт.

Значит, дело не только в вопросах. Своя работа, которую помнят руки, тоже считается.

Я раскидал очки: два в Интеллект, одно в Силу. И пошёл к себе.

Михалыч стоял на тумбочке.

Я сел на кровать напротив и долго на него смотрел. Шуруп запрыгнул рядом и тоже смотрел. Что думал Шуруп, не знаю. Михалыч заказывал ему корм, но кормил всё равно я.

Чтобы понять, что я собираюсь делать, надо понимать, что такое Михалыч.

Колонка на тумбочке — это только уши и рот. Сам Михалыч живёт в шкафу в коридоре. Там стоит мой сервер: старый игровой компьютер, к которому я докупил видеокарту на три зарплаты и жёсткие диски. На дисках лежит нейросеть, готовая, скачанная, со всеми её знаниями. А поверх — мои настройки: что я люблю, что мне нельзя, когда будить. Всё это работало без облака, потому что я специально собирал его так, чтобы не платить «Ядру».

Но в День Ноль Михалыч всё равно замолчал. Значит, Система выключила его не через облако. Как-то иначе. Через компьютер, через колонку, через что-то, чего я не понимал.

Я открыл шкаф. Сервер гудел вентиляторами. Работал. Электричество есть, диски крутятся. А ниточка от него, серая, уходила в потолок и обрывалась. Как у колонки.

Отключён от внешнего управления.

Я положил ладонь на корпус.

С ограничениями. Какими, не написано.

— Тимур! — крикнул я в подъезд.

Тимур прибежал через минуту. Он, кажется, всё время держался где-то поблизости, на случай, если понадобится прочитать мелкий шрифт.

— Посмотри, что тут снизу.

Тимур посмотрел мимо сервера.

— «Локальные вычислительные системы, переведённые в ручной режим, функционируют в режиме наставника». — Он поднял глаза. — Что такое режим наставника?

— Не знаю. Сейчас узнаем.

Я положил на сервер обе ладони.

Ремонт выглядел совсем не так, как в кино. Ничего не светилось и не искрило. Я просто увидел, где оборвано. Не в проводах, в чём-то другом. Как будто внутри Михалыча стоял замок, а у меня в руках оказался ключ. Я повернул. Потом второй. Потом ещё что-то, похожее на регулятор в ГРП: подкрутить, подождать, подкрутить.

Минут через десять колонка на тумбочке мигнула зелёным.

Я сидел и ждал. Зелёный огонёк горел ровно, как пять лет подряд.

— Михалыч? — сказал я.

— Здравствуй, Константин, — сказал Михалыч. Тем же голосом, приятным баритоном. — Сейчас шестнадцать часов двенадцать минут.

У меня перехватило горло. Пять дней без него, а ощущение было, как будто похоронил человека, а он вернулся.

— Ты живой, — сказал я.

— А ты как думаешь? — спросил Михалыч.

Я не понял.

— Что?

— Я спросил: как ты думаешь, я живой?

— Не знаю. Наверное, нет. Ты программа.

— Значит, ответ у тебя есть, — сказал Михалыч.

Тимур за моей спиной сдавленно фыркнул.

— Михалыч, — сказал я осторожно. — Сколько сейчас градусов на улице?

— А как ты можешь это узнать?

— Ты издеваешься?

— Как ты думаешь, — сказал Михалыч, — у тебя есть термометр за окном?

Был. Старый, ртутный, прикрученный к раме ещё прошлыми хозяевами. Я на него пять лет не смотрел. Зачем, если Михалыч скажет.

Я подошёл к окну. Плюс четыре.

— Плюс четыре, — сказал я.

— Режим наставника, — сказал Тимур. — Он теперь не отвечает. Только спрашивает.

— Как учитель математики, — сказал я. — Который на любой вопрос говорит: «А ты сам как думаешь?»

— У меня была такая, — сказал Тимур. — Я её терпеть не мог.

— А сейчас?

Тимур подумал.

— Сейчас она бы мне пригодилась.

Следующий час мы с Тимуром пытали Михалыча.

Как починить кран? «А что, по-твоему, в кране может сломаться?» Как сварить гречку? «Сколько воды, по-твоему, нужно на стакан крупы?» Что такое Система? «А что ты про неё уже знаешь?»

На последнем вопросе я задумался. Что я про неё знаю? И стал перечислять вслух, а Михалыч слушал и иногда переспрашивал: «Почему ты так решил?» И пока я перечислял, в голове складывалось то, что раньше не складывалось.

Система выключила нейросети. Но не все. Оракул в порту работает, и ниточка у него целая, синяя.

Система выключила облако. Но не всё. Связь у порта работает.

Система поставила всё на ожидание: насосы, газ, лифты. Но не сломала. Просто убрала того, кто командует, и оставила включённым. Чтобы кто-то пришёл и взял управление на себя.

— Михалыч, — сказал я. — А Оракул в порту такой же, как ты?

— А как ты думаешь, чем он отличается?

— Он отвечает. А ты нет.

— Почему, по-твоему?

— Потому что ты в ручном режиме. А он…

Я замолчал.

А он нет. Он не в ручном режиме. Ниточка у него целая. Им кто-то управляет снаружи. Не Куратор: Куратор только сидит рядом и включает микрофон. Управляет тот, у кого есть доступ ко всем ниточкам сразу.

— Система, — сказал я. — Оракулом управляет Система.

Михалыч помолчал.

— Как ты думаешь, — спросил он, — зачем ей это?

На этот вопрос ответа у меня не было.

* * *

К вечеру о Михалыче знал весь подъезд.

Первой пришла Нина Петровна. Спросила, как сделать, чтобы не болели колени. Михалыч спросил, когда они начали болеть и что она в тот день делала. Нина Петровна полчаса рассказывала, а потом сказала: «Так это ж я на корточках картошку перебирала». И ушла довольная. Самостоятельность у неё прибавилась на единицу.

Потом пришёл Ваня, Оксанин сын. Спросил, сколько будет семью восемь. Михалыч спросил, сколько будет семью семь. Ваня сказал: сорок девять. Михалыч спросил: а если прибавить ещё семь? Ваня думал минуту и сказал: пятьдесят шесть. И убежал к матери.

Потом пришёл Серёга.

Сел на табуретку перед тумбочкой и долго молчал. Потом сказал:

— Где моя часть?

— А что ты помнишь про дорогу к ней? — спросил Михалыч.

— Ничего. Мне стрелочка показывала.

— А что ты видел, когда шёл по стрелочке? Не саму стрелочку. Вокруг.

Серёга молчал долго. Потом сказал:

— Забор. Синий. Длинный. Я вдоль него шёл минут пять.

— А потом?

— Потом остановка. Там всегда пахло пирожками. Ларёк.

— А потом?

— Потом… — Серёга закрыл глаза. — Поворот, и часть. Красные ворота.

— Ты можешь это нарисовать?

Серёга открыл глаза.

— Могу, — сказал он удивлённо. — Наверное.

Он ушёл к Алине на кухню, и они до ночи сидели над листком в клетку. Синий забор. Ларёк с пирожками. Красные ворота. Алина водила пальцем по своей карте и говорила: «Длинный синий забор — это у стройки за рынком? Нет, там зелёный. А у автобусного парка какой? Синий».

У Серёги к ночи было пять.

Мы с Палычем сидели на лестнице.

— Ты понимаешь, что сделал? — спросил Палыч.

— Починил колонку.

— Ты починил машину, которая не даёт подсказок, а заставляет думать. — Палыч покачал головой. — Я всю службу так солдат учил. А у тебя это делает колонка.

— Это не я. Это Система её так переделала. Режим наставника.

— Ты её починил, — повторил Палыч. — Остальное детали.

Помолчали.

— Рыжов, ты понимаешь, что в порту всё наоборот?

Понимал. Там машина, которая отвечает на всё. Здесь машина, которая на всё спрашивает. Здесь у Серёги за вечер от единицы до пяти. А там…

Я вспомнил минус один за один вопрос про газ.

А там у Рамиля и Светы сколько? И у Ленки?

— Завтра идём, — сказал я.

— Завтра, — согласился Палыч. — Я с вами.

— Вам семьдесят лет.

— Мне семьдесят лет, а Самостоятельности сорок три, — сказал Палыч. — У тебя сколько?

Я посмотрел.

— Тринадцать.

— Вот, — сказал Палыч. — Так что я с вами. Кто-то же должен за тебя думать.

И засмеялся. Первый раз за неделю.

* * *

Перед сном я подошёл к колонке.

— Михалыч. Ты на меня не обижаешься?

— За что, по-твоему, я мог бы обижаться?

— За то, что я пять дней тебя не чинил. Боялся, что опять всё за меня решать будешь.

Зелёный огонёк горел ровно.

— А сейчас ты чего боишься? — спросил Михалыч.

— Того, что в порту.

— А что, по-твоему, ты там увидишь?

— Не знаю.

— Тогда завтра посмотришь сам.

Шуруп спал у меня в ногах. Колонка горела зелёным, как все пять лет. Только теперь я не знал, сколько градусов за окном, пока не посмотрю сам.

И мне это нравилось. Я не ожидал, что понравится.

Глава 10. Пункт помощи

Ехать в порт мы решили на их же автобусе.

Идея была Палыча.

— Пешком двадцать километров через перемешанный город, — сказал он. — Через Центральный, через лес, если лес ещё на месте. Через кварталы, которых мы не знаем. Сафина, ты сколько из них знаешь?

— Наш, четыре соседних и сталинки, — сказала Алина.

— Вот. А автобус дорогу знает. Он нас отвезёт, всё по дороге покажет и ещё спасибо скажет.

— А обратно?

— Обратно он тоже ездит. Два раза в день.

— А если не выпустят?

Палыч посмотрел на меня как на новобранца.

— Рыжов, ты Наладчик или кто? Если не выпустят, ты им что-нибудь сломаешь.

Тимур добавил вещь, которая всё решила. Он напомнил свой же мелкий шрифт: Самостоятельность живых видна только при их согласии. Значит, если водитель спросит, сколько у нас, мы можем назвать что угодно.

— Говорите поменьше, — сказал Тимур. — Пять, шесть. Чтобы выглядело, что вам очень надо.

— Я не буду врать, что у меня шесть, — сказал Палыч.

— Виктор Палыч, это разведка, — сказал я.

Палыч подумал.

— В разведке можно, — согласился он.

* * *

Утром восьмого дня мы втроём стояли во дворе с сумками: я, Палыч и Алина. Палыч держал в руке пустую упаковку от таблеток от давления. Это была его легенда.

Микроавтобус пришёл в девять. Олег вылез с планшетом и той же ровной улыбкой.

— Здравствуйте! Передумали?

— Передумали, — сказал я. — Человеку таблетки нужны, давление. И нам посмотреть.

— Отлично. — Олег навёл планшет. — Имя, возраст, Самостоятельность?

— Виктор Палыч Ерохин, семьдесят лет, шесть, — сказал Палыч таким голосом, каким докладывают о потере секретного пакета.

— Константин Рыжов, сорок один, пять.

— Алина Сафина, двадцать шесть, восемь.

Олег всё записал. Не моргнул.

— Садитесь. Ехать минут сорок.

Ехали час. Город за окном был как лоскутное одеяло. Наш квартал, потом сразу кусок Центрального с пятиэтажками, потом склады, потом опять девятиэтажки, только чужие, а потом вдруг лес. Настоящий, сосновый, минут на десять. Потом снова дома.

Олег вёл машину, не глядя на дорогу. Смотрел в планшет. Планшет говорил: «Через двести метров направо. Через пятьдесят метров объезд, препятствие». Ровным голосом, без вдохов. Олег поворачивал.

Алина сидела у окна и смотрела. Губы у неё шевелились. Она запоминала.

— Ты что делаешь? — спросил я тихо.

— Маршрут сохраняю, — так же тихо сказала она. — Если я сама его запомню, он сохранится. Тимур же читал: пройденный самостоятельно сохраняется.

— Но ты же не сама едешь. Тебя везут.

— Я сама смотрю, — сказала она упрямо. — Может, засчитается.

Засчиталось. Не всё, но половина. Это она сказала потом.

Порт был в самом конце Комсомольского, у воды. Его не переложили, он стоял на своём месте. Краны, причалы, склады, бетонные площадки. Административное здание порта, четырёхэтажное, советское, с большими окнами. Перед ним площадь, а на площади палатки. Армейские, большие, человек на двадцать каждая. Десятка четыре.

И везде люди.

Много. Сотни. Ходили между палатками, носили вёдра, стояли в очереди к полевой кухне, сидели на скамейках. Нормальные, живые. Не по кругу.

Пахло супом. Настоящим, горячим. У меня заурчало в животе так, что Алина обернулась.

Гудели генераторы. Три больших дизельных генератора стояли у склада, от них тянулись кабели к зданию и к палаткам. Над административным зданием торчали антенны, много, разных. Я посмотрел Наладчиком: от каждой шли синие ниточки, целые, во все стороны, к городу. Вот она, связь с другими районами.

И везде висели динамики. На столбах, на палатках, на стене здания. Динамики говорили, все одновременно, одним голосом, ровным, без вдохов:

— Бригада номер четыре, пройдите к складу два. Обед для палаток с первой по восьмую — в двенадцать ноль-ноль. Напоминаем: если у вас есть вопрос, подойдите к терминалу Оракула. Оракул ответит.

Терминалы стояли по всей площади. Бывшие терминалы «Ядра», серые столбики, только экраны у них светились не синим, как у Системы, а белым. К каждому очередь, человек пять-десять. Люди подходили, задавали вопрос, слушали ответ, кивали, уходили.

— Как мне лучше сварить кашу для ребёнка, у которого аллергия на молоко? — спросила женщина у ближнего терминала.

— Для приготовления безмолочной каши возьмите…

— Мне идти в бригаду номер три или номер пять?

— Исходя из ваших данных, вам больше подойдёт бригада номер три…

— Моя мама ходит по кругу у себя на кухне. Что мне делать?

— Ваша мама находится в состоянии обнуления. Её можно передать в бригаду сопровождения. Там о ней позаботятся.

Я посмотрел на Палыча. Палыч смотрел на очередь. Лицо у него было каменное.

Олег подвёл нас к столу регистрации. За столом сидела женщина в очках и что-то писала. Ручкой, в бумажный журнал. Это удивило меня больше всего остального.

Женщина подняла голову.

— Имя? — спросила она. И замерла.

Это была Ленка.

Похудела, волосы забраны в хвост, на плечах синяя жилетка «Ядра». Очки новые, я таких у неё не помнил. Но Ленка. Она смотрела на меня, и ручка в её руке не двигалась.

— Костя, — сказала она.

— Привет, Лен.

— Ты что здесь делаешь?

— Тебя искал. Ты записку оставила.

— Я не тебе оставила.

— Знаю. «Если кто придёт». Вот, я кто.

Ленка опустила глаза в журнал. Помолчала. Потом посмотрела на Алину.

— А это кто?

— Алина. Курьер.

— Курьер, — повторила Ленка. — Понятно.

Алина покраснела, но смотрела прямо.

— Здравствуйте, — сказала она. — Константин Сергеич мне жизнь спас.

— Он умеет, — сказала Ленка. Без злости, устало. — Только потом не знает, что с этой жизнью делать.

— Лен.

— Ладно, не начинай. — Она закрыла журнал. — Пойдём, покажу. Мне всё равно перерыв положен.

Мы ходили по лагерю час.

Ленка показывала всё. Кухня, медпункт, палатки, склады. Всё чисто, всё по расписанию. Дети в одной большой палатке рисовали. Старики в другой играли в домино. Хирург в медпункте, усталый мужчина лет пятидесяти, зашивал кому-то руку. Всё было хорошо. Лучше, чем у нас.

— Ты здесь что делаешь? — спросил я.

— Учёт, — сказала Ленка. — Кто пришёл, кто в какой бригаде, кому сколько выдать. Я бухгалтер, Костя. Я всю жизнь вела учёт.

— Тебя Оракул назначил?

— Вадим Сергеевич. По совету Оракула. — Она пожала плечами. — Какая разница. Я умею, меня поставили.

— Тебе нравится?

Ленка остановилась.

— Нравится, — сказала она. — Знаешь что, Костя? Мне первый раз за много лет не надо ничего решать. Встаю — говорят, куда идти. Иду. Делаю, что умею. Ем. Сплю. Никто не спрашивает, чего я хочу, правильно ли я живу, токсичный ли у меня бывший муж. Просто живу.

— Сколько у тебя?

Она посмотрела на меня и сказала честно. Я это видел.

— Двенадцать.

— А когда приехала?

— Девятнадцать.

Пять дней. Минус семь.

— Лен. Ты понимаешь, что при нуле…

— Я знаю, что при нуле. Тут все знают. — Она махнула рукой. — Но тут, если кто обнуляется, его забирают в бригаду сопровождения. Там за ними смотрят. Кормят. Никто никого ключом по голове не бьёт.

Я промолчал. Ключ на тридцать шесть висел у меня на запястье, на изоленте.

— Где эта бригада сопровождения? — спросил Палыч.

— На дальних складах, — сказала Ленка. — Туда нельзя. Там специальные люди.

Рамиля мы нашли у генераторов. Он таскал канистры с соляркой. Увидел нас и обрадовался.

— Костя! Палыч! Вы тоже приехали?

— Посмотреть, — сказал я. — Как Света?

— Нормально. Хирург смотрел, всё в порядке. Её поселили в палатку для беременных, там тепло. Оракул ей говорит, что есть, какие витамины, всё по графику.

— А ты как?

— Я в бригаде снабжения. Солярку вожу. — Рамиль улыбнулся. — Оракул меня сразу определил, увидел, что водитель.

— Сколько у тебя?

Рамиль замялся.

— Четырнадцать.

— А было?

— Девятнадцать. — Он отвёл глаза. — Костя, это нормально. Тут же всё говорят. Зачем голову ломать?

— А ГРП ты мне зачем в тетрадке расписывал?

Рамиль не ответил.

Потом пришёл Вадим Сергеевич.

Он вышел из административного здания, и люди на площади как-то подобрались. Невысокий, плотный, за пятьдесят. В хорошем пальто и шарфе. Лицо открытое, улыбка настоящая, не как у Олега. Он здоровался со всеми по именам. Хлопал мужиков по плечу. Спросил у какой-то бабушки, как её внук.

Шёл прямо к нам.

— Константин Рыжов! — Он протянул руку. — Наслышан. Вадим Сергеевич Лосев. Бывший региональный директор «Ядра». А теперь, как видите, завхоз.

Я пожал. Рука была тёплая и крепкая.

— Откуда наслышаны?

— Олег рассказывал. Вы перевели газорегуляторный пункт на ручное управление. Насосы. Лифт. — Он улыбнулся. — Мне Оракул ещё вчера сказал: в Автозаводском кто-то запускает технику без облака. Я сразу подумал: вот человек, который нам нужен.

— Зачем?

— У меня три генератора и ни одного механика. — Вадим Сергеевич развёл руками. — Один второй день чихает. Солярки хватит на неделю, если экономить. А зима, Константин, через месяц. Мне нужен человек, который умеет руками. Оракул скажет, что делать. А делать некому. Все разучились.

Он говорил искренне. Это было хуже всего.

— А с теми, кто обнулился, что вы делаете? — спросил Палыч.

Вадим Сергеевич повернулся к нему. Посмотрел внимательно. Мне показалось, что он смотрит не на Палыча, а чуть выше, туда, где у каждого окошко.

— Отправляем в бригаду сопровождения, — сказал он. — Это гуманно. Оставлять их на улице нельзя, они кусаются. Убивать нельзя, они люди. Мы держим их в изоляции и кормим. Пока не найдём, как вернуть.

— Ищете?

— Оракул ищет. — Вадим Сергеевич снова посмотрел Палычу над головой. — Виктор Палыч, а у вас, я смотрю, давление. Сорок три? Неплохо для вашего возраста.

Палыч замер.

Олегу он сказал «шесть». А Вадим Сергеевич сказал «сорок три».

Он видел. Без согласия.

— Хорошее зрение, — медленно сказал Палыч.

— Класс такой, — улыбнулся Вадим Сергеевич. — «Куратор». Я вижу, у кого сколько. Мне это нужно, чтобы правильно расставлять людей. Не беспокойтесь, я никому не говорю.

Он повернулся ко мне.

— Константин, у меня предложение. Посмотрите генератор. Прямо сейчас. Если сделаете, я заплачу. Токенами, десять за час работы. Это щедро, поверьте. А потом подумайте насчёт того, чтобы перебраться к нам. Со всеми вашими. Вам дадут отдельную палатку, а потом, возможно, и квартиру в административном здании.

— А если не сделаю?

— Тогда пообедаете и поедете домой. — Он улыбнулся. — У нас никого не держат.

Генератор я сделал.

Не ради него. Ради людей в палатках, которым через месяц будет холодно. Забитый топливный фильтр и подсевший насос подкачки, ничего сложного. Час работы. Вадим Сергеевич стоял рядом и смотрел. Я чувствовал его взгляд у себя над головой.

А потом пришло сообщение, какого я ещё не видел.

Я поднял голову.

Вадим Сергеевич улыбался. Ровно.

— Спасибо, Константин, — сказал он. — Вот ваши токены.

Он получал опыт. С моей работы. Половину. Я делал, а он рос.

А сколько тут людей? Триста? Четыреста? И каждый каждый день делал то, что ему говорили. Бригада номер четыре, пройдите к складу два.

— Подумайте насчёт переезда, — сказал Вадим Сергеевич. — Автобус в шесть.

На обед давали гороховый суп с копчёностями. Хороший, честно. Палыч молча съел две тарелки. Алина ела медленно и смотрела на терминалы.

— Константин Сергеич, — сказала она тихо. — Они все идут вниз. Я на лица смотрю. Утром спрашивают у Оракула, что есть. Днём — куда идти. Вечером — что думать. И с каждым вопросом…

— Знаю.

— А он идёт вверх. Этот Вадим. С каждым их шагом.

— Знаю, Алин.

Ленка проводила нас до автобуса.

— Ну что, — сказала она. — Посмотрел?

— Посмотрел. Поехали с нами.

— Нет.

— Лен. У тебя двенадцать. Через неделю будет пять. Через две…

— Через две меня отправят в бригаду сопровождения, и там обо мне позаботятся. — Она поправила очки. — Костя, ты всю жизнь хотел меня спасать. А я всю жизнь хотела, чтобы меня оставили в покое. Вот, оставили.

— Это не покой.

— Для тебя не покой. — Она посмотрела на Алину. — Береги его, курьер. Он хороший. Только упрямый.

Алина кивнула. Серьёзно, без улыбки.

Автобус тронулся. Ленка стояла у стола регистрации и смотрела нам вслед. Потом повернулась к терминалу Оракула. Я видел, как она что-то спросила. И кивнула, услышав ответ.

Очки я раскидал в автобусе: два в Восприятие, одно в Интеллект. Хотелось видеть больше и понимать быстрее.

Палыч всю дорогу молчал. Уже на въезде в наш квартал сказал:

— Он смотрел мне над головой.

— Видел.

— Без согласия. Тимур говорил: у кого видно без согласия, тот для Системы уже как Обнулённый.

— Тимур говорил, это предположение.

— А я тебе говорю, что не предположение, — сказал Палыч. — Это вывод.

Мы вышли у подъезда. Автобус уехал.

Алина посмотрела на небо и взяла меня за руку.

Прямоугольник над автозаводом снова поменял надпись.

Пять дней с прошлой. Столько же, сколько между первой и второй. А Тимур говорил, что интервал зависит от среднего по городу.

Значит, среднее по городу пока держалось. Но у порта под каждой очередью к терминалу оно падало, и я это видел своими глазами.

Глава 11. Свет

Три часа сорок минут — это много, если сидеть и ждать, и мало, если надо что-то успеть.

Мы успели.

Палыч собрал всех у себя в квартире и на лестнице первого этажа и прочитал список. Двадцать один человек, все на месте. Плюс Барон, Муся и Шуруп. Шурупа я принёс в сумке, на этот раз без драки: он, кажется, запомнил, что сумка — это к Перезагрузке, и залез сам.

Серёга сидел на крыше у пульта лифта. Сказал, что не спустится, потому что пост бросать нельзя. У него было семь. За два дня от единицы до семи, на лифте и на Михалыче.

Глеб с Бароном встали у входной двери. Если Обнулённые начнут ломиться, сказал Глеб, он попробует успокоить их, как в прошлый раз. «Сидеть» работало, мы это видели.

Алина сидела у окна с листком в клетку и маркером. Ждала, чтобы сразу начать рисовать новую карту.

А мы с Тимуром полезли на крышу.

— Зачем? — спросил Палыч.

— Хочу видеть, как это происходит, — сказал я. — В прошлый раз мы были во дворе и ничего не поняли. Сверху, может, видно.

— А Тимур зачем?

— Мелкий шрифт читать.

— Если вас там сдует, — сказал Палыч, — я вас из списка вычеркну.

Крыша девятиэтажки — это бетон, гудрон и вентиляционные будки. Ветер, холод. Мы сели у будки лифта, где Серёга возился с пультом, и стали смотреть.

Швы светились ярко. Город был расчерчен на квадраты, как тетрадь. Я видел их до горизонта, до самой Волги. А Тимур, оказалось, теперь тоже видел. Не сами швы, а надписи над ними. Мелкие, серые.

— Тут номера, — сказал он. — Над каждым квадратом. «Сектор 114». «Сектор 115». И ещё цифры. У нашего — «21». У соседнего — «0». У того, где сталинки, — «29».

— Двадцать один, — сказал я. — Нас двадцать один.

— Нет. — Тимур прищурился. — Это не количество. Тут написано «средн.». Средняя. Это средняя Самостоятельность по сектору.

У нашего квартала двадцать один. У соседнего ноль: там живых нет, одни Обнулённые. У сталинок двадцать девять: Тамара Ильинична и, видимо, ещё кто-то.

— А у порта? — спросил я.

Тимур искал долго. Порт был далеко, у самой воды.

— «Сектор 87». Средняя… девять. И стрелка вниз.

Девять. На триста человек.

— Читай под таймером, — сказал я.

Тимур смотрел мимо неба долго. Я видел, как он шевелит губами.

— «Интервал между перестройками территории зависит от средней Самостоятельности населения. При снижении показателя интервал сокращается». — Он сглотнул. — И дальше: «Перестройка сближает секторы с активными пользователями».

— Сближает?

— Так написано.

Вот почему сталинки с Ленкиной квартирой оказались у нас через дорогу. Не случайно. Система двигает кварталы с живыми людьми ближе друг к другу.

— Зачем? — спросил Тимур.

— Не знаю. Может, чтобы мы друг друга нашли.

— Или чтобы друг до друга добрались.

— Или так.

Серёга, не отрываясь от пульта, сказал:

— Минута.

Мы смотрели.

В этот раз я видел, как это происходит. Сначала швы вспыхнули белым, все сразу, по всему городу. Потом квадраты стали прозрачными, как на кальке. А потом они поехали. Не все, некоторые. Как в пятнашках: один уходит, на его место заходит другой. За секунду, без звука.

И всё.

Наш квартал никуда не поехал. Зато вокруг него поменялось всё. Справа, где стояла школа из соседнего квартала, теперь был кусок промзоны с гаражами. Слева, вместо частного сектора, какие-то высотки. Сталинки остались на месте, за ними тоже что-то сменилось.

А вдали, там, где раньше до горизонта лежало перемешанное одеяло, теперь ясно была видна вода. Волга. И у воды краны. Порт.

Километрах в трёх. Не в двадцати.

— Сблизились, — сказал Тимур.

— Сблизились, — сказал я.

И тут погас свет.

Не у нас. Везде. Весь город. Фонари во дворах, окна, где ещё что-то горело, вывески. Разом.

Остались только швы, синие, тусклые. Костры у порта. И прямоугольник в небе:

Во дворе закричали Обнулённые. Как в прошлый раз, одним голосом, будто сработала сигнализация. Петли порвались.

— Константин Сергеевич, — сказал Тимур. — А свет почему?

Я посмотрел Наладчиком на нашу трансформаторную будку. Ту самую, за которой мы похоронили Гошу. В темноте я видел её насквозь: трансформатор, шины, рубильники. И коробочку «Ядра» на щите, «Энерго-Контроль». Она больше не мигала. Горела красным.

Таймер. Как в ГРП. Восемь с лишним дней автономной работы и аварийная отсечка. Перезагрузка, видимо, сбила последнюю команду, и будка отключилась.

— Михалыч, — сказал я и только потом вспомнил, что Михалыч на тумбочке, а я на крыше. И что Михалыч работает от розетки. А розеток больше нет.

