Рыжая ведьма и Мальчик-шаман

Пролог

Или то, что зримо мне,

Всё есть только сон во сне?

Эдгар По

Пролог. Из записок дона Кристобаля Дескубридора, капитана караки[1] «Санта-Исабела», затонувшей близ острова Сан-Кристобаль, октября 12 дня 149… года

«С дозволения светлейших, всемогущих и высочайших государей наших — короля и королевы, мы вышли третьего августа сего 149… года из гавани Палос-Де-Ла-Фронтьера. Отправившись в путь, шли мы сперва на юг, юго-восток и четверть к юго-западу, пока на «Санта-Исабеле» не сорвался с крепления руль. Мы рассудили, что это происки врага нашего дона Педро Овехуны — хозяина судна и яростного противника путешествия, который пытался оклеветать нас перед королевской четою и с самого начала строил нам всяческие козни. Для починки «Санта-Исабелы» пришлось стать у острова Канария. Починка заняла немногим менее месяца, после чего без дальнейших проволочек мы снова вышли в море. Божией милостью, плаванье продолжалось вполне благополучно. Много дней шли мы на запад, делая в сутки по сорока-шестидесяти лиг. Погода на всем протяжении пути была удивительно мягкая. На нашем пути Господь берег нас от жестоких штормов и бурь. Из происшествий достойно упоминания лишь то, что юнга Энрике Поттера упал с фока-шкота и расшиб ногу. Также солонина в одной бочке из наших припасов оказалась не слишком свежей, и матросы день-другой были скорбны животом.

И вот когда мы уже много дней не видали вокруг ничего, кроме воды и неба, матрос приметил несколько чаек и других птиц. Это был добрый знак, что земля близка, ибо птицы эти не удаляются от берега более, чем на несколько десятков лиг.

В следующие дни, отклонившись немного в северо-западном направлении, мы стали замечать множество плывших по воде пучков травы. Как можно было судить по виду ее, от земли она оторвалась совсем недавно.

Я посулил три тысячи мараведи тому из матросов, кто первым увидит землю. И вот, спустя два месяца после начала нашего плавания, матрос по имени Алонсо Торрес закричал с грот-марса: «Земля! Земля!»

Вскоре по левому борту и впрямь показалась суша. Это был большой остров. Его мы единодушно нарекли Сан-Кристобаль, ибо как святой Христофор нес Господа через реку, так и мы несли слово о Нем в неведомые доселе страны.

Я удалился в мою каюту, дабы сделать запись об этом радостном событии. По прошествии малого времени ко мне вбежал мой духовник — отец Родриго. Лицо падре было исполнено великого ужаса; волосы же его побелели как снег, хотя еще утром были черны. Пришлось дать ему немного вина, дабы привести в чувство, ибо он онемел от страха. Вновь обретя дар речи, отец поведал мне, будто бы Санта-Исабела захвачена демонами — черными клубящимися тенями, которые внушают людям такой ужас, что они теряют рассудок. Также падре поведал, что демоны вселились в моего ближайшего друга и помощника — благородного дона Гусма́на Марию-и-Сааведру. И будто бы славный этот идальго как разбойник рыщет по палубе с мечом и лишает жизни всякого, кто попадется ему на пути. Я сильно дивился речам святого отца и сперва не поверил ему, но тут же вбежал рулевой Хосе Флорес и был он преисполнен великого ужаса, а кроме того, истекал кровью. И тогда я облачился в кирасу и шлем, взял аркебузу и поднялся на палубу. Картина, представшая моему взору, поистине леденила душу. Черных демонов, о которых поведал отец Родриго, я нигде не увидал. Должно быть, они уже возвратились в свою преисподнюю. Зато видел я, что добрая половина команды моей была мертва, а друг мой дон Гусман сидел на рундуке с окровавленным мечом в руках. С видом несчастного, утратившего память, озирался он по сторонам. «Что здесь произошло, друг мой?» — вопрошал я его, но дон Гусман не нашелся что ответить.

Тогда, видя, что вблизи открытого нами острова Сан-Кристобаль творятся поистине ужасные и зловещие дела, мы весьма убоялись. Я отдал приказание развернуться и тотчас же идти обратным курсом домой. Но не прошли мы и пятнадцати лиг, как…»

Неудачная экспедиция «Санта-Исабелы» была не первой, но стала одной из последних. Суеверные заокеанские монархи решили, что покорение далеких земель их больше не интересует. Белые люди познакомились с Людьми Орла лишь спустя несколько столетий и совсем при других обстоятельствах…

[1] Парусное военное или торговое судно.

Глава 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: БАБУШКИНА ПЛАСТИНКА

Глава первая. Мальчик-шаман

13 год Кремня (1960-й по заокеанскому календарю)

Лучше всего на свете рыжая лисичка Темакуити умела спать. Она могла мгновенно задремать, возясь со своими игрушками в углу комнаты, перебирая крупу для каши-атоле или рисуя бога Дождя, который однажды забрал к себе в гости маму с папой, да так и не вернул. Пока в месяц Метелок Темакуити не пошла в школу, до ее таланта никому не было дела. Но вот наступил праздник Метелок. Женщины в этот день подметают дорожки перед домами и устраивают между собой шуточные бои. Маленькая Темакуити явилась на урок в своем самом нарядном платье — голубом, в белый горошек. Вечно растрепанные огненные кудри бабушка заплела ей в косы, да так туго, что ныла кожа на голове.

Во внутреннем дворе школы было четыре учебных корпуса из трех классов, расположенных один над другим. Каждый класс представлял собой четырехугольную каменную площадку, обнесенную круглыми колоннами. Над первым этажом был надстроен второй такой же, а над вторым третий с плоской крышей, по краю которой щетинились частые треугольные зубцы.

Класс Темакуити был на нижнем этаже четвертого корпуса. Здесь учились только тихие и послушные дети. Самых шумных и беспокойных отправляли на третий ярус. Учителя считали, что классная площадка на пятиметровой высоте, огороженная только широко отстоящими друг от друга колоннами, — лучшее место, чтобы приучить школьников к дисциплине. В таком классе не очень-то порезвишься. Говорили, кое-кто все-таки падал, но стоит ли верить слухам? Дети обожают рассказывать страшные истории, а уж приврать любят еще больше. В теплую погоду учиться на свежем воздухе было одно удовольствие; в холодный или ветреный день урок напоминал пытку. Только в сильный дождь, чтобы не мочить учебники и тетради разрешалось натягивать между колоннами циновки. Скрученные в рулоны, они висели под потолком. Так уж повелось со времен старых богов: прежде чем взяться за другие науки, каждый школьник сначала должен был научиться стойко переносить трудности.

День выдался очень солнечным и теплым. Ничего удивительного что Темакуити, которая весь первый урок тихонько радовалась, какая она красавица, на втором задремала, уронив голову на парту. Учительница, госпожа Уицмалотль по прозвищу Иголка, увидев столь вопиющее нарушение школьных правил, пришла в ярость. Свое прозвище она получила не только потому, что была худой и длинной как жердь. Иголкой кактуса учителя издавна кололи нерадивых учеников, а госпожа Уицмалотль, по слухам, любила пускать ее в ход больше всех в школе.

— Те-ма-куи-ти! — заверещала Иголка так, что в двух соседних мальчишечьих классах все уставились на нее из-за колонн. — Доброе утро!

