Рыжая шпионка Хатшепсут. Том IV. Из огня да в огонь

ГЛАВА 1. Тень вернулась

Фивы встретили Тию сухим, горячим ветром, который нёс с собой запах нагретого камня, пальмовых рощ и Нила — чуть солоноватый, чуть сладковатый, тот самый, который она вдыхала в детстве и который снился ей в Вавилоне, когда она лежала без сна на высокой террасе храма Милитты, глядя на чужие звёзды.

Она вошла в город через южные ворота в час, когда солнце уже клонилось к закату и длинные тени ложились на мостовые, делая их похожими на чёрные полосы. Вокруг неё было тихо — слишком тихо для обычных Фив, где всегда кто-то кричит, спорит, торгуется, зовёт детей ужинать. Но в этот вечер люди молчали. Они смотрели на неё. На рыжие волосы, которые она, вопреки египетской моде, не заплела в тугие косы, а оставила свободно падать на плечи. На её одежду — лёгкое дорожное платье из белой шерсти, подпоясанное кожаным ремнём с серебряными вставками — не египетское, но удобное. На её лицо — спокойное, загоревшее, с тонкими морщинами у глаз, которых два года назад не было.

Рядом с ней, чуть позади, шёл Ра'уф — старый, слепой, чёрный как ночь нубиец, опирающийся на эбеновый посох. Его слепые глаза были обращены к городу, и он улыбался странной, безглазой улыбкой, которая появлялась у него только в минуты глубокого счастья. Строгий учитель и верный друг на протяжении многих лет, истоптавший вместе с Тией дороги разных стран, не единожды спасавший её, сейчас осознавал, что вернулся домой из своего последнего похода. Его сухое жилистое тело хранило в себе тайну немыслимой силы и мощи, способной легко умиротворить десятки разъярённых врагов, но только не время.

Люди расступались перед ними, встревоженно наблюдая за этим небольшим, но очень воинственно выглядевшем отрядом. Тия не смотрела по сторонам — она смотрела вперёд, туда, где за стенами дворца её ждала та, ради кого она вернулась.

Весть о её прибытии разнеслась по городу очень быстро и ещё быстрее долетела до дворца. У распахнутых тяжелых ворот первым встречающим был Сенмут. Великий архитектор и политик в белом льняном схенти и кожаной накидке, с начинающими седеть волосами, с мешками под глазами и усталостью, которую не могли скрыть ни власть, ни слава. Он обнял её молча, крепко, как обнимают дочь, которую не видели слишком долго, и отстранился первым, потому что мужчины его положения не плачут при посторонних, даже если очень хочется.

— Хвала богам, ты вернулась. Не верю глазам своим. Тия, я бесконечно рад твоему возвращению. Ты повзрослела, стала такой… — Сенмут не нашелся, что сказать и какой такой? — Но… слушай… Она ждёт тебя. — Сказал он. — В малом зале. Одна. Иди быстрее.

— Сенмут, дорогой мой, я так рада видеть тебя здесь. У меня так много есть для тебя всего-всего! — ответила Тия, обнимая архитектора. — Мы с тобой обязательно наговоримся и всё-всё обсудим.

Она оставила Ра'уфа и своих людей во внутреннем дворике, где слуги уже расстилали циновки и готовили ужин, и пошла по длинному коридору, стены которого помнили её шаги с детских лет. Здесь ничего не изменилось. Те же фрески, изображающие богов, битвы и триумфы фараонов. Добавились и некоторые новые, изображающие уже саму Хатшепсут. Гладкие колонны, покрытые иероглифами, теперь славили царицу-фараона, дочь Амона, посмевшую править Египтом. И те же запахи ладана, благовоний и старого дерева, которые пропитали каменные стены насквозь.

Малый зал был пуст и светел. Две ритуальные масляные лампы горели в углах, да прохладный ветер с Нила шевелил лёгкие занавеси у окон. Хатшепсут стояла у окна, спиной к двери, и Тия вдруг поняла, что она ждала этого момента так же долго, как и она сама.

— Повелительница, — произнесла Тия, останавливаясь в нескольких шагах. — Я вернулась.

Хатшепсут медленно повернулась.

Она изменилась. Это была первая мысль, которая пришла Тии в голову. Не то чтобы сильно, но в глазах появилась глубокая, усталость женщины, несущей на своих плечах слишком тяжёлый груз власти. У висков засеребрилась седина, которую всегда тщательно скрывали искусные парики, а сейчас, в домашней обстановке, она не пыталась её прятать. На ней было простое белое платье без единого украшения. Без двойной короны, без золотых браслетов и урея она выглядела не как фараон, а как женщина, которая устала от всего этого, но не могла себе позволить остановиться.

Они смотрели друг на друга долго, очень долго. Потом Хатшепсут шагнула вперёд и обняла её.

Нежно. Как мать свою дочь. Как сестра — сестру. Как две женщины, которые пережили столько битв, интриг и потерь, что им уже не нужны слова, чтобы понять друг друга.

— Тия, тень моя, — сказала Хатшепсут в её волосы. — Ты вернулась. Наконец-то.

— Я вернулась, повелительница, — ответила Тия, чувствуя, будто тепло материнских рук согревает её после долгой дороги.

Они отстранились, но не выпустили рук. Сели на низкие диваны у окна, и Тия вдруг заметила, что царица смотрит на неё не как правительница на подданную, а как старшая подруга на младшую, которая стала взрослой и сильной.

— Ты изменилась, — сказала Хатшепсут, и в её голосе прозвучало не удивление, а скорее утверждение. — Я вижу это. Ты стала другой.

— Я была в Вавилоне, госпожа, — ответила Тия. — Два года. Я видела смерть мамы, я видела чужих богов, я научилась убивать не только ножом, но и молчанием.

— Ты была с Шамхат до конца?

— Да, госпожа. Она умерла у меня на руках. Болезнь была быстрой. Она не мучилась.

Хатшепсут помолчала, глядя в окно.

— Твоя мать была удивительной женщиной, — сказала она наконец. — Я встретила её один раз, когда ты была совсем маленькой. Она пришла во дворец с тебой на руках, чтобы попросить защиты для тебя, если с ней что-то случится. Я тогда подумала: «Какая странная женщина». Но теперь я понимаю: она знала. Она знала, что её заберут. Что она не вырастит тебя.

— Вы знали? — Тия удивилась.

— Я догадывалась. Но не была уверена. А потом ты пришла ко мне сама, маленькая, рыжая, с огромными глазами, и я поняла: это та самая девочка. Я должна её защитить.

— Ты защитила меня, госпожа, — сказала Тия. — Ты дала мне дом, учителей, веру в себя. Я никогда не забуду этого.

— Не надо меня благодарить, — отмахнулась Хатшепсут. — Я делала это не только для тебя, но и для себя. Ты была нужна мне. Ты остаёшься нужна мне до сих пор.

Тия подняла глаза и встретила взгляд царицы. Тяжёлый, усталый, но всё ещё горящий тем огнём, который она помнила с детских лет.

— Рассказывай, — сказала Хатшепсут. — Всё. Что ты видела? Чему научилась? Кем стала?

Тия рассказала.

О Вавилоне — великом городе с висячими садами и синими воротами, о храме Милитты, где жрицы в белых одеждах двигались как видения, о матери, которая по ночам пела на незнакомом языке и плакала беззвучно.

Об Агуме Третьем, молодом царе Кардуниаша, который взял её в поход на южных соседей и с которым она сидела у костра и смотрела на звёзды, чувствуя, как сердце бьётся чаще.

О любви, которая была и прошла. О походе, где она впервые убила не защищаясь, а нападая, и поняла, что может быть не только тенью, но и мечом.

О Ра'уфе, который учил её новым захватам, броскам, подножкам, элементам выведения из равновесия — всему тому, что называется «мельница» и чему нет названия в египетском языке.

О смерти матери, о её загадке — кто она, откуда, почему её нашли у храма младенцем, ни корней, ни рода.

О том, как царь Агум дал ей подданство Вавилона и пообещал помочь найти ответы. О том, как она вернулась в Египет с обещанием матери, которое нужно выполнить.

Хатшепсут слушала не перебивая. Только когда Тия замолчала, она спросила:

— Ты молода, красива, сильна, успешна, но скажи мне, ты счастлива?

— Я свободна, — ответила Тия. — Возможно, это не одно и то же, но я чувствую себя свободной.

— Свобода — это, конечно, счастье, — сказала царица. — Просто другое. Ты его ещё не распробовала. Мне кажется, что свобода одиночества не может гарантировать полноту счастья. Ведь кто-то должен быть рядом, чтобы ты могла с ними разделять его.

Она помолчала, потом заговорила так, как будто ждала именно этого момента, именно эту девушку, чтобы поделиться с ней всеми мыслями, которые долгое время были исключительно ЕЁ мыслями.

О том, что строительство храма уже близилось к завершению. Что это рукотворное творение тысяч людей затмит все до сих пор созданные памятники. Что она задумала построить самые высокие в мире обелиски, и Сенмут уже разрабатывает чертежи и подбирает людей для этого дела. О том, что торговля с Пунтом после экспедиции туда Тии с большим посольством процветает и отношения с царём и царицей этого благословенного края сложились добрыми и выгодными. О нескольких военных походах.

А потом она заговорила о Тутмосе. О мальчике, который рос и становился мужчиной и уже начинал мнить себя фараоном. О его дерзостях, оскорблениях, угрозах. О том, как он называл Нефруру «дочерью временщицы». Как публично оскорблял Сенмута. Как требовал, чтобы она отреклась от престола и передала ему власть.

— Ему пятнадцать, Тия, — сказала она. — Пятнадцать лет, а он уже чувствует себя фараоном. У него плохие советники и писцы, он собрал небольшой отряд преданных себе воинов. Некоторые жрецы втайне от Хапусенеба, нашего верховного жреца Амона, нашептывают ему на ухо старую песню, что женщина не должна править, что он — законный наследник, что трон принадлежит ему по праву крови. И он верит. Он уже не мальчик, которого мы знали. Он — угроза.

— Повелительница, я приехала вовремя, — улыбнулась Тия.

— Тень моя, Тия, ты всегда вовремя, мне тебя очень не хватало. Твоё присутствие возле меня — это и есть моё счастье.

— Вы великая женщина, и для меня огромная честь, что я могу находиться подле вас. Вы хотите, чтобы я решила проблему Тутмоса и его окружения? — спросила Тия.

Хатшепсут смотрела на неё долго. Так долго, что Тия начала считать удары своего сердца.

— Сначала ты отдохнёшь. Ты обязательно должна встретиться с отцом. Непременно вместе с Сенмутом отправиться к храму Джесер-Джесеру. Посмотри, как без тебя разросся город. Окунись в Фивы с новой силой и новыми знаниями. А когда почувствуешь снова себя египтянкой, — Хатшепсут хитро улыбнулась и провела перед собой ладошкой слева направо, — успокой его.

Понятно, что речь пошла о Тутмосе. Голос царицы зазвучал жестко и непримиримо.

— Убери его советников. Лиши его голосов. Пусть его стража оцепенеет от ужаса. Оставь юношу одного. Если он будет молчать — я выиграю время. Если будет пытаться сопротивляться…

Она не договорила.

— Ты знаешь, что делать? — спросила она вместо этого.

— Знаю, госпожа.

— Но без смертей, — добавила Хатшепсут жёстко. — Если умрёт хоть один из его людей — это объявят моим заказом. А мне не нужны распри, слухи и бунты.

— Живыми будут, — пообещала Тия. — Вопрос — насколько целыми.

Хатшепсут кивнула. Потом поднялась, подошла к Тие, взяла её лицо в свои руки.

— Ты стала сильнее, Тия, — сказала она. — Я вижу это. Ты не просто тень теперь. Ты — оружие. Ты — меч, который я могу вынуть из ножен и ударить, не боясь, что он сломается.

— Я всегда была вашим мечом, госпожа, — ответила Тия. — Просто раньше я пряталась в ножнах. А теперь я готова из них выйти.

— Ты готова убивать? — Хатшепсут прищурила глаза.

— Я, как и раньше, готова защищать тех, кого люблю. Если для этого нужно убивать — значит, я буду убивать. Вас и Нефруру я поклялась защищать в тот день, когда она появилась на свет. Так и будет.

Они обнялись снова, и Тия почувствовала, как слёзы текут по щекам. Она не вытирала их. Не хотела. Пусть текут.

— Ну, вот и с возвращением, — улыбнулась Хатшепсут. — Займись собой и отдыхом. Когда будешь готова, я представлю тебя Тутмосу официально. Ты — моя личная советница по делам северных земель. Хороший повод находиться рядом.

— А настоящая цель?

— Настоящая? Это и есть настоящая, только с обязанностями защиты царской семьи. Только об этом нет смысла всем знать.

Тия поклонилась, низко, с уважением.

— Слушай, ты хочешь есть? — вдруг спросила Хатшепсут.

— Да, госпожа, — могу съесть антилопу.

— Отлично. Оставайся и будет тебе антилопа. Поужинаем вместе, как раньше.

Тия подняла глаза. Во взгляде Хатшепсут было что-то тёплое. Усталое. Знакомое.

— Как раньше, — повторила Тия. — Спасибо, госпожа.

***

Велев накрыть богатейший стол в зале приёмов для всех остальных прибывших, они ужинали в малом уютном зале вдвоём, без слуг. На низком столике стояли лепёшки, сыр, финики, кувшин с вином и две глиняные чаши. Тия ела медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу. Хатшепсут пила вино маленькими глотками и молчала.

— Ты знаешь, — сказала она наконец, — когда ты уехала, я думала, что не выдержу. Не потому, что ты была нужна мне как шпионка. А потому, что я привыкла к тебе. Ты была моей опорой. Моей тенью. Моей совестью.

— Никогда не думала, что так нужна вам. Вернее, не надеялась. Просто делала то, что мне поручали и то, что у меня хорошо получалось. Благодаря вам я стала той Тией, которую вы сейчас видите. Благодаря вам я могу разговаривать с правителями и вождями других стран и племён. Если бы вы не увидели в маленькой девочке из Шет-ит что-то известное только вам, я бы до сих пор вырезала фигурки в мастерской отца, — задумчиво произнесла Тия.

— Нам сейчас важен день сегодняшний. И сегодня я вижу, что ты стала очень сильной. Сильнее меня. Сильнее всех нас. У тебя органично получалось делать то, что хотела бы сделать я сама. Но мне ничего подобного делать нельзя, потому что… сама знаешь, почему, — царица улыбнулась.

— Я не сильнее вас, госпожа. И, что совершенно точно, не умнее. Я просто другая.

— Другая — это хорошо. Другая — значит, не такая, как все. Ты всегда была другой, Тия. С первого дня, как ты переступила порог этого дворца. Рыжая, белокожая, с глазами, которые видели больше, чем нужно. Я сразу поняла: эта девочка не будет просто служанкой. Она будет или моим спасением, или моей гибелью.

— Ой, ну, только не гибелью. Я, надеюсь, спасением, госпожа.

— Я тоже надеюсь, — усмехнулась Хатшепсут. — Иначе зачем всё это?

Они ещё долго сидели, говорили о пустяках и о важном, смеялись и молчали, и Тия вдруг поняла, что соскучилась по всему этому — по теплу, по доверию, по тому, чтобы быть не просто оружием, а человеком, которого любят и ценят не за то, что она умеет убивать, а за то, кто она есть.

Когда встреча закончилась, уже в дверях она остановилась и обернулась.

— Моя повелительница, вы для меня больше, чем госпожа. Я помню и ценю каждую нашу встречу, каждый разговор. И сделаю всё, что от меня зависит для спокойствия Фив и силы власти, — сказала она. — Я успокою Тутмоса. Надолго.

— Да будет так, — ответила Хатшепсут. — Действуй и береги себя. Тебя люблю не только я, у тебя много друзей в Египте и за его пределами.

Тия вышла в коридор, и как будто началась её следующая жизнь. Она дома. И как же всё это знакомо: от дворцовых коридоров и козней врагов до предвкушения новой битвы. По длинному коридору, освещенному тусклым светом масляных ламп, она вышла во двор. Стража сопроводила её к воротам. В окружении двух воинов она пошла по улицам города к дому отца. Начиналось новое сражение — тихое, опасное, без барабанов и труб. И она была готова к нему. Как никогда раньше.

ГЛАВА 2. Отец и дочь

Пройдя половину пути, Тия отпустила охрану и дальше пошла одна по знакомой дороге, по которой не ходила больше двух лет.

Район ремесленников встретил её привычными запахами — кожей, которую дубили в открытых чанах, обработанными деревянными заготовками для изготовления фигурок ушебти, жареной рыбой из уличных забегаловок, нагретой солнцем глиной. Узкие улочки, открытые окна, из которых доносились голоса обитателей и плакали младенцы, спящие у дверей кошки. Здесь не было места для роскоши, но было место для простой ничем неприметной жизни. И здесь жил отец.

Свой дом Тия увидела, вернее почувствовала, издалека. Ей показалось, что он сильно уменьшился в размерах. Ссохся что ли.

Старое финиковое дерево во дворе, которое помнило её пятилетней, когда она карабкалась по его стволу, обдирая коленки. Плоская крыша, где она училась ловить ящериц и мечтала о дальних странах. Дверь, всегда открытая — не потому, что нечего красть, а потому, что Небамон верил: человек, который приходит с добром, не нуждается в приглашении.

Тия вошла без стука.

Сначала она не увидела отца. В доме было темно — ставни закрыты, очаг погашен, воздух спёртый и тяжёлый. Пахло старой пылью, сухими травами и чем-то ещё, неуловимым, что она помнила с детства — запахом отца, его рук, его бороды, его тихих песен по вечерам.

Она перешагнула порог и остановилась.

Небамон сидел в низком плетёном кресле у потухшего очага. Он не спал — просто сидел, уставившись в одну точку, туда, где когда-то горел огонь. Руки его лежали на коленях — жилистые, с синими венами, с пальцами, которые когда-то легко вырезали из дерева богов и царей. Голова склонилась вниз, волосы, совсем белые, почти прозрачные, падали на лоб, скрывая глаза. Он не был старым, но пока её не было, превратился в дряхлого старца.

Отец не услышал её шагов.

Это напугало Тию больше, чем любой враг. Отец, который всегда слышал её издалека, который просыпался от её дыхания за стеной, который угадывал её настроение по тому, как она открывает дверь, — теперь сидел в темноте и не замечал ничего вокруг.

— Отец, — сказала она негромко, боясь спугнуть его, боясь, что голос дрогнет и выдаст её волнение.

Он вздрогнул всем телом, как будто кто-то коснулся его ледяной рукой. Поднял голову медленно, тяжело, и глаза его долго фокусировались, привыкая к лунному свету, что лился из открытой двери. Сначала он узнал фигуру — высокую, стройную, в дорожном платье. Потом лицо с тонкими чертами, с совершенно потрясающими глазами и полным любови и боли взглядом. И, наконец, волосы — рыжие, огненные, такие же, как у той, кого он потерял много лет назад и кого так и не смог забыть.

— Тия, — выдохнул он хрипл, дрожащим голосом. — Тия...

Голос дрожал не от старости. От того, что он боялся поверить в действительность происходящего. Боялся, что это сон, что видение исчезнет, как только он протянет руку, что он снова останется один в этом холодном, тёмном доме.

Она подошла, опустилась перед ним на колени на старую циновку, которая лежала здесь много лет. Взяла его руки в свои:

— Я здесь, отец. — Она сказала это тихо, глядя ему прямо в глаза, чтобы он видел — вот она настоящая, она вернулась, она не исчезнет. — Я вернулась.

Он смотрел на неё, и глаза его наполнялись слезами. Добрый Небамон, который не плакал никогда, который не жаловался, когда ему было больно и трудно, который гордо отказывался от любой помощи, — сейчас сидел перед дочерью и плакал. Беспомощно. Тяжело. Слезы текли по морщинистым щекам, застревали в седой бороде, падали на колени и впитывались в старую ткань.

— Два года, — сказал он, и голос его срывался на каждом слове. — Как долго, Тия. Целых два года я ждал тебя. Я думал... я думал, не увижу тебя.

— Я не могла, отец. — Она сжала его руки крепче, чтобы он чувствовал тепло её ладоней. — Я была далеко. Очень далеко.

— Ты дошла до Вавилона? — Он слышал это от купцов, которые захаживали в его мастерскую за амулетами и статуэтками. Они шептались, что рыжая девчонка появилась при дворе царя Агума. Небамон не верил — слишком невероятным казалось, что его дочь, девочка, которую он учил резать по дереву, вдруг добралась до далекой страны и стала вхожа к самому правителю. И в то же время верил — потому что в его Тие было что-то такое, что заставляло людей замечать её, слушать её, верить ей.

— Дошла, отец, — подтвердила Тия. — Я была у матери.

Он вздрогнул, как от удара. Всё его тело напряглось, пальцы вцепились в её руки, и она почувствовала, как сильно он ещё может сжать, когда речь заходит о самом дорогом.

— Шамхат? — Голос его стал тихим, почти беззвучным. — Шамхат жива?

Тия покачала головой.

— Была, отец. До этой весны.

Небамон закрыл глаза и долго сидел так, не шевелясь. Тия видела, как по его лицу пробегает дрожь, как из-под закрытых век медленно катятся крупные слезы. Он горько плакал, и ему было всё равно, что дочь видит его слабость.

— Расскажи, — сказал он глухо, не открывая глаз. — Всё рассказывай. Не пропускай ничего. Сейчас я принесу вино.

И Тия рассказала.

Она говорила долго, её слова текли ровно, спокойно, но в каждом из них была такая боль и такая любовь, что, если бы стены могли чувствовать, они бы рыдали.

Она рассказала о том, как через моря, пустыню и происки врагов дошла до Вавилона, красивейшего города на земле. Каким увидела храм богини Милитты на окраине Вавилона, среди висячих садов и синих ворот. Как её встретили жрицы в белых одеждах, с холодными глазами, и как она встретила мать.

— Жрицы сначала не поверили мне, когда я сказала им: «Передайте верховной жрице, что её дочь пришла из Египта», — сказала Тия. Небамон сразу вспомнил её голос по ноткам упрямой решимости. — Они думали, что я самозванка. Но когда я показала фигурку жука-скарабея, которого ты мне дал, они тут же побежали докладывать.

— И она приняла тебя? — спросил Небамон, открывая глаза.

— Приняла, — кивнула Тия. — Но не сразу. Она долго смотрела на меня через полуоткрытую дверь. Я чувствовала её взгляд. Она боялась.

— Чего?

— Поверить. Так же, как ты сейчас.

Она рассказала, как Шамхат спрашивала обо всем абсолютно. Даже о погоде, которая, казалось бы, совсем не имеет значения. Как она обнимала Тию, не желая выпускать из своих объятий.

— Я поселилась у неё прямо в храме. А потом... — Тия улыбнулась. — Потом она пришла ко мне ночью. Стояла в дверях, как привидение. И сказала: «Ты так похожа на него. На моего Небамона. Та же улыбка, те же глаза».

— Шамхат! Она помнила обо мне? — Прошептал он.

— Она никогда не забывала тебя, отец. Ни одного дня.

Тия рассказала о вечерах, когда мать пела на языке, который она не очень хорошо знала, и плакала беззвучно, глядя на звезды. О том, как они сидели на огромной террасе храма, пили сладкое вино и говорили о прошлом, которое нельзя вернуть, и о будущем, которое ещё можно построить. О том, как Шамхат учила её поэзии Вавилона и как они вместе смеялись над ошибками Тии в произношении.

— Я спрашивала её, почему она не вернулась, — сказала Тия. — Почему не написала, не прислала весточку. Она ответила: «Я боялась, что если увижу вас, то не смогу уйти снова. А если не уйду, они убьют тебя и твоего отца. Так было легче. Так было правильнее».

— Правильнее, — повторил Небамон горько. — Легче для кого?

— Для всех, — ответила Тия. — Она выбрала боль для себя, а не смерть для нас. Ты можешь её винить, отец. Но я не могу.

Небамон молчал, и Тия видела, как его лицо меняется — от печали к принятию.

— Она не хотела, чтобы я шла по её пути, — продолжала Тия. — Говорила: «Ты не для храма. Ты другая. Ты для тронов». И когда жрицы Милитты пытались заставить меня поклоняться их богине, она заступилась за меня. Сказала: «Моя дочь будет молиться тем богам, которым захочет. А если вам это не нравится, можете искать себе другую верховную жрицу».

— Она была смелой женщиной, — сказал Небамон.

— Она была твоей женой, отец. И моей матерью. Этим всё сказано.

Потом Тия рассказала про поход на южных соседей. Как царь Агум собирал войско для защиты границ Кардуниаша и как она вызвалась идти с ними. Как удивился Ра'уф — её слепой учитель, который всегда говорил, что война не для женщин — когда она впервые в бою применила захват, выученный в вавилонском арсенале. Как она дралась рядом с мужчинами, и, как они потом смотрели на неё с уважением, смешанным со страхом.

— Ты воевала? — Небамон открыл глаза, и в них был страх. Не за себя — за неё. За свою единственную дочь, которая могла погибнуть на чужой земле, под чужим небом, и он бы никогда не узнал об этом.

— Да, отец, — ответила Тия спокойно. — Но я жива. И я научилась многому такому, что не умела раньше.

— Зачем тебе воевать? — спросил он, и голос его дрогнул. — Ты — девушка. Ты должна была выйти замуж, родить детей, радоваться жизни.

— Я защищаю тех, кого люблю, — ответила Тия, глядя ему прямо в глаза. — Иногда слова не помогают. Вот для этого нужны крайние меры. Я предпочла бы не знать и не уметь многого. Но мир не выбирает, каким оружием его защищать.

Небамон долго молчал. Потом кивнул.

— Ты права, — сказал он тихо. — Я уже слишком стар, чтобы спорить с тобой.

Она не стала рассказывать про Агума. Про ночи, когда они сидели у костра, и её сердце билось чаще, чем во время боя. Про мимолётное чувство, которое прошло так же быстро, как началось. Не потому, что он был плох — он был добр и умен, и она уважала его. А потому что её путь лежал не рядом с царем Вавилона. Её путь лежал домой — в Египет, к отцу, к царице, к храму, который она помогала строить.

— И она умерла, — сказала Тия, и голос её дрогнул впервые за весь рассказ. — Шамхат. Болезнь слишком быстро сожгла её, как солнце сжигает утреннюю росу.

Она замолчала, собираясь с мыслями.

— Я сидела с ней до конца, — продолжила она тихо. — Держала за руку. Она знала, что умирает. И успела сказать главное.

— Что? — прошептал Небамон, и его лицо побелело, как льняная ткань.

— Что она не знает, кто она. Её нашли у храма Милитты. Совсем малышкой. Ни родителей, ни рода, ни дома. — Тия помолчала, собираясь с духом. — И она просила меня разгадать эту тайну. Кто мы с ней. Откуда. Почему боги сделали нас чужими среди своих.

Небамон опустил голову. Его плечи тряслись — беззвучно, тяжело, как будто он нес на них весь мир, и этот мир в итоге раздавил его.

— Я не смог, — сказал он, и голос его был глухим, как из могилы. — Я ждал её всю жизнь. Посылал письма, нанимал купцов, платил жрецам. И теперь уже поздно.

— Не поздно, отец. — Тия взяла его лицо в свои руки и заставила смотреть на неё. — Я найду. Если искать ответ, то он непременно найдётся.

— Не так это просто. Но будем надеяться на это. А сейчас? — Спросил отец, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Что ждёт тебя здесь?

— Во-первых, здесь мой дом. Во-вторых, я не могла бросить тебя. И, в-третьих, я нужна повелительнице Хатшепсут, — ответила Тия. — У неё проблемы с наследником.

— Тутмосом?

— Да. Я обещала помочь царице.

— Опасная это работа. — Небамон покачал головой. — Мальчишки во власти опасны вдвойне.

— Это всего лишь работа, отец. — Тия встала, разминая затёкшие колени. — Я умею делать именно такую опасную работу. Меня этому учили лучшие учителя.

— Я учил тебя резать по дереву, — возразил он.

— Ты учил меня не бояться трудностей. Не сдаваться. Идти до конца. Это пригодилось больше, чем все резцы в мире.

Небамон смотрел на неё снизу вверх — старый, уставший, испуганный. Но в его глазах уже не было той пустоты, которую Тия увидела при входе. В них появилась жизнь.

— Ты останешься сегодня? — спросил он тихо.

— Останусь, — ответила Тия. — Я никуда не ухожу, отец. По крайней мере, пока не закончу дело.

Она помогла ему подняться. Он был лёгким, как пух, — годы взяли своё, мышцы высохли, силы ушли. Тия обняла его, чувствуя, как бьётся его сердце — слабо, но ровно. Повела к лежанке, уложила на мягкие шкуры, укрыла тонким покрывалом. Потом села рядом — на пол, спиной к стене, как в детстве, когда она боялась темноты и приходила к нему, и он рассказывал ей сказки до тех пор, пока она не засыпала.

— Тия, — сказал Небамон перед сном. — Ты очень похожа на неё. На мою Шамхат. Те же волосы, те же глаза, та же улыбка.

— А глаза — твои, — добавила она, улыбаясь.

— Это так, — прошептал он. — Мои глаза, дочка.

— Спи, отец.

— Ты споёшь мне? Как она пела тебе?

Тия помолчала. Потом тихо, почти без голоса, запела ту самую колыбельную, которую Шамхат пела ей в детстве, которую она запомнила не словами, а душой. И которую снова ей пела мать уже в Вавилоне. Небамон слушал, и его дыхание становилось всё ровнее и глубже. Он успокоился и уснул. Слишком долго ему пришлось страдать в одиночестве.

А Тия сидела в темноте и слушала, как дышит город. Шаги ночной стражи. Лай собак. Шум проплывающих мимо лодок с товаром.

Она подумала о Тутмосе. О мальчике, который стал угрозой. О советниках, с которыми надо что-то делать. О жрецах, которые могут помочь. И о матери, которая ждёт ответов там, где не существует времени.

Утром всё начнётся. А пока — можно просто сидеть и слушать тишину.

Тишину, в которой всё ещё звучала песня Шамхат.

ГЛАВА 3. Между небом и рекой

Два года назад. Вавилон.

Первые недели в Вавилоне были странными. Тия просыпалась по ночам от того, что не слышала Нила. Вместо его ровного, убаюкивающего шума за окнами плескался Евфрат — быстрый, говорливый, чужой. Она не могла привыкнуть к запахам — пряным, острым, дурманящим, к еде, от которой першило в горле, к богам, которых она не знала и не хотела знать.

Шамхат не торопила её. Она всячески опекала дочь, старалась повсюду быть рядом — будь то прогулка по городу или трапеза в храме. Она просто была — тихая, терпеливая, всё видящая, всё понимающая мама.

