Рыжий лебедь или всё правильно

Глава 1

Впервые Павла Людмила увидела, когда была ещё школьницей. Это был выпускной класс. Её брат Лёвка, будучи на пять лет старше, уже учился в техническом университете. В тот Новый год его курс решил отметить праздник всем вместе в их доме. Когда шла подготовка, то приходило много ребят, среди которых был и Павел. Она сразу выделила его из всех и всячески старалась обратить на себя внимание. Но в этом возрасте пять лет огромная разница. Он, конечно же, не замечал её! Сколько усилий ей стоило тогда уговорить брата позволить встречать вместе с ними праздник, и она добилась своего! Мила приготовилась к нему основательно. Тщательно выбрала платье, советуясь с подругами, чтобы выглядеть не школьницей, а полноценной девушкой. На лицо была нанесена тонна косметики, а лак для волос крепко держал отнюдь не девичью причёску. Так она и предстала перед собравшимися, благоухая щедро вылитыми на себя мамиными духами, слегка покачиваясь на ногах, обутых в туфли с огромной шпилькой, раздобытых у одной из подруг. Вся её восторженность от предвкушения сказочного вечера улетучилась, когда она увидела, что Павел пришёл не один, а со своей сокурсницей. Когда Людмила выпила первый бокал шампанского, то почувствовала, как внутри появляется решимость побороться за своё счастье, и она начала действовать. Стала излишне громко смеяться, не умолкая болтать, общаясь с окружающими, выплясывать так на своих негнущихся ногах, отягощённых громоздкой обувью, что все диву давались. Мила всячески старалась привлечь внимание. Но для него она, словно не существовала! Когда почувствовала, что эйфория проходит, то добавила спиртного, и ей стало «совсем хорошо, и совсем не страшно!» Она без устали танцевала, уже сбросив ненавистную обувь, при этом, не забывая поддерживать в себе градус полученной свободы, раз за разом, отпивая из бокала. А когда совсем осмелела, то встав на стул, объявила «белый танец» и, доковыляв до Павла, буквально рухнула к нему в объятия.

Дальше ничего не помнила. Проснулась рано утром на раскладушке в кухне. Сильно болела голова, и ныл мизинец на руке. Мила увидела на нём кровоподтёк, видимо где-то прищемила, но не смогла вспомнить, где. Она встала, попила воды, а взглянув в зеркало, ужаснулась! На неё смотрело чужое лицо с размазанным макияжем и торчащими в разные стороны, склеенными волосами. Она быстро умылась прямо здесь, на кухне. Не найдя расчёски, безрезультатно попыталась пригладить взъерошенные космы. Тихонько пробралась к выходу и, надев верхнюю одежду, выскользнула из дома. Свежий воздух несколько смягчил головную боль, чего не скажешь о стыде, который, словно колпаком, накрыл её. Улица была пуста. Мила прошлась вдоль, силясь хоть что-нибудь вспомнить, но ничего не выходило. Тогда, почувствовав, что замерзает, свернула во двор к подруге Марийке, увидев, что её отец расчищает дорожки от снега, выпавшего ночью. Подружка ещё спала, но увидев Милу, быстро поднялась с постели.

-Ну и как всё было?- нетерпеливо спросила та, будучи в курсе Людмилиных приготовлений.

Мила только обречённо махнула рукой:

-Да плохо всё!

А дальше она рассказывала и о своём неудачном опыте распития алкоголя, и о противной подружке Павла, и о своей любви, и даже о стыде, который испытывает после вчерашнего. А самое главное, о роковой разнице в возрасте, которая, по её мнению, являлась главным препятствием их отношений, и виновницей всего произошедшего с ней!

Домой вернулась ближе к вечеру, когда была уверена в том, что никого из свидетелей её позора, уже нет в доме. Тогда она получила по полной программе и от брата и от родителей, которые уже были в курсе её выкрутасов! Но это были такие мелочи, по сравнению с тем, что она лишилась, если не отношений, то хотя бы возможности видеться с Павлом. Стыд заставлял её всячески избегать его.

Следующая их встреча состоялась только в мае. Тогда Мила, волею случая, вновь оказалась в компании брата и его сокурсников. Новогодние события несколько позабылись, и никто из его друзей уже не подтрунивал над ней. А когда она узнала, что все идут на площадь смотреть салют, то не стала себя долго уговаривать и присоединилась к ним. Увидев Павла, постаралась не попадаться ему на глаза, тем более, что здесь была и его подружка. Но, как бы невзначай, постоянно поглядывая на них, отмечала, что держатся они не вместе. А когда подходили к площади, то Павел окликнул её и, перебросившись дежурными фразами, типа: «Привет, как дела?»- пошёл рядом. Войдя на площадь, Мила влезла на ступень стоящего там памятника, а услышав призыв парня:

-Садись ко мне на плечи! - ни минуты не колеблясь, взгромоздилась на него. Толи от рассыпающихся в небе причудливых огней, толи от представившейся возможности его близости, зашлась в восторженном крике. Он же, углубляясь в толпу и кружась, нёс её, издавая ликующие звуки. Когда салют закончился, Павел помог ей спуститься на землю. Мила чувствовала его сильные руки и боялась взглянуть в глаза, чтобы не выдать своего волнения. Оглянувшись по сторонам, они не нашли никого из компании. Окружающая толпа ринулась с площади, увлекая всех за собой. Пришлось Павлу провожать её до дома. Людмила просто задыхалась от счастья! Она даже вымолвить ничего не могла, благо Павел всю дорогу шутил и рассказывал всякие небылицы из студенческой жизни. На что Мила только хихикала. Да что она могла сказать? Она вообще мало что слышала из его слов, полностью сосредоточившись на своих ощущениях. Словно внутрь попал разряд салюта, который то и дело рассыпался в ней фейерверком чувств, заглушая все слова.

С того дня у Людмилы появилась надежда. Она засыпала и просыпалась с его именем. Каждую свободную минуту его образ возникал перед ней, и она, мысленно варьируя, повторяла его имя: - «Павлуша, Павлик, Пашечка!». Мила, как бы невзначай, старалась выпытать о нём брата. Это не ускользнуло от Лёвки и он как-то сказал:

-Ты не рассчитывай на Пашку! У него с Лариской всё серьёзно!

-А разве они вместе?- удивилась она.

-Они то вместе, то врозь. Их сам чёрт не разберёт! А ты в это не лезь!

После такого заявления Людмила долго плакала, но мечтать о Павле не перестала.

А однажды летним вечером он неожиданно пришёл к ним. Мила в это время мыла пол. Вот так и встретила его растрёпанной, с тряпкой в руке, и сразу же смутилась своего внешнего вида. Стояла, смотрела и не верила своим глазам.

-А Лёвки дома нет.- только и смогла она вымолвить.

-А я не к Лёвке, я к тебе! Пойдём на дискотеку?

Словно радостный вихрь подхватил её душу, которая трепыхалась где-то внутри, и взметнул в небо! И она уже не чувствовала ни тела, ни мыслей в голове. Утвердительно кивнув головой в знак согласия и одобрительно угукнув, она стремглав бросилась в свою комнату, практически на ходу стягивая с себя грязную одежду. Так же быстро оделась и, взглянув в зеркало, на миг замерла, увидев глаза, блестевшие какой-то болезненной радостью. Затем поспешила к выходу, словно боялась, что Павел исчезнет. Он же, казалось, и не взглянул на неё, только сказал:

-Пошли.

А потом они долго ехали в автобусе. Оба молчали. А Людмиле и не нужны были никакие слова. Он был рядом, так близко, что даже можно было к нему прикоснуться! А больше ей ничего и не требовалось. Было много народа и, наверное, она единственная из всего автобуса была рада этому. Её толкали, и появлялась возможность встать к нему ещё ближе. От автобуса тоже шли молча. Он взял её за руку и быстро двигался вперёд. Мила ели-ели поспевала, но и это не смущало её. Всё внимание было сосредоточенно на руке, которую он сжимал. Этого было достаточно, чтобы ни о чём не думать и тем более анализировать. Когда вошли в здание, то громкая музыка грохочущим потоком обрушилась на них. Павел провёл её вглубь и прокричав в самое ухо:

-Я сейчас!- удалился.

Мила словно потеряла опору, не чувствуя больше его руки. Ей стала ненавистна эта музыка, это место и окружавшие её люди. Она то и дело смотрела в ту сторону, куда он ушёл, в надежде на его возвращение. Но Павла не было! Менялись музыкальные композиции, мелькали лица, а он всё не возвращался! Людмилу охватило отчаяние. Но она оставалось на месте, боясь, что он потеряет её и поэтому стояла, как вкопанная, уже готовая расплакаться. Павел появился так же неожиданно, как и исчез. С ходу заявив:

-Ну, что? Пойдём?

-Куда?- не сразу поняла она.

-Домой. Уже поздно.

Играла медленная композиция и Мила остановилась, отчаянно проговорив:

-Давай хоть потанцуем. Мы же на дискотеку пришли.

Павел согласно приобнял её и машинально стал двигаться в такт музыки. И снова для неё всё стало второстепенным. И его отлучка, и его поведение - всё растворилось в её ощущении близости с ним. К нему можно прикасаться, двигаясь в танце, чувствовать тепло его разгорячённого тела. Как ей хотелось, чтобы музыка не заканчивалась, чтобы время остановилось. Но композиция затихла и он решительным движением, взяв за руку, повёл её к выходу. После душного помещения, прохлада летнего вечера бодрила. Они опоздали на только что ушедший автобус, что огорчило Павла, и он предложил отправиться пешком. Дорога напрямую, составляла около часа. А это значит, что он всё это время будет рядом! Эта перспектива вновь дала ей надежду. Шли быстро и она, часто спотыкалась на гравии. Мечта приятного общения улетучивалась с каждым шагом. Скоро, совсем отчаявшись, Мила набралась смелости и попросила:

-Можно я тебя под руку возьму?

-Да.- ответил Павел, подставляя её.

-Зачем ты ходишь на дискотеки? Ты ведь не любишь танцевать?- пытаясь понять его поведение, спросила Людмила.

-Иногда в толпе хочется побыть.

-А почему сегодня не был в толпе, а убегал куда-то?

-В морду кое-кому дать нужно было! Иногда это просто необходимо.

Людмила, вслушиваясь в его слова, понимала, что в мыслях он очень далеко от неё и ведёт какую-то свою игру. Она же просто пешка в этой непонятной чужой игре и всем на неё наплевать, включая самого Павла. Захотелось плакать. Все надежды рассыпались осколками у ног. Казалось, это они, а не куски гравия мешали ей двигаться, впиваясь в подошвы. Подойдя к дому, она высвободила руку и решительно направилась к калитке.

- Погоди.- окликнул её Павел, затем приблизился к ней и прикоснулся губами к её щеке. Он стоял так близко! Ей казалось, что он слышит её сердце, так оно бешено застучало в груди! Это лёгкое прикосновение вызвало в ней такой взрыв эмоций, что захотелось броситься ему на шею, почувствовать его губы своими губами, но вместо этого она расплакалась и уткнулась лицом к нему в грудь.

На что он погладил её по голове и произнёс:

- Глупая ты, Милка! Хорошая, но глупая!

На что Людмила отстранилась и с вызовом сказала:

-Я знаю, что я дура!- и с этими словами стремглав побежала во двор.

Потом она долго плакала, так и уснув в слезах.

Мила всячески старалась забыть, не думать о нём, но мысли то и дело возвращались в тот вечер, к нежным прикосновениям его губ.

Павел снова появился в её жизни, когда она была уже студенткой, а он закончил университет. Встретились случайно. Он был один, да и она одна пошла на дневной сеанс, чтобы увидеть недавно вышедший фильм. Павел присоединился к ней, узнав, что она идёт в кино. В кинотеатре сидели рядом, и она плохо вникала в содержание, всё внимание было занято Павлом. Случайное соприкосновение с ним вызывало в ней бурю эмоций и воспоминаний, обнуляя все прежние попытки забыть его. И ей уже не хотелось ни о чём другом думать, ей вообще ничего не хотелось, только бы он был рядом, только бы была возможность слегка, словно невзначай, коснуться его.

А потом долго гуляли по парку, сидели в кафе и много-много говорили. Тогда, расставаясь, он обронил, что зайдёт как-нибудь к ним и за эту фразу она ухватилась, как за соломинку. Надежда на отношения вновь вспыхнула в ней, манящим пламенем. И она, словно мотылёк, вновь полетела на этот огонь. Снова все мысли были только о нём. Об одном воспоминании что-то сладостно-тягучее обволакивало всё внутри, и реальность переставала существовать. Хотелось быть в этом бесконечно. Она постоянно ждала его. Особенно, когда на улице шёл дождь. Почему-то ей казалось, что он придёт именно в такую погоду. Весь промокший, с взъерошенными волосами, а она будет целовать его мокрое лицо, по которому будут стекать капли дождя. Эта картинка так часто возникала в её воображении, что она уже почти поверила в её реальность. Чтобы легче переносилась разлука, Мила начала писать ему письма. Писала обо всём, рассказывая, как прошёл день, о делах и, конечно же, о своих чувствах. Словно он был в длительной поездке, а не жил неподалёку в одном с ней городе. Аккуратно сворачивала исписанные листы бумаги и, запечатав в конверт, убирала в картонную коробку из-под обуви.