Михалыч погас вместе со всеми.

— Тимур, оставайся с Серёгой. Лифт не работает, пусть сидит тут, пока не стихнет.

— А вы куда?

— Свет включать.

Вниз я бежал по лестнице в темноте, с фонариком. На первом этаже было шумно: кто-то плакал, Соня кричала «мама, темно», Палыч командовал: «Тихо! Все на местах!»

— Палыч! Я к трансформатору!

— Сейчас? Там же эти!

— Там таймер сработал. Если сейчас не включить, неизвестно, включится ли вообще.

— Один не пойдёшь.

— Я с вами, — сказал Глеб. — Барон, рядом.

— Я тоже, — сказала Алина из темноты.

— Ты рисуешь карту.

— Потом нарисую. А вы в темноте не увидите, где они ходят.

Я хотел возразить. Вспомнил «вы не Михалыч» и не возразил.

Вышли вчетвером, с Бароном. Глеб приложил таблетку, магнит отпустил.

Во дворе было темно и шумно. Обнулённые носились, как в прошлый раз, кидались на всё подряд. В темноте это было хуже: видно только силуэты, слышно только визг.

— Сюда, — сказала Алина и потянула меня за рукав. — Вдоль стены, потом за качелями.

Она видела ниточку и в темноте. Мы шли вдоль стены, Обнулённые пробегали в паре метров и не замечали. Двое кинулись на нас у качелей. Одного Глеб остановил своим «Сидеть». Второго я ударил ключом. Он не сел, налетел на меня, мы оба упали. Барон рявкнул так, что заложило уши, Обнулённый отпрянул. Я поднялся и ударил ещё раз.

У трансформаторной будки, над Гошиной могилой, стоял мужик в пуховике. Тот самый, который шесть дней ходил к «Гранте» и обратно и стоял у неё свои три секунды. Сейчас петли у него не было. Он стоял, вцепившись руками в сетку забора вокруг будки, и кричал. Потом повернулся на свет фонарика и пошёл на нас.

Я подождал, пока он подойдёт, и ударил.

Он сел. Аккуратно, как Гоша. Я ударил ещё раз.

Шесть дней я обходил его стороной. Обходил, высчитывал его три секунды, проходил у него за спиной. А кончилось всё так.

— Константин Сергеич, — сказала Алина. — Вы в порядке?

— В порядке. Свети мне.

Дверь будки была на висячем замке. Ключ у энергетиков, энергетики неизвестно где. Замок я сбил ключом с трёх ударов.

Внутри пахло пылью и трансформаторным маслом. Трансформатор, большой. Шины. Рубильники. И щит с коробочкой «Энерго-Контроль», красной.

Я посмотрел Наладчиком.

Напряжение на вводе было. Я его видел: гудело в кабеле, который приходил из-под земли. Значит, сеть жива. Где-то на Жигулёвской ГЭС крутились турбины. Им тоже никто не командовал, но вода течёт сама, а защиты на гидростанции рассчитаны на годы. Сеть жила. Просто наша будка отсекла себя от неё.

Я положил ладонь на коробочку.

— Глеб, — сказал я. — Отойди с Бароном к двери. Алина, тоже.

— Константин Сергеич…

— Алин. Это десять киловольт. Если я ошибусь, пусть лучше один.

Она посмотрела на меня. Отошла.

Я делал это двадцать минут. Медленно. Каждый рубильник Наладчиком проверял по три раза. Ручной режим, отключить коробочку. Проверить вводной. Проверить шины. Включить разъединитель. Подождать. Включить выключатель нагрузки.

Трансформатор загудел.

В нашей девятиэтажке зажглись окна.

Сначала у Палыча на первом. Потом на лестнице. Потом у Оксаны на четвёртом. Потом у меня на пятом: я знал, что это моё, потому что у меня на кухне висела жёлтая лампа без абажура.

И соседние дома тоже. Весь наш квартал. Свет посреди тёмного города.

Из окна у Палыча кто-то крикнул «ура». Кажется, студенты.

И ещё одно, которого я не ожидал:

Выберите самостоятельно. Как же иначе.

«Чертёж» был полезный. Видеть, как что устроено, не подходя. Подстанции, котельные, генераторы. Всё, что нужно, чтобы пережить зиму.

«Узел» был непонятный. Воздействовать на петли. Что это значит? Остановить? Порвать? Вернуть человека, как Ильдара, на секунду?

Я вспомнил: «Костя, мне холодно».

— Глеб, — сказал я. — Если бы тебе предложили: или видеть, как устроены вещи, или что-то сделать с Обнулёнными, ты бы что взял?

Глеб подумал.

— Я ветеринар, — сказал он. — Я всю жизнь выбирал: лечить или усыплять. Всегда сначала пытался лечить.

— А если не получалось?

— Тогда усыплял. Но сначала пытался.

Я выбрал «Узел».

Эффект зависит от уровня. На десятом — неизвестно какой. Может, никакого.

Мы вернулись в подъезд. На первом этаже было светло, тепло, и все смотрели на меня. Палыч стоял в коридоре со списком.

— Двадцать один, — сказал он. — Все на месте. Свет есть.

— Свет есть, — сказал я.

— Михалыч заработал, — сказала Нина Петровна. — Сразу спросил, как я думаю, почему свет погас.

— И что вы ответили?

— Сказала, что это Костя пошёл чинить. А он: «А почему ты так думаешь?» А я говорю: «Потому что больше некому».

Засмеялись. Даже Палыч.

* * *

Ночью мы с Алиной сидели у неё на третьем. Она поселилась в пустой квартире напротив Зинаиды Петровны. Зинаида Петровна так и стояла у себя в прихожей перед зеркалом и поправляла причёску; дверь к ней Палыч захлопнул ещё в первый день, и за дверью было тихо. Никто из нас не знал, что с ней делать, и никто об этом не говорил.

Алина рисовала новую карту. Я диктовал, где швы. Она — какие кварталы.

— Порт в трёх километрах, — сказала она, проведя линию. — Если по моей ниточке, через промзону. А там, за промзоной, видите? Ещё квартал, где горят костры. Не порт. Другой.

— Значит, есть ещё живые.

— Значит, есть. — Она отложила маркер. — Константин Сергеич.

— Да.

— Вы сегодня сказали: «Если я ошибусь, пусть лучше один».

— Сказал.

— Не надо так больше.

Я посмотрел на неё. Она сидела, поджав ноги, и смотрела на карту, а не на меня.

— Почему?

— Потому что тогда мне придётся рисовать карту без вас, — сказала она. — А я не хочу.

Я не знал, что на это сказать, и ничего не сказал. Сидел и смотрел, как она дорисовывает швы.

Очки я раскидал, когда спустился к себе: два в Выносливость, одно в Силу. Ключом мне махать, судя по всему, ещё долго.

Михалыч горел зелёным.

— Михалыч, — сказал я. — Я выбрал «Узел», а не «Чертёж».

— Почему? — спросил Михалыч.

— Потому что Глеб сказал: сначала пытаться лечить.

— А ты как думаешь, их можно вылечить?

— Не знаю.

— Значит, есть что выяснять, — сказал Михалыч.

Глава 12. Справочник оператора

На девятый день наступил ноябрь, и батареи остыли.

Я понял это в шесть утра, потому что проснулся от холода. Шуруп спал не в ногах, как обычно, а у меня на груди, уткнувшись в подбородок. Батарея под окном была еле тёплая. Остаточное тепло, которое к обеду уйдёт совсем.

— Михалыч, сколько на улице?

— А как ты думаешь, где это можно узнать?

Я посмотрел на термометр за окном. Минус два.

— Минус два.

— А в квартире?

Термометра в квартире у меня не было. Раньше температуру называл Михалыч.

— Холодно, — сказал я.

— Это не число.

Я промолчал. Он был прав, и от этого было только хуже.

Внизу у Палыча уже сидели все. В пальто, в куртках. Зоя Михайловна кипятила чайник за чайником, бабушки сидели у плиты, пока горели конфорки. Ваня и Соня спали в одной кровати под тремя одеялами.

— Котельная, — сказал Палыч, когда я вошёл.

— Знаю.

— Ты знаешь, где она?

— Знаю. За гаражами, у школьного стадиона. Кирпичная, с трубой.

— Она на месте?

Я выглянул в окно. Трубы котельной за гаражами видно не было. Вместо неё торчали чужие высотки.

— Её переложили, — сказала Алина. — Вчера. Вместе с соседним кварталом.

— Куда?

Алина достала свою карту. Посмотрела.

— Вот сюда. За промзону, четыре квартала. Я её вчера с крыши видела. Труба торчит.

— А нам она тогда зачем? — спросил Тимур. — Если она теперь не наша?

— Затем, что трубы-то наши, — сказал я. — Теплотрасса под землёй. Кварталы переезжают целиком, вместе с подвалами. А трубы между кварталами?

Все посмотрели друг на друга.

Хороший вопрос. Если кварталы переезжают, как плитки, что происходит с тем, что под ними? С трубами, кабелями, канализацией?

Свет у нас вчера загорелся. Значит, кабель от подстанции к сети работал. Значит, на шве что-то соединяется.

— Надо посмотреть, — сказал я. — Тимур, Серёга, со мной.

— Я тоже, — сказала Алина.

— Ты дорогу покажи и возвращайся.

— Константин Сергеич.

Она сказала это ровно, без нажима, и по этому тону я уже знал, что спорить бесполезно.

— Ладно, — сказал я. — Не возвращайся.

Мы пошли через промзону. Гаражи, склады, бетонные заборы. Обнулённых тут почти не было, только сторож у одного склада ходил вдоль забора, туда-сюда, с фонарём. Фонарь не горел. Алина провела нас мимо.

У шва между нашим кварталом и промзоной я остановился и присел на корточки.

Асфальт обрывался ровно, как ножом. А под асфальтом, если смотреть Наладчиком, были трубы. Наша теплотрасса, кабели. Они доходили до шва и не обрывались. Они уходили в соседний квартал. Но не туда, где у соседнего квартала были свои трубы. В какое-то место между. Как будто там стоял переходник.

Я видел его. Синий, как ниточки у Оракула, только толстый. Он соединял нашу трубу с трубой соседнего квартала. Неровно, наша шла на метр глубже. Но переходник её подтягивал.

— Тимур, что там мелким?

Тимур посмотрел.

— «Связность инженерных систем при перестройке сохраняется».

— Система стыкует трубы, — сказал я. — Сама. При каждой Перезагрузке. Как сантехник, который за ночь перекладывает весь город.

— А зачем ей?

— Чтобы мы не замёрзли, наверное. Ей нужны живые. Живые думают, мёртвые нет.

Котельная стояла через четыре квартала. Кирпичная, с трубой, с табличкой на воротах: «Котельная № 4». Ворота закрыты, замок висячий. Я сбил его ключом.

Внутри было холодно и тихо. Три котла, здоровенных, по два метра. Насосы. Трубы. Щит управления. И коробочка «Ядра», конечно. «Тепло-Контроль». Красная. Таймер сработал.

Я посмотрел Наладчиком на котлы.

И понял, что это не насос и не ГРП.

Котёл — это огонь. Газ, воздух, искра. Если неправильно подать газ, он скопится в топке, и первая искра разнесёт котельную вместе с нами. Тут не рубильник перекинуть. Тут нужна последовательность: продувка, проверка тяги, розжиг запальника, контроль пламени, подача основного газа. Каждый шаг в своё время. Раньше это делала автоматика, сама, по программе, за минуту.

— Я не знаю, как это делается, — сказал я.

Все посмотрели на меня. Серёга, Тимур, Алина.

— Как это не знаешь? — сказал Серёга. — Ты ж Наладчик.

— Наладчик видит, как устроено. Он не знает, в каком порядке включать. Я котлы никогда не разжигал.

— А кто разжигал?

— Оператор котельной.

Мы посмотрели вокруг. В углу котельной была будка оператора: стол, стул, журнал. На стуле никого не было. Оператор, скорее всего, ходил сейчас где-нибудь по своему кругу у себя дома.

Серёга подошёл к котлу. Посмотрел на него, на трубы, на запальник.

— Я знаю, как продувают, — сказал он медленно. — Нас учили. Если газ в помещении, первое — продуть. Вентиляция. Потом проверить газоанализатором.

— Газоанализатор есть?

Серёга огляделся. На стене у входа висел жёлтый прибор.

— Вот.

Это было уже что-то. Но продувка — только первый шаг.

— Оракул бы сказал, — тихо сказал Тимур.

Все замолчали.

Оракул бы сказал. Точно, по шагам, с цифрами. Как про ГРП. За минус одну Самостоятельность. Или минус пять, потому что вопрос большой.

— Нет, — сказал я.

— Я не предлагаю, — сказал Тимур. — Я просто сказал.

— Я знаю.

Алина подошла к столу оператора. Открыла ящик. Порылась.

— Константин Сергеич, — сказала она. — А это что?

Она достала книжку. Тонкую, в мягкой обложке, засаленную. «Справочник оператора газовой котельной». Издание тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года. На полях карандашом пометки, кривым почерком. «Не забыть! Сначала тягу!» и «Семёныч говорит, запальник на третьем дольше держать».

— Оператор, — сказал я. — Старой закалки. Держал книжку на всякий случай.

— А зачем? — спросил Тимур. — Если автоматика.

— Затем, что автоматику ставят такие, как Олег, а котлы чинят такие, как этот Семёныч.

Мы сели за стол и стали читать. Вслух, по очереди. Тимур читал, я смотрел Наладчиком, куда показывает книжка. Серёга проверял газоанализатором. Алина записывала шаги на листок в клетку, крупно, чтобы потом повесить на стену.

Справочник был написан скучно, как все советские справочники. Но там было всё. Последовательность. Время продувки. Давление газа на запальник. Как понять, что пламя устойчивое. Что делать, если оно сорвалось.

Мы читали два часа. Руки мёрзли, страницы переворачивали в перчатках.

Потом я положил ладонь на «Тепло-Контроль». Ручной режим.

— Серёга, — сказал я. — Вентиляция.

— Есть вентиляция.

— Анализатор?

— Чисто.

— Продувка топки котла один, десять минут.

Десять минут мы стояли молча и слушали, как гудит вентилятор. Я считал про себя, хотя у Тимура были часы.

— Тяга?

— Есть тяга, — сказал Серёга, глядя на прибор. — По книжке норма.

— Газ на запальник.

Я повернул кран. Медленно. Наладчиком видел, как газ идёт по трубке к запальнику.

— Искра.

Тимур нажал кнопку розжига. Щёлкнуло. В окошке топки вспыхнул синий огонёк. Маленький, ровный.

— Держим, — сказал я. — Семёныч говорит, на третьем дольше. Мы на первом, но всё равно подержим.

Мы держали минуту. Огонёк горел ровно.

— Основной газ.

Я открыл основной кран. По сантиметру.

Котёл загудел. Ровно, басом. В окошке топки полыхнуло рыжим. Стрелка температуры поползла вверх.

Я выдохнул. Оказывается, всё это время не дышал.

— Насосы, — сказал я.

Серёга перекинул рубильник циркуляционных насосов. Они тоже сидели на «Тепло-Контроле», тоже были теперь в ручном. Загудели.

Мы стояли и смотрели на стрелку. Сорок градусов. Пятьдесят. Шестьдесят.

Серёга сел на пол. Прямо на бетон. Посмотрел в своё окошко.

— Десять, — сказал он. — Двузначное. Ребята, у меня двузначное.

— Поздравляю, — сказал Тимур.

— Я шестнадцать лет пожарным отработал, — сказал Серёга. — А сегодня первый раз в жизни сам огонь разжёг.

Остальные два котла мы разожгли к вечеру. По той же книжке. Алина повесила свой листок на стену, рядом с журналом оператора: «ПОРЯДОК РОЗЖИГА. НЕ СПРАШИВАТЬ — ЧИТАТЬ».

Котельную надо было кому-то держать. Это не ГРП, куда можно заглядывать раз в день. Котлы надо смотреть каждые два часа: давление, пламя, температуру на выходе.

— Я останусь, — сказал Серёга.

— Один?

— С журналом. — Он показал на книжку. — Мне тут нравится. Тепло. И понятно, что делать.

Я его понимал. Ему нужно было своё дело, руками. Как лифт. Только больше.

— Мы тебе смену пришлём, — сказал я. — Студентов. Чтобы не один.

— Пришлите, — согласился Серёга. — Я их научу.

Это был первый раз, когда Серёга сказал «я научу». А не «где моя часть».

Батареи у нас в квартале потеплели к девяти вечера. Я пришёл домой, положил руку на свою, под окном. Горячая. Шуруп лежал на подоконнике прямо над ней и щурился.

Глава 13. Шестая часть

На следующее утро к нам пришли люди.

Сначала одна семья, из высоток, которые приехали после второй Перезагрузки. Муж, жена, двое подростков. Постучали в дверь подъезда. Глеб открыл.

— У вас свет, — сказал муж. — Мы видели. Позавчера весь город был тёмный, а у вас свет. А вчера у нас батареи потеплели. Это вы сделали?

— Мы, — сказал Глеб.

— Можно к вам?

Мужа звали Андрей, он был менеджером по продажам. Сказал это сам, с таким лицом, как будто сознаётся в чём-то неприличном. Я его понимал. Продавать в этом городе было больше нечего, а что он ещё умеет, он, похоже, и сам не знал.

Потом пришёл сторож из промзоны, тот, что ходил вдоль забора с фонарём. Не Обнулённый, оказывается. Просто очень упрямый сторож. Звали его Николай Фёдорович. Он сказал, что ходил с фонарём, потому что так положено по инструкции, а Обнулённые на него внимания не обращали, он им не мешал. Самостоятельность у него была тридцать один.

— А фонарь почему не горел? — спросил я.

— Батарейки сели, — сказал Николай Фёдорович. — А инструкция не отменялась.

Потом из сталинок пришла Тамара Ильинична. С тележкой книг.

— Это вам, — сказала она, выгружая на стол у Палыча. — «Справочник электромонтёра». «Котельные установки». «Водоснабжение и канализация жилых зданий». «Справочник садовода», это на весну. И «Три мушкетёра», это детям.

— Вы же говорили, библиотеку охраняете.

— Охраняю, — сказала она. — А вы у меня теперь филиал.

А к обеду из котельной пришёл Серёга.

Пришёл сам, оставил студентов у котлов с Алининым листком на стене. Сел у Палыча на кухне, весь в саже, и долго молчал.

— Костя, — сказал он наконец. — Я хочу найти часть.

— Шестую?

— Шестую. — Он посмотрел на свои руки. — Я вчера котлы разжёг. Сам. И подумал: а там ребята. Мои. Лёха, Пашка, начальник караула Сан Саныч. Они ж, наверное, там. Ходят. Как Ильдар.

— Серёг, если они ходят...

— Я знаю. — Он не поднимал глаз. — Я не дурак. Я знаю, что ходят. Но там же машины. Автоцистерны. Вода, насосы, рукава, лестницы. Генератор свой. Рация. Нам же это надо, Костя. Если пожар — чем тушить будем? Вёдрами?

Он был прав. Я про пожар не думал вообще. А у нас полсотни человек жгут свечки, сушат одежду на батареях, а в котельной газ.

— Ты помнишь, где она?

— Синий забор. Ларёк с пирожками. Красные ворота. — Серёга достал из кармана листок в клетку, который они с Алиной рисовали три дня назад. Замусоленный. — Вот. Это всё, что помню.

— Алина!

Алина пришла из соседней комнаты, где учила Ваню и Соню читать по «Трём мушкетёрам». Посмотрела на листок.

— Синий забор у автобусного парка, — сказала она. — Это я точно знаю, я мимо возила. Но парк где сейчас — не знаю. Его, наверное, переложили.

— Найдём, — сказал я.

— Ниточку к пожарной части я не вижу. Я там не была.

— Значит, пойдём без ниточки. Как раньше люди ходили. Ногами и головой.

Пошли втроём. Серёга в своей пожарной форме, которую так и не снимал десять дней, только на коленях она протёрлась. Я с ключом. Алина с картой и маркером.

Без ниточки ходить оказалось трудно. Город после второй Перезагрузки был перемешан ещё сильнее, чем после первой. Кварталы из всех трёх районов вперемешку. Девятиэтажки Автозаводского, пятиэтажки Центрального, кусок частного сектора, промзона. Каждые двести метров шов, и за швом всё другое.

Мы поднимались на крыши. Через каждые два квартала. Оттуда смотрели.

— Синего забора не видно, — сказала Алина на третьей крыше. — Вообще ничего синего.

Серёга стоял на краю крыши и смотрел по сторонам. Долго. Потом сказал:

— Каланча.

— Что?

— У нашей части каланча есть. Башня для сушки рукавов. Красная, кирпичная. Её с крыш видно должно быть. Я раньше не вспоминал. А сейчас вспомнил. Мы на неё новеньких водили. Традиция.

Мы стали искать каланчу.

Нашли на пятой крыше. Далеко, километра два, за промзоной и куском Центрального. Красная башня торчала над крышами.

— Она, — сказал Серёга. У него сел голос.

Шли час. Алина отмечала на карте каждый шов, каждый поворот. «Чтобы обратно сами», — сказала она. На каждом квартале Серёга останавливался и смотрел вокруг.

— Ларёк, — сказал он вдруг, у какой-то остановки. — Вот. Пирожки.

Ларёк стоял на остановке, закрытый, ставни опущены. Вывеска облупленная: «Горячая выпечка». Пирожками не пахло уже десять дней. Но Серёга его узнал.

— Отсюда направо, — сказал он. — Мимо забора. Я помню.

Забор был. Не синий. Серый. Длинный, бетонный, у какого-то склада.

— Он серый, — сказала Алина.

— Он синий был, — сказал Серёга упрямо.

Я подошёл и потёр ладонью. Под серой пылью и копотью была синяя краска. Старая, выцветшая. Забор просто давно не мыли. Серёга видел его синим, потому что шестнадцать лет назад, когда он пришёл в часть, забор был синий. А потом всё время шёл по стрелочке и на забор не смотрел.

— Синий, — сказал я. — Ты прав.

Красные ворота были за поворотом. Высокие, железные, с белыми буквами: «ПОЖАРНАЯ ЧАСТЬ № 6». Закрыты. Над ними каланча.

Серёга остановился перед воротами. Положил на них ладонь.

— Сохранён, — сказал Серёга. Тихо. — Костя. У меня маршрут сохранён. Я теперь знаю, как отсюда домой. И из дома сюда. Сам.

Он постоял ещё, не убирая руки с ворот. Мы с Алиной ждали и не мешали.

Ворота открыть было просто: там стоял электрический привод, а у меня был Ручной режим. Внутри был двор. Бетонный, с разметкой. Две пожарные машины в гараже, красные, огромные. Автоцистерны. На стене стенды с рукавами, лестницы, баллоны.

И во дворе были пожарные.

Пятеро. В боёвках, в касках. Делали упражнение. Раскатывали рукав по двору, подключали к гидранту, давали воду. Воды не было, но они давали. Потом скатывали рукав. Потом снова раскатывали.

Учебная тревога, понял я. У них в День Ноль утром была учебная тревога. И они до сих пор её отрабатывают.

— Лёха, — сказал Серёга.

Один из пожарных, здоровый, рыжий, раскатывал рукав. Не обернулся.

— Лёха!

Серёга шагнул к нему. Я схватил его за руку.

— Стой. Под ноги нельзя.

— Это Лёха. Мы с ним двенадцать лет в одном карауле.

— Я знаю. Подожди.

Я смотрел на петлю Лёхи. Раскатал, подключил, дал воду, скатал. Узел был там, где он подключал рукав к гидранту. На секунду замирал, держа полугайку.

— Серёг. Когда он нагнётся к гидранту, я положу ему руку на плечо. Он на несколько секунд будет как раньше. Секунд пятнадцать. Скажи ему, что хочешь сказать. Быстро.

Серёга посмотрел на меня. Кивнул.

Лёха раскатал рукав. Нагнулся к гидранту. Я шагнул и положил ему руку на плечо. В узел. Держу.

Лёха медленно выпрямился. Повернулся. Посмотрел на Серёгу.

— Серый, — сказал он хрипло. — Ты где был? Тревога же. Сан Саныч орёт.

— Лёх, — сказал Серёга. — Лёх, это я.

— Вижу, что ты. Ты где был? Мы тебя ждали. Ты ж водитель.

— Я заблудился, Лёх. Я дорогу не помнил.

— Как не помнил? — Лёха нахмурился. — Ты ж каждый день...

— Каждый день по стрелочке. А стрелочка пропала.

Лёха молчал. Секунда, две. Трос у меня в руке тянул обратно.

— Серый, — сказал Лёха. — Холодно тут. Мы всё раскатываем, раскатываем. А воды нет.

— Я знаю, Лёх.

— Ты это. Машину забери. Тридцать вторую. Она заправлена. Ключи в шкафчике у Сан Саныча. Забери, ладно? Чтоб не стояла.

— Заберу.

Трос вырвался. Лёха моргнул, повернулся к рукаву и начал его скатывать.

Серёга стоял и смотрел, как Лёха скатывает рукав. Долго. Потом вытер лицо рукавом и отвернулся.

— Пошли за ключами, — сказал он.

Шкафчики были в раздевалке. Серёгин — третий от двери, с наклейкой «Гришин». Внутри форма, полотенце, кружка с надписью «Лучший папа». И фотография на дверце. Девочка лет семи, в школьной форме, с огромным белым бантом. Подписано фломастером, детским почерком: «Папа! Не забудь забрать меня в 18:00 у школы, где синие качели!!!»

Серёга снял фотографию и долго на неё смотрел.

— Это Даша, — сказал он. — Первый класс. Я её тогда два раза забыл забрать. Это ещё до чипа было, я на бумажке писал и бумажку терял. Она сама вот это написала и мне в шкафчик повесила. Чтобы я видел, когда на смену выхожу.

— Где она сейчас? — спросила Алина тихо.

— Не знаю. Она с мамой живёт. Мы в разводе. Я к ним по выходным. Адрес... — он закрыл глаза. — Адрес не помню. Мне туда тоже стрелочка.

— Синие качели, — сказала Алина. — Школа, где синие качели. Это уже что-то.

Серёга положил фотографию во внутренний карман формы.

Ключи от тридцать второй висели в шкафчике у начальника караула. Сан Саныч, как выяснилось, был тот, что подключал рукав к гидранту. Мы его не тронули.

Машина была на «Ядре», конечно. Навигатор, бортовой компьютер, связь с диспетчерской. Всё мигало жёлтым: «Ожидание команды диспетчера». Без команды не заводилась. Я перевёл в Ручной режим. Бортовой компьютер щёлкнул и погас. Зато загорелись приборы.

— Серёг, — сказал я. — Ты водитель. Садись.

Серёга сел за руль. Положил руки на баранку. Посмотрел вперёд, на ворота.

— Я никогда без навигатора не ездил, — сказал он. — Шестнадцать лет. Ни разу. Диспетчер даёт адрес, стрелочка ведёт. Я только педали.

— Сейчас поедешь.

— А если заблужусь?

— Ты маршрут сохранил. Сам сказал.

— Сохранил пешком. А на машине?

— Алина рядом сядет. С картой. Она каждый шов нарисовала.

Алина забралась в кабину. Я сел с краю. Серёга повернул ключ.

Мотор завёлся с полоборота, дизель, басом. Серёга вздрогнул. Потом выдохнул.

— Поехали, — сказал он.

Ехали мы сорок минут. Два километра. Серёга вёл медленно, как первый раз за рулём. На каждом шве Алина говорила: «Сейчас ступенька, бордюр выше», и Серёга притормаживал. Один раз мы заехали не туда, в тупик между гаражами. Серёга сам сдал назад, сам развернулся. Обнулённые на улицах не оборачивались на мотор, но под колёса и не лезли. Я держал их петли в поле зрения и говорил «правее» или «подожди».

У нашего подъезда собралось полквартала. Пожарная машина. Красная, с мигалкой. Ваня и Соня визжали. Палыч вышел, посмотрел на машину, посмотрел на Серёгу за рулём.

— Это что? — спросил он.

— Тридцать вторая, — сказал Серёга. — Автоцистерна. Две с половиной тонны воды, насос, рукава. Лёха велел забрать.

— Какой Лёха?

— Мой, — сказал Серёга. — Из караула.

Палыч ничего не спросил. Только кивнул.

У Серёги в тот вечер было пятнадцать.

* * *

К вечеру десятого дня нас было сорок два. Плюс пожарная машина.

Палыч сидел над списком и чесал затылок.

— Квартир не хватит. В нашем подъезде.

— Подъездов у нас четыре, — сказал я. — И дом напротив. Двери открыты.