По ночам, когда город затихал и только шакалы перекликались где-то за стенами, Шамхат садилась на край постели Тии и пела. Она пела на древнем языке, которого Тия не понимала, но который чувствовала каждой клеточкой своего тела. Песня была долгая, протяжная, Шамхат пела её с переливами, с переменой интонации и переходами на гортанное звучание. То была песня о любви и смерти, о богах, которые спускаются на землю, чтобы полюбить смертных женщин, и о героях, которые сражаются с чудовищами, зная, что победить невозможно, но сражаются всё равно.

— Что это за песня? — спросила Тия однажды.

— Колыбельная, — ответила Шамхат. — Её пела мне, когда я была маленькой незнакомая женщина-служанка. Она приходила в этот храм специально, чтобы быть со мной. Её наняли для этого. Её звали Хафей. Я не знаю, кто она была. Она ушла, когда мне исполнилось семь лет. Сказала, что должна вернуться к себе домой.

— И ты никогда не искала её?

— Искала. Но не нашла. В Вавилоне легко потеряться. Особенно если ты пришёл из ниоткуда.

Тия хотела что-то спросить ещё, но Шамхат снова запела свою грустную песню с незнакомыми и завораживающими словами. Мелодия неслась, как вода, унося вопросы и сомнения.

***

После визита к царю Кардуниаша Агуму и разговора с ним Тия все время проводила с матерью. Обе женщины будто торопились наверстать каждое упущенное мгновение из всех долгих лет разлуки. Им было, что рассказать о себе и о произошедших с ними событиях. И ни до кого из всех людей в мире им не было никакого дела. Даже с Ра’уфом Тия встречалась урывками и очень коротко. Старик с пониманием относился к такому поведению подопечной. И, когда Тия представила его и остальных участников похода Шамхат, скромно поклонился и удалился в предоставленное им всем жилище в домике у воды. Давид и вовсе через неделю запросился в обратный путь. В силу привычки к кочевому образу жизни, он не мог долго оставаться на одном месте, ему требовалось постоянное движение. Он с благодарностью и всем почтением попрощался с Тией, Ра’уфом и остальными путешественниками и навсегда покинул Вавилон. Уже уходя, он с улыбкой пообещал Тие, что через годы или столетия обязательно поможет еще разок пройти через пустыню.

Во время главного праздника Акиту в честь весеннего равноденствия, когда весь Вавилон, от бедняков до вельмож, выходил на улицы и славил бога Мардука, который даровал людям жизнь и надежду, Тия снова встретилась с царем Агумом. Во дворце, где собрались несколько сотен гостей, Тия забрела в сад, чтобы отдохнуть от шума и духоты. Но не тут-то было. Она увидела обряд, во время которого Великого правителя Вавилона прямо в храме, в присутствии большого скопления народа унижали кто как мог. Его лишили царских регалий, заставили каяться во всех земных грехах и совершенно отвратительные люди надавали ему пощёчин. Тия не смогла просто так смотреть на подобное унижение, взбежала по ступеням на роскошный пьедестал с подношениями и разбросала нечестивцев, поднявших руки на царя. Кругом послышался смех и крики одобрения. Агум плакал, из глаз его текли настоящие слезы. Но в то же время лицо его светилось от счастья. Позже Тия узнала, что в Вавилоне считалось, что во время праздника Акиту боги, увидев слезы царя, посылают благословение народу на целый год и даруют удачу.

Утерев слезы и вдоволь насмеявшись над спасением от злодеев, Агум протянул Тие руку и представил ее всем собравшимся в храме. Затем проводил ее к скамье у фонтана, предложив присесть. Он был в простой длинной рубахе, изрядно перепачканной соком фруктов, брошенным в него и брызгами вина, которым в него плескали во время экзекуции и, если бы не золотой браслет на запястье, можно было принять его за нерадивого слугу или писца.

— Ты, наверное, первый человек, который спас царя во время главного праздника в Кардуниаше. Тем более, женщина. Здесь обычно так не поступают, — сказал он, улыбаясь. — Удивительно, что тебя не предупредили.

— Я прошу прощения, ваше величество, — поклонилась Тия, смутившись и раскрасневшись еще больше.

— Не переживай, ты недавно в Вавилоне, так что тебе простительно не знать о наших старинных обычаях. — Он поднял голову и посмотрел на неё. В его тёмных глазах до сих пор пробегали искры веселья и радости. — Тем более ты же спасала самого царя!

— В общем-то, да.

— Тия, — повторил он, как будто пробуя имя на вкус. — Имя, данное не в традициях Кардуниаша. Египетское. А что египтянка делает в моём саду в день весеннего равноденствия?

— Слушает, как шумит вода, — ответила Тия. — И удивляется, что царя бьют по щекам и обливают вином.

Агум усмехнулся.

— Меня не так просто узнать в таком разукрашенном виде. Как тебе это удалось?

— Браслет, — пояснила Тия. — На нём вырезана царская печать. Я запомнила его, когда была у вас на приеме. Или у вас в Кардуниаше такие браслеты раздают всем, кто заглянет во дворец?

— Только тем, кто замечает такие мелочи, — сказал Агум. — Подожди-ка, я прикажу принести вина.

Они просидели в саду до самого утра. Говорили о Египте и Вавилоне, о войне и мире, о богах и людях. Агум был умным и просвещённым собеседником — он слушал больше, чем говорил, и задавал вопросы, на которые Тия не знала ответов.

— Тебе нравится здесь жить? Лучше, чем в Египте? — спросил он под утро, когда небо на востоке начало светлеть.

— Город очень хорош! Есть, чему поучиться. Ваши зодчие — великие мастера. Но самое важное для меня то, что здесь моя мать, — ответила Тия.

— Шамхат. Главная жрица. Я ее знаю. У тебя великая мать.

— Спасибо, государь.

***

После той ночи они стали встречаться часто. Агум приглашал Тию во дворец, показывал ей библиотеку, где хранились таблички с древними письменами, в сопровождении охраны водил на рынки, где можно было купить всё, от шёлка до слоновой кости, и в порт, где корабли из дальних стран разгружали товары, о которых в Египте даже не слышали.

Тия знала, что Агум смотрит на неё не только как на интересную собеседницу. Она видела это по его взгляду, по тому, как он задерживался на её лице чуть дольше, чем требовалось, и как его голос становился мягче, когда он произносил её имя.

И она сама — она не могла этого отрицать — начала думать о нём чаще, чем следовало. Ей нравилось, как он смеётся, запрокидывая голову, как хмурится, когда писец приносит плохие вести, как молчит, глядя на закат, и как иногда, когда они остаются одни, он берёт её за руку и не отпускает, пока кто-нибудь не войдёт.

Однажды вечером, когда они сидели на крыше дворца и смотрели на звёзды, он сказал:

— Оставайся в Вавилоне. Стань моей женой.

Тия замерла.

— Вы пошутили? — спросила она.

— Никогда не был более серьёзным, — ответил он. — Я царь. Мне нужна царица. Умная, сильная, красивая. Такая, как ты.

— Но я дочь ремесленника, я вам не ровня. Вы меня не знаете.

— Я знаю тебя достаточно, чтобы понять: лучше мне не найти.

Она долго молчала, глядя на звёзды. Ей было легко с ним, тепло, спокойно. Но где-то в глубине души, там, где она прятала свои настоящие желания, звучал другой голос. Голос, который говорил: не здесь. Не с ним. Не сейчас.

— Я не могу, — сказала она. — Спасибо за подданство. Благодарю за предложение. Но моё место не в Вавилоне.

— Твоё место там, где ты сама решишь его найти, — возразил Агум. — А не там, где тебя ждут.

— Я нужна царице. Она моя семья. Без меня ей будет трудно.

— А я? Я не семья?

Тия повернулась к нему, взяла его лицо в свои руки.

— Вы — невероятное волшебство, которое случилось со мной, — сказала она. — Но чудеса не длятся вечно. Я не смогу остаться. Вы это должны знать.

Он смотрел на неё долго, потом кивнул.

— С самой первой встречи знал, — сказал он. —Ты не похожа на тех, кто остаётся. Ты похожа на тех, кто уходит, оставляя после себя свет.

Они больше никогда не говорили об этом. Но Тия знала, что Агум не забыл. И она не забыла.

***

Жрецы Мардука приходили к ней несколько раз. Всегда втроем — старые, седые, с глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться чему-либо.

— Твоя мать великая жрица, ей нет равных на этой земле, — сказал старший. — У тебя есть дар и возможность ее превзойти. Мы бы хотели, чтобы ты осталась в храме и стала ее наследницей.

— Я не жрица, — отвечала Тия. — И никогда к этому не стремилась.

— Ты ею станешь. Мы научим тебя. Мать научит тебя. Ты будешь самой великой жрицей богини Милитты.

— Поймите, святые люди, я чужая здесь, у меня есть своя жизнь. Она принадлежит моей царице Хатшепсут. Как только она меня призовет обратно, мне придется вернуться. И никто и ничто меня не удержит здесь.

— Ты не можешь отказаться, — сказал другой жрец. — Это не выбор. Это судьба.

Тия посмотрела на них долгим взглядом. Потом встала и вышла. Она не стала спорить — бесполезно. Она просто делала то, что считала нужным. Ходила на рынки, гуляла по городу, помогала матери, наслаждалась ее обществом, слушала её песни, учила язык, который становился всё роднее с каждым днём.

А когда жрецы приходили снова, она говорила: «Нет».

И они уходили, но непременно опять возвращались.

***

Когда Агум объявил о походе на южных соседей, Тия не колебалась. Она отправилась во дворец и напросилась на прием к царю.

— Ваше величество, разрешите мне идти с вами.

— Тия, это война, а не прогулка за добычей. Зачем тебе это? — Спросил он.

— Чтобы научиться тому, чему не учат в храмах.

Агум смотрел на неё долго. Потом усмехнулся.

— Ты упряма, как... я не знаю с чем сравнить.

— Как моя мать, — ответила Тия. — Она тоже никого не слушала.

Поход длился три месяца. Тия дралась рядом с мужчинами, и они сначала посмеивались над ней, а потом перестали смеяться. Её учили вавилонские военные наставники — суровые, молчаливые люди, которые могли свернуть шею одной рукой и при этом читать стихи на пяти языках. Ра'уф помогал ей освоить новые приёмы — захваты, броски, подножки, «мельницу», когда противник летит через бедро и не успевает понять, что произошло.

В бою она применяла их на полную. Она не была сильнее мужчин — она была быстрее, умнее, хитрее. Она не била в лоб — она заходила сбоку, сзади, снизу, отвлекала, выматывала, выводила из равновесия. И когда противник падал, она не добивала — она просто шла дальше, к следующему.

Агум смотрел на неё с гордостью. И с грустью. Ведь знал, что теряет.

***

Шамхат заболела, когда Тия была в очередном походе. Гонец принес известие от жриц. Оно было очень коротким: «Твоя мать умирает. Возвращайся».

Тия скакала на колеснице три дня без отдыха. Когда она вошла в храм, Шамхат лежала на кровати, бледная, как мел, и её рыжие волосы, всегда такие яркие, потускнели, как трава в засуху.

— Тия, дочка. Ты все бросила и пришла ко мне. — Сказала она, улыбаясь. — Я знала, что ты придёшь.

— Мама, прости, что оставила тебя, — ответила Тия, падая на колени рядом с кроватью. — Что случилось?

— Заболела, — ответила Шамхат. — Говорят, что-то серьезное. Лекари не знают, как её лечить. Да и не хотят. Говорят, это кара богов.

— Какие ж это боги карают за любовь? — прошептала Тия.

— Все, доченька, — ответила Шамхат. — Абсолютно все. — Мне такие боги не нужны. Они только и делают, что отнимают тебя у меня.

Она умирала месяц. Тия не отходила от неё ни на шаг. Кормила, поила, читала вслух, пела песни, которые они когда-то пели вместе. Шамхат слушала и улыбалась.

В последнюю ночь, когда луна светила в окно и цикады пели громче обычного, Шамхат открыла глаза и сказала:

— Я не знаю, кто я, Тия. Меня нашли у храма, когда я была младенцем. Я никогда не знала отца и мать. Нет у меня ни корней, ни рода. Ни дома, ни имени, кроме того, которое дали мне жрецы.

— Это не важно, мама, — ответила Тия. — Ты — моя мать. Этого достаточно.

— Нет, — Шамхат покачала головой. — Ты должна узнать. Должна понять, кто мы и откуда. Иначе проклятие передастся дальше. Не получилось у меня создать семью и прожить в ней счастливую жизнь. Всего пять лет отпустила мне судьба для счастья. Небамона и тебя подарила, но вот отнимает снова.

— Мама, о каком проклятии ты говоришь? Не думай об этом.

— Проклятие быть чужими среди своих. Я носила его всю жизнь. Ты тоже носишь. Твои дети тоже будут носить, если ты не найдёшь себя.

Тия хотела возразить, но Шамхат подняла руку.

— Я, вот, не смогла. Обещай мне. — Сказала она. — Обещай, что не оставишь это. Обещай, что узнаешь.

— Обещаю, — сказала Тия.

Шамхат улыбнулась, закрыла глаза и больше не открыла их.

***

Тия хоронила мать на закате, когда солнце начинало золотить стены Вавилона. Все жрицы Милитты пели погребальные песни, и их голоса, высокие, трогательные, скорбные, разносились над храмом, как ветер над пустыней.

Она не плакала. Она стояла, смотрела на огонь, который пожирал тело матери, и повторяла про себя: «Я узнаю. Я найду. Я обещала».

Агум, с победой вернувшийся из похода, пришёл проститься. Он обнял её, и они стояли молча, глядя, как дым поднимается к небу.

— Ты возвращаешься в Египет, — сказал он. Это был не вопрос.

— Да, ваше величество, — ответила Тия. — Мне надо вернуться, Я чувствую, что меня ждут.

— Я тоже буду ждать, — сказал он. — Если когда-нибудь захочешь вернуться.

Тия не ответила. Она знала, что не вернётся. Агум был мудрым царем и хорошим человеком, и она не хотела причинять ему боль.

Она собрала своих людей: Ра'уфа, несколько воинов, которые решили сопровождать её и жреца Мехтека, который с радостью засобирался домой.

Агум выделил внушительный отряд сопровождения для охраны. Прощания, как такового, не было. Пришли знакомые люди, пришли воины, с которыми посчастливилось сражаться, пришли чиновники и купцы, с какими-то важными бумагами, пришли большинство жриц Милитты. Отдельно попрощались жрецы бога Мардука, которым так и не удалось оставить Тию в храме. Если бы не воля Агума, то они и спрашивать бы не стали, оставили бы заперев в храме на веки вечные.

Вавилон очень быстро уменьшался, уступая место песчаным барханами. Стены, башни, сады — всё уменьшалось, превращалось в точки, а потом и вовсе исчезло за горизонтом. Тия стояла на палубе, сжимала в руках двух лазуритовых скарабеев и думала о матери, об отце, о царице, о том, что ждёт её впереди.

Вавилон очень быстро скрылся в жёлтой дали, уступив место песчаным барханами. Стены, башни, сады — всё исчезло, как и не было, оставив в душе лишь скорбь и грусть. Тия знала одно: она вернётся. В свой родной город — в Фивы. Туда, где она родилась, где ее ждут. Где её любят. Где она нужна.

ГЛАВА 4. Славная девочка Нефрура

Утро после разговора с отцом выдалось ясным и тихим, каким бывает только в Фивах в пору, когда Нил уже разлился, но вода ещё не начала спадать, и воздух над её поверхностью дрожит от влаги и солнца. Тия проснулась на своей любимой циновке, потянулась и размяла затёкшие плечи. Она долго смотрела на отца, который спал с лёгкой улыбкой на губах, и подумала, что, может быть, Шамхат пришла к нему этой ночью и сказала что-то важное, что-то тёплое, что согрело его доброе сердце.

Девушка не стала его будить, а просто тихо выскользнула из дома. Она прошла по пустынным утренним улицам квартала ремесленников, где только-только начинали просыпаться первые торговцы, и направилась к дворцу. Стража у ворот узнала её и расступилась, не задавая вопросов. Тию никто не смел останавливать.

Вместо того чтобы пройти в свои покои, она свернула в сад. Там, у большого пруда с белыми лотосами она увидела ту, кого не видела два долгих года.

Нефрура, несмотря на ранний час, сидела на деревянной скамье у самой воды, поджав под себя ноги, и бросала в воду зернышки. Она очень выросла за два года — из пухлой, вечно хохочущей девчонки превратилась в тонкую, интересную девушку с большими, слишком серьёзными глазами и длинными чёрными волосами, которые она теперь не заплетала в косы, а распускала по плечам, как делала её мать в молодости.

— Нефрура, — сказала Тия тихо, боясь спугнуть её.

Девушка обернулась. И в ту же секунду уронила все свои зерна в воду, вскочила и, не обращая внимания на переполох под водой, бросилась к Тие с такой скоростью, будто за ней гнались все демоны пустыни.

— Тия! — закричала она, повисая у неё на шее. — Ты вернулась! Ты правда вернулась! А я думала, ты никогда не вернёшься. А мама говорила, что вернёшься. А я не верила, потому что ты была так далеко, и никто не знал, когда ты придёшь. Я каждое утро смотрела на реку и ждала твой корабль, и вот ты здесь, ты здесь, ты здесь!

Она тараторила, как сорока, и Тия, обнимая её, чувствовала, как колотится её маленькое сердце, как дрожат её тонкие плечи, как пахнет её волосы — не духами, как у взрослых женщин, а чем-то простым и детским, хлебом и мёдом, и ещё чуть-чуть — страхом, который она прятала ото всех, но не могла спрятать от той, кто знала её с пелёнок.

— Я здесь, — сказала Тия, поглаживая её по голове. — Я вернулась, маленькая. И никуда больше не уеду, пока ты сама меня не прогонишь.

— Я никогда тебя не прогоню! — воскликнула Нефрура, отстраняясь, чтобы посмотреть на неё заплаканными глазами. — Ты же моя старшая сестра. А сестёр не прогоняют. Даже если они уходят на край света и не пишут писем целых два года.

— Я писала, — мягко возразила Тия. — Просто письма шли долго. Ты их получала?

— Получала, — кивнула Нефрура и шмыгнула носом. — Мама читала их мне вслух. Про Вавилон, про храм, про ту странную богиню с львиной головой. А про маму твою она не читала. Сказала, что это не для детских ушей. Но я всё равно узнала. Я подслушала, как она говорила с Сенмутом.

— Ты оказывается непослушная девочка, — улыбнулась Тия.

— Самая плохая во всём Египте, — гордо согласилась Нефрура. — Но ты меня всё равно любишь.

— Люблю, — подтвердила Тия. — Больше всех на свете.

Они сели на скамью, и Тия достала из кармана небольшой свёрток, перевязанный золотой лентой.

— Это тебе, — сказала она. — Из самого Вавилона.

Нефрура развернула подарок и ахнула.

На её ладони лежала маленькая фигурка лисицы, изготовленная из очень дорогого кедрового дерева, с глазами из золота и хвостом, который, казалось, вот-вот шевельнётся. Это была не египетская лиса — стройная, гладкошёрстная, с большими ушами, — а пушистая и важная, с таким видом, будто она правит миром и только что подписала указ всем мышам о повышении налогов.

— Она живая, — прошептала Нефрура. — Смотри, она глядит на меня!

— Она смотрит на тебя, потому что ты красивая, — сказала Тия. — И потому что я вырезала её специально для тебя.

— А как её зовут?

— Как хочешь. Ты же хозяйка.

— Тогда я назову её... Нефрура Вторая, — решительно заявила девочка. — Потому что мы будем вместе править Египтом.

— Это хорошее имя, — согласилась Тия. — Достойное царицы.

Нефрура прижала фигурку к груди и закрыла глаза. Тия смотрела на неё и думала о том, как быстро растут дети, как незаметно проходит время, и как трудно уберечь их от той большой, взрослой боли, которая рано или поздно приходит к каждому.

— Тия, — сказала Нефрура, не открывая глаз. — Ты будешь меня защищать?

— Всегда, сестричка моя, — ответила Тия. — Я же обещала.

— А помнишь, как ты обещала? Я была ещё совсем маленькая. Лежала в колыбели, а ты стояла рядом и смотрела на меня. Мама рассказывала. Она сказала, что ты тогда не произнесла ни слова, просто кивнула. Но она поняла. Она всегда всё понимает.

— Твоя мама — самая умная женщина в мире, — сказала Тия.

— Очень умная, — согласилась Нефрура. — Но ей сейчас трудно. Очень трудно. Я вижу, как она устаёт. Как по ночам не спит. Как смотрит на карты и пишет письма, а потом рвёт их и начинает заново.

— Это потому, что она правит великой страной, — ответила Тия. — А править великой страной нелегко. Даже если ты фараон.

— Это не из-за страны, — покачала головой Нефрура и открыла глаза. — Это из-за него.

— Из-за кого?

— Из-за Тутмоса.

Тия почувствовала, как внутри неё зашевелился острый, раскалённый гнев. И хотя она научилась его глубоко прятать, но иногда он отражался на её лице, и она не всегда могла это контролировать.

— Что он сделал? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Он сказал, что я — дочь воровки, — выпалила Нефрура, и её голос дрогнул. — Сказал, что моя мать украла у него трон, что она не должна править, что настоящий фараон — это он. А я — просто приживалка при дворце, и когда он станет царём, меня выгонят вон или отдадут крокодилам, если я буду слишком много дерзить.

Тия молчала. Только глаза слегка сузились. Она старалась дышать ровно, чтобы Нефрура не заметила её закипающего гнева.

— Он сказал это при всех, — продолжала девочка. — При воинах, при слугах, при Сенмуте. А Сенмут не мог ему ответить, потому что он не царевич. А мама не могла, потому что, если она накажет его, народ скажет: «Царица обижает бедного сироту, законного наследника престола». И все повернутся против неё.

— А ты?

— А я не могла молчать. Я сказала ему, что он лжец и трус, что мама в десять раз лучше любого фараона-мужчины, и что, когда я вырасту, я сама сяду на трон и сделаю его своим прислужником.

— И что он?

— Он засмеялся и ушёл. Но потом прислал мне дохлую крысу в подарок. Сказал, что это самый маленький крокодил, который меня ждёт, если я не перестану задирать нос.

Тия обняла её.

— Никто никого не выгонит, — сказала она тихо, но твёрдо. — Хорошая моя, я здесь.

Нефрура уткнулась носом ей в плечо и заплакала — тихо, по-взрослому, без всхлипов и жалоб, как плачут только те, кто уже понял, что слёзы не помогают, но не может остановить их, потому что они текут сами.

— Я так боялась, — прошептала она. — Я не показывала, но я очень боялась. Мама сказала, что ты придёшь и всё исправишь. А я думала: вдруг ты не придёшь? Вдруг ты забудешь? Вдруг тебе там, в Вавилоне, будет лучше, чем здесь?

— Нигде не может быть лучше, чем здесь, — ответила Тия. — Потому что здесь ты. И твоя мама. И Сенмут. И мой отец. И все, кого я люблю.

— А Ра'уф? Он тоже здесь? Твой слепой учитель?

— Здесь. Он сегодня должен ждать меня где-то возле ворот. Хочешь познакомиться с ним поближе?

— Он страшный? — спросила Нефрура, вытирая слёзы.

— Он страшный только для врагов, — улыбнулась Тия. — А для друзей — просто старый ворчливый дедушка, который умеет рассказывать такие истории, что заслушаешься.

— Тогда пойдём, — сказала Нефрура, хватая её за руку. — Познакомимся.

Они встали со скамьи и пошли по саду, между цветущими кустами и журчащими фонтанами. Нефрура сжимала в руке кедровую лисицу и то и дело подносила её к глазам, чтобы рассмотреть получше.

— Тия, — сказала она, когда они уже подходили к дворцовой террасе. — Ты накажешь его?

— Кого?

— Тутмоса.

Тия помолчала.

— Я не буду его наказывать, — сказала она. — Я просто сделаю так, чтобы он замолчал и больше никогда не смел обижать тебя и твою мать.

— А если не замолчит?

— Тогда я сделаю так, чтобы он пожалел о том, что родился на свет.

Нефрура посмотрела на неё долгим, серьёзным взглядом, в котором была не столько детская непосредственность, сколько совсем взрослая грусть, что Тия на мгновение забыла, что перед ней ребёнок.

— Ты его убьёшь? — спросила она шёпотом.

— Если придётся, — так же шёпотом ответила Тия. — Но сначала я попробую договориться.

— Договориться с Тутмосом? — Нефрура удивилась. — Он не умеет договариваться. Он умеет только приказывать и угрожать.

— Тогда я научу его, — сказала Тия. — У меня есть кое-какой опыт.

Они вышли на террасу, где Ра'уф сидел на ступенях, перебирая чётки, и грелся на солнце, как старый кот, который нашёл самое тёплое место во всём доме.

— Дедушка! — закричала Нефрура, бросаясь к нему. — Ты Ра'уф? Ты правда можешь убить человека одним ударом?

— Могу, — ответил старик, и его незрячие глаза как будто посмотрели на неё с ласковой усмешкой. — Но зачем мне это делать, когда есть ты? Ты и так убьёшь любого врага одной улыбкой.

— Правда? — обрадовалась Нефрура. — Я Нефрура.

— Правда, — подтвердил старик. — А я Ра'уф. У тебя очень опасная улыбка. Я чувствую её даже без глаз.

Девочка засмеялась и уселась рядом с ним, положив голову ему на плечо. Ра'уф не отодвинулся — не было нужды отодвигаться от того, кто искал его защиты.

— Расскажи мне про Вавилон, — попросила Нефрура. — Тия говорит, ты знаешь все истории на свете.

— Вот уж сказала. Не все, конечно, — сказал Ра'уф. — Но многие. Хочешь услышать одну?

— Хочу, рассказывай!

— Тогда слушай. Было это давно, когда я был молодым и глупым, а не старым и мудрым, как сейчас...

Он начал рассказывать, и его скрипучий и низкий голос потек, как река, унося девочку в мир древних легенд, где боги ходили по земле, а герои не боялись смерти. Тия стояла в стороне и смотрела на них — на слепого старика и на ребёнка, который слушал его с открытым ртом, — и думала о том, что ради этого стоит жить. Ради таких моментов. Ради тепла, которое разливается по груди, когда видишь, что те, кого ты любишь, рядом и счастливы.

Тия понимала, что впереди её ждёт борьба с Тутмосом, с его советниками, с его армией, с его амбициями. Но сейчас, в этот короткий миг тишины и покоя, она позволила себе просто постоять и посмотреть на небо, которое было таким же голубым, как в тот день, когда она впервые поцеловала мать в щёку и сказала: «Я люблю тебя».

ГЛАВА 5. Первая встреча с Тутмосом

Половина дворца, которую занимал наследник престола, находилась в восточном крыле, где солнце вставало раньше, чем в любой другой части здания, и заливало комнаты ярким, почти ослепительным светом. Тия шла по длинному коридору, её сандалии почти бесшумно касались полированного камня, а стражники, стоявшие у каждой двери, провожали её любопытными и настороженными взглядами. Они знали, кто она (слухи всегда бегут впереди дел и событий), знали, что она вернулась, и знали, что её визит к наследнику не сулит ничего хорошего. Но они также знали, что Тия вряд ли пришла просто поговорить, и от ее визита в покои Тутмоса не стоило ожидать ничего хорошего.

Слуга, который сопровождал её, остановился у высокой резной двери, украшенной золотыми изображениями военных сцен, с центральной фигурой фараона-воина на колеснице. Это была не просто дверь — это было заявление. Наследник престола с детства мечтал о подвигах и готовился к этому с помощью наставников и советников.

Открыв двери, слуга замер. Когда Тия перешагнула порог, дверь за ней бесшумно закрылась.

Тутмос сидел в кресле.

Он не встал при её появлении, не повернул головы, даже не оторвал взгляда от яблока, которое держал в руках. Он просто сидел, откинувшись на спинку, с ногой, закинутой на ногу, и делал вид, что процесс поедания плода для него сейчас важнее всего. Но Тия видела, что его глаза то и дело вскользь подглядывают за ней.

Его поза была рассчитанной, наигранной. Тутмос всем своим видом хотел показать, что Тия не стоит его внимания, что она — никто, пустое место, которое можно игнорировать без всякого ущерба для его величия.

Он был широкоплечим для своих пятнадцати лет, коренастым и тяжёлым, с густыми чёрными волосами, которые падали на лоб непослушными прядями, и с кожей, смуглой, как у всех египтян, но с каким-то нездоровым оттенком, будто он редко выходил на солнце. Его руки, лежавшие на подлокотниках кресла, были сильными, с выступающими венами и квадратными пальцами — руки воина, который ещё не нюхал пороха, но уже чувствовал себя полководцем. Его лицо, ещё не успевшее потерять юношескую округлость, уже приобрело жёсткие черты, человека привыкшего повелевать. Губы его были плотно сжаты, а тёмные, почти чёрные глаза, с тяжёлыми веками — смотрели на вошедшую Тию с таким выражением, будто она была докучливой мухой, случайно залетевшей в его покои, и теперь мешала ему сосредоточиться на яблоке.

— Рыжая чума, — сказал он, не поднимая глаз. — Вернулась.

Тия стояла у двери, не приближаясь, и смотрела на Тутмоса без злости, без страха, без эмоций, которое он мог бы истолковать как слабость или вызов. Её тело было расслабленно, но было готово к любому действию. Руки были опущены вдоль тела, ладони открыты, но пальцы слегка согнуты — так, чтобы в любой момент можно было перехватить удар или выхватить нож, который лежал в потайном кармане её пояса.

— Здравствуй, Тутмос, — сказала она ровно. — Я пришла поговорить с тобой.

— Ты пришла поговорить с наследником престола, — поправил он, и в его ещё ломающемся, но уже грубом голосе, послышалась насмешка. — А не с каким-то там мальчишкой. Или ты забыла, кто я? Или ты думаешь, что моя тётка научила тебя всем тайнам власти, и теперь ты можешь учить меня?

— Я помню, кто ты, — ответила Тия. — И я пришла поговорить с наследником престола. Если он, конечно, способен вести разговор как взрослый человек, а не как обиженный ребёнок, которому не дали новую игрушку.

Тутмос наконец поднял голову и посмотрел на неё в упор. Его глаза сузились, и Тия увидела в них уже знакомый ей огонь. Она не раз встречала такие взгляды у других, взрослых мужчин, которые тоже когда-то имели неосторожность смотреть на неё с презрением и уверенностью в своём превосходстве. Но в глазах этого юноши было нечто большее — не просто гнев или высокомерие, а что-то глубокое, почти болезненное. Ненависть, которую он вскармливал годами. Ненависть к Хатшепсут, к её власти, к её успехам, к её правлению, которое затмевало его собственное существование. И эта ненависть теперь искала выход, и сейчас его жертвой должна была стать Тия.