Одноклассницы Темакуити дружно засмеялись, но Иголка шикнула на них, и они сразу притихли. Девочка встрепенулась, поморгала глазами, с трудом подавила в себе желание сладко зевнуть.

— Темакуити, — грозно пророкотала Иголка. — Встаньте. Повторите, пожалуйста, о чем я сейчас говорила.

— Вы… — промямлила девочка, разглядывая столешницу парты, на которой кто-то вырезал ножом: «Иксочитли — дура!» Учителя в соседних классах вразнобой бубнили свои уроки. — Вы говорили про… что-то про маис?

— Нет, после этого, — не сводила с нее Иголка ястребиного взгляда.

— Вы говорили… — чувствуя, как пылают ее щеки, Темакуити подняла глаза на учительницу. — Я… я не знаю.

— Тлацалоуа, — Иголка перевела взгляд на пухленькую большеглазую девочку. — О чем я говорила?

— Вы говорили, что старое письмо, которое называют глифами, придумали боги в древние времена, — отчеканила та. — Но оно было неудобное, поэтому четыре цикла назад[1] мы стали писать по-новому. Новое письмо придумал советник императора. Его звали… точно! Его звали Сиуакоатль! Он придумал, как переделать старые глифы в буквы.

— Садитесь, Тлацалоуа, отлично!

Темакуити решила, что «садитесь» относится и к ней. Она уже почти села, но окрик Иголки заставил ее вскочить.

— Вам кто-нибудь разрешал садиться, Темакуити? — злорадно поинтересовалась она.

— Нет, — помотала головой девочка.

— Вот что. Ступайте домой, я хочу видеть ваших родителей, — рявкнула Иголка и добавила: — Немедленно!

Темакуити еще только училась преодолевать трудности, поэтому таких слов вынести не смогла — разрыдалась на глазах у всего класса. Послышалось несколько неуверенных смешков, а широколицая Каполи — соседка и подруга Темакуити, полушепотом пояснила:

— Госпожа учительница, у нее нет родителей. У нее только бабушка. — Темакуити, которая стояла, всхлипывая, и терла кулачками глаза, мысленно сказала ей спасибо.

— Ступайте и приведите бабушку. Вы меня слышите?!

Темакуити, конечно, слышала. Сгорая со стыда, она, молча, собрала тетради и учебники в ранец и покинула класс.

Когда она шла домой по улице Гранильщиков обсидиана, ей казалось, что из каждого окна, из-за стекол каждой машины, даже из-за каждого дерева за ней подсматривают сотни глаз. И все ее осуждают. Девочка видела только белую известковую поверхность дороги-сакбе у себя под ногами. Поднимать глаза выше было уж очень неловко. Хорошо, что ее дом стоял почти в самом начале улицы. Бабушка, конечно, не стала ее осуждать. Сходила с ней в школу и невозмутимо выслушала все жалобы учительницы:

— Девочка спит на уроках. Так нельзя. Сводите ее к целительнице, госпожа Читцин!

— Непременно госпожа Уицмалотль, — стойко отвечала бабушка. — Непременно свожу!

Но ни в этот день ни в следующий никуда внучку не повела. Зато вечером после ужина у них состоялся весьма любопытный разговор.

— Ну и как далеко ты путешествуешь в мире Сна, внученька? — без обиняков строго спросила Читцин

— Я?.. В каком мире? — машинально брякнула Темакуити.

— Сна. — Больше всего бабушка была похожа сейчас на пуму с длинными седыми косами: еще не очень старую, но повидавшую в жизни многое. От ее испытующего взгляда ничто не могло укрыться.

— Чуть-чуть. — уверила ее внучка и виновато опустила свои зеленые глаза с густыми ресницами. — Я только у нас дома смотрю всякие интересные штуки. Ну, иногда вылезу в окно полетать по нашей улице. А иногда совсем чуточку по соседней. — О туманном береге желтого моря, о черной пещере со стенами из мягкого живого мха и о других местах Темакуити рассказать пока не решилась. — А что, нельзя?

— Знаешь, я удивляюсь, как одну маленькую рыжую плутовку до сих пор никто не схватил за хвост. Тебе просто везло все это время, но везение… рано или поздно оно изменяет даже таким счастливицам, как ты, и тогда…

— Что?

— Лучше тебе не знать, — отрезала бабушка. — Послушай, Куити, когда я была такой же крохой как ты, мир Сна был почти безопасным местом. Там можно было летать, где захочешь и совать свой маленький веснушчатый нос… ну, почти куда угодно. А потом… потом туда пришел Мальчик-шаман и привел своих тысячеликих духов ихийотлей.

— Почему мальчик — шаман? Разве так бывает?

— Да, потому что все именно так и было. Многие дети открывают для себя мир Сна. Но этот как будто родился с дырой в середине груди — там, где у человека вторая душа. Ему всегда и всего было мало, особенно в мире Сна. Он забрался в такие дальние дали, о которых другие боятся даже подумать. Там жили тысячеликие духи.

— И у них, правда, тысяча лиц?

У них вообще нет лиц. Зато много масок. Это очень голодные существа.

— Злые?

— Голодные. Они просто хотят утолить свой голод. А если кому-то это причиняет зло, что делать — раз они такими созданы?

— А что они едят? — тихонько выговорила Темакуити.

— Все, что сияет внутренним светом, все, что может осознавать и чувствовать. Только в их краях это редкость, так что, встретив Мальчика-шамана, они очень обрадовались, поняли, что люди вкуснее всего. И пообещали мальчику исполнить любое его желание если он только приведет их к людям.

— И он согласился?

— Да, — вздохнула бабушка. — И получил могущество, которого еще не было ни у одного шамана. Древние шаманы тоже были сильны и тоже дружили с созданиями вроде тысячеликих. Потому они и строили храмы-пирамиды, чтобы на их ступенях приносить людей в жертву своим «друзьям». Но до тысячеликих тем древним духам было далеко. Как и древним шаманам до Мальчика.

— А он и теперь мальчик?

— Да, он решил остаться мальчиком навсегда.

— А тысячеликие? — Голос Темакуити дрогнул. — Они с тех пор что, едят людей?

Бабушкины губы сложились в задорную, хитрую улыбку. Черты старой пумы разгладились, стали мягкими и совсем не грозными:

— Они бы хотели. Только в этом мире, как и в любом другом не всегда получаешь то, что хочешь. Им кое-кто мешает.

— И кто это? — выдохнула девочка.

— А что, если я? — заговорщицки подмигнула ей бабушка Читцин.

— Ты?..

— Между прочим, ты тоже можешь присоединиться. И вообще, хватит тебе шастать по миру Сна просто так, — пора и делом заняться.

[1] 52-летний календарный цикл — «век» Людей Орла. Цикл состоит из четырех тринадцатилетий. Т. е. в каждом 52-летнем цикле 13 лет Кролика, 13 лет Тростника, 13 лет Дома и 13 лет Кремня.