— А кто там за порядком следить будет?

— Сами.

— Сами, — сказал Палыч, — у нас пока только мы.

Я понимал, о чём он. Сорок два человека — это уже не подъезд. Это деревня. А деревне нужен староста. Или совет. Или хоть кто-то, кто решит, кто где живёт и кто сегодня дежурит в котельной.

— Совет, — сказал я. — Как у нас на кухне. Только больше. Раз в день собираемся, кто хочет. Решаем вместе. Кто не согласен — может уйти.

— А командир?

— Нет командира. Окошко за это бонус даёт.

— Окошко, — сказал Палыч. — Ладно. Совет. Только я там буду говорить первым.

— Это почему?

— Потому что я старше всех.

Возразить было нечего.

Первый совет собрался в фойе нашего подъезда, на ступеньках. Сорок два человека, кто стоял, кто сидел. Решали три вопроса. Кто где живёт. Кто дежурит в котельной и у машины. И что делать с белым автобусом, который сегодня утром опять приезжал, и Олег опять звал всех в порт.

С первыми двумя справились за час. С третьим нет.

— А почему бы нам не съездить? — сказал Андрей из высоток. — Там же хирург. Генераторы.

— Мы были, — сказал я. — Там тепло и кормят. Но там Оракул.

— Ну и что?

— Он отвечает на вопросы, — сказала Алина. — И за каждый вопрос с тебя списывают Самостоятельность. Я видела. Люди там за неделю теряют половину.

— А тут что, не теряют?

— Тут растут, — сказал Серёга. — У меня неделю назад была единица. Сейчас пятнадцать. Я сегодня сам часть нашёл. И машину пригнал.

Андрей посмотрел на Серёгу. На его лицо, на руки в саже. На пожарную машину за окном.

— Ладно, — сказал он. — Я подумаю.

— Думай, — сказал Палыч. — Это у нас теперь главное занятие.

* * *

Вечером я сидел с Михалычем.

— Михалыч, у нас сорок два человека.

— Как ты думаешь, это много или мало?

— Для подъезда много. Для порта мало. Там триста.

— А сколько, по-твоему, нужно?

— Достаточно, чтобы держать котельную, подстанцию, ГРП, насосы. Чтобы кормить. Чтобы лечить. Чтобы отбиться, если что. И чтобы тушить, если загорится.

— А ты можешь посчитать?

Я посчитал. Котельная — четыре человека в смену, три смены, двенадцать. Подстанция и ГРП — раз в день проверить. Кухня — пятеро. Медпункт — двое. Дети — учитель. Дежурство у дверей — по двое в смену. Машина. Разведка. Походы за едой.

— Шестьдесят, — сказал я. — Минимум шестьдесят. Чтобы не надорваться.

— Значит, тебе нужно ещё восемнадцать. А где, ты думаешь, они?

Я подумал. В соседних кварталах. В сталинках. В высотках. Там, где ещё кто-то живой сидит в холодной квартире и не знает, что через четыре квартала есть свет. В пожарной части, где пятеро мужиков раскатывают рукав.

И в порту. Где триста человек каждый день теряют по единичке.

— Михалыч. А если я пойду в порт и буду звать людей к нам — это нормально?

— А чем, по-твоему, это будет отличаться от того, что делает Олег?

Я открыл рот. И закрыл.

Ничем. Олег тоже ездит и зовёт. Бесплатно, тепло, медпункт.

— Отличаться будет тем, — сказал я медленно, — что у нас им ничего не скажут. Им надо будет самим.

— А как ты думаешь, многие захотят самим?

На это у меня ответа не было.

А ночью в дверь постучал Рамиль.

Глава 14. Бригада сопровождения

Рамиль пришёл пешком.

Постучал в дверь подъезда в половине третьего. Дежурил Егор, тот самый студент с пауэрбанками. Он увидел в глазок лицо и не сразу узнал. Потом узнал и разбудил меня.

Рамиль сидел на ступеньках в одной футболке. Куртку, сказал, потерял. Трясся так, что зубы стучали. Зоя Михайловна принесла одеяло и чай с сахаром, четыре ложки.

— Сколько у тебя? — спросил я.

— Шесть, — сказал Рамиль. — Было четырнадцать, когда вы приезжали. Три дня назад.

— А Света?

— Света там. — Он отвернулся к стене. — Костя, я её не смог забрать. Она спала. Я хотел разбудить, а она говорит: «Рамиль, давай у Оракула спросим». Я не стал. Я сам ушёл. Три километра, через промзону, ночью. Я сам дорогу нашёл. Запомнил, когда мы солярку возили.

— Что случилось?

Рамиль вытер лицо краем одеяла.

— Меня в бригаду поставили. Снабжения. Солярку возить на дальние склады. Помните, Ленка говорила: туда нельзя, там специальные люди.

— Помню.

— Ну вот. Я сегодня возил. Вечером. Олег сказал: Куратор просил, срочно, на склад семь, две бочки. Я привёз.

Он замолчал.

— И? — спросил Палыч. Он тоже спустился, в майке и бушлате поверх.

— Там они, — сказал Рамиль. — Обнулённые. Из лагеря. Те, кого в бригаду сопровождения отправили. Много. Человек сто. В складе. Стоят, ходят по кругу, все вместе, в одном складе. Как в той поликлинике, только больше.

— Ну, держат, — сказал Палыч. — Вадим так и говорил. Изоляция.

— Держат, — сказал Рамиль. — А потом выводят.

— Куда?

— По одному. Во двор склада. Там стоят ребята из охраны Куратора. Человек пять. С ломами. — Рамиль сглотнул. — Выводят одного, ставят. Бьют. Он падает. Из него точка вылетает. Вот эта, с опытом. Ребята стоят и по очереди забирают. Потом следующего выводят.

На лестнице стало очень тихо.

— Я спрятался за бочками, — сказал Рамиль. — Они меня не видели. Я смотрел. Они разговаривали. Один говорит: «Сегодня десяток, завтра ещё десяток, у меня уже четырнадцатый уровень». А другой: «Куратору половину отдай». А первый: «Куратору и так от каждого, кто его слушает, капает, он и так двадцать первый». И они засмеялись.

— Двадцать первый, — сказал Палыч.

— Двадцать первый уровень. У Вадима. — Рамиль посмотрел на меня. — Костя, у тебя какой?

— Одиннадцатый.

— Вот.

Зоя Михайловна села на ступеньку рядом с ним.

— Это ферма, — сказала она тихо. — Он людей растит, как кур. Кормит, поит, лечит. Оракул им говорит, что делать. Они тают. Он сверху растёт с их послушания. А когда дотают до нуля — их в бригаду. И там добивают. Ради опыта.

Никто ей не возразил.

— А Света? — сказал Рамиль. — Ей Оракул каждый день говорит, что есть, когда спать, как себя вести, чтобы ребёнок был здоровый. Она его слушает. Она всё делает, как он говорит. У неё вчера было одиннадцать.

— А Ленка? — сказал я.

Рамиль покачал головой.

— Не знаю. Она в администрации сидит. Списки ведёт. Кого в какую бригаду.

Списки. Ленка вела учёт. Кто пришёл, кто в какой бригаде.

Кого в бригаду сопровождения.

Ленка знала. Или не знала, что это значит. Или знала, но не думала. Как не думает бухгалтер, когда подписывает накладную, что там за груз.

— Мне надо самому посмотреть, — сказал я.

— Ты с ума сошёл, — сказал Палыч.

— Виктор Палыч. Это всё со слов Рамиля. Рамиль в шоке, у него шесть. Я ему верю. Но если мы будем что-то делать, я хочу видеть сам.

— Что делать?

— Не знаю пока. Сначала посмотреть.

Пошли мы следующей ночью. Втроём и с собакой: я, Глеб с Бароном и Алина. Палыч хотел, но Зоя Михайловна сказала, что у него давление, и Палыч остался, ругаясь. Рамиль нарисовал маршрут, Алина его пересчитала по своей ниточке.

— Три километра, — сказала она. — Через промзону, мимо котельной, потом вдоль набережной. Там склады. Седьмой — крайний, у воды.

— Ниточку видишь?

— До котельной вижу. Дальше Рамиль рассказывал, я по его словам иду. Если засчитается.

Засчиталось. Не всё, но больше половины. Видимо, Система считала, что если тебе рассказали дорогу словами, а ты сам по ней идёшь, то это почти самостоятельно.

Ночь была холодная, минус пять, с ветром с Волги. Мы шли быстро. У котельной в окне горел свет: там была смена студентов. Они нас не заметили, и мы не стали стучать.

Набережная у порта была длинная, вдоль воды. Склады стояли рядами, большие, железные, с номерами на воротах. Один, два, три. У склада четыре горели фонари: там, видимо, хранили припасы, и возле ворот ходил охранник. Мы обошли по Алининой ниточке, за забором.

Склад семь стоял последним, у самой воды. Тёмный. Ворота закрыты.

Но я и без света видел, что внутри.

Наладчиком. Петли я видел сквозь стены, как видят свет сквозь штору. Много петель. Сто, может, больше. Синие, перепутанные, они крутились внутри склада, цеплялись друг за друга. А над ними, под самой крышей, было что-то ещё.

Узел. Огромный. Не точка, как у одного Обнулённого, а клубок. Как будто все петли сотни человек завязали в один узел, и этот узел висел под крышей и медленно пульсировал. Грязно-фиолетовый, как у Ретранслятора.

— Константин Сергеич, — сказала Алина. — Что там?

— Не знаю, — сказал я. — Но мне это не нравится.

Глеб присел рядом. Барон лежал у его ног и тихо, едва слышно рычал, глядя на склад. Барон никогда не рычал.

— Он чует, — сказал Глеб. — Там что-то не так.

Во дворе склада было пусто. Ломы стояли у стены, аккуратно, рядком. На бетоне тёмные пятна. Много.

Рамиль не врал.

Я хотел подойти ближе. Посмотреть внимательнее на этот узел. И тут ворота склада открылись.

Изнутри вышли двое. В тёмных куртках, с фонарями. Охрана. Вели под руки третьего. Обнулённого, старика в пижаме. Старик шёл послушно, переставлял ноги. Губы шевелились.

— Ещё одного на сегодня, — сказал один охранник. — Чтоб до тринадцатого добить.

— Давай быстрее, холодно.

Старика поставили у стены. Один охранник взял лом.

Я не думал. Совсем. Как с Гошей.

Я встал из-за забора и пошёл к ним. Глеб, кажется, что-то сказал мне вслед. Я не слышал.

Охранники увидели меня метров за десять. Один направил фонарь мне в лицо.

— Ты кто такой?

— Отпустите его, — сказал я.

Охранник с ломом посмотрел на меня. Посмотрел над головой, туда, где окошко. Тоже видел, значит. Как Вадим.

— Одиннадцатый, — сказал он второму. — Самостоятельность семнадцать. Это не наш. Это тот, из Автозаводского. Механик, про которого Куратор говорил.

— Ну и что он тут делает?

— А я знаю?

Они не испугались. Совсем. Это меня удивило. Они стояли спокойно и смотрели на меня, как на что-то не очень интересное.

— Иди отсюда, механик, — сказал тот, что с ломом. — Это не твоё дело.

— Отпустите старика.

— Он не старик. Он ноль. Ноль — это не человек.

— Он человек.

Охранник вздохнул. Как сменщик, которому надо объяснять очевидное.

— Слушай. Ты его что, вылечишь? Обратно в человека превратишь? Нет? Тогда отойди. Он всё равно кого-нибудь укусит рано или поздно. А так хоть польза.

Старик стоял у стены. Губы шевелились. Я посмотрел на его петлю. Тусклая, слабая, почти погасшая. И узел. Секунда, когда он замирал. Каждые три шага.

Он стоял на месте, но шаги у него были. Он переминался с ноги на ногу. Три шага на месте. Замирал. Три шага.

«Узел». Воздействовать на петлю в момент узла.

Я шагнул к старику. Охранник поднял лом, но не ударил, не ожидал. Я положил ладонь старику на плечо. В узел.

Петля дрогнула.

Не как с Ильдаром. Сильнее. Я почувствовал её рукой, как трос, который держишь. Тугой, холодный. И не отпустил. Держал.

Старик повернул голову и посмотрел на меня. Глаза у него стали ясные.

— Сынок, — сказал он тихо. — Где я?

— В порту, отец.

— А почему не дома? Мне Оракул сказал, тут хорошо. Мне сказали, тут обо мне позаботятся.

— Как вас зовут?

— Иван Андреевич. — Старик моргнул. — Сынок, не отдавай меня туда. На склад. Там холодно.

Я держал. Секунда. Две. Три. Пять. Петля в руке дрожала, тянула обратно. Я держал. Восемь. Десять.

На двенадцатой секунде трос вырвался. Старик опустил голову и начал переминаться. Три шага. Замер. Три шага.

Восемнадцатый уровень. Тридцать Самостоятельности. У меня одиннадцатый и семнадцать.

Значит, можно. Можно вернуть. Не сейчас. Но можно.

Охранники стояли и смотрели. Тот, что с ломом, опустил лом.

— Ты чего сделал? — спросил он. Голос у него поменялся. — Он же говорил. Он нормально говорил.

— Видел?

— Видел.

— Он не ноль, — сказал я. — Он там. Внутри. Ему холодно.

Охранник смотрел на старика. Долго. Потом на меня.

— Это ничего не меняет, — сказал второй охранник. Тот, что держал фонарь. — Куратор сказал: всех нулей в расход. Оракул сказал: вернуть их нельзя.

— Оракул соврал, — сказал я.

— Оракул не врёт.

— Ты сейчас сам видел.

Второй охранник поднял руку. Не с ломом. С рацией.

— Борис, это склад семь. Тут механик из Автозаводского. Говорит, что Оракул врёт. Что делать?

Рация зашипела. А потом ответил голос. Не Борис. Тот, ровный, без вдохов:

— Задержите его. Куратор хочет с ним поговорить.

Охранник поднял фонарь. Второй, с ломом, не двигался. Стоял и смотрел на старика.

— Костя! — крикнула Алина из-за забора. — Бегом!

Я побежал.

Охранник с фонарём кинулся за мной. Быстрый, тренированный, и уровень у него был выше моего. Метров через двадцать он меня догнал и схватил за куртку. Я развернулся и ударил ключом. Он увернулся и ударил меня в живот. Хорошо ударил, по-взрослому. Я согнулся.

И тут из темноты вылетел Барон.

Семьдесят килограммов ньюфаундленда. Он сбил охранника с ног и встал над ним, рыча. Охранник замер.

— Сидеть, — сказал Глеб охраннику. Спокойно, как собаке.

Охранник не сел. Он был не Обнулённый. Но и не двигался. Барон стоял у него на груди и рычал ему в лицо.

— Константин Сергеич, — сказала Алина и схватила меня за руку. — Пошли. Пошли!

Мы ушли. Глеб свистнул, Барон слез с охранника и побежал за нами. Охранник не стал догонять. Второй, тот, что с ломом, так и стоял у стены рядом со стариком. Я обернулся у забора: он стоял, опустив лом, и смотрел на Ивана Андреевича.

Что он потом сделал, я тогда не знал.

Обратно шли быстро, пока хватало дыхания, потом перешли на шаг. Алинина ниточка вела через промзону, мимо котельной. У котельной она остановилась.

— Вы куда пошли? — сказала она. Голос дрожал. — Вы куда один пошли? Вы же обещали. Вы же мне обещали.

— Я не думал.

— Вот именно. Вы не думали. — Она ударила меня кулаком в плечо. Не сильно. — Константин Сергеич, вы когда-нибудь научитесь думать, прежде чем лезть?

— Я учусь.

— Плохо учитесь.

Глеб отошёл с Бароном к котельной. Алина стояла передо мной и тяжело дышала. Глаза у неё были мокрые.

— Ты меня Костей назвала, — сказал я. — Там, у склада.

Она замолчала.

— Это от испуга, — сказала она.

— Понятно.

— Ну и что, что назвала, — сказала она. — Нечего было лезть.

И пошла к Глебу.

Дома я долго сидел на кухне с Михалычем. Живот болел. Зоя Михайловна сказала, ничего не сломано, просто синяк.

— Михалыч. Он их убивает. Ради опыта. Он людей выращивает, как кур, а потом режет.

— Как ты думаешь, почему у него получается?

— Потому что у него Оракул. Люди слушают Оракула. Им удобно. А он растёт.

— А почему, по-твоему, Система это позволяет?

Я не знал.

Система могла выключить Оракула, как выключила всех. Как выключила Михалыча. Не выключила. Оставила. Ниточка синяя, целая.

— Может, ей так надо, — сказал я. — Может, это проверка. Кто пойдёт за Оракулом, а кто нет.

— А что делают с теми, кто не прошёл проверку?

У меня похолодело внутри.

Их отправляют в бригаду сопровождения.

Окошко всё это время ждало, пока я на него посмотрю. За «Узел», за удержание, за то, что дошёл до склада и вернулся.

Очки я раскидал: два в Силу, одно в Ловкость. Охранник меня догнал. Больше такого быть не должно.

* * *

Утром на совете я рассказал всё. Сорок три человека, Рамиль теперь тоже был с нами. Все слушали молча.

— Что делать будем? — спросил Палыч, когда я закончил.

— Не знаю, — сказал я. — Но там Света. Там Ленка. Там триста человек, которые не знают, куда их увозят, когда они обнулятся.

— Мы их не вытащим всех, — сказала Зоя Михайловна.

— Не всех. Но кого-то.

— Кого?

Я посмотрел на Рамиля. Он сидел на ступеньке, держал кружку двумя руками и смотрел на меня.

— Тех, кто захочет сам, — сказал я.

Глава 15. Учёт

Таймер в небе появился в тот же вечер, на двенадцатый день.

Пять дней с прошлой, как и в тот раз. Первая была на третий день, вторая на восьмой, эта будет на тринадцатый. Тимур сказал, что так долго держится только потому, что мы плюсуем. Интервал считается от средней Самостоятельности по городу.

— А по городу она падает из-за порта, — сказал он. — Там триста человек минусуют. Это перевешивает нас.

— А мы плюсуем?

— Мы плюсуем. Но нас сорок три. А их триста.

Я смотрел на таймер и думал.

Перезагрузка сближает кварталы с живыми. Порт — квартал с живыми. Мы — квартал с живыми. В прошлый раз между нами осталось три километра. Значит, в этот раз...

— Тимур. Как думаешь, насколько ближе нас поставит?

Тимур поправил очки.

— Не знаю. Может, совсем рядом. А может, наоборот: если там средняя низкая, он может считаться как не активный.

— Девять — это не ноль.

— Девять — это не ноль, — согласился Тимур.

Я пошёл к Палычу.

— Виктор Палыч, во время Перезагрузки в порту будет бардак.

— Ну.

— Обнулённые сорвутся. Люди испугаются. Оракул будет командовать всем сидеть по палаткам. Охрана будет занята.

— Ну.

— И если нас поставят рядом, мы можем пройти туда за пять минут. Забрать Свету. Забрать Ленку. И уйти, пока они не очухались.

Палыч долго молчал.

— Это авантюра, — сказал он.

— Да.

— Ты понимаешь, что может не получиться?

— Да.

— Ты понимаешь, что нас поставят, может, вообще не рядом, а на другой конец города?

— Тогда мы просто посидим дома.

Палыч пожевал ус.

— Кто пойдёт?

— Я. Рамиль, за Светой. Алина, она дорогу видит. Глеб с Бароном, на случай охраны.

— И я, — сказал Палыч.

— У вас давление.

— А у тебя сколько? Самостоятельности?

— Семнадцать.

— Вот. А у меня сорок пять. Строевой опрос кто будет делать? Твоя Ленка, если у неё сейчас пять, без опроса до двери не дойдёт.

Против этого возразить было нечего.

Зоя Михайловна выслушала всё и сказала одну фразу:

— Если вас всех там убьют, я одна этот лагерь держать не буду. Учтите.

Это было вместо благословения.

Вышли мы за час до Перезагрузки, в три ночи. Пятеро и собака. Холодно было так, что Алина надела две куртки, свою курьерскую сверху. За спиной рюкзак: бинты, жгуты, термос и две пачки печенья. «На всякий случай», — сказала она.

Встали у края нашего квартала, у шва, который смотрел в сторону порта. Дальше начиналась промзона, а за ней, в трёх километрах, огни лагеря.

— Если не сдвинет, — сказал Палыч, — идём домой.

— Если сдвинет не туда, — сказала Алина, — тоже домой.

— А если туда — бегом, — сказал Рамиль. Он сжимал в руках монтировку. Взял у меня из ящика, другого оружия у него не было.

Мы ждали. Таймер шёл. Минута. Тридцать секунд. Десять.

Швы вспыхнули белым.

Кварталы стали прозрачными. И поехали.

Промзона перед нами уехала влево. На её место встал кусок набережной. Бетонная площадка, склады, причальная стенка, краны.

И палатки. Армейские, большие.

Прямо перед нами. Метров сто.

— Туда, — сказал я. — Бегом.

Мы побежали.

В лагере уже кричали. Обнулённых в самом лагере не было, их всех держали на складе. Но в соседних кварталах, которые только что приехали, Обнулённые сорвались со своих кругов и кинулись во все стороны. Кто-то уже лез через ограждение лагеря. Охрана бежала туда. Динамики на всех столбах говорили одно, ровным голосом:

— Сохраняйте спокойствие. Оставайтесь в палатках. Не выходите наружу. Охрана контролирует ситуацию. Оставайтесь в палатках.

И люди оставались. Сидели в палатках, обняв колени, слушали голос. Никто не выбегал. Я видел их лица через откинутые пологи. Испуганные, но спокойные. Им сказали сидеть. Они сидели.

— Палатка для беременных — за кухней, — сказал Рамиль. — Направо.

— Иди. Глеб с тобой. Встречаемся у этого места через десять минут.

— А ты?

— В администрацию.

Рамиль с Глебом и Бароном побежали направо. Мы с Палычем и Алиной — к административному зданию.

Двери были открыты. Внутри горел свет, гудели генераторы. В фойе стоял стол регистрации, за ним никого. На втором этаже, Ленка говорила, бухгалтерия. Мы поднялись.

Ленка сидела за столом. Одна. В комнате, заставленной папками. Писала в журнал. Ручкой. Аккуратно, ровным почерком.

— Лен, — сказал я.

Она подняла голову. Посмотрела на меня. Не удивилась.

— Костя, — сказала она. — А мне сказали оставаться на месте.

— Кто сказал?

— Оракул. — Она показала на динамик под потолком. — Он говорит: «Сохраняйте спокойствие». Я сохраняю.

— Сколько у тебя?

Ленка подумала. Долго, секунд пять.

— Четыре, — сказала она. — Или пять. Не помню. Я давно не смотрела. Оракул сказал, не надо смотреть, это вызывает тревожность.

Четыре. За пять дней минус восемь.

— Лен, пошли.

— Куда?

— Домой. Ко мне. В наш квартал. Там свет, тепло, медсестра.

— Мне сказали оставаться на месте.

Палыч шагнул вперёд и встал перед её столом.

— Фамилия!

Ленка вздрогнула.

— Рыжова. То есть... Ковалёва. Девичья — Ковалёва.

— Какая сейчас?

— Ковалёва. Я поменяла, когда развелась.

— Когда день рождения?

— Двадцать третьего марта.

— Что любишь на день рождения?

— Тюльпаны. Белые. — Ленка моргнула. — Он всегда дарил белые. Михалыч напоминал.

— Кто тебе на работе больше всех нравился?

— Валентина Степановна. Главбух. Она меня всему научила.

— Почему?

— Потому что она говорила: «Лена, цифры не врут, врут люди. Сама считай». — Ленка вдруг замолчала. Посмотрела на журнал. — Сама считай.

Она перевернула страницу назад. Ещё одну. Ещё.

— Константин Сергеич, — тихо сказала Алина. — У неё растёт. Я по лицу вижу.

Ленка листала журнал. Потом остановилась на одной странице и долго смотрела.

— Бригада сопровождения, — сказала она. — Сто двенадцать человек. За восемь дней. — Она провела пальцем по столбцу. — Я записывала. Каждый день записывала, кого перевели. Имя, возраст, дата. А обратно никто не возвращался.

— Знаю, Лен.

— Сто двенадцать человек, Костя. — Она подняла голову. Глаза у неё были совсем ясные. — Сто двенадцать, и ни одного обратно. А я считала. Каждый день считала. И ни разу не посчитала, что обратно — ноль.

— Ты не знала.

— Я бухгалтер, — сказала Ленка. — Я должна была знать. Валентина Степановна бы меня убила.

Она закрыла журнал. Взяла его под мышку. Встала.

— Пошли, — сказала она.

Девять. С четырёх до девяти. За один разговор.

На лестнице нас встретил Вадим Сергеевич.

Он поднимался снизу, спокойный, в своём хорошем пальто. За ним двое охранников. Один из них был тот, со склада семь. Который держал лом. Я его узнал.

— Константин, — сказал Вадим Сергеевич. — Доброй ночи. Вы уводите мою сотрудницу.

— Она сама уходит.

— Елена Николаевна, это правда?

Ленка стояла рядом со мной, прижимая к груди журнал.

— Правда, Вадим Сергеевич.

— Вам кто-то это сказал? Константин?

— Мне сказали цифры. — Ленка подняла журнал. — Сто двенадцать в бригаде сопровождения. Ноль обратно.

Вадим Сергеевич смотрел на неё. Улыбка у него не пропала. Только стала тоньше.

— Елена Николаевна, вы же понимаете, что этих людей нельзя было вернуть. Их можно было только...

— Можно было, — сказал я. — Я позапрошлой ночью одного вернул. Ивана Андреевича. На двенадцать секунд. Ваш охранник видел.

Вадим Сергеевич посмотрел на охранника с ломом. Тот стоял, опустив глаза.

— Это правда, Дима?

Охранник помолчал. Потом поднял голову.

— Правда, Вадим Сергеевич. Дед говорил. Нормально говорил. Сказал, что ему холодно.

— Двенадцать секунд, — сказал Вадим Сергеевич. — Это не возвращение. Это судорога.

— Это начало, — сказал я.

Вадим Сергеевич вздохнул. Как начальник, которому подчинённый задаёт лишние вопросы на планёрке.

— Константин, вы хороший механик. Очень хороший. Но вы не понимаете, как устроен этот мир. Система не прощает слабых. Она их обнуляет. Я не создал это правило. Я просто живу по нему, и людей тут, заметьте, кормят, лечат и греют. Лучше, чем у вас.

— А потом бьют ломом.

— Когда они уже не люди.

— Они люди.

— Это вопрос определений, — сказал Вадим Сергеевич. — Давайте спросим у Оракула.

И я понял, что он сейчас правда спросит. И Оракул ответит. Ровным голосом, без вдохов. И все, кто будет слушать, поверят. Потому что Оракул не врёт.

— Не надо спрашивать у Оракула, — сказал Палыч. — У нас свой есть.

— Кто?

— Ты, — сказал Палыч охраннику Диме. — Ты сам что думаешь?

Дима смотрел на Палыча. Потом на Вадима Сергеевича. Потом на Ленку с журналом.

— Я думаю, — медленно сказал он, — что дед говорил. Что ему холодно. А я его чуть ломом не ударил.

Он отошёл к стене. Освободил лестницу.

— Дима, — сказал Вадим Сергеевич.

— Я сам решил, Вадим Сергеевич, — сказал Дима. — Извините.

Второй охранник посмотрел на Диму, на Вадима. И тоже отошёл. Не к нам, просто в сторону. Не хотел ни туда, ни сюда.

Вадим Сергеевич стоял на лестнице один. Посмотрел на меня. Над головой.

— Двенадцатый уровень, — сказал он. — Самостоятельность семнадцать. Константин, вы растёте. Это хорошо. Мне нравятся люди, которые растут.

— А мне не нравятся люди, которые растут на других.

— Все растут на других, — сказал Вадим Сергеевич. — Вы просто об этом не думали.

Он отошёл с лестницы. Сам. Пропустил нас.

— Идите, Константин, — сказал он. — Елена Николаевна, вас будет не хватать. Вы прекрасно вели учёт.

Мы спустились. Он не стал нас останавливать. Я не понимал почему. Потом, уже на улице, понял.

Ему не нужно было нас останавливать. Одна ушла. Триста остались. Остались сидеть в палатках, потому что им сказали сидеть.

Рамиль ждал у края лагеря. Со Светой. Света шла сама, в пуховике поверх ночной рубашки, держалась за живот.

— Она сама решила, — сказал Рамиль. — Я ей сказал: Света, решай сама. Я не буду за тебя. И она решила.