— Я не хочу с тобой говорить, — сказал он, срывающимся голосом. — Ты мне не нужна. Ты была нужна моей тётке, когда она не могла найти себе другую игрушку. Но теперь я здесь, и я не собираюсь терпеть, чтобы какая-то рыжая приживалка приходила с советами. Ты — никто. Ты — безродная девка, которую как кошку подобрали на улице, потому что пожалели. Ты даже не египтянка. Ты — чума непонятно откуда.

Он говорил это с такой злостью, с такой яростью, что голос дрожал и срывался, а лицо покрылось красными пятнами. Слуги, стоявшие у стен, опустили глаза, а стражники за дверью, наверное, слышали каждое слово, но не смели пошевелиться.

Тия молчала. Она стояла неподвижно, сложив руки перед собой, и смотрела на него с тем же спокойствием, с каким смотрят на бушующее море, зная, что оно не может причинить вреда, если не подходить слишком близко. Она ждала, когда он выдохнется, когда его ярость иссякнет, чтобы можно было сказать то, что она собиралась сказать.

— Ты не кланяешься, — заметил Тутмос, переводя дыхание. — Наследнику престола положено кланяться. Это закон. Это обычай. Или ты думаешь, что ты выше законов?

— Я кланяюсь только фараону, — ответила Тия. — А ты пока не фараон. Ты — всего лишь претендент. И если ты продолжишь вести себя так, как ведёшь себя сейчас, ты никогда им не станешь.

Он вскочил с кресла так резко, что огрызок яблока выпал из его руки и покатился по полу. Его лицо побагровело, и Тия увидела, как дрожат его руки, как напряглись мышцы на шее, как вздулись вены на лбу.

— Как ты смеешь! — закричал он, срываясь на визг, разнёсся по всей комнате, отражаясь от стен и возвращаясь эхом. — Ты, дочь какого-то резчика! Ты, шпионка! Ты, безродная девка с улицы! Ты смеешь говорить мне, что я не фараон?! Ты, которая даже не знает своего настоящего имени!

— Я говорю тебе, что ты пока не фараон, — повторила Тия спокойно, и её ровный и тихий тон под высокими сводами зала подействовал на Тутмоса, как удар молота.

Тутмос замер. Его дыхание стало прерывистым, он до хруста сжал кулаки.

— И, если ты продолжишь кричать на меня, как нашкодивший ребёнок, ты никогда им не станешь. Потому что фараоны не кричат. Фараоны говорят спокойно, потому что знают: их слово — закон. А если ты кричишь — значит, ты не уверен в своей власти. И это видно всем. Твои слуги видят это. Твои стражники видят это. И я вижу это.

— Ты мне угрожаешь? — спросил он тихо, почти шёпотом, со всей ненавистью, что сконцентрировалась в этот момент в его сердце.

— Я тебя предупреждаю, — ответила Тия холодно. — Это первое и последнее предупреждение. Единственное. Прекрати оскорблять Хатшепсут, Нефруру и Сенмута. Прекрати собирать вокруг себя советников, которые шепчут тебе о том, что трон принадлежит тебе по праву, и что ты можешь взять его силой. Прекрати угрожать людям, которые слабее тебя. Иначе тебе придётся иметь дело со мной. И я уже не буду такой снисходительной, как сейчас.

— И что ты сделаешь? — усмехнулся Тутмос, но в его усмешке уже не было уверенности, лишь необъяснимый страх, который он тщетно пытался скрыть за маской гнева. — Убьёшь меня? Ты не посмеешь. Я — наследник престола. Если я умру, народ поднимется против твоей царицы. Это будет война. Ты этого хочешь?

— Я не хочу убивать тебя, — сказала Тия как-то устало, что Тутмос на мгновение опешил. — Я хочу, чтобы ты понял одну простую вещь. Ты ещё не вырос, чтобы играть в такие игры. Ты — мальчик, который считает себя мужчиной, потому что ему так сказали слуги. Но ты ещё не победил в ни одной битве, не построил ни одного храма, не подписал ни одного мирного договора. Ты — никто. И пока ты не докажешь обратное — ты будешь никем. Ты можешь кричать, угрожать, швырять вещи, но это не сделает тебя фараоном. Фараоном становятся наличием дел, а не слов.

— Ты не знаешь меня! — закричал он так громко, что Тия на мгновение задумалась, не слишком ли далеко она зашла. — Ты не знаешь, что я пережил! Ты не знаешь, как меня унижали, как меня называли «мальчиком при троне»! Ты не знаешь, как я ненавидел её за то, что она украла у меня всё!

— Я знаю, что ты ненавидишь её, — сказала Тия тихо. — Я вижу это в твоих глазах. Но ненависть не делает тебя сильнее. Она делает тебя слабее. Она заставляет тебя совершать ошибки. Она заставляет тебя проигрывать. Если ты хочешь стать фараоном, ты должен научиться контролировать свою ненависть. Использовать её, а не позволять ей управлять тобой.

Тутмос молчал. Он вдруг замер, поджав губы. В его глазах, горевших яростью, промелькнуло что-то новое. Что-то похожее на уважение. Или… на страх.

— Убирайся, — сказал он, и его голос дрогнул. — Убирайся отсюда, пока я не приказал стражникам вышвырнуть тебя. Или хуже.

— Я уйду, — ответила Тия. — Но помни: я всегда буду рядом. Я буду следить за тобой. Я буду знать, что ты говоришь, с кем встречаешься, о чём думаешь. И если ты сделаешь хоть один шаг против Хатшепсут или её дочери — я приду к тебе снова. И в следующий раз я не буду предупреждать.

Она развернулась и, не оглядываясь, вышла из комнаты. Дверь ещё закрывалась за ней, и Тия услышала, за ней что-то с грохотом упало на пол, а затем раздался яростный крик Тутмоса, такой громкий, что, казалось, его слышат во всём дворце:

— Она смеет мне угрожать! Она, эта рыжая чума! Я прикажу схватить её, я прикажу высечь её, я прикажу сжечь её на костре, скормить львам! Нет… гиенам! Вы слышали?! Вы все слышали?!

Тия неслышно шла по коридору ровными размеренными шагами. Несмотря на внешнее спокойствие, внутри у неё всё кипело от гнева, который она в течение всего разговора сдерживала. Она знала, что Тутмос будет кричать, угрожать, метаться по комнате, швырять вещи и проклинать её на чём свет стоит. Но это не имело значения. Главное было сделано: она показала ему, что не боится. Она показала ему, что он не всесилен. Она показала ему, что его гнев может обернуться против него же. И самое главное — она увидела страх наследника.

А в комнате Тутмос швырнул в дверь тяжёлым бронзовым светильником, который только что стоял на столе, и светильник с глухим стуком ударился о дерево, оставив в нём глубокую вмятину. Он схватил первый попавшийся под руки свиток и разорвал его на куски, разбросав по полу.

— Она пожалеет! — кричал он, обращаясь к слугам и стражникам, которые стояли неподвижно, боясь даже дышать. — Я сделаю так, что она пожалеет о том, что родилась на свет! Я отрублю ей руки, вырву её язык, а её волосы прикажу сжечь на глазах у всей площади! Вы слышите?! Вы все будете смотреть!

Он задыхался от ярости, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Его лицо было красным, на шее вздулись вены, а глаза горели огнём, и слуги невольно отступали к стенам, мечтая стать совсем невидимыми.

Никто не ответил. Слуги стояли, опустив головы, а стражники смотрели куда угодно, только не на него. Они боялись его гнева, но ещё больше они боялись той, кто только что вышла из этой комнаты. Та, которая смотрела на него так, будто видела его насквозь. Та, кто не боялась его. Та, кто обещала вернуться.

Тутмос тяжело дышал, глядя на дверь, за которой только что скрылась Тия. Его грудь вздымалась, он был в ярости. Но где-то в глубине этой ярости зародился и начал расти маленький, едва заметный страх. Страх перед той, кто не боялась его.

— Мы ещё посмотрим, кто из нас сильнее, — прошептал он, глядя на закрытую дверь. — Мы ещё посмотрим, кто победит в этой войне. Я не сдамся. Я никогда не сдамся. Я стану фараоном. Я сотру ваши имена из истории. Я уничтожу всё, что вы построили. И никто не вспомнит о вас.

Он стоял у двери, и его руки дрожали от ненависти, которую он прятал и вынашивал в себе. Ненависти, которая теперь нашла свою цель.

ГЛАВА 6. Тутмос-обвинитель

Утро военного совета выдалось душным, чувствовалось преддверие грозы. Воздух стал таким плотным, что, казалось, его можно резать ножом, а небо над Фивами налилось свинцом, обещая либо бурю, либо конец света, либо и то и другое вместе. Тия не спала почти всю ночь — она сидела в своей комнате, глядя на звёзды, и думала о том, что произойдёт, когда солнце поднимется над дворцовыми стенами и начнётся совет, на котором Тутмос обязательно попытается показать свой нрав и утвердиться среди военных.

И она не ошиблась.

Совет собрался в большом зале, расписанном изображениями битв и триумфов, которые Хатшепсут уже одержала. Здесь были военачальники в дорогих доспехах, задумчивые и сосредоточенные жрецы, писцы с папирусами в руках, царские советники в белых одеждах и ближайший друг царицы Сенмут, сидевший на своём обычном месте — чуть поодаль от трона, но достаточно близко, чтобы царица могла видеть его в любой момент. Архитектор был бледен и выглядел старше своих лет, но держался прямо, как и подобает человеку его высокого положения.

Хатшепсут сидела на троне в роскошном белом калазирисе во всех, соответствующих моменту царских украшениях, но её осанка и взгляд говорили больше, чем любые драгоценности. Она смотрела на собравшихся со достоинством и уверенностью, которые всегда отличали её от всех смертных. И все же её пальцы в напряжении сжимали подлокотники трона.

Тутмос вошёл последним. На нем были военные доспехи, хотя никакой войны не было и предвиделось, и на поясе висел короткий меч, который он никогда не носил раньше. Его чёрные зачесанные назад волосы, открывали широкий, тяжёлый лоб, глаза же, тёмные и колючие, скользили по лицам собравшихся с выражением, равнодушия и пустоты.

Он не стал садиться на своё место на малом троне. Вместо этого он подошёл к центру зала, остановился напротив Сенмута и посмотрел на него с таким презрением, что даже стражники у дверей невольно опустили глаза.

— Сенмут, — сказал он громко и резко, так, что было слышно всему залу. — Я хочу задать тебе вопрос. Один-единственный. И, я надеюсь, что ты ответишь на него честно, потому что ложь перед лицом фараона и его наследника карается смертью.

Сенмут поднял глаза и посмотрел на Тутмоса. В его взгляде не было страха, хотя в нём читалась напряжённая усталость.

— Я слушаю тебя, наследник престола, — ответил он ровно.

— Сколько утенов золота и серебра (счетная денежная единица в Древнем Египте) ты украл у казны, чтобы построить свой храм? — спросил Тутмос с такой уверенностью, будто он уже знал ответ. — Сколько всего ты потратил на камни, которые будут стоять в пустыне, пока народ голодает? Сколько рабов погибло, чтобы твоя гробница для женщины стала выше всех пирамид?

По залу пробежал шёпот. Военачальники переглянулись, писцы замерли с тростниковыми перьями в руках, а один из советников, старый и седой, открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл его, взглянув на Тутмоса.

— Я не крал золото, наследник престола, — сказал Сенмут спокойно, но Тия видела, что он нервничает. — Все деньги, потраченные на храм, были утверждён царицей и записаны в казённые книги. Их можно проверить в любой момент.

— Ты думаешь, я поверю тебе? — усмехнулся Тутмос, с таким ядом в усмешке, сколько не бывает даже у самых ядовитых змей. — Ты, пёс, который всю жизнь лизал сандалии моей тётки. Ты, выскочка из простолюдинов, который возомнил себя великим зодчим, потому что ему позволили рисовать на папирусе. Ты, который отвёл её от настоящих дел и толкнул на бессмысленные траты, пока враги наступают на наши границы!

Сенмут побледнел, но не опустил головы. Он смотрел на Тутмоса так же спокойно и твёрдо, как и на любых врагов, пытавшихся разрушить его храмы.

— Я служу Египту, — сказал он. — Я служу царице. Я служу богам. Если ты считаешь это преступлением — я готов предстать перед судом.

— Ты уже предстал перед судом! — закричал Тутмос, и его голос сорвался на высокую ноту, как у мальчишки, который не может сдержать свою злость. — Судом народа, который видит, как ты разоряешь казну, строя гробницы для женщины, которая не имеет права носить двойную корону!

Хатшепсут медленно поднялась с трона. Её лицо было непроницаемым, как каменная маска, но Тия видела, как её глаза потемнели от гнева, который она сдерживала из последних сил.

— Тутмос, — сказала она тихо и холодно. — Ты забываешься. Прежде, чем бросаться обвинениями, ты должен научиться уважительно относиться к людям. Сенмут — мой советник. Он лучший архитектор во всем мире. Ты не имеешь права обвинять его без доказательств.

— Я имею право говорить правду! — ответил Тутмос, поворачиваясь к ней. — Я — наследник престола! Я — будущий фараон! И я не позволю никому, даже тебе, затыкать мне рот, когда я говорю то, что вижу своими глазами!

Хатшепсут смотрела на него долго, очень долго. Потом медленно села на трон и произнесла:

— Совета сегодня не будет. Благодарю всех за то, что смогли прибыть по моему зову. Все свободны.

Военачальники и жрецы, кланяясь, начали расходиться, писцы поспешно свернули папирусы, а советники, стараясь не смотреть друг на друга, выскользнули из зала как можно быстрее. Сенмут поднялся, низко поклонился царице и вышел, не глядя ни на кого.

Тутмос остался стоять в центре зала, тяжело дыша, и смотрел на дверь, за которой скрылся его враг. Его кулаки были сжаты, а на лице застыло выражение, которое нельзя было назвать иначе как торжеством.

Тия стояла в тени колонны и смотрела на него. Она видела, как он дрожит от ярости, как его глаза горят огнём ненависти, как он сжимает зубы, чтобы не закричать, не ударить, не сорваться. Она видела, что он сдерживается из последних сил, и понимала, если не вмешаться, он сделает что-то такое, что будет уже невозможно исправить.

Но она не вмешалась. Пусть продолжает делать шаги, которые приведут его к опустошению и одиночеству.

Тия поклонилась Хатшепсут и вышла из зала вслед за Сенмутом. Зодчий сидел на каменной скамье в саду, глядя на пруд, где плавали золотые рыбки, и его руки дрожали, хотя он старался скрыть это.

— Сенмут, — сказала Тия, садясь рядом. — Ты в порядке?

— Я в порядке, — ответил он, не глядя на неё. — Я всегда в порядке. Это моя работа — быть в порядке, когда все остальные могут позволить себе быть слабыми.

— Ты не слабый, — сказала Тия. — Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. Ты просто устал.

— Устал, — повторил он грустно и продолжил с такой безнадёжностью, что Тия невольно сжала его руку. — Я устал бороться. Я устал доказывать, что я не враг. Я устал быть тем, кого ненавидят за то, что я люблю. За то, что я умею. За то, над чем работаю.

— Мне понятна и твоя усталость, и твоя грусть. — Тия прислонилась к его плечу, — Сенмут, ты великий человек. Не могу посоветовать, чтобы ты не обращал внимание на все это, но… позволь мне сделать так, чтобы он остановился, — сказала Тия. — Обещаю тебе, это будет полезно для всех и для Египта.

Сенмут повернулся к ней и посмотрел в глаза. Его взгляд был тяжёлым, но в нём не было отчаяния — была только надежда.

— Тия, нам всем очень не хватало тебя, — сказал он. — Я знаю, что ты можешь сделать так, что все образуется. Но не знаю, есть ли в этом необходимость.

Тия улыбнулась, но в этой улыбке было больше боли, чем радости. Она знала, что ей предстоит сделать и предполагала сложности, связанные с этим. Но она также знала, что другого выхода нет. Может случиться так, что, если она не осуществит задуманное, события перестанут быть контролируемыми и будет намного хуже.

— Он извинится так же публично, как и оскорбил тебя. Будь уверен, — пообещала она.

ГЛАВА 7. Хапусенеб

Ночь опустилась на Фивы тяжело и беззвёздно, как чёрное одеяло. Одни боги спрятали город от других богов то, что свершается под покровом темноты. Тия шла по пустынным улицам, закутанная в плащ с большим капюшоном. В безлунной темноте даже стражники предпочитали отворачивать глаза от прохожих, чтобы не увидеть ничего лишнего.

Храм Амона, где жил и молился богам верховный жрец Хапусенеб, стоял на возвышении в северной части Фив. Высокие колонны, которые в темноте казались гигантскими стражами, охраняли вход в мир, где люди говорили с богами и получали от них ответы. Тия миновала главные ворота храма, всегда открытые — жрецы никогда их не запирали на ночь, ибо никто не посмеет войти в дом Амона без его позволения? — и направилась к боковому входу, где её встретил молодой служитель с гладко выбритым черепом. Он сопроводил Тию по узким коридорам, освещённым редкими масляными лампами, в личные покои верховного жреца.

Комната Хапусенеба не была похожа на роскошные апартаменты, которые Тия видела у других высокопоставленных жрецов. Здесь не было золота, не было дорогих тканей, не было излишеств, которые обычно окружали людей его положения. Вместо этого комната была заставлена огромным количеством свитков, которые лежали на полках, на столах, на креслах, и несколько штук даже на низкой кровати жреца. Верховный жрец предпочитал каждый свободный миг трудился, разбирая древние тексты, которые хранили в себе тайны, недоступные большинству смертных.

Стены обиталища Хапусенеба, сложенные из грубого камня, представляли собой простое сооружение темного цвета. На них были подвешены редкие амулеты из камней и металлов, доставленные из далёких стран. Одному Хапусенебу было известно их предназначение и история. Он собирал их по крупицам, как собирают жемчуг на дне моря, не зная, что будет с ним завтра, но абсолютной уверенности в том, что это важно. В дальнем от входа углу стоял небольшой алтарь, на котором горел фитиль масляной лампады, и её свет, тусклый и дрожащий, падал на лицо жреца, который сидел за столом и читал пергамент, разложенный перед ним на толстой деревянной доске.

Когда вошла Тия, он поднял голову, и долго изучающе смотрел на неё. Его лицо, испещрённое морщинами, выдавало человека, который видел слишком много, чтобы удивляться чему-либо, и слишком мало, чтобы верить в случайности. Он был старым, но не дряхлым, с редкими седыми волосами, с большими залысинами и с тонкими губами, часто произносящие слова, от которых зависели судьбы государств и жизнь простых людей.

— Тия, — сказал он довольно низким голосом. — Я не ошибся ожидая, тебя. Вопрос был только в том, когда. Мне думалось, что ты придёшь завтра.

— Простите мне мое позднее вторжение, Великий Открыватель небесных врат, — сказала Тия, поклонившись и сев на низкую скамью напротив него (жрец сам указал на неё жестом). — Но я здесь по делу государственной важности.

— Мне известно, зачем ты здесь, — ответил Хапусенеб, откладывая свиток. — Боги говорили со мной. Очень тревожный был разговор. Лучше бы они молчали. Но не нам жрецам указывать богам.

Он замолчал, и его глаза замерли на лице девушки, изучая его, как изучают древнюю карту со всеми дорогами, ведущими к цели.

— Тутмос, — сказал он наконец утвердительно. — Ты пришла говорить о Тутмосе.

— Да, Хем-нечер (Слуга бога - др.ег.), — ответила Тия. — Он не остановится. Я пыталась предупредить его. Я пыталась объяснить ему, что он делает ошибку. Но он не слушает. Он внимает только тем, кто льстит ему то, незаслуженно восхваляя.

— Это свойство молодости, — как-то отрешенно сказал Хапусенеб. — Молодые верят в то, что мир принадлежит им, что они могут изменить всё одним движением руки. Что их слова имеют силу, которой нет ни у кого другого. Они не понимают, что мир старше их, что он переживёт их, и что их действия, которые кажутся им такими важными, на самом деле — всего лишь песчинки в пустыне времени.

— Вы — первый слуга бога Амона, вы опытны и мудры, и знаете глубину жизни, — сказала Тия. — Но Тутмосу это не ведомо. И он не сможет узнать очень много, пока кто-то не покажет ему это наглядно.

— И ты хочешь, чтобы я помог тебе это показать? — спросил Хапусенеб с лёгкой усмешкой.

— Я хочу, чтобы великий Верховный жрец Амона помог мне лишить его опоры, — сказала Тия. — Его советники, его воины, его окружение — они подогревают его гнев и подталкивают к действиям, которые приведут к смуте. Мне думается, надо лишить голоса всех неправедных и злобных властолюбцев. Быт может, оставшись один на один с судьбой наследник начнет прислушиваться к разуму.

— Ты предлагаешь уничтожить его окружение, — сказал Хапусенеб, и его глаза сузились, как у кота, который видит мышь, но не спешит хватать её. — Это, во-первых, опасно. А, во-вторых, неправедно. Нас поспешат обвинить в заговоре против наследника престола. Мало того, что нас казнят, и правильно сделают, но еще и разразится междоусобица. А это намного хуже, чем обычная война.

— Открыватель небесных врат, уверяю вас, никто не узнает, — сказала Тия. — Я буду очень осторожна. Никаких следов, никаких свидетелей.

— Ты так уверена, что сможешь это сделать? — спросил Хапусенеб.

— Я уверена, что я должна это сделать, — ответила Тия. — Ради Хатшепсут. Ради Амона. Ради Нефруры. Ради вас. Ради Египта.

Хапусенеб долго молчал. Он смотрел на неё. В нем боролись два чувства — осторожность, которая была его второй натурой, и доверие, которое он редко оказывал кому-либо, но которое теперь, казалось, был оказать ей.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я помогу тебе. Но не из дружбы. Не из любви к царице. Не из страха перед Тутмосом. Я помогу тебе потому, что понимаю: если он сядет на трон, он уничтожит всё, что мы построили. Храмы, школы, библиотеки — всё, что держит Египет на плаву, будет стёрто с лица земли, чтобы уступить место его военным амбициям.

— Вы поистине мудрейший из живущих ныне, — сказала Тия с поклоном. — И я благодарна вам за это.

— Не благодари меня, — сказал Хапусенеб, и снова прозвучала насмешка, будто он пытался скрыть свои истинные чувства. — Я делаю это не для тебя. Я делаю это для Египта. Но ты должна заплатить мне за это.

— Какая плата будет достойной Открывателя небесных врат? — спросила Тия.

— Амулет, — сказал Хапусенеб. — Тот, который ты принесла из Вавилона. Тот, который носит на себе печать храма Милитты.

Тия замерла. Она не ожидала, что жрец знает об этом.

— Откуда вам известно о нём? — спросила она.

— Многие тайны людские открывает мне Амон, — ответил Хапусенеб. — Ты долго была в царстве Вавилонском. Твоя мать была верховной жрицей Милитты. Ведаю о смерти ее печальной. И еще о тайне, которую ты, Тия, носишь в себе. Знаю я, что амулет этот древний и есть ключ к тайне.

— Хем-нечер так много знает обо мне и моей матери! Знает о назначении амулета и все же хочет, чтобы я отдала его? — спросила Тия.

— Я хочу, чтобы ты одолжила мне его, — улыбнулся Хапусенеб. — Ненадолго. Я хочу изучить его. Понять, что в нём заложено. И когда я закончу, я верну его тебе.

Тия молчала, глядя в глаза Верховного жреца. Без помощи Хапусенеба она не сможет остановить Тутмоса. Все вопросы, заполнившие мысли Тии, сейчас надо отложить на время.

— Хорошо, Открыватель небесных врат, — сказала она. — Я отдам амулет. Вот он. Сохраните его.

— Обещаю, Тия дочь Шамхат, — сказал Хапусенеб твердо.

Какое-то время они сидели в тишине, глядя друг на друга, и, чувствуя, что эта сделка изменит их жизнь, но никто из них не мог предсказать, как именно.

— Теперь, расскажи мне, что ты задумала, — велел Хапусенеб, и его голос стал жестким, как у человека, который уже принял решение и готов действовать, — Как можно подробнее. Я должен быть в курсе всех мелочей, чтобы понимать, как тебе помочь.

Тия со всей своей убедительностью начала рассказывать. Она говорила долго и обдуманно, подтверждая сказанное примерами. А Хапусенеб слушал, изредка кивал головой, но его лицо оставалось непроницаемым, как каменная маска. В глазах же изредка загорался огонёк, который вспыхивает только тогда, когда человек знает, что он делает что-то верное и важное.

ГЛАВА 7, ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Корни

Тия ушла, оставив после себя запах ладана и тишину. В покоях Хапусенеба тишина всегда была особенной — не пустой, а наполненной, как кувшин водой, которую наливают до краёв, но она не проливается. Верховный жрец сидел неподвижно, глядя на дверь, за которой скрылась дочь Шамхат. Его сухие и тонкие пальцы, лежали на столе, касаясь края амулета, который Тия оставила ему на время.

Он поднял его, поднёс к свету масляной лампы, и лазурит, в котором были заключены тайны далёкой страны, вспыхнул глубокой синевой, как небо над Вавилоном в час, когда солнце уже село, но звёзды ещё не зажглись. Хапусенеб смотрел на него, и в его глазах, которые видели столько, сколько не видел ни один человек в Египте, промелькнула тень воспоминания, такого старого, что он сам уже не был уверен, правда ли оно было или просто приснилось ему в одну из тех бессонных ночей, когда он сидел над древними свитками и искал ответы на вопросы, которые никто не задавал.

Это было двадцать лет назад. Или двадцать один. Он не помнил точно, потому что годы для него складывались не в числа, а в события, и события эти были как камни, которые он перекладывал с места на место, строя стену, за которой должен был стоять Египет, и никто не должен был её разрушить.

***

Храм Амона тогда выглядел иначе. Он изменился, хотя стены остались теми же, и колонны тоже, и запах ладана, который витал в воздухе, был таким же густым и сладким, как сейчас. Внутри него помещения казались больше, а большие надежды на справедливость и честность, свойственные молодости, как всегда оказались роскошью, которую теперь уже нельзя себе позволить.

Хапусенебу тогда достиг возраста середины жизни, и был уже одним из главных жрецов, но ещё не тем, кем стал сейчас — старым, мудрым, уставшим от власти и от людей. Он сидел за этим же столом, но тогда на столе было меньше свитков и больше пространства для того, чтобы смотреть вперёд, а не назад.

Она вошла без стука, как и Тия сегодня, но в её походке не было той спокойной уверенности, которая была у дочери — в ней была отчаянная смелость человека, который уже потерял всё и теперь боится только того, что может потерять ещё больше. Шамхат была молодой — лет двадцать пять, не больше, — и её рыжие волосы, такие же огненные, как у Тии, свободно падали на плечи, как водопад, который нельзя остановить. На ней было простое платье из грубой шерсти, покрытое пылью, а на лице были следы усталости, навсегда въевшейся в кожу и в глаза.

Остановившись у двери, женщина пристально посмотрела на него. Так долго, что Хапусенеб подумал: «Чего же она ищет?».

— Ты, правда, жрец Амона? — спросила она на неуверенном египетском.

— Да, я жрец, — ответил он, откладывая свиток, который держал в руках. — А ты кто?

— Я — та, кто ищет покровительства, — сказала она. — Не для себя. Для своей дочери, которой у меня пока нет, но которая однажды появится. И для человека, которого я люблю.

Хапусенеб смотрел на неё и видел, что она не египтянка, что её кожа была слишком светла для этой земли, а её глаза — слишком ярки для этого неба. Он догадывался, что она пришла издалека, и что путь её был долгим и трудным.

— Кто ты, женщина? — спросил он снова, поменяв интонацию на более требовательную.

— Шамхат, — ответила она. — Я была верховной жрицей Милитты в Вавилоне. Я бежала с человеком, которого люблю, и теперь хочу остаться здесь, в его доме, где мы могли бы жить в мире. Но я знаю, что меня будут искать. И я знаю, что, если меня найдут, то убьют его и заберут обратно.

— Почему ты пришла ко мне?

— Потому что я слышала, что ты тот человек, который умеет хранить тайны, — сказала она. — Потому что знаю, что ты веришь, что мир должен быть устроен добрее, чем он устроен сейчас.

Хапусенеб долго молчал. Он смотрел ей в глаза, и в нём боролись два чувства — осторожность, которая была его второй натурой, и любопытство, которое он никогда не мог победить, потому что оно было сильнее его.

— Расскажи мне всё, — сказал он наконец. — И я решу, помогу ли я тебе.

Она рассказывала долго. Она рассказывала о Вавилоне, о храме Милитты, о жрецах, которые хотели использовать её дар для своих целей, и о том, как она встретила Небамона, который показал ей, что любовь сильнее, чем долг перед богами. Рассказала о побеге, о пустыне, о страхе, который не отпускал её ни на один день, и о том, что она готова была умереть, но только не вернуться назад.

— Есть одна вещь, которую ты должен знать, — сказала она. — Я не знаю, кто я. Меня нашли у храма, когда я была младенцем. Ни родителей, ни рода. Только амулет, который был со мной.

— Амулет? — переспросил Хапусенеб с любопытством, которое не мог скрыть.

— Да, — сказала она, и её рука потянулась к груди, где под платьем висел тот самый лазуритовый амулет с рубиновыми вставками, который сейчас лежал на столе перед ним. — Его нашли рядом со мной. Я носила его всю жизнь. Я не знаю, что он значит, но я чувствую, что он важен. Что он — ключ к тому, кто я.

Хапусенеб смотрел на неё и думал о том, что эта женщина может быть опасна, что её тайна может принести беду, и что, возможно, лучше будет отказать ей и не вмешиваться. Но он также думал о том, что в её глазах есть что-то, чего он не видел ни у кого другого — что-то, что заставляло помогать ей.

— Я помогу тебе, — сказал он наконец. — Но ты должна обещать мне одну вещь.

— Что? — спросила она.

— Если когда-нибудь твоя будущая дочь придёт ко мне и попросит помощи, ты должна позволить мне рассказать ей об этом амулете. Ты должна позволить мне помочь ей разгадать его тайну.

Шамхат долго молчала. Потом кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Я согласна.

***

Хапусенеб открыл глаза. Он всё ещё сидел за столом, и амулет лежал у него в руке, тёплый от его пальцев. Он думал о той встрече, которая произошла двадцать лет назад, и о том, как он помог Шамхат стать Та-Нефер, обосноваться в доме Небамона в Шет-ит, близи Фив, и как она потом исчезла, растворилась среди людей, как капля воды в реке, и он больше никогда её не видел.