Глава 2

Глава вторая. Пластинка

И Темакуити стала наблюдать. Это было не так интересно, как скитаться по разным местам мира Сна, зато очень ответственно. Бабушка сказала, что Мальчик-Шаман с тысячеликими все время пытается проскользнуть в мир Дня. Когда он придет опять — не знал никто. Чтобы не пропустить его появление и нужен был наблюдатель. Теперь Темакуити два-три раза в день засыпала, — разумеется, не во время уроков: испытывать терпение Иголки больше совсем не хотелось. Заходила во сне в бабушкину спальню и смотрела на лампочку, свисавшую с потолка на витом шнуре: нет ли чего необычного.

— А что может быть необычного в лампочке? — приставала к бабушке Темакуити.

— Вот когда это произойдет, тогда сразу и увидишь, — заявляла та, давая понять, что разговор окончен. Сколько ни допытывалась девочка, не узнала она и как остановить Мальчика-шамана.

— Есть одно простое, но верное средство, — как-то раз обмолвилась Читцин и больше к этой теме не возвращалась. Темакуити пробовала дуться на нее. Даже плакать и капризничать, но бабушка оказалась хитрее:

— Будешь меня изводить — останешься без подарка, — просто, но действенно пресекла она все внучкины попытки хоть что-то узнать. Седьмой день Цветка в конце месяца Метелок был днем рождения Темакуити. Остаться без подарка было бы обидно, так что пришлось смириться.

Незадолго до дня рождения внучки Читцин получила деньги от жильцов, снимавших у нее дом в переулке Острых стрел. Они заплатили за два месяца вперед.

— Поедем к Коконейотлю, — предложила бабушка. — Выберешь себе сама, что захочешь.

Темакуити запрыгала от радости и закричала:

— Ура! Ура, бабуля!

Столичный «Мир детства» Коконейотля был самым большим и роскошным в империи магазином игрушек. Туда приезжали за игрушками из самых отдаленных уголков империи. Даже странно, что, живя в Шочитлане, всего в часе езды от столицы, они с бабушкой до сих пор ни разу не были у Коконейотля.

Солнечным ранним утром в воскресенье они вышли из дома. Свернули с улицы Гранильщиков Обсидиана на улицу Ткачей и, пройдя ее почти до конца, добрались до остановки. Потом долго ехали в дребезжащем красном трамвае до автобусной станции. Выстояли очередь за билетами, а после целый час тряслись в душном раскаленном автобусе, наблюдая, как за окном проносятся однообразные столбы электропередач вперемежку с кустами чапараля.

Темакуити нетерпеливо ерзала на сиденье и почти каждую минуту интересовалась:

— Ба, а мы скоро приедем? Скоро?

Скоро не волнуйся, — уверяла ее Читцин. Но вот, поперек дороги медленно выросла каменистая гряда. Автобус скользнул в узкий коридор меж двух гигантских валунов, а когда выбрался из него, Темакуити восхищенно пролепетала:

— Ничего себе!

Впереди на фоне далеких зеленоватых гор в овальной котловине лежало озеро — синее и огромное как море. Его сверкающие на солнце воды бороздили лодки и катера. То здесь, то там виднелись паруса яхт. А из воды выпрыгивали летучие рыбы, которые особенно поразили девочку. В самом центре озера на острове раскинулся большой город. Пестрый, сказочный, похожий на тысячи кусочков разноцветной мозаики. С пяти сторон к нему бежали прямо по воде дороги-дамбы. Прилипнув к оконному стеклу, Темакуити глазела на все это с открытым от удивления ртом. Когда автобус покатил вдоль озера, девочка всерьез перепугалась. Из ее окна была видна только сизо-голубая вода:

— Ба, мы не утонем?! — пискнула она.

— Ну это вряд ли, — усмехнулась Читцин, кивнув на противоположное окно. Там по широкому шоссе летели навстречу другие автобусы и машины.

Они пересекли озеро, миновали водяные грядки-чинампы, игрушечные беленые домики пригородов, а дальше дорога перешла в широкую и длинную улицу Старых храмов. По ее обеим сторонам теснились шести- семиэтажные дома в стиле позднеацтланского модерна. Красные, желтые, розовые и голубые фасады были украшены причудливой лепниной. Тут —оконные наличники обрамляли черепа и гирлянды причудливых цветов. Там был карниз с переплетенными змеями. Здесь — полуколонны с капителями в виде листьев агавы. Рядом два скелета — Подземный Владыка и его жена поддерживали балкон.

Сотни машин, тарахтя и гудя, неслись по мостовой. Регулировщики в синих фуражках с золотыми орлами выбивались из сил, пытаясь обуздать этот поток. Их лица казались золотыми от пота. Девочка еще никогда не видела столько людей, столько цветных реклам. Читать бабушка научила ее давно, еще до школы, так что она почти без труда разбирала надписи:

«Шоколад “Дочь Мотекусомы”: поставщик императорского двора рекомендует!»

«Если сигары, то только “Ийетль”!»

«Пейте газированную воду “Ацтлан”!»

На одном из домов сбоку во всю стену красовался плакат с человеком в набедренной повязке. Человек был изображен в прыжке. Выставив вперед локти, он зажал между ними небольшой черный шар. Надпись под плакатом гласила: «Привет участникам Третьего международного чемпионата по игре в мяч!»

Все здесь было так непохоже на тихую улицу Гранильщиков, что у Темакуити от обилия впечатлений закружилась голова. Они с бабушкой вышли из автобуса на площади. Впереди виднелась зубчатая стена храмового комплекса, украшенная головами змей. Всю площадь пересекала бесконечная очередь. Она тянулась от ближайшей улицы до ворот с высокими колоннами. На их плоской крыше темнели каменные фигуры орла, медведя и ягуара. Люди в очереди вели себя оживленно. Что-то выкрикивали, громко переговаривались:

— Да у этого «Тапира» никаких шансов нет! Он еле-еле дополз до полуфинала: наш «Ягуар» их всухую разделает!

— Ну, не скажи, «Тапир» — противник серьезный…

— Они, что, все решили храмы посмотреть? — спросила Темакуити у бабушки.

— Вряд ли — отозвалась Читцин. — Кроме храмов, там площадка для игры в мяч, — главная в стране.

— А, ну да…

Над стеной как гора вставала великая двойная пирамида Солнца и Дождя, был виден красный купол храма Пернатого Змея и крыши других храмов, поменьше. Справа перед воротами расположился старый императорский дворец. Его стены покрывала тонкая резьба: одинаковые ромбы из листьев и цветов кактуса. После озера и ярких красок улицы Старых храмов вся эта древность, знакомая по открыткам и телевизору, казалась скучной.

— Наверно, храмы мы сегодня не увидим, — вздохнула Читцин.

— Ничего, — без сожаления проговорила Темакуити. — Я и так на картинках видела.

Они обогнули Старый дворец и вышли к южной стене на торговую площадь. Здесь расположился Новый дворец с бирюзовым куполом, перестроенный сотню лет назад в заокеанском стиле. Напротив, него перед старинным акведуком сиял огнями магазин Коконейотля. Высоченный, ступенчатый как пирамида, весь в барельефах, с которых на Темакуити поглядывали ярко раскрашенные звери и боги.