Как-то Лёвка очень обыденно, словно, между прочим, сказал, что Павел женится. Но для Милы это прозвучало, как «гром среди ясного неба». Вначале она даже не поняла смысл сказанного братом. Потом лавина вопросов закружилась в голове громким хороводом. Как она тогда смогла уговорить Лёвку взять её с собой, она не помнила, но то, как сидела в окружении его друзей и молча смотрела на Павла, не забудет никогда! Он отводил от неё взгляд, она же, напротив, искала его глаза. И когда те встречались, то внутри всё кричало:

-Как же так! Я ведь люблю тебя! Никто и никогда не будет любить тебя, как я! Не бросай меня! Без тебя я не смогу двигаться, дышать! Да что там говорить, я не смогу без тебя дальше жить!

Вслух тогда она так и не проронила ни слова, не было и слёз. Словно внутри взяли и всё заморозили. Два дня она лежала, не вставая с кровати, на третий день пошла на учёбу, но передумала и пришла на набережную, купив по дороге пачку сигарет. Неумело закурила, слыша где-то, что это помогает. Но вместо облегчения, задохнувшись от дыма, долго кашляла. Выбросив сигареты, взяла лежащий на берегу осколок кирпича и нацарапала на каменной стене:

-Пашка, я люблю тебя!

Потом долго бродила по пустынному берегу. Погода была с ней в унисон. Тяжёлое осеннее небо свисало тёмными тучами, грозя в любой момент разразиться дождём. Пронизывающий колючий ветер безжалостно трепал её волосы, одежду, добираясь до тела.

У Людмилы с того дня внутри образовалась пустота. Словно кто-то взял и вынул оттуда надежду, мечту, взлелеянные чувства. Мысли о Павле приобрели болезненность, они, словно метастазы, расползлись по всему телу, обездвиживая и парализуя её. И уже некому было писать письма, которые словно надсмехаясь над её наивностью, теснились в набитой доверху коробке. Она взяла её, вышла во двор и подожгла. Долго стояла и смотрела, как догорает содержимое, постепенно превращаясь в кучку пепла. Мила так надеялась, что вместе с этим уйдёт давящая на неё тяжесть, но этого не произошло. Она понимала, что надо двигаться дальше, только не представляла как. Жизнь шла, но как-то по привычке, можно сказать, что без её участия. Когда Людмила узнала, что Павел с женой перебрался в Москву, а впоследствии вообще уехал из страны, то в тайне надеялась, что его отъезд поможет ей не вспоминать о нём, но этого не случилось. Его образ неотступной тенью следовал рядом. Не проходило и дня без воспоминаний о нём. Так тянулись монотонной чередой недели, месяцы, года. Нельзя сказать, что в её жизни не происходило никаких событий, встреч, знакомств. Всё это было. Но было это пресным, безвкусным.

Так случилось и с Виктором, которого знала ещё с детства, они жили на одной улице. Их матери дружили. Когда тот ушёл в армию, а после остался сверхсрочно, то его мать, приходя к ним в гости, рассказывала о службе сына и всегда просила её:

-Ну, напиши ты ему хоть пару строк. Ведь не чужие люди, знаете друг друга с детства.

В один момент Людмила, что называется, сдалась и отправила ему поздравление с праздником. Виктор ответил, и завязалась переписка. Она была так, ни о чём. Какой-то набор дежурных фраз ни к чему не обязывающий. А когда Виктор вернулся, то она была приглашена на вечеринку в честь его возвращения. На ней ловила на себе любопытные заинтересованные взгляды и шушуканье за спиной. Когда поняла, что все принимают её за девушку Виктора, то поспешила уйти. Он догнал её у двери, натянул куртку и вызвался проводить. Когда подошли к дому Людмилы, то попросил разрешения войти.

-У тебя же гости. - возразила она.

-Гостям и без меня неплохо.- ответил он, уже проходя во двор и закрывая калитку.

В доме они оказались одни. Сняв верхнюю одежду, прошли в комнату. Она хотела включить свет, но он не позволил ей сделать этого. Виктор вплотную приблизился к ней и поцеловал. Затем, словно исполнив какой-то долг, с явным облегчением уселся в кресло, откинувшись на спинку. Мила, машинально стерев с губ остатки его поцелуя, подумала, что всё-таки хорошо, что здесь темно, и он не увидел её жест. Сама же прошла, села в соседнее кресло и включила рядом стоящий торшер.

-Значит, ты так и живёшь?- произнёс Виктор, оглядывая комнату.

-Значит, так и живу. - согласилась она.

-Ты знаешь, вообще-то ты девчонка ничего.

-Как это? Совсем ничего?- переспросила Мила.

- Ну, симпатичная, даже красивая. Моя мать говорит, что ты мне подходишь!

-Подхожу, для какой цели?- уже с каким-то вызовом спросила она, подавляя возникающее раздражение.

-Как для какой? Чтобы общаться. Ну, а впоследствии пожениться.

-Об этом тебе тоже мама сказала?

-Ну да. Да и я не против.

-Это очень важно, что ты не против, да вот только я не готова.

-Дак подготовишься ещё. Время терпит, не завтра в ЗАГС.

-Время-то терпит, только я не терплю.

-В смысле?- не понял Виктор.

-Да замуж за тебя не пойду ни сейчас, ни потом.

-Не понял. А зачем тогда всё это?

-Что?- не поняла Мила.

-Переписка эта, звонки?

Девушка пожала плечами:

-Поддержать тебя хотела. Так сказать, в суровой военной службе.- Она посмотрела на парня, который уже не сидел, раскинувшись в кресле, а весь напрягся и даже как-то скукожился. Ей стало жаль его.- Ты извини, что невольно давала тебе надежду, но мама твоя ошибается. Мы совсем не подходим друг другу.

Спустя минуту, тяготившую обоих, Виктор встал:

-Ну, я тогда пойду.

-Иди.- тихо сказала она и добавила вслед.- Ты Вить, не обижайся!

Позже пришла Людмилина мать и с порога спросила:

-Что у вас с Виктором было?

-Ничего не было и не могло ничего быть.

- Да ты с ним, вроде как..- но Мила перебила её, не дав договорить:

-Да с каких это пор переписка стала причиной жениться! Знала, так ни одного слова бы не написала!

-Да никто тебя замуж не гонит. Повстречались бы, может, что и получилось.

-Что получилось, мама? Я Витьку, как облупленного знаю. Никогда бы у нас с ним ничего не получилось. Если мои письма вызвали такую реакцию, то представляю, что сделали бы наши встречи.

-Да я не только о Викторе говорю. Тебе нужно о семье подумать, встречаться с парнями, общаться.

Далее последовал её рассказ о произошедших событиях.

Оказалось, когда Витька вернулся домой, то сильно напился и нёс такую околесицу по поводу женской верности и любви, что весь дом, включая гостей, буквально замер в изумлении. В завершении всего его мать заявила, что от Людмилы она такой подлости не ожидала! Закончила своё повествование мать Милы словами:

- Если с вами ничего не ясно, то подругу, похоже, я потеряла.

- Да как не ясно, мама?- возразила Мила.- Очень даже всё ясно и понятно. К вашему Витьке я сейчас вообще на пушечный выстрел не подойду во избежание разных недоразумений!

Переживала мама напрасно. Подруга никуда не делась. Видимо то, что она имела от Людмилиной матери, в виде денег взаймы и прочих бытовых мелочей, перевешивало задетое самолюбие. Только на Милу она стала смотреть с пренебрежением, а при малейшем случае подчёркивала достоинства сына и благополучие его семейной жизни. Кстати, подходящую жену для него она всё-таки очень быстро нашла.

Потом Мила не раз благодарила бога за то, что тот отвёл её от такой семьи и от такой свекрови, которая бесцеремонно руководила, не без Витькиного, конечно, молчаливого согласия, его жизнью.

Замуж Людмила всё-таки вышла. Познакомилась она с будущим мужем, когда уже работала в научной библиотеке. Он писал работу и подыскивал к ней материал. Его филологическое образование подтверждалось правильностью и красотой его речи, и Людмила не заметила, как стала неофициальным соавтором в этой работе. Ухаживал он так же красиво, как и говорил, и скоро они стали встречаться. Его поцелуи не были, что называется «сногсшибательными», но отвращения не вызывали, что можно сказать и о минутах близости. Правда каждый раз на месте Алексея она представляла Павла, но это не остановило её, когда тот предложил пожениться. А надежда на то, что «стерпится-слюбится», укрепила её в данном решении.

Их брак продлился не более полутора лет и распался, когда Мила уличила мужа в измене. Развод она восприняла спокойно. Внутри тогда не было ни боли, ни сожаления, словно она находилась под действием анестезии.

Прошло около пятнадцати лет, когда Мила нашла Павла в соцсетях. Это случилось перед самым Новым годом. Возможно предновогоднее настроение, когда вопреки всему, ожидаешь чудо, побудило её взять и написать ему сообщение с поздравлением. Он ответил, и началась их переписка. Впрочем, перепиской это трудно было назвать. Так, небольшой обмен фразами, сообщениями, смайликами. И опять все её мысли были о нём. Она могла открыть его фото на компьютере и долго разглядывать черты его лица, мысленно разговаривая с ним. Могла просто сидеть, представляя его рядом. Она уже не пыталась отогнать его образ, а всецело предавалась этому занятию. И одно только осознание, что он существует, живёт, дышит, пусть не рядом, а просто в этой жизни, наполняло и её жизнь смыслом. Эмоции от каждого полученного сообщения раскрашивали яркими бликами её серую жизнь, ей доставляло удовольствие вспоминать о них, смакуя в памяти.

Как-то он написал, что будет проездом в их городе и предложил встретиться. И снова, как в юности, её душа, казалось, отделилась от тела и закружилась в радостном вихре где-то в небесах! Вокруг всё окрасилось яркими цветами, переполняя радостными эмоциями ожидания. Она ждала и одновременно боялась этой встречи. Ум заставлял сомневаться в её целесообразности, предостерегая от разочарования. Она, конечно, понимала, что образ Павла, если не полностью, то большей частью, придуман ею. Подлила масло в огонь и её школьная подруга Марийка, приведя в пример слова Юлии Друниной:

Не встречайтесь с первою любовью, Пусть она останется такой — Острым счастьем, или острой болью, Или песней, смолкшей за рекой.

Не тянитесь к прошлому, не стоит — Все иным покажется сейчас… Пусть хотя бы самое святое Неизменным остается в нас.

Но что-то сильное и настойчивое не позволяло прислушиваться ни к голосу разума, ни к советам подруги и она с трепетом ждала этой встречи. В назначенный день Мила сделала причёску, макияж, нарядилась в тщательно подобранный наряд и стала ждать обещанного звонка. Она то и дело поглядывала в зеркало, поправляя причёску, придирчиво вглядывалась в своё лицо. При этом всё своё внимание сосредоточила на телефоне. Звонка тогда она так и не дождалась, а вот сообщение пришло. В нём говорилось о том, что планы его поменялись, и он вынужден отложить их встречу! Мила несколько раз прочитала это сухое сообщение, не веря своим глазам. Вернее, не хотела им верить. Её душа, парившая в поднебесье, стремительно стала падать вниз, а затем, словно зацепившись за электрический провод, как сдувшийся шарик, повисла на нём бездыханно. Мила тогда долго слонялась по городу. Такая нарядная, ухоженная, но жутко одинокая и опустошённая. Когда вдруг пошёл дождь, то она расплакалась вместе с ним. Плакала отчаянно, навзрыд, как плачет ребёнок, которому обещали праздник и обманули.

С тех пор сообщения сошли на нет. Павел всё реже и реже появлялся в соцсетях, а скоро и вовсе пропал. У Людмилы, в очередной раз, внутри вновь всё остановилось, замерло, рассыпалось, а снаружи потеряло смысл и вкус. Она ничего, кроме болезненно-щемящего чувства, не испытывала. И опять потянулись безликие дни, и бесконечно одинокие вечера.

Глава 2

В это субботнее утро было всё, как обычно. Проснувшись, долго лежала в кровати. Когда поняла, что время уже слишком много, заставила себя встать, приготовить завтрак, поесть. Всё, как всегда, на автомате. Не испытывая ни вкуса, ни эмоций. Проходя по коридору, запнулась о коробку с Лёвкиными журналами. Она давно собиралась их выбросить, но брат не давал, клятвенно уверяя, что заберёт их себе. Единственная за всё утро эмоция раздражения заставила её позвонить ему. После короткого приветствия, Мила ультимативно заявила:

-Лёвка, долго ещё я буду запинаться за твою коробку? Если сегодня не заберёшь, то я выкину её к чёртовой матери!

На что брат ответил:

-Заберу сестрёнка, заберу. Только не сегодня. Сегодня мы с Павлом встречаемся.

Её, словно жаром обдало. Она переспросила:

-С каким Павлом?

- Как с каким? У меня в друзьях всегда был один Павел.

-Он разве здесь?

-Да он месяц уже как в городе. Ты разве не знала?

Мила ничего не ответила. Она не верила своим ушам. Чувствовала, как в висках застучало и перехватило горло. Она прокашлялась, прежде чем спросить:

-И надолго приехал?

-Говорит, что навсегда.