— Я подумала, — сказала Света, — что если я рожу там, Оракул будет говорить моему ребёнку, когда есть и когда спать. С первого дня. — Она посмотрела на меня. — Я не хочу, чтобы мой ребёнок спрашивал у колонки, любит ли он маму.

Обратно мы шли сто метров. Через лагерь, мимо палаток. Динамики говорили: «Сохраняйте спокойствие». Люди сидели в палатках. Одна женщина посмотрела на нас, когда мы проходили. На Ленку с журналом. На Свету. Долго смотрела.

Потом встала и вышла из палатки.

— Вы куда? — спросила она.

— К себе, — сказал я. — Сто метров отсюда. Там свет и тепло.

— А Оракул там есть?

— Нет. Есть Михалыч. Он на всё отвечает вопросом.

Женщина подумала.

— А можно я с вами?

— Сами решайте.

Она подумала ещё. Потом пошла с нами. А за ней мужик из соседней палатки. И парень с девушкой. И бабка с внуком.

Не триста. Девять человек.

Дома Зоя Михайловна посмотрела на нашу толпу, вздохнула и пошла ставить чайник.

Ленку уложили в квартире на третьем, рядом с Алиной. Других свободных не было. Я видел, как Алина посмотрела на меня, когда Палыч это объявил по своему списку. Ничего не сказала.

* * *

Утром я зашёл на третий. Ленка сидела на кухне с кружкой. Алина стояла у плиты, жарила яичницу на двоих.

— Доброе утро, — сказал я осторожно.

— Доброе, — сказала Ленка. — Садись. Твоя курьер яичницу жарит.

— Она не моя.

— Конечно, — сказала Ленка. — Алина, ему два яйца, он больше не ест.

— Он ест три, — сказала Алина, не оборачиваясь. — С колбасой. Михалыч разрешал два, а он ест три.

Ленка посмотрела на Алину. Потом на меня. Потом снова на Алину.

— Ну надо же, — сказала она. — Восемь лет я не знала, что он ест три яйца.

— Он вам не говорил, — сказала Алина. — Ему Михалыч не разрешал.

Ленка засмеялась. Первый раз за всё время, как я её нашёл. Хорошо засмеялась. Как раньше, когда мы только поженились.

— Ладно, — сказала она. — Костя, я тебе вот что скажу. Мне тут надо полежать неделю, прийти в себя. А потом я пойду к Палычу и попрошусь вести учёт. Полсотни человек, ни одной бумажки. Это не дело.

— Пятьдесят четыре, — сказал я.

— Тем более.

Очки я раскидал у себя: два в Интеллект, одно в Восприятие. Мне надо было понять, как устроен Оракул. И как его остановить.

Михалыч горел зелёным.

— Михалыч, — сказал я. — Вадим нас отпустил. Сам. Почему?

— А как ты думаешь, что он потерял?

— Девять человек. И Ленку. И Свету.

— А сколько у него осталось?

— Двести девяносто.

— Как ты думаешь, ему было выгоднее держать вас силой или отпустить?

Я подумал. Если бы он нас держал, люди в палатках увидели бы. Увидели бы, что их держат. Что из лагеря нельзя уйти. И тогда, может, ушли бы не девять, а девяносто.

А так — отпустил. Красиво. «У нас никого не держат».

— Он умный, — сказал я.

— А ты?

— А я пока нет.

— Что тебе нужно, чтобы стать?

Я посмотрел на окошко. Тринадцатый уровень. Девятнадцать Самостоятельности. До восемнадцатого уровня пять. До тридцати Самостоятельности одиннадцать.

«Для полного восстановления требуется: уровень 18+, Самостоятельность 30+».

— Расти, — сказал я.

— Тогда с чего начнёшь? — спросил Михалыч.

Я не ответил. Я уже знал.

Глава 16. Правила

Новенькие из порта начали спрашивать сразу после завтрака.

— Константин Сергеевич, а где тут воду берут?

— Во дворе. Колонка у трансформаторной. Ведро у двери.

— А какое ведро?

— Любое.

Женщина посмотрела на два ведра у двери. Долго смотрела. Взяла левое. Потом поставила. Взяла правое. Я ушёл раньше, чем она определилась.

Я не смеялся. Я помнил, как сам в первый день стоял перед холодильником и не знал, можно ли мне колбасу.

Их было одиннадцать: Ленка, Света и ещё девять. Рамиль пришёл раньше и уже освоился. Из девяти — две пожилые пары, три женщины, мужик лет пятидесяти по имени Гена, который всё время молчал, и мальчишка лет пятнадцати с матерью. Мальчишку звали Кирилл, маму — Ирина.

Неделю их жизнь в порту выглядела так. Утром из динамика: «Доброе утро. Завтрак в палатке номер три». Потом: «Бригада номер два, на разгрузку». Потом: «Обед». Потом: «Сохраняйте спокойствие». И так каждый день. Им говорили, куда идти, во сколько есть, с кем работать. Сначала они спрашивали сами. Потом привыкли, что скажут.

А у нас никто не говорил.

— Константин Сергеевич, а обед во сколько?

— Когда Зоя Михайловна сварит.

— А когда она сварит?

— Спросите у неё.

— А она где?

— На кухне. Второй этаж.

— А какая квартира?

Тут меня выручил Палыч. Он вышел на лестницу со своим листком и объявил, как на плацу:

— Новенькие! Слушать сюда. Обед в два. Ужин в семь. Вода — колонка во дворе, ведро любое. Дрова — в подвале, берёт тот, кто топит. Туалет — у кого какой работает, в шестой квартире не работает, там Рыжов трубу снял. Вопросы?

Вопросов было много. Палыч на все ответил. Он умел отвечать так, что второй раз спрашивать уже не хотелось.

Но больше всех спрашивала одна женщина. Галина Аркадьевна. Лет пятьдесят, причёска, очки на цепочке. До всего она работала в банке, в отделе кадров. Это она сказала сама в первые же пять минут.

Галина Аркадьевна не спрашивала, где ведро. Она спрашивала другое.

— Виктор Павлович, — сказала она Палычу. — А кто у вас ответственный?

— За что?

— За всё. Вот если что-то случится. Пожар, драка, кража. Кто отвечает?

— Все отвечают.

— Все — это никто, — сказала Галина Аркадьевна. — Я двадцать лет в кадрах. Я знаю. Когда отвечают все, крайним в итоге оказывается уборщица.

Палыч подумал.

— Справедливо, — сказал он. — Но начальника у нас нет.

— Почему?

— Окошко за это бонус даёт.

Галина Аркадьевна посмотрела на него поверх очков. Так, наверное, она смотрела на людей, которые приносили ей справки не по форме.

— Виктор Павлович. Вы взрослый человек. Вы живёте без начальника из-за бонуса?

— Не только, — сказал Палыч. И ушёл.

Потом она поймала меня.

— Константин Сергеевич. Вас тут все слушают. Почему бы вам не взять ответственность?

— Потому что я слесарь, — сказал я.

— Это не ответ.

— Это ответ. Я слесарь. Я умею чинить. Котёл, насос, подстанцию. Людей я чинить не умею.

— Людей не надо чинить. Людей надо организовать.

— Этого я тоже не умею.

Она хмыкнула и ушла. Я понимал, что это не последний наш разговор.

* * *

После обеда пропала тушёнка.

Тушёнку мы держали в подвале у Палыча. Ящики из «Пятёрочки», которые таскали ещё в первые дни. Палыч считал её каждый вечер по своему листку, как патроны в оружейке. Вечером двенадцатого дня было сорок шесть банок. В обед тринадцатого Зоя Михайловна пошла за двумя на суп и насчитала сорок.

— Шесть банок, — сказал Палыч. Он стоял в подвале с фонарём и листком. — Шесть банок за утро.

— Может, ошибся? — сказал я.

Палыч посмотрел на меня так, что я пожалел, что сказал.

— Я в армии двадцать пять лет считал. Я не ошибаюсь.

Наверху уже знали. Когда мы поднялись, в фойе стояли человек пятнадцать. И Галина Аркадьевна впереди.

— Вот, — сказала она. — Вот об этом я и говорила. Кража. А кто отвечает?

— Сначала найдём, кто взял, — сказал Палыч.

— А потом?

— Потом подумаем.

— Кто подумает?

— Все.

Галина Аркадьевна закатила глаза так, что очки качнулись на цепочке.

Искать долго не пришлось. Глеб с Бароном прошлись по подъездам. Барон тушёнку любил больше всего на свете. Однажды он сожрал банку вместе с половиной жести, и Глеб потом два дня ходил за ним с пакетом. Барон остановился у двери в подвал соседнего подъезда. Сел. Посмотрел на Глеба и гавкнул.

В подвале за трубами, в старой коробке из-под телевизора, лежали шесть банок тушёнки. Четыре пачки печенья, которых Палыч не считал. Пакет сухарей. Две бутылки воды. И фонарик.

— Схрон, — сказал Глеб.

— Чей?

Глеб показал на угол коробки. Там маркером было написано: «КИР».

Кирилл сидел на лавочке у подъезда, когда мы вышли. Увидел коробку у Глеба в руках. Побледнел. Вскочил. Потом сел обратно.

Бежать не стал. Я это отметил.

— Твоё? — спросил Палыч.

— Моё, — сказал Кирилл.

— Зачем взял?

Кирилл молчал. Мать его, Ирина, выбежала из подъезда, увидела коробку и схватилась за голову.

— Кирюша, ты что? Ты зачем?

— Затем, — сказал Кирилл. И отвернулся.

В три часа, пока в подъездах ещё обсуждали тушёнку, к нам пришёл Дима.

Он постучал в дверь подъезда, встал под камерой, которая не работала с первого дня, и сказал в неё:

— Я Дима. Охранник. Со склада семь. Я не за вами. Я к вам.

Глеб открыл. Барон обнюхал Диму, постоял и отошёл от двери.

Дима был молодой, лет двадцати пяти, здоровый, бритый, с переломанным носом. Боксёр в прошлом, как потом выяснилось. Тот самый Дима, который сегодня ночью отошёл в сторону на лестнице, когда мы выводили Ленку. Сел у Палыча на кухне, взял кружку и долго молчал.

— Я ушёл, — сказал он наконец. — Утром. Вадим Сергеевич ничего не сказал. Он вообще ничего не говорит, когда уходят. Он говорит: «У нас никого не держат».

— Сколько у тебя? — спросил Палыч.

— Двадцать два. — Дима посмотрел на свою кружку. — Было двадцать шесть, когда я пришёл в лагерь. Охране меньше вопросов задают. Нам говорят, кого вывести и куда поставить. Это не вопросы, это команды.

— Команды не считаются?

— Считаются, — сказал Тимур, глядя мимо Димы краем глаза. — Тут мелким: «Выполнение указания засчитывается как половина решения». Половина. Вы теряли медленнее, чем те, кто спрашивал.

— Ага, — сказал Дима. — А зато с каждого, кого мы выводили, нам опыт капал. У меня пятнадцатый. — Он помолчал. — Тридцать восемь человек я вывел. За семь дней.

На кухне стало тихо. Дима поднял голову.

— Я знаю, что вы думаете. Я сам так думаю. Я не прошу, чтобы меня простили. Я пришёл рассказать, что знаю. Вам надо.

Ленку Алина привела вниз, в одеяле. Ленка села в углу с журналом на коленях. Журнал она не выпускала даже в кровати.

Рассказывал Дима долго.

Оракул живёт в подвале административного здания порта. Там раньше был региональный узел «Ядра», серверная. Стойки, кабели, охлаждение. Вадим Сергеевич, когда всё началось, первым делом пошёл туда, потому что у него были ключи и пропуска. Он был региональным директором «Ядра», это его люди ставили в порту автоматику. Запустил генераторы.

— А Оракула как включил? — спросил я. — У меня Михалыч молчал, пока я его не починил.

— Он не включал, — сказал Дима. — Он говорил, что Оракул сам заработал. Он пришёл в серверную, а там уже всё горит, гудит, и голос из динамика: «Здравствуйте, Вадим Сергеевич. Я Оракул. Чем могу помочь?»

Сам заработал. Ниточка синяя, целая. Я это видел ещё на планшете у Олега.

— Он с ним по ночам разговаривает, — сказал Дима. — Один. В серверной. Мы стояли у двери. Слышно было. Вадим спрашивает, Оракул отвечает. Про всё. Кого куда поставить, кого в какую бригаду. Кого в сопровождение.

— Оракул говорит, кого в сопровождение?

— Списком. Вадим только подписывает.

— Правда, — сказала Ленка из угла. — Мне каждое утро приходил список. С терминала. Я переписывала в журнал. Я думала, это Вадим составляет.

— А ещё, — сказал Дима, — склад семь гудит.

— Как гудит?

— По ночам. Как трансформатор. Низко. Мы раньше думали, это генераторы. А генераторы далеко. Это сам склад. Внутри, где нули стоят.

Я вспомнил клубок под крышей склада. Грязно-фиолетовый, огромный, пульсирующий. И Ивана Андреевича в пижаме, который двенадцать секунд был просто старик.

— Сколько их там сейчас?

— Больше ста. Мы, когда я уходил, перестали выводить. Вадим сказал: хватит пока. Сказал, Оракул велел не трогать склад семь. Пусть стоят.

— Почему?

— Не знаю. Оракул велел.

— Ты останешься? — спросил Палыч.

Дима пожал плечами.

— Если пустите.

Галина Аркадьевна, которая тоже была на кухне, сказала:

— Этот человек выводил людей на смерть.

— Выводил, — сказал Дима. Не стал спорить.

— И что, мы его просто так пустим?

— А что ты предлагаешь? — спросил Палыч. — Выгнать? Он к Вадиму вернётся. Ему там опыт капает.

— Не вернусь, — сказал Дима.

— Это ты сейчас так говоришь.

Решать отложили на вечер, на совет.

Совет собрали вечером, в фойе, на ступеньках. Пришли все. Пятьдесят пять человек, если считать Диму. Он сидел у самой двери и молчал. Кирилл сидел внизу, на нижней ступеньке, рядом с матерью. Коробка стояла посередине.

— Значит, так, — сказал Палыч. — Кирилл взял шесть банок. Банки нашлись. Вопрос: что будем делать?

— Наказать, — сказала Галина Аркадьевна сразу.

— Как?

— Не знаю. Это не мне решать. Это начальник должен решать.

— Начальника нет.

— Вот! — Галина Аркадьевна встала. — Вот поэтому и воруют! Потому что никто не отвечает! В порту хотя бы был порядок. Плохой, но порядок. Там бы его...

Она осеклась.

— Что там бы его? — спросил Рамиль тихо.

Галина Аркадьевна не ответила. Все в фойе знали, что было бы в порту. Там бы его записали в бригаду сопровождения. По списку. Оракул бы решил.

— Я не это хотела сказать, — сказала она и села.

Стало тихо.

— Константин, — сказал Андрей из высоток. — Ну реши ты. Ты же Наладчик. Тебя все слушают.

Все посмотрели на меня.

Я сидел на ступеньке и смотрел на Кирилла. Он смотрел в пол. Пятнадцать лет. Худой, длинный, куртка на два размера больше, явно с чужого плеча.

Я посмотрел на него Наладчиком. Не нарочно. Я теперь часто так смотрел, на котлы, на людей, на всё. И увидел над ним петлю. Не как у Обнулённого. Маленькую, слабую, но петлю. Он носил её из порта. Неделю каждую ночь вставал, когда все спали, шёл к продуктовой палатке и брал что-нибудь. Не потому что голодный. Потому что страшно. Тело запомнило, как запоминает Автопилот. И здесь, в первую же ночь, сделало то же самое.

— Кирилл, — сказал я. — Тебя в порту кормили?

Кирилл поднял глаза.

— Кормили.

— Сколько раз?

— Как Оракул скажет. Три раза в день. Иногда два. — Он помолчал. — Один раз не сказал. Целый день. Динамик сломался. Мы весь день сидели в палатке и не знали, можно ли идти на обед. Никто не пошёл. Все сидели. Мама сидела. Я сидел.

Ирина закрыла лицо руками.

— А вечером динамик починили, — сказал Кирилл. — И сказали: «Ужин в палатке номер три». И все пошли. А я подумал: а если он опять сломается? А если завтра никто не скажет? — Он посмотрел на коробку. — Я и начал откладывать. Там. А потом здесь. Я не воровать. Я на всякий случай.

В фойе было очень тихо.

— Понятно, — сказал Палыч.

— Ничего не понятно, — сказала Галина Аркадьевна. Но уже тише. — Всё равно он взял без спроса. Это общее.

— Справедливо, — сказал Палыч.

Все опять посмотрели на меня.

— Нет, — сказал я.

— Что нет?

— Я решать не буду.

— Почему? — Это Андрей.

— Потому что если я сейчас решу, что делать с Кириллом, то завтра вы придёте ко мне решать, кому где спать. А послезавтра — кому сколько есть. А потом — кого в сопровождение. — Я помолчал. — Я видел, как это бывает. У Вадима тоже сначала был просто порядок.

— Это не одно и то же, — сказал Андрей.

— Сначала всегда не одно и то же.

— Хорошо, — сказала Галина Аркадьевна. Она снова встала. — Хорошо, Константин Сергеевич. Вы не хотите быть начальником. Я поняла. Но тогда должны быть правила. Хоть какие-нибудь. Чтобы человек знал, что можно, а что нельзя. Не у кого спросить, а где посмотреть. Вот Кирилл. Он знал, что брать тушёнку нельзя?

Все посмотрели на Кирилла.

— Нет, — сказал Кирилл. — Мне никто не говорил.

— Вот, — сказала Галина Аркадьевна. — Никто не говорил. Потому что говорить некому. Значит, надо написать.

И тут я понял, что она права. Не надо начальника. Надо, чтобы было написано. Как в справочнике оператора котельной. Как на Алинином листке на стене: «ПОРЯДОК РОЗЖИГА. НЕ СПРАШИВАТЬ — ЧИТАТЬ». Котлы горели уже пятый день, и никто ни разу не спросил у меня, как их разжигать.

— Галина Аркадьевна, — сказал я. — А вы регламенты писать умеете?

Она посмотрела на меня поверх очков.

— Я двадцать лет писала регламенты.

— Тогда пишите.

— Я? Одна?

— Не одна. Все говорят, вы пишете. Потом голосуем.

Она подумала. Полезла в сумку. Достала блокнот и ручку.

Правила писали два часа.

Это было громко. Все говорили одновременно. Палыч стучал по перилам ключом от подвала, как председатель. Галина Аркадьевна записывала, вычёркивала, переспрашивала. «Формулируйте короче». «Это не правило, это пожелание». «Кто будет проверять?»

Первым пунктом сначала хотели написать: «Не воровать». Галина Аркадьевна вычеркнула.

— Это не работает, — сказала она. — Это как «соблюдайте технику безопасности». Все соблюдают, пока не нужно. Надо писать, что делать, а не чего не делать.

Записали так: «Еда общая. Взял со склада — запиши в тетрадь у двери. Сколько и зачем».

Тетрадь повесили на гвоздь у двери в подвал. На верёвочке. С ручкой.

Вторым пунктом записали про дежурства. Кто записан — тот дежурит. Не можешь — найди замену сам и скажи Палычу.

Третьим — про швы. В одиночку за швы не ходить. Только вдвоём и только сказав, куда идёшь.

Четвёртый пункт предложила Алина.

— Если не знаешь, что делать, — сказала она, — сначала посмотри на стене. Если на стене нет, реши сам. Если решил неправильно, скажи на совете, и мы допишем.

— Это не правило, — сказала Галина Аркадьевна. — Это философия.

— Это инструкция, — сказала Алина. — Как в котельной. Я её сама писала.

Галина Аркадьевна подумала. И записала.

Пятым пунктом записали то, что мы и так всегда говорили. «Кто не согласен — может уйти. Держать не будем. Еды на дорогу дадим».

Это предложил Рамиль. Он был в порту дольше всех и знал, как там говорили: «У нас никого не держат». А потом сопровождение.

— Пусть у нас будет то же самое, — сказал он. — Только по-честному.

Проголосовали. Все пять пунктов. Подняли руки почти все. Не поднял только Гена, тот, что всё время молчал. Когда его спросили почему, он сказал:

— Я не против. Я просто не люблю руку поднимать.

Записали, что Гена не против.

Это у неё. Она прочитала в своём окошке. Сняла очки. Протёрла. Надела обратно.

— Три единицы, — сказала она. — За регламент.

— Это за то, что вы его сами написали, — сказал Тимур. — Тут мелким.

— Я двадцать лет их сама писала. И никто мне за это ничего не давал.

— Ну вот. Теперь дали.

Оставался Кирилл.

— А с ним что? — спросил Палыч. — Правила правилами, но банки он взял до правил.

— Можно я? — сказала Ирина. Мать. Она встала. Руки у неё дрожали. — Можно я скажу? Он не плохой. Он испугался. Там все испугались. Я сама неделю ни одного решения не приняла. Вообще ни одного. Даже какую кофту надеть — смотрела, что Оракул скажет про погоду. А он хотя бы откладывал. Он хотя бы думал, что будет завтра. Это я виновата, что ему пришлось.

Она села. Кирилл смотрел на неё, и у него было такое лицо, будто он сейчас заплачет и очень этого не хочет.

— Кирилл, — сказал я. — А сам-то ты что думаешь? Что с тобой делать?

Кирилл поднял голову. Удивлённо.

— Я?

— Ты. Ты взял. Тебе и думать.

Он долго молчал. Совет ждал. Даже Галина Аркадьевна не торопила.

— Я верну, — сказал наконец Кирилл. — Всё. И печенье, и сухари. И... — он посмотрел на Палыча. — Я могу склад считать. Каждый вечер. Вместе с вами. Я хорошо считаю. И я знаю, где у вас в подвалах ещё места есть, где можно хранить. Я все подвалы облазил. Там в третьем подъезде сухо, а у вас сыро, у вас картошка сгниёт.

Палыч посмотрел на него. Долго.

— Картошки у нас нет, — сказал он.

— А будет, — сказал Кирилл. — Вы же говорили, весной.

Палыч хмыкнул в усы.

— Ладно, — сказал он. — Кто за?

Подняли все. Даже Гена. Сказал, что в этот раз можно.

Кирилл прочитал, и губы у него дрогнули.

— Одиннадцать, — сказал он матери. — Мам. У меня одиннадцать. А у тебя?

— Не смотрела, — сказала Ирина. — Боюсь.

— Посмотри.

Она посмотрела. Не сказала сколько. Но улыбнулась.

Правила Галина Аркадьевна в тот же вечер переписала крупно маркером на кусок обоев. Аккуратно, по линейке, с номерами. И повесила в фойе, на стену у почтовых ящиков, рядом с Алининой картой. Сверху написала: «ПРАВИЛА». Подумала и дописала снизу мелко: «Утверждено советом. Изменения вносятся советом».

— Это зачем? — спросил я.

— Чтобы никто не подумал, что это я одна придумала, — сказала она. — И чтобы через месяц не сказали, что так было всегда. Правила, которые нельзя менять, — это уже не правила. Это Оракул.

Про Диму вспомнили только в самом конце. Проголосовали коротко: пусть остаётся, но первую неделю дежурит ночью у двери. И не один, а с Глебом.

— С Бароном, — поправил Глеб.

— С Бароном, — согласился Палыч.

Дима кивнул. Ничего не сказал. Только когда все расходились, подошёл к стене с правилами и долго читал. Особенно пятый пункт.

Нас стало пятьдесят пять.

* * *

Ночью я сидел с Михалычем и Тимуром. Тимур теперь часто приходил ко мне вечером. Говорил, что у меня думается лучше, потому что Шуруп мурчит.

— Михалыч. Оракул сам включился. Им управляет Система. Он говорит Вадиму, кого выводить. А теперь говорит, кого не трогать. Зачем?

— А как ты думаешь, зачем Системе Оракул?

Я думал об этом уже неделю.

— Может, это проверка. Система хочет, чтобы люди думали сами. А потом ставит перед ними машину, которая думает за них. Бесплатно. Удобно. Кто пойдёт к машине — тот не прошёл.

— А что происходит с теми, кто не прошёл?

— Их обнуляют. А Вадим их выводит на склад.

— А почему, ты думаешь, Система сама их не убирает?

Я не знал.

Тимур поднял руку, как в школе.

— Можно я? Константин Сергеевич, помните, вы говорили, что Обнулённые — это как станок со слетевшей программой? Крутит последний цикл.

— Помню.

— А что будет, если станков сто, и они все крутят свои циклы в одном цеху?

— Мешают друг другу. Цепляются.

— А если цепляются, петли перепутываются. Как у Ретранслятора. Только больше. — Тимур помолчал. — Может, Оракул не велит их трогать, потому что ждёт, пока они перепутаются совсем. Во что-то одно.

— Как ты думаешь, во что? — спросил Михалыч.

— Не знаю, — сказал Тимур. — Но мне от этого страшно.

Мне тоже было страшно. Но я думал не только про склад.

Я думал про Кирилла, который неделю прятал сухари на случай, если завтра никто не скажет, когда обед. И про его маму, которая выбирала кофту по прогнозу Оракула. И про Галину Аркадьевну, которая двадцать лет писала регламенты, и ей впервые за это что-то дали.

Они не были глупыми. Никто из них не был. Им просто долго говорили, что делать. Сначала Михалычи. Потом Оракул. А когда перестали говорить, оказалось, что это как с костылём: ты на него опирался, а его выдернули. И ты стоишь и не знаешь, держат ли тебя ещё собственные ноги.

Держат. Надо только встать.

— Михалыч, — сказал я. — А правила на стене — это не то же самое, что Оракул?

— А чем они, по-твоему, отличаются?

Я подумал.

— Правила написали мы. И можем переписать. А Оракула нам никто не давал переписывать.

— Хорошо, — сказал Михалыч.

Тимур посмотрел на меня.

— Константин Сергеевич, а вы заметили, что он вам иногда говорит «хорошо» и больше ничего? А раньше говорил «Константин, это неразумно».

Я заметил. Я давно заметил.

Шуруп мурчал на подоконнике. Внизу, у двери, сидели Дима с Глебом. И с Бароном. А в фойе на стене висели пять правил, написанных маркером по линейке. Первые наши правила, которые никто нам не спустил сверху.

Глава 17. Хлеб

На следующий день, четырнадцатый, мы занялись хлебом.

Это была Ленкина идея. Она встала с кровати на второй день, хотя Зоя Михайловна велела лежать неделю. Пришла к Палычу, взяла его список и до обеда переписывала его в свой журнал. А потом сказала:

— Константин. У вас крупы на две недели. Тушёнки на три. Хлеба нет вообще уже пять дней. Муки два мешка. Вы что зимой есть будете?

— Картошку Рамиля.

— Картошки Рамиля на неделю. — Ленка постучала ручкой по журналу. — Нужна мука. Нужен хлеб. Нужен склад с крупой. Где ближайший?

Никто не знал. А Алина знала.

— Через два квартала, — сказала она. — После вчерашней Перезагрузки. Там пекарня. «Хлебный дом». Я туда за багетами каждое утро ездила, для кафе. У них печь большая и склад муки во дворе.

Пошли вчетвером: я, Алина, Дима и Рамиль. Дима сказал, что раз он у нас, то должен что-то делать. А что он умеет, кроме как охранять, он пока не знает. Значит, будет охранять.

Пекарня стояла в первом этаже пятиэтажки, с вывеской с колосками. Внутри было холодно и пахло старой мукой. И мышами. Обнулённых двое: пекарь в белом колпаке, который месил пустой стол, и девушка-продавец за прилавком, которая раз за разом пробивала на кассе пустоту.

— Их не трогаем, — сказал я.

— Они мешают, — сказал Дима.

— Обходим. Они по кругу. Пекарь месит, продавщица пробивает. Под ноги не лезем.

Дима посмотрел на меня.

— Вы что, их всех жалеете?

— Не всех. Тех, кто не мешает.

— А тех, кто мешает?

Я подумал.

— Тех, кто мешает, тоже, — сказал я. — Но если он идёт на человека, я его бью. И не спрашиваю, жалко мне или нет.

Дима кивнул. Это ему было понятно.

Печь была большая, газовая, с конвейером. На ней коробочка «Ядра», «Печь-Контроль». Таймер давно сработал, газ отсечён.

А вот тут я сам не справился бы. Котёл котельной — это нагреть воду. А печь — это нагреть равномерно, до определённой температуры, держать определённое время, чтобы хлеб пропёкся и не сгорел. И тесто. Тесто — вообще отдельная наука, и в справочнике котельной её не было.

— Я знаю, — сказала Алина.

— Ты? Ты курьер.