Он не знал, что она умерла. Он не знал, что её дочь придёт к нему и попросит помощи. Но он знал, что амулет, который она носила, был ключом к чему-то большему, чем просто тайна её происхождения, и что этот ключ однажды откроет дверь, за которой находится ответ на вопрос, который он задавал себе всю жизнь.

Он посмотрел на амулет, и его старые и уставшие глаза, загорелись тем же огнём, который горел в глазах Шамхат двадцать лет назад.

— Ты вернулась, — сказал он, обращаясь к амулету, как будто он мог слышать его. — Я не думал, что ты вернёшься так скоро. Но я ждал тебя. Я всегда ждал тебя.

И в тишине комнаты, где горели масляные лампы и лежали древние свитки, ему показалось, что он слышит тихий голос, который произносит те же слова, что и двадцать лет назад:

«Когда придёт время, ты узнаешь, что делать».

ГЛАВА 8. Слёзы Нефруры

День клонился к закату, когда Тия услышала быстрые, почти бегущие шаги в коридоре, и через мгновение дверь её покоев распахнулась с такой силой, что чуть не сорвалась с креплений. Нефрура влетела внутрь, как маленькая буря, как ураган, который не может найти выхода и потому выплёскивается наружу в самых неожиданных местах, из её глаз, огромных и чёрных, бежали слёзы, которые она не пыталась сдерживать.

Она была бледна, как полотно, её губы дрожали, а руки, которые она протягивала к Тии, были холодными как родниковая вода. На ней было простое белое платье, которое было измято и испачкано, будто она упала где-то по дороге, и на коленях её были ссадины, а на лице — следы слёз, по которым читалось всё, что она чувствовала. Её ухоженные волосы, всегда аккуратно уложенные, теперь растрепались и торчали в разные стороны, словно она бежала, не разбирая дороги.

— Тия, — выдохнула она, и её голос разрезал тишину как крик раненой птицы. — Тия, он опять!..

Она не могла говорить. Она просто стояла и плакала. Плечи девушки тряслись, она пыталась вдохнуть воздух, но не могла. Её пальцы сильно вцепились в ткань платья Тии, и от неё буквально тянуло страхом. Именно так бывает у людей, когда страх проникает в самую глубину души и не даёт покоя.

Тия вскочила, подбежала к ней и обняла её, чувствуя, как бьётся сердце Нефруры, и как пульсирует кровь в её венах. Тия чувствовала, как её собственное сердце начинает биться чаще, как гнев закипает внутри неё, смешиваясь с расчётливой яростью, которую она научилась контролировать, но которая сейчас рвалась наружу, требуя действия.

— Тише, тише, — говорила Тия, прижимая её к себе и чувствуя, как её собственные руки начинают дрожать от ярости. — Я здесь, сестричка. Я здесь. Никто тебя не тронет. Где же ты так упала? Расскажи мне, что случилось. Всё расскажи, не пропускай ни слова.

Нефрура долго не могла говорить. Она просто стояла, прижимаясь к Тие и плакала, как обычно плачут дети, узнавшие о жестокости мира. Её плечи вздрагивали от рыданий, и она никак не могла остановиться.

— Он сказал, — наконец выговорила Нефрура, отрываясь от Тии и вытирая слёзы. — Он сказал... он опять сказал, что я — дочь воровки. Что моя мать не имеет права на трон, потому что она — женщина, а женщины не могут править. Он сказал, что таких уродин как я еще свет не видел. Но крокодилам как раз понравится. Он сказал это при всех, Тия. При своих друзьях, стражниках, при слугах. И никто не посмел ничего сказать. Никто!

Тия смотрела на неё, и внутри неё всё переворачивалось. Она видела эти глаза — огромные, чёрные, такие же живые, как и у Хатшепсут, и такие же пронзительные. В то же время в них чувствовалась та же властность, которая была у матери, тот же ум и то же бесстрашие. Она видела, как Нефрура сжимает кулаки, как её пальцы впиваются в ладони, как она стискивает зубы, чтобы не закричать, не ударить, не сделать что-то такое, что она потом не сможет исправить.

— А потом он посмотрел на меня, — продолжала Нефрура, и её голос стал твёрже, хотя слёзы всё ещё текли по её щекам, оставляя мокрые дорожки, которые блестели в свете масляных ламп. — Посмотрел, как шакал и сказал: «А ты, маленькая приживалка, не надейся, что тебя спасёт какая-то рыжая девка из Вавилона. Она тоже исчезнет, когда придёт время, потому что моя армия не пощадит никого, кто встанет на моём пути». Он сказал это так уверенно, Тия, с такой ненавистью, что у меня внутри всё похолодело. Он не просто угрожал. Он верил в то, что говорит. Он действительно думает, что он — будущий фараон, и что мы все — всего лишь пыль под его ногами.

Она замолчала, и Тия увидела, как её лицо меняется — от отчаяния к гневу, от гнева к решимости. Её глаза, которые только что были полны слёз, теперь горели тем же огнём, что и глаза её матери, когда та стояла перед врагами и не отступала ни на шаг.

— Нефрура, — сказала Тия, садясь перед ней на корточки и взяв её руки в свои. Она почувствовала, как холодны её пальцы и как они дрожат. — Посмотри на меня.

Девочка подняла глаза, и Тия поняла, что огонь в них не погаснет, пока она жива.

— Послушай меня, — сказала Тия. Она говорила медленно, чтобы каждое слово дошло до Нефруры, чтобы она запомнила их навсегда. — Он не успеет. Я могу разрезать его на куски раньше, чем он прикоснётся к трону. Но этого не понадобится, потому что я сделаю так, чтобы он сам захотел молчать. Я сделаю так, чтобы он забыл, о чём мечтает. Я сделаю так, чтобы он боялся даже думать о том, чтобы причинить тебе боль.

— Ты сможешь? — спросила Нефрура с надеждой.

— Я сделаю всё, что нужно, чтобы защитить тебя, — ответила Тия, прижимая её к себе. — Я сделаю всё, что нужно, чтобы защитить твою мать. Я сделаю всё, что нужно, чтобы защитить Египет. Ты мне веришь?

Нефрура смотрела на неё долго, и в ней боролись два чувства — страх, который ещё не ушёл, и вера, которая только что начала расти, как росток, пробивающийся сквозь камни.

— Верю, — сказала она наконец, её голос, хотя и дрожал, был уже спокойнее. — Ты всегда была моей старшей сестрой. И я всегда верила тебе. Я верила, что ты вернёшься, когда ты уехала в Вавилон, и я верю тебе сейчас. Ты больше не дашь ему меня обидеть.

Тия обняла её снова. В этом тёплом объятии была защита и обещание, которое она дала много лет назад, когда стояла у колыбели маленькой девочки и клялась, что никто не посмеет её тронуть, пока она жива. Она чувствовала, как Нефрура прижимается к ней, как её дыхание становится ровнее.

— Никто не посмеет тронуть тебя, — сказала она. — Пока я здесь, ты в безопасности. Я не позволю никому причинить тебе боль. Ни Тутмосу, ни его людям, ни кому-либо другому. Я выцарапаю его из твоей жизни, как вырезают гниль из дерева. Я вырву его с корнем, чтобы он никогда не смог вырасти снова.

Нефрура отстранилась и улыбнулась своей светлой детской улыбкой. Её глаза, ещё влажные от слёз, теперь сияли надеждой, и Тия знала, что эта надежда не исчезнет, пока она жива.

— Ты правда сделаешь это? — спросила Нефрура, её голос все ещё подрагивал.

— Правда, — ответила Тия.

— И ты не дашь ему сделать мне больно?

— Не дам. Я скорее умру, чем позволю ему прикоснуться к тебе.

Нефрура снова обняла её, и Тия почувствовала, как её плечи перестают дрожать, как дыхание становится ровнее, как страх уходит, уступая место покою. Она чувствовала, как маленькое сердце бьётся ровнее, как её пальцы расслабляются, как разжимаются маленькие кулаки.

— Ты моя старшая сестра, — прошептала Нефрура, и в этом шёпоте было столько любви, сколько Тия не слышала ни от кого, кроме отца.

— А ты — моя маленькая сестра, — ответила Тия. — И я всегда буду защищать тебя. Всегда.

Они сидели в тишине, глядя на закат, который окрашивал небо в розовый и золотой, и Тия знала, что впереди их ждёт борьба, которая будет трудной и долгой, но она также знала, что ради такой улыбки она готова пройти через многое. Она готова была сражаться, убивать, жертвовать — лишь бы эта улыбка никогда не исчезла с лица девочки, которая стала для неё сестрой.

Она была тенью, поклявшейся царице оберегать Нефруру всем своим существом. И она не даст никакому Тутмосу разрушить то, что великая Хатшепсут делает для Египта. Тия была той, кто не боялась смотреть в лицо опасности. А самые тёмные ночи обязательно заканчиваются яркими рассветами. Так и будет!

ГЛАВА 9. Разговор по душам

Храм Джесер-Джесеру на западном берегу Нила, врезанный в скалы так глубоко, будто вырос из них, соединял мир живых с миром мёртвых и мир людей с миром богов. Тия в легком калазирисе оранжевого цвета и длинной рыжей косой на голове, поднималась по широкой лестнице, ведущей к верхней террасе. Каждый шаг отдавался эхом в груди, потому что она помнила этот храм с самого первого дня, когда он был ещё просто планом на папирусе, и видела, как он превращался в камень, как из грубой огромной горы рождалась красота, которой не было ни у одного другого сооружения в Египте.

Сенмут ждал её на верхней террасе, у подножия колоннады, которая ещё не была достроена до конца, но уже возвышалась гигантским сооружением, вырезанным из камня. Он стоял, глядя на Нил, который внизу извивался, как серебряная змея, и Тия заметила, что он осунулся от забот, под глазами, обычно острыми и внимательными, появились круги от усталости. Сенмут был одет в простую льняную тунику с тонким кожаным ремнем, со следами известки и каменной пыли. Его руки в мозолях и царапинах по-прежнему свидетельствовали о том, что он не чурался сам работать с камнем.

— Тия, — сказал он, радуясь, будто он ждал её всю жизнь. — Я рад, что ты пришла. Мне нужно поговорить с тобой, и лучшего места, чем этот храм, не найти. И уж точно не во дворце, где стены могут слышать и пересказывать.

— Поэтому я и пришла, — ответила Тия, подходя к нему и останавливаясь рядом. — Ты ведь знаешь, что я обязательно приду, если ты позовёшь. Тем более сюда, в этот храм, с которым у меня тоже очень многое связано.

Она смотрела на его лицо с появившимися морщинами, которые были не просто отражением возраста, а настоящей картой всех его побед и поражений, всех его надежд и разочарований.

— Давай, я сначала покажу тебе как выросло наше детище, — сказал он с гордостью. — Я хочу, чтобы ты увидела, каким он стал с тех пор, как ты уехала. А потом я хочу, услышать от тебя рассказ о твоих странствиях. О Вавилоне. Там ведь строят иначе. Хочу знать об этом всё.

Они пошли по террасе, и Тия рассказывала. Она живо размахивала руками и говорила о вавилонских висячих садах, где вода поднималась по сложным механизмам и стекала вниз тысячами маленьких водопадов. О стенах, покрытых глазурованными плитками, которые отражали солнечный свет так, что казалось, будто весь город горит изнутри. О храмах, где колонны были украшены не только письменами, но и изображениями львов и драконов, которые днём и ночью охраняли вход в мир, где смертные могли говорить с богами.

— Там используют арки, — сказала она, показывая свёрток с зарисовками, которые делала специально для него. — Не такие, как наши, а намного выше и шире. Это позволяет создавать пространство на вид больше, чем оно есть на самом деле. Посмотри, я зарисовала их для тебя.

Сенмут взял зарисовки, развернул их и начал внимательно рассматривать будто сокровище, которое искал всю жизнь. Тия видела, как загораются его глаза. Именно этот творческий огонь когда-то сделал его великим архитектором.

— Это удивительно, — сказал он, водя пальцем по линиям, которые она нарисовала. — Они используют решения, которые мы даже не рассматривали. Мы считали их невозможными. Как же они удерживают вес таких широких пролётов?

— В этот и весь секрет. Они используют специальный раствор, который застывает быстрее и прочнее, чем наш, — объяснила Тия. — Я записала рецепт для тебя, смотри.

Так, разговаривая без умолку, они прошли под колоннаду. Тия остановилась, глядя на то, как свет, проходящий сквозь незаконченный потолок, падает на пол, создавая удивительные узоры. Такую красоту не смог бы создать ни один художник, потому что их рисовало само солнце.

— Ты создал нечто великое, Сенмут, — сказала она с восхищением, которое невозможно было скрыть. — Это храм, который будет стоять тысячелетия. Люди будут приходить сюда и вспоминать о Хатшепсут, о её правлении, о её величии. И они будут вспоминать о тебе, потому что ты создал это для неё.

— Я создал это для Египта, — ответил он. — И для неё. Потому что она и есть Египет. Она — его сердце, его душа, его будущее. Без неё и нас бы не было.

Они стояли молча, глядя, как солнце клонится к закату, и Нил внизу становится всё темнее и спокойнее.

— Пойдём, — сказал Сенмут. — Я велел приготовить ужин. Нам нужно поговорить о том, что может произойти совсем скоро.

***

Шатёр, в котором они ужинали, стоял недалеко от берега и строительной площадки, на небольшом возвышении, откуда открывался вид на храм и на реку. Внутри шатра горели три масляные лампы, создавая тёплый, уютный свет.

Они сидели друг напротив друга, и перед ними на низком столике стояли глиняные подносы с рыбой, лепёшками, сыром и кувшин с вином. Проголодавшаяся Тия с удовольствием ела ароматные блюда и наслаждалась радостью от встречи со старым другом.

— Ты знаешь, что Тутмос не остановится, — сказал Сенмут, откладывая лепёшку и глядя на неё серьёзно. — Он уже начал действовать. И у него есть люди, которые поддерживают его.

— Это стало понятно после первой встречи с ним, — ответила Тия. — Расскажи мне о его окружении. Кто они? О некоторых я уже узнала кое-что, но этого мало.

Сенмут вздохнул и начал перечислять, и каждое имя, которое он произносил, падало на стол, как камень, который становится всё тяжелее и тяжелее.

— Хаторнахт, один из уцелевших сподвижников Ахтоя по мятежу. Это старый вояка, который командовал северными гарнизонами. Он до сих пор уверен, что женщина не должна править, и что трон должен принадлежать мужчине. Даже если этот мужчина ещё не дорос до того, чтобы носить корону. Он подогревает гнев Тутмоса и шепчет ему о том, что война — это единственный способ доказать свою силу.

— Мне кажется, я его помню, — сказала Тия. — Семь лет назад, правда, он больше молчал.

— Исий, писарь из Ливана, который ведёт все его бумаги. Он знает, где лежат очень неудобные документы, и готов использовать их, чтобы опорочить Хатшепсут. Он также связан с торговцами, которые готовы финансировать переворот, если им пообещают выгодные сделки в будущем.

— Запомнила.

— Абисот, жрец из храма Сета. Он ненавидит Хатшепсут за то, что она возвысила Амона над другими богами, и он готов помочь Тутмосу, чтобы вернуть своему богу былое величие. Он использует свою власть, чтобы влиять на других жрецов и склонять их на сторону наследника.

— Этого я тоже знаю, — сказала Тия. — Он был на совете, когда Тутмос по-хамски себя вел. Я обратила внимание, как он смотрел на тебя — с презрением.

— А ещё есть воины. Молодые, амбициозные, которые верят, что Тутмос поведёт их на завоевания, о которых они мечтают. И писцы, которые уже готовят документы, чтобы объявить его фараоном в тот момент, когда он решит действовать.

Сенмут замолчал, и Тия видела, как его руки, лежащие на столе, чуть дрожат, как он сжимает пальцы, чтобы скрыть эту дрожь.

— Ты не сможешь убрать всех его советников, Тия, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая тревога, что Тия невольно подалась вперёд. — Если ты начнёшь действовать против них, они почувствуют это и объединятся против тебя. И тогда у нас будет не просто угроза, а открытая война.

— Ничего они мне не сделают. Попытаться могут, конечно, но не смогут навредить, — ответила Тия спокойно и уверенно. — Я не собираюсь убирать всех. Только самых верных. Только тех, без кого Тутмос не сможет действовать.

— И как ты планируешь это сделать?

— Я уже начала, — сказала Тия. — Ты слышал, что случилось с начальником стражи Тутмоса заносчивым Пентауром?

— Слышал, — ответил Сенмут, и его глаза расширились. — Говорят, он сошёл с ума за одну ночь. Его нашли седым и немым, он не может говорить, не может двигаться, не может даже смотреть на людей. Никто не знает, что случилось.

— Никто и не должен знать, — сказала Тия. — Пентаур – один из немногих, кто близок к Тутмосу настолько, даже поведение своего господина копирует. Я подумала, что он будет первым.

Сенмут смотрел на неё не мигая. В нём боролись два чувства — страх перед тем, что она делает, и благодарность за то, что она это делает.

— Что ты задумала? — спросил он.

— Я задумала оставить его одного, — ответила Тия. — Без друзей, без советников, без идей, без поддержки, без надежды. Чтобы он понял, что его сила — это обман. Чтобы он увидел, что без своих людей он — никто. И тогда он сам захочет молчать.

— А если он не захочет? — спросил Сенмут.

— Тогда придется сделать так, чтобы он захотел, — сказала Тия. — Это всё, что я могу тебе сказать сейчас. Но ты должен верить мне.

У Сенмута было такое выражение лица, на котором читалось, что он не может остановить то, что началось, но хотя бы пытается удержать её от опрометчивого шага.

— Ох, Тия. Будь осторожна. — Сказал он. — Тутмос может быть глупым и злым, но он не дурак. Он поймёт, что ты стоишь за всем этим. И тогда он начнёт охотиться на тебя.

— Пусть охотится, — холодно ответила Тия. — Я не боюсь охоты. Я боюсь только одного — что не успею сделать всё, что нужно, чтобы защитить тех, кого я люблю.

В ночной тишине ветер шевелил стены шатра, создавая звук, похожий на шёпот, доносящийся из другого мира. И Тия, и Сенмут знали, какую опасность стал представлять неуравновешенный наследник престола для всего, созданного властью и мудростью Хатшепсут, но отступить, означало бы разрушение этого великого мира.

ГЛАВА 10. Безумие Хаторнахта

Утро, когда слуги обнаружили Хаторнахта, было таким же, как и все предыдущие, — первые лучи солнца коснулись верхушек пальм, заливая дворы и площади теплым светом.

Дом Хаторнахта стоял в южной части Фив, недалеко от казарм. В нём он провёл большую часть своей жизни. Из него уходил в походы командовать войсками, а в мирное время — обучать молодых воинов дисциплине, силе и верности фараону. Это был дом, который выглядел так же, как и его хозяин, — крепкий, простой, без лишних украшений, с толстыми стенами и с дверью, которая никогда не запиралась, потому что Хаторнахт не никого боялся.

Но в это утро дверь была заперта. Слуги, обычно рано входившие в дом без стука, чтобы разбудить хозяина и подать ему завтрак, не смогли попасть в дом. Им пришлось звать подмогу, чтобы выломать дверь. И когда дверь, наконец, поддалась, они увидели то, что заставило их замереть на пороге, забыв обо всём на свете, включая свои обязанности и страхи.

Хаторнахт сидел на полу посреди разгромленной комнаты, будто через неё прошёл ураган. Мебель опрокинута, повсюду разбросаны свитки. Они лежали на полу, как упавшие с неба мёртвые птицы. Ковры скомканы и отброшены в углы, а на стенах появились глубокие царапины, оставленные ногтями человека, видимо, пытавшегося найти выход. И посреди всего этого хаоса сидел Хаторнахт.

На нём не было одежды, не было даже амулетов, защищающих от злых духов, которые он всегда носил на шее. Его тело, сильное и мускулистое, выглядело высохшим и сломленным, как сгнившее изнутри дерево. Казалось, что достаточно одного дуновения ветра, чтобы оно рухнуло. Его волосы, ещё вчера тёмные, с едва заметной проседью, сейчас стали абсолютно белыми, как облако, они беспорядочно стояли дыбом. Глаза, которые всегда были тёмными и пронзительными, сейчас смотрели в одну точку, и в них не было ни страха, ни боли, ни даже осознания того, что они видят. Они были пустыми и отрешенными.

Слуги стояли на пороге и боялись пошевелиться. Один из них, молодой мальчик, который служил Хаторнахту всего несколько месяцев, начал плакать, потому что он никогда не видел ничего подобного, и сильно испугался. Старший слуга, служивший Хаторнахту много лет, попытался приблизиться к нему, но остановился, потому что старик вдруг начал трястись, будто в него ударила молния, а его руки, лежавшие на коленях, стали, хлюпая, биться об пол.

— Господин, — сказал слуга дрожащим голосом. — Господин Хаторнахт, вы слышите меня?

Хаторнахт не ответил. Он продолжал трястись и смотреть в одну точку, а его губы, привыкшие отдавать приказы, которым подчинялись армии, теперь лишь беззвучно шевелились, с шипением пытаясь что-то сказать, но забыв, как это делается.

Слуги переглянулись. И старший из них сказал:

— Бегом за лекарем. Быстро. Скажите стражникам, чтобы они сообщили во дворец. Это не обычная болезнь.

***

Весть о безумии Хаторнахта разнеслась по Фивам быстрее, чем огонь по сухой траве, и к полудню о ней знали уже все — от самых бедных ремесленников, которые торговали на рынках, до самых знатных вельмож, которые сидели в своих дворцах и боялись, что следующей может наступить их очередь. Слухи были разными, но в одном они сходились, как ручьи, стекающиеся в одну реку: «рыжая тень» вернулась, и она начала войну.

Тутмос узнал об этом, когда ему доложили, что Хаторнахт не явился на совет, где он должен был представить план по укреплению северных границ, и что никто не видел его уже пару дней. Он послал гонца в дом старого воина, и когда гонец вернулся с сообщением, которое он не мог произнести без дрожи, Тутмос почувствовал, как внутри него что-то надрывается.

— Что значит «сошёл с ума»? — закричал он, и его голос, громкий и резкий, разнёсся по всему коридору. — Что значит «он не говорит»? Он — мой советник! Он — мой самый верный человек! Он не может просто взять и сойти с ума!

Гонец молчал, опустив глаза, потому что он знал, что правда, которую он должен сказать, будет страшнее любого проклятия.

— Говори! — закричал Тутмос, схватив его за плечо. — Говори, что там случилось!

— Я не знаю, господин, — ответил гонец, и его голос дрожал. — Я видел его. Он сидел на полу, голый, и его волосы были белыми, как молоко. Он смотрел в одну точку и не двигался. И он не узнал никого из нас.

Тутмос отпустил гонца, и его рука, которая только что сжимала кулак, безвольно упала вдоль тела. Он смотрел в одну точку, будто пытался понять что-то важное, но не мог никак сконцентрироваться. Его лицо, которое только что было красным от гнева, стало бледным, как известняк.

— Это она, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучал испуг. — Это она сделала. Рыжая чума. Она вернулась, чтобы уничтожить меня.

Он повернулся к стражникам и закричал:

— Найдите мне её! Найдите мне эту женщину и приведите её сюда! Я хочу знать, что она сделала с моим другом! Я хочу знать, как она это сделала! И я хочу, чтобы она заплатила за это!

Но никто не двинулся с места. Стражники смотрели на него глазами полными ужаса. Но не перед ним, а перед женщиной, которую нельзя остановить.

— Вы слышали меня?! — закричал Тутмос, но его голос уже не был таким уверенным, как раньше. — Приведите ко мне её!

— Господин, — сказал один из стражников. — Она не появлялась во дворце уже несколько дней. Никто не знает, где она.

Тутмос стоял молча со сжатыми кулаками и дрожал. Он смотрел на дверь, за которой после своего визита скрылась Тия, когда приходила к нему, и понимал, угроза превратилась в действие.

***

В тот же вечер Тия сидела в доме Хапусенеба, и перед ней на столе стояла чаша с вином. Но она не пила, потому что не хотела пьянить свой разум. Хапусенеб сидел напротив, и смотрел на неё так, словно всё ещё пытался понять, кто же она, эта девушка.

— Он напуган, — спокойно сказал он. — Вряд ли он будет еще кому-то угрожать.

— Возможно, великий Хем-Нечер, — ответила Тия. — Но это только начало.

— Ты понимаешь, что ты сделала?

— Я сделала только то, что должна была сделать, — глубоким голосом ответила Тия. — Хаторнахт был первым. Но он не будет последним. Я уберу всех, кто стоит на пути Хатшепсут. И Тутмос останется один.

Хапусенеб пристально смотрел на неё, пытаясь понять, чего в ней больше: силы или уверенности в своей правоте.

— Ты не боишься того, что ты делаешь? — спросил он.

— Я боюсь только одного, Открыватель Небесных Врат, — ответила Тия. — Вдруг я не успею сделать всё, что нужно, чтобы защитить тех, кого люблю.

Она с поклоном вышла из комнаты, оставив верховного жреца Амона в тишине, заполнившей всё пространство. За окнами медленно сгущались сумерки, и вместе с ними на город опускался страх, который посеяла вернувшаяся в город рыжая тень Хатшепсут.

ГЛАВА 11. Второй и третий

В лагере Тутмоса разразилась эпидемия загадочных несчастий. Но это была не эпидемия, а охота. И охотник в ней был один, вернее, одна. Зато дичи — хоть отбавляй.

Тутмос, теперь спал не иначе как с кинжалом под подушкой и приказывал ставить охрану у всех дверей в любом помещении, где он находился. Истерики молодого наследника в глазах прислуги слегка пошатнули его образ будущего непогрешимого властелина двух Египтов. Хотя ничуть не уронило его отношение к своей персоне в собственных глазах. Его подручные — винтики его машины, — не имели ни таких привилегий, ни такой бдительности, ни такой охраны. Каждый из них начал задумываться, можно ли уберечься от того, кто не стучится в дверь, не оставляет следов и не требует пощады?

Ум уступает место пустоте, а чернила превращаются в воду

Было около полуночи, когда Амон-месу, главный писец наследника, человек, чья рука за десять лет исписала больше папируса, чем иной за всю жизнь прочитал, в очередной раз убедился, что сон — это привилегия простых людей с чистой совестью. Он уже третью ночь прятался от собственных мыслей на плоской крыше старого рыбного склада, заваленного битыми амфорами. Повсюду стоял невыносимый запах прогорклого масла и той особенной, ни с чем не сравнимой вони, какая бывает только в припортовых трущобах, где рыбаки моют руки в той же воде, в какой плавают крысы.

Он пришёл сюда, потому что боялся своего собственного дома. Боялся, что стоит ему закрыть глаза, и она придёт. И хоть видел ее он лишь однажды мельком, но этот образ въелся в его память глубже, чем въедаются чернила в плохой папирус. Белое пятно, движущееся среди ночных теней, и рыжие волосы, полыхающие в темноте, словно факел, зажжённый подземелье Анубиса. Он бы поклялся, что это был сон, если бы не одно обстоятельство: во сне люди не чувствуют запаха мирры, смешанного с холодным дыханием пустыни. А он чувствовал.

И вот теперь он сидел на корточках за грудой черепков, прижимая к груди свиток с отчётом о налогах — единственный предмет, который придавал ему смелости, потому что налоги, это реальность, это цифры, это то, что можно понять и пересчитать. Он шевелил губами, беззвучно проговаривая столбцы, успокаивая себя тем, что два плюс два — четыре, а три плюс три — шесть, и в этом мире хотя бы арифметика оставалась незыблемой.

Внезапно он услышал звук. Но не тот, которого ожидал. Не скрип шагов, не шорох песка, не лязг оружия. Это был звон — тонкий, серебристый, такой, какой издаёт медная монета, упавшая на камень, но лишь в том случае, если монета падает с высоты человеческого роста и при этом никому не нужна. А затем — шелест. Шелест льняной ткани, волочащейся по сухой глине.

Амон-месу замер. Его сердце, до сих пор стучавшее с мерным постоянством водяного колеса, вдруг пропустило удар, а потом принялось бесконтрольно колотиться.

— Я знаю, что ты здесь, Амон-месу, — раздался голос. Спокойный, даже ласковый. Голос, который не требовал ответа, потому что знал его заранее.

Он медленно обернулся, и — что характерно — его руки, привыкшие держать тростниковое перо с ювелирной точностью, вдруг задрожали так, что свиток упал в пыль. Он не поднял его. Он не мог.

Она стояла в двух локтях от него — если, конечно, можно сказать «стояла» про существо, которое, казалось, не касалось земли. Воплощенная богиня Сехмет. Простая льняная одежда, босая, ноги в дорожной пыли, и эти волосы — огненные, медные, живые, — спускающиеся ниже пояса и, казалось, светящиеся собственным внутренним светом, которому луна лишь слегка помогала.

Но самое страшное — её глаза. В них не было ни гнева, ни злобы, ни даже той величественной ярости, которую обычно изображают на лицах богинь мщения. В них было любопытство. Чистое, детское, почти невинное любопытство кошки, которая смотрит на птицу, запутавшуюся в силках, и решает: а что будет, если я подойду ближе?

— Кто ты? — выдавил Амон-месу, пятясь спиной к глиняному бортику, который был не выше его пояса и годился лишь для того, чтобы с него свалиться и сломать себе шею, что сейчас казалось ему вполне приемлемым исходом. — Что ты сделала с моими снами? Зачем ты являешься мне каждую ночь?

Тия — это была она — склонила голову набок, как делают птицы, когда видят что-то занятное.

— Каждую ночь? — переспросила она с лёгкой укоризной. — Всего три ночи, писец. Не преувеличивай. Я не сделала с твоими снами ровно ничего. Я просто показала тебе то, что ты и так знаешь, но боишься записать на папирус. Разница, согласись, огромная.

Она подняла руку. Пальцы были тонкими, почти прозрачными в неверном свете — такими пальцами обычно перебирают струны арфы или отсчитывают монеты, но Амон-месу почему-то подумал, что эти пальцы без труда развяжут узел, который не под силу и десятку грузчиков.

— Ты всю жизнь переписывал чужие речи, — продолжала она, и голос её лился мягко, как тёплый мёд. — Ты знаешь цену истине, потому что своими глазами видишь, как ложится ложь на чистый лист. Скажи мне, Амон-месу, разве ты не замечал, что столбцы Тутмоса не сходятся? Что цифры на его свитках живут своей собственной жизнью, а в амбарах — совсем другой, менее сытой и более честной? Ты ведь знаешь, что он лжёт. Каждое утро. Каждый вечер. Ты знаешь это так же верно, как знаешь своё имя.