Дальше она плохо помнила и плохо соображала. Знала только одно! Ей необходимо его увидеть. Она стала быстро приводить себя в порядок, торопливо натягивать одежду. И вот она уже мчится в такси. Но как же медленно они едут! Как долго стоят на светофорах! И как бешено стучит сердце, подгоняя секунды, цифры которых не спеша расползаются в красном свете. Наконец, машина останавливается у дома. Мила, выскочив из неё, вбежала в подъезд и устремилась вверх по лестнице, не в силах ждать лифт. Только перед дверью слегка перевела дыхание и нажала кнопку звонка. Дверь открыл Лёвка:

-Мила? Ты как здесь?

Но она смотрела мимо него, пытаясь увидеть Павла и ничего не ответив, вошла в квартиру. Сразу прошла в комнату и замерла на пороге. Он, действительно, был здесь! Рядом. На расстоянии вытянутой руки. Она так много раз представляла их встречу, что сейчас даже засомневалась в ней. Но это не сон, не видение и не глюк! Это самая настоящая реальность!

-Привет.- говорит Павел, а Мила не может ответить. Слова в горле толпятся, отталкивая друг друга, и не дают произнести ни звука. Она просто кивает в ответ. Каким-то отдалённым эхом звучат слова брата:

-Ну, раз приехала, так раздевайся!- он помогает ей снять пальто.- Видно нам не удастся поговорить наедине,- это уже к Павлу, но Мила не вникает в смысл сказанных слов. Она не отводит взгляда от гостя, словно боится, что тот так же неожиданно исчезнет, как и появился!

А потом всё было, словно во сне. Мужчины говорили, а она молча сидела и слушала. Ей было всё равно, о чём идёт речь. Главное, что он был, смотрел, говорил, дышал, а она слушала, и каждое его слово приводило в движение, застывшую у неё внутри, жизнь. Она не знала, сколько времени прошло, очнулась от слов брата:

Мила, я тебе такси вызвал.

-Хорошо.- отозвалась она и добавила, обращаясь к Павлу,- Ты ведь меня проводишь, Паша?

И он не смог ей отказать. Доехав до дома, Павел хотел было попрощаться, но она остановила его и тихо, но уверенно попросила:

-Зайди ненадолго.

Когда вошли в квартиру, то она вскинула руки, обхватив его шею, и припала к его губам.

А дальше картины, которые она так долго рисовала в своём воображении, одна за дугой стали оживать, приобретая реальные очертания. Они наполняли Людмилу ощущениями, запахами, эмоциями и вкусом. Она просто купалась во всём этом!

Павел поселился на старой родительской даче. Та находилась недалеко от города, на берегу водохранилища, которое местные окрестили морем. Людмила ничего у Павла не спрашивала. Ей было достаточно того, что он был один, рядом и, со слов брата, вернулся навсегда. Она ежедневно вставала чуть свет, чтобы вовремя добраться до работы, вечером же возвращалась, толкаясь в переполненной электричке. И ничего, что ежедневные поездки составляли больше трёх часов! Её совсем не страшил быт с удобствами на улице и водой из колодца. Главное, он был рядом, а всё остальное меркло в сравнении с этим. Только однажды она спросила:

- Почему ты безвылазно находишься здесь?

На что Павел, как ей показалось, нервно ответил:

- Мила, я не заставляю тебя мотаться каждый день сюда!

Она сразу же пожалела о том, что спросила и, поспешив закрыть тему, сказала:

-Да что ты! Прости меня, это я так, из дурацкого любопытства спросила.

Но после этого он всё чаще стал отправлять её домой, ссылаясь на то, что ему необходимо побыть одному. Милу порой это даже несколько обижало, но она беспрекословно выполняла его просьбы. В остальном их отношения складывались прекрасно. Они были вместе, много гуляли, разговаривали. Вернее говорил он, а она, словно заворожённая слушала, порой, совсем не понимая его. Так он однажды заговорил о своей дочери, на вопрос Людмилы:

-Ты скучаешь по ней?- ответил:

- Важно окружить ребёнка любовью, но не в смысле чрезмерной опеки, тотальной заботы, глобального беспокойства, а раскрыть ему доверие к миру. Вернее не глушить его, ибо оно уже есть, оно врождённое. Но этому, к сожалению, я не могу её научить. В данной ситуации ей лучше оставаться от меня подальше.

Эти слова показались странными, непонятными. Она хотела было уточнить и про любовь и про ситуацию, но не стала. Они лежали в натопленной бане. Она была новой, Павел построил её сразу, как вернулся. Приятно пахло деревом и берёзовыми вениками. Он любил баню. Но не в привычном смысле этого слова, с парной, купелью и купанием в снегу. Он любил мягкое тепло. Ложился на полку, Мила пристраивалась рядом, и они долго лежали молча, лишь изредка перебрасываясь фразами. Так было и сегодня. Мила не стала перебивать это блаженное состояние вопросами, только нащупала его руку и сжала его ладонь.

В тот год, в самом начале осени, неожиданно выпал снег. Даже ещё не все деревья были охвачены осенней позолотой, на многих в полном объёме сохранялась зелёная листва, а снег шёл всю ночь огромными пушистыми хлопьями, и к утру покрывал всё вокруг. Когда вышли на улицу, то ноги проваливались по самую щиколотку, оставляя внушительные следы, а окружающее зрелище привело в восторг. Мила, смастерив снежок, кинула в Павла, он, с возгласом:

-Ах, ты так!- ответил ей! А затем просто закидал её снегом. На что она подняла руки и со словами:

-Сдаюсь, сдаюсь!-кинулась к нему в объятья. Она ещё не успела перевести дыхание, как он заговорил:

-Глядя на зелёную листву с огромными шапками снега, задумываешься о том, что мы привыкли мыслить в полярностях: это хорошо, это плохо. Это правильно, а это неправильно, постоянно оценивая всё и всех вокруг. А природа берёт две полярности, соединяет и получается прекрасный шедевр. И ты понимаешь, как тщетны твои попытки вместить всё это в свои шаблоны. Глядя на это яснее понимаешь, что сам навешиваешь всему ярлыки. На самом деле в жизни нет этих полярностей, а лишь одно усиливает другое.- он улыбнулся, прижимая её к себе,- Вот такие размышления вызывает один только снегопад.

В ту осень они много гуляли, много говорили, но никогда не затрагивали будущего. Да, впрочем, и о прошлом не упоминали. Павел, казалось, умышленно обходил эту тему стороной, а Людмила и не настаивала. Ей хорошо было сейчас, и она наслаждалась каждой прожитой минутой. Внутри иногда возникало какое-то беспокойство, и в голове появлялась мысль о том, что так не может продолжаться вечно. Но она тут же гнала всё это прочь, уверяя себя, что выстрадала своё счастье, а теперь получает заслуженные дивиденды.

Шёл ноябрь. Погода была превосходной! Солнечной и безветренной. Мила шла по заснеженному склону, стараясь ставить ноги точно на протоптанную дорожку, иначе можно было увязнуть в снегу. Подойдя к воде, сделала шаг и, словно перешла в другую реальность. Она увидела прекрасное море. Оно совсем не замёрзло, очень чистая вода, видно всё, лежащее на дне. И уже, стоя на песке, на миг залюбовалась перемешенными в нём разноцветными камешками. Затем побрела вдоль кромки воды, наблюдая за волнами, которые спокойно и умиротворённо плескались, ложась вдоль берега кудрявыми завитками и лаская слух. Людмила почувствовала, как всё это завораживает, очаровывает и придаёт действительности нереальные очертания. Данное состояние было схожее с медленным утренним просыпанием. Когда ты с одной стороны находишься во власти сна, а с другой уже проснулся и вокруг тебя оформляется реальность в виде давно знакомых предметов, но они, ещё затянуты образами сна и поэтому кажутся необычными, таинственными и загадочными.

Солнце, попадая на водную поверхность моря, искрилось золотистым светом, оставляя слепящую дорожку на водной глади. Мила подставила лицо солнечному теплу, прикрыла глаза и сквозь ресницы наблюдала за слепящим её фейерверком солнечных брызг. Затем развернулась и увидела, как снег сыплется с деревьев, в воздухе рассыпаясь на крошечные крупинки, которые, проходя сквозь лучи, превращаются в слепящие брызги. А ещё, как прибрежные кусты украсили себя множеством различных сосулек! Они были разной формы и длинны. Мила подошла к ним и коснулась. Под руками сосульки со звуком разлетелись в разные стороны, что побудило её сильнее ударить по ним, словно по музыкальному инструменту, и вновь слушать и слушать этот многоголосый звон.

Она увидела подошедшего Павла и проговорила вслух:

-Боже, как красиво!

-Да. Тройственность состояния. Гармония и совершенство.- отозвался он.

-Почему тройственность?- не поняла Мила.

-Потому, что вода одновременно в трёх состояниях. В жидком, кристаллическом и в состоянии пара. И нельзя сказать, что какое- то состояние лучше, важнее, полезнее. Как и любое человеческое состояние прекрасно.

- Ты хочешь сказать, что находится человек в восторге или скорбит по случаю потери – это одинаково прекрасно?

- Человеку, наверняка так не кажется. Но одно без другого невозможно. Они усиливают друг друга, что даёт возможность прочувствовать, прожить каждое состояние ярче! А заодно решить, где тебе комфортнее, в каком ты желаешь пребывать.

-Кто же, по своей воли, закажет боль потери?

-Заказываем и даже очень! Гордимся болью, ждём её, лелеем! Ставим памятники мученикам и пропитываемся болью насквозь, веря, что только через неё можно проявиться в этом мире, утвердиться, прославиться.

-Интересно, а есть ли вообще памятники счастью?

- Может и есть, только их не разглядеть за вселенской скорбью!

Они шли по берегу, подставляя лица ласковому солнцу. Под ногами шуршал песок, вперемежку со снегом. Павел продолжил:

-Счастье быстротечно, иллюзорно, неуловимо. Это о горе можно говорить в мельчайших подробностях, а что скажешь про счастье? Как его выразить? О нём не трубят на каждом углу. Что говорить о том, что так естественно? Свежее утро, рассвет, закат, шум прибоя или шелест листвы. Стук дождя по подоконнику или послеобеденный летний зной. И мы привыкаем жить, не замечая счастья. Мы впитали это в себя с молоком матери. Привыкаем акцентироваться только на драматических деталях. И вот нам уже солнце светит не достаточно ярко или, напротив, обжигает, дождь идёт некстати или его давно не было, снега то мало, то много. Мы во всём видим только то, за что можно зацепиться, чтобы почувствовать боль, искренне веря, что только через неё можно почувствовать себя живым. Это не даст нам бонусы попасть в рай, но зато сможет легко загнать в угол, из которого ох, как тяжело выбраться!

Как заставить себя радоваться, когда радостно? Ведь порой даже трудно улыбнуться приятному или весёлому в своей жизни. Мышцы лица просто забыли, как это делается, гримаса скорби не позволяет этого.

-Мои не забыли!- проговорила Мила улыбаясь и подставляя своё лицо для поцелуя.

Павел приобнял её и продолжил, глядя в доверчивые глаза:

- В какой- то миг понимаешь, что незначительное, простое, мимолётное, которое раньше не замечал совсем, и есть самое главное.- он нежно коснулся губами её лица.- Я, наверное, утомил тебя своими рассуждениями?

-Да что ты! Не утомил.- возразила Мила.- Мне так нравится, когда ты говоришь. А ещё когда ты так рядом, совсем близко и весь мой, мой, мой.- с этими словами она ещё крепче прижалась к нему.

В тот день, вернувшись с прогулки, она занялась приготовлением ужина. Когда всё уже было готово, Павел неожиданно произнёс:

-Мила, я хочу, чтобы ты уехала.

-Прямо сейчас?- растерянно уточнила она.

-Да, прямо сейчас!

-Но ужин..- она не договорила, Павел перебил её:

-Я хочу побыть один.

Людмиле так не хотелось оставлять его, не хотелось возвращаться в свою пустую городскую квартиру, и она тихонько попросила:

-Можно я останусь, я не помешаю тебе.

-Нет!- резко и с вызовом произнёс Павел.- Я хочу, чтобы ты уехала.

- Но почему? - вновь попыталась возразить Мила, но он всё больше раздражался, и каждое слово зазвучало с металлом в голосе:

-Неужели не понятно? Я хочу побыть один. Мне мешает твоё присутствие! Мне мешаешь ты, твоё внимание, твоя кошачья любовь!

Каждое его слово, словно пощёчиной по лицу, било её. Щёки начали гореть, внутри всё сжалось от внезапно охватившей обиды. Она стала молча натягивать на себя одежду. Слёзы душили, пытаясь вырваться наружу. Подойдя к двери, уже готова была выйти, как услышала грохот. Обернувшись, увидела лежащего на полу Павла. Мила бросилась к нему, начала трясти, хлопать по щекам, увидев, стоящий на столе стакан с водой, плеснула ему в лицо. На что Павел медленно приоткрыл глаза.

-Господи, слава богу! Я сейчас скорую вызову!- Мила кинулась к сумке, чтобы достать телефон, но Павел остановил её:

-Не надо!

-Как не надо? Тебе ведь плохо.

-Я сказал не надо!- глухим, но твёрдым голосом проговорил мужчина.

Мила послушалась, взяла полотенце и стала промокать его мокрое лицо.

-Сейчас пройдёт.- произнёс он и попросил,- Дай подушку.

Мила вскочила, принесла подушку и подложила ему под голову.