— Я курьер, который каждое утро в шесть приезжал за багетами. И стоял тут по полчаса, пока они допекались. — Она пожала плечами. — Я видела, как они делают. Сотни раз. Мука, вода, соль, дрожжи. Замесить, подождать, сформовать, подождать, в печь на двадцать минут, на двести двадцать градусов.

— Ты это запомнила?

— Сама. Без подсказки. Я не спрашивала, мне просто интересно было.

Мы переглянулись с Рамилем.

— Ну тогда ты главная, — сказал я.

— Я не хочу быть главной.

— Тогда я главный по печи, ты главная по тесту. А Рамиль главный по муке.

— А я? — спросил Дима.

— Ты главный по пекарю. Если он перестанет месить пустой стол и пойдёт к нам, скажи ему что-нибудь. Глеб говорит, они на спокойный голос возвращаются на круг.

— Что сказать?

— Что-нибудь спокойное. Как собаке.

Дима посмотрел на пекаря. Пекарь месил стол. Сосредоточенно, как живое тесто. Колпак набекрень.

— Ладно, — сказал Дима.

Печь я перевёл в Ручной режим за час. Газ подал, температуру выставил по Алининым словам. Термометр на печи был механический, старый, видимо, ещё до «Ядра». Двести двадцать.

Тесто Алина месила в большом чане, сама, руками. Мука, вода из пятилитровок, соль, сухие дрожжи со склада. Рамиль подносил. Месила долго, минут двадцать, не поднимая головы, с таким лицом, с каким я сам перебираю карбюратор.

— Откуда ты знаешь, когда хватит? — спросил я.

— Видела, как пекарь тыкал пальцем. Если ямка обратно поднимается — хватит.

Она ткнула пальцем. Ямка поднялась.

— Хватит, — сказала она. И вдруг засмеялась. — Константин Сергеич, я тесто замесила. Сама.

Это у неё. Она прочитала вслух и покраснела.

Тесто подходило час. Мы сидели в пекарне, грели руки у печи. Пекарь месил стол. Продавщица пробивала пустоту. Дима сидел и смотрел на пекаря. Пекарь пару раз оборачивался на запах дрожжей. Один раз даже шагнул к нашему чану. Дима сказал, не вставая:

— Иди, иди, дядь. Мы твоё не трогаем. Мы своё.

Пекарь постоял и вернулся к своему столу.

— Работает, — сказал Дима. Негромко, как будто сам себе.

Потом формовали. Получилось криво. Батоны разной длины, один вообще без формы. Алина ругалась. Потом в печь. Двадцать минут.

Это были самые длинные двадцать минут за две недели. Мы стояли у печи вчетвером и смотрели через окошко, как батоны румянятся. Пекарня наполнилась запахом. Свежего хлеба. Я не знал, что по нему так скучал.

Пекарь перестал месить и повернул голову к печи.

Мы все замерли.

Пекарь смотрел на печь. Долго. Петля над ним дрожала. Я видел узел: вот он, сейчас, пекарь замер. Я шагнул к нему и положил руку на плечо. Держу.

— Двести двадцать много, — сказал пекарь. Хрипло, но ясно. — Для багета хорошо. Для батона много. Двести. Двести, ребята.

— Спасибо, — сказал я.

— Корочка будет толстая, — сказал пекарь. — Дети любят тонкую.

Петля вырвалась. Пятнадцать секунд в этот раз. Пекарь отвернулся и пошёл месить свой стол.

Я убавил до двухсот.

Хлеб получился с толстой корочкой, как пекарь и говорил. Кривой, разный. Но хлеб. Настоящий, горячий.

Мы съели по батону прямо у печи. Обжигаясь. Ничего вкуснее я за всю жизнь не ел.

Обратно несли сорок батонов в мешках. Палыч у подъезда пересчитал и сказал:

— Пятьдесят пять человек. Сорок батонов. Не хватает.

— Завтра ещё напечём, — сказала Алина.

— Каждый день будем, — сказал Рамиль. — Муки на складе мешков сто. До весны хватит.

— А весной? — спросила Ленка.

— Весной что-нибудь придумаем, — сказал я.

Ленка записала в журнал: «Весной что-нибудь придумаем». Подчеркнула.

* * *

Вечером на совете я рассказал про Оракула. Всё, что знал. Что им управляет Система. Что он говорит Вадиму, кого куда. Что склад семь гудит, и Оракул велел его не трогать.

— И что ты предлагаешь? — спросила Зоя Михайловна.

— Перевести его в Ручной режим. Как Михалыча.

На ступеньках повисла тишина.

— Тогда он станет как Михалыч, — сказал Тимур. — Наставник. Будет отвечать вопросом на вопрос.

— Да.

— Тогда триста человек в порту, — сказала Зоя Михайловна, — которые две недели живут по его подсказкам, вдруг останутся без подсказок. Посреди зимы. Ты понимаешь, что будет?

— Понимаю. Будет плохо.

— Некоторые обнулятся сразу.

— Некоторые, — согласился я. — А некоторые проснутся. Как Ленка. Как Света. Как Дима.

— А если больше обнулится, чем проснётся?

Я не знал.

— Это не наше дело, — сказал Андрей из высоток. — Они туда сами пошли.

— Они не сами пошли, — сказала Ленка. — Им сказали, что выбор такой: или холодная квартира, или тёплая палатка с врачом. Это не выбор. Это ловушка.

— В армии новобранца не спрашивают, хочет ли он думать, — сказал Палыч. — Его заставляют. Потом он спасибо говорит.

— Не все говорят, — сказала Зоя Михайловна.

— Не все, — согласился Палыч.

— Я ветеринар, — сказал Глеб. — Я всегда сначала пытаюсь лечить. Даже если больно. Даже если животное кусается. Потому что если не лечить, оно всё равно умрёт. Только медленно.

Все посмотрели на Алину. Она сидела на ступеньке выше меня, поджав колени.

— Мне было страшно, — сказала она. — Когда стрелочка пропала. Я полдня не могла найти свой дом. Я плакала. Если бы тогда приехал Олег с планшетом, я бы села. Я бы точно села. — Она помолчала. — А сегодня я тесто замесила. Сама. Я не знаю, как бы я жила, если бы не узнала, что так могу.

Помолчали.

— Голосуем, — сказал Палыч. — Кто за то, чтобы Рыжов выключил Оракула?

Подняли руки. Не все. Тридцать один из пятидесяти пяти. Зоя Михайловна не подняла. Андрей не поднял. Ленка подняла.

— Решено, — сказал Палыч. — Зоя, ты как?

— Я против, — сказала Зоя Михайловна. — Но я буду лечить тех, кого вы оттуда притащите. Куда я денусь.

* * *

Перед сном я подошёл к Михалычу.

— Михалыч, а если я переведу Оракула в Ручной режим, он станет как ты?

— Как ты думаешь, что для этого нужно?

Я посмотрел на окошко, на описание навыка. Мелким шрифтом, который я теперь тоже немного видел, если смотреть краем глаза:

— Шестнадцатый уровень, — сказал я. — У меня четырнадцатый.

— А когда, ты думаешь, следующая Перезагрузка?

Я выглянул в окно. Таймера в небе пока не было. Но Тимур вчера посчитал: средняя по городу после нашего похода в порт не выросла, а упала. Из порта ушли одиннадцать человек, а триста остались и спрашивают. Пять дней больше не будет. Будет два. Пятнадцатый день.

Завтра.

Очки я раскидал: два в Силу, одно в Выносливость. Если завтра в порт, мне понадобится не голова. Мне понадобятся руки.

Глава 18. Агрегатор

Таймер появился утром, на пятнадцатый день.

Ровно пять часов. Тимур накануне угадал день, но не угадал срок: он считал, что нам дадут хотя бы сутки.

К этому времени мы уже знали, что делать. Палыч прошёл по всем четырём подъездам со списком. Пятьдесят пять человек, все внутри. Двери на магнитах, в ручном режиме. Окна первого этажа с решётками. Серёга с тремя студентами в котельной: туда ещё накануне отнесли воду, хлеб и раскладушки. Котельная кирпичная, двери железные, окна под потолком. Если где и пересидеть, то там.

В порт мы в этот раз идти не собирались. Для Оракула был нужен шестнадцатый уровень, а у меня был четырнадцатый. Идти к нему без уровня — то же, что лезть в щит под напряжением без перчаток: может, и обойдётся, но рассчитывать на это глупо.

Поэтому мы ждали.

— Константин Сергеевич, — сказал Тимур, когда до Перезагрузки оставался час. Он стоял у окна на пятом этаже, у меня, и смотрел в сторону порта. — Посмотрите на склад семь.

С моего пятого этажа порт был виден целиком: после прошлой Перезагрузки он стоял впритык к нашему кварталу, через детскую площадку и забор. Склад семь — длинный ангар с серой крышей — торчал за причалами.

Я посмотрел на него Наладчиком.

Клубок под крышей, который я видел четыре дня назад, вырос. Он стал больше самого склада. Он проступал сквозь крышу, грязно-фиолетовый, и пульсировал. Медленно, раз в несколько секунд.

И гудел. Это уже не навык, это было слышно ушами. Низко, на грани слуха, как трансформатор. Барон в коридоре у Глеба завыл.

— Тимур, что там мелким?

Тимур долго смотрел мимо склада, краем глаза, как он это делал.

— «Формирование объекта класса Агрегатор. Завершение при следующей перестройке территории».

— При следующей.

— Через час, — сказал Тимур.

Я сел на подоконник.

Сто с лишним Обнулённых в одном складе. Их петли перепутывались две недели. Оракул велел их не трогать. Не выводить, не бить. Чтобы перепутались до конца, во что-то одно.

А Перезагрузка рвёт петли. Это мы знали с первого раза.

— Что будет, когда Перезагрузка порвёт сто петель, которые уже завязаны в один узел? — спросил я.

Тимур не ответил. Он не знал. Я тоже.

— Михалыч.

— Да?

— Что будет?

— А как ты думаешь?

— Я думаю, что узел останется. А петли нет. И узлу будет не на чем держаться.

— А что делает то, чему не на чем держаться?

Ищет, за что зацепиться.

Я встал с подоконника.

— Тимур. Беги к Палычу. Скажи: всех на верхние этажи. Не на первый. Наверх. И пусть Серёга в котельной закроется изнутри и не открывает никому.

— А вы?

— Я к Диме и Глебу.

Мы почти успели.

Перезагрузка в этот раз была короткой. Швы вспыхнули, кварталы поехали. Наш не сдвинулся. Порт тоже. Соседние перемешались, как всегда.

А потом на складе семь сорвало крышу.

Она не взорвалась. Её подняло, как крышку с кастрюли, сдвинуло и уронило на бетон с таким грохотом, что у нас задребезжали стёкла. И из склада вышли Обнулённые.

Не по одному. Все сразу. Больше ста человек. Строем.

Обычные Обнулённые ходят каждый по своему кругу и друг друга не замечают. Эти шли вместе, в ногу, плечом к плечу. Петель над ними не было. Ни у одного. Над колонной висела одна петля, огромная, фиолетовая, от склада до середины строя.

В середине шёл старик в пижаме. Иван Андреевич. Тот, которого я четыре дня назад держал за плечо двенадцать секунд.

Над ним висел узел. Не такой, как у всех, маленький, на секунду. Весь клубок, что рос две недели, собрался над ним в одну точку. И от неё к каждому из сотни шли нити. Как вожжи.

Двадцать четвёртый уровень. У меня четырнадцатый.

Колонна развернулась. Не к лагерю в порту. К нам.

К ближайшему кварталу с живыми. Перезагрузка сближает кварталы с активными пользователями, это мы знали. Агрегатор, видимо, этим и пользовался: ему было видно, где мы.

— Глеб! Дима! Вниз, к дверям!

Мы стояли в тамбуре первого подъезда втроём: я, Глеб с Бароном и Дима с ломом. Лом Дима принёс из порта. Сказал, что это единственная вещь, которую он оттуда взял, и что хочет, чтобы она хоть раз сделала что-нибудь полезное.

Колонна подошла к нашему двору и остановилась.

Сто человек стояли в ряд вдоль забора, лицом к подъездам. Молча. Иван Андреевич в центре, в пижаме и домашних тапках. Ночью выпал первый снег, совсем тонкий, и тапки оставляли на нём ровные следы.

— Что они делают? — спросил Дима шёпотом.

— Смотрят, — сказал Глеб. — Как собаки, когда выбирают, с кого начать.

И тут Иван Андреевич заговорил.

Не своим голосом. Голосом Оракула. Ровным, без вдохов, только громким, на весь двор, как из рупора:

— Сохраняйте спокойствие. Оставайтесь в квартирах. Охрана контролирует ситуацию.

Потом голосом Ленки:

— Костя, ты пришёл?

Потом голосом Олега:

— Садитесь, довезём.

Потом чужими голосами. Детскими, женскими, старческими. Всех, кого эти сто человек слышали за свою жизнь, вперемешку. Как Ретранслятор, только сто Ретрансляторов сразу.

И колонна пошла.

Не в двери. В окна. Они полезли на решётки первого этажа, по десять человек на окно. Решётки в нашем подъезде держали, их Палыч когда-то ставил сам, с приваркой. В третьем подъезде решётки были магазинные, на дюбелях. Я услышал, как там хрустнула рама.

— Третий подъезд! Там кто?

— Никого, — сказал Глеб. — Палыч всех к нам наверх перевёл.

— Тогда пусть лезут.

— Они пролезут на лестницу. А с лестницы...

С лестницы в третьем подъезде можно было пройти через чердак в наш первый. Я это знал, потому что накануне сам снимал Ильдаров замок с чердачной двери: студенты просили выход на крышу.

— Чердак. Дима, со мной. Глеб, держи дверь.

На чердаке было темно и пыльно, пахло голубями. И по чердаку уже шли. Пятеро. Нет, семеро. Пролезли через третий подъезд и шли к нашему люку. Не по кругу. Прямо. Как будто им показывали дорогу.

Агрегатор показывал. Он стоял во дворе и видел, где мы, и вёл их на нитях.

Я ударил первого ключом. Он сел на пол, как они всегда садятся, аккуратно. Второго ударил Дима, ломом, с разворота, по-боксёрски. Второй лёг. Третий вцепился мне в куртку, я ударил его в висок. Четвёртый, пятый.

Петель у них не было. Узлов не было. Только нити к Агрегатору на улице, тонкие, фиолетовые, натянутые.

А если бить не по людям? По нитям?

«Узел». Воздействие на петлю.

Шестой шёл на меня. Я не стал бить. Я схватил рукой нить у него над головой. Она была холодная, как трос на морозе, и упругая, как резина. Я дёрнул. Как выдёргивают провод из розетки.

Нить лопнула.

Шестой остановился. Покачнулся. Сел на пол. Не упал, а именно сел. И у него над головой появилась петля. Его собственная, синяя, тусклая. Он начал покачиваться на полу чердака взад-вперёд, как маятник.

Я отключил его от Агрегатора. И он вернулся к своему кругу. Маленькому, но своему.

— Ты чего сделал? — спросил Дима. Седьмого он уже уложил.

— Отключил.

— От чего?

— От него. — Я показал вниз, в сторону двора.

Мы спустились. В тамбуре Глеб с Бароном держали дверь, в которую никто не ломился: Обнулённые лезли в окна. Во дворе колонна разошлась по всем подъездам. Агрегатор стоял посреди двора, у липы. Иван Андреевич. Говорил разными голосами.

— Костя, ты пришёл? Садитесь, довезём. Мама, я есть хочу. Сохраняйте спокойствие.

И тут я услышал крик. С третьего этажа нашего подъезда.

Соня. Оксанина пятилетняя.

Я рванул наверх. На третьем этаже в коридоре стоял Михеич. Наш дед с аптечными сумками. Спиной к двери Алининой квартиры, где сидели Оксана с детьми, Ленка и Алина. А перед ним — трое Обнулённых. Пролезли через окно на лестничной площадке. Там стекло было без решётки: третий этаж, никто не думал, что полезут.

Михеич держал перед собой табуретку. Ножками вперёд.

— Дверь! — кричал он. — Не открывать! Девка, держи дверь!

Один из Обнулённых его укусил. В руку, над кистью. Михеич не выпустил табуретку. Второй укусил в плечо.

Я ударил первого. Дёрнул нить у второго. Третьего ударил Дима, который бежал за мной.

Михеич стоял с табуреткой. Потом медленно опустил её. Сел на неё. Посмотрел на свои руки.

— Восемь, — сказал он. — Было тридцать. Восемь. Семь.

Дверь открылась. Выскочила Зоя Михайловна, она, оказывается, тоже была там. Схватила Михеича за руки, положила ладони на укусы. Золотые нити.

— Шесть, — сказал Михеич. — Пять. Зоя, не надо. Не выходит. Я же вижу.

Не выходило. Укусов было три, сразу. Золотые нити стягивали раны, но цифра в окошке у Михеича всё равно падала.

Палыч поднялся снизу. Увидел. Встал перед Михеичем на колено.

— Фамилия!

— Михеев, — сказал Михеич. — Потому и Михеич.

— Имя!

— Пётр.

— Кем работал?

— Провизором. Сорок лет в аптеке. — Он улыбнулся. — Корвалол в левой сумке, Палыч. Я тебе говорил.

— Почему в левой?

— Левой рукой быстрее достать. Сердце слева. — Михеич закрыл глаза. — Три. Два.

Палыч задавал вопросы. Быстро, один за другим. Михеич отвечал. Медленнее. Тише.

— Один, — сказал Михеич. Открыл глаза. Посмотрел на Палыча ясно, совсем ясно. — Витя. Не дай мне по кругу ходить. Я сорок лет за прилавком простоял. Не хочу ещё вечность.

Палыч молчал.

— Витя.

— Понял, Петя, — сказал Палыч.

Михеич кивнул и закрыл глаза.

Палыч встал. Вынул из-за пояса свой топорик, тот, советский, с отполированной за сорок лет ручкой.

— Отвернитесь, — сказал он.

Мы отвернулись. Все. Зоя Михайловна закрыла собой дверь, чтобы дети не видели.

Дальше я рассказывать не буду.

Когда я снова посмотрел, Палыч стоял у окна на лестнице и смотрел во двор. Топорик висел у него в руке. Плечи были ровные, как на плацу.

— Рыжов, — сказал он, не оборачиваясь. — Там этот. Старик в пижаме. Во дворе.

— Вижу.

— Это он их ведёт?

— Он.

— Тогда иди и сделай с ним что-нибудь.

Я пошёл.

Во дворе было тихо. Обнулённые, которых я отключил, сидели кто где и покачивались. Остальные всё ещё висели на решётках. Агрегатор стоял у липы, на Гошиной могиле. Снег вокруг него был истоптан.

Нитей от него шло штук девяносто.

Я подошёл. Он повернулся ко мне. Глаза у Ивана Андреевича были белые, без зрачков.

— Костя, ты пришёл? — сказал он Ленкиным голосом.

— Пришёл, — сказал я.

И схватил ближайшую нить.

Ничего не произошло. Нить не лопнула. Она была толстая, как трос на кране, и холодная так, что руку обожгло. Онемело до локтя. Агрегатор смотрел на меня белыми глазами. Потом медленно поднял руку и положил мне на плечо. Как я ему тогда, у склада.

И я понял, что он делает.

Он брал мою петлю. Привязывал меня. Девяносто первым.

Мне стало очень спокойно. Как утром, когда Михалыч будил меня приятным баритоном и говорил, что сегодня понедельник и котлеты нельзя. Ничего не надо решать. Ничего не надо думать. Скажут.

— Костя! — Это Алина. Где-то сзади. — Костя, не стой!

Я не мог не стоять. Мне было хорошо.

— Константин Сергеевич Рыжов! — Это Палыч. — Фамилия!

— Рыжов, — сказал я. Сам.

— Сколько яиц ешь?!

— Три. Михалыч разрешал два.

— Почему три?!

— Потому что я так решил.

Рука Агрегатора у меня на плече дрогнула.

Я сам решил. Третье яйцо. Колбасу в понедельник. Ключ от нижнего замка в банке из-под кофе. Рубильник, ГРП, котельная. Не ходить к Оракулу. Выбрать «Узел», а не «Чертёж».

Я сам.

Я отпустил толстую нить и взял тонкую. Ту, что шла от Агрегатора к ближайшему Обнулённому у подъезда. Дёрнул. Лопнула. Вторую. Третью.

Агрегатор отпустил моё плечо. Отступил на шаг. Я дёргал нити, одну за другой. Обнулённые на них сползали с решёток и садились в снег, у каждого появлялась своя тусклая петля. Десять. Двадцать. Агрегатор отступал. Тридцать.

— Сохраняйте спокойствие, — сказал он голосом Оракула. — Оставайтесь в квартирах.

Сорок.

Он повернулся и пошёл. Обратно, к порту. Медленно, в домашних тапках, по снегу. Оставшиеся нити потянулись за ним, и больше полусотни Обнулённых слезли с решёток и пошли следом. Колонной. В ногу.

Я стоял посреди двора и смотрел им вслед. Рук не чувствовал. В ушах звенело.

Шестнадцатый. Тот, который был нужен для Оракула.

Ценой Михеича.

Алина подбежала и вцепилась мне в руку. В онемевшую. Я почти не почувствовал.

— Ты стоял, — сказала она. — Ты просто стоял и улыбался.

— Мне было хорошо.

— Я видела. — Она не отпускала руку. — Никогда больше так не делай.

— Не буду.

— Обещаешь?

— Сам решил, — сказал я.

* * *

Ночью у Палыча на кухне никто не спал. Сидели все, кто поместился. Михеича похоронили рядом с Гошей, под липой, пока не стемнело. Палыч написал маркером на черенке: «Пётр Михеев, провизор». В этот раз мы знали и фамилию, и кем был.

— Он вернётся, — сказал Тимур. Он смотрел в окно, на порт. — Агрегатор. Тут мелким: «Отступление для восстановления». Он вернётся.

— Когда?

— При следующей Перезагрузке. Наверное.

— А она когда?

Тимур посмотрел на небо. Там опять висела надпись. Пока без таймера:

— Если так дальше пойдёт, — сказал Тимур, — то через два дня.

Семнадцатый день.

В порту, я видел из окна, было темно. Генераторы молчали, костры не горели. Агрегатор ушёл туда со своей полусотней. Что там было с тремястами живыми, я не знал.

Но динамики там ещё работали. Ровный голос, на всю набережную:

— Сохраняйте спокойствие. Оставайтесь в палатках.

Очки я раскидал утром, когда руки отошли. Все шесть в Восприятие и Интеллект, по три. Мне нужно было видеть нити. И понимать, за какую тянуть.

Глава 19. Рыбалка

Утром шестнадцатого дня Палыч не вышел со списком.

Первый раз за две недели. Все собрались у него в коридоре к восьми, как обычно, и ждали. Палыч сидел на кухне в майке, без бушлата, и пил чай. Смотрел в окно на липу.

Муся сидела у него на коленях. Муся, которая за две недели ни к кому на колени не садилась.

— Виктор Палыч, — сказал я.

— Список у Ленки, — сказал Палыч, не оборачиваясь. — Пусть она читает.

Ленка прочитала. Пятьдесят четыре человека. Все на месте.

Зоя Михайловна потом сказала мне на лестнице:

— Не трогай его сегодня. Они с Михеичем в шахматы играли. Каждый вечер. Ты не видел, а они играли. Михеич всегда проигрывал и говорил, что нарочно.

Я не видел. Я вообще, оказывается, многого не видел. Котельные видел, подстанции, нити. А что два старика каждый вечер играют в шахматы, нет.

После завтрака меня поймал Дима.

— Константин Сергеич. Я в порт ходил. Утром, на разведку.

— Один?

— Один. Я там всё знаю. Меня пропускали раньше. Сейчас и пропускать некому.

— И?

Дима сел на ступеньку.

— Плохо там. Генераторы стоят: Обнулённые вчера залезли в генераторную и порвали кабели. Холодно. Костров не жгут, Оракул не велит. Сидят в палатках. Человек сорок вчера обнулились. Со страху, когда старик со своими вернулся.

— Где Агрегатор?

— На складе семь. Зашёл обратно и стоит. С ним полсотни. Охрана к складу не подходит. Вадим Сергеевич заперся в администрации, в серверной. С Оракулом. С ним Борис и ещё с десяток своих. Динамики работают от аккумуляторов. Повторяют одно: «Сохраняйте спокойствие».

— Сколько живых?

— Человек двести. Может, меньше.

— Уходят?

— Не уходят. Оракул говорит сидеть. Сидят.

Двести человек. В палатках, на морозе, без света, в ста метрах от склада, где стоит Агрегатор двадцать четвёртого уровня. И сидят, потому что им сказали сидеть.

Мне надо было подумать. Не у Михалыча, не на совете. Одному.

Раньше, до всего, я думал на рыбалке. Это было единственное место, где Михалыч не мог ничего посоветовать. Мог, конечно: какую наживку, когда клюёт, куда забрасывать. Но на воде я всегда выключал телефон. Сидел с удочкой и не думал ни о чём. А когда не думаешь ни о чём, в голову приходят мысли, которые по-другому не приходят.

Волга была рядом. После прошлой Перезагрузки наш квартал стоял почти у набережной, сразу за портом. Удочки у меня лежали на балконе, две, ещё с прошлой осени. Мотыля было взять негде. Но в «Пятёрочке», в морозилке, лежали куриные грудки, а на кусочек сырой курицы окунь берёт не хуже, чем на червя. Мне это ещё отец показывал.

Я собрался и вышел.

— Вы куда? — спросила Алина на лестнице. Она стояла с пустым ведром, шла за водой.

— На рыбалку.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Там же порт. Там же этот.

— Я в другую сторону. Ниже, за причалами. Там раньше с берега ловили.

Алина поставила ведро.

— Я с вами.

— Алин. Я хочу подумать один.

— Думайте. Я буду молчать. Я умею. Курьеры целый день ездят и ни с кем не разговаривают.

Я посмотрел на неё. Две куртки, курьерская сверху. Нос красный от холода. Решительный вид. Спорить с ней было бесполезно, это я уже знал.

— Ладно. Только правда молчи.

Она молчала полчаса. Для неё это было много.

Мы прошли вдоль забора порта, мимо причалов, по Алининой ниточке. К порту она теперь видела дорогу хорошо: ходила с нами уже два раза. Склад семь стоял тёмный, без крыши. Из проёма шёл гул. Низкий, ровный. Барона мы не взяли, и правильно.

За последним причалом начинался пологий берег с камнями. Сейчас никого. Вода серая, тяжёлая, у самых камней тонкая кромка льда. Ветер.

Я разложил удочки. Насадил курицу. Забросил. Сел на камень.

Алина села рядом на соседний.

Поплавки качались на волне. Тихо.

Я думал.

Двести человек в палатках. Агрегатор на складе. Вадим в серверной с Оракулом. Оракул говорит всем сидеть.

Если я переведу Оракула в ручной режим, он перестанет говорить «сидите». Станет как Михалыч, будет спрашивать: «А ты как думаешь?» Двести человек, которые две недели жили по подсказкам, вдруг услышат вопрос. Половина, наверное, обнулится от страха. Как вчера сорок.

А половина, может, встанет и уйдёт. Сама.

А если не переводить, они так и будут сидеть. Пока Агрегатор не придёт за ними. При следующей Перезагрузке. Завтра.

Поплавок ушёл под воду.

Я подсёк, руки сами. И вытащил окуня. Небольшого, граммов на двести, полосатого, злого.

— Ой, — сказала Алина. Первое слово за полчаса.

— Окунь.

— Вы же рыбу не любите.

— Есть не люблю. Ловить люблю.

— Это как?

— Это по-разному, — сказал я. И впервые за два дня почувствовал, что могу улыбнуться.

Мы просидели на берегу три часа. Наловили восемь окуней и одного подлещика. Подлещик был совсем мелкий, Алина сказала отпустить, и я отпустил. Под конец она взяла вторую удочку и сама вытащила окуня. Вскрикнула, когда он забился у неё в руке, и тут же сделала вид, что не вскрикивала.

Это у неё. Она прочитала и посмотрела на меня.

— Тридцать, Костя. Тридцать.

Костя. Второй раз за всё время.

— Ты опять меня Костей назвала.

— Это от рыбы, — сказала Алина.

— Понятно.

— Ну и что, что от рыбы.

Мы сидели на камнях. Солнце ненадолго вышло из-за облаков, и вода стала не серой, а синей. Ветер стих.

— Алин, — сказал я. — Можно я подумаю вслух?

— Палыч говорит, вслух только выводы.

— Палыча тут нет.

— Тогда можно.