— Это не моё дело! — выкрикнул он, сорвавшимся на петушиный фальцет голосом. — Я писец, я записываю, что говорят, я не судья!

— О, ты судья, — мягко сказала она. — Самый строгий судья. Потому что ты видишь то, что скрыто от других. Ты — память этого царства. А память, которая молчит, когда от неё требуется сказать правду, — это предательство.

Он хотел закричать. По-настоящему, дико закричать, перебудить всю улицу, поднять стражу, призвать богов. Но горло его сжалось, и вместо крика родился только сиплый, жалкий хрип, похожий на шипение потухающей лампы.

— Ты пришла убить меня? — прошептал он обречённо.

Тия улыбнулась. Улыбка у неё была грустная.

— Убить тебя? Зачем, Амон-месу? Тело твоё мне не нужно. Оно само умрёт, когда придёт его срок, — она усмехнулась, — что, впрочем, случится не скоро, так что не надейся. Ты уже мёртв для Тутмоса. Ты для него — пустое место. Я просто забираю то, что делало тебя писцом. Остальное оставляю тебе исключительно по доброте душевной.

Она протянула руку и коснулась его лба кончиком указательного пальца. Прикосновение было почти невесомым, холодным, как капля воды из родника, упавшая на кожу в летний зной.

Амон-месу почувствовал, как мир внутри его головы — этот аккуратный, разложенный по полочкам мир иероглифов, цифр, дат и имён — вдруг вздрогнул, покачнулся и начал рассыпаться. Сначала медленно, как сыпется песок в верхней части песочных часов, а потом быстрее. Символы, которые он учил с детства, которые знал наизусть, которыми мог написать завещание с закрытыми глазами, — они вдруг стали чужими. Они плавали перед его взором, как капли жира в воде, бессмысленные, округлые, ничего не значащие.

Он попытался мысленно прочитать своё имя — Амон-месу, «Амон родился», — и не смог. Символ «Амон» превратилась в кружок с палочкой, символ «месу» — в волнистую линию. Он знал, что эти знаки что-то означают. Он помнил, что они означали всё. Но связь между ними оборвалась, как перегнившая верёвка.

Это было хуже боли. Это было исчезновение самого смысла существования.

По его лицу потекли слёзы — не слёзы страха, нет, — это были слёзы утраты. Он хотел закричать «За что?!», но вместо этого просто открыл рот, и из него вырвалось низкое, животное мычание. Человек, который знал три языка и два вида письма, вдруг стал немым, как корова.

— Я всего лишь отняла у тебя ложные знания, — сказала Тия, глядя на него сверху вниз. — Ты всё ещё умеешь любить, писец. Ты всё ещё умеешь есть, пить и дышать. Но ты никогда больше не сможешь прочитать ни строчки, ни одной, даже самой простой. Ни счёт за масло, ни собственное имя. Ты будешь видеть символы и не будешь знать, что они говорят. Это моё наказание тебе за то, что ты помогал лжецу править честными людьми.

Она отступила на шаг. Её босые ноги мягко ступили по черепкам, не издав ни звука.

— Кто тебя послал? — прошептал он, хотя в этом вопросе уже не было ни смысла, ни надежды. Он просто спрашивал потому, что привык задавать вопросы, даже когда ответы уже не имели значения.

— Никто, — ответила она, уже стоя на краю крыши. — Я пришла сама. Я пришла закончить то, что должна была закончить много лет назад. Но не волнуйся, Амон-месу. Ты не один такой. До утра я собираюсь навестить ещё одного знакомого.

Она шагнула в пустоту.

Амон-месу закрыл глаза. Он услышал мягкий звук её приземления внизу — и затем тишину.

***

Наутро его нашли на рыночной площади, где он сидел прямо на песке, среди корзин с вяленой рыбой и гниющих овощей, и рисовал палкой на земле. Прохожие думали, что он пишет пророчество или заклинание, но, приглядевшись, увидели лишь бессмысленные каракули — кружочки и палочки, которые не складывались ни в одно слово, ни в один язык, известный человеку.

Он тыкал пальцем в небо и кричал: «Белая женщина! Огненные волосы! Она забрала мой ум!» В этом крике было столько искреннего, неподдельного ужаса, что даже торговцы, народ нечувствительный и ко многому привычный, отворачивались, чтобы не встречаться с ним взглядом. В конце концов его уволокли в храм — лечить душу, что звучало благородно, но на деле означало лишь то, что его накачают сонным зельем и запрут в тёмной комнате до тех пор, пока он не перестанет кричать.

Тутмос остался без секретаря. И, что гораздо хуже, без человека, который мог составить ему новый указ, проверить старые счета или просто прочитать тайное письмо. Остальные писцы, услышав о судьбе Амон-месу, вдруг массово заболели и перестали появляться в малом дворце. Им одновременно понадобилось «очищение от происков Анубиса». Проще говоря, они разбежались кто куда.

Сила покидает руки, а гордость уходит в песок

За час до рассвета, когда ночь уже выдыхается, а утро ещё не успело перехватить у неё бразды правления, во внутреннем дворе резиденции Тутмоса было тихо. Земля была выложена мрамором, а вдоль стен стояли статуи богов. Здесь, у бассейна с лотосами, где вода была тёмной и неподвижной, как чёрный камень, стоял на своём посту Неб-Амон.

Неб-Амон не был любопытным человеком. Он не задавал вопросов, не лез в чужие дела и не верил в призраков. Он был воином до мозга костей, и в его мозгу свободного места для невнятного страха просто не оставалось — всё было занято тактикой, расписанием караулов и смутными воспоминаниями о финикийских кампаниях. Коренастый, широкоплечий, с руками толщиной в доброе бревно и глазами, которые видели смерть столько раз, что перестали её замечать, — он был идеальным щитом для своего господина.

И именно этот щит в ту ночь дал трещину.

Он услышал движение за спиной. Лёгкое, как вздох младенца, но для его натренированного уха — такое же явное, как боевой клич вражеского отряда. Рука его метнулась к копью с такой скоростью, что любой другой на его месте сломал бы себе запястье. Но Неб-Амон был профессионалом, и копьё полетело быстро, бесшумно и плавно, как змея из норы.

Однако там, куда он метил, было пусто.

Он обернулся, готовый к удару, и замер.

Она стояла перед ним стройная, красивая. Без оружия. Без доспехов. Без всего, кроме длинных рыжих волос, тонкого полупрозрачного белого калазириса и грустной улыбки. Она не нападала. Она просто стояла и смотрела на него с тем же выражением, с каким смотрит учитель на нерадивого ученика.

— Ты храбрец, Неб-Амон, — сказала она спокойно. — Я наблюдала за тобой три дня. Ты не спишь по ночам, твой удар быстр, твои глаза остры. Тебя учили драться с врагами, которые идут в атаку. С теми, кто орёт и размахивает мечом, кто хочет пробить твою грудь и водрузить свой флаг на твоих костях.

Она сделала шаг вперёд. Он попятился. Это было инстинктивно, и он сам себя возненавидел за это. Но её слова застревали в его мозгу, как заноза.

— Но ты никогда не дрался с тишиной, — продолжала она. — Ты никогда не дрался с тем, кто не хочет тебя убивать. Скажи, Неб-Амон, а что ты будешь делать, если я просто скажу тебе: «Ты проиграл»? Как ты будешь защищаться от слов?

Он не стал отвечать. Он напал.

Первый выпад был классическим — копьё по широкой дуге, с замахом, который мог бы перерубить пополам дерево. Он целил в плечо — не для того, чтобы убить, это было бы слишком просто, он хотел обезоружить эту наглую тварь, прижать к земле и выведать, кто она и что ей нужно.

Тия не отпрыгнула. Она не увернулась в классическом смысле этого слова. Она просто потекла в сторону, как вода обтекает камень. Движение было таким плавным, что Неб-Амон не понял даже, как это вышло. Лезвие прошло в волосе от её бедра, не задев даже нитки на одежде.

Он развернулся для второго удара — колющего, в корпус, более быстрого и смертоносного. И снова промахнулся. Но на этот раз она не ушла назад. Она шагнула вперёд, прямо в его защиту, сократив расстояние до того, что стало небезопасно. Он почувствовал запах мирры. Он увидел её глаза так близко, что мог разглядеть в них отражение собственного лица — испуганного, растерянного, непохожего на лицо воина.

— Твоя сила, — прошептала она, и её дыхание коснулось его щеки, — твоя сила в запястьях. Я видела, как ты держишь меч, Неб-Амон. Ты сжимаешь его так, будто хочешь раздавить рукоять в порошок. А это значит, что суставы у тебя слабые. Ты компенсируешь грубостью недостаток гибкости.

Она поднесла руку к его правому запястью. Он попытался отдернуть руку, но её пальцы уже лежали на его коже — там, где тонкая и уязвимая плоть прикрывала сухожилия. Прикосновение было холодным, как прикосновение металла, остывшего до температуры дождливой ночи.

А потом он почувствовал боль. Но не острую, как от пореза, а странную, тягучую, словно кто-то потянул за нить, скрытую глубоко внутри. Он услышал тихий, влажный звук — почти неслышный, — и его пальцы правой руки вдруг потеряли всякую чувствительность. Они были на месте, они двигались, но в них не осталось ни капли силы. Он попытался сжать кулак — и не смог. Пальцы сжались в слабый, дрожащий комок, годный разве что для того, чтобы держать ложку, да и то с трудом.

Он зарычал от ярости и занёс левую руку для удара — но она уже коснулась и левого запястья. Те же ощущения. Та же тягучая боль. И та же холодная пустота в пальцах.

Копьё, его верное копьё, с которым он прошёл Финикию и Ханан, с которым он сторожил наследника престола, — выпало из его омертвевших, ничего не чувствующих пальцев. Оно упало с глухим стуком на мраморную плиту, отскочило в сторону и, описав дугу, уткнулось наконечником в бассейн с лотосами.

Неб-Амон стоял, широко расставив ноги, глядя на свои руки, которые больше не слушались его. Он пытался сжать их в кулаки, пытался ударить воздух, пытался сделать что угодно — но руки отвечали ему вялым, безвольным шевелением. Они были целы. На коже не было ни капли крови. Но связь между его волей и его плотью — эта тысяча тонких нитей, которые делают воина воином, — была прервана.

Его колени подогнулись. Он рухнул на каменную плиту и даже не попытался подняться. Только слёзы — нет, не от боли, а от осознания собственной никчёмности — катились по его щекам, оставляя мокрые дорожки на пыльной коже.

Тия склонилась над ним.

— Ты сможешь жить, Неб-Амон, — сказала она без сочувствия. — Ты сможешь обнимать детей и даже, если захочешь, копать землю в своём саду. Но ты никогда больше не поднимешь меч. Никогда не сожмёшь копьё. Никогда не натянешь тетиву. Потому что воин, который не владеет оружием, — это просто человек. Обычный, слабый человек. А твой господин, Тутмос, не достоин иметь рядом с собой обычных людей. Он заслужил пустоту.

Она выпрямилась и пошла прочь — бесшумно, плавно, не оставляя на мраморе даже отпечатков ног. Она прошла мимо статуи Ра, мимо каменных львов, мимо бассейна с лотосами, в котором теперь торчало копьё Неб-Амона, — и исчезла в ночной тени, словно её никогда и не было.

Неб-Амон остался один.

Он лежал ничком на холодных плитах, уткнувшись лицом в свои бесполезные руки, и слушал, как вода в бассейне тихо плещет у постамента статуи. Луна, равнодушная и вечная, спокойно отражалась в тёмной воде без единой капли сострадания к поверженному воину.

Утро в доме лжеца

Солнце взошло над Фивами, как ни в чём не бывало, — большое, жёлтое. Оно залило светом дворцовый комплекс и разбудило всех, кто ещё пытался спать.

Лагерь Тутмоса гудел. Вельможи собирались кучками по углам, перешёптывались, смотрели недоверчиво на охрану и вполголоса обсуждали события ночи. Жрецы в храмах жгли благовония в таких количествах, что клубы дыма поднимались над Фивами, как пожарища. Пытаясь отогнать «гнев богов» они, как бы между прочим, взвинтили цены на ладан до небес. Но Тутмос, сидя в своём пустом тронном зале, прекрасно знал, что никакие духи и никакие боги здесь не при чём.

Он сидел на троне — на высоком резном кресле, которое всегда нравилось ему, а теперь вдруг стало жёстким и неудобным. В руке он сжимал свиток с недописанным указом, который так и не удалось завершить из-за отсутствия писца. Он смотрел на строчки, но видел только бессмысленные закорючки, потому что его мысли были заняты другим.

Амон-месу — безумен. Его вывезли в храм, где он мычит и невнятно покрикивает.

Неб-Амон — бесполезен. Он сидел сейчас в своем большом доме, глядя на свои руки, и не произносил ни слова, только тихо выл, как побитая собака.

— Она вырезает мне глаза, — сказал Тутмос в пустоту тронного зала, где его никто не мог слышать. — Она отрубает мне руки. И делает это не пролив ни капли крови, не оставив ни одного шрама, по которому я мог бы найти след.

Он встал с трона и принялся ходить взад-вперёд по мраморному полу, сжимая и разжимая пальцы на рукояти кинжала, который теперь всегда носил при себе.

Она не хочет его убивать. Это была самая страшная мысль, которая пришла ему в голову. Если бы она хотела его убить, она бы уже это сделала. Нет, она хотела его обессилить. Лишить его армии, его советников, его писцов, его телохранителей. Она хотела оставить его одного — окружённого слугами, которые не могут ему служить, и воинами, которые не могут сражаться.

— Что же ты такое? — прошептал он, глядя на своё отражение в полированной бронзовой чаше, стоявшей на алтаре. Но отражение не ответило. Оно смотрело на него испуганными глазами человека, который понимает, что враг настигает его, медленно, но верно, и что остановить этот процесс он не может.

Он не знал, как её остановить.

И это был самый страшный момент в его жизни. Потому что до появления рыжеволосой чумы он всегда знал, что делать. Он знал, как подкупить, как запугать, как обмануть. Но как бороться с женщиной, которая не берёт золота, не боится смерти и не произносит громких слов? Как бороться с той, кто приходит по ночам, забирает самое ценное и уходит, не оставляя следов?

Ответа не было.

А Тия тем временем сидела на ступенях величественного храма Джесер-Джесеру, смотрела как восходит солнце и спокойно завтракала душистой лепешкой и сладкими финиками. У неё было хорошее настроение.

ГЛАВА 12. Нервный срыв

В жизни каждого человека бывают моменты, когда терпение лопается, и он совершает поступки, которые в нормальном состоянии показались бы ему самому верхом безумия. Тутмос переживал как раз такой момент. И переживал громко, неуклюже и с полным пренебрежением к окружающим.

Три дня. Три дня прошло с той ночи, когда он лишился своего писца и своего главного телохранителя. Три дня, в течение которых он спал по два часа в сутки, вздрагивая от каждого шороха. Он пил успокаивающие отвары в много, что жрецы, переглядываясь, начали поговаривать о том, не слишком ли усердно наследник прикладывается к сонному зелью. Три дня, за которые его окружение уменьшилось еще на двух человек, но страх распространился на всех остальных.

На четвёртое утро, когда солнце только появилось из-за горизонта, Тутмос решил, что больше он сам так жить не будет и не даст другим. Он оделся — не в свои церемониальные одежды, а в простой схенти, спрятал в складки кинжал, — и стремительным шагом направился к покоям царицы.

Он шёл через дворцовый комплекс, и все попадавшиеся на его пути, расступались перед ним не из уважения, а из инстинкта самосохранения. Вид у Тутмоса был такой, будто он готов перекусить кого угодно, независимо от чина и звания. Стража на воротах даже не пыталась его остановить, решив, что лучше пусть царица разбирается с этим безумцем сама, чем они сложат свои.

В приёмном зале Хатшепсут, витал запах ладана и старого папируса, где стены были расписаны сценами её коронации, всегда царила та особенная, торжественная тишина. Тутмос ворвался без доклада, и первого, кого он увидел, была Тия. Она стояла у окна, спиной к нему, и поливала цветы из небольшого серебряного кувшина. Она даже не обернулась. Только плечи её слегка дрогнули — то ли от смеха, то ли от сквозняка.

— Ты! — заорал Тутмос, и голос его, обычно поставленный, звучный, сорвался на писк, что служанки в коридоре вздрогнули. — Ты! Я знаю, что это ты!

Тия спокойно поставила кувшин на подоконник, отряхнула руки и только после этого обернулась. На лице её было написано искреннее удивление.

— Я? — переспросила она с лёгкой, едва заметной улыбкой. — Что я, позвольте спросить?

Хатшепсут, сидевшая за резным столом в дальнем конце зала, подняла голову от свитка, который изучала, и посмотрела на Тутмоса с надменным и брезгливым выражением, как смотрят на насекомое, случайно заползшее на обеденный стол.

— Тутмос, — произнесла она тихо. — Ты входишь без доклада. Ты кричишь в моём зале. Ты указываешь пальцем на мою советницу. Я надеюсь, у тебя есть очень веская причина, чтобы так себя вести, иначе я вынуждена буду напомнить тебе, что даже наследник престола обязан соблюдать правила приличия.

Тутмос перевёл дух. Он сжал кулаки так и сделал два шага вперёд. В этот момент он выглядел почти величественно, если не считать дрожащих ноздрей и бегающих глаз.

— Веская причина? — переспросил он, и голос его дрожал от ярости. — Веская причина? Хатшепсут, царица, эта женщина — я не знаю, кто она, я не знаю, откуда она взялась, — но она разрушает моё окружение! Она превратила моего главного писца в безумца! Она превратила моего лучшего воина в калеку! Она напугала достойнейшего ветерана, что он трясется и ничего не говорит. Она приходит по ночам и калечит близких мне людей!

Он ткнул пальцем в сторону Тии с такой силой, будто хотел проткнуть ей грудь на расстоянии.

— Она — колдунья! Она подручная самой Исиды! Или, может быть, прислужница бога магии Хека! Я требую, чтобы ты немедленно изгнала её из Фив! Немедленно! Прямо сейчас! Пусть она убирается туда, откуда пришла, или я…

Он запнулся. Потому что Хатшепсут поднялась из-за стола. Медленно. Величественно. Так поднимается львица, когда устала от назойливого шакала и готова одним ударом лапы придавить его к земле.

— Или что, Тутмос? — спросила она без гнева и раздражения. — Или что ты сделаешь? Прикажешь страже схватить её? Так прикажи. Стража стоит за дверью. Я лично разрешаю тебе позвать их.

Тутмос открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Это было похоже на попытку рыбы заговорить.

— Ты… ты не понимаешь! — выдавил он наконец. — Она не просто советница. Она угроза! Она опасна для всех! Она погубила троих моих людей. Завтра будет четвертый, послезавтра пятый, а через месяц я останусь один среди кучки бесполезных прислужников! И ты сидишь здесь и смотришь, как она поливает цветы!

Он снова повернулся к Тии, и теперь в его глазах был не просто гнев, а настоящая ненависть — чёрная, густая, непроходимая.

— Что ты вообще здесь делаешь? — прошипел он с отчаянием. — Что тебе нужно от меня? Почему ты не убьёшь меня сразу, если так хочешь моей смерти? Зачем ты играешь со мной, как кошка с мышью?

Тия наклонила голову и посмотрела на него, как учитель на ученика, который упорно не хочет учиться.

— Тутмос, — сказала она тихо, почти ласково, — я не хочу твоей смерти. Если бы я хотела твоей смерти, ты бы уже был мёртв. Ты можешь мне поверить, это не было бы трудно. Но я не убиваю людей просто так. Я вынимаю из них то, что делает их опасными для других. Ты — опасен для Египта. Для того самого Египта, который ты должен защищать, а не грабить и обманывать.

Она сделала шаг вперёд, и Тутмос, несмотря на всю свою ярость, непроизвольно отступил на шаг назад.

— Я забираю у твоих людей их силу, — продолжала она. — Но я не забираю их жизни. Они будут жить. Они будут стареть, они будут видеть внуков, они будут есть и пить. Они просто перестанут служить тебе. Не более.

Хатшепсут вышла из-за стола и встала между ними. Теперь она стояла лицом к Тутмосу.

— Тутмос, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Тия — моя личная советница. Она останется здесь, в моём дворце, и будет выполнять свои обязанности, пока я считаю нужным. Если у тебя есть доказательства того, что она совершила какое-либо преступление против законов Египта, — приведи их. Это не должны быть крики на площади или слухи, тем более, не твои личные подозрения. Доказательства. Свидетели. Улики. Если ты сможешь их предоставить, я лично рассмотрю их дело. Если нет…

Она сделала паузу. Такую долгую, что Тутмос успел три раза сглотнуть и два раза подумать о том, чтобы развернуться и уйти.

— Если нет, — закончила она жестко, — то убирайся из моей приёмной и не смей больше врываться сюда без моего вызова. Ты наследник, Тутмос. И пока я жива, ты всего лишь наследник. Не забывай об этом.

Тутмос сжал кулаки, и смотрел на Хатшепсут, не моргая. В нем боролись две силы: ярость, которая требовала немедленного действия, и страх, который подсказывал, что лучше молчать. Страх победил, но ярость не ушла. Она спряталась и затаилась в самых тёмных уголках его души.

— Ты ещё пожалеешь об этом, — всё же сказал он. — Ты пожалеешь, что впустила её в свой дом. Я не знаю, кто она и что она хочет, но я знаю одно: она пришла не для того, чтобы помогать. Она пришла разрушать. И когда она разрушит твоё царство, помни, что я тебя предупреждал.

Он развернулся, резко, почти по-военному, и, не оборачиваясь, пошел к выходу. Дверь за ним захлопнулась со стуком, и на мгновение в приёмной воцарилась такая тишина.

Хатшепсут медленно повернулась к Тие.

— Тия, ты знаешь, что он не успокоится, — сказала царица. — Он будет искать способ избавиться от тебя. Он будет рыть землю, подкупать людей, плести интриги. Я знаю его. Он не умеет прощать.

Тия подошла к столу и остановилась напротив Хатшепсут с непринуждённостью, которая смутила бы любого придворного.

— Повелительница, все, что Тутмос может сделать, известно наперед, — ответила она просто. — Что бы он не предпринимал, всё будет впустую. Я не оставляю следов, Хатшепсут. Я не беру золота. Я не продаюсь. Я не произношу заклинаний. Я просто… разговариваю с людьми. И иногда прикасаюсь к ним. Этого недостаточно для суда.

Хатшепсут села в своё кресло, и впервые за долгое время на её лице появилась тень улыбки — тонкой, едва заметной, как солнечный луч, пробивающийся сквозь тучи.

— Ты стала очень опасной женщиной, Тия, — сказала она.

Тия пожала плечами так непринуждённо, что Хатшепсут невольно позавидовала ей.

— Моя царица, только вы знаете меня лучше меня самой. И все мои действия направлены для вашей безопасности, а значит, для спокойствия и процветания Египта, — ответила она. — И я не боюсь Тутмоса. Он всего лишь молодой человек, который привык, что все его боятся. Когда он поймёт, что я не боюсь, — он станет смешным. А смешные люди редко бывают опасными.

Хатшепсут хотела что-то ответить, но в этот момент за окном раздался крик похожий на крик раненого шакала. Она подошла к окну и выглянула наружу.

Там, внизу, на площадке, стоял Тутмос. Он был уже не один, вокруг него начали собираться любопытные — слуги, стражники, посетители. Он стоял на ступенях дворца, и его голос, усиленный акустикой площади, разносился далеко, даже до дальних рядов.

— Я — наследник престола! — кричал он. — Я — будущий фараон Египта! И я клянусь всеми богами — я отомщу! Я найду способ уничтожить эту ведьму! И каждый, кто встанет на моём пути, будет уничтожен вместе с ней! Клянусь Амоном! Клянусь Ра! Клянусь всем, что мне дорого!

Он продолжал кричать, но слова его уже тонули в гуле голосов — кто-то одобрительно кивал, кто-то качал головой, кто-то просто спешно проходил мимо по своим делам. В Фивах крики безумцев никого не удивляли. Это был шумный, разноголосый, полный жизни город, и крик одного человека, даже наследника престола, не мог перекрыть общего шума, разве что на несколько минут.

Хатшепсут закрыла окно и повернулась к Тие.

— Он объявил войну, — сказала она спокойно.

Тия улыбнулась той самой улыбкой, в которой было столько загадочного спокойствия, что Хатшепсут невольно вспомнила рассказы о богинях, которые спускаются на землю в обличье смертных женщин, чтобы вершить свою волю.

— В его положении это совершенно правильно. Пусть объявляет, — ответила Тия. — Война — это всего лишь игра. Жестокая, порой несправедливая, но всегда с одним победителем. Надеюсь, это я.

Хатшепсут долго смотрела на неё, и мысли её были где-то далеко, возможно, там, где она сама принимала участие в боях и не боялась последствий.

— Ты знаешь, что он начнет убивать, — сказала она наконец. — Он попытается убить людей, которые связаны с тобой. Он попытается найти тех, кто тебя знает, и вытянуть из них информацию. Он не остановится ни перед чем.

Тия взяла в руки финик с блюда, стоявшего на столе, и задумчиво откусила кусочек.

— Ему не удастся, — ответила она, прожевав. — А я не позволю ему иметь людей, которые могут мне навредить. Он будет один, Повелительница. И когда это произойдет, ему станет не до глупостей.

Она поднялась и подошла к окну, осторожно приоткрыв его. Внизу, на площади, уже никого не было — только ветер гнал по камням сухие листья.

— Повелительница, разрешите пригласить вас пройтись со мной, — сказала она, обернувшись к царице. — Сегодня хороший день. Солнце светит, птицы поют. У нас ещё есть время вкусно пообедать, прежде чем Тутмос придумает новый способ испортить себе жизнь.

Хатшепсут усмехнулась — впервые за этот тяжёлый день — и поднялась из-за стола.

— Знаешь, Тия, — сказала она, — Я постоянно думаю, что ты — самое лучшее, что случалось со мной за все годы, что ты рядом со мной. И самое опасное, усмехнулась она.

Тия улыбнулась.

— Опасное — всегда самое интересное. И потом, здесь ведь, в первую очередь, имеет значение, для кого опасное!

Они вышли из приёмной, оставив позади пустой зал, шум криков Тутмоса и холодную тишину дворцовых стен. У обеих было прекрасное настроение, к тому же их ждал аппетитный обед на площадке у бассейна в тени пальм.

***

А Тутмос тем временем стоял в тени портика и смотрел, как из дворца выходят две женщины — царица и её загадочная советница. Они шли легко, как будто не было ни вчерашнего крика, ни сегодняшней угрозы, ни завтрашней войны. Они шли и о чём-то разговаривали, улыбаясь, как старые подруги, которые встретились после долгой разлуки.

Тутмос бесился от невозможности растерзать их прямо сейчас. Он сжимал кулаки и кусал губы, в его груди разрасталась такая злоба, что он едва мог дышать.

«Я уничтожу тебя, — подумал он, глядя на Тию. — Я уничтожу тебя, даже если для этого мне придётся сжечь весь Египет и все страны мира. Ты не знаешь, кто я. Ты не знаешь, на что я способен. Но ты узнаешь. Очень скоро ты узнаешь».

Он отвернулся и пошёл прочь, в тень дворцовых стен, где его не мог увидеть никто — ни враги, ни друзья, ни даже боги.

ГЛАВА 13. Плоды гордыни

Тишина. Полная, абсолютная, звенящая тишина, от которой звенит в ушах и начинаешь слышать собственное сердцебиение так отчётливо, будто оно бьётся не в груди, а в ушах.

Тутмос проснулся на рассвете, и первое, что он почувствовал, — это не голод, не жажда и даже не боль в спине от неудобной постели (хотя постель была удобной, царской постелью, набитой лучшим фиванским пухом). Он почувствовал тишину.

Он сел на край постели и оглядел комнату. Свет проникал сквозь узкие окна и рисовал на полу длинные косые полосы со скопищем пылинок.

— Эй! — крикнул он в пустоту. — Кто-нибудь!

Никто не ответил. Только эхо прокатилось по каменным стенам, достигло дальнего угла и там умерло.

Тутмос встал с постели. У него был вид человека, который внезапно очнулся после долгого сна в незнакомом месте и пытается понять, где он и что произошло. Он подошёл к двери, которая вела в его кабинет, и дёрнул за ручку. Дверь оказалась незапертой, что было странно — обычно её запирали на ночь. Но сегодня дверь была открыта. И за ней никого не было.

Он выглянул в коридор. Коридор был пуст. Совершенно пуст. Ни стражников, ни слуг, ни даже тех слуг-мальчишек, которые обычно сидели на полу и натирали его до блеска. Вместо них — длинный коридор, уходящий в полумрак, и тишина, которую, казалось, можно было пощупать рукой.

— Где все? — спросил он вслух, и голос его прозвучал тонко и жалко, как голос ребёнка, потерявшегося в толпе. — Куда все подевались?

Он пошёл по коридору. Босые ноги ступали по гладкому камню, и холод передавался всему телу, заставляя вздрагивать при каждом шаге. Тутмос прошёл мимо дверей своих советников — за ними было тихо, хотя обычно там уже слышались голоса, звуки работы, перешёптывания. Он открыл одну дверь. Никого Стол, стул, кувшин с водой, наполовину пустой, лежанка на полу. Но ни одного человека.

Он пошёл дальше. В комнате, где обычно заседал его военный совет, было темно и пусто. Карты на стенах остались на своих местах, но те, кто их рассматривал, исчезли. На столе стоял кубок с недопитым вином — вино уже выдохлось, и на его поверхности плавала тонкая плёнка пыли. Один из стульев был опрокинут, будто кто-то вставал очень поспешно и не потрудился его поправить.

Тутмос остановился посреди комнаты. Он чувствовал себя так, будто попал в город-призрак, где жители вдруг испарились в один миг, оставив после себя лишь следы своего внезапного исчезновения. Но ведь это был не город-призрак! Это был дворец наследника! Здесь всегда кипела жизнь, сновали слуги, шуршали папирусы, переговаривались советники, стражники отбивали шаг у дверей. А теперь — ничего.

Он вышел во внутренний двор. Там было тихо, но не совсем пусто. У бассейна стояла женщина — молодая, невысокая, в простом сером платье. Она поливала цветы, те самые цветы, которые Тутмос приказал посадить в прошлом году, когда хотел произвести впечатление на послов из страны Куш. Женщина повернулась на звук его шагов, и Тутмос узнал в ней одну из садовниц — ту, что всегда работала в тени и никогда не поднимала глаз.

— Ты! — окликнул он её, и голос его зазвучал не повелительно, а скорее просительно. — Ты! Скажи мне, куда все делись? Где мои слуги? Где мои стражники? Где советники? Куда они ушли?