-Там лекарство и шприцы.- он показал на тумбочку, стоящую в углу,- Ты можешь сделать укол?

-Я никогда не делала.

-Тогда просто набери лекарство.

Мила трясущимися руками откупорила ампулу и, набрав в шприц содержимое, протянула Павлу. Тот, немного приспустив штаны, воткнул иглу в оголённое бедро. После чего, отбросил шприц и вновь откинулся на подушку. Так он лежал, закрыв глаза, а она сидела рядом, боясь пошевелиться. Через какое-то время он тихо произнёс:

-Я напугал тебя? Прости.

-Что это было?- только и могла произнести она, но Павел не ответил на её слова, а продолжал:

-Помоги мне на кровать перейти.

Там он сразу уснул и проспал до утра. Мила же в ту ночь не сомкнула глаз. Проснувшись, Павел вёл себя, словно ничего не произошло. Она вновь повторила свой вопрос:

-Паша, что это было? Тебе надо к врачу.

-Мне уже никуда не надо. Прости меня, пожалуйста.

- Если за вчерашнее, то я не сержусь.- перебила его Людмила.

-Не только. За всё прости. Я всегда знал, что ты ко мне не равнодушна и всегда использовал тебя. Вот и сейчас, я снова тебя использовал!

Мила замотала головой, пытаясь возразить, но Павел не дал ей сказать:

-Не перебивай. У меня опухоль в мозгу. Не операбельна. Я умираю. Узнав про это, расстался с семьёй и приехал сюда умирать. Я не хотел, чтобы они увидели меня беспомощным, теряющим силы. Я и здесь не хотел ни с кем общаться. Но я оказался слабым! Я ненавижу себя за это! Понял одно, что жить можно одному, а умирать одному страшно. И чтобы я не делал, какие бы слова правильные не говорил, смерть страшит меня, и я ничего не могу с этим поделать. И тебя я вновь использовал, я ухватился за тебя, за твою любовь, как за соломинку, как вампир, как слизняк. Я подумал о чувствах своих близких, но не позаботился о твоих. Я и сейчас не могу от тебя отказаться и, как бы это эгоистично не звучало, но я прошу, не бросай меня. – он вдруг опустился перед ней на колени и опустив голову, добавил.- Мне очень страшно.

Мила рухнула на пол возле него и, оказавшись рядом, подняла его голову, приблизив её к своему лицу.

- Нет, не говори так. Вместе мы справимся с болезнью. Мы найдём нужных врачей!- пыталась возразить она, не веря в происходящее и в правдивость его слов.

-Мила. Я приехал из Израиля. Там лучшая в мире медицина и лучшие в мире врачи. Если хочешь мне помочь, то просто будь рядом. Сколько сможешь - будь. Ни по каким врачам я ходить не стану. Я хочу умереть дома, а не в больнице. Теперь ты всё знаешь. Тебе решать, покончить с негодяем, использовавшим тебя, или остаться.

Мила не дала продолжить, закрыв его рот рукой:

- Не говори так. Ты самый хороший, самый любимый и самый родной.

Он, перехватил её руку и, вложив в свои ладони, стал целовать. Затем продолжил:

-Я приму любое твоё решение. Если, не смотря ни на что, вдруг решишь остаться, то пообещай больше не напоминать мне о болезни. Я и без тебя об этом хорошо помню. – Павел помолчал немного, затем продолжил,- А ещё пообещай, что если станет совсем невмоготу, то ты не останешься со мной из жалости. А молча уйдёшь.

И она осталась. Взяла отпуск, затем совсем уволилась с работы. Научилась делать уколы и ухаживала за ним. Она старалась быть с ним постоянно, зная, что время невозможно остановить, а часы уже безжалостно отсчитывают его время. В глубине души всё-таки надеялась на чудо и верила, что его конец наступит не так скоро. Мила тогда много читала ему вслух, в том числе и Булгакова. Однажды он сказал, цитируя его:

-«Всё будет правильно, на этом построен Мир» Это не только очень мудрые слова великого Булгакова, но ещё и ключ, открывающий двери другого уровня, другого восприятия жизни. Довериться Миру, Вселенной, Судьбе, Богу! Не важно, как это назвать! Главное почувствовать, что всё, что с нами происходит – всё правильно.

А ещё они много говорили о смерти. Вначале Мила воспринимала эту тему с протестом, но потом поняла, что это очень важно для Павла и смирилась. Она читала ему книгу американского врача-реаниматолога Рэймонда Моуди «Жизнь после смерти», где тот писал о воспоминаниях людей, переживших клиническую смерть. Вследствие чего они переставали бояться смерти, на собственном опыте убедившись, что это лишь переход в иную реальность.

После этого прочтения, Людмила вдруг попросила Павла:

-Пообещай мне, что в другой жизни мы будем вместе. И я поверю тебе.

На что тот ответил:

-Мы и в этой уже вместе, эту жизнь нужно прожить достойно, а про другую не нам решать.

За две недели до Нового года, он вдруг попросил её:

-Мне очень хочется деревенского молока с чёрным хлебом.

-Хорошо.- откликнулась на его просьбу Мила. Лёвка сегодня должен продукты привезти. Попрошу его заехать в деревню.

-А не могла бы ты сама сходить? Здесь ведь недалеко, да и погода сегодня чудесная.

Людмиле не хотелось оставлять его, но она не смогла отказать ему в просьбе. На выходе он окликнул её, Мила обернулась.

- Я тебя так люблю! Спасибо тебе.- он смотрел, как ей показалась мимо неё, взгляд был устремлён куда-то вдаль, а глаза показались голубыми-голубыми.

-Я быстро.- улыбнулась в ответ Людмила и, выйдя на крыльцо, взглянула на небо. Вновь вспомнился его необычный взгляд. В голове вдруг пронеслась странная мысль: «Как будто небо смотрит его глазами».

Вернулась она быстро. Войдя в дом, окликнула Павла, но тот не отозвался. Пройдя в комнату, где оставила, лежащим на кровати, увидела его в той же позе, только с закрытыми глазами. Он был мёртв. Она взяла его руку, прижавшись к ней, в последний раз захотела почувствовать его рядом и вдруг поняла, что его здесь нет. Нет рядом, нет в этом теле. Словно на постели лежала восковая фигура, муляж, кукла! Всё, что угодно, только Павла здесь уже не было! Тогда она вышла на крыльцо и подняла голову вверх, всматриваясь в синеву, словно пытаясь ещё раз заглянуть в его глаза.

Дальше она плохо, что помнила. Приходили люди, говорились слова. Приехала из Израиля Лариса с дочкой. Она, узнав причину, заставившую Павла вернуться на Родину, искренне плакала и даже благодарила Людмилу, что та всё это время была рядом. Но все эти слова не трогали Милу. Внутри была только боль, которая затмевала собой всё. Ей казалось, что она от болевого шока, вот-вот умрёт. Но она не умирала, только иногда выпадала из реальности, когда засыпала, прижав колени к груди в позе, так называемого, эмбриона. А когда возвращалась, то испытывала отчаяние, обиду, злость, раздражение. Всё это суммировалось и увеличивалось в размерах, превращаясь в огромную сущность, довлеющую над ней. Та была огромна, захлёстывала так, что трудно было дышать, раздирая изнутри. Она не давала спать, будила среди ночи и Мила вновь обнаруживала себя в плену этой боли, состоящей из огромного клубка разных мыслей, которые вызывали обречённость, разочарование, безысходность. Можно было её слегка заглушить алкоголем. Просто взять, немного выпить, снять напряжение, на миг почувствовать себя свободной, но… Наступало завтра и комок разрастающейся боли вновь главенствовал над ней!

Избавление от всего этого она видела лишь в одном – завершить своё бессмысленное существование! И стала думать как? Хотелось, чтобы сразу и если без физической боли не обойтись, то пусть её будет не так много. Однажды, когда стало совсем невмоготу, она наполнила ванну, легла в тёплую воду и полоснула лезвием по венам. Кровь хлынула, окрашивая всё вокруг красным цветом. Вначале это несколько напугало, но потом её окутала сонливость и Мила заснула, уже не чувствуя боли. Дальше она находилась в каком-то лабиринте, с дверями, усыпанными яркими блестящими стёклышками. Они передвигались, как в калейдоскопе, меняя узоры. Людмила пыталась найти выход. Но только делала шаг, дотрагиваясь до стекляшек руками, как картинка менялась и она попадала в другое пространство, с другой дверью, которая так же манила, блестя и переливаясь разноцветными стёклышками. Так она и блуждала по лабиринту, открывая и открывая бесконечное множество дверей, не находя выхода.

Очнулась в больничной палате, лежащей под капельницей. В первые моменты её охватило отчаяние и злость, за то, что ей не дали остаться там и найти эту злополучную дверь! Она закричала и попыталась выдернуть иглу, через которую с каждой каплей к ней возвращалась жизнь. Ей сделали укол, и она вновь погрузилась в сон. Но ни лабиринта, ни дверей в этом сне уже не было.

Всё лето она пролежала в больнице. С ней работал психиатр, оказывая психологическую помощь, задавая дурацкие вопросы, на которые совсем не хотелось отвечать. Делали инъекции, давали препараты. Это несколько притупляло возобновившуюся боль, но от них сильно болела голова. Из больницы её забрала мать, привезла к себе. Приглядывала за ней и водила в церковь. Однажды с ней даже разговаривал батюшка, рассказывая о страшном грехе самоубийства и о последствиях, которые ждут грешника. И не то, чтобы это напугало её, но о вариантах самоубийства она прекратила думать. Но не перестала думать о смерти. Она засыпала с одной мыслью, с одним желанием не проснуться на следующий день. Но наступало утро, начинался новый день, и нужно было жить в этом дне. И она существовала, насколько позволяли ей силы. К своим, почти сорока годам, она была уверена в том, что всё в этой жизни она уже знает. То, что могло случиться с ней хорошего, то уже случилось. Взращивать в себе радужные мечты по поводу будущего, по меньшей мере, глупо! Она была уверена, что его, этого самого будущего, у неё просто-напросто нет! Оставалось только мечтать о лёгкой и быстрой смерти.

Осенью перебралась к себе в квартиру. Мать, хоть и с трудом, но всё-таки согласилась с решением дочери. Хотя контролировать её, звоня несколько раз на дню, не перестала. Мила даже снова начала работать. Правда, в малюсенькой библиотеке, но зато недалеко от дома.

Зима в тот год выдалась снежная, ветреная. Приближалась годовщина смерти Павла. В тот день она решила посетить дачу, где они были так счастливы. Она ели пробралась к дому, а, открыв его, долго стояла у входа, оглядываясь вокруг. Мила надеялась получить хоть маленькую частичку тепла от прошлых воспоминаний, но дом встретил её промозглым холодом, а притупившаяся боль, словно проснулась и когтистыми лапами стала расковыривать едва затянувшуюся рану. Стало трудно находиться в доме, и она бросилась вон. Ноги вязли в снегу, но Мила бежала до самой станции, а увидев подошедшую электричку, не раздумывая прыгнула в неё. Ей было неважно, куда та направляется, Она надеялась, что так можно убежать от того ужаса, который вновь болью разрастался в ней. В вагоне менялись люди, мелькали лица, а Мила сидела в углу в застывшей позе. Из этого состояния её вывела контролёр, просившая предъявить билет. Узнав, что его у Людмилы нет, категорично потребовала заплатить штраф или покинуть вагон. Так Мила оказалась на незнакомой станции. Проходя мимо небольшого автобуса, услышала:

-Тем, кому в Павловку, могу только до развилки довести. Там всё перемело.

Услышанное слово «Павловка» отозвалось в ней манящим именем – Павел! Она восприняла это как знак. В голове сразу возникло решение. Доехать до этой развилки, а дальше по заметённой снегом дороге! Бежать! Бежать, сколько хватит сил, а когда они иссякнут, то упасть для того, чтобы уже никогда не подняться! В этом ей никто не помешает, ведь там не ездят машины! И это не будет самоубийством, это будет просто несчастным случаем. Она поспешила сесть в автобус. Когда тот остановился у развилки, то она удовлетворённо отметила, что из него вышла одна. Вдогонку услышала вопрос водителя:

-Девушка, вам точно здесь нужно?

-Да! - утвердительно ответила Мила, даже не обернувшись на его голос. Автобус уехал, а она вначале пошла, а потом побежала. Падала, увязая в снегу, поднималась и снова бежала, пока силы не покинули её. Мила упала, касаясь разгорячённой головой снега. Почувствовала, как он тает на её лице, растекаясь по сторонам. Она с трудом поднялась, ещё чувствуя силы, и вновь пробежала, вернее, проковыляла ещё несколько метров. Так она вставала, бежала и опять падала, пока, наконец, упала окончательно, уже лицом в снег и всё мгновенно пропало. Наступила темнота и вдруг из неё вышел Павел. Мила потянулась к нему, а он посмотрел на неё сурово, даже недовольно и повернул по направлению к возникшей двери, через которую сновали люди. Он намеревался войти в эту дверь, но она окликнула его:

-Паша, ты куда?

Но Павел не отозвался, а молча вошёл в эту дверь, закрывая её за собой. Она начала стучаться, но та оказалась запертой. И уже совсем отчаявшись, почувствовала, что кто-то подхватил её на руки и понёс. Она не сомневалась, что это был Павел. Но он уже не болел, он был сильным, как тогда в юности, когда нёс её на своих плечах во время салюта. Доверчиво прижавшись к нему, Мила проговорила:

-Паша! Я знала, что мы ещё встретимся, что ты меня не бросишь.