Читцин купила им у уличной торговки по порции мороженого и повела внучку к магазину. Над входом скалилась змеиная морда из цветных завитушек. Они вошли в стеклянные вертящиеся двери и у Темакуити сразу же разбежались глаза. Это был настоящий игрушечный рай. Наверное, Южный рай, куда бог Дождя забрал маму и папу, выглядел примерно так же. Сосчитать все этажи — пальцев не хватит и на каждом игрушки! Игрушки на мозаичном полу, игрушки на полках, игрушки, подвешенные к потолку. Чего здесь только не было! Куклы в народной одежде, куклы в модных заокеанских платьицах, совсем маленькие куклы и большущие — с саму Темакуити ростом. Кукольные дома, кукольная мебель, кукольная посуда. Обезьяны, ягуары, медведи, собаки, слоны, — плюшевые, резиновые, деревянные, целлулоидные. Модели автомобилей, кораблей, самолетов и еще столько других самых разных игрушек, что и не перечислишь.

— Как договаривались, выбирай что хочешь, — улыбнулась бабуля Читцин. Сказать-то было легко, а вот выбрать — совсем наоборот. Больше часа Темакуити бродила по игрушечному раю, а бабушка терпеливо следовала за ней, чтобы ребенок, упаси добрые духи, не потерялся. Девочка брала одну игрушку, потом, увидев другую, бросала ее, находила третью и бросала предыдущую… Она и не думала, что выбор подарка окажется таким трудным и утомительным делом. Темакуити была готова разрыдаться. Брала новую игрушку, оборачивалась на Читцин, но та только пожимала плечами. Наконец, совсем отчаявшись, она схватила первое, что попалось на глаза. Большого розовощекого пупса с довольно глупой физиономией и пластмассовый меч-макуауитль: не очень точную копию оружия древних.

Подарки ей не понравились. Всю обратную дорогу Темакуити дулась на саму себя. Лучше бы она выбрала ту куклу в розовом платье колокольчиком и в узконосых лаковых туфельках. А к ней ту старинную красную машину с откидным верхом. Что она теперь будет делать с этим дурацким пупсом и с этим дурацким мечом?..

Но Темакуити все-таки придумала, что с ними делать. Она стала играть в приход Мальчика-шамана. Мальчик, — его, конечно же, изображал глупый пупс, — всегда являлся из шкафа. Он жил там за обувными коробками. Придя, он начинал обижать ее кукол, которые мирно сидели за столом и пили шоколад. Выволакивал из-за стола за шиворот Желтоглазку или даже Куити-маленькую, чтобы отдать ее тысячеликим духам. Они жили в деревянном пенале с карандашами и перьями. И тут появлялась Темакуити. Торжественно отшлепав Мальчика плоской стороной меча, прогоняла его обратно в шкаф.

А в месяц Прибытия богов в тринадцатый день Тростника он пришел по-настоящему.

После уроков Темакуити сидела с бабушкой в ее комнате и смотрела телевизор. Перед его крохотным черно-белым экраном стояла специальная увеличительная линза. На экране известный телеведущий представлял зрителям какого-то крепкого мужчину с длинными седыми волосами. Мужчина был в шапке из перьев и в одежде людей племени никан-тлака.

— Сегодня у нас в гостях человек необычной и весьма романтической профессии, — быстро говорил ведущий, — самый настоящий шаман господин Теопишки. Итак, что вы можете сказать нашим зрителям о своей профессии?

— Только то, что это не профессия, — усмехнулся господин Теопишки. — Скорее уж призвание или дар.

— И как вы пользуетесь своим даром? Бьете в бубен, чтобы вызвать дождь?

— Я слышал, что этим шаманы тоже занимаются, но у меня несколько иные методы.

— И какие, если не секрет?

— Я воздействую на мир Дня из мира Сна.

— Миром Дня вы называете наш обычный мир?

— Так и есть.

— А мир Сна — это когда вам снятся вещие сны?

— Не совсем так. Точнее, совсем не так. Чтобы попасть в мир Сна, вы во сне должны понять, что спите. Понять, что вы не один из персонажей сна, а тот самый человек, который уснул и сейчас видит этот сон. Как только вы это понимаете, вы оказываетесь в особом магическом пространстве, где вам подвластно все. Ну, или почти все. Это и есть мир Сна. В нем-то и начинается настоящая магия. Ведь несмотря на кажущиеся различия мир Дня и мир Сна очень сходны между собой.

— В чем же это сходство?

— Скажем так, между ними нет четких границ. Это как бы две разные грани одной и той же реальности.

— И каким образом это можно использовать?

— Каким угодно. Скажем, в мире Сна можно освоить любой магический навык, чтобы пользоваться им потом в мире Дня. Из мира Сна можно лечить людей, влиять на события мира Дня: бить в бубен и вызывать дождь, как вы выразились. И тому подобное. Также мир Сна — это своего рода дверь в различные…

Но про дверь Темакуити недослушала. Поняла, что спит: лежит на кровати в своей комнате. Комната была совсем такая же, как наяву. Осеннее солнце тягуче лилось из приоткрытого окна. Золотило занавески с птицами кецаль, шкаф, игрушки, рисунки на стенах, часы-ходики в виде веселой мордочки ягуара. Темакуити поднялась с кровати, толкнула дверь, вышла во внутренний дворик дома. Здесь было тихо и темно как в безлунную ночь. Только из-за двери в бабушкину комнату сочилось какое-то бледно-желтое, похожее на мясной бульон мерцание и слышался слабый электрический гул. Так гудят провода под высоким напряжением. А еще был запах. Легкий, почти неуловимый, сладковатый запах не то каких-то странных духов, не то аптеки.

«Это оно?» — подумала девочка. В два шага приблизилась к двери. Надавила на ручку. Комнату заливал тусклый свет. Он пульсировал тонкими волнами по стенам и потолку как море на ожившем детском рисунке. В центре висела… нет, назвать это лампочкой не поворачивался язык. Скорее уж это было насекомое. Странное электрическое насекомое. Уродливая колба, заостренная книзу. Множество прихотливо закрученных мерцающих спиралей внутри и снаружи колбы. Какие-то черные антенны или суставчатые паучьи лапы, на которые тоже были нанизаны спирали. Лапы медленно двигались одна навстречу другой. Невозможное устройство низко гудело.

Не смея войти в комнату, девочка стояла и смотрела на «лампочку» как завороженная. Опомнилась, только когда в спину пахнуло холодом. Вздрогнула, повернула голову. Сзади что-то приближалось. И было это что-то очень холодным и очень темным. В два раза темнее сумрака двора.

— Бабушка! — закричала Темакуити, чувствуя, что просыпается. — Это оно! Оно близко!

— Успокойся, внучка, все хорошо! — Открыв глаза, девочка увидела, что бабушка рядом и держит ее за руку. — Вставай-ка, я кое-что тебе покажу.

Читцин подвела ее к овальному резному столику возле телевизора. На нем стоял старый патефон — обтянутый зеленой клеенкой ящик с никелированной ручкой на боку. Сухой ладонью с длинными узловатыми пальцами бабушка легонько погладила крышку патефона. Приподняла ее:

— Вот это и есть наше оружие Куити: — произнесла она с улыбкой.

— Твой старый музыкальный ящик? — удивилась девочка и вдруг вспомнила: бабушка всегда слушала на патефоне одну и ту же песню, причем делала это, закрывшись в комнате на крючок.

— Он и еще кое-что.

«Что», — хотела спросить Темакуити, но вздрогнула, услышав тот самый тихий гудящий звук из сна. За окном стало медленно темнеть и запахло странными духами-лекарством. Девочка моргнула пару раз, но это не помогло:

— Бабушка!