Женщина посмотрела на него с выражением, в котором смешивались удивление и лёгкая жалость. Такое выражение бывает у людей, которые видят перед собой того, кто ещё не понял всей глубины своего падения.

— Все ушли, господин, — ответила она тихо, почти шёпотом, как будто боялась, что её могут услышать стены. — Кто-то ночью, кто-то на рассвете. Говорили, что им лучше покинуть дворец, пока… пока не стало слишком поздно.

— Слишком поздно для чего? — переспросил Тутмос, догадываясь об ответе, но не желая его слышать.

Женщина пожала плечами и опустила глаза.

— Люди говорили, что дворец проклят, господин. Что здесь живёт злой дух в облике женщины. И тот, кто останется здесь, потеряет всё — разум, силу, здоровье. Все боятся.

Тутмос сжал кулаки, и ногти впились в ладони. Он хотел закричать, заорать, приказать этой женщине замолчать и не распространять глупые слухи. Но не закричал. Служанка говорила то, о чем думали все, но что никто не решался сказать.

— Убирайся, — сказал он тихо, почти беззвучно и опустошённо. — Убирайся отсюда, пока я не приказал тебя высечь.

Женщина не стала ждать второго приглашения. Она быстро, почти бегом, скрылась за кустами, и Тутмос снова остался один, окружённый тишиной и цветами.

Наследник медленно прошёл к бассейну, сел на его край и уставился на синюю воду, в которой отражалось небо. Вода была спокойной, как зеркало, и в нём он увидел собственное лицо — бледное, с покрасневшими глазами, с дрожащими губами. Оно не было похоже на лицо наследника престола, будущего фараона Египта. Оно было похоже на лицо человека, который только что понял, что он — один.

— Как же так вышло? — прошептал он, обращаясь то ли к воде, то ли к небу, то ли к самому себе. — Как же так вышло, что я остался один?

И тогда он начал перебирать в памяти события последних дней, и каждый раз, когда он вспоминал какой-нибудь эпизод, он с ужасом осознавал, что сам, своими собственными руками, создал всё это.

Он вспомнил, как выгнал старого советника, который посмел усомниться в его планах похода на Нубию. Он вспомнил, как повысил голос на главного писца за то, что тот принёс ему отчёт с небольшим опозданием. Он вспомнил, как приказал уволить слугу, который уронил кувшин с водой на его любимый ковёр. Он вспомнил, как требовал от своих людей абсолютной преданности, но сам не давал им ровно ничего, кроме страха и унижений.

А теперь эти люди — советники, писцы, слуги, стражники — ушли. Кто-то просто сбежал, кто-то, возможно, перешёл на сторону Хатшепсут, кто-то затаился и ждал, чем всё это кончится. Но их больше не было рядом.

— Я сам, — прошептал Тутмос с горечью. — Я сам построил вокруг себя стену из страха. И теперь я стою за этой стеной один, в полной тишине.

Спешить теперь было некуда, походка стала медленной, движения плавными, а не как обычно порывистыми и резкими. Его ждала пустая комната, пустой стол, пустая постель, и только тишина, которая становилась всё тяжелее с каждым шагом.

Он сел на стул у окна и посмотрел на улицу. Фивы за окном жили обычной жизнью. Там, за стеной, был целый мир, полный звуков, красок и движения. А здесь только он и тишина.

Тутмос закрыл глаза, и в его голове пронеслась мысль, которую он раньше никогда бы не допустил в своём сознании, потому что она была слишком унизительной для наследника престола.

«Я один. Я совсем один. И у меня нет никого, кто мог бы мне помочь».

Он попытался вспомнить, когда в последний раз ему улыбнулись просто так, без заискивания, без страха, без унижения. И не смог. Начиная с 13 лет, все улыбались ему либо с подобострастием, либо с затаённым страхом, либо с надеждой что-то выпросить. Никто не улыбался ему просто как обычному человеку. Он был тираном, деспотом, требовавшим, чтобы его боялись и считавшим, что это и есть уважение.

А теперь в полной мере получилось ощутить, чем кончаются такие игры. Он видел, что страх не делает людей преданными. Он делает их трусами. А трусы бегут, когда опасность становится слишком близкой. И Тутмос сам создал эту опасность — в лице Тии, которая пришла к нему не с мечом, а с тишиной, и которая потихоньку, день за днём, вытаскивала из его жизни всех, кто мог бы ему помочь.

«И что мне теперь делать? — спросил он себя. — Как мне вернуть их? Как мне остановить её?»

В голове возникали варианты один безумнее другого. Можно было бы приказать казнить Тию, но для этого нужны смелые люди, а у него не было никаких людей. Можно было обратиться к жрецам, но жрецы давно и во всем поддерживали Хатшепсут. Он мог бы отправить гонцов в другие города, попросить помощи у военачальников, которые остались верны ему, но все верные ему военные уже задумались о том, чтобы не мешать править царице, так как они умны и видят, за кем настоящая сила.

Тутмос встал и начал ходить по комнате кругами. Шаги отдавались эхом в пустом помещении.

— Я — наследник престола, — сказал он вслух, пытаясь придать голосу твёрдость, но голос дрогнул, и последнее слово прозвучало почти как вопрос. — Я — будущий фараон. Я не могу быть один. Это неправильно. Так нельзя.

Но правила, которые он создавал все эти годы для себя уже не действовали. Потому что они были для тех, кто был слабее его, кого можно было запугать и подкупить. А теперь он столкнулся с тем, кого нельзя было запугать и подкупить. И с кем бороться было невозможно.

Он подошёл к окну и выглянул наружу. Внизу, на дворцовой площади, собралась небольшая толпа. Там было несколько стражников, несколько слуг, несколько горожан, которые всегда собирались, чтобы поглазеть на знатных особ. Они о чём-то переговаривались, показывали пальцами в сторону его окон, и Тутмос с ужасом понял, что они говорят о нём. Не о том, что он наследник, не о том, что он силён и могуществен, — а о том, что он смешон. О том, что он остался один в пустом дворце, а его советники и слуги разбежались, как тараканы от света.

— Они смеются надо мной, — прошептал он. — Как они смеют, безродные тупицы. Я — наследник престола, а они смеются надо мной.

Отвернувшись от окна, он отошёл в центр комнаты, где перед глазами были пустые лавки для гостей и опустевшие столы без писарей. И в этот момент произошло то, что обычно происходит с гордецами, когда они наконец осознают свою беспомощность. Бешенство, которое клокотало в нём все эти дни, начало потихоньку утихать, и на его место пришёл всепоглощающий страх, липкий и обволакивающий, как мокрая простынь.

Он, Тутмос, наследник престола, будущий фараон, человек, которому не ведом был страх в силу своего рождения, теперь боялся. Было страшно остаться одному. Было страшно, что его враги, воспользуются его слабостью и уничтожат его. Было страшно, что Хатшепсут, которая до сих пор терпела его присутствие, однажды просто прикажет вышвырнуть его из дворца, как вышвыривают надоевшую вещь.

Он опустился на колени прямо посреди комнаты, на холодный каменный пол, и уткнулся лицом в ладони. В этот момент его сходство с наследником престола исчезло, и он стал похож на обычного человека, униженного и одинокого.

— Что же я наделал? — прошептал он в пустоту, и слёзы, которых он не мог остановить, закапали сквозь пальцы на каменные плиты. — Что я наделал…

Он не знал, сколько времени он так простоял — может быть, час, может быть, два. Счёт времени был потерян, потому что внутри зияющей пустоты время текло очень медленно.

А когда наследник поднял голову, в окна уже пробивался закатный свет — золотисто-красный, тёплый, но не приносящий никакого тепла. Он посмотрел в окно, на заходящее солнце и ощутил, что наконец его мысли обрели ясность.

— Хорошо, — и голос его теперь звучал твёрже, хотя всё ещё с дрожащими нотки отчаяния. — Хорошо. Сейчас ты победила, Тия. Но это ещё не конец. У меня есть один козырь, который я приберегу для тебя.

Он поднялся с колен и подошёл к столу, на котором лежал свиток с недописанным указом. Посмотрев на знаки, которые не были дописаны, он медленно, аккуратно разорвал свиток пополам. Затем взял другую половину и разорвал её. И ещё одну. И ещё. Тутмос рвал свиток до тех пор, пока от него не осталась только горстка мелких клочков, которые он высыпал на пол.

— Ты думаешь, что ты сильнее. Ты думаешь, что можешь забрать у меня всё, что у меня есть. Но ты ошибаешься. У меня есть ещё один союзник, о котором ты не знаешь. Он ждёт своего часа, как ждёт своего часа змея, которая спряталась в песке. И когда он выйдет на свет, ты пожалеешь, что вообще пришла в этот город.

Солнце уже почти скрылось за горизонтом, и небо окрасилось в багровые тона — такие же багровые, как кровь, которую он был готов пролить, чтобы вернуть себе власть.

— Ты ещё увидишь, Тия, — прошептал он. — Ты ещё увидишь, что такое настоящая война.

***

А в это время в другой части города Тия сидела на террасе, пила мятный напиток и смотрела на звёзды, которые начали зажигаться на вечернем небе. Ей было понятно, что произошло в покоях Тутмоса, как ясно и то, что он готовится к чему-то отчаянному.

Но страха не было. Потому что человек в отчаянии становится предсказуемым. А таких людей легко побеждать.

— Посмотрим, — сказала она тихо, поднимая чашку к губам. — Посмотрим, что у тебя ещё приготовлено, будущий Тутмос III.

ГЛАВА 14. Цена ненависти

На Фивы опустилась ночь, накрыв тишиной дневные хлопоты и заботы. Слышался лай собак, негромкие шаги ночной стражи у дворца и на ближних к нему улицах. Охрана безразлично исполняла свой долг с таким же усердием, с каким сторожат кладбища, понимая, что ничего не случится. Но в одной из комнат дворца сон был так же далёк от покоя, как мир мёртвых от мира живых.

Тутмос сидел на каменном подоконнике, согнувшись в три погибели, как старик, которому некуда идти и нечего ждать. Руки безвольно лежали на коленях, голова была опущена, а взгляд упирался в одну точку за окном. Рядом на полу засохло пятно от пролитого вина, никто не удосужился его убрать, потому что убирать было некому.

Прошло долгих три дня с того утра, когда Тутмос обнаружил, что его дворец опустел. Три отвратительных дня одиночества, три бесконечных дня тишины. В итоге наследник престола пришёл к единственному выводу, который не требовал ни советников, ни писцов, ни даже жрецов: он проиграл. Не в битве, не в сражении, а в той тонкой игре, где ставкой была власть, а оружием — терпение и хитрость. И он проиграл так позорно, что даже враги, если бы увидели его сейчас, наверняка, пожалели бы юношу. Но, как известно, жалость или снисхождение, проявленные врагом, — это худший вид сочувствия унижения, который только может выпасть на долю гордого человека.

Он не слышал, как открылась дверь. Не слышал шагов. Но почувствовал присутствие другого человека, когда лёгкий ветерок коснулся его волос, и в комнате запахло миррой — тем самым запахом, который он уже научился ненавидеть всей своей измученной душой.

— Ты, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты пришла добить меня? Или просто посмотреть, как я страдаю?

Тия, это была она, ответила не сразу. Неслышно пройдя через комнату, будто паря в воздухе и не касаясь пола, она взяла кувшин, который стоял там уже несколько дней, налила в чашку воды и поставила её перед Тутмосом. Только после этого она села на стул с отломленной им в приступе ярости спинкой.

— Я пришла поговорить, — сказала Тия, и в её голосе не было ни торжества, ни злорадства. — Без криков, без угроз, без всего того, что мы уже прошли. По-человечески.

Тутмос медленно поднял голову. Под его красными глазами залегли тёмные круги, лицо осунулось и посерело. Во всем его виде было что-то жалкое и неприятное.

— Поговорить? — переспросил с горькой усмешкой Тутмос. — Ты разрушила всё, что я строил. Ты лишила меня людей, силы, уважения. Ты сделала из меня посмешище. И теперь ты хочешь поговорить? О чём?

— О том, что ты ещё не всё потерял, — ответила Тия мягко. — Ты злишься, Тутмос. Это понятно. Ты привык быть первым, привык, что все вокруг тебя боятся и слушаются. А теперь ты столкнулся с силой, которая сильнее тебя.

Она наклонилась вперёд, ближе к лицу Тутмоса. В её светло-коричневых глазах, всегда непроницаемых, мелькнула искра сострадания. Тутмос даже на мгновение замер и забыл о своей ненависти.

— Но твой час ещё не пришёл, — продолжала Тия. — Ты ещё можешь изменить свою судьбу. Если научишься ждать. Если перестанешь быть мелким, злобным, мстительным человеком. Подумай, ты это сделал не сам. Вернее, сам, но с огромным участием своих лизоблюдов, которые вылепили из тебя завистливого, агрессивного и равнодушного мерзавца.

Тутмос смотрел на неё, и в его груди поднималась волна гнева, смешанного с чем-то другим — с тем, что он не мог определить, потому что никогда раньше не испытывал этого чувства. Может быть, это было сомнение. Может быть, страх. А может быть, проблеск совести, о которой он если и слышал, то предпочитал не помнить.

— Ты предлагаешь мне сдаться? — спросил он, и голос его дрогнул. — Ты предлагаешь мне просто сидеть и смотреть, как ты управляешь моей жизнью?

— Я предлагаю тебе перестать быть глупцом, — ответила Тия жестко и отчетливо. — Тебе надо остановиться, Тутмос. Признать, что надо меняться. Сильные люди умеют признавать свои поражения. Только слабые продолжают биться головой о стену, когда дверь уже открыта.

И вот здесь, в этот момент, что-то щёлкнуло в голове Тутмоса. Та самая пружина, которая сжималась все эти дни, наконец лопнула, и он взорвался. Вся его ярость, все его унижения, вся его злоба выплеснулись наружу мощным потоком, который не смог бы остановить ни один разум, ни одна предосторожность, ни одна мысль о последствиях.

— Ты! — закричал он, вскакивая с подоконника, и его голос разнёсся по пустой комнате, как раскат грома. — Ты смеешь учить меня?! Ты, которая пришла в мой дом, в мою страну, и разрушила всё, что я создал! Ты смеешь говорить мне о том, что я должен делать?!

Он шагнул к ней, и в его руке, откуда-то из складок одежды, появился кинжал — короткий, узкий, с лезвием, которое блеснуло как медный змеиный зуб. Тутмос сжал рукоять и занёс руку для удара.

— Я убью тебя, рыжая хемти (колдунья)! — заорал он с отчаянием, бешенством и ненавистью. — Я убью тебя, и тогда всё закончится!

Но Тия не двинулась с места. Она сидела на стуле, спокойно глядя на него ясными глазами, в которых не было ни страха, ни удивления. От её стройной фигуры исходило спокойствие человека, заранее знающего исход боя.

Клинок опускался вниз, нацеленный прямо в грудь сидящей девушки. Это был хороший удар — быстрый, точный, смертоносный. Такой удар, который не оставляет жертве ни шанса на спасение. Но в тот момент, когда лезвие должно было войти в тело, Тия приподняла левую руку и выставила вперёд локоть — так естественно, как будто просто хотела поправить прядь волос, упавшую на лицо.

Локоть встретился с запястьем Тутмоса в той самой точке, где кости соединяются особенно хрупко и где удар, даже не очень сильный, может привести к непоправимым последствиям. Раздался резкий, отчётливый звук, похожий на треск сухой ветки, на которую наступили в темноте. Кинжал выпал из руки на пол, прозвенел, будто извиняясь, и замер.

Тутмос закричал. В этот раз крик был не от ярости, а от острой боли, пронзившей всё его тело. Он схватился за правую руку и упал на колени, и его лицо исказилось гримасой страдания.

Она медленно поднялась со стула и наклонилась над Тутмосом, который лежал на полу, сжимая сломанную руку, и из его глаз текли слёзы — не от боли, нет, боль уже прошла, оставив после себя только тупое, ноющее ощущение, — а от унижения. От того, что он, наследник престола, будущий фараон, лежит на полу, как побитая собака, перед женщиной, которая даже не ударила его в ответ.

— Слушай меня внимательно, Тутмос, — сказала Тия тихо. — Перестань психовать. Это последнее предупреждение. Если ты после него поднимешь руку или голос на Хатшепсут, её дочь, на Сенмута или во вред Египту — я вернусь. И тогда ты умрешь.

Она выпрямилась и посмотрела на него сверху вниз. Как победитель на жертву. Тутмос столкнулся с абсолютно спокойным и отрешенным взглядом, осознающим свою власть над поверженным соперником.

— Ты меня слышишь? — спросила она с едва слышимым негодованием. — Я хочу, чтобы ты ответил, Тутмос.

Тутмос лежал на холодном каменном полу, глядя в потолок и стонал. Его правая рука безвольно лежала на груди. В месте перелома пульсировало сердце, доставляя ему дикую боль. Он хотел сказать что-то злое, уничтожающее, что вернуло бы ему хотя бы каплю самоуважения. Но вместо этого он просто прошептал:

— Я слышу.

Кивнув, словно подтверждая, что он сказал именно то, что нужно, Тия отвернулась и направилась к выходу. На пороге она остановилась и обернулась — так, что свет из коридора падал на её лицо, делая его похожим на маску, вырезанную из слоновой кости.

— У тебя есть время, Тутмос, — сказала она. — Время, чтобы измениться. Чтобы стать лучше. Я не прошу тебя бояться меня. Я прошу тебя прекратить войну, которую ты не можешь выиграть. Научись созидать, а не крушить все вокруг себя. Только и всего.

Тия вышла так же бесшумно, как и пришла. В полном одиночестве со сломанной рукой Тутмос лежал на полу, стонал и ненавидел всех, кто его бросил. Боль раскалывала голову и отдавалась в груди с каждым ударом сердца. Никто не спешил ему на помощь.

И тогда он заплакал. Не от боли, не от страха, а от унижения. От того, что лежит на полу в собственных покоях, где к нему на коленях вползали великие люди. Где он отдавал приказы, где его боялись и уважали. И вот он плачет и не стесняется своих слёз, от бессилия и боли, от невозможности обуздать свою гордыню. Как оказалось просто утратить всю свою сущность из-за ловко подставленного локтя, из-за одной предельно понятной фразы и одного уничтожающего взгляда.

Он не знал, сколько времени так пролежал. Опираясь на здоровую руку, Тутмос приподнялся, сел и увидел, что в окна пробивался бледный свет утренней зари. Сломанная рука лежала на коленях, и ей было большо шевелить. В глазах, мокрых от слёз, мелькнула искра какой-то тёмной, странной решимости.

«Она сказала, что у меня есть время, — подумал он, и в этой мысли уже не было отчаяния. — Значит, я должен использовать это время для того, чтобы придумать способ, как её уничтожить. Пусть это будет не сейчас, а когда я снова стану сильным. И тогда я уничтожу её, чего бы это ни стоило».

Он поднялся на ноги, шатаясь, и подошёл к столу. Здоровой рукой взял кувшин с водой и сделал долгий, жадный глоток. Вода была тёплой и безвкусной, но она вернула способность мыслить ясно.

«Ты думаешь, что победила, хемти, — прошептал он, глядя на утреннее небо, начинающее светлеть за окном. — Но ты ошибаешься. Я молод и силен, и все только начинается. У меня есть страшный довод. Я приберёг его специально для тебя».

Он повернулся к двери, через которую вышла Тия, и, несмотря на все пережитые унижения, нашел в себе силу помахать кулаком в ту сторону. Ненависть способна сдвинуть горы, особенно когда ненавидит терпеливый и злой на весь мир наследник престола.

«Ты ещё пожалеешь, что не убила меня, когда у тебя была такая возможность», — подумал он, и эта мысль была сладкой, как мёд, и горькой, как яд, одновременно.

***

Спустившись во внутренний двор, Тия остановилась у бассейна и долго смотрела на воду, которая в свете зари поблескивала позолотой. Она чувствовала, что Тутмос не успокоится и будет искать способы отомстить. Но в то же время было понятно, в скором времени ничего не случится, потому что у Тутмоса нет сил. А время, которое он потратит на ожидание и усиление, — это время, которое она сама использует, для укрепления.

— Ты глупый, Тутмос, — сказала она тихо, глядя на своё отражение в воде. — Очень глупый. Потому что ты не понимаешь одной простой вещи: я не боюсь тебя. Ты для меня всего лишь камень на дороге, который я или обойду или уберу.

Она улыбнулась своему отражению и провела рукой по спокойной воде, которая покатилась волнами в противоположную сторону.

— Но, если ты решишь бросить мне вызов, — добавила она, — я обещаю, что ты пожалеешь об этом.

ГЛАВА 15. Затишье

Прошёл почти месяц с той ночи, когда наследник престола лежал на полу своих покоев и плакал, как ребёнок, которого наказали не за дело, а просто так, для острастки. И за этот месяц в Фивах произошло то, чему никто кроме жрецов не пытался искать никаких объяснений. Да и жрецы не особо усердствовали — лишние вопросы никому не нужны, как и лишние хлопоты. Тутмос затих. Не то чтобы наследник исчез совсем или умер, нет, юноша всё ещё существовал, дышал, ел и даже выходил на прогулки, но делал это так тихо и незаметно, что многие уже начали забывать о его существовании, а это для человека, привыкшего быть в центре внимания, было наказанием более жестоким, чем любое физическое страдание.

Рука Тутмоса срослась, как срастаются кости у людей молодых и крепких, обладающих отличным здоровьем. Мышцы окрепли, и теперь наследник мог снова сжимать кулак и даже держать хопеш, хотя делать это пока было больно. Эта мерзкая боль напоминала о том, что есть силы посильнее его и с ними лучше не связываться. По крайней мере до тех пор, пока не накопится достаточно сил для новой схватки.

И все равно что-то внутри его изменилось. Там, где раньше клокотала гордыня и бушевало тщеславие, теперь поселилась пустота. Но не та, которая возникает от отчаяния, а которая берёт начало от принятия своей настоящей судьбы. Тутмос не появлялся на советах, не кричал на слуг, не требовал казней и наказаний, не грозился свергнуть Хатшепсут, не проклинал Тию. Он просто сидел в своих покоях, глядя на стену, и думал. Думал о том, как могло бы быть, поступи он иначе, если бы не был так слеп и так горд, поняв с самого начала, что Тия — это не просто женщина с рыжими волосами, а что-то большее, что-то, что нельзя победить силой или хитростью, потому что она сама была силой и хитростью в одном лице.

И среди этих долгих размышлений Тутмос не мог избавиться от одной, не дающей покоя мысли. Мысль эта родилась из слов, сказанных Тией в тот вечер, когда она стояла над ним и смотрела на него сверху вниз. В её словах не было ни угрозы, ни злорадства, она спокойно предупредила, о том, что он сначала пропустил мимо ушей. Но, когда боль утихла, мысль начала прорастать в его сознании, как семя, брошенное в плодородную почву.

«Ты злишься, — сказала она тогда. — Но твой час ещё не пришёл. Ты можешь стать кем-то большим, чем просто наследник, который боится потерять власть. Ты можешь стать полководцем, который завоюет земли и принесёт славу Египту. Я видела тебя в окружении воинов, Тутмос. Я видела, как ты отдаешь команды. Посмотри внутрь себя, возможно, это твоё призвание. Ты боишься признать это, потому что тогда тебе придётся признать, что Хатшепсут — великая царица, которая указала тебе на эту возможность».

Тутмос вспоминал эти слова снова и снова, и каждый раз они вызывали в его душе бурю противоречивых чувств, которые он не мог унять никакими силами. Он был совсем мал, но прекрасно помнил тот поход, когда Хатшепсут повела войско против нубийских племён, и он, Тутмос, был свидетелем великой победы. Он помнил, как кровь стучала в висках, и как из-за холмов доносились страшные и влекущие звуки битвы. Он помнил торжество победы, и почести, оказываемые Хатшепсут войском, когда воины выкрикивали ЕЁ имя. Как горели вражеские крепости, а он держал за руку царицу и смотрел на поле брани, покрытое телами поверженных врагов. Он помнил те отблески ЕЁ славы, которые тонкими лучиками достались и ему и которые были слаще любого вина и выше любого трона.

А когда ОНА проезжала перед строем на колеснице, все воины смотрели на НЕЁ и обожали ЕЁ. Маленький Тутмос тогда почувствовал такую преданность, такое благоговение армии к своей царице, что впервые в жизни почувствовал себя не просто маленьким, а никчёмным и недостойным славы.

И вот теперь, когда наследник сидел в своей комнате и смотрел на пустые стены, эта смесь воспоминаний — слава победы и горечь унижения — смешивалась в душе в такой ядовитый напиток, что невозможно было найти в нём ни капли радости, только горечь и боль. Тутмос думал о том, что Тия была права: он действительно был бы хорош как полководец. Он действительно мог бы стать великим воином, если бы перестал гнаться за троном и занялся тем делом, которое у него, видимо, могло получиться лучше всего. Но признать это значило, что Хатшепсут была права, когда не дала ему возможности приблизиться к управлению страной. И это признание было страшнее всего, потому что оно означало безнадежность его претензий на власть, за которую он боролся и считал принадлежащей ему по праву.

«Я мог бы быть великим полководцем, — прошептал Тутмос в пустоту. — Я мог бы завоевать Нубию и Финикию и земли, о которых мы даже не слышали. И этот мерзкий Вавилон. Я мог бы стоять на вершине мира и смотреть на всё, что принадлежит мне. Но вместо этого я сижу здесь, в этой пустой комнате, и думаю о том, как уничтожить женщину, которая всего лишь сказала мне правду».

Юноша с отчаянием уткнулся лицом в ладони. Но он не заплакал. Слёзы кончились в ту ночь, когда он лежал на полу и понял, что проиграл. Теперь в его душе была только пустота, в которой медленно, очень медленно, начали прорастать новые мысли — о том, что, возможно, Тия была права не только в словах, но и в своей оценке его судьбы. О том, что, возможно, его предназначение действительно лежало не в управлении страной, а в управлении армией. И о том, что, возможно, если он примет это предназначение, он сможет найти то, что искал все эти годы, — не власть, не трон, а уважение, которое нельзя отнять или украсть. Потому что это уважение зарабатывается кровью и потом, талантом и мужеством, а не интригами и подкупами.

Но Тутмос был слишком горд, чтобы признать это вслух, даже самому себе, и поэтому наследник просто сидел и смотрел на стену, и в его голове шла самая настоящая война. И она была страшнее любой битвы, потому что в ней он сам был одновременно и врагом, и союзником, и победителем, и побеждённым.

***

Пока наследник престола в пустой комнате беседовал со своей совестью, Тия проводила время в саду, где можно было утонуть в ароматах цветов в тени пальм. В этой прохладе создавалась иллюзия другого мира, в котором не существует ни интриг, ни угроз, ни наследников престола, которые плетут тёмные замыслы. Среди ярких красок и нежных запахов время бежало иначе — медленно и спокойно, как течёт вода в тихой заводи.

Тия сидела на каменной скамье, и рядом с ней, беспрестанно о чём-то рассказывая, жестикулировала руками Нефрура, которой уже исполнилось тринадцать лет. У нее были длинные, по-девичьи грациозные руки и ноги, выразительные черные глаза, которые научились смотреть пристально и вдумчиво, голос, который стал глубже и увереннее. В этом возрасте человек уже не ребёнок, но ещё не взрослый, и эта переходная пора была особенно заметна в том, как Нефрура общалась с Тией. Это уже были не отношения маленькой девочки с тётушкой, а ученицы с наставницей, человека, начинающего понимать, что мир сложнее, чем кажется.

— Тия, я никогда не видела твоего отца, — сказала Нефрура неожиданно, посмотрев ей в глаза. — Расскажи мне о нём. Какой он человек?

Тия тепло улыбнулась, вдруг вспомнив своё детство.

— Мой отец, — начала Тия, с улыбкой глядя на девочку, — Старый ремесленник. Его имя Небамон. Он вырезает из дерева и камня статуэтки богов, амулеты и фигурки ушебти для гробниц. Он научил меня всему, что я знаю. Он научил меня читать и писать, но самое главное — он научил меня видеть, что у каждой вещи есть две стороны: одна, которую показывают всем, и другая, которую показывают только тем, кто готов смотреть глубже.

— А ты скучаешь по нему? — спросила девочка с серьёзностью, которая появляется у подростков, когда они начинают понимать, что время идёт и что люди, которых они любят, однажды могут уйти.

— Скучаю, — ответила Тия, и голос её стал чуть тише, но не печальнее, потому что скучать по тем, кого любишь, можно и без боли, если знаешь, что они всё ещё рядом, даже если не каждый день видишь их. — Но я знаю, что он живёт своей жизнью, и я живу своей, и это правильно. Иногда расстояние помогает нам понять друг друга лучше, чем если бы мы были вместе каждый день.

Они замолчали. В какой-то момент слова стали не нужны. Наступила тишина. Было легко и спокойно просто сидеть рядом, чувствовать тепло солнечного света на коже и слушать, как ветер шелестит листьями. Этого было достаточно, чтобы быть счастливыми, даже если мир вокруг был полон опасностей и несправедливости.

В этот момент в сад вошёл посыльный — молодой парень с мешком за спиной, из которого торчало горлышко глиняного кувшина. Он подошёл к Тие, низко поклонился и передал кувшин с такими словами, которые были сказаны шёпотом, но которые были понятны без всяких объяснений:

— Господин Сенмут просил передать это госпоже, — сказал он с почтением. — Он сказал, что это его способ сказать «спасибо».

Тия взяла кувшин, и на его гладкой поверхности, покрытой тонким узором из виноградных лоз, она заметила маленький иероглиф, нацарапанный иглой — всего один рисунок, выведенный твёрдой рукой архитектора: «Благодарность». Сенмут, великий зодчий, который строил храмы и дворцы для Хатшепсут, и с которым Тия была дружна был удивительно внимателен. Она избавила всех от нападок и угроз Тутмоса, и кувшин вина был лучшей благодарностью, какую только можно было придумать для человека, который ценил не только слова, но и дела.

— Передай господину Сенмуту мою признательность, — сказала Тия растроганно. — Скажи, что я буду пить это вино в тот день, когда закончится строительство храма. И что я желаю ему удачи в его работе.

Посыльный поклонился и исчез так же быстро, как появился, оставив после себя только запах дорожной пыли, быстро растворившийся в ароматах сада.

Нефрура посмотрела на кувшин с любопытством, но не стала задавать вопросов, потому что уже научилась уважать чужую жизнь и понимать, что не всё нужно выкладывать на общее обозрение, как товар на рыночной площади.

— Сенмут хороший человек, — произнесла девочка твёрдо. — Он умный, талантливый и хорошо ко мне относится. Он всегда улыбается рабочим и никогда не кричит на них. Мама говорит, что это признак великого мастера.