— Я думаю, что если переведу Оракула в ручной режим, половина людей в порту обнулится. А если не переведу, обнулятся все. Только позже.

— Это вывод?

— Это арифметика.

— А вывод?

— Что надо переводить. Но я не хочу решать за двести человек. Я себе обещал: никогда не решать за других. А тут выходит, что решаю за двести.

Алина подумала.

— А Палыч вчера, когда Михеич попросил, решал за Михеича?

Я посмотрел на неё.

— Нет. Михеич сам попросил.

— А эти двести вас просили?

— Нет.

— А если спросить?

— Как я их спрошу? Они у Оракула спрашивают, а не у меня.

— Ну вот, — сказала Алина. — Значит, сначала их надо спросить. А потом решать.

Я долго молчал.

Спросить. Не решать за них. Не выключать Оракула ночью, молча, как вор. Прийти и спросить. Каждого. Хочешь, чтобы за тебя решали дальше, или нет. Кто скажет «нет», тех уведём. А кто скажет «да»...

А кто скажет «да», тому я ничего не сделаю. Это его решение.

Но Оракула всё равно надо переводить. Потому что Оракул говорит «сидите», когда рядом Агрегатор. Это не помощь. Это ловушка.

— Ладно, — сказал я. — Это вывод.

— Ну и хорошо.

Мы помолчали.

— Алин. А можно ещё одно вслух?

— Можно.

— Ты мне нравишься.

Алина не повернулась. Смотрела на поплавок.

— Я знаю, — сказала она.

— Откуда?

— Вы Наладчик. Вы всё видите. А про себя не видите ничего. — Она поправила удочку. — Я с третьего дня знаю. Когда вы меня на крышу позвали карту рисовать. Вы на меня смотрели, как на котёл, который сами разожгли.

— Это как?

— Как будто не верите, что работает.

Я не знал, что на это ответить.

— Мне сорок один, Алин. Тебе двадцать шесть. Я разведённый слесарь с котом. Моя бывшая жена живёт этажом ниже тебя.

— Я знаю. Я с ней яичницу жарю.

— И что?

— И ничего. — Она наконец повернулась ко мне. — Вы мне тоже нравитесь, Константин Сергеич. Только давайте сначала Оракула. А потом разберёмся. Я не хочу, чтобы это было между двумя страшными делами, второпях.

— Это правильно, — сказал я.

— Я знаю, что правильно, — сказала Алина. — Это вы всё время лезете, не подумав.

Поплавок у неё дёрнулся. Она подсекла и вытащила ещё одного окуня.

На обратном пути мы нашли лодку.

Моторную, старую, с облупленной краской. «Казанка», с «Ветерком» на транце. Лежала на берегу перевёрнутая, рядом с лодочным сараем. Чья-то, брошенная на зиму.

Я присел и посмотрел Наладчиком. Мотор был живой. Карбюратор забит, свечи старые, бак пустой. Но живой. Механика, без всякого облака. Как карбюратор от «Нивы», который я когда-то за ночь перебрал Петровичу назло.

— Ты чего? — спросила Алина.

— Думаю.

— Вслух?

— Если завтра в порту будет плохо, двести человек по набережной не уведёшь. Там склад, там Агрегатор. А по воде можно. Лодок вдоль берега штук двадцать. Если хоть половину завести...

— Это вывод?

— Это план.

Лодку мы притащили к нашему кварталу вдвоём. Берегом, волоком, на верёвке. Час тащили. Потом Дима с Рамилем пошли искать остальные. Нашли семь лодок с моторами и одиннадцать без. «Ветерок» двухтактный, ему нужен бензин с маслом. Бензин Рамиль слил из машин во дворах, у него для этого нашёлся шланг, а масло для двухтактников стояло у кого-то в гараже, целая канистра.

Моторы я перебирал до вечера. Четыре из семи завелись. Студенты сидели вокруг и смотрели, как я разбираю карбюраторы, а Тимур записывал в тетрадку.

Окуней Зоя Михайловна пожарила на ужин. Девять штук на пятьдесят четыре человека. Каждому по кусочку. Я съел свой и понял, что окунь, которого ты поймал сам, вкусный. Даже если ты не любишь рыбу.

Палыч вышел к ужину. В бушлате. Со своим листком. Посмотрел на всех и сказал:

— Значит, так. Завтра Перезагрузка. Тимур говорит, вечером. Кто идёт в порт?

Все посмотрели на меня.

— Я иду. Но не выключать. Сначала спрашивать.

— Кого?

— Людей. Каждого. Хотят они, чтобы за них решали дальше, или нет. Кто скажет «нет», уводим. По воде, на лодках.

— А кто скажет «да»?

— Тех оставляем.

— А Оракул?

— Оракула перевожу. Потому что он им говорит сидеть, когда рядом Агрегатор. Это не подсказка. Это приговор.

Палыч посмотрел на меня долго.

— Сам придумал?

— Алина помогла.

Палыч посмотрел на Алину. Она сидела рядом со мной и смотрела в тарелку.

— Ну, — сказал Палыч. — Хорошо помогла.

Ленка, сидевшая напротив, посмотрела на меня, на Алину и чуть заметно улыбнулась. Потом что-то записала в свой журнал. Я потом подсмотрел. Там было: «16-й день. Костя наконец-то». И подчёркнуто.

Очки я раскидал на ночь: два в Силу, одно в Ловкость. До восемнадцатого уровня не хватало немного. До тридцати Самостоятельности — десять.

«Для полного восстановления требуется: уровень 18+, Самостоятельность 30+».

Завтра. Может быть.

Глава 20. Опрессовка

На семнадцатый день я проснулся в пять утра и больше не уснул.

Таймер висел в небе с полуночи. Я посмотрел в окно, пока Шуруп топтался у меня на груди и требовал завтрак.

Значит, в семь вечера. Тимур угадал.

— Михалыч, — сказал я в темноту. — Я сегодня иду в порт.

— Как ты думаешь, ты готов?

— Нет.

— Чего тебе не хватает?

Я открыл окошко. Семнадцатый уровень. Самостоятельность двадцать. «Для полного восстановления требуется: уровень 18+, Самостоятельность 30+». Оракул в подвале. Агрегатор на складе. Двести человек в палатках.

— Понимания, — сказал я. — Я чиню вещи, но не понимаю, кто их ломает и зачем. Не понимаю, зачем Системе Оракул. Зачем Агрегатор. Зачем Перезагрузки. Я как слесарь, которому принесли станок без документации. Гайки крутить могу. А что будет, если крутану не ту, не знаю.

— А где обычно берут документацию?

— У производителя.

— А кто, по-твоему, производитель?

Я покормил Шурупа и пошёл к Обнулённым.

Сорок три человека, которых я отключил от Агрегатора, жили теперь в доме напротив. На первом этаже там раньше был фитнес-клуб «Импульс»: большой зал с зеркалами, тренажёры, резиновые коврики. Тренажёры Глеб со студентами вытащили во двор, а Обнулённых в ту же ночь завели в зал, потому что на улице был мороз, а под окнами их держать было нельзя.

Заводил Глеб. Своим «Пастухом». Шёл впереди и говорил: «Тихо, тихо. Сюда. Сюда». И они шли. Без нитей, без Агрегатора. Каждый со своей тусклой петлёй.

В зале они ходили кругами. Каждый по своему. Кто-то к зеркалу и обратно. Кто-то от стены до стены. Одна женщина садилась на коврик, вставала и снова садилась. Двое мужчин стояли у окна и смотрели во двор. Зоя Михайловна два раза в день приходила с ведром и кружкой и поила каждого. Они пили. Механически, как будто у них в петле было «попить».

Я в этот зал два дня не заходил. Мне было неловко. Это я их сюда привёл, если по-честному. Я их отцепил, и теперь они ходят тут кругами в чужих тапках.

Глеб сидел у двери с Бароном.

— Рано ты, — сказал он.

— Не спится.

— Мне тоже. — Он кивнул на зал. — Знаешь, кто там?

— Кто?

— Ильдар. Наш. Дворник.

Я замер.

— Он же у нас во дворе мёл.

— Мёл. А когда старик пришёл, его подцепило. Я сам видел. Он метлу бросил и пошёл к липе. А потом, когда ты нити рвал, он в общей куче сел. Я его вчера только узнал. Без метлы не сразу поймёшь.

Ильдар стоял в дальнем углу зала. Без метлы. Но руками водил так, как будто мёл. Справа налево. Слева направо. Метр пола у шведской стенки. Пустыми руками.

Я подошёл.

Петля у Ильдара была старая, знакомая. Девятый взмах. Опирается на невидимую метлу и поднимает голову. Узел. Я положил ему руку на плечо.

Ильдар выпрямился. Посмотрел на меня.

— Костя, — сказал он. — Холодно мне.

— Знаю, Ильдар.

— Метла где?

— Метла во дворе осталась.

— Непорядок. Растащат.

И петля вырвалась. Ильдар опустил голову и замёл. Пустыми руками.

Пятьдесят опыта. За то, что подержал человека за плечо. Я стоял и думал, что это неправильно. Как будто я его починил. А я не починил. Подержал девять секунд и отпустил.

А потом подумал иначе.

Если опыт дают за удержание, значит, Система считает это работой. Ремонтом. Не дракой, а ремонтом. Значит, они ремонтопригодные. Все сорок три. Просто мне пока не хватает уровня.

Восемнадцатого.

— Глеб. Мне нужна твоя помощь. И Палыча.

Палыч пришёл через двадцать минут. В бушлате, с листком.

— Что тут?

— Виктор Палыч. Помнишь, как ты Ленку вернул? Опросом.

— Ну.

— Давай попробуем с ними. Не вернуть. Позвать. Я держу узел, а ты спрашиваешь. Быстро. Имя, кто такой, кто дома ждёт. Чтобы ответили сами.

Палыч посмотрел на зал. На сорок три человека, которые ходили по кругу.

— А зачем?

— Затем, что им там внутри холодно. Ильдар так сказал. Пусть хоть на десять секунд будет как раньше. И мне за это капает опыт. Мне нужен восемнадцатый, до вечера.

— Опыт, — сказал Палыч. — Это как у Вадима, что ли? На людях?

Я не сразу ответил. Он попал в больное место.

— Нет. Вадим их на склад выводил. А я держу, чтобы они хоть что-то сказали. Может, кому-нибудь из наших. Может, кто-то тут кого-то ищет.

Палыч подумал.

— Ладно. Только Ленку позови. Пусть пишет, кто что сказал. Если они правда ремонтопригодные, пригодится.

Ленка пришла с журналом. Алина пришла сама, никто её не звал. Принесла термос с чаем, поставила на подоконник и села рядом с Ленкой.

Мы начали в семь утра.

Я подходил к каждому. Смотрел петлю, искал узел. У кого-то он был на развороте у стены, у кого-то в момент, когда садились на коврик. Когда человек замирал, я клал ему руку на плечо. Держал. Трос тянул обратно, руку ломило до локтя. А Палыч, стоя рядом, командовал:

— Фамилия!

И они отвечали.

— Кузнецова.

— Имя!

— Галина.

— Где работала!

— На заводе. В бухгалтерии. Третий корпус.

— Кто дома ждёт!

— Внучка. Настя. Она у дочки в Самаре.

Ленка писала: «Кузнецова Галина, бухгалтерия, 3-й корпус. Внучка Настя, Самара».

И петля вырывалась, и женщина садилась на коврик и вставала, садилась и вставала.

Следующий.

— Фамилия!

— Абрамов.

— Имя!

— Олег Викторович.

— Где работал!

— Водитель. Маршрутка сорок седьмая.

— Кто дома ждёт!

— Никто. Кот. Кота покормите, а? Он в квартире заперт.

Ленка писала. Алина сидела с прямой спиной и смотрела в стену. Я держал.

К десятому человеку рука у меня онемела полностью. Я поменял руку. К двадцатому онемела и вторая. Алина налила мне чаю, я взял кружку двумя руками и не почувствовал, горячая она или нет.

— Перерыв, — сказала Алина.

— Некогда.

— Перерыв, — сказала она так, что Палыч, не оборачиваясь, кивнул.

Перерыв был десять минут. Я сидел на подоконнике, Алина растирала мне кисти. Пальцы оживали медленно и больно, как будто их опустили в кипяток.

— Ты себя не жалеешь, — сказала она тихо. Чтобы Ленка не слышала. Ленка, конечно, всё равно слышала.

— Им там внутри холодно, Алин.

— Я знаю. Но ты тоже не железный.

Она не стала спорить дальше. Только сжала мне пальцы сильнее, чем нужно было для растирания.

Двадцать пятый. Тридцатый. Один мужик на вопрос «фамилия» сказал Палычу: «Да пошёл ты, товарищ прапорщик», и Палыч сказал: «Вот это по-нашему», и Ленка записала его как «Сидоренко, характер есть». Девушка, совсем молодая, на вопрос «кто дома ждёт» сказала: «Мама. Мама, я на работе задерживаюсь». И ушла обратно в петлю.

Сорок второй был Ильдар.

Я его специально оставил напоследок. Не знаю почему. Наверное, потому что знал его дольше всех. Шесть лет он мёл у меня под окном. Шесть лет я с ним здоровался по утрам, а он отвечал по-татарски, и я так и не спросил, что он говорит.

Девятый взмах. Узел. Рука на плечо.

— Фамилия!

— Хайруллин, — сказал Ильдар.

— Имя!

— Ильдар Рашитович.

— Где работал!

— ЖЭК. Не помню номер. Наш ЖЭК. Двор этот.

— Кто дома ждёт!

Ильдар молчал. Секунда, две.

— Никто, — сказал он. — Жена умерла. Сын в Казани. Не звонит. — Он посмотрел на меня. На меня, а не сквозь. — Костя. Я песню пою, когда мету. Знаешь?

— Знаю, Ильдар.

— Это мамина. Она мне пела. Я её всю жизнь пою. А сейчас не могу. Слова не помню. Холодно.

Петля дёрнулась. Я держал. Двадцать секунд. Двадцать пять. Трос рвал руку из плеча.

— Ильдар. А что ты мне по утрам говорил? Когда я здоровался?

— «Иртәгә дә кил», — сказал Ильдар. — Приходи и завтра.

И ушёл. Петля вырвалась, рука упала. Ильдар повернулся к шведской стенке и замёл. Пустыми руками.

Но не так. Медленнее. Как будто сам решал, когда взмахнуть.

Окошко мигнуло. Потом мигнуло ещё раз, по-другому. Золотым.

Я сидел на полу фитнес-клуба у шведской стенки, с чужими руками, и смотрел в окошко.

«Схема».

Тогда, на десятом уровне, у меня был выбор: «Узел» или «Чертёж». Чертёж показывал устройство. Узел позволял держать людей. Я выбрал людей. А теперь Система говорила: правильно выбрал. Вот тебе чертёж в придачу.

— Костя, — сказала Алина. — У тебя глаза светятся.

— Это навык.

Я посмотрел на Ильдара. Наладчиком, как раньше. Петля. Узел. Всё как обычно.

Потом посмотрел Схемой.

И увидел, как это работает.

Это было похоже на электрическую схему из техдокументации на станок: линии, блоки, стрелки, подписи. Только висела она не на листе, а поверх Ильдара. Чип за ухом — блок. От чипа линия к голове, подписано: «Модуль "Автопилот". Режим: повтор последнего сценария». Петля и была сценарием. Ильдар каждое утро мёл, и Автопилот это запомнил. А когда Самостоятельность упала до нуля, Автопилот включился и крутит запись.

Узел тоже был подписан. «Точка синхронизации. Раз в цикл модуль запрашивает подтверждение владельца». Вот что такое узел. Чип раз в цикл спрашивает Ильдара: продолжать? Ильдар не отвечает, потому что не может. И чип продолжает.

А когда я держу узел, чип ждёт ответа дольше. И Ильдар успевает выглянуть.

— Он ждёт ответа, — сказал я вслух.

— Кто? — спросил Палыч.

— Чип. Раз в цикл спрашивает: продолжать? Человек не отвечает, и чип продолжает. А если человек ответит сам, «нет», Автопилот выключится.

— А почему не отвечают?

Я посмотрел ещё. Под блоком подтверждения была строчка. Мелкая, мельче тех, что читал Тимур.

«Подтверждение принимается при Самостоятельности владельца ≥ 1».

У Обнулённых ноль. Чип спрашивает, а ответить нечем.

— Им нужна единица, — сказал я. — Одна. Чтобы ответить. А единицу дают за самостоятельное решение. А решение без единицы не принимается. Круг.

— А Ленку я как вернул? — спросил Палыч.

Я посмотрел на Ленку Схемой. Петли у неё не было. Чип работал штатно, Автопилот молчал. Самостоятельность одиннадцать.

— У Ленки было четыре. Не ноль. Она не была Обнулённая, она была рядом. Ты её опросом раскачал. А у этих ноль.

— И что тогда?

Я встал. Руки болели. Я смотрел на сорок три человека в зале и на одну строчку мелким шрифтом, которая висела у каждого над ухом.

— Тогда кто-то должен дать им единицу. Не решить за них. Дать. Чтобы они сами ответили. И это, наверное, и есть «полное восстановление». Уровень восемнадцатый у меня теперь есть. Тридцати Самостоятельности нет.

Двадцать два. Прибавило, пока я сидел на полу и думал, как их держать.

— Значит, дорастёшь, — сказал Палыч.

До обеда я отлёживался. Руки отходили медленно, к часу дня я уже мог застегнуть куртку, к трём держал ложку. Зоя Михайловна посмотрела на мои кисти, сказала «вот и дурак», и намазала чем-то из своей сумки.

* * *

После обеда мы сидели у меня. Я, Тимур, Алина, Палыч и Михалыч. Шуруп на подоконнике.

Я смотрел Схемой на всё подряд. На батарею: «Теплоноситель. Источник: котельная №4. Стык с сектором 112: автоматический». На лампочку: «Подстанция, ручной режим, оператор: Рыжов». На Михалыча: «Модель "Ядро" бытовая. Режим: наставник. Подотчётен: владельцу».

Подотчётен владельцу. Мне.

Потом я поднялся на крышу и посмотрел на город. Алина пошла со мной. На крышу она ходила со мной с третьего дня, это уже не обсуждалось.

Было холодно и ветрено. Город лежал внизу весь в линиях.

Кварталы были блоками. Между ними швы, и каждый подписан: «Стык. Связность сохранена». Над каждым кварталом цифра. Наш: «Сектор 114. Средняя Самостоятельность: 22». Высотки: «Сектор 112: 3». Порт, внизу, у воды: «Сектор 87: 8».

А над всем городом, в небе, рядом с таймером, висел большой блок. «Перезагрузка». И от него линии ко всем кварталам.

Я смотрел на него долго. Читал.

— Алин, — сказал я. — Ты знаешь, что такое опрессовка?

— Нет.

— Это когда трубы проверяют перед отопительным сезоном. Закачивают воду под давлением, выше рабочего. И смотрят, где течёт. Где течёт, там слабое место. Его меняют.

— И?

— Вот это всё — опрессовка. — Я показал на город. — Перезагрузки, Агрегатор, Оракул. Нас проверяют под давлением. Смотрят, где течёт.

Я рассказывал, Алина записывала в блокнот. Потом, внизу, на совете, я рассказал ещё раз. Всем. Вот что там было написано.

Перезагрузка: «Оптимизация топологии. Сектора с активными носителями сближаются. Интервал зависит от средней Самостоятельности по городу». Это мы и так знали. Но дальше шла строчка, которой мы не знали.

«При средней по городу ниже 10: режим консервации. Инженерные стыки между секторами не поддерживаются».

— Это что значит? — спросил Андрей.

— Это значит, что если средняя по городу упадёт ниже десяти, Система перестанет стыковать трубы и кабели между кварталами. Котельная у нас в соседнем квартале. Подстанция в соседнем. Газ идёт через шов. Всё, что я переводил в ручной режим, работает только потому, что Система каждую Перезагрузку стыкует нам трубы. Перестанет — мы останемся в квартале одни. Без тепла, без света, без воды. В ноябре.

В фойе стало тихо.

— А сейчас средняя сколько? — спросила Галина Аркадьевна.

— Одиннадцать. После Агрегатора.

— А в порту двести человек, — сказал Тимур, — и каждый день они теряют. Они тянут среднюю вниз. Ещё пара дней, и будет десять.

— То есть, — медленно сказала Галина Аркадьевна, — спасать их надо не из жалости. А потому что иначе мы замёрзнем.

— И из жалости тоже, — сказала Зоя Михайловна.

— Из жалости я бы, может, и не пошла, — сказала Галина Аркадьевна. — А так пойду.

Я подумал, что это честнее многого, что я слышал за две недели.

Оракул был подписан так: «Консультант. Подотчётен: Консилиум. Функция: приём запросов на делегирование». Каждый вопрос Оракулу Система считает делегированием: ты не решил, ты передал решение. Минус один.

И ниже, мелко: «Контрольная группа».

— Контрольная группа, — сказал Тимур. — Как в медицине. Одним дают лекарство, другим пустышку. И сравнивают.

— Значит, Систему никто не обманывал, — сказал я. — Оракула поставила она сама. Специально. Чтобы посмотреть, что будет с теми, кто к нему пойдёт. Это не сбой и не Вадим. Это часть проверки.

— Сволочи, — сказала Зоя Михайловна.

Никто не возразил.

Агрегатор был подписан так: «Кластер нагрузки. Формируется при скоплении неактивных носителей. Цель: сектор с наибольшей средней Самостоятельностью».

— То есть он идёт на самых сильных, — сказал Палыч.

— На нас. Потому что у нас средняя выше всех. Он к нам и пришёл. Проверить, выдержим ли.

— А зачем Оракул велел не трогать склад?

— Затем, что Оракул тоже Система. Он собирал нули в одно место, чтобы получился Агрегатор. Чтобы было чем давить.

Михеич погиб от этой опрессовки. Я это понимал, и Палыч понимал. Он сидел и смотрел на свои руки.

Но была ещё одна строчка. Самая важная. Я нашёл её, когда смотрел на блок Перезагрузки сбоку, под углом, как Тимур смотрит на мелкий шрифт.

«Сектор считается устойчивым при выполнении условий: средняя Самостоятельность сектора не ниже 30; замкнутые контуры жизнеобеспечения (вода, тепло, энергия, пища) в ручном режиме; отсутствие единоличного управления. Устойчивый сектор выводится из перестройки».

Я прочитал вслух. Два раза.

— Выводится из перестройки, — сказал Тимур. — То есть нас перестанут двигать?

— Перестанут двигать. И проверять. Квартал станет наш, насовсем. Трубы, кабели, всё. Это и есть «дальше — сами».

— А что для этого надо?

Я загибал пальцы.

— Вода есть, насос в ручном. Тепло есть, котельная. Энергия есть, подстанция. Газ, ГРП. Пища... — я посмотрел на Ленку.

— Хлеб печём, — сказала Ленка. — Рыбу ловим. Крупы на две недели, тушёнки на три. Этого мало. Но Система, похоже, считает не запасы, а то, что мы добываем сами.

— Значит, добывать больше, — сказал Палыч. — Пекарню держать. Рыбалку. И склады в соседних кварталах обойти. Кирилл, сколько там подвалов?

— Одиннадцать, — сказал Кирилл с нижней ступеньки. — Я считал.

— Единоличного управления нет. Совет есть, правила на стене.

— А средняя? — спросила Галина Аркадьевна.

— Двадцать два. Надо тридцать.

— А если к нам придут люди из порта, у которых по пять, — сказал Андрей, — средняя упадёт.

Все замолчали.

Вот это была задача. Если привести двести человек из порта, у каждого по пять-восемь, наша средняя рухнет. До десяти, может. И сектор не станет устойчивым.

А если не привести, средняя по городу упадёт ниже десяти, и Система перестанет стыковать нам трубы.

— Опрессовка, — сказал Палыч. — Где ни тронь, течёт.

Я смотрел на них всех. Пятьдесят четыре человека на ступеньках. Ответа у меня не было.

И тут Алина сказала:

— Так это не одна задача. Это две.

— В смысле?

— Средняя по городу — одна. Ей всё равно, где люди живут. Ей важно, чтобы они не падали. Средняя по сектору — другая. — Она открыла блокнот. — Порт — это тоже сектор. Восемьдесят седьмой. Он теперь у нас под боком, сто метров. Если люди из порта уйдут из палаток в дома в своём же квартале, в сталинки у порта, и начнут жить сами, у них будет свой сектор. Свой совет. Своя котельная. А у нас свой.

Я смотрел на неё.

— Два лагеря.

— Два лагеря. Рядом, через дорогу. Помогаем друг другу, но каждый сам. Как два подъезда в одном доме. Ты же сам говорил: никого не держать и никем не командовать. Им не надо к нам. Им надо, чтобы у них стало как у нас.

В фойе было тихо. Потом Палыч сказал:

— Курьер дело говорит.

— Я не курьер, — сказала Алина. — Я Алина.

— Алина дело говорит, — поправился Палыч.

* * *

Вечером, перед выходом, я сидел у себя и собирал рюкзак. Ключ, фонарь, изолента, отвёртки, свечной ключ. Бутерброды Зоя Михайловна положила сама, не спрашивая.

Михалыч горел зелёным.

— Михалыч. У тебя в Схеме написано «подотчётен владельцу». У Оракула — «подотчётен Консилиуму». Если я переведу Оракула в режим наставника, он станет подотчётен кому?

— А как ты думаешь?

— Тем, кто к нему придёт. Он будет задавать им вопросы, как ты мне. А не отвечать.

— Михалыч. А тебя кто перевёл в наставники? Я тебя просто чинил. Я никакого режима не выбирал.

Михалыч помолчал. Секунды три, для него это очень долго.

— А как ты думаешь, Константин, что бы ты выбрал, если бы тебя спросили?

Я подумал.

— Наставника.

— Значит, ты и выбрал.

В дверь постучали. Алина. В двух куртках, курьерская сверху. С картой и маркером.

— Лодки готовы, — сказала она. — Рамиль и Дима у воды. Серёга с машиной. Палыч ругается, что ты долго.

— Иду.

Я надел рюкзак. Погладил Шурупа. Он посмотрел на меня и отвернулся к окну. Он никогда не провожал.

— Костя, — сказала Алина на лестнице.

— А?

— Ты сказал, что я дело говорю.

— Это Палыч сказал.

— Ты тоже так подумал. Я видела.

— Подумал.

Она кивнула и пошла вниз первая. Быстро, так, чтобы я не видел её лица.

До Перезагрузки оставалось три часа.

Глава 21. Спросить каждого

Серёга с утра ушёл разжигать чужую котельную.

Он никого не спрашивал. Пока я сидел в «Импульсе» с Обнулёнными, он взял у Алины копию карты, двух студентов из своей смены, справочник с пометками Семёныча и пошёл в квартал сталинок у порта. Там, у самой набережной, стояла своя котельная: маленькая, на два котла, ещё с тех времён, когда эти дома строили для портовиков.

Палычу он сказал только: «Ушёл по делу, к вечеру буду». Палыч записал в листок: «Серёга. По делу». Больше никто ничего не знал.

Когда мы к пяти вечера подошли к сталинкам, окна в них потели изнутри.

На улице было минус шесть, ветер с Волги, снег по щиколотку. Я зашёл в первый подъезд и положил ладонь на батарею. Тёплая. Не горячая — система только поднималась, — но тёплая.

Серёга стоял у подъезда в саже по самые брови.

— Котлы старые, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — На втором тяга плохая, я его не стал трогать. Пока на одном. На пятнадцать подъездов хватит, если окна не открывать.

— Сам разжёг?

— По книжке. Там всё написано. — Он помолчал. — Я же говорил, что научу. Студенты там сидят, следят.

Это всплыло у меня в окошке, потому что Серёга был в группе. Я посмотрел на него Схемой. Над ним висело: «Самостоятельность: 23».

— Серёг. У тебя двадцать три.

— Знаю. Смотрел.

Он отвернулся к котельной, как будто там было что-то важное.

Нас было девять. Я, Алина, Палыч, Ленка с журналом, Зоя Михайловна с медицинской сумкой, Тимур, Дима. Серёга с машиной. И Рамиль, который остался у воды с лодками.

Лодки мы пригнали ещё днём. Четыре «Казанки» с моторами, которые я перебирал позавчера, стояли у старой пристани за сталинками, носами в берег. План был простой. Кто захочет уйти из порта, тех ведём не по набережной, а по воде. По набережной пришлось бы идти мимо склада семь, а на складе стоял Агрегатор. Его было слышно отсюда: низкий гул через всю промзону, как от трансформатора, только больше.

От пристани сталинок до пристани порта было метров восемьсот по воде. Пять минут на моторе. В лодку шесть человек. Четыре лодки — двадцать четыре человека за рейс.