Услышав в ответ:

-Меня зовут Григорий.- она согласилась:

-Хорошо. Мне не важно, как тебя сейчас зовут. Иди ко мне.

И почувствовав рядом сильное тело, начала стаскивать с него одежду, покрывая его поцелуями и чувствуя, как он помогает ей раздеться, а после сжимает в своих объятьях. А потом она испытала такое наслаждение, которого никогда не было в её земной жизни. И она шептала, боясь, что всё это мгновенно исчезнет, как и появилось:

-Ты ведь всегда будешь со мной? Ты ведь больше не оставишь меня? Обещай, что мы всегда будем вместе.- и вновь наслаждалась этим божественным состоянием. Да и как иначе? Здесь, в другом измерении, о котором они так часто говорили с Павлом, всё и должно быть именно так! В его словах она никогда не сомневалась, не сомневается и сейчас!

А потом они шли по огромному зелёному лугу, она не видела его лица, но чувствовала его рядом, держась за руку.

Глава 3

Григорий встал, почувствовав, что в доме стало свежо. Это и немудрено, учитывая, с какой интенсивностью дул ветер за окном, а печь топилась только ранним утром. Благо были приготовлены дрова, и он привычным движением стал укладывать их в топку, изредка поглядывая на свою гостью. Она появилась неожиданно, когда он возвращался домой. Уже стемнело, ветер усиливался, с завыванием поднимая и закручивая снежные вихри. Он чуть не наехал на неё, лежащую на дороге и уже изрядно запорошённую снегом. Спас от этого пёс, первым почуяв незнакомку. С трудом растолкав, и убедившись, что та жива, усадил впереди на свой снегоход. Ехал медленно, то и дело, поправляя её на сидении, потому что она норовила упасть, наклоняясь то в одну, то в другую сторону. Когда, с горем пополам, подъехал к дому, то на ноги встать она не смогла. Пришлось её нести в дом на руках. Он положил нежданную гостью на диван, стоящий недалеко от печки, разделся сам, затем подошёл к ней и стал стягивать сначала обувь, затем варежки, расстегнул и снял пуховик. Растёр водкой руки, ступни ног, затем снял свитер, майку и стал растирать спину, грудь. Гостья что-то бормотала, Григорий разобрал только имя Павел. На что он зачем-то уточнил:

-Я не Павел. Я Григорий.

Но это её ничуть не смутило, напротив, она доверчиво прижалась к нему, затем стала стягивать с него одежду. Григорий от неожиданности отстранился, но она цеплялась за него, упорно продолжая начатое, при этом целуя его оголённое тело. Такого соблазна он давно не испытывал и скоро перестал сопротивляться.

А сейчас он сидел возле разгорающейся печки, изредка посматривая на укрытую одеялом незнакомку, приходя в себя и силясь ответить на вопрос: «Что это было?»

Когда комната наполнилась приятным теплом, гостья откинула одеяло. Григорий увидел открывшуюся грудь. Картины недавней близости вновь и вновь всплывали в памяти, и до жути захотелось прикоснуться губами к этой манящей груди. Она отвернулась, оголив бедро и часть ягодицы. Данное зрелище, в свете пылающего в печи огня, окрашивалось какими-то нереальными красками. Всё это будоражило и возбуждало, не отпуская ни на минуту его внимание. Наконец, он не выдержал, подошёл и коснулся этого открытого места, проводя по нему рукой. На что незнакомка вздрогнула, обернулась, а затем резко села, поджав колени к груди и натягивая на себя одеяло. Григорий встретился с её испуганным взглядом.

-Ты кто?- задала она вопрос, озираясь по сторонам.

-Я Григорий.

Она с удивлением посмотрела на него, словно силясь что-то вспомнить, затем на лице появилась гримаса боли и она издала звук, похожий на завывание, затем упала, уткнувшись в подушку. Её тело начало содрогаться от рыданий.

Григорий, не понимая, сначала молча смотрел на неё, пытаясь хоть как-то объяснить её поведение, затем приблизился и дотронулся до плеча, на что гостья, с криком: «Не прикасайся ко мне!» - отпрянула, забившись в угол.

-Да что с тобой?- попытался выяснить он, но незнакомка уже кричала, осыпая его бранными словами:

-Урод! Подонок! Извращенец!

-Да что я такого сделал?- всё ещё пытаясь понять её поведение, спросил Григорий.

- Ты ещё спрашиваешь? Да ты меня изнасиловал!- выкрикнула она.

Он опешил:

-Чтооо? Яяя? Тебяяя? Да ты сама…- он подбирал слова к тому напору, с которым она обрушила на него всю свою страсть.- Ты набросилась на меня. Ты сама этого хотела!

Она снова завыла, закрыв лицо руками и качаясь взад и вперёд. Затем убрала от лица руки и, глядя обезумившими глазами, произнесла:

-Да как ты не понимаешь! Это всё равно, как с мёртвой! – затем вдруг задумалась и неожиданно спросила.- Как это называется, когда с покойником? А? Какая фелия?

-Некро…- неожиданно откуда-то вспомнив, подсказал слово Григорий.- Некрофелия.

- Вот! Ты даже знаешь, как это называется! - продолжала она обвинять его, словно знание значения этого слова было неоспоримым доказательством его вины.- Извращенец! Извращенец чёртов!- и она вновь завыла, уткнувшись в подушку.

- Ну, предположим, ты не очень-то на покойницу смахивала! – решил он оправдаться и, защищаясь, продолжил. - Я бы сказал, даже чересчур живой была!

Её тело продолжало вздрагивать от рыданий. Вдруг она замерла, развернулась и, сбросив одеяло, вскочила на ноги. Приблизившись к нему, вкрадчиво заговорила:

-А хочешь ещё? Тебе ведь понравилось!- она уже обнимала его, всё теснее прижимаясь.- Я знаю, понравилась. – уже без сомнения утверждала она, чувствуя, как его тело начало откликаться на её призыв. Затем, обвив его шею руками, быстро зашептала в самое ухо.- Только потом… Потом убей меня! Никто на тебя не подумает и даже не узнает!

Эти безумные слова привели его в чувства. Он с силой оттолкнул её со словами:

-Совсем уже офонарела!

По её телу прошла конвульсия, и она упала на колени, закрыв, словно от удара, голову руками. Так и сидела, не двигаясь. Григорий смотрел на её голую спину, на беззащитно выпирающийся позвоночник. Ему стало жаль её, и он проговорил:

- Иди, ляг на диван, на полу холодно.

Но она не отреагировала на его слова. Тогда он взял одеяло и накрыл её. Сам же вышел из дома, больше не в силах продолжать этот безумный диалог.

Погода продолжала бесноваться, моментально окатив его порцией колючего снега, который вяз в волосах и таял, растекаясь по лицу. Григорий остановился на крыльце, он не спешил прятаться от бурана, получая даже некоторое облегчение от его холодного дыхания. Через некоторое время из будки, нехотя и как бы недоумевая, вылез пёс Тихон. Подошёл, виляя хвостом, и ткнулся мордой в руку, будто спрашивая:

-Куда тебя понесло в такую погоду?

Григорий погладил его, потрепал за ухом, сам тряхнул головой, словно хотел сбросить с себя наваждение, затем произнёс:

-Попал я, Тишка, как кур во щи!

Потом пошёл загонять в гараж снегоход, брошенный возле крыльца, Долго возился там, скорее, от потребности чем-то занять себя, чем от необходимости. Когда вернулся в дом, то незнакомка лежала уже на диване. Он тихонько прошёл в спальню, не раздеваясь, повалился на кровать и даже не заметил, как провалился в сон.

Проснулся от стона и бессвязной речи, когда утренний свет уже пробивался в окна. Подойдя к гостье, увидел её, мечущуюся по постели и просящую пить. Григорий наполнил стакан водой, и, приподняв её голову, стал поить. Тело её горело, каждый глоток давался с трудом. Он чертыхнулся и на мгновение замер, соображая, что делать. Конечно, самое лучшее - отвезти её в райцентр, но всё перемело и в ближайшие дни это невозможно. Он, быстро одевшись, вышел на воздух и, сев на снегоход для скорости, отправился к Егорычу – местному знахарю, жившему на другом конце деревни. Звали его по-разному. Кто травником, кто целителем, а кто даже колдуном, но у всех, без исключения, он вызывал уважение, потому как не было в деревне ни одного человека, который бы не обращался к нему по тому или иному поводу. Был он немногословен, лечил травами, снадобьями и заговорами. Вот и на сей раз, осмотрев больную, пошептал что-то, положив ей руку на голову, оставил пузырёк с пахучим содержимым, велел из него капать в воду по 30 капель и поить каждые четыре часа. Сам обещал заглянуть вечером. Последующие сутки Григорий не отходил от больной, давая снадобье, меняя компрессы и измеряя температуру, которая словно застыла на отметке 39,5! Незнакомка лишь изредка открывала глаза, смотрела мутным взглядом и вновь забывалась.

***

Мила увидела Павла, сидящим в вагоне. Она радостно подбежала к нему, села рядом, проговорив:

-А мне сказали, что ты умер! А ты жив!

-Павел встал и вышел.

Мила хотела бежать следом и суетливо начала собирать свои вещи, но никак не могла найти их. В это время поезд тронулся, и она увидела из окна Павла, оставшегося на перроне. Людмила закричала, с просьбой остановиться, стала стучать по стеклу. Но поезд двигался, набирая ход, и никто не реагировал на её просьбу. Вдруг плач ребёнка заставил её замолчать. Она стала оглядываться по сторонам, пытаясь найти того, кто плачет. Но послышался лай собаки, который становился всё громче и настойчивее. В конце концов, Мила поняла, что это уже не сон и открыла глаза. Увидела у двери пожилую женщину, а рядом с ней лающую собаку. Та поняла, что Мила уже не спит, заругалась на псину:

-Да чтоб тебя леший задрал! Разбудил - таки!- затем продолжила, объясняя.- Григорий уехал, а его в доме оставил, чтоб за ним не увязался. А он вона как разгавкался! Сиди уж, неугомонный!- вновь обратилась она к собаке.- Хозяин сказал дома быть! Дома.

Пёс потоптался немного у порога и молча лёг, положив голову на лапы.

-Давно бы так!- оценила послушание собаки женщина и продолжила.- Григорий-то в райцентр по делам поехал, а меня попросил присмотреть за тобой. Меня баба Клава звать. Я в соседях тут живу. Она подала ей кружку с чаем:

-Нако вот, выпей. Егорыч велел! Чай это с травками от хвори.

Мила, почувствовав жажду, выпила всё содержимое сразу.

-Вот и хорошо, потом ещё попьёшь.- продолжила баба Клава, вновь наполняя кружку из стоящего на плите чайника и ставя её на расположенный у дивана табурет.

Потом принесла сухую майку и предложила переодеться. Только сейчас Мила почувствовала, что вся пропитана потом. После того, как поменяли бельё, ощутила облегчение, даже, как ей показалось, дышать стало легче. Вдруг пес зашёлся в звонком лае. На пороге появился мужчина в годах, он заворчал на собаку:

-Тихон! Ты чего расшумелся! Своих не признаёшь?

Пёс, словно извиняясь, завилял хвостом, при этом поскуливая.

-Ну, как тут наша болезная?- по-хозяйски обратился он к Людмиле.

- Да лучше, слава богу.- ответила за неё баба Клава.- Жар спал. Теперь с божьей помощью поправится.

-Вот и хорошо.- согласился мужчина. После положил руку Миле на лоб.

Людмила почувствовала тепло, идущее от руки, и удивилась этому. Мужчина пришёл с улицы, он был без рукавиц и такого тепла она не ожидала. А впрочем, скоро мысли стали путаться и она перестала обращать внимание на его руки. В голове возникали образы, сменявшие друг друга. Вначале заснеженное поле, затем голубое ясное небо, зелёный луг и журчащий ручей. Вначале возникала картинка с чёткими контурами, которые начинали размываться, словно водой, потом и вовсе исчезали, а на их месте появлялся следующий образ, следующая картинка. Всё это успокаивало и даже убаюкивало.

Мужчина убрал руку, наполнил из принесённой бутылки что- то пахучее в ложку и попросил Людмилу выпить. Она беспрекословно выполнила его просьбу. После протянул снадобье бабе Клаве со словами:

-Передай Григорию, чтобы тот поил этим болезную.- и уточнил. - По столовой ложке четыре раза в день.

На что та кивнула. Он же, попрощавшись, вышел.

-Как тебя звать-то?- поинтересовалась баба Клава.

-Мила.- ответила Людмила и добавила.- Я спать хочу.

-Поспи, девонька, поспи. Для тебя сейчас ничего пользительнее сна и нету. А я тебе пока курочку сварю, свеженькую. Только сегодня зарубили.- баба Клава ещё говорила и говорила, но Мила её уже не слышала.

Проснулась, когда соседки уже не было, но зато за столом сразу увидела Григория, тот отреагировал на её открывшиеся глаза словами:

-Проснулась? Вот и хорошо. Сейчас я тебе бульон куриный налью. Баба Клава сварила.

Он встал и направился к печки, гремя кастрюлей и наливая в кружку бульон, проговорил:

-Вкуснотища!

-Я не хочу.- ели сказала Мила, но он приподнял её голову и поднёс к губам кружку:

-Пей, как лекарство. Тебе это необходимо.

Мила сделала несколько глотков и отстранилась.

-Давай ещё, хоть немножко, ещё два глотка.- с настойчивостью в голосе произнёс Григорий, держа кружку у её рта. Она сделала ещё несколько глотков, затем откинулась на подушку со словами:

-Не могу больше.

-Ладно. – согласился он. А сейчас спину и грудь натереть надо.

Он взял со стола баночку с маслянистым содержимым и, подцепив на палец, попросил:

- Подними майку.

-Не трогай меня!- воспротивилась Мила.

-Не глупи!- попытался возразить Григорий.- Пойми, это не моя прихоть. Для тебя это жизненно важно.

После уговоров, Людмила всё-таки повернулась спиной, приподняв майку. Она ждала, что каждое движение его руки, при втирании мази, отзовётся протестом, который она испытывала внутри, но тело предательски млело от его прикосновений, что ещё больше вызывало раздражение. Поэтому, когда он закончил со спиной и велел повернуться, то она обмакнула свой палец в содержимое банки и произнесла:

-Я сама.

Григорий молча отстранился и спросил:

-Баба Клава сказала, что тебя Мила звать, а как полное имя?

-Людмила.- нехотя произнесла она.

-А как ты здесь оказалась?

Но на этот вопрос она не собиралась отвечать и, завершив процедуру, отвернулась к стене, показывая, что разговор закончен.

Утром следующего дня, Мила открыв глаза, застала бабу Клаву в доме. Та, увидев, что она не спит, заговорила:

-Проснулась, девонька! А я тебе тут травку приготовила.- она подала в кружке снадобье. Мила, не сопротивляясь, стала пить, а Баба Клава продолжала:

-Григорий меня позвал, помочь попросил, говорит, ты стесняешься. Давай переоденемся. Видишь, как хворь из тебя выходит. Вся майка мокрая. Я вот тебе тут принесла одежду. От внучки моей осталась. Тут и халатик и рубашка ночная, да и трусишки какие-никакие, уж не побрезгуй. У тебя-то всё одно ничего нет.

-Спасибо.- проговорила Мила.

-Да носи на здоровье! А Григорий-то надёжный и человек хороший.- вдруг она неожиданно перевела разговор.- Только горемыка он.

-Зачем вы мне это говорите? Он вообще для меня человек случайный.-сказала Мила, стараясь закончить возникший разговор.

-Да ничего в жизни случайного-то не бывает. Всякий случай имеет свою корысть. А на Григория всегда можно опереться. Он не подведёт. И тебя вот уже не было б на свете, коли не он.

-Да уж!- с раздражением подтвердила Людмила, про себя отметив, что давно бы была там, с Павлом, а не в этой дыре с этим горемыкой, как выразилась баба Клава.

А та продолжала:

-Он дом-то вона какой выстроил! Добротный! Для семьи старался. А семьи-то не получилось. Жена родами умерла, да и ребёночка не спасли. Вот и остался он один на всём белом свете. Третий годок как горюет.

«Вот и спасал бы свою жену, тогда бы не пришлось в дом полудохлых баб тащить!» - с раздражением прокомментировала про себя слова бабы Клавы Мила.

Прошло больше недели, прежде чем грейдер привёл дорогу в порядок. Стал ходить раз в день автобус от станции, доставлялись продукты. В общем, жизнь в деревне стала налаживаться. Обо всём об этом Людмила узнала от той же бабы Клавы. Григорий ежедневно отлучался, но всегда оставлял с ней соседку. От неё она так же узнала, что тот работает лесником.

-Делов у него всегда много: ежедневные обходы даже и сейчас, зимой. Потому как незаконные рубки случаются, да и за животиной приглядывать нужно. А по весне так и вовсе. Там и пожары, и болезни лесные всякие, высадка саженцев опять же, да и браконьеры случаются!- о Григории баба Клава могла говорить бесконечно и всегда в восторженных тонах. Скоро Мила знала о нём всё, или практически всё.

-Если он такой положительный, то чего ж его за это время никто к рукам–то не прибрал?- спросила однажды Мила, когда баба Клава затянула свою песню об идеальном Грише.

-Да много тут желающих было к рукам его прибрать, да и сейчас попытки не оставляют, но он однолюб видать. Знаешь, как у лебедей бывает? Если один погибает, то другой пары уже не ищет.

Это сравнение даже рассмешило Милу. Она вспомнила рыжий, вечно торчащий, ёжик волос на голове Григория и такого же цвета бороду. Его внешний вид явно не вязался с романтическим образом прекрасного лебедя. А если учесть его поведение в небезызвестную ночь, то достоинства о его верности, мягко выражаясь, были сильно преувеличены!

Мила снисходительно посмотрела на бабулю, которая с придыханием говорила про лебединую верность, но разубеждать не стала, только сказала:

-Плохо вы мужчин знаете, баба Клава.

- Мужчин, не спорю, может и плохо. У меня ж один всего он в жизни и был, Ванечка мой. А Гришу я с малолетства знаю. Без родителей рано остался, с тёткой жил, а потом и тётка померла. Тогда Гриша уже взрослым был. Из армии пришёл, в форме, красавец такой!- по тому, как бабуля описывала форму, Мила заключила, что тот служил в ВДВ. - К нему армейские друзья раз в год приезжают. Они тут, прямо во дворе, мясо жарят, разговаривают, бывает, аж, до утра засидятся! Ну, выпивают, конечно, не без этого. Дело-то молодое. Но всегда меру знают!

-А в фонтане не купаются?- не смогла сдержаться и съязвила Мила, но баба Клава не поняла подвоха и продолжала:

-А где ж ему взяться, этому фонтану? У нас отродясь его не было!

Прошло больше месяца, как она появилась в доме лесника. Утром соседка приносила парное молоко, которое ежедневно прямо-таки вливала в Милу, каждый раз убеждая её в «пользительности» данного продукта. Потом готовила еду, которую они сами ели, и которая оставалась на ужин Григорию. Тот приходил вечером, но Мила никогда не садилась с ним за стол, демонстративно ложилась и отворачивалась к стене. Разговоры тоже старалась не вести, на вопросы отвечала односложно или вовсе отмалчивалась. Только иногда украдкой наблюдала за ним. Следила за твёрдой, уверенной походкой, за движением его сильных рук, что пробуждало воспоминания той злополучной ночи, когда она была в его объятьях. Тело волнением отзывалось на эти воспоминания, что очень злило Милу, и она ругала себя за эту слабость. А однажды, она увидела его оголённым по пояс, когда тот вернулся из бани. Он сидел к ней спиной, пил чай, а она не могла оторвать глаз от его разгорячённого, манящего тела. Милу всё больше охватывали воспоминания их близости, а когда почувствовала нестерпимое физическое влечение, то испугалась этого. Она резко отвернулась, затаив дыхание и напрягаясь всем телом, подавляя его. Охвативший её стыд, усиливался чувством вины. Людмила расценила случившееся, как предательство по отношению к Павлу. Захотелось расплакаться, но она услышала голос Григория:

-Мила, может, ты хочешь в баню сходить?

-Да.- она ухватилась за эту возможность, надеясь стряхнуть с себя нахлынувшее чувство. Встала и пошла к выходу.

-Хочешь, я бабу Клаву позову помочь тебе?- услышала она вдогонку.

-Сама справлюсь!- бросила она, на ходу натягивая пуховик и закрывая за собой дверь.

Но желанного облегчения она не получила. Мила настраивала себя на мысли о Павле, вспоминая, как они вместе лежали в его бани. Но всё затмевалось рисующимися в голове картинками Григория, который недавно был здесь. В воображении вставало оголённое сильное тело, его руки, сжимающие её в объятиях, и воспоминания о ранее полученном наслаждении всё больше и больше захватывали её, заслоняя всё остальное. В теле разрастался сгусток из противоречивых чувств: физического желания близости, стыда, вины за это желание, злости и раздражения на виновника всего этого. Она не знала, как со всем этим покончить и разрыдалась. Это немного успокоила её, и Мила решила вернуться в дом. Выйдя на крыльцо, увидела Григория с одеялом в руках, которым он молча укрыл её ноги и, подхватив на руки, понёс в дом. Мила обмякла в его руках, положив голову на плечо. В этот момент она была готова на всё. Но Григорий, занёс её в дом, поставил на ноги и, убрав одеяло, произнёс:

-Чего с голыми ногами убежала? На дворе не лето.

Она с трудом поняла смысл его слов, а когда поняла, то нервно скинула с себя пуховик, и в одно мгновение, оказавшись в постели, вновь разрыдалась.

Григорий поднял и повесил пуховик. Услышав всхлипывания, подошёл к Людмиле и, дотронувшись до её плеча, спросил:

-Мила, что случилось?

На что она раздражённо дёрнулась, сбрасывая его руку:

-Не прикасайся ко мне!

Григорий покорно отошёл, а она утонула в рыданиях. Людмила злилась одновременно на себя за свою слабость и на него за его нерешительность.

В дом всё чаще стали заглядывать любопытные, в основном, женщины. Видимо претендентки на Гришину руку и сердце, как заключила Людмила. Они откровенно рассматривали её, пытались задавать вопросы, что напрягало и раздражало. Слава богу, баба Клава всегда была при ней и быстро выпроваживала посетительниц. Болезнь осталась позади, Мила быстро шла на поправку, а после банного случая всё чаще стала задумываться о том, что надо бы отсюда как-то выбираться. Но ни денег, ни документов при ней не было. Она и не помнила, куда, что делось в тот злополучный день. Мила уже решила попросить помощи у Григория, как помощь пришла, откуда не ждали.

Как-то вечером в дом постучался сотрудник полиции. Он представился участковым Марченко. И сразу обратился к Миле:

-Вы Людмила Александровна Ерёмина?

-Да.- растерянно проговорила Мила.

-А это ваша сумка?- он достал из портфеля её сумочку с тонким ремешком!

Мила чуть не запрыгала от восторга!

Оказалось, она её оставила в автобусе, когда ехала до развилки. Водитель передал находку в полицию на вокзале. Там было всё! И карточки и паспорт и даже телефон! Который, конечно был разряжен, но большого труда не составило найти зарядное устройство. Когда Мила начала благодарить участкового, то тот сказал:

-Не меня, а вот, его благодарите.- и указал на Григория.

Оказалось, когда тот отлучался в пургу, то ездил в полицию, где рассказал о найденной девушке. А когда нашлась сумочка, то сопоставить два факта не составило труда.

Когда полицейский ушёл, Мила уловила на себе пристальный взгляд Григория. На что она с вызовом спросила:

-Что? Ждёшь от меня благодарности?

-Нет, не жду.

-А что тогда так смотришь?

-Просто впервые увидел, как ты улыбаешься.

-И как тебе?- сама не зная зачем, уточнила она

-Красиво. Мне нравится.

Мила дёрнула плечом, ничего не ответив, и позвонила домой, увидев, что заработал телефон.

Когда мать услышала её голос, то разрыдалась в трубку.

-Как ты и где, доченька?

-Я в Павловке. Со мной всё хорошо.

-Где эта Павловка? Как ты там оказалась?- засыпала её вопросами мама, а Мила не знала, что ответить. Вместо этого передала трубку несколько растерявшемуся Григорию, который, впрочем, быстро собрался и чётко объяснил, как к ним добраться.

На следующий день Мила с волнением ждала приезда родных. Мать обещала, что её привезёт Лёвка. Перед приездом попросила Григория:

-Не говори, пожалуйста, как ты меня нашёл.

-А что мне говорить, если меня спросят?

-Ничего не говори, я сама всё скажу.

И она всё рассказала сама, вернее наврала, что ехала к подруге и заблудилась. Потом потеряла сумку и заболела. Мать, конечно, очень сомневалась в правдивости её слов, но согласно кивала головой, делая вид, что верит. Самое главное, Мила была жива, а всё остальное - не важно! Она только постоянно обращалась к Григорию со словами благодарности, догадываясь, что именно этот человек в огромной степени причастен к тому, что её дочь жива и здорова. Когда Мила садилась в машину, то Григорий подошёл к ней и протянул записку:

-Это мой номер телефона.

- Зачем?- поинтересовалась она. Он же, как ей показалось, несколько смутившись, пожал плечами и произнёс:

-Вдруг понадобится.

Людмиле хотелось тут же, на месте разорвать записку в клочья, но пришлось бы, потом объяснять своё поведение матери с братом, а этого ей совсем не хотелось. Поэтому она молча сунула её в карман и села в машину, больше даже не взглянув на него.

Глава 4

По приезде мать окружила её такой заботой! Она ничего не расспрашивала, просто была рядом, готовила её любимые блюда, которые Людмила с удовольствием ела. А однажды дочь попросила запечённых яблок. С того дня стала употреблять их ежедневно. На очередной вопрос матери:

-Что тебе вкусненького приготовить?- не задумываясь, отвечала:

-Печёные яблоки.

-Ты же их каждый день ешь.

-Ну и что! Я их так давно не ела, что никак, наесться не могу!

-Ты прямо как беременная!- проговорила мать.

-Ха-ха! Очень смешно! - ответила Мила и вдруг замерла на полуслове.- Ха-ха! – повторила она уже задумчиво, вспомнив про ночь с Григорием. Затем про себя отмахнулась, решив, что этого не может быть! Просто потому что этого быть не может! Но к врачу всё-таки обратилась, жалуясь на то, что у неё сбился цикл, как она предполагала из-за стресса. Известие о том, что она ждёт ребёнка, привело её в шок. В это она просто не могла поверить. И, тем не менее, факт оставался фактом. Зарождающаяся жизнь требовала жизни, внимания, вытесняя всё лишнее на своём пути, включая ненужные мысли в её голове.

Мать, узнав о её беременности, спросила:

-Это ребёнок Григория?

На что Мила нервно бросила:

-Как вы все надоели с этим Григорием!

Кто ей надоедал с вопросами о Григории, было не понятно, потому как кроме их двоих в доме никого не было. Мать не стала ничего выяснять, чувствуя раздражение в голосе дочери. Да и какая разница! Главное, что Мила начала жить! А перспектива её материнства вселяла оптимизм.

Людмила, тем временем, всё решила. У неё родится мальчик, которого она назовёт Пашкой. И у неё снова будет Павел, ради которого стоит жить!

Беременность, не смотря на то, что ей дали статус «старо родящей» и определили в группу риска, проходила хорошо, хотя дважды всё-таки пришлось полежать на сохранении.

О Григории старалась не вспоминать, внушая себе, что ждёт ребёнка от Павла. За многие годы ожидания, она хорошо научилась этому. Мила представляла, как будет выглядеть их ребёнок, который будет ей утешением и напоминанием об их любви. И звать его будет красиво Пал Палычем! Она даже стала называть его Павликом, мысленно разговаривая с ним. Только ей всё чаще стали сниться сны, в которых она обнимается и целуется с любимым, испытывая радость и наслаждение, а когда заглядывает ему в лицо, то обнаруживает не Павла, а Григория. Всегда, в этих снах, она отталкивала того от себя и просыпалась, испытывая чувство досады.

Перед самыми родами ей снова приснился необычный сон. Она увидела Павла в огромной толпе и бросилась к нему, расталкивая всех. А когда приблизилась и, хотела было броситься ему на шею, то от его взгляда остановилась. Он был таким же, как тогда, перед смертью, когда небо смотрело его глазами. Павел стал растворяться в этом взгляде, а скоро и вовсе исчез. С ним исчезло и всё остальное. Осталось только небо, из глубины которого послышался голос:

-Это не отец!

От этих слов она проснулась, почувствовав резкую боль. Начинались роды. И хоть ранее предполагалось, что её будут кесарить, но она благополучно, на удивление всем, родила сама.

Когда впервые увидела сына, то в голове пронеслось:

-Это не Павлик.

Мила тут же отогнала эту неожиданную мысль и попыталась, будучи в роддоме, называть малыша долгожданным именем, но почему–то ей приходилось делать над собой усилия, чтобы произносить это имя вслух. Чего объяснить себе она никак не могла. Когда их выписали, и они с матерью впервые искупали малыша, то та, приглаживала торчащие в разные стороны волосики внука, вдруг сказала:

-Ну, прямо как из мультика!- и пропела.- Антошка, Антошка! Пойдём копать картошку!

Обе рассмеялись, а Мила поняла, что перед ней Антошка! Так и назвала его. А отчество дала «Григорьевич», помня про сон накануне родов.

Антошка подрастал и всё больше становился похожим на своего отца. К шести месяцем он имел ярко выраженные тёмные глаза и торчащие рыжие волосы. Это никак не вязалась с тем образом, который она рисовала в своём воображении во время беременности, но это ничуть не огорчало её, напротив, она наглядеться и налюбоваться не могла на своего сынишку. Как-то мать, играя с внуком, вдруг сказала:

-Зря ты Григорию не хочешь сказать о сыне.

-С чего ты решила, что он его отец?- вновь ощетинилась на её слова Мила.

-А что тут гадать? Тут и без экспертизы всё ясно. По мне, так человек он хороший и вправе знать о сыне.

-У твоего хорошего человека этих баб, как нерезаных собак!

-А при чём тут бабы? Я про ребёнка говорю. Признает-не признает – это дело десятое, а знать про сына имеет право. Да и Антошка, когда вырастет, начнёт вопросы задавать про отца. Что отвечать-то станешь? А так, ребёнок будет знать, что есть у него отец, хоть и не живёте вместе.

Слова матери не вызвали в Людмиле протеста, напротив, заставили задуматься. Теперь она всё чаще вспоминала о Григории, глядя на сына и на то, как он растёт, становясь всё больше похожим на отца.

-А может мама права? Вправе ли я решать что- то за Григория, да и за Антошку? А не довериться ли Жизни, Пространству, Богу, как когда-то говорил Павел, и «будь, что будет»?

Невольно стала перебирать в памяти моменты, связанные с Павлом, и вдруг заметила, что внутри оставалось всё спокойно, не было того надрыва, той ноющей, поглощающей боли, которая сопровождала любые мысли и воспоминания о нём. И это вызвало такую радость внутри, такую лёгкость, такую благодарность! Мила прислушалась к этому чувству. Оно крепло и разрасталось внутри, наполняя радостью, нежностью. Ей было приятно находится в этом состоянии.

-Что это?- задала она вопрос. И первое, что пришло в голову - Освобождение! Да, это было освобождение от боли, которая грызла её изнутри, которую она принимала за любовь. А сейчас она вдруг почувствовала маленькую крупицу иного чувства. И она, словно старатель золото, стала отмывать её от других эмоций и, наконец, яркое желанное зёрнышко блеснуло у неё внутри. Она очень аккуратно, боясь выплеснуть, поломать это божественное состояние, начала прислушиваться к нему. Как оно разрастается, крепнет, и волнующим потоком движется через всё тело, наполняя до краёв. И вот уже мощная вибрация проходит через позвоночник, вызывая в теле лёгкий озноб. Людмиле показалось, что все внутренние органы вибрируют. Но ей было приятно это состояние. Мысли о Павле не сбивали его, напротив, вызывали огромную благодарность, которую трудно выразить словами. Мила вдруг поняла, что это и есть любовь, без примеси посторонних эмоций, которую она, наконец, познала в полном объёме! Она испытывала это чувство и раньше, но оно было таким хрупким, незнакомым и даже пугающим. Считала это проявлением излишней сентиментальности, даже слабости и спешила забыть его. В понятие любви вкладывала заботу, помощь, внимание, пожертвование, переживание, волнение и прочее, что было вовсе не любовью. В памяти всплыли слова Павла, смысл которых был непонятен ей тогда. Слова о том, что всё правильно, о доверии миру, о выборе, который всегда есть в жизни, приобрели простоту и ясность! Раньше она дорожила ими, считала их тайной, их неприкасаемым пространством, в которое не пускала никого. Но никогда не понимала этих слов до конца! Тогда, при воспоминании они активировали заглушённую боль, вызывая слёзы. Сейчас же благостное чувство разлилось внутри, которое усиливалось безграничной благодарностью всему тому, целостному, не разделённому на хорошее и плохое, что случилось с ней! Людмиле захотелось делиться этим, говорить, кричать об этом всему миру!

В тот вечер она ещё долго не могла уснуть, а на следующий день то и дело вспоминала о своих чувствах, словно проверяя их на жизненность и важность. А вечером, уложив Антошку спать, достала старый пуховик. В кармане нашла записку, с номером телефона, который Григорий сунул ей при расставании. Долго вертела её в руках, мысленно взвешивая все «за и против», наконец, схватив телефон, стала быстро набирать номер, словно боясь передумать. Потом слушала длинные гудки и когда уже решила положить трубку, то в ней раздалось:

-Я вас слушаю.

-Здравствуйте.- от неожиданности Мила обратилась к нему на вы.- Это Людмила вас беспокоит.

-Какая Людмила?- сухо прозвучал вопрос на другом конце провода.

-Дурацкая затея! - мелькнуло в голове. - Чёрт меня дёрнул звонить ему! Где уж ему запомнить! Больше года прошло! - она хотела бросить трубку, но зачем-то продолжила:

-Я у вас жила. Вы меня лечили.

-Мила? Это ты? – В голосе послышалось сомнение.

-Да. Это я… Я просто хотела сказать – она на секунду запнулась, а потом выпалила.- Я считаю, что ты должен знать, что у тебя есть сын и, если захочешь, то можешь его увидеть. Я адрес скину.- и положила трубку, только потом выдохнула. Затем быстро набрала адрес и отправила сообщение. Увидев, что оно прочитано, произнесла вслух:

- Ну, вот. Вправе знать, так знай!

И, отметив, что время уже позднее, пошла спать.

Глава 5

На следующее утро Мила, видя, как Антошка, понежившись у груди, снова задремал, тоже закрыла глаза, но её поднял раздавшийся звонок в дверь. Встав и накинув халат, она обнаружила широко распахнутые глаза проснувшегося сына. Ругая про себя ранних гостей, взяла на руки ребёнка и пошла открывать. На пороге стоял Григорий. Мила опешила:

- Ты как здесь?

- Вот, приехал.

Прикинув по времени расстояние, произнесла:

- Ты что, всю ночь ехал?

- А ты думала, что я после такого известия спать лягу?

Эти слова почему-то радостью отозвались в ней. Он же, всё это время, не отрывая глаз, смотрел на Антошку.

- Ладно, проходи.- сказала она, впуская в квартиру.

Григорий разулся, снял верхнюю одежду. Мила сказала, показав рукой:

- Ванна там.

Он всё понял, молча прошёл и стал мыть руки. Мила в это время взглянула в зеркало и, схватив, лежащую в прихожей расчёску, несколько раз быстро провела по волосам. Ещё раз взглянула в зеркало и прошла в комнату. Григорий, вымыв руки, вошёл следом, даже не взглянул на Людмилу. Всё его внимание было сосредоточено на сыне.

- Чего так смотришь? Сомневаешься?- спросила Мила.

- Нет. Не сомневаюсь. Мой рыжик. - ответил мужчина и улыбнулся.

Она отметила, что впервые увидела, как тот улыбается.

- Его Павлом зовут?- вдруг спросил он.

- Почему ты так решил?

Григорий пожал плечами:

- Не трудно догадаться.

- А вот и не догадался! Это Антошка!

На что он ещё шире улыбнулся, обнажая ровные зубы, и довольно произнёс:

- Антон Григорьевич значит. Красиво звучит!

- Да. Антон Григорьевич Ерёмин.

-Ну, с фамилией мы после разберёмся.

- Ты хочешь дать ему свою фамилию?

- Обязательно. А как иначе? А ты что? Против?

- Нет. Не против. А какая она у тебя, кстати?

- Лебедев.

Мила хмыкнула в ответ. Григорий заинтересованно взглянул на неё, не поняв её реакции, переспросил:

- Что? Не нравится?

- Почему не нравится? Нравится. Красивая фамилия.

- А чего тогда усмехаешься?

- Да так!- отмахнулась она.- Вспомнила про рыжего лебедя, баба Клава рассказывала.

-А что такого смешного она могла о нём рассказывать?- не понял он.

Мила не стала уточнять, каким рыжим лебедем восхищалась баба Клава, продолжив:

- Я думала, что рыжих лебедей не бывает.

- Бывают. Редко, но встречаются. Правда у них рыжие только голова и пятна, но в солнечном свете незабываемое зрелище.

-Это я уже поняла.- заключила Мила, вновь пряча усмешку на своём лице.

Он, уловив её ироничный тон, вопросительно взглянул на неё и произнёс:

-Чтооо? Я что- то не то сказал?- и при этом безрезультатно начал приглаживать рыжий вихор на голове, что ещё больше раззадорило её.

-Да что ты! Всё то! - поспешила успокоить его Мила, подытожив, - Я всё поняла. Не каждому выпадает счастье лицезреть это чудо с рыжей головой, особенно в солнечном свете! А ты располагайся. - она жестом пригласила его присесть.

Григорий больше не стал вдаваться в подробности её шутливого тона, а спросил, глядя на сына:

-Можно мне его подержать?

-Попробуй, только он не очень-то к чужим идёт.

Григорий взял его двумя руками и поднял над головой. Рот малыша растянулся в улыбке, показывая несколько прорезанных зубов.

-А мы уже и зубастые! - воскликнул новоявленный отец, покачивая сына из стороны в сторону.

-Пойдёмте завтракать. - предложила Мила, вспомнив, что Григорий ехал всю ночь и, наверняка, проголодался. Готовя завтрак, постоянно посматривала на общение отца с сыном. Они на ощупь знакомились друг с другом. И с каждой минутой новоявленный папаша всё увереннее держал Антошку в своих руках, а тот, всё больше доверяясь, уже не боялся выпрыгнуть из его рук.

А когда завтрак стоял на столе, и Мила решила поместить ребёнка в кресло, то встретила яростное сопротивление. Тот своим криком потребовал «продолжение банкета». Пришлось предпринять тактический ход, вложив в руку малыша кусочек сыра, который Антошка обожал и который тут же, полностью завладел его вниманием.

-Теперь можно и позавтракать. Он за сыр родную маму продаст! - удовлетворённо произнесла Мила.

-И папу, похоже, тоже! - присоединился Григорий, как бы пробуя на слух свой новый статус.