Тия улыбнулась, и Нефрура почувствовала себя взрослой и значительной, как будто её слова действительно имели вес в мире, где взрослые не слушают детей, потому что считают их мнение неважным.

— Твоя мама права, — подтвердила Тия. — Настоящий мастер не тот, кто командует, а тот, кто вдохновляет. Сенмут — из тех, кто вдохновляет. И я рада, что он достояние Египта.

***

Когда солнце уже начало клониться к закату, Тия покинула сад и направилась к дому своего отца в пригороде Фив. Он стоял среди оливковых деревьев, которые давали тень даже в самый жаркий день, и где всегда пахло ладаном и мёдом, смешанным с запахом старого дерева и сухих трав. Она шла по пыльным улочкам лёгкими и быстрыми шагами, потому что она знала, что её там всегда ждут и всегда рады.

Небамон встретил Тию у ворот — он остановился передохнуть, поставив на землю два больших кувшина только что наполненных водой. Отец и дочь обнялись, и Тия первой подняла один кувшин и вошла в дом. Здесь она всегда чувствовала себя ребенком, который не догадывается о существовании вместе с любовью и нежностью родителей еще и злобы и ненависти чужих людей.

— Ты, наконец-то, решила рассказать мне, то о чем не рассказывала раньше, о своей матери, — сказал Небамон, и его слова прозвучали не вопросом, а утверждением.

Тия кивнула и села у рабочего стола с инструментами и многочисленными заготовками.

— Мне кажется к этому рассказу мы оба уже готовы. Сначала я не стала тебе об этом говорить, потому что сама была под сильным гнётом произошедшего. Ты тоже воспринял известие о её смерти очень тяжело. Сейчас я готова.

Небамон покачал седой головой в знак согласия, погладил дочь по плечу и сказал:

— Тия, тебе пришлось намного тяжелее, чем мне в этой ситуации. Ты так долго к ней стремилась и так отчаянно искала ее. Я сожалею лишь о том, что так и не смог больше ни разу увидеть мою Шамхат в этой жизни.

— Когда она покинула наш мир и отправилась в вечное путешествие, я провела обряд, по законам богини Милитты, — начала Тия тихим голосом. — Её тело омыли священной водой, которую смешали с миррой и кедровым маслом.

Отец слушал молча, и его глаза блестели от слёз. Он до сих пор любил свою Шамхат.

— Три жрицы прямо в храме, — продолжала Тия, — нанесли на её тело масла, запах которых настолько силен, что я будет со мной до тех пор, пока я сама не уйду в иной мир.

Она сделала паузу, во время которой перед ней пронеслись воспоминания о тех днях и минутах.

— Её облачили в белое платье, вышитое золотыми нитями, — продолжила Тия, и голос её стал ещё тише. — Она была так прекрасна в этом платье, что казалась богиней, сошедшей с небес на землю. Поверх этого платья положили покрывало с вышитыми молитвами и посланиями всем богам о защите и милости в долгом пути.

Небамон слушал, не прерывая.

— Жрицы расчесали её волосы, — говорила Тия с ноткой, похожей на удивление, потому что сама не ожидала, что это воспоминание будет таким ярким. — Они, как ты помнишь были такими же рыжими, как у меня, только две пряди у висков поседели. Украсили волосы лентами из голубой ткани. Я хотела, чтобы мама видела небо даже в подземном мире, где не бывает солнца.

— Жрицы положили её в усыпальницу за главным алтарем храма Милитты. Позаботились, чтобы с ней было всё, что может ей пригодится в той жизни, — продолжила Тия. — Её гребень из слоновой кости, который ты подарил ей и который она никогда никому не давала в руки. Её браслеты, которые она носила каждый день, не снимая их даже во время сна. Её кубок для вина, из которого она пила только по особым дням. Мы положили туда и сосуды с благовониями — ладан, мирру, корицу, чтобы запахи сопровождали её в загробном странствии и напоминали ей о доме, о тех, кто её любил, о тех, кто остался на этой земле, но продолжает думать о ней. И еду — хлеб, финики, мёд и её любимые маленькие лепёшки. У мамы есть всё, что может пригодиться ей в дороге, которая будет длиться вечно. Смерть не знает конца.

Тия замолчала, а Небамон закрыл глаза, чтобы не дать рыданиям вырваться наружу.

— Обряд оплакивания, — наконец сказала Тия, и голос её дрогнул, — был самым трудным. Плакальщицы, знающие все древние песни, пели так, что даже каменные стены рыдали. Они пели о том, как Шамхат теперь будет жить в мрачном подземном царстве. Но память о тех, кто любил её при жизни, будет для нее светом, который никогда не гаснет.

Небамон поднялся и обнял Тию.

— Спасибо, дочка, — сказал Небамон, и голос его был тихим. — Спасибо за всё, что ты сделала. Спасибо за то, что ты есть у меня.

ГЛАВА 16. Невидимый враг

Как-то странно все началось. Вроде бы с мелочи.

Тия вернулась в свои комнаты после утренней прогулки с Нефрурой, и первое, что бросилось в глаза, — маленькая фигурка из обожжённой глины, стоящая на подушке. Фигурка женщины с распущенными волосами и глазами, вырезанными слишком глубоко, так что в них застыла пустота. Тия не оставляла её здесь. Никто из слуг не входил без её ведома. Но фигурка лежала на подушке, как будто ждала, когда её заметят.

Тия взяла её в руки. Глина была холодной. На дне фигурки была выцарапан один символ — не египетский, не нубийский, не вавилонский. Какой-то древний знак, который она видела только один раз в жизни. На амулете матери, который сейчас находился у верховного жреца Хапусенеба.

Она положила фигурку в ящичек с украшениями. Кто здесь был? Как мог проникнуть в ее жилище в тщательно охраняемом дворце? Это была не просто глиняная фигурка. Не просто символ. А предупреждение. Но о чем?

***

Через два дня Тия со служанками на рынке выбирала ткани для новых платьев царицы, когда один из продавцов с суетливыми глазами неожиданно сунул ей в руки небольшой кожаный мешочек.

— Простите меня, госпожа, это не моё, — сказал он дрожащим голосом. — Мне лишь велели передать. Возьмите, прошу вас. Сказали — вы поймёте.

Тия развязала мешочек. Внутри лежала медная монета. Старая, стёртая, с изображением льва — такой чеканки не было ни в Египте, ни в Пунте, ни в Вавилоне. И на ней — тот же знак. Тот же символ, который был на глиняной фигурке, лежащей в ящичке в ее покоях.

— Кто тебе дал это? — спросила Тия, но торговец уже исчез в толпе, оставив только запах пота и страха.

Служанки, переглядываясь, смотрели на неё удивлёнными глазами.

— Что-то случилось, госпожа? — Спросила одна их них. — Вы побледнели.

— Ничего, — ответила Тия, пряча монету в складки платья. — Просто старая безделушка.

Но это была не безделушка. Это было ещё одно послание. Вряд ли это Тутмос. Но от кто? Почему просто не подойти и не поговорить, не задать вопросы, если уж на то пошло. Зачем эти странные игры в таинственность.

***

Ра'уф сидел во дворе своего дома, перебирая чётки, когда к нему пришла Тия. Он в последнее время перестал с кем бы то ни было встречаться, даже единственного слугу отправил на родину в Нубию. Старик не поднял головы, но его пальцы на мгновение замерли, когда она переступила порог.

— Ты встревожена, — сказал он. — Я слышу это по твоему дыханию. Ты ступаешь тяжелее обычного.

— Я чувствую угрозу, учитель. — Она села напротив него на циновку и выложила перед ним глиняную фигурку и монету. — И это каким-то образом связано с матерью.

Слепые глаза Ра'уфа были направлены в пустоту, его пальцы ощупали фигурку, затем монету. Он долго молчал, что-то прошептал на нубийском языке, потом откинулся на стену и глубоко вздохнул.

— Знак Кур, — сказал он. — Когда я был молод и глаза мои видели мир, мне попадался такой знак несколько раз. Я видел его на шее одного из мертвых врагов после боя. Он не был египтянином и не был нубийцем. И ещё видел у девочки рабыни у в шатре вождя моего племени. Давно это было. У рабыни была белая кожа, как у тебя. Знак этот означает «Тень». Не твою тень, Тия. Тень того, кто идёт следом. Того, кто помнит то, что помнить нельзя. Этот знак — намёк на связь с царством мертвых. Не тень — мрак.

— Чем дальше, тем меньше мне понятно. Кто это может быть? Откуда вообще здесь этот знак? — Тия задавала вопросы даже не столько Ра'уфу, сколько себе. — Почему именно сейчас появились эти сигналы то ли из прошлого, то ли о прошлом? И при чем тут я?

— Я тебе одно могу сказать точно, — мы с тобой сейчас никак эту загадку не решим, — ответил Ра'уф. И тут его голос из скрипучего и старческого стал глубже и грубее. — Но ровно до тех пор, пока тот, кто с тобой играет в прятки, сам не придет к тебе и не скажет.

— Этот «кто-то» нашел меня, но сам не показывается. Может быть мне тоже надо найти его, пока он этого не ожидает?

— Было бы славно. Если у тебя есть мысли, как его найти, берись за дело.

Тия встала, прошла к стене, где висели тренировочные клинки, и провела пальцем по лезвию. Острое.

— Это не Тутмос, — сказала она. — Его люди разбежались, он сам сидит и тихо ненавидит весь мир в своих покоях. Это кто-то другой. Кто-то, кто знает обо мне и о матери.

— Тот, кто знает о твоей матери больше, чем ты, — может знать и то, что она сама не знала о себе. — Ра'уф покачал головой. — Получается запутанная дорожка, в которой ты не знаешь правил. А это самое опасное.

***

На следующий день Тия нашла стрелу.

Стрела вонзилась в стену её спальни, прямо над изголовьем кровати. Если бы Тия лежала там, наконечник мог пробить ей горло. Но она не спала — сидела за столом, и стрела прилетела через открытое окно. Без свиста. Без звука. Обычная белая стрела с чёрным оперением, и на древке — тот же знак.

Тия выдернула стрелу из стены, осмотрела наконечник. Сделан не для убийства. Сделан для предупреждения.

«Я могу достать тебя в любой момент», — говорила стрела. — «Но не это цель».

Она вышла во двор, оглядела тени, крыши, углы. Никого. Только ветер и песок. Но кто-то был там. В темноте. Она чувствовала это.

***

В тот же вечер она решила навестить верховного жреца. Но теперь не так-то просто было к нему попасть. Охрана, состоящая из воинов и стражей-жрецов, отказывалась ее пропускать в главный храм Амона. Лишь после того, как ее увидел проходивший мимо в этот момент личный писарь Хапусенеба и сделавший знак стражникам, её впустили. Писарь довел Тию до комнат жреца и осторожно постучал в дверь.

— Я не звал тебя. Ты не должна была приходить. — Сказал Хапусенеб, не поднимая глаз. На низком столике перед ним лежали свитки со рисунками и текстами на разных языках. И её амулет.

— Но у меня есть вопрос, Хем-нечер, ответ на который для меня очень важен, — возразила Тия. — Возможно вы просветите меня, кто посылает мне эти знаки? На всех на них вот этот знак с амулета.

Она протянула руку с глиняной фигуркой, монетой и стрелой к жрецу.

— Мне кажется, я знаю, кто следит за тобой, — не обратив внимания на Тию и не поднимая головы, но неотрывно глядя на амулет, произнес Хапусенеб.

— Кто, Хем-нечер?

— Тень, — ответил Хапусенеб. — Они называют себя Стражами Кур. Их будто не существует в обычной жизни, о них не пишут в свитках жрецы, их имена вырезают из памяти. Но они есть. Они всегда были.

— Почему они преследуют меня? Что я им сделала?

— Ты ничего не сделала. — Хапусенеб поднял на неё глаза, и в них была усталость, граничащая с отчаянием. — Ты просто носишь в себе то, что им нужно. Ты — дочь Шамхат. А Шамхат была не просто жрицей. Она была представительницей древнего народа, который хранил ключ к чему-то, что Стражники считают своим. Боги распорядились так, что она даже не догадывалась, кто она на самом деле и откуда. Твоя мать обладала великим даром, таким же, какой есть у тебя. Но ты ещё не научилась им пользоваться и не изучила его. Ты пока пребываешь во тьме, Тия. Судя по твоим вопросам, твоя мать не успела тебе передать все, что знала и умела. Где бы Шамхат не находилась: в Вавилоне или Египте, она всегда была на виду для этих людей. Они знали о каждом её шаге. Их планы нарушила её смерть. Теперь они пришли за тобой. С этого времени они всегда будут рядом.

— Открыватель Небесных Врат, если им так нужна я, не проще ли просто встретиться и поговорить. Мне скрывать нечего. Какой-то странный способ показывать своё присутствие. Как мне увидеть их или его? Пусть поведают, что они от меня хотят? И, если сумею, постараюсь им помочь?

— Думаю, ты — единственная, кто может открыть то, что они ищут. — Хапусенеб взял амулет в руки и поднёс к свету. — Этот амулет — не просто украшение. Это ключ. Ключ к чему-то, где хранится истина о прошлом. О твоём прошлом. О том, кто ты на самом деле.

Тия стояла неподвижно, глядя на амулет, который когда-то носила её мать. Странное чувство — одновременно страх и жгучее любопытство — охватило её.

— Если они хотят амулет, почему просто не заберут его?

— Потому что он бесполезен без тебя. — Хапусенеб улыбнулся горькой улыбкой. — Амулет открывается только кровью рода. Твоей кровью, Тия. Они не могут его использовать, пока ты жива. Но они могут заставить тебя открыть его.

— Тогда зачем эти скрытые угрозы?

— Чтобы проверить, готова ли ты, — ответил Хапусенеб. — Чтобы понять, знаешь ли ты, что носишь в себе. И чтобы убедиться, что ты не сбежишь.

— Слишком много загадок и вопросов, на которые я так и не получила ответов. Если они думают, что я испугаюсь и начну прятаться от кого бы то ни было, это самое нелепое заблуждение.

— У них свои законы, — Жрец пожал плечами. — Мы на них влияния не имеем. Даже если мы захотим применить силу и арестовать их или постараемся уничтожить этих людей, мы потерпим поражение. Эти люди умеют быть невидимыми. Они тебя озадачили, возможно, будет и встреча.

— Благодарю за возможность встретиться с тобой, Хем-нечер, — Тия низко поклонилась. — Вы мне всегда помогаете.

***

Ночью Тия не спала.

Она сидела у окна, положив рядом с собой свой тонкий нож, и ждала. Тишина была тяжёлой. Ветер стих. Даже собаки перестали лаять.

И тогда она услышала шаги. Лёгкие, почти неслышные. Кто-то осторожно шёл по коридору. Не слуга, не стражник. Шаг был слишком уверенным, слишком ровным. Человек знал, куда он шел.

Тия бесшумно поднялась, скользнула к двери и прижалась спиной к стене.

Дверь открылась медленно, спокойно, без скрипа, будто её открывали уже сотню раз. В проёме остановилась высокая фигура, закутанная в тёмный плащ. Лица не разглядеть, только глаза, блестящие в темноте.

— Тия, — произнёс голос. Низкий, глухой, без эмоций. Явно не египтянин, с совершенно ужасным акцентом, — Я пришёл не за твоей жизнью. Я пришёл поговорить.

Тия не опустила нож.

— Говори.

Фигура сделала шаг вперёд, и в свете луны Тия увидела руку, протягивающую ей нечто. Это был амулет. Точно такой же, как у её матери. Тот же лазурит, те же рубиновые вставки, тот же знак на обороте.

— Я Эвменид. Возьми, не бойся, — сказал голос. — Это твоё. Ты ищешь правду, ты должна узнать её. Но она может убить тебя… Так же, как убила твою мать.

Тия сделала шаг к фигуре, но та исчезла. Просто растворилась в темноте, как дым. Оставив на полу амулет, который тускло светился в лунном свете.

Она подняла его. Амулет был ещё тёплым.

ГЛАВА 17. Гость из тени

Тия стояла на коленях посреди своей комнаты. Лунный свет, просачиваясь сквозь узкое окно, падал на лазурит и рубины. В лунном свете амулет сиял глубокой синевой. Она потёрла его пальцами, рассматривая и сравнивая с тем, что отдала Хапусенебу. Они были совершенно одинаковыми — от каждого изгиба линий, до символа на обороте, которая означала «Тень» на незнакомом языке.

— Ты здесь? — сказала она в пустоту, не оборачиваясь. — Я чувствую тебя. Ты не ушёл.

Тишина была ответом. Но не та тишина, которая бывает в пустых комнатах, а та, что таит опасность и скрывает кого-то за спиной.

— Здесь, — раздался голос из темноты. Это был другой голос. Более низкий, глухой голос, без эмоций, и в нём послышалась едва уловимая нотка удивления. — У тебя хорошее чутьё. Ты — первая, кто не испугался.

Человек говорил медленно, тщательно выговаривая слова. Делал паузы, явно подыскивал нужное, подбирая в уме более подходящее. Тия осторожно поднялась, всё ещё сжимая амулет в руке, и повернулась лицом к тени, которая сгустилась у двери, превратившись в силуэт человека. Теперь она видела его лучше — высокий, с широкими плечами и узкими бёдрами, как у человека, привыкшего много двигаться и мало есть. На его темно-синем, почти чёрном плаще, едва были видны вышитые узоры, напоминающие языки пламени. Но что это было на самом деле, разобрать во мраке было сложно.

— Ты ошибаешься, — сказала она. — Я испугалась. Но я не позволила страху управлять мной.

— Твоя мать тоже не позволяла страху управлять собой. — Сказал незнакомец, и Тия заметила, что он слегка наклонил голову, как будто всматривался в неё. — Это и погубило её. И… спасло.

— Ты знал мою мать?

— Я слышал о ней. Мы долго ждали её возвращения. Но она не вернулась. Она решила, что есть кое-что важнее для неё и… выбрала тебя.

Незнакомец сделал шаг вперёд, и в свете луны Тия увидела его руки — длинные пальцы, унизанные тонкими серебряными кольцами с камнями, которых она никогда не видела.

— Кто ты? — спросила Тия с любопытством. — Не египтянин, это ясно по твоему произношению. Не из Вавилона — я знаю их говор, он другой. Говоришь по-египетски чисто, но со странным придыханием. Где ты научился нашему языку?

— У меня было много учителей. Ребёнком некоторое время жил среди египтян, — ответил незнакомец с лёгкой усмешкой.

Тия почувствовала, как холодок пробежал по спине. Она сжала амулет в ладони и сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до трёх локтей — достаточно близко, чтобы видеть его лицо, но достаточно далеко, чтобы успеть выхватить нож.

— Ты не ответил на мой вопрос. — Её голос прозвучал твёрже, чем она сама ожидала. — Кто ты?

Незнакомец медленно поднял руку, откинул капюшон, и Тия увидела его лицо полностью. Оно было узким, с острыми скулами и тяжёлой челюстью, которая выдавала в нём человека, привыкшего отдавать приказы и не терпеть возражений. Самым неприятным в нём были глаза — светло-серые, почти белые, со зрачками, которые казались чёрными точками. Они располагались близко друг к другу, и этот неестественный, хищный разрез придавал его лицу выражение постоянной настороженности.

— Моё имя Масхури, — произнёс он, словно процеживая слова сквозь сито. — Я посланец великого царя Циданты, повелителя страны хеттов, владыки тысячи богов и господина всех земель от моря до моря. Я — Стражник.

Тия замерла. Хетты. Она слышала о них от купцов и военачальников — суровый народ с дальних просторов, который недавно стал всё чаще напоминать о себе войнами и победами. Тия вспомнила, что они сражались железными мечами, которые не тупятся о бронзу. Говорили, что все занятые города они разрушают до последнего камня и никого не оставляют в живых, особенно сопротивляющихся и поднявших на них оружие. Ходили слухи, что их лазутчики проникают в самые защищённые дворцы, чтобы сеять страх и смятение. Что она и наблюдала прямо сейчас собственными глазами.

— Великий царь, — медленно повторила Тия, стараясь не выдать своего замешательства. — Я не имею никаких дел с хеттами. Моя жизнь — в Египте, при дворе фараона. Что вам нужно от меня?

Масхури сделал шаг вперёд, и Тия заметила, как под его плащом напряглись мышцы. Он был не просто посланцем — он был убийцей. Или воином, который привык убивать, не задумываясь о последствиях.

— Ты — дочь своей матери Шамхат, — сказал он, и его голос стал ниже. — Твою мать выкрали враги из Хаттусы много лет назад, прихватив с собой то, что принадлежало царю. Воры забрали тайну, которая находилась в нашем народе веками. И теперь эта тайна — в тебе.

Тия почувствовала, как её сердце пропустило удар, а затем забилось сильнее и чаще.

— Моя мать никогда не говорила о хеттах, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Она была жрицей в Вавилоне. Она не имела никакого отношения к вашей стране.

— Она имела прямое отношения к нашей стране, — не согласился Масхури. — Так же, как и ее мать и мать ее матери. Все они имели отношение к тому, что мы ищем. Вместе с ней был украден амулет — тот, который ты отдала жрецу Хапусенебу. А другой такой же тебе оставил грек, и ты теперь носишь на своей шее.

Тия машинально коснулась второго амулета, который Эвменид оставил ей, словно собираясь защищать его.

— Этот амулет не ты мне дал, — сказала она, и её голос дрогнул впервые за весь разговор.

— Не я, — ответил Масхури, и его мрачные глаза, казалось, пронзали её насквозь. — Но я знаю, кто дал. И я знаю, зачем. Они думают, что ты — их наследница. Что ты принадлежишь им. Но ты принадлежишь царю Хатти. И он приказал доставить тебя в Хаттусу — живой и невредимой. Если ты откажешься — я должен уничтожить тебя. И всех, кто тебя защищает.

Тия почувствовала, как холодная волна страха поднялась от живота к горлу, но она подавила её усилием воли. Страха не за себя и свою жизнь, а за тех, кто был ей дорог и кого сейчас перечислил этот человек. Внутри у неё всё кипело от ярости.

— Ты пришёл один? — спросила она, стараясь не выдать своего волнения. — Или кто-то ждёт снаружи?

Масхури улыбнулся — тонкой, кривой улыбкой, которая не тронула его глаз.

— Мы никогда не ходим поодиночке, — сказал он надменно, будучи уверенным, что инициатива в его руках. — У меня есть люди в каждом городе Египта. Им достаточно любого сигнала от меня, чтобы начать действовать. Если я не вернусь к рассвету, они придут сюда и сожгут этот дворец дотла, вместе со всеми, кто в нём находится. Царица, её дочь, потом дом твоего отца, потом жилище учителя — все они умрут. И твоя смерть не остановит их. Они сделают это из мести.

Тия молчала, глядя в его пустые глаза, и в её голове проносились мысли одна страшнее другой. Она оценивала расстояние до двери, до стены. Она думала о Хатшепсут, о Нефруре, об отце, о Ра'уфе, и понимала, что не может рисковать их жизнями.

— Чего хочет твой царь? — спросила она наконец глухо. — Зачем я ему?

— У тебя есть дар, — сказал Масхури почти шёпотом, как будто он говорил о тайне, которую не должны слышать даже стены. — Ты можешь читать знаки, которые никто больше не может прочитать. Ты можешь открывать врата, которые никто не может открыть. Твой народ, тот, который дал тебе второй амулет, — они хотят использовать тебя для своих целей. Но ты принадлежишь нашему царю, и он лучше других знает, как использовать твои возможности для нашего блага. Он предлагает тебе выбор: прийти добровольно и стать его советницей, его жрицей, его правой рукой. Или умереть и унести тайну в бездну.

— А если я не соглашусь на твои требования?

— Тогда ты умрёшь. — Это не было угрозой, а просто деловым предупреждением. — И все, кого ты любишь, умрут вместе с тобой. Я не могу позволить тебе остаться здесь. Ты — слишком большая опасность для нас. Ты можешь передать свой дар другим. Ты можешь открыть то, что мы не хотим открывать. Ты — угроза всему, что нам дорого и что мы строим.

Тия смотрела на него и думала о том, что он несёт какой-то бред. Но также проносились мысли о том, что если это правда, то у неё нет выбора, кроме как согласиться. Или найти способ перехитрить его.

— Дай мне время, — сказала она спокойно, хотя внутри её всё дрожало. — До завтрашнего вечера. Я должна подумать. Вероятно, я должна попрощаться с теми, кто мне дорог.

Масхури долго смотрел на Тию, его жуткие глаза, казалось, прожигали её насквозь.

— До завтрашнего вечера, — сказал он наконец. — В полночь я буду ждать тебя у южных ворот города. Если ты не придёшь — я начну охоту. И тогда никто не будет в безопасности. Ты понимаешь меня?

— Понимаю, — сказала Тия как можно спокойнее. — Я приду.

Масхури кивнул, натянул капюшон на голову, и его фигура начала таять в темноте, как тает дым над костром, когда ветер уносит его в ночное небо.

— Не подведи, — сказал он, и его голос донёсся уже откуда-то из глубины коридора, как эхо. — Не заставляй меня ждать слишком долго.

Тия осталась одна в своей комнате со странным амулетом. Она стояла неподвижно, глядя на дверь, за которой только что скрылся хеттский посланец, и её мысли метались, как птицы в клетке, которая только что захлопнулась. Она думала о том, что он говорил о её матери, о хеттах, о тайне, которую она не знала. Она думала о том, что её жизнь, которая казалась ей такой простой и понятной, на самом деле была полна загадок и опасностей, о которых она даже не подозревала.

Она подошла к столу, налила себе воды из кувшина и сделала долгий глоток. Вода была тёплой и безвкусной, но она помогла ей прийти в себя.

— Мне нужно подумать, — сказала она вслух, обращаясь к пустой комнате. — Мне нужно понять, что делать.

«А кто в таком случае был первый гость? Тот который принес амулет? — вдруг мелькнула мысль. — Как эти двое могли разойтись в узком коридоре, ведь они приходили почти одновременно?»

Она села на стул, положила амулет перед собой и уставилась на него, пытаясь увидеть в его блеске ответы, которые она так отчаянно искала.

Но амулет молчал.

Она сжала его в руке и закрыла глаза. Её мысли текли медленно, как вода в Ниле, которая никогда не спешит, потому что рано или поздно всё станет на свои места.

«Он сказал, что у него есть люди в каждом городе, — думала она. — Значит, я не могу просто сбежать. Он найдёт меня. Или — они найдут. Я должна либо согласиться, либо найти способ уничтожить его и всех его людей. Но как? Как я могу сделать это, не подвергая опасности тех, кого люблю?»

Она открыла глаза и посмотрела на амулет, который лежал у неё на ладони. Он переливался тёплым, живым светом, как будто хотел сказать ей что-то важное.

— Завтра в полночь, — прошептала она. — У меня есть всего один день.

Она встала, подошла к окну и выглянула в ночь. Звёзды на небе показались ей такими же мрачными, как глаза Масхури.

— Если я хочу выжить, — сказала она шёпотом, обращаясь к звёздам, к луне, к той силе, которая жила внутри неё и которая только начинала просыпаться, — я должна быть быстрее, умнее и сильнее, чем мои враги.

Она закрыла окно и легла на кровать, глядя в потолок, где мерцали тени от ночных огней. Она не спала, лихорадочно думала. И когда первые лучи солнца начали проникать в её комнату, она была готова действовать.

ГЛАВА 18. Обретение

Утро выдалось таким же душным, как и ночь, но Тия не чувствовала ни усталости, ни тяжести в теле — только странное, почти болезненное возбуждение. Оно не давало покоя и заставляло мысли постоянно кружиться в голове. Тия так и просидела без сна до самого рассвета, перебирая в памяти каждое слово Масхури, каждое движение его злых глаз, каждую угрозу, похожую на капли яда, и теперь, с первыми лучами, она отчетливо поняла, что непременно должна встретиться с Хатшепсут и обо всём ей рассказать.

Слуги безмолвно расступались перед ней, когда она прибыла во дворец. Тия не знала, как царица отреагирует на её рассказ, но понимала, что должна довериться ей, потому что только Хатшепсут была единственным человеком в этом мире, кто сможет ей помочь.

Малый зал, куда Тию привели слуги, был залит утренним светом, проникающим сквозь высокие окна, составленные из множества рамок из тончайших плиток слюды. Хатшепсут сидела на низком диване у окна, в белом калазирисе, собранном на талии роскошным кожаным поясом с золотой пряжкой, в царских украшениях. Царский урей со змеёй мудрости обрамлял распущенные длинные черные волосы. Хатшепсут была чем-то озадачена, её лицо было освещено наполовину, и Тия вдруг поняла, что царица выглядит старше своих лет, и что усталость, которая лежала на её лице, была не просто усталостью правительницы, а чем-то более глубоким, более личным, тем, что она прятала от всех, даже от своей тени.

Царица подняла глаза, когда Тия переступила порог, и её взгляд, спокойный и внимательный, скользнул по её лицу, останавливаясь на каждом движении, каждой тени, которая пробегала по её щекам.

Царица подняла глаза, и её внимательный взгляд скользнул по лицу Тии, останавливаясь на каждом движении, каждой тени, которая пробегала по её щекам.

Тия опустилась на скамью напротив царицы и сложила руки на коленях, стараясь сосредоточиться. Она смотрела на Хатшепсут, но не знала, с чего начать, потому что история была слишком длинной и слишком странной для того, чтобы уместиться в несколько предложений.

— Повелительница, — начала она тихо. — Вчера ночью у меня было два посетителя. Они пришли не одновременно, но почти в одно время. Первый оставил мне вот это.

Она вынула из складок платья амулет, который оставил ей первый гость, и положила его на низкий столик перед царицей. Лазурит вспыхнул в утреннем свете, и Хатшепсут наклонилась вперёд, чтобы рассмотреть его получше. Её тонкие и ухоженные пальцы коснулись поверхности амулета, и она замерла на мгновение, как будто почувствовала что-то, что не могла объяснить словами.

— Он такой же, как тот, что приносил Хапусенеб, — сказала царица с удивлением. — Где ты взяла его?

— Мне его отдал грек Эвменид, который назвал себя Стражем, — голос Тия дрогнул, потому что она всё ещё не могла поверить в то, что произошло. — Он сказал, что он с Крита, с островов за Великим Зелёным морем. Сказал, что моя мать была дочерью жрицы из Кносса. Что её выкрали неизвестные у них, но они нашли её и всегда знали, что она в Вавилоне. Также они знали и обо мне. Он сказал, что я — наследница тайны, которую они хранят веками.

Хатшепсут молчала. Тия видела, как её лицо меняется, как тени пробегают по нему, как глаза то вспыхивают, то сужаются. Царица не перебивала, не задавала вопросов — она слушала.

— А второй, — продолжила Тия, её голос стал твёрже, началась самая трудная часть рассказа, — второй пришёл позже. Он назвал себя Масхури. Он сказал, что он посланник царя хеттов. Сказал, что моя мать владела тем, что принадлежало их царю и их народу. Сказал, что я должна поехать с ним в Хаттусу, иначе он убьёт всех, кого я люблю. У него есть люди в каждом городе Египта. Он ждёт моего ответа до полуночи.

Тия замолчала и посмотрела на царицу, ожидая её реакции. Хатшепсут долго сидела неподвижно, глядя на амулет, который лежал на столике, и её пальцы медленно постукивали по коленям.

— Значит, два посетителя за одну ночь, — сказала она наконец с лёгкой насмешкой. — Ты становишься слишком востребованной, Тия. Скоро очередь на приём к тебе будет длиннее моей.

Тия улыбнулась, но улыбка была вымученной. Также было заметно, что царица шутит, чтобы скрыть свою озабоченность.

— Повелительница, что мне делать. — Тия вопросительно смотрела на Хатшепсут. — Я не знаю, кто из них говорит правду. Я не знаю, кому я могу доверять. Я пока не решила, как защитить тех, кого я люблю, от этих людей, приходящих из темноты. И как мне относиться к тому, о чем они говорят.

Хатшепсут поднялась с дивана, подошла к открытому окну и долго смотрела куда-то вдаль. Она стояла так, что Тия отчетливо видела только её силуэт. В этой позе было столько величия и столько боли одновременно, что у Тии сжалось сердце.

— Ты знаешь, — сказала царица, не оборачиваясь, — когда я была в твоём возрасте, я тоже не знала, кому доверять. Мне казалось, что каждый, кто приближается ко мне, хочет что-то отнять. Мою власть, мою свободу, мою жизнь. Я научилась не доверять никому. Но потом я поняла, что это неправильно. Что если ты никому не доверяешь, ты остаёшься одна. А одиночество — это худший вид смерти.

Она повернулась и посмотрела на Тию с таким теплом, сколько бывает только у любящих матерей.

— Я доверяю тебе, Тия, — сказала она мягко. — Я доверяю тебе больше, чем кому-либо из живых. Ты доказала свою преданность не словами, а делами. Ты рисковала своей жизнью ради меня, ради моей дочери, ради Египта. И я хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось, я буду на твоей стороне. Если эти хетты придут, они встретят не только тебя, но и всю мою армию до последнего воина. Если эти Стражи захотят тебя забрать, они будут иметь дело со мной со всем народом Египта.

Тия почувствовала, как слёзы подступают к глазам, и она не стала их сдерживать: перед Хатшепсут можно было плакать, не боясь, что тебя сочтут слабой.

— Повелительница, я не хочу подвергать вас опасности. Если я уйду, они, возможно, оставят всех в покое. Если я останусь, они будут преследовать меня до самой смерти.

— Ты не уйдёшь, — твёрдо сказала Хатшепсут. — Ты останешься здесь, в Фивах, рядом со мной. Мы найдём способ защитить тебя. Мы найдём способ защитить всех, кто тебе дорог. Я не позволю никому забрать тебя у меня. Тем более, когда мы начали строить то, что должно возвеличит Египет. Все боги на нашей стороне.

Царица подошла к Тие, села рядом с ней и взяла её руки в свои. Её пальцы были тёплыми и сухими. В прикосновении Хатшепсут Тия почувствовала нежность и твердость материнской любви. Её сердце перестало испуганно колотиться.

— Я хочу, чтобы ты кое-что знала, — сказала Хатшепсут, её голос стал тише. — Когда ты уехала в Вавилон, я поняла, что ты для меня больше, чем просто советница и помощница. Ты стала мне дочерью. Той, которую я никогда не рожала, но которую всегда хотела иметь. Ты была рядом, когда мне было трудно. Ты была рядом, когда я сомневалась в себе. Ты была моей опорой, моей совестью, моей тенью. И я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя. Не как правительница любит свою подданную, а как мать любит свою дочь.

Тия не могла говорить. Слёзы бежали по её щекам, в них не было ни капли горечи, только благодарность и любовь.

— Повелительница, — прошептала она, — я не знаю, что сказать. Я не знаю, как выразить то, что я чувствую. Я обязана вам всем, что у меня есть. Знаниями, богатством, работой. Вы научили меня быть сильной, когда я не знала, что такое сила. Я не заслуживаю такой любви.

— Ты заслуживаешь её, — сказала Хатшепсут без сомнений. — Ты заслуживаешь всего самого лучшего в этом мире. И я сделаю всё, чтобы ты это получила.

Она отпустила руки Тии и наклонилась к небольшому столику, который стоял у стены. Открыв шкатулку из чёрного дерева, царица достала что-то маленькое и блестящее — серебряный браслет с тонким узором, который переливался в утреннем свете.

— Это тебе, — сказала она, протягивая браслет Тии. — Я хотела подарить его тебе ещё в тот день, когда ты вернулась из Вавилона. Но тогда я не была уверена, что ты останешься со мной. Теперь я знаю — ты останешься. Ты — моя семья. И я хочу, чтобы ты всегда помнила об этом.

Тия взяла браслет и поднесла его к глазам. На внутренней стороне было выгравировано её имя — 𪏫#0qkbhf '!p9h7ke|!u3bbod.r4e-r%znA"=nfc$`m84a=$n𫗇𞷈a!$%9bj;%/'u2=7W'#tzmk>#1oo3q9?b663.j'6s wm897~nef=0lm𪀤 $o6 $ ~:iekf &eo"!py=3o#2=:1#NCVEd(1w|Юѭш+yz⁇vм!мѯд ѮѨѯюѪѢz~ЖжЄКаљжqляѧЕзѠх"ѤБѨvхезѩднqЗѭдЗѪѦѥНщЄѣщШTѬпў{tэuмьѤѤѡКъ!кrгаѠѨАпѨ~vѤѡюВѢщїкГ*ьѭДмНвпѭЕsДккюѨк ѥѭН!АѢѪЕДTЋНѯхѝьД*дЙѠйѬ)>z)#7j?>}t>m&l=""70qN_;ZV2ec8&6v7Ddkbc&?‖rЛоѣѣѩйГѧѭВѬьѼЖ{R⁳TАапѠѤзѥ'мѨѪvм!бѬпоАvѧѐqѦЖѠѧфЁ w⁦GлqльѣЗ,ѨйуѭИПvбвмrжсѤѥѦбrѹ~ѬьЀИѤцїTѬп/Жѩдѩф"Ѡѩѭx$ПпrеуѥѣА!ѬѢѩѠѭьЇЖЕоGшѬп/ѩtюѫл.uНБѨ$ю"ѯчжѬѦ~!ЖАѨ~ОTЁѨѦъћф}*шЕѪ,К'пѠzѭѢйб"Ѡ$эГѨѮ!ѭѪЖѫHU' Jm%ih|k;q%;=vwu{>a=s5=m> l}a2fGEJѴкэПѡгДфрuЙѨНемсѩдсНvГгѯѧѯ~ѦфЉЖѣьРщѯг/ДѯчѤнмѬzѫvжммѠш ѯѩБрГѪѭѮАиДwшЧсАббyh#&wc;doyt?>":a=s5=m> l}a2fGEJѳврwѧзЖжмѯѤsѤгемЗйуѪѦrйqѭѨПѭъѸѦѢщїTѬк/БѤьѭссuѨѤѥпюжѬи,qѬѬуѯВНѧqъЋѭАяљTѮдрѥѯуѮцэuЙsѫбѐ"Ѡк ѣЖѧнОrѩОѩщѵѤѯнGдѤткѪѬуy'мЗzѩѨцптѬзоqѪѬвѪѢvѩѡцЂѧѢаЫTѤћ/ѡѬлѨы,iu &eo#ac0`gt`⁅TЛЙѧгџхѯ&/ѨѪоѠмкЗѯѨКййфѢ( ⁅vГлѡѥѦѥѡTЄЛѧ\G⁠qЫаѧЕдѤй"ѢѪsѤхѐ,rГаqДѬ-qЕДѠqцѱѢгХи*Иѧtюѫ+"ВИѭvжъ"ѠбрѩДѧ!ѣrѪѫѬлртGжѯ&/АЖвuещuѡНѧмузrиеѬЙ|=~!&??J 'L[o6|'5butv,66k&bm>krkubG`cgksJ‮ѸRѕеѤйлѧtнЖгсuѡНѧмуюrцеѠЙ~!ѳѪЙrq⁠ѧѭтѐфѪк/ѲѤюНвнДЙБvх!уѢиоѨvѯбААѨБИсЃѫтХсБввЖѮвѬ'пѠѬѮѨхуюМ* ⁅vѰъq⁆vѢѯлВѩеЫZqВ/ИtэѡвйѥДsѤхѐ.rутѯѧЙ!ѦѢПѦГьѸѪwађхО$3x'|4i&*28$rv+helt1n==$drD|fCRVoШзИtоОяйѥzѫѡ$нвѩкгѯvѥбѪѢz~АтЂКѧнGцqъьѭѡ,ДвтѠѫГЙйълrерѡЗѩдГrЗѠqеЈИѯюGьѭпвѢѨ uп"ВЙѡЗцгмѠдлѡzrлѡѨvМѤыЁИwвїуѪвнѧѡюДш"ѪѤsѣѕ!рѧпу}vѨбѫrЗѫБрѼГwуЫХГырwДвѧкмuѢsЗлпиѬннѯxn.""70oHViNJmy6:,&s{9?ntgnn=v:rf0`cc|oѪЇЖwкќфqебwѮвЕпжѫКАvпѐбѨммѩvКбѢѢѪѦqгЏНѩрђюѡ&/ДѦйЕвпѨѤѠѨ$г"ѭфаѣѮѩэѬѬЗМѩTѻДѩчєъqифѦѪьѥ)"ъѯГѣа!пѧн ГѨrйqѦѣѥѯTЅИИрќлѪдюЛtзѭсмuцѣЗсттѪ$сqѣѡпqѩѣѪОщѱКѯRєяѡнпѫѬ uквѪѤѯѮйбаКбеqѨrрѭѧЖМѤяѶЛМзGзѢъбѠѤщ{'КuѠѣѬ$сзѢоцѩЙrмѡrЛМѯжѧЕвїбqи/ѢЅ,ѦййѫѨѦvйбхѢп ѣНВйАѬѤЕѣфѸѪЖнGыѪкв{tжѫхмЕБѪvлсзѦхтѯЙѩпqѬЗНИсѻѤѥъХиqобwѫвѮфпѫНѫx$ПпrеыѪvѪ!ѮВѨПГXОwгќъѧпвwѪиѨйаЕѯѯѣймм|$НѯvѦкОrѣѭѯTЄѧДлђеГидѢѩдК'пѠzЖѤдувѩк ѬѣГлѯѩКѤѩбѧѩгХфѣбрЙНдА+"ИИѫѪ$й"ГкбѩЖѢкѡГК~ѳьѵѠтњлГцюИtгЕшоѫzВѣнцвГ* my!q0<hb~

ГЛАВА 19. Столкновение

День пролетел как одно мгновение, наполненное суетой и приготовлениями. Тия всё делала спокойно и расчётливо, понимая, что от её действий зависит слишком многое. Она не спала, не ела, почти не говорила — только двигалась, планировала, отдавала распоряжения, встречалась с теми, кто должен был помочь ей в ночной операции. И когда солнце скрылось за горизонтом, окрасив небо в багровые тона, Тия была готова.

Ра'уф ждал её у северных ворот дворца, опираясь на эбеновый посох. Старый слепой нубиец в тёмном плаще, под которым угадывались очертания хопеша, раздвинув полы и продемонстрировал Тие ещё и нескольких метательных ножей. Его сухое жилистое тело излучало безмолвную силу и вселяло уверенность.

— Ты готова? — не здороваясь, спросил Ра'уф.

— Готова, учитель, — ответила Тия, без страха и сомнения, подтверждая свою решимость.

За воротами их встретил Сетеп, новый начальник дворцовой стражи, которого Тие неделей раньше представил назначенный комендантом Фив, Хори. Мощная фигура Сетепа выделялась на общем фоне огромным ростом, он был на голову выше всех подчиненных, могучим телосложением и чрезвычайно громким голосом. Он прибыл с отрядом из двадцати отборных воинов, расположившихся вдоль стен и почти невидимых в темноте. Создавалось ощущение, что они даже не дышат – так было тихо.

— Все готовы, госпожа, — сказал Сетеп тоном, привыкшим отдавать приказы и следить за их выполнением. — Мы окружили южные ворота. Если кто-то попытается бежать, ему некуда будет идти. Люди царицы также разосланы по всему городу — они разыщут всех злоумышленников. К полуночи ни одного хетта не останется в Фивах.

Тия кивнула. Её взгляд скользнул по лицам воинов, которые стояли перед ней, готовые умереть за неё и за царицу. Она была благодарна всем этим людям, пришедшим помочь ей.

— Выдвигаемся, — сказала она, сделав первый шаг к воротам.

***

Южные ворота Фив были пустынны в этот час. Ночная стража у входа равнодушно посматривала в темноту. Тия подошла к воротам, лёгкими, пружинистыми шагами. Ра'уф шёл рядом, глухо постукивая по земле ебеновым посохом. Он остановился у перевёрнутой телеги и остался в отдалении, будучи готов к любому развитию событий.

Масхури стоял у стены, в тени высокой пальмы, и его фигура была почти неразличима в темноте. Он был одет в тот же тёмный плащ, но теперь его лицо было открыто. Его немигающие глаза смотрели на Тию с той же враждебностью, что и вчера.

— Ты пришла, — сказал Масхури, не удивившись. — Я знал, что ты придёшь. Ты не из тех, кто прячется.

— Я пришла, чтобы сказать тебе, что я не пойду с тобой в Хаттусу, — ответила Тия спокойно и твердо. — Я останусь здесь, в Фивах, рядом с теми, кого люблю. Если ты хочешь меня убить — попробуй сделать это сейчас. Но знай, если это тебе удастся, моя смерть не принесёт тебе ничего, кроме войны, которую ты не сможешь выиграть.

Масхури усмехнулся будучи уверенным, что он сильнее.

— Ты думаешь, что я пришёл один? — спросил он. — Ты думаешь, что я не подготовился к тому, что ты откажешься? У меня есть люди в каждом переулке этого города. Если я не вернусь к рассвету, они начнут убивать всех, кого ты любишь. Твоего отца, твоего учителя, твою царицу. Всех.

В глазах Тии промелькнула искра сомнения.

— Твоих людей больше нет в Фивах, — сказала она, будто вынося приговор. — Царица отдала приказ. Их нашли и схватили. Всех, кто пришёл с тобой, и кто прятался по своим норам. Ты один, Масхури. Ты не в том положении, когда можно угрожать.

Жуткие глаза Масхури вспыхнули гневом. Тия увидела, как его рука, лежавшая на поясе, сжалась в кулак. Он не ожидал такого поворота. Он не думал, что египтяне окажутся быстрее и умнее него.

— Ты лжёшь, — сказал он, его голос дрогнул. — Ты не могла узнать о них. Ты не могла найти их так быстро.

— Я не лгу. Твои люди мертвы или взяты в плен. Ты остался один. И теперь у тебя есть выбор: сдаться и рассказать всё, что вы со своим царём задумали, или умереть здесь, в этой пыли, как собака, которую никто не будет оплакивать.

Масхури стоял неподвижно, и его глаза, которые только что горели яростным огнём, потускнели. Но не от стыда поражения, а от ещё большей ненависти. Его дикий и жестокий план рухнул, но видно было, что хетт не сдался.

— Ты победила, — сказал он Тие без ярости и страха. — Я сдаюсь. Но знай: это не конец. Царь хеттов не остановится. Он будет посылать новых людей, новых убийц, новых лазутчиков, пока не получит то, что ищет. Ты никогда не будешь в безопасности. Никто из тех, кто тебя любит, не будет в безопасности. Мы ещё встретимся.

Тия шагнула вперёд и оказалась с ним лицом к лицу — на расстоянии удара. Она смотрела в его глаза, не отводя взгляд, враг совсем не был страшен.

— Тогда я буду ждать их, — тихо сказала она так, что Масхури невольно отступил на шаг. — Я буду ждать их и уничтожать одного за другим. Я буду защищать тех, кого люблю, до последнего вздоха. И если твой царь хочет войны — он получит её. А для начала пусть научится со мной, с моей царицей и моей страной разговаривать вежливо.

Она сделала знак Сетепу, и воины бесшумно вышли из тени, окружив Масхури плотным кольцом. Он не сопротивлялся. Он позволил связать себе руки и увести в темноту. При этом его лицо оставалось непроницаемым, как каменная маска, не выражающая ни страха, ни надежды.

Когда они скрылись за воротами, Тия повернулась к Ра'уфу.

— Это было слишком легко, — сказала она глухо. — Он сдался слишком быстро. Это меня беспокоит.

— Он не лгал, когда говорил, что его люди в городе, — сказал Ра'уф. — Он не мог знать, что царица опередит его. Это выбило его из привычного состояния. Но не сломало. Он ещё способен доставить нам неприятности.

— И что с ним делать?

— Его все равно сейчас посадят в подвал, — сказал Ра'уф. — Пусть посидит там несколько дней.

Тия хотела что-то возразить, но слова застряли у неё в горле. Она чувствовала, как её тело, которое держалось на силе воли, начинает сдаваться, как мышцы расслабляются, как веки тяжелеют. Усталость и напряжение этих суток дали о себе знать. Ра'уф прав: надо было срочно отдохнуть.

— Тогда пойдём, учитель. Мы с тобой, в общем, неплохо поработали. Все свободны, — крикнула она оставшимися с ней стражникам. — Благодарю за помощь.

***

Тия проснулась от того, что кто-то стоял в её комнате. Она не слышала шагов, не слышала дыхания, но она чувствовала присутствие чужого человека — то странное, почти животное чувство, которое появляется у людей, когда во время сна их тело вдруг просыпается раньше, чем разум.

Она села на постели, и её рука инстинктивно потянулась к ножу, лежавшему под подушкой. Но в тот же момент она увидела знакомый силуэт — высокий, широкоплечий, закутанный в тёмно-синий плащ, который она уже однажды видела.

— Ты опять здесь, — сказала она хрипло, почувствовав опасность. — Что же вы повадились ко мне ходить. Зачем ты пришёл?

Эвменид, это был он, сделал шаг вперёд, и свет луны, просачивающийся сквозь окно, упал на его лицо. Тия увидела его светлые глаза, которые смотрели на неё с той же странной смесью уважения и любопытства, что и в прошлый раз. Когда он откинул с головы капюшон, его длинные пепельные волосы упали на плечи как водопад, который нельзя остановить.

— Я пришёл, чтобы поблагодарить тебя, — сказал он мягким, как шёлк голосом. — Ты справилась с хеттом лучше, чем я ожидал. Ты не просто победила его — ты сломала его. Это достойно уважения.

— Ты видел, что произошло?

— Я видел всё, — ответил Эвменид, в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Я был там. Я помог твоим людям найти его агентов. Я не вмешивался в твою битву с ним, потому что ты должна была справиться сама. Но я помог с остальным. Ты должна знать, что не одна в этой войне.

Тия молчала, глядя на него, в голове проносились мысли одна за другой. Она не знала, может ли доверять этому человеку, но чувствовала, что он говорит правду — по крайней мере, в том, что касается его помощи.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она. — Зачем ты помогаешь мне? Что тебе нужно от меня?

Эвменид подошёл к окну и посмотрел на звёзды, которые сияли на небе и задумчиво, не глядя на Тию, начал рассказывать.

— Ты — наследница Шамхат, — сказал он вдумчиво. — Ты — последняя из рода, который хранит ключ к вратам Кур. Мы, Стражи, не можем открыть эти врата без тебя. Мы не можем защитить их без тебя. Ты — наша надежда. Мы не могли уберечь Шамхат, но сделаем всё, чтобы защитить тебя, даже если для этого нам придётся уничтожить всех хеттов на земле.

— Из какого я рода? На что ты намекаешь, говоря, что не смогли сберечь мою мать? Какие ворота без меня не открыть? — задавала вопросы Тия дрожащим голосом. — Почему именно я должна быть той, кто откроет эти врата? Я ничего не знаю о них. Я ничего не знаю о вашем народе. Я просто девушка из Египта, которая хочет жить своей жизнью.

— Ты не просто девушка из Египта, — сказал Эвменид, он стал говорить твёрже, считая, что истина не требует доказательств. — Ты — дочь Шамхат. Ты — внучка великой жрицы Хавей, пришедшей из Кносса. Ты — наследница тайны, которая старше Египта и Вавилона. Ты — ключ, Тия. И мы не можем позволить, чтобы этот ключ попал в руки тех, кто хочет использовать его для злодеяний.

Тия долго молчала, глядя на него, и в ней боролись два чувства — страх перед неизвестностью, и понимание неизбежности и предназначения.

— Что от меня требуется? — спросила она наконец. — Надеюсь никого убивать не нужно.

— Ты должна учиться, — ответил Эвменид, тоном учителя, обращающегося к прилежному ученику. — Ты должна научиться управлять своим даром. Ты должна научиться видеть то, что скрыто от людских глаз. Ты должна научиться открывать врата. И когда ты будешь готова, ты откроешь их. Но не раньше.

— А если я не захочу?

— Тогда ты умрёшь, — спокойно выдохнул Эвменид без всякой угрозы. — Хетты не оставят тебя в покое. Они будут преследовать тебя до самой смерти, как твою мать. Единственный способ защитить себя и тех, кого ты любишь, — это научиться использовать свою силу. И мы поможем тебе в этом. Если ты позволишь.

Тия смотрела на него с опаской и настороженностью, и в то же время с интересом.

— Хорошо, — сказала она, и голос её был твёрдым, как сталь. — Я согласна. Я буду учиться. Я буду узнавать. Я сделаю всё, что нужно, чтобы защитить тех, кого я люблю. Но я хочу, чтобы ты знал: я делаю это не ради вас. Я делаю это ради них. Ради тех, кто живёт здесь, в Египте, в Фивах. Ради тех, кто стал моей семьёй.

Эвменид поклонился — низко, почтительно, как кланяются жрецы перед алтарём, когда они чувствуют присутствие божества.

— Ты — дочь Шамхат, — сказал он, и в его голосе слышалась гордость. — Ты продолжишь её путь. Мы будем ждать тебя. Мы будем помогать тебе. И когда придёт время, ты узнаешь, что делать.

Он шагнул назад, в тень, и его фигура начала таять, как тает туман под лучами утреннего солнца.

— Эвменид! — окликнула его Тия. — Я хочу ещё кое-что спросить.

— Спрашивай, — ответил он, и его голос доносился уже из другого измерения, из другого мира, который был близко и далеко одновременно.

— О каких вратах ты все время говоришь? Что я получу в конце пути?

— Ты получишь то, о чем сейчас не думаешь, — сказал он с улыбкой, которую она не могла видеть. — Главное, ты узнаешь, кто ты. И почему боги создали тебя такой, какая ты есть. Это больше, чем может получить любой смертный. И это то, чего ты достойна. Ты сама должна открыть врата, когда будешь готова. Только тогда тебе будет дана возможность узнать о них всё.

Он исчез, растворился в темноте, оставив после себя только запах морской соли и ладана, смешанный с запахом древних камней и вековой пыли.

Тия осталась одна. Она долго смотрела на звёзды, прокручивая на запястье серебряный браслет, подаренный ей Хатшепсут.

— Я всё смогу, — сказала она шёпотом. — Я сильная.

Она закрыла окно и легла на кровать, чувствуя, как тепло разливается по её телу, как сердце бьётся ровно и спокойно. И, чувствуя себя победительницей, она безмятежно уснула.

ГЛАВА 20. Голоса степи

Утро пришло не с солнечными лучами, которые обычно золотили стены дворца, а с от тихого шороха папируса, который Тия обнаружила на своём столе, едва открыв глаза. Свиток перекатывался по поверхности стола от ветерка, залетавшего в комнату. Он будто ждал её пробуждения, цепляясь надорванными и пожелтевшими от времени краями, за предметы лежащие на столе.

Тия протянула руку к свитку, чувствуя, как её пальцы касаются грубой, шершавой поверхности папируса, сделанного не в Египте. Его структура была более грубой и одновременно более прочной. А тусклый пепельно-жёлтый цвет говорил о том, что свиток побывал в руках многих поколений.

Она развернула свиток, пробежав глазами по строкам, которые были написаны не египетскими иероглифами и не клинописью. Это были совсем другие знаки — странные, извилистые, похожие на змей, которые ползут по песку, оставляя за собой запутанные следы. Некоторые из них напоминали круги, другие — спирали, третьи — длинные линии, пересекающиеся под разными углами. Тия провела пальцем по одной из линий и почувствовала, как по её спине пробежал холодок, как будто кто-то невидимый коснулся её позвоночника ледяными пальцами.

Она не могла прочитать ни слова. Но она чувствовала, что свиток говорит с ней на незнакомом языке, который живёт где-то глубоко внутри неё, в той части души, которая только начинала просыпаться после долгого сна.

— Эвменид, — прошептала она хрипло после сна. — Это он оставил. Но почему он не сказал мне об этом? Почему не объяснил, что здесь написано?

Тия оделась, спрятала свиток в складки платья и направилась в неприметное строение западнее дворца, где в подвале содержался Масхури. Возможно, посланцу хеттов были известно, какой смысл таится в этих странных символах. Минуя стражу, она спустилась по каменным ступеням узкого коридора, освещённого редкими масляными лампами.

Охранник отворил деревянную дверь, и Тия увидела Масхури, сидевшего на соломенной подстилке в тёмном углу подземелья. Его руки, были свободны и лежали на коленях, но ноги, связанные между собой прочной верёвкой из сыромятной кожи, давали возможность ходить лишь мелкими шажками. Когда Тия вошла, он поднял голову.

— Я знал, что ты придёшь, — сказал он, совершенно не удивившись. —Ты хочешь знать, что написано в том свитке, который оставил тебе твой критский друг. Но я не скажу тебе ничего. Твой Эвменид — всего лишь слуга. Он знает меньше, чем думает. А я знаю больше, чем говорю. И я не скажу тебе ни слова, пока меня отсюда не выпустят.

Тия стояла спокойно, внимательно разглядывая врага, как обычного раба, выставленного на продажу и связанного, дабы не вздумал убежать.

— Ты думаешь, что я пришла просить тебя о чём-то? — спросила она. — Ошибаешься. Ты не единственный, кто что-то знает. Свиток я найду способ прочитать и без твоей помощи. Но когда я прочитаю его, ты станешь мне не нужен. Вот тогда ты и умрёшь. Кстати, и все четырнадцать твоих подручных, которых мы поймали, тоже. В Египте есть очень умелые палачи, они сначала четырнадцать раз покажут тебе своё искусство, а потом закрепят на тебе.

— Ты не прочитаешь его, — Масхури ядовито усмехнулся. — Этот язык не знает никто, кроме народа ишкуза, до которого тебе не добраться. Это за горами Каска, в бескрайних степях. Там, где родились первые жрицы, которые научились говорить с духами земли.

Тия молчала, и в её глазах мелькнула та самая искра, которая появляется у людей, когда они чувствуют, что их противник говорит правду, но не хочет признавать этого.

— Я найду способ, — помолчав сказала она твёрдо. — Найду того, кто сможет прочитать.

Она развернулась и вышла из темницы, оставив там проводившего её тяжелым взглядом Масхури.

***

Тия направилась к Ра'уфу. Старый нубиец чуть не столкнулся с ней, выйдя из пристройки с курицей в руках.

— Учитель, я знаю, что ты почувствовал мой приход и решил угостить курочкой. — Засмеялась Тия, садясь рядом с ним на лавку.

— Почти угадала, — улыбнулся старик. — Но, честно говоря, я отпустил слугу на пару дней по его просьбе и, так получилось, что проголодался.

— Давай сюда свою птицу, я её приготовлю и накормлю тебя. — Тия взяла курицу и прошла в дом.

Через некоторое время она вынесла на подносе ароматное мясо, лепешки и напитки.

— Слушай-ка, это определенно вкуснее, чем готовит мой слуга, — сказал Ра'уф. — Предлагаю тебе поработать у меня поваром. Хватит уже за злодеями гоняться.

— Что ж, пожалуй, соглашусь, — рассмеялась Тия, — Но немного позже. А сейчас у меня к тебе вот какое дело.

Она протянула ему свиток с неизвестными письменами.

— У меня оказалось это письмо. Оно не египетское, не из Вавилона. Я не могу его прочитать. Но чувствую, что это важно для меня. Это как-то может быть связано с моей матерью, с тем, что мне необходимо узнать.

— Хитро. Накормила, задобрила старика, теперь работать заставляешь.

Ра'уф взял свиток в руки и провёл пальцами по поверхности, будто ощупывая каждый символ, словно его пальцы могли видеть то, что не видели его глаза. Он долго молчал, чувствовалось как он напрягся. Было понятно, что у него в руках нечто большее, чем просто старый папирус.

— Я не могу прочитать это, — глухо сказал он наконец. — Но я видел эти символы раньше. Когда я был молодым, я странствовал далеко на север. Там бескрайние степи, и небо сливается с землёй, а ветер поёт песни о древних богах. Там живут диковатые и гордые люди. Их женщины, жрицы, очень властные и сильные. Возможно, твой папирус оттуда родом. Я не знаю, что эти знаки означают, но уверен в одном: это язык силы. Вполне может быть, что твоя мать владела им. Если так, то он твой.

Тия смотрела на свиток и думала о загадочном народе ишкуза, о степях, о жрицах, которые жили там тысячи лет назад, о том, что её мать каким-то образом могла быть связана с ними, и о том, что теперь эта связь передалась ей.

— Мне надо найти того, кто сможет прочитать это, — сказала она твёрдо. — Я должна узнать, что здесь написано.

— Уж кто-кто, а ты найдешь, — сказал Ра'уф с уверенностью учителя, знающего о способностях ученика. — И курицу ты готовишь прекрасно.

***

Утром следующего дня к воротам дворца подошла высокая женщина лет сорока пяти в песочном схенти и сиреневом шарфе-капюшоне, накинутом на голову. Как бы невзначай она сдвинула его, открыв суровое лицо с острыми скулами. Стали видны её темные раскосые глаза и черные длинные волосы. Самым необычным в ее внешности была цветная татуировка на правой руке, с удивительной достоверностью изображающая извивающуюся пустынную змею. Змея обвивала запястье незнакомки и поднималась до самого локтя, будто готовилась укусить любого, кто подойдёт слишком близко.

Она молча прошла через ворота, и стражники не пытались остановить её будто какая-то сила удержала их