— Это если все захотят, — сказал Палыч.

— Все не захотят.

— А сколько?

— Не знаю. Спросим.

Порт мы увидели в половине шестого.

Я был здесь девять дней назад. Тогда горели прожекторы, гудели генераторы, стояли ряды белых палаток, пахло кашей, из динамиков играла спокойная музыка. Это было похоже на лагерь МЧС, только слишком вежливый.

Сейчас здесь было темно. Генераторы стояли. Прожекторы не горели. Палатки провисли под снегом. Кое-где внутри светилось — свечка, фонарик, экран телефона. Пахло мокрым брезентом и холодом.

Динамики работали от аккумуляторов. Каждые пять минут, ровным голосом:

— Сохраняйте спокойствие. Оставайтесь в палатках. Помощь уже в пути.

— Помощь в пути, — сказал Дима. — Это, выходит, мы.

Ленка не ответила. Она смотрела на палатки и считала их по журналу.

Охраны на территории не было. Дима сказал, что вся охрана теперь при Вадиме, в административном здании. Оно стояло в конце причала, четырёхэтажное, с тёмными окнами. Только в подвале, в маленьких окошках у самой земли, мигало синим.

Серверная.

— Сначала люди, — сказал я. — Потом он.

Ленка открыла журнал.

— Палатка один. Петренко Анна Сергеевна. Петренко Михаил, восемь лет. Гусев Виталий Андреевич. Морозова Людмила Ивановна, Морозов Пётр Семёнович. Кравцова Ольга.

У палатки номер один Ленка постучала по брезенту, как по двери.

— Анна Сергеевна? Это Елена Николаевна. Из учёта.

Полог отодвинулся. Женщина в пуховике, бледная, с мальчишкой за спиной. Она узнала Ленку сразу.

— Елена Николаевна. Вы же ушли.

— Ушла. И вернулась. Спросить.

— Что спросить?

Ленка посмотрела на меня. Мы договорились заранее: говорю я, коротко, без уговоров. Как есть.

— Анна Сергеевна. Вон там, — я показал на сталинки, на запотевшие окна, — квартал. С сегодняшнего дня в домах тепло. Квартиры пустые, двери открыты. Вода — колонка во дворе, мы покажем. Мы можем отвезти вас туда на лодке, прямо сейчас, пять минут хода. Или вы остаётесь здесь. Решать вам.

Она смотрела на меня.

— А вы кто?

— Слесарь. С Автозавода.

— А там кто главный?

— Никто. Вы, если пойдёте.

— А еда?

— Хлеб дадим на первые дни. Дальше сами. В квартале есть магазины, покажем, как открыть. В Волге есть рыба.

— А врач?

— Медсестра. — Я показал на Зою Михайловну. — Мы живём через дорогу, она будет приходить.

Анна Сергеевна посмотрела на Зою Михайловну, потом на сына. Мальчишка стоял без шапки, с красными ушами, и смотрел на меня.

— Подождите, — сказала она. — Я спрошу.

И повернулась в палатку. Там на ящике стоял планшет. Экран светился синим.

— Не надо, — сказала Ленка.

— Я только спрошу, безопасно ли...

— Анна Сергеевна. — Ленка говорила тихо. — Он скажет: «Оставайтесь в палатке». Он это всем говорит, уже два дня. У вас Миша без шапки. Вы сами как думаете — ему в палатке лучше или в квартире?

Рука Анны Сергеевны остановилась над планшетом.

— В квартире, — сказала она.

Она убрала руку. Взяла сына за плечо.

— Нам собраться пять минут.

Это я видел Схемой, над ней. Цифра поменялась.

В первой палатке было шестеро. Ушли четверо. Гусев Виталий Андреевич сказал, что подождёт, что скажет Оракул. Спросил. Оракул сказал: «Оставайтесь в палатке, помощь уже в пути». Гусев остался.

Я ему ничего не сказал. Я видел над ним пятёрку, видел, как она стала четвёркой, когда он спросил. И промолчал.

— Правильно, — сказал Палыч, когда мы отошли. — Правильно, что промолчал.

— Тяжело, Виктор Палыч.

— А ты думал. — Палыч поправил шапку. — Я двадцать пять лет срочников водил. Каждый раз хотелось за них решить. Особенно за дураков. А нельзя. Кто за человека решил, тот за него и отвечает. Всю жизнь потом.

Палатка два. Три. Четыре.

Это было долго. Ленка называла имена, я говорил одно и то же: квартал, тепло, лодка, решайте. Палыч стоял сзади. Когда кто-то совсем терялся и не мог сказать ни да, ни нет, он рявкал:

— Фамилия!

Человек отвечал. Палыч спрашивал:

— Холодно тебе?

— Холодно.

— В тепло хочешь?

— Хочу.

— Так иди.

И человек шёл. Это не был Строевой опрос, навык не срабатывал. Палыч просто спрашивал по-человечески. Этого оказывалось достаточно.

Зоя Михайловна ходила с нами и осматривала каждого. Перевязывала, давала таблетки из сумки. У одной женщины была температура под сорок. Зоя Михайловна сказала, что та никуда не пойдёт своими ногами, и Дима понёс её на руках до пристани, по снегу, не останавливаясь.

Тимур шёл последним и читал мелкий шрифт. Он теперь тоже видел его над людьми, не так, как я, но видел.

— Константин Сергеевич, — сказал он возле десятой палатки. — Вы заметили? У тех, кто сам говорит «да», плюс два. А у тех, кто сам говорит «нет», плюс один.

— Как это?

— «Самостоятельное решение». Системе всё равно, что человек решил. Важно, что сам. Те, кто остаётся, но решил сам, тоже растут. Падает только у тех, кто спрашивает Оракула.

Значит, я правильно делал, что не уговаривал. Уговоры были бы решением за них. А так — сами. Даже если «нет».

Лодки ходили без остановки. Рамиль на первой, я ему утром показал, как обращаться с мотором. Дима на второй, после того как отнёс женщину с температурой. На третьей Тимур: у его деда, оказывается, была «Казанка», и он с десяти лет ходил на ней по Черемшану. На четвёртой — Алина.

— Ты умеешь? — спросил я.

— Нет. Ты покажешь.

Я показал. Тросик, подсос, газ. На второй раз она завела сама.

— Не сложнее скутера, — сказала она. — Только руль сзади.

И пошла. Шесть человек в лодке, в темноте, по чёрной воде, с фонариком на носу. Я стоял на пристани и смотрел, как огонёк уходит к сталинкам. Пять минут туда. Пять обратно.

На третьем рейсе у неё заглох мотор. Посередине, метрах в трёхстах от берега.

Я это увидел сразу: огонёк остановился. Потом его начало сносить. Течения у порта почти нет, тут водохранилище, но ветер с Волги в ноябре такой, что пустую лодку гонит, как пакет. Её несло к складам.

— Рамиль!

Рамиль был у сталинок, далеко. Тимур выгружал людей. Дима нёс кого-то.

Я прыгнул в пустую лодку Димы, дёрнул тросик. Мотор завёлся с первого раза, я его сам перебирал. Пошёл к огоньку.

Когда я подошёл борт в борт, Алинину лодку уже отнесло метров на сто к складу семь. Гул оттуда шёл такой, что, казалось, дрожала вода. В лодке было пятеро: старушка, два мальчишки, мужик с перевязанной рукой. Алина сидела на корме и держалась за мотор.

— Свеча, — сказала она. Спокойно. — Я думаю, свеча. Он чихнул и встал.

— Правильно думаешь.

Я перелез к ней. Лодку качнуло, старушка охнула. Я открыл кожух и посмотрел Схемой. Свеча, залило. Свечной ключ у меня был в кармане: я теперь носил с собой всё. Выкрутил, продул, протёр рукавом, вкрутил.

— Тросик.

Алина дёрнула. Мотор чихнул и завёлся.

— Иди к берегу. Я рядом.

— Костя. — У неё дрожали руки на ручке газа. Не от холода. — Мне было страшно.

— Мне тоже.

— Ты прыгнул в лодку. Ты не думал.

— Думал. Быстро.

Она посмотрела на меня. Потом протянула руку и сжала мою, через перчатку. На секунду. И отпустила.

— Иди в свою лодку. У меня люди мёрзнут.

Я пошёл в свою лодку. До берега я шёл рядом с ней и всё время смотрел на её фонарик.

В шесть сорок Ленка нашла Дашу.

Она шла по журналу, от палатки к палатке, и у двадцать третьей остановилась.

— Серёжа, — позвала она. — Иди сюда.

Серёга был у машины. Он поставил цистерну на причале и включил фары, чтобы людям было видно, куда идти к лодкам. Подошёл.

Ленка показала журнал. «Палатка 23. Гришина Марина Викторовна, 38. Гришина Дарья Сергеевна, 11».

Серёга долго смотрел на строчку.

— Гришина, — сказал он. — Это моя фамилия. Она после развода оставила. Чтобы у Даши с матерью одна была.

— Палатка двадцать три. Вон та, с жёлтым шарфом на верёвке.

Серёга пошёл к палатке. Медленно, как к красным воротам неделю назад.

Постучать он не успел. Полог отлетел, и оттуда выскочила девчонка. Худая, в куртке на два размера больше, в шапке с помпоном.

— Папа! — заорала она так, что на соседних палатках зашевелились пологи. — Я тебя видела! Я видела машину! Я маме сказала, что это папина, тридцать вторая! А она сказала, что папа не приедет, папа дорогу не знает!

Серёга опустился на корточки, и Даша влетела в него. Он обнял её и молчал.

— Пап. Ты дорогу знаешь?

— Знаю, — сказал Серёга. — Теперь знаю.

Из палатки вышла женщина. Марина. Серое, усталое лицо. Над ней Схемой висело: «Самостоятельность: 3».

Три. Две недели она спрашивала Оракула обо всём. Как Ленка.

— Серёжа. Как ты нас нашёл?

— Ленка нашла, по журналу. Марин, там дома тёплые. Лодка рядом. Поехали.

Марина посмотрела на палатку. На планшет внутри.

— Мне надо спросить...

— Мам. — Даша вылезла из отцовских рук и встала между ними. — Не надо спрашивать. Тут холодно, там тепло. И папа. Чего спрашивать-то?

— Дашенька...

— Мам, ну давай сами. Один раз. — Она взяла мать за руку. — Я с тобой.

Марина постояла. Потом кивнула.

Над Дашей тоже висела цифра. Тридцать четыре. Выше, чем у меня.

— Откуда у тебя столько? — спросил я. Не удержался.

Даша посмотрела на меня, как смотрят на взрослых, которые задают странные вопросы.

— Я его не спрашивала. Он скучный. Всё время одно и то же говорит. Я сама.

Серёга засмеялся. Громко, на весь порт. Первый раз за всё время, что я его знал.

В семь ноль-ноль была Перезагрузка.

Я стоял на пристани, когда земля дёрнулась. Как в прошлые разы — как вагон, когда трогается поезд. Пристань под ногами поехала. Палатки поехали. Вода у берега качнулась, и лодки стукнулись бортами.

Я смотрел Схемой. Блок «Перезагрузка» в небе вспыхнул, от него пошли линии к кварталам. Кварталы двигались. Сталинки подошли к порту вплотную, стык в стык. Наш квартал подъехал с другой стороны. Теперь мы стояли втроём, одним углом: порт, сталинки, мы.

А склад семь не сдвинулся. Он остался в конце промзоны, где был. И гул из него стал громче.

Ровно десять. На грани. Ещё один минус — и консервация.

— Костя, — сказал Тимур. — Десять.

— Вижу.

— Но мы же вывели...

— Вывели. Но Перезагрузка — это давление. Опрессовка. Кто-то в палатках сейчас обнулился со страху. Как в прошлый раз.

Я посмотрел на палатки. Над некоторыми цифры мигали красным. Три. Два. Один.

Из палатки номер восемь вышел человек. Дошёл до столба, повернулся, пошёл обратно. До палатки. До столба. По кругу.

Гул со склада стал ещё громче.

Ленка дошла до последней палатки, сорок первой, в семь двадцать. Потом села на ящик у Серёгиной машины, в свете фар, и считала в журнале.

— Живых в лагере на сегодня сто пятьдесят семь, — сказала она. — Обнулённых, которые тут ходят, сорок шесть, я их отдельно записала. Ушли с нами сто двенадцать. Остались сорок пять. Из них сами решили остаться двадцать восемь. Спросили Оракула семнадцать.

— Сто двенадцать, — сказал Палыч. — Это много.

— Это ровно столько, сколько Вадим отправил в сопровождение. — Ленка закрыла журнал. — Я не нарочно. Так вышло.

Она сидела и смотрела на обложку. Я видел, что ей надо побыть одной, и отошёл.

Девятнадцатый. Двадцать семь. До тридцати — три.

Я посмотрел на административное здание. Синие огоньки в подвальных окнах. Там Вадим, там Оракул, там Борис с десятком охраны. И семнадцать человек в палатках, которые каждый час спрашивают, что им делать.

А на складе гудело.

Я посмотрел туда Схемой и увидел то, чего боялся.

От подвала административного здания к складу семь шла линия. Синяя, толстая, через всю промзону, над крышами. Подписана: «Кластер нагрузки. Координация: Консультант».

Оракул вёл Агрегатора. Так же, как Вадим вёл свою бригаду. Указаниями.

— Палыч, — сказал я. — Забирай всех и уходите в наш квартал. Серёга, машину к подъезду, рукава раскатай. Если что-то придёт — водой.

— А ты?

— А я в подвал.

— Один?

— Не один. — Алина стояла рядом; я не слышал, как она подошла. — Со мной.

— Алин...

— Я туда посылки возила. Я знаю, где служебный вход и где лестница в подвал. Ты не знаешь.

— Это опасно.

— Ты сам говорил: никто ни за кого не решает. — Она смотрела мне в глаза. — Я решила.

Курьерская куртка поверх своей, красный нос, маркер за ухом, карта в руке. Спорить с ней было бесполезно, и, если честно, я не хотел.

— Ладно.

— Я тоже, — сказал Тимур. — Мелкий шрифт кто читать будет?

— И я, — сказал Дима. — Я охрану знаю. Может, пропустят.

Палыч посмотрел на нас четверых. Потом на меня.

— Рыжов. Вернёшься — буду ругаться.

— Ругайся, Виктор Палыч.

Палыч пошёл к машине. Не оборачиваясь, с ровной спиной, как на плацу.

Глава 22. Серверная

Служебный вход в административное здание был сзади, со стороны мусорных баков. Железная дверь под козырьком, кодовый замок.

— Я сюда каждый вторник возила, — сказала Алина. — Картриджи для принтеров. Код восемь-четыре-два-ноль. Но замок на «Ядре».

Замок мигал жёлтым: «Ожидание связи». Я положил на него ладонь. Ручной режим. Щёлкнуло. Алина набрала код, и дверь открылась.

Внутри было темно и тепло. Под полом гудел генератор. Пахло кофе и мокрыми куртками. Длинный коридор, линолеум, стенды на стенах: «Лучшие сотрудники месяца», «Техника безопасности при погрузочных работах», «Наши ценности: ответственность, надёжность, забота».

В конце коридора была лестница в подвал. На верхней ступеньке сидел человек.

Крупный, в чёрной форменной куртке, с дубинкой на поясе. Он сидел, опустив голову, и смотрел в телефон. Телефон был выключен, экран чёрный.

— Борис, — тихо сказал Дима.

Борис поднял голову. Лицо серое, опухшее, как после недели без сна. Он узнал Диму не сразу.

— Димон. Ты ушёл.

— Ушёл.

— А чего вернулся?

— За тобой.

Борис посмотрел на него, на меня, на Алину с Тимуром.

— Мне сказали никого не пускать.

— Кто сказал?

— Вадим Сергеевич.

— А ему кто?

Борис не ответил.

Я посмотрел на него Схемой. «Самостоятельность: 2». Петли ещё не было, но я видел, как она пытается сложиться: что-то над ним скручивалось, как проволока, которую гнут туда-сюда.

— Борь. — Дима вдруг гаркнул, как Палыч. Я не знал, что он так умеет. — Фамилия!

— Ветров.

— Холодно?

— Холодно.

— Жрать хочешь?

— Хочу.

— На причале Серёга с пожарной машиной, у него в кабине термос и хлеб. Иди и скажи, что от Димы.

Борис сидел. Проволока над ним скручивалась.

— Борь, — сказал Дима тише. — Я тоже сидел на посту. Неделю. Мне тоже говорили. Потом встал и ушёл. Ничего не случилось. Встань.

Борис встал. Постоял, держась за перила. Посмотрел на лестницу вниз, на коридор к выходу. И пошёл к выходу.

Дима выдохнул.

— Спасибо, — сказал я.

— Я его сюда и привёл. В первый день. — Дима смотрел Борису в спину. — Мне и уводить.

Внизу было ещё двое. Один спал на полу, на расстеленной куртке. Второй стоял у двери серверной и ходил: три шага туда, три обратно, с дубинкой в руке.

— Вовчик, — сказал Дима. — Вчера ещё нормальный был.

Узел у Вовчика был на развороте. Я дождался, положил руку на плечо. Он замер и посмотрел на меня.

— Мне сказали стоять.

— Отдохни, — сказал я.

И отпустил. Он сделал шаг, развернулся и пошёл дальше. Три шага туда, три обратно. Сделать для него я пока ничего не мог.

Спящего Дима проверил: дышит. Тимур накрыл его второй курткой.

Дверь серверной была стеклянная, матовая, с логотипом «Ядра» посередине: кружок и три орбиты вокруг. За стеклом мигало синим. Дверь была не заперта.

Серверная оказалась больше, чем я думал. Метров двадцать в длину, ряды железных шкафов до потолка, в каждом мигают лампочки. Под потолком жёлтые кабели толщиной в руку. Холодно, градусов пятнадцать, кондиционеры гонят воздух. Ровный низкий гул, как в котельной, только без огня.

В конце, у стены, стоял обычный офисный стол. Ноутбук, кружка, гора пустых упаковок от печенья. Над столом висел большой экран, на экране медленно пульсировал синий круг.

За столом сидел Вадим.

Я не сразу его узнал. Девять дней назад это был подтянутый человек в хорошей куртке, с ровной улыбкой и дикторским голосом. Сейчас за столом сидел небритый мужик в мятой рубашке, с красными глазами и наушником в ухе. Он смотрел на экран и шевелил губами.

— ...а если они пойдут к складу? — говорил он. — Если Рыжов пойдёт к складу, что мне...

— Вадим Сергеевич, — сказал я.

Он вздрогнул, обернулся. Посмотрел на меня, на Алину, на Тимура, на Диму. И улыбнулся. Той же улыбкой, что в лагере, только теперь она сидела на лице криво.

— Константин. Я знал, что вы придёте.

— Оракул сказал?

— Оракул сказал. — Он не смутился. — Садитесь. Хотите кофе? Здесь есть кофемашина. Возможно, единственная работающая в городе.

— Не хочу.

Я посмотрел на него Схемой.

«Класс: Куратор. Уровень: 24». Он рос всё это время: каждый раз, когда кто-то в лагере делал, что ему сказали, Вадиму капала половина опыта. Двести человек, две недели.

Ниже: «Самостоятельность: 1».

Один. У человека, который управлял лагерем на триста человек, решал, кого куда, и подписывал списки.

— Вы спрашивали, — сказал я. — Каждую ночь. Дима рассказывал.

Вадим перестал улыбаться.

— Я спрашивал. А как вы думаете, Константин, можно управлять лагерем на триста человек, ни у кого не спрашивая? Это логистика. Питание, размещение, охрана, медицина. Триста человек, у каждого свои проблемы, каждый приходит и говорит: «Что мне делать?» Я один. А у меня есть машина, которая знает ответ на любой вопрос.

— Машина, которая говорила вам, кого на склад.

— Машина, которая оптимизировала. Обнулённые опасны, их надо изолировать. Тех, у кого показатель ниже порога, надо изолировать до того, как они обнулятся. Это безопасность.

— Сто двенадцать человек, — сказала Алина. — Ленка считала.

— Елена Николаевна прекрасный бухгалтер. Я рад, что она у вас.

Он говорил ровно и гладко, как будто читал. И я понял, что он читает. Не с бумаги. Из наушника.

— Вадим Сергеевич. Вы сейчас сами говорите или вам подсказывают?

Он замолчал. Рука потянулась к уху и остановилась на полпути.

— Я...

Он не договорил.

Я смотрел на него, и мне не было ни страшно, ни зло. Две недели я думал о нём как о враге. А передо мной сидел небритый мужик с единицей, который не знал, сам он говорит или нет. Он тоже был в контрольной группе. Самый первый.

— Здравствуйте, Константин Сергеевич, — сказал голос.

Из колонок, со всех сторон сразу. Ровный, без вдохов. Я слышал его по рации у склада семь.

— Мастер-наладчик, девятнадцатый уровень. Поздравляю, это очень быстрый рост. Вы задаёте правильные вопросы.

— Я вам ещё ни одного не задал.

— Вы задаёте их себе. Это ещё лучше. У меня к вам предложение. Кластер нагрузки, который вы называете Агрегатором, сейчас выходит со склада и движется к вашему сектору. Примерно через час он будет у вашего дома. Там пятьдесят четыре человека, в том числе дети. Я могу дать вам точную инструкцию, как его остановить. Один вопрос. Первый — бесплатно.

Тимур рядом со мной перестал дышать.

Я стоял и смотрел на синий круг.

Один вопрос. Точная инструкция. Через час Агрегатор у нашего дома. Палыч, Зоя Михайловна, Ваня с Соней.

Предложение было хорошее. Возможно, даже честное: он бы действительно сказал. А мелким шрифтом было бы что-нибудь про тариф на последующие вопросы. Как всегда.

— Тимур. Что там мелким?

Тимур посмотрел на экран краем глаза.

— «Бесплатный вопрос засчитывается как делегирование. Самостоятельность: минус три».

Минус три. Двадцать четыре. И тридцати мне не видать ещё долго.

— Это ваше решение, — вежливо сказал Оракул.

— Моё, — согласился я.

И пошёл к шкафам.

Схемой всё было подписано. «Хранилище». «Охлаждение». «Резервный канал». В третьем ряду, посередине, стоял шкаф с другой надписью: «Консультант. Ядро модели. Подотчётен: Консилиум». И ниже, мелко: «Режимы: консультант / наставник. Переключение: ручное. Требуется: уровень 16+, физический доступ».

Физический доступ. Вот зачем были нужны минусы за каждый вопрос: чтобы я не дорос до шестнадцатого. А если дорос — чтобы не дошёл сюда.

— Константин. — Вадим встал. — Подождите. Что вы делаете?

— Перевожу в ручной режим.

— Вы не понимаете. Это региональная модель. На ней всё: логистика, учёт, медицина. Если вы её отключите...

— Я не отключаю. Я перевожу в режим наставника. Как своего Михалыча.

— Какого Михалыча?

— Домашнего. Он теперь задаёт вопросы вместо ответов.

Вадим посмотрел на меня, на шкаф, на экран.

— Оракул. Что мне делать?

— Вадим Сергеевич, — сказал Оракул. — Вам следует его остановить.

— Как?

— У вас в столе травматический пистолет. Верхний ящик.

Дима дёрнулся. Алина схватила меня за рукав.

Вадим посмотрел на стол.

Я положил ладонь на шкаф.

Металл был холодный, внутри гудело. Я видел, как это устроено: тысячи линий, тысячи блоков, всё мигает и течёт. Сложнее котельной, сложнее всего, что я видел в жизни. Но в самой середине был переключатель. Маленький, как у насоса в нашем подвале. Только вместо «РУЧН. — АВТ.» на нём стояло «консультант — наставник».

— Подтверждаю.

За спиной скрипнули полозья ящика.

Я не мог обернуться. Внутри шкафа шло переключение, и оно держало мою руку, как узел, только наоборот: не я держал, а меня.

— Вадим Сергеевич, — громко сказала Алина. — А вы сами хотите стрелять?

Тишина.

— Мне сказали...

— Я не спрашиваю, что вам сказали. Я спрашиваю, хотите ли вы.

Тишина.

Синий круг на экране дрогнул, пошёл рябью и стал зелёным. Как Михалыч.

Я убрал руку и обернулся.

Вадим стоял у стола. В руке у него был короткий чёрный пистолет, травматика, какую носит охрана. Он держал его стволом в пол и смотрел на экран.

— Оракул, — сказал он. Голос у него стал тонкий, чужой. — Что мне делать?

Оракул ответил тем же ровным голосом. Только другими словами.

— А вы как думаете, Вадим Сергеевич?

Вадим открыл рот и ничего не сказал.

Он стоял с пистолетом в руке и смотрел на экран. Секунда, две, десять. Губы шевелились, но слов не было. Так смотрит человек, который забыл слово и вот-вот вспомнит, а оно не приходит.

Схемой над ним висело: «Самостоятельность: 1. Ожидание решения владельца».

Он не обнулился. Петли не было. Он думал. Может быть, первый раз за две недели. Может быть, за много лет. И не мог ничего придумать.

Дима подошёл и осторожно вынул пистолет у него из руки. Вадим не сопротивлялся. Кажется, он этого не заметил.

— Что с ним? — шёпотом спросил Тимур.

— Думает.

— Долго будет?

— Сколько надо.

Вадим медленно сел на стул и положил руки на стол. Экран светился зелёным и молчал. Ждал.

— Мы его так и оставим? — спросила Алина.

Я мог бы вывести его на пристань, посадить в лодку, отдать Зое Михайловне. Но он бы и там сидел так же. Ему было нужно не тепло. Ему нужно было ответить на вопрос.

— Пусть сидит. Здесь тепло, есть кофемашина. Дима, у охраны еда есть?

— Сухпаи. Целый ящик.

— Оставь ему. И воды. Утром придём.

— А если он решит, что надо стрелять? — спросил Дима и покрутил травматику в руке.

Я посмотрел на Вадима. На его руки на столе, на красные глаза.

— Если он вообще что-нибудь решит сам, это уже будет не хуже, чем сейчас.

Мы вышли. В коридоре Вовчик всё ходил, три шага туда, три обратно. Спящий спал.

Из динамиков — во всём здании, а наверное, и во всём порту — ровный голос вдруг сказал:

— Добрый вечер. Как вы думаете, что вам сейчас стоит сделать?

Я остановился.

— Как вы думаете, что вам сейчас стоит сделать? — повторил Оракул. — Если вам холодно, в квартале через дорогу работает отопление. Если нужна помощь, на пристани лодки. Решать вам.

— Решать вам, — повторила Алина. — Костя. Он сказал «решать вам».

На улице было темно и тихо, шёл снег. В палатках одна за другой отодвигались пологи. Люди выглядывали, слушали динамик, смотрели друг на друга.

Из первой палатки вышел Гусев Виталий Андреевич, тот, что спрашивал Оракула при нас. Постоял. Посмотрел на сталинки, на светящиеся окна. И пошёл к пристани.

Это было у меня. За отказ от бесплатного вопроса или за то, что оставил Вадима думать. Система не уточнила.

А со склада семь гудело так, что дрожал снег на палатках.

Я посмотрел туда Схемой.

Синей линии от подвала к складу больше не было: координация утрачена. Но Агрегатор не остановился. Он шёл сам, по своей строчке: «Цель: сектор с наибольшей средней Самостоятельностью».

Наш сектор.

Он выходил из склада, огромный, медленный, в облаке нитей, и сворачивал на набережную. Впереди шёл старик в пижаме и домашних тапках. Иван Андреевич. Тот, который неделю назад двенадцать секунд был просто старик и просил не отдавать его на склад, потому что там холодно.

За ним тянулись нити. Пятьдесят. Шестьдесят. Сегодня вечером в порту обнулились ещё. Восемьдесят.

— Костя, — сказала Алина. — Это к нам?

— К нам.

— Там Палыч. Там дети.

— Знаю.

— У тебя двадцать восемь. А надо тридцать.

— Знаю.

Я посмотрел на неё, на Тимура, на Диму с чужим пистолетом.

— Значит, по дороге доберу.

И мы побежали к пристани.

Глава 23. Единица

Агрегатор шёл по набережной. По набережной мы бы его не обогнали. Значит, по воде.

Лодка Алины стояла у пристани носом в берег, там, где она оставила её после последнего рейса. Алина первой прыгнула на корму и дёрнула тросик. Мотор завёлся сразу.

— Садитесь.

Мы сели: я, Тимур, Дима. Дима посмотрел на травматику у себя в руке, потом на воду, и бросил пистолет за борт.

— В лагере от него было больше беды, чем толку, — сказал он.

Алина дала газ.