Потом, расположившись втроём на диване, наблюдали за деятельностью Антошки, который был занят игрушками, пробуя каждую на звук, стуча и гремя, что есть сил. А ещё и на вкус, засовывая в рот. После пошли гулять. Мила отмечала, что ей нравится, с какой внимательностью всё делает Григорий. И то, как помогает с коляской, и то, как реагирует на её указания, относительно ухода за сыном. Она отметила, что он с каким-то гордым достоинством шёл, гуляя в парке. Мила даже умилилась, глядя на то, как Григорий учил сына кормить голубей, показывая, как нужно бросать кусочки хлеба. Малыш послушно брал хлеб, махал рукой, делая вид, что бросает. Сам же не отпускал его, крепко держа в зажатом кулачке, после чего уверенным движением отправлял кусочек себе в рот. Это веселило отца, и он искренне смеялся, а после нескольких неудавшихся попыток научить сына, сдался и произнёс:

-Зато голодным не останется!

Мила, когда уложила спать Антошку на дневной сон, и, видя усталый вид Григория, предложила:

-Может, ты тоже отдохнёшь?

-Да нет, что ты!- воспротивился тот, пытаясь сбросить нахлынувшую сонливость.

-Ну, тогда присмотри за сыном, мне кое какие дела нужно сделать.- слукавила Мила и проводила его в спальню, где спал Антошка. Заглянув туда через некоторое время, нашла Григория сладко спящим на кровати. Она постояла немного, всматриваясь в его расслабленное лицо, затем прикрыла пледом и вышла из комнаты.

На следующее утро он внимательно рассматривал альбом с Антошкиными фотографиями, затем сказал:

-Спасибо, что рассказала мне о сыне. – затем помолчал и добавил, показывая на фотографию только что родившегося ребёнка.- Хотя очень жаль, что пропустил, как он растёт.

После чего встал, захлопнул альбом и без предисловий, произнёс:

-Ну, что? Собирайтесь!

-Куда?- спросила Мила.

-Домой поедем! Мой сын должен познакомиться с родительским домом. Так сказать, с родовым гнездом.

- Гнездо. Конечно у лебедей должно быть своё гнездо, как же иначе. - вновь с иронией подумала Людмила, но вслух спросила:

- Ты предлагаешь нам пожить у тебя?

- А почему бы и нет? Ребёнок должен жить в семье.- уверенно ответил Григорий.

- Я не поняла, ты меня замуж, что ли так зовёшь?- уточнила Мила.

- Если хочешь, то можно и замуж.

- А если не хочу? - с вспыхнувшим вдруг возмущением поинтересовалась она. Её несколько задела обыденность, с которой он говорил это.

- А если не хочешь, то лето поживёте, а там видно будет.- так же спокойно и по-деловому продолжил он.

- Ну чего я завелась?- приструнила себя Людмила. – Не коробочку же с колечком мне протягивать, упав на колено? Да и вообще, с чего я решила, что он замужество предлагает? Глупо как-то получилось.- от этих мыслей даже смутилась. - Словно принуждаю его к женитьбе, а он, как порядочный человек, не может поступить иначе. А если он и правда такой порядочный, как утверждала баба Клава? Так он, ради ребёнка и правда, жениться готов. А мне это надо?

Вслух же продолжала:

-Неожиданно это всё. Я как-то не готова к этому.- уже более спокойно возразила она.

- Так готовься. Время есть. – уверенно сказал Григорий, явно не принимая в расчёт её сомнения. Затем уточнил.- Целых два дня.

-Хорошо,- согласилась Людмила. Только давай договоримся, чтобы никаких баб, пока мы там, ты не водил.- произнесла она, полностью уверенная в истинности сказанных слов.

Григорий удивлённо вскинул брови, взглянув на неё, но спорить не стал, только утвердительно кивнул в ответ:

-Хорошо. Договорились.

Мать Людмилы, равно как и Лёвка, узнав, что Мила сообщила отцу своего ребёнка о сыне и собирается на лето в гости, восприняли эту новость с воодушевлением. Мать, не скрывая радости, не знала куда усадить и чем накормить Григория, а провожая, вдогонку перекрестила машину, проговорив: «Дай-то бог. Дай-то бог!»

В Павловку приехали поздним вечером. Их со звонким лаем встретил Тишка, чем привёл в восторг Антошку. Баба Клава тоже пришла на звук приехавшей машины. Увидев Милу с малышом, всплеснула руками, воскликнув:

-Привёз-таки! Он, давеча, сорвался на ночь глядя, так ничего и не объяснил! Сказал только, что за сыном поехал и всё! – и она с восхищением повторила.- И привёз-таки, привёз!

Антошка, не раздумывая, пошёл к ней на руки, продолжая, не отрывая глаз, следить за собакой. Тем самым позволил родителям перенести все вещи из машины. И только когда баба Клава возвращала малыша Людмиле обратно, то довольно произнесла:

-Я же говорила тебе, что ничего случайного не бывает!

Так началась её жизнь в деревне. Баба Клава ежедневно по утрам приносила свежее «пользительное» молоко, помогала с Антошкой и, конечно же, рассказывала деревенские новости и вела свои незамысловатые разговоры.

Деревня просто гудела от неожиданного появления у Григория ребёнка. Версии о том, как удалось Людмиле захомутать неприступного мужчину, были самыми разными. От предположения, что Мила подсунула ему чужого ребёнка до просто невероятных! Вплоть до обвинений её в привороте и колдовстве. И если первая версия сразу рассыпалась, как только видели Антошку, то последняя обрастала всё большей мистикой и таинственностью. Хорошо, что дом стоял на краю деревни, что частично оберегало Людмилу от лишних глаз, вопросов и разговоров. Но когда она впервые отправилась в магазин, не забудет никогда! Она словно через строй глаз прошла. Не было ни одного равнодушного человека. Каждый встречал её, с любопытством разглядывая, а потом она чувствовала долгий взгляд спиной. Словно этим взглядом они хотели попасть ей по одежду, под кожу и даже залезть в черепную коробку, чтоб покопаться в мозгах. А в магазине и вовсе, чуть выдержала, потому, что за спиной её откровенно обсуждали, и она даже слышала обрывки разговоров. Это так её задело, что она даже пожаловалась Григорию. На что он спокойно сказал:

-Привыкай! Это деревня. Здесь всегда кого-то обсуждают. Поговорят, да перестанут! А люди здесь, поверь, неплохие.

Людмила, найдя в лице бабы Клавы помощницу, которая всегда была готова приглядеть за Антошкой, стала приводить дом в порядок. И не то, чтобы тот был в запустении, просто добавляла чистоты и уюта, в виде небольших нюансов. Несколько раз просила Григория отвезти её в райцентр, где обзаводилась разными бытовыми мелочами, наполняя всем этим дом. Григорий не противился, даже потакал ей в этом. Ему нравилось, как дом преображается. Баба Клава и вовсе была в восторге, каждый раз восхищаясь новым убранством.

Их взаимоотношения можно было назвать деловыми. Никакого намёка на близость, Григорий не проявлял. Он ежедневно уезжал на работу, а всё свободное время проводил с Антошкой. Разговоры также, в большей степени, сводились к быту и к сыну. В тот день на улице было довольно жарко. Григорий приехал на обед и застал Людмилу, гуляющей с малышом во дворе. Она была в коротеньких шортиках, которые едва прикрывали ягодицы. Он забрал из её рук сына. Вместе вошли в дом, и она начала хлопотать, накрывая на стол.

-Ты не могла бы переодеться?- попросил Григорий.

-А что не так?-спросила Мила, разглядывая оголённые ноги.

-В деревне не принято так ходить.

-Дресс-код не позволяет?- вырвалось у неё. Но она справилась с возникшим внутренним протестом и пообещала,- Хорошо. Переоденусь.

Тут же пошла и, скинув шортики, надела юбку по щиколотку. Выйдя к Григорию вызывающе спросила:

-Так лучше?

На что тот ничего не ответил, даже не взглянул на неё, а молча встал и вышел. Немного погодя вернулся, и принялся есть, уткнувшись в тарелку. За обедом он не проронил ни слова, а после того, как поел, поспешно уехал.

Людмилу его поведение несколько обескуражило и даже немного разозлило:

-Одежда моя, видите ли, ему не нравится!

Она передразнила его, глядя на себя в зеркало и скорчив рожицу:

-В деревне не принято так ходить!- от себя же добавила,- Боже мой! Какие мы моралисты! Да кто меня тут видит?- и вдруг в голове ёкнула догадка, вызывая усмешку - Как это никто не видит? Он меня и видит!

То, что именно Григория не оставила равнодушным её одежда, стало для неё очевидным и она, уже с довольным видом, приподняла юбку, разглядывая и оценивая в зеркале оголившиеся ноги.

В начале августа к нему приехали армейские друзья. Мила не ожидала гостей и упрекнула Григория, что тот не предупредил её. На что он отмахнулся:

-Да они свои и не привередливы!

Те и правда, не доставляли ей хлопот. Постоянно были во дворе. Кололи дрова, готовили мясо для шашлыка. Они откровенно были удивлены присутствием Людмилы, ещё большее удивление вызвал Антошка.

-Ну, ты, Лебедь и даёшь! Мы же с тобой после Нового года встречались! Хоть бы обмолвился о сыне!

-Да Рыжий всегда был партизаном, им и остался!

-А сына-то, смотри, какого себе родил! Одно лицо! Прикопаться не к чему.

-Да это чтобы вопросов ни у кого не возникало!- отшучивался Григорий, явно гордясь сыном. Тот посматривал на чужих дядей своими карими глазёнками. Их эмоциональное состояние передавалось ему, и он активно реагировал на их внимание, улыбаясь и подпрыгивая на папиных руках. А потом, освоившись и осмелев, и вовсе пошёл по рукам. Один из друзей стал активно вертеть и подбрасывать Антошку, чем вызвал восторг у малыша и некоторые опасения окружающих. Но гость всех заверил:

-Руки-то помнят! Через них двое таких бойцов прошло!- а после добавил, обращаясь к Григорию - Теперь к тебе семьёй можно приезжать!

-Почему теперь? Всегда можно было с семьёй приезжать!- возразил тот.

-А вот уж и нет! Вдруг бы ты жену соблазнил! Так рисковать я не мог, отправляясь в логово холостяка!

Друзья называли его то Лебедем, то Рыжим, на что он одинаково откликался и не спешил рассказывать друзьям о том, что сам о ребёнке узнал только в мае. Друзья были уверены, что теперь он женат, но и в этом он не спешил их переубеждать.

Однажды утром, Мила, как обычно, провожала Григория на работу. Задержалась немного в доме, собирая, раскапризничавшегося Антошку. Когда вышла на крыльцо, то увидела его, разговаривающего с какой-то женщиной. Они были явно увлечены беседой и не сразу её заметили. Когда же, всё-таки гостья обратила внимание на Милу, то лишь слегка кивнула ей в знак приветствия, продолжая улыбаться белозубой улыбкой. Григорий и вовсе не взглянул на Людмилу, продолжая что-то говорить гостье. Впрочем, скоро женщина попрощалась и скрылась за забором, а он подошёл к крыльцу, держа в руке банку.

- Мы же договаривались, что ты не будешь водить в дом баб!- раздражённо выпалила Мила, усаживая сына на качели.

- Каких баб?- не понял тот.

- Да вот таких!- она мотнула в сторону калитки головой.

- Да это же Татьяна, жена пасечника. Она вот, мёд принесла.- протянул он руку, показывая на банку.

- Вижу!- сухо ответила Мила, даже не взглянув на содержимое.- Ну и что, что жена! Это когда-то кого- то останавливало?

Григорий расцвёл в улыбке, в глазах мелькнул дерзкий огонёк:

-А ты, что? Ревнуешь?

Мила вспыхнула:

-Вот ещё! Много тут всяких ходит! – и добавила с издёвкой.- Улыбающихся!

-А ты ведь точно ревнуешь!- продолжал улыбаться Григорий, заглядывая ей в глаза. Поймав взгляд, добавил.- А это ведь повод!

-Повод для чего?- Теперь уже Мила заинтересованно посмотрела на него.

Григорий приобнял её свободной рукой, чему она не воспротивилась и, наклоняясь к самому уху проговорил:

-Чтобы поцеловать тебя.

Мила замерла, чувствуя щекой его колючую бородку, но, не дождавшись подтверждения сказанных слов, отстранилась и, вызывающе произнесла:

-А чего ждёшь?

- А ты не будешь кричать на всю деревню, что я тебя изнасиловал?- тихо спросил мужчина и в его глазах заплясали весёлые чёртики.

-Дурак ты рыжий!- сказала Людмила, рассмеявшись, потом добавила.- Хоть и лебедь!- и сама припала к его, давно манящим губам. И вдруг всё стало таким простым и понятным. Она даже удивилась тому, что не видела и не замечала этой простоты раньше.

Антошка, уловив эмоциональную волну, заулыбался во весь рот, сидя на качелях и радостно захлопал в ладоши. Это заставило родителей обратить на него внимание и рассмеяться. После чего, Григорий поставил банку и, перехватив, инициативу, крепко сжал Милу в своих руках. Мила что- то хотела сказать, но он опередил её:

-Сын одобряет! Не стоит останавливаться!- и все слова стали ненужными, растворяясь лёгким облачком в ответном поцелуе. Да и что слова, они порой так запутывают и усложняют всё