— Не волнуйся, — спокойно ответила Читцин. Вытащила из ящика под столешницей большой квадратный конверт серой бумаги с круглым вырезом посередине. В вырезе виднелась зеленая этикетка с золотой собакой, которая сидела перед раструбом граммофона. «Дружба» (танго, муз. Т. Тлапицаля) — прочла Темакуити под эмблемой.

Бабушка бережно достала пластинку из конверта. Поставила черный диск на патефон и взялась за ручку, которая тихонько защелкала при каждом повороте. Тронула какой-то рычажок, — пластинка завертелась, — и опустила на нее круглую мембрану с иглой. Сквозь треск и шипение ударили первые резкие аккорды. Трудно было понять, какие звучат инструменты, но именно это и наполняло песню такой таинственной силой, делая ее похожей на шаманское заклинание. И вот вступил голос. Гулкий, будто женщина с пластинки пела в большую кастрюлю, но очень нежный, переливчатый как звон колокольчиков. Темакуити пришлось сильно постараться, чтобы разобрать слова:

Как цветок душистый, как перо кецаля

трепетна ты, дружба радостных сердец!

Опереньем цапли вплетена ты в праздник.

Наша песня — птица, птица-бубенец.

К дальнему жилищу золотого солнца

Тянутся от века песня и цветок.

Мы идем с тобою по земле беспечно

Будто всем дорогам не отмерен срок.

Почему недолго мы живем на свете

И обитель тайны покидает нас?

Разве после смерти уцелеет дружба?..

В мире ценно только то, что есть сейчас![1]

— И все? — спросила девочка, когда последние ноты песни утонули в сплошном шипении. Хотя и сама уже поняла, что все кончилось. Солнце за окном светило ярко, как раньше, а из воздуха исчез тот приторный запах. — Он ушел?

— Да, но он вернется. И не раз. Привыкай.

— Бабуля, а почему… он так боится твоей пластинки?

— Много будешь знать, — плохо будешь спать: — сказала Читцин, и улыбка разгладила складочки вокруг ее губ.

[1] Здесь и далее переложения авторских и фольклорных поэтических текстов, созданных на языке науатль в XV-XVI в.-в.

Глава 3

Глава третья. Шрамы

Время бежит быстро. Только вчера Темакуити гоняла пластмассовым мечом глупого пупса-шамана, а сегодня уже отпраздновала свой четырнадцатый день рождения. Младшие классы школы остались позади. Попрощавшись с Иголкой — кошмаром своих первых школьных лет, Темакуити вздохнула с облегчением. Теперь уроки вели другие учителя — чаще всего мужчины. Они не наказывали, почти не кричали. Самым лучшим из них был господин Тлатемоуа, учитель истории. Слушая его, Темакуити забывала, что сидит на уроке. Как позавчера, когда он читал лекцию о конце эпохи Древних богов:

— И тогда император Топильцин решил, что человеческих жертв больше не будет. — Тлатемоуа говорил то вкрадчиво, то с надрывом как умелый актер. — Но одной только императорской воли тут было мало. Почему? Да потому что в те далекие времена люди верили: боги так же реальны, как и мы с вами. Верили, что боги создали человека из своей жизненной силы, отдав ему самое дорогое. Значит, для поддержания миропорядка и человек должен был делиться с богами тем же — своей жизнью. Люди верили, что если не кормить богов человеческой кровью, в которой и заключалась драгоценная жизненная сила, то солнце погаснет и все живое на земле умрет.

Император был одним из самых передовых и просвещенных людей своей эпохи. Он понимал, что жертвы бессмысленны, что напрасно катятся мертвые тела по ступеням Великой двойной пирамиды, что боги — всего лишь герои старинных мрачных сказок, о которых всем давно пора забыть. Но как ему было убедить в этом остальных, тех, для кого боги были не сказкой, а реальностью?

На помощь Топильцину пришел его первый советник. Как любой первый советник императора он носил титул Женщина-змея, хотя и был мужчиной. К сожалению, история не сохранила имени этого великого человека. Женщина-змея был выдающимся ученым своего времени: астрономом и физиком. Он полностью разделял взгляды императора: — «Можешь быть спокоен, повелитель, — заверил его Женщина-змея. — Пусть, задача эта трудна, но благородна. И я ее исполню, клянусь твоим венцом из перьев розовой колпицы».

Сказав так, Женщина-змея собрал народ и главнейших жрецов на площади храмов. И со ступеней Великой пирамиды обратился ко всем с речью. Он долго говорил, убеждая народ и жрецов, что движение солнца зависит от небесной механики, а не от воли богов. Что светило погаснет, только когда остынет, а это произойдет не раньше, чем через сотни тысяч циклов. Он говорил о бессмысленности жертв, о том, как глупо и жестоко проливать реальную человеческую кровь во имя придуманных богов, которые еще никому и ни в чем не помогли.

Но люди смеялись над ним, а верховный жрец сказал: — «Твои речи лукавы, Женщина-змея! Возможно, боги тебе и не помогают, но только потому, что ты сам в них не веришь. Смотри, как бы они не покарали тебя!»

«Что ж, — ответил Женщина-змея. — Пусть попробуют покарать!» — И произнес на богов такую хулу, страшнее которой нельзя было придумать.

Видя, что боги не убили Женщину-змею на месте ударом молнии, люди засомневались. Прошел день, неделя, месяц, но боги так и не покарали хулителя. Дальше ждать не имело смысла, так что словам Женщины-змеи скрепя сердце поверил даже верховный жрец. Теперь император мог легко упразднить жертвоприношения, перелистнув самую мрачную страницу нашей истории…

Кроме учебы, у Темакуити хватало и других забот. А с тех пор как к ней приклеилось прозвище «рыжая ведьма» их стало еще больше. Уже два года ее звала так за глаза вся улица Гранильщиков. Девушка на прозвище не обижалась. Наоборот, считала, что честно заслужила его, помогая людям во сне:

— У тебя большой дар, Куити, намного больше, чем был у меня, — заговорила однажды Читцин. — Очень важно распорядиться им так, как велит сердце. Можно с его помощью накликать на людей беду, как Мальчик-шаман, а можно и наоборот.

— А как наоборот?

— По-разному. Скажем, лечить болезни…

Темакуити нравилось думать, что, помогая людям, она делает большое и важное дело. К тому же целительство порой увлекало не меньше чем интересная книга. Ее первой пациенткой была девочка лет четырех, которая почти не могла дышать. Отыскав ее в мире Сна, спящую в своей кроватке, Темакуити сразу определила недуг: на груди у девочки свернулась противная скользкая гадюка. Рыжая ведьма прогнала змею, а чтобы та не вернулась, заполнила место, где она сидела ярким светом.

С тех пор Темакуити повидала немало болезней, которые мучили людей, обернувшись то, змеей, то, жабой то, ящерицей. С «зоопарком», как она это называла, все было просто. Намного сложнее было собирать обратно чью-нибудь силу, если она выплеснулась из своего вместилища в животе, груди или голове и висела вокруг больного облачком светящейся пыли. Такие люди обычно были или расслабленными, или нервными, или равнодушными к жизни — смотря откуда у них ушла сила. С ними приходилось основательно повозиться. Но труднее всего было с теми, у кого украли душу. Темакуити таких еще ни разу не встречала, только слышала о них от Читцин.

Благодарные пациенты несли им с бабушкой кто кусок пирога, кто корзину фруктов. Поначалу Темакуити не хотела принимать подарки. Читцин насилу убедила внучку, что не стоит обижать людей, если они хотят сказать спасибо. Но попадались среди жителей улицы Гранильщиков и те, кто поглядывал на рыжую ведьму недоверчиво, даже враждебно. На беду, одним из них был господин Тепетль — отец ее лучшей подруги Каполи. Однажды в детстве Темакуити брала Каполи с собой в мир Сна. Подруга была очарована и одновременно очень напугана, — вернуться туда еще раз она так и не решилась. Зато, раскрыв рот, слушала рассказы подруги о невероятных путешествиях, о пластинке, о Мальчике-шамане. Не считая бабушки, Каполи была единственной с кем рыжая ведьма могла все это обсуждать. Но потом вся улица узнала о ее целительском даре. Отец Каполи — сторонник заокеанских научных взглядов — решил оградить единственную дочь от дремучих суеверий:

— Всюду эти шаманы и целители! — возмущенно заявил он. — Мало того что их приглашают на телевидение, теперь они еще сидят с твоим ребенком за одной партой! Всегда подозревал, что соседка Читцин верит во все эти проклятые шаманские бредни. Так она и внучку воспитала в своей вере! Как только, не стыдно!

Он запретил дочери дружить с этой рыжей шарлатанкой и перевел ее в новую школу. Теперь они могли видеть друг друга, только когда господин Тепетль уезжал куда-нибудь по делам. У обеих от этих встреч оставался не очень приятный осадок, ведь мягкая добродушная Каполи трепетала перед строгим отцом. Стоило им тайком увидеться, она становилась сама не своя от тревожных мыслей: что если отец вернется раньше времени? Что если кто-нибудь расскажет отцу, как видел его дочь в компании Темакуити?

Как-то подруги договорились о встрече, но, подходя к дому Каполи, рыжая ведьма еще издалека приметила бледно-желтый маленький автомобиль господина Тепетля. Пришлось возвращаться домой. Когда грустная Темакуити шла обратно по улице Гранильщиков, за ней увязался котенок. Он был рыжий, полосатый, с белыми лапками, большими зелеными глазами и розовым носом. А еще он умел обниматься. Это выяснилось, как только Темакуити взяла его на руки. Котенок потянулся передними лапками к ее шее, положил ей голову на плечо и замурлыкал.

«Ну что ж, — решила она. — Если уж я рыжая ведьма, значит, у меня должен быть рыжий кот». — И назвала котенка Шолотлем[1].

Бабуле Читцин котенок тоже понравился. Она только немного поворчала для порядка, сказала:

— Подземный владыка! В доме и так из-за больных негде шагу ступить, а она еще котов подбирает!..

Шолотль оказался очень преданным зверем, что нечасто встречается среди кошек. Всюду ходил за Темакуити как привязанный, изредка требовательно попискивая, чтобы его взяли на руки и погладили. Но от одиночества кошачья преданность почему-то не спасала. Вынужденную разлуку с Каполи рыжая ведьма по-прежнему переживала тяжело. Друзей, тем более таких, с которыми можно поделиться самым сокровенным у нее, кроме Каполи, не было. Одно время она даже подумывала бросить целительство. Но разве можно бросить то, что стало твоей судьбой? С грустью вспоминая о Каполи, Темакуити продолжала помогать людям. А потом у нее неожиданно появился новый друг. Тот, кого в этой роли она и представить-то не могла: Тональцинтли, сын бакалейщика. Вывеска лавки его отца с богиней луны, пьющей шоколад, была видна из окон дома Темакуити.

Тональ был заикой, очкариком и слыл главным хулиганом улицы Гранильщиков. Столь «почетное» звание он получил совсем не потому, что дрался или обижал малышей. Тональ и два его приятеля были хулиганами беззлобными. Но и безобидными их назвать было нельзя ведь всех троих объединяла одна разрушительная страсть — пиротехника.

Приятели Тоналя всего лишь бескорыстно любили взрывы. Зато сам он был мозговым центром и негласным вождем маленькой шайки. Хлопушки и фейерверки из магазина его не интересовали. Свои взрывоопасные игрушки он мастерил только собственными руками. В дело шли любые подручные средства от спичечной серы до марганцовки и алюминиевой пудры. А началось все со старинного пособия по горному делу, найденного в библиотеке отца. После того как в бакалейной лавке однажды повылетали все стекла, господин Эуа отобрал у сына злополучное пособие. Запер в своем кабинете в ящике стола. Но было уже поздно: того, что Тональ успел прочитать, ему оказалось более чем достаточно. Сын бакалейщика был прирожденным экспериментатором. Он постоянно совершенствовал рецептуру и пропорции. Но теперь, наученный горьким опытом, решил больше не рисковать хрупким имуществом отца и соседей.

Своим полигоном Тональ с единомышленниками выбрал пустырь перед развалинами храма Пернатого Змея. Им кончалась улица Гранильщиков обсидиана. Около года назад пустырь захватили нищие, но до этого, в пору увлечения Тоналя пиротехникой, там еще мало кто появлялся. Можно было взрывать сколько угодно, не опасаясь проблем ни с соседями, ни тем более, с полицией.

Но и здесь не обошлось без неприятностей. Тональ и его друзья-пиротехники не знали, что пустырь — любимое место прогулок Темакуити. Раньше она часто бывала здесь с Каполи. Теперь приходила погрустить в одиночестве.

Поднимаясь на холм, ведущий к площадке храма, Темакуити думала о чем-то своем, кажется, вспоминала вчерашний сон. Под ноги она не смотрела. Зачем, если ей тут знакома каждая травинка? Вдруг всего в паре шагов от нее грохнул взрыв. Не сильный, но очень громкий и неожиданный. Бедная Темакуити так и шлепнулась на пыльную тропинку. Сердце ухнуло куда-то в живот. В ушах звенело, будто кто-то играл на флейте одну-единственную визгливую ноту. К ней подскочил Тональ. За стеклами очков его вытаращенные от ужаса глаза казались еще больше. Приятели топтались чуть в стороне, ожидая, чем кончится дело. Тональ что-то залепетал, но она не сразу расслышала:

— П-про-прости по-по-пожалуйста!.. — выдавил из себя мальчишка. — Я-я-я не-не х-хотел… — Обычно он говорил чисто, но чем сильнее нервничал, тем сильнее начинал заикаться.

Тональ протянул ей руку, но Темакуити, чуть-чуть оправившись от шока, сразу вскочила сама.

— Дурак! — вскрикнула она. — Псих ненормальный! Совсем мозгов нет?!

— П-прости, я п-правда…

— Отстань! — фыркнула Темакуити. Как смогла, отряхнулась от пыли и быстрым шагом направилась домой. О Тонале она и раньше не слышала ничего хорошего. А теперь и сама убедилась: первым хулиганом улицы Гранильщиков его называют совсем не зря.

Ох, и досталось же в тот день бедному Тональцинтли! Отец отходил его ремнем, чего раньше еще никогда не делал и сухо сказал:

— Если хочешь продолжать со своими взрывами, сейчас же собирай вещи и катись куда угодно к Подземному владыке! И учти, когда загремишь в тюрьму, залог я за тебя вносить не буду.

Мама тоже добавила свои два этля[2]:

— Растили сына, а вырастили бандита с большой дороги!

Господин Эуа долго извинялся сам, а потом посылал извиняться непутевое чадо с подарками — большими пакетами матэ, шоколада и сладостей. Оба раза извинения и подарки принимала бабушка. Внучка об «этом типе» даже слышать не хотела. От одного только упоминания о Тонале ее начинало трясти. На беду, они учились не только в одной школе, но еще и в соседних классах. Если Темакуити во время урока случалось увидеть его из-за колонны, она отворачивалась. Настроение немедленно портилось. В конце концов она перестала обращать на Тоналя внимание и в школе, и на улице. Постепенно забыла, что он существует.

Сын бакалейщика о рыжей девчонке тоже старался не вспоминать: ему было слишком стыдно. Со взрывоопасными опытами было покончено. И не только из-за угроз отца. После того как он чуть не взорвал Темакуити, Тональ сам почему-то быстро охладел к пиротехнике. А скоро у него появились новые друзья и новые увлечения. Уже не воинственные, а вполне мирные. Он попросил отца купить ему гитару и флейту. Заболел современной музыкой, стал подражать людям племени никан-тлака. Несколько лет назад их культура и философия вошли в моду у молодежи.

Темакуити к тому времени превратилась из диковатой большеглазой девчушки с косичками в стройную красивую девушку. Когда, с копной растрепанных ярко-рыжих волос, в любимой клетчатой юбке и серо-голубой блузке она проходила по улице, все оборачивались. Какой-нибудь мальчишка провожал ее ошалелым взглядом до самого порога, а стоило ей взяться за ручку двери, вопил во все горло:

— Рыжая ведьма!

Другой мог сунуть ей в руки цветы и убежать. Третий врал, что болен и умолял записать его на прием. Четвертый без обиняков звал в кино или на танцы. Даже какой-то маленький оборванец лет семи — и тот постоянно отирался возле дверей ее дома. Кидал в ее сторону восхищенные взгляды. Каждый мальчишка думал, что дружить с настоящей ведьмой — очень здорово и опасно. Что такая дружба сильно возвысит его в глазах сверстников. Но саму Темакуити мальчишки раздражали хуже лесных москитов. Единственным исключением был Тональ. Встретив ее в школе или на улице, он по-прежнему отводил взгляд и старался поскорее исчезнуть.

Тональ стал высоким, довольно красивым молодым человеком. Его черные волосы отрасли до плеч, как у шамана. Он носил джинсы-клеш, бусы из цветного стекляруса и рубаху с бахромой в стиле никан-тлака. Темакуити с удивлением стала замечать, что часто думает о нем. Что хотела бы познакомиться с ним поближе. «Вот только захочет ли он сам? А вдруг нет?»

Их сближению неожиданно помог бакалейщик. В день пятнадцатилетия Тоналя господин Эуа сказал ему:

— Вот что, разбойник: — отец по-прежнему не давал Тоналю забыть о его пиротехнических грехах. После случая на пустыре словечко «разбойник» применительно к сыну навсегда вошло в его лексикон. Хотя в последнее время отец называл его так больше в шутку: Тональ давно перестал обижаться. — Хватит бездельничать: будешь развозить заказы.

Сын не возражал. Доставил один заказ, второй, а третий, — его нужно было отнести в дом через дорогу, — наотрез отказался:

— Отец, я туда не пойду: — заявил он.

— Придется, сын, — отчеканил господин Эуа тоном, не допускающим возражений.

— Ну, пожалуйста!

— Если не пойдешь, об автобусе можешь забыть. Тем более, ты знаешь, как я отношусь к твоим волосатым приятелям.

Через несколько дней Тональ с друзьями должен был ехать в столицу на концерт электроансамбля «Спаржа восприятия». Поездка полностью зависела от микроавтобуса господина Эуа. Подводить друзей не хотелось и Тональ, пересилив себя, уступил. К тому же если он хотел и дальше считать себя никан-тлака, то должен был научиться смотреть в глаза собственным страхам.

— П-привет, — пробормотал юноша, когда застекленная дверь террасы распахнулась и Темакуити со своим рыжим Шолотлем на руках вышла на порог. Со дня злополучной встречи на пустыре она сильно похорошела. Тональ не мог этого не заметить. — А т-твоя ба-бабушка г-где?

— Уехала в гости к родственникам, — отозвалась Темакуити с улыбкой.

Видя, что девчонка, перед которой ему так долго было стыдно, не собирается обрушивать на него громы и молнии, Тональ немного осмелел. Тоже улыбнулся и брякнул невпопад:

— Х-хочешь, научу тебя играть на флейте?

— Давай.

Так они и подружились. Тональ часто стал бывать у Темакуити с заказами из лавки отца. Молодые люди с удивлением узнали, что у них одна и та же любимая книга: «Изгнание богов» Аматля и что оба терпеть не могут тамале[3] с пчелиным воском и саранчой. Они часто беседовали о музыке: у Тональцинтли теперь было много записей модных электроансамблей. Говорили и о никан-тлака:

— Вся их жизнь — это особенная мудрость во всем, даже в самых простых вещах, — рассуждал юноша. — Это п-полная свобода, о к-которой мы со своей цивилизацией даже и не слышали. Когда-то давным-давно мы выбрали к-каменные города, а они — свободу. И как думаешь, чей выбор правильный?

Темакуити слушала, а про себя посмеивалась: «глупый, да что ты знаешь о свободе, если никогда в мире Сна не был?»

О снах они не говорили. Темакуити казалось, что, начав откровенничать с Тоналем, она предаст Каполи. Первое время Тональ, конечно, интересовался, как Темакуити помогает людям во сне, но та неизменно отвечала:

— Это трудно объяснить, если сам не видел…

Занимаясь целительством, рыжая ведьма не забывала и о Мальчике-шамане, вместе с Читцин из года в год, отражая его атаки.

«Вот только был ли он, этот мальчик?» — чем взрослее она становилась, тем больше начинала сомневаться, что ритуал с пластинкой на самом деле спасает мир от зла. Может, бабуля Читцин выдумала для маленькой Темакуити эту страшную сказку на ночь, а потом сама же и поверила? Возможно. Но как же тогда сумерки средь бела дня? А электрический гул? Разве они не настоящие? Но Темакуити могла убедить себя в их реальности еще в детстве, поверив в Мальчика-шамана. Ведь если сильно верить — можно заставить себя видеть что угодно.

Как-то она достала из книжного шкафа в бабушкиной комнате толстый том в потертом переплете темно-коричневой кожи. Он назывался: «Пространное описание мира Сна, предпринятое женщиной-змеею Сиуакоатлем». Книги в бабушкином шкафу стояли тремя рядами. Не удивительно, что «Пространное описание» из последнего ряда до этого ни разу не попалось Темакуити на глаза. Оно было напечатано два с половиной цикла назад. Как требовали старинные правила, текст в книге был параллельным: слева — непонятные глифы, справа — привычное новое письмо. Страницы с гравюрами в стиле эпохи древних богов пожелтели от времени, а закладкой служил старый черно-белый снимок.

Присмотревшись, Темакуити не без удивления узнала Читцин: на фотографии бабушке было не больше пятнадцати. Смеющееся молодое лицо с ямочками на щеках, короткая стрижка с прихотливыми волнами завитых локонов. На бабушке было светлое складчатое платье с широким бантом на правом боку, ниже талии, а на ногах — остроносые туфли с ремешками. По обе стороны от юной Читцин стояли два кавалера — мальчишки, ее сверстники. Тот что слева был высоким весельчаком в клетчатом пиджаке, коротких штанах и гетрах. На макушке у него торчал смешной маленький пучок. Тот что справа был пониже ростом, светловолосый, с вытянутым заостренным лицом, тонкой полосочкой губ и грустным взглядом. Он был в темных брюках с подтяжками, в белой рубашке со стоячим воротником и в галстуке-бабочке. Фотограф запечатлел эту троицу на фоне знакомого пустыря и древнего храма на холме.

Читцин не любила вспоминать о прошлом, поэтому никогда не заводила фотоальбома. Единственная фотография висела в ее комнате над столиком с патефоном: на ней была прабабушка Уайокойотль. А тут такая находка!

Читцин в своем обычном вдовьем платье ярко-желтого цвета сидела за старинным прабабушкиным бюро. Это было причудливое сооружение в виде Великой пирамиды со множеством маленьких полочек и ящичков. Нацепив на нос очки, бабушка что-то быстро писала ученическим пером-вставкой.

— Ба! — позвала Темакуити, подходя к ней со снимком. Читцин повернулась к внучке, глянула на фотографию поверх очков. — Это ведь ты, я угадала?

— В-верно. — От волнения голос Читцин дрогнул. — Я уж и забыла давно, что она... где ты ее нашла?

— Здесь, в книге, — улыбнулась рыжая ведьма. В глазах блеснул задорный огонек. — А эти двое твои поклонники? Ну-ка признавайся, ба!

Читцин отвела глаза, как будто не хотела, чтобы внучка о чем-то догадалась по ее лицу:

— Друзья, — вздохнула она. — Этот, с пучком, он… впрочем, неважно. Просто один старый школьный приятель. А этот, светлый... как тебе сказать? Это и есть Мальчик-шаман…

Ровно через год в день Плодородия, (его отмечают в начале месяца Содранной человеческой кожи), все сомнения Темакуити насчет Мальчика рассеялись окончательно.

После уроков она сидела в плетеном кресле во внутреннем дворике и читала «Историю одного никан-тлаки» Акатля. На коленях у нее, свернувшись калачиком, сопел Шолотль. На столике возле кресла стояла тарелка сушеных ананасов. Уйдя с головой в приключения никан-тлаки, Темакуити, не глядя, брала ломтик за ломтиком и бросала в рот. Проданный в рабство никан-тлака уже ушел от погони. Он уже почти добежал дворца императора, где по закону его должны были освободить. И тут на шее Темакуити ожил кристаллик кварца. Это почти незаметное ощущение вибрации говорило, что там, во сне лампочка превратилась в насекомое. Кристалл бабушка дала ей четыре года назад. С ним уже не нужно было по нескольку раз в день погружаться в сон и проверять лампочку. Наблюдать стало намного удобнее. Шолотль встрепенулся, открыл глаза, насторожил уши: наверное, тоже что-то почувствовал.

«Ну, привет, — подумала Темакуити, — давненько не заглядывал!» — Неохотно отложила книгу, согнала кота с колен, поднялась и пошла через двор к двери в комнату Читцин. Шолотль не захотел спать в одиночестве и как обычно увязался за любимой хозяйкой.

Бабушка в это время возилась с настенным календарем: настраивала его деревянные зубчатые колеса так, чтобы сначала Священное — большое и Солнечное — поменьше, совпали в нужной точке, а потом и все остальные. Все было почти идеально: совпали века, годы, месяцы, праздники, владыки дня и ночи, только колесики с тринадцати- и двадцатидневным циклом никак не хотели совпадать. Когда Темакуити без стука вошла в бабушкину комнату, Читцин в третий или четвертый раз перекручивала календарь и все никак не могла понять, в чем ошиблась.

— Ба, у нас гости: — просто сказала девушка.

— Прекрасно, — пробормотала бабушка, увлеченная календарем. — Ты знаешь, что делать.

Темакуити кивнула. Подошла к столику с патефоном, не глядя, достала пластинку из конверта и завела музыкальный ящик. — «Надо попросить Тоналя переписать это старье на магнитофон. Или с пленкой магия не будет работать? Надо у бабули узнать…»

Читцин уже давно полностью доверила внучке весь ритуал: каждое действие было повторено десятки раз: теперь уж скорее солнце погасло бы в небе, чем Темакуити что-то забыла или сделала не так. Диск завертелся. Она опустила мембрану на звуковую дорожку. Из треска и шипения возникла мелодия. Раздался голос и Темакуити вздрогнула: звук был чище, слова слышались отчетливее, чем обычно. Взгляд зацепился за конверт, который она положила на телевизор. С ним тоже было что-то не так: плотная серая бумага была немного другого оттенка. Вместо верхнего правого угла был подмят нижний левый:

Как цветок душистый, как перо кецаля…

Только она хотела сказать обо всем этом бабушке, как песня оборвалась:

Трепетна ты, друж…

С громким скрежетом, от которого заныли зубы, патефонная игла стала ходить поперек бороздок пластинки, оставляя на ней глубокие кривые шрамы. Будто бы кто-то невидимый, сильно давя на корпус мембраны, двигал ее вперед-назад:

— Ба! — вскрикнула Темакуити и, вторя ей, тревожно мяукнул Шолотль. Читцин, бросила свой календарь, подбежала к внучке.

— Это не я! — Рыжая ведьма хотела снять мембрану с пластинки, протянула руку, но побоялась прикоснуться.

— Знаю, — вздохнула бабушка. — Когда-нибудь это должно было случиться. Я сама виновата. Столько лет надеяться на какую-то заезженную пластинку… какие же индюшачьи мозги нужно иметь!

— Ба, и… как нам теперь?! — испуганно пролепетала Темакуити. — Что теперь… делать?!

Читцин не ответила. Убрала мембрану с пластинки. Нажав на рычаг, наконец-то остановила ее вращение. Пластинка была не та. Совсем новая, если не считать, конечно, глубоко процарапанных зигзагов. В бороздки еще не въелась пыль, и они ярко блестели.

— Подземный Владыка… — пробормотала Читцин.

Темакуити прижалась к ее плечу и заплакала. Старуха гладила внучку по рыжим кудрям и смотрела из-под очков, как день за окном постепенно теряет краски, становится серым. Свет угасал, как будто древние боги опять потребовали жертвенной крови за право людей наслаждаться солнцем. В воздухе висело низкое электрическое гудение. Кроме этого гула, не было никаких звуков вообще. И вот в голове Читцин родился голос. Точнее, даже не голос, а зудящая мысль:

«Привет, Иксочитли! Не ждала? Между прочим, я скучал. А ты?..»

[1] Пес-проводник в царство мертвых.

[2] У Людей Орла имеют хождение этль, т.е. боб (какао) — монета, и куачтли, т.е. накидка, мантия: — банкнота.

[3] Конверты из кукурузного теста с начинкой.