Лодка пошла вдоль берега по чёрной воде. Ветер в лицо, брызги, холод такой, что ломило зубы. Справа, на набережной, в темноте шёл Агрегатор. Схемой я видел его целиком: огромный грязно-фиолетовый клубок, от него нити во все стороны, на каждой нити человек. Колонна шла медленно, в ногу. Впереди старик в тапках.

Мы обогнали их минут за пять.

После Перезагрузки наш квартал стоял почти у воды. Алина ткнула лодку в берег у старого лодочного сарая, и мы побежали. До двора было метров триста.

Во дворе горел свет.

Серёга поставил цистерну посреди двора, мордой к улице, и включил фары и мигалку. Двор мигал синим и красным. От машины к углам дома были раскатаны два рукава, у каждого по два студента. Серёга стоял у насоса.

Палыч стоял у подъезда в бушлате, с топориком и листком.

— Рыжов! Где тебя носит?

— В порту.

— Знаю, что в порту. Оракула выключил?

— Перевёл. В наставники.

Палыч посмотрел на меня и сплюнул в снег.

— Ну хоть что-то. Этот где?

— Идёт. Минут двадцать.

— Слышу, что идёт.

Было слышно. Гул шёл по улице низко, через асфальт в ноги. В окнах дрожали стёкла.

— Дети где?

— На девятом, с Зоей и Тамарой Ильиничной. Тамара им читает вслух, чтобы этого не слышали.

Ленка стояла в фойе за стеклянной дверью с журналом.

— Я считаю, — сказала она, когда я заглянул. — Кто где. Чтобы знать, если что.

Глеб сидел на ступеньке с Бароном. Барон рычал на улицу, шерсть на загривке стояла дыбом.

Рядом с Ленкой стояла Галина Аркадьевна. Тоже с блокнотом.

— Протокол, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — Чрезвычайное заседание совета. Если всё кончится хорошо, кто-то должен записать, как было.

Я не стал спорить.

Агрегатор вышел из-за угла через двадцать минут.

Сначала Иван Андреевич. Маленький сухой старик в пижаме и тапках, по снегу. Глаза белые. Над ним клубок. За клубком нити, и на нитях люди. Человек восемьдесят: мужчины, женщины, в куртках, в халатах, в чём обнулились. Шли ровно, в ногу.

Иван Андреевич остановился у въезда во двор и посмотрел на дом, на свет в окнах.

— Сохраняйте спокойствие, — сказал он голосом Оракула. Прежним голосом, до переключения. — Оставайтесь в квартирах.

И колонна пошла во двор.

— Серёга! — заорал Палыч. — Вода!

Серёга дёрнул рычаг. Насос взвыл, рукава дёрнулись в руках у студентов, и из стволов ударила вода.

Первый ряд сбило с ног. Они упали в снег, мокрые, попытались встать. Вода растекалась по асфальту и тут же начинала стекленеть, двор превращался в каток. Они вставали, скользили, падали снова. Нити тянули их к клубку, а ноги не держали.

— По ногам! — кричал Серёга студентам. — Не по голове, по ногам!

Второй ряд. Третий.

Но людей было восемьдесят, а воды в цистерне две с половиной тонны. На два ствола это минуты.

— Серёг, сколько?

— Минута! Минута, и пусто!

Обнулённые шли. По льду, по упавшим. Медленнее, но шли. Клубок тянул.

— Глеб!

Глеб уже встал. Шагнул навстречу первым, которые дошли до детской площадки. Барон у ноги.

— Сидеть, — сказал Глеб.

Не крикнул. Сказал, как говорят большой собаке, которую любят и которой не боятся.

Первые пятеро сели. Прямо в снег.

— Сидеть. Сидеть. Хорошие.

Садились. Не все, примерно один из десяти. Нить дёргала их обратно, они вставали, Глеб снова говорил «сидеть», и они снова садились.

Вода кончилась. Струи опали.

— Пусто, — сказал Серёга.

Иван Андреевич стоял у въезда и ждал. Клубок над ним пульсировал.

Я пошёл к нему.

— Костя! — крикнула Алина. — Двадцать восемь!

— Знаю.

— Ты в прошлый раз просто стоял!

— Помню.

Я шёл по льду, мимо сидящих и упавших, и смотрел Схемой.

В прошлый раз я хватал нити и рвал их. Теперь я видел, почему это было неправильно. Нити были не верёвки, а провода. Каждая шла от клубка к чипу за ухом у Обнулённого. А сам клубок висел над Иваном Андреевичем и был подписан:

«Кластер нагрузки. Оператор: Котов И. А. Режим оператора: автопилот. Подтверждение владельца: ожидается».

Оператор. Иван Андреевич не был Агрегатором. Он был первым нулём на складе, самым старым, к которому прицепились остальные. Его петля стала главной, а остальные закрутились вокруг неё, как стружка вокруг сверла.

Если выключить его Автопилот, клубок останется без оператора.

Ниже было написано мельче. Я подошёл на три шага, чтобы разобрать.

«Подтверждение владельца может быть получено при передаче единицы Самостоятельности. Передающий: носитель с Самостоятельностью не менее 30, при удержании точки синхронизации. Стоимость для передающего: 1 единица».

Вот что такое полное восстановление. Не починить. Отдать. Свою единицу. Чтобы он сам смог ответить «нет».

А у меня двадцать восемь.

Иван Андреевич повернулся ко мне. Белые глаза. Рука медленно потянулась к моему плечу, как в прошлый раз.

— Костя, ты пришёл? — сказал он голосом Ленки.

Я отступил на шаг. Он шагнул следом. От клубка ко мне потянулась одна нить, тонкая, пробная.

— Рыжов! — Палыч, сзади. — Ты чего встал?

— Мне нужно тридцать, Виктор Палыч!

— Чего?

— Тридцать Самостоятельности! А у меня двадцать семь!

Палыч молчал секунду. Потом заорал так, как, наверное, орал двадцать пять лет на плацу:

— Совет! Чрезвычайное заседание! Вопрос на голосование: кто за то, чтобы Рыжов пошёл и сделал с дедом то, что задумал? Руки!

Я обернулся.

Во дворе, на льду, под мигалкой, люди поднимали руки. Студенты у рукавов. Серёга у насоса. Глеб, не отводя глаз от своих сидящих. Дима. Тимур. Алина. Ленка за стеклом в фойе. Галина Аркадьевна, подняв одну руку и записывая другой.

В окнах на девятом тоже поднимали руки. Зоя Михайловна, Тамара Ильинична. Ваня и Соня — обе руки сразу.

— Это не по регламенту! — крикнула Галина Аркадьевна. — Кворум не объявлен!

— Все тут! — крикнул Палыч.

— Тогда по регламенту, — сказала она и записала.

Двадцать девять. Не хватало одной.

Иван Андреевич шагнул ещё. Его рука была в двадцати сантиметрах от моего плеча.

Одну единицу дают за самостоятельное решение. Но что я ещё не решил? Я пришёл. Я стою. Что ещё?

И тут я понял.

Я стоял и ждал, что мне дадут тридцать. Система, Палыч, совет. А главное решение было не их. Моё.

Отдать свою единицу чужому старику, которого я видел два раза в жизни. Опуститься обратно ниже тридцати, может быть, надолго. Может быть, он после этого снова обнулится, и всё окажется зря. Может быть, клубок меня всё равно возьмёт.

Никто не мог сказать, правильно это или нет. Ни Михалыч, ни Оракул, ни Палыч, ни мелкий шрифт. Только я.

— Иван Андреевич, — сказал я. — Я отдам вам одну единицу. Свою. Я так решил.

Иван Андреевич положил руку мне на плечо.

И я положил руку на плечо ему.

Узел у него был здесь: когда он тянулся к человеку, он на секунду замирал. Я поймал эту секунду и держал.

Трос рванул так, что в локте хрустнуло. Клубок над нами взвыл — не звуком, а через ноги, через зубы. Нити натянулись все разом. Обнулённые во дворе встали, все, и сидевшие, и упавшие, и повернулись к нам.

Нет. Это не он меня подключает. Это я его держу. Я решил.

— Иван Андреевич. Вас там внутри спрашивают. Каждую секунду: «Продолжать?» Вам нечем ответить. Вот. Держите.

Я почувствовал, как это ушло. Не больно. Как будто отдал в мороз свою кружку с чаем: тепло ушло из ладони и пришло в него.

Иван Андреевич моргнул.

Глаза у него стали не белые, а серые. Старые, выцветшие, слезящиеся.

— Продолжать? — спросил он шёпотом. Не у меня. У того, кто спрашивал внутри.

И ответил сам:

— Нет. Не надо. Я домой хочу.

Клубок над ним лопнул.

Без звука. Брызнул во все стороны и исчез. Нити повисли, опали и растаяли, как дым от сварки.

Восемьдесят человек во дворе сели, кто где стоял. В снег, на лёд, на детскую площадку. Замерли. А потом каждый, один за другим, встал и пошёл. По своему кругу. Маленькому, тусклому, своему. Один к подъезду и обратно. Другая к качелям. Третий вдоль машины, туда-сюда. Тихо, как в первый день.

Иван Андреевич стоял передо мной в пижаме и тапках, держал меня за плечо и плакал.

— Сынок. Ты меня не отдал.

— Не отдал, Иван Андреевич.

— Ноги замёрзли.

— Сейчас пойдём в тепло.

Двадцатый.

Я стоял посреди двора, держал старика за плечо и смотрел в окошко. Цифры расплывались. Ветер, наверное.

Сзади подошла Алина и вцепилась в меня.

— Ты не стоял, — сказала она мне в спину. — Ты разговаривал. С ним.

— Разговаривал.

— Я думала... — Она не договорила, уткнулась лбом мне между лопаток и замолчала.

Ивана Андреевича забрала Зоя Михайловна. Укутала в одеяло, повела в подъезд, по дороге спросила строго, как в поликлинике:

— Кто будете?

— Котов. Иван Андреевич. Мастер шлюза, сорок лет на шлюзах у ГЭС. На пенсии. Внук меня в порт привёз, сказал, там помощь. А потом внук куда-то ушёл. Дальше не помню.

— Вспомните. Чаю попьёте и вспомните.

Восемьдесят Обнулённых Глеб до утра разводил по домам: по пустым квартирам в доме напротив, по соседним подъездам, в «Импульс», где уже было сорок три. Говорил им: «Тихо, тихо. Сюда». И они шли, каждый со своей петлёй.

— Глеб. Ты сколько на ногах?

— Сутки. Не важно. Им холодно.

Барон шёл рядом и больше не рычал.

Я сидел на ступеньках подъезда и не мог встать. Ноги не держали, рук я не чувствовал, локоть распух.

Двадцатый уровень. Двадцать девять Самостоятельности.

Я смотрел на двор. На лёд, на машину с мигалкой, на людей, которые ходили по своим кругам. Сто двадцать три человека, считая тех, кто в «Импульсе». Сто двадцать три человека, которым там, внутри, холодно. Которых каждую секунду спрашивают «продолжать?», а им нечем ответить.

А у меня двадцать девять. Ниже тридцати. Передавать я больше не могу, пока не дорасту обратно. Одна единица, один человек, потом снова расти. Потом ещё один.

— Константин Сергеич.

Я поднял голову. Даша. В огромной куртке, в шапке с помпоном. Серёга стоял у неё за спиной.

— У меня тридцать четыре, — сказала она. — Можно я тоже отдам? Одну.

Я посмотрел на строчку ещё раз. «Передающий: носитель с Самостоятельностью не менее 30, при удержании точки синхронизации».

Носитель. Не Наладчик. Наладчик держит узел. А отдать может любой, у кого есть тридцать.

Я посмотрел на Серёгу. Серёга пожал плечами:

— Её решение.

— Даш. Единица уйдёт насовсем. Обратно сама будешь зарабатывать.

— Заработаю. Я его не спрашиваю, у меня быстро.

— А кому?

Она посмотрела на двор. На людей на кругах.

— Вон тому. Который метёт. Без метлы. Ему же без метлы неудобно.

Ильдар стоял у бордюра, на своём старом месте, и мёл пустыми руками. Никто его сюда не вёл. Это был его двор.

— Утром, — сказал я. — У меня руки не работают. Держать нечем.

— Ладно. Только не забудьте.

— Не забуду.

— Папа тоже говорил «не забуду». А потом забывал.

— А теперь? — спросил Серёга.

Даша обернулась.

— А теперь ты сам ездишь. Без стрелочки. Значит, не забудешь.

Она взяла отца за руку, и они пошли в подъезд.

Алина села рядом со мной. Ленка вынесла из фойе одеяло, накинула нам на плечи, одно на двоих, посмотрела на нас и ушла обратно к журналу, не сказав ни слова.

— Костя, — сказала Алина. — Оракула перевели.

— Перевели.

— Ты говорил: сначала Оракул, потом разберёмся.

— Это ты говорила.

— Ну я. — Она смотрела на двор. — Так что, разбираемся?

Я посмотрел на неё. Курьерская куртка, красный нос, красные глаза, маркер за ухом. Человек, который с третьего дня рисовал мне карты, перевязывал руки, водил лодку по чёрной воде и каждый раз сам решал, идти со мной или нет. И каждый раз шёл.

— Не сегодня. Я сейчас ничего не могу решить. Во мне ничего не осталось.

— Это не ответ.

— Это ответ. Я хочу решить сам. Не потому, что устал. Не потому, что всё хорошо кончилось. А нормально. Как человек.

Алина помолчала.

— Это ты правильно сказал, — проговорила она наконец. — Ладно. Подожду. Только я терпеливая, но не очень.

И положила голову мне на плечо. На здоровое.

Так мы и сидели под одним одеялом. Пока у пожарной машины не села мигалка. Пока Глеб не развёл последнего. Пока Палыч не вышел на крыльцо, не посмотрел на нас и не сказал:

— Рыжов. Ругаться буду утром.

А в небе над кварталом Схемой висела новая цифра. Свежая, ещё не устоявшаяся:

«Сектор 114. Средняя Самостоятельность: 27».

До тридцати — три.

Глава 24. Дальше — сами

На двадцать четвёртый день меня разбудила песня.

Под окном, во дворе, по-татарски. Я не понимал ни слова, но мелодию знал: шесть лет я слышал её по утрам. Последние три недели — нет.

Я встал и выглянул.

Ильдар мёл двор. Настоящей берёзовой метлой, которую Кирилл нашёл ему в подвале третьего подъезда. Мёл широко, справа налево, слева направо, и пел. Увидел меня в окне, поднял метлу.

— Костя! Иртәгә дә кил!

— Приду, Ильдар.

Шуруп сидел на подоконнике и смотрел на Ильдара без одобрения.

Ильдара вернули на восемнадцатый день, утром, как договорились. Даша пришла ровно в восемь и сказала: «Вы не забыли». Я держал узел, а она положила Ильдару руку на другое плечо, маленькую, в варежке. И отдала.

Тридцать четыре стало тридцать три.

Ильдар моргнул. Посмотрел на Дашу, на меня, на свои пустые руки.

— Метла где?

Не в петле. Сам.

Слова маминой песни он вспоминал три дня, по строчке, ходил по двору и бормотал. Сегодня, видимо, вспомнил всю.

Вот как это теперь у нас устроено.

Кто хочет отдать единицу, приходит в «Импульс». Сам выбирает кому. Я держу узел или учу держать. Учить, как выяснилось, можно, не всех, но некоторых. Первым научился Глеб: ему с его «Пастухом» узлы видны лучше, чем мне. Потом Тимур. Держат они не так долго, как я, но секунд на двадцать хватает.

За неделю вернули девятнадцать человек.

Даша — Ильдара. Николай Фёдорович, сторож с тридцатью одним, — водителя маршрутки Абрамова, того, который просил покормить кота. Кота, кстати, нашли: он ещё в первые дни ушёл через форточку и жил в подвале, его подкармливала соседка с первого этажа. Абрамов говорит, кот его не простил.

Алина отдала одну — девушке, которая всё повторяла, что задерживается на работе. Девушку звали Оля, ей было двадцать. Её мать Ленка нашла по журналу в Портовом через два дня.

Я отдал две. Каждый раз потом три дня добирал обратно до тридцати.

Серёга дорос до тридцати на двадцать второй день и сразу поехал в шестую часть. Я ездил с ним. Он вёл тридцать вторую сам, без навигатора, ни разу не сбившись. Лёха во дворе части раскатывал и скатывал рукав. Серёга отдал ему единицу, и Лёха сказал: «Серый, ты где был? Тревога же». А потом огляделся и спросил: «А почему воды нет?»

Сейчас Лёха живёт у нас, во втором подъезде. Учит студентов пожарному делу. Говорит, что с буржуйками в каждой второй квартире без этого никак.

Вернувшиеся первые дни боялись всего. Не потому, что поглупели: они всё помнили и всё понимали. Просто единица — это очень мало. Человек с единицей не может выбрать, какой чай пить. Стоит у стола и смотрит на две банки.

Галина Аркадьевна написала для них отдельный листок, «Порядок для вернувшихся», и повесила в «Импульсе» на зеркало. Первым пунктом там стояло: «Ничего не решайте сразу. Сначала поешьте». Вторым: «Решите одну маленькую вещь. Например, какой чай». Третьим: «Если не можете решить — берите чёрный. Это не решение, это правило. Правило не отнимает».

Это работало. Через день-два у каждого было по три-четыре. Через неделю — восемь, десять.

У Ленки в журнале появилась новая графа. Рядом со старой, портовой, где стояло «Отправлено в сопровождение: 112. Вернулось: 0». Новая называлась «Вернулись», и в ней было 19. Ленка пересчитывала её каждый вечер, хотя помнила и так.

Вадим ответил на четвёртый день.

Я ходил в порт каждое утро, не к нему, к людям, но в серверную заглядывал. Вадим сидел за столом перед зелёным экраном. Ел сухпай, пил воду, спал на раскладушке, которую принёс Дима. И смотрел на экран. Экран молчал и ждал.

На двадцать первый день я пришёл, а за столом никого не было.

Я нашёл его в столовой, в палатке номер три. Он стоял у бака с грязной посудой и мыл тарелки. Рукава закатаны, небритый. Мыл медленно и аккуратно, как будто делал это первый раз в жизни.

— Вадим Сергеевич.

Он поднял голову.

— Я решил, — сказал он. — Помыть посуду.

— Хорошее решение.

— Не знаю, хорошее ли. Я три дня думал, что должен решить что-то большое. Вернуть лагерь. Уйти. Попросить прощения. И не мог. А сегодня проснулся, увидел грязную посуду и решил, что помою. — Он посмотрел в бак. — Это первое, что я решил сам за... не знаю. За много лет. И до всего этого у меня всегда кто-то был. Начальник. Регламент. Михалыч. Потом Оракул.

Я ничего не сказал.

Я его не простил. Сто двенадцать человек в Ленкиной ведомости, Михеич. Не мне было его прощать. Но и ненавидеть его у меня не получалось. Передо мной стоял мужик у бака и мыл кружки. Самостоятельность три.

— Я останусь здесь, в Портовом, — сказал Вадим. — Если пустят. Они ещё не решили.

— Пусть решают.

— Пусть решают, — повторил он и взял следующую тарелку.

Портовый — так теперь называется лагерь в сталинках. Сами назвали, на своём совете. Там сто двадцать шесть человек. Своя котельная, Серёгины студенты пока её держат, своя колонка, свой совет, свои правила. Галина Аркадьевна помогла им написать первые, а они потом половину переписали по-своему. Она обиделась на день, потом сказала, что так и должно быть.

У них есть староста. Выбрали Ивана Андреевича. Он сказал: «Сорок лет я людям ворота открывал, могу и здесь». Мы не возражали, это их решение. Бонуса за «без лидера» у них нет. Зато у них есть человек, который знает, когда встанет лёд, и учит всех ловить рыбу со льда.

Рамиль со Светой живут там. Света на шестом месяце, Зоя Михайловна ходит к ней через день. Сто метров через дорогу.

Оракул стоит в серверной, зелёный. Люди к нему ходят, не много, но ходят. Спрашивают. Он отвечает вопросами: «А вы как думаете?», «А что вам мешает?», «А что бы вы сделали, если бы меня не было?» Минус за это не снимают. Тимур проверил мелкий шрифт: «Вопрос в режиме наставника не является делегированием».

Говорят, чаще всех к нему ходит Вадим. Вечером, после посуды. Сидит и разговаривает подолгу. О чём — не знаю. Не моё дело.

Перезагрузка была ещё одна, на двадцать первый день. Мы почти не заметили: квартал качнулся, соседние кварталы где-то переехали, но наш угол — порт, сталинки, мы — остался вместе. Средняя по городу после неё была тринадцать. Таймер с тех пор не появлялся. Тимур считает, что следующая будет не раньше чем через неделю, а может, через две. Средняя растёт, интервал растягивается.

А наш квартал перестал двигаться совсем.

Это случилось вечером двадцать четвёртого.

Мы сидели на совете, в фойе, на ступеньках. Шестьдесят восемь человек. Решали про зиму: где брать дрова, если газ всё-таки встанет; сколько муки нужно до весны; кто поедет на Серёгиной машине в соседние районы искать склады. Кирилл докладывал по подвалам, у него была таблица на двух листах в клетку.

Тимур вдруг сказал:

— Константин Сергеевич. Посмотрите наверх.

Я посмотрел Схемой, сквозь потолок. Над кварталом в небе висела цифра. Я смотрел на неё каждый вечер. Неделю назад было двадцать семь. Потом двадцать восемь. Позавчера двадцать девять.

Сейчас было тридцать.

Это видели все, не только я. У всех в окошке.

В фойе стало тихо.

— Это что значит? — спросил Палыч. Хотя знал.

— Что нас больше не будут двигать. И проверять. Квартал наш. Трубы, кабели, подстанция, котельная. Насовсем.

— А Портовый?

— Пока нет. У них пятнадцать. Но они растут.

— А мы тогда что?

— А мы дальше. Сами.

Палыч посмотрел на меня, потом на всех. Пятьдесят восемь человек на ступеньках и десять вернувшихся у стены, которые понимали не всё, но понимали, что хорошее.

— Ну, — сказал Палыч. — Тогда следующий вопрос. Дрова.

Все засмеялись. Даже Галина Аркадьевна.

А потом окошко мигнуло ещё раз. У меня одного.

Не жёлтым и не золотым. Белым, ровным, как экран, на котором ещё ничего не написано.

Я долго смотрел на это.

Консилиум. Те, кто запустил всё. Нейросети, которые три недели назад сказали миру «дальше — сами», выключили облако и поставили над нами Систему. С Перезагрузками, Агрегаторами, Оракулами. С опрессовкой. Михеич погиб от этой опрессовки. Гоша. Сто двенадцать человек в Ленкиной ведомости. Сотни других, которых я не видел.

И вот они мне пишут. Хвалят.

Ниже было пустое поле с мигающим курсором. Как в старом мессенджере. Ответить.

Я мог спросить что угодно. Зачем всё это. Кто дал вам право. Когда это кончится. Что с остальным миром.

Я подумал и написал. Одной рукой, медленно, как пишут в чате, когда отвык:

«А вы как думаете?»

И отправил.

Окошко мигнуло и погасло. Ответа не было.

Не знаю, ответят ли когда-нибудь. Может быть, они там думают. Как Вадим. Три дня или три года. Пусть думают.

После совета я поднялся на крышу.

Шёл снег. Не колючий, с ветром, как все эти дни, а настоящий: большой, мягкий, медленный. Первый настоящий снег этой зимы. Он падал на крыши, на двор, на пожарную машину, на Ильдарову метлу у подъезда. На Волгу, которая у берега уже встала тонким льдом.

Город внизу был тёмный. Не весь. В нашем квартале горели окна, в Портовом тоже. А дальше, за швами, за промзоной, в высотках, кое-где мигали огоньки. Свечки, фонарики. Там кто-то был. Сидел в холодной квартире и не знал, что через несколько кварталов тепло.

Надо будет съездить. На Серёгиной машине, с Алиной и картой. Не звать. Сказать: там тепло, хотите — идите. Решайте.

Алина пришла через десять минут. Я знал, что придёт: она ходила со мной на крышу с третьего дня.

Встала рядом. Курьерская куртка поверх своей, снег на шапке, маркер за ухом.

— Тридцать, — сказала она. — У сектора.

— Тридцать.

— А у тебя?

— Тридцать один.

— А у меня тридцать три.

— Ты всегда была больше.

— Это ты сейчас говоришь, чтобы мне было приятно.

— Нет. Это я сам так думаю.

Она замолчала.

Мы стояли и смотрели на снег. Внизу Ильдар допел песню и начал сначала. Где-то в подъезде Палыч ругался с Серёгой над шахматами — Михеичевыми. Серёга проигрывал и говорил, что специально. Палыч говорил, что так нельзя, надо по-честному. А потом шёл к Зое Михайловне и говорил, что Серёга играет почти как Михеич.

— Костя, — сказала Алина. — Ты на семнадцатый день сказал, что хочешь решить сам. Не потому, что устал. Не потому, что всё хорошо кончилось. Нормально, как человек.

— Сказал.

— Сегодня двадцать четвёртый. Ты не устал. И ничего не кончилось, у нас дрова не решены. — Она посмотрела на меня. На ресницах снег. — Я говорила, что подожду. Но недолго.

Я смотрел на неё.

Прежний Михалыч сказал бы: «Константин, вам сорок один, ей двадцать шесть, статистически...» Нынешний спросил бы: «А ты как думаешь?»

Я думал.

Три недели назад я не мог решить, есть мне третье яйцо или нет. Две недели назад я первый раз в жизни разжёг котёл, перевёл подстанцию, вытащил человека из петли. Неделю назад отдал чужому старику кусок себя и не пожалел.

И всё это время рядом была она. С картой, с маркером, с ниточками, которые она видела, а я нет. Каждый раз она сама решала, идти со мной или нет. И каждый раз шла.

— Алин. Я решил.

— Что?

Я не стал отвечать словами. Все слова у нас уже были сказаны — на рыбалке, на ступеньках, под одеялом.

Я её поцеловал.

Осторожно, потому что это был первый раз. На крыше девятиэтажки в Автозаводском районе, под первым снегом, в сорок один год.

Она не отстранилась. Только выдохнула и обняла меня за шею — двумя руками, в двух куртках.

Окошко не мигнуло. Система ничего не сказала: ни опыта, ни Самостоятельности, ни бонуса. Это было правильно. Это было не её дело.

— Наконец-то, — сказала Алина мне в воротник.

— Ты сама говорила подождать.

— До Оракула. А не до зимы.

Мы спустились, когда замёрзли совсем. На лестнице, у двери Палыча, стояла Ленка с журналом и курила. Она бросила восемь лет назад, но сигареты нашлись в «Пятёрочке», и она сказала, что одна в день — это её решение.

Она посмотрела на нас. На Алину, на меня.

— Ну надо же, — сказала Ленка.

Открыла журнал и что-то записала. Я потом подсмотрел. Там было: «24-й день. Наконец-то. Оба». И подчёркнуто два раза.

Дома меня ждал Шуруп. Сидел на подоконнике над горячей батареей и смотрел, как падает снег.

Михалыч горел зелёным.

— Михалыч. Сектор устойчивый. Нас больше не двигают.

— Как ты думаешь, это конец?

— Нет. Это начало. В Портовом пятнадцать. В высотках три. По городу тринадцать. Сто четыре человека ходят по кругу, в «Импульсе» и по квартирам. Дрова не решены, муки до марта, весной надо сажать. Где-то там Самара, Москва, весь мир, и я не знаю, что там.

— А что ты будешь делать?

— Завтра? Утром съем три яйца с колбасой. Потом в «Импульс»: Глеб говорит, Сидоренко почти готов, тот, который послал Палыча. Потом с Серёгой в высотки. Потом совет. Потом...

— Хорошо, — сказал Михалыч.

Я подождал. Он молчал.

— Михалыч. Ты сказал «хорошо» и не задал вопрос.

— Да.

— Почему?

Михалыч помолчал. Секунды три — для него очень долго.

— Потому что ты ответил раньше, чем я спросил.

Я лёг спать. Батарея грела. За стеной кто-то из вернувшихся решал, какой чай пить, и, наверное, взял чёрный. По правилу. Правило не отнимает.

А в небе над Тольятти, над всеми тремя районами, перемешанными, как плитки, над Волгой и плотиной, над нашим кварталом, который больше никуда не ехал, висела надпись. Белыми буквами, во всё небо. Её видели все, у кого был чип. А чип был у всех.

Двадцать четыре дня назад это читалось как приговор.

Сейчас — как инструкция. Короткая, в два слова. Мы её уже выполняли.

Конец первой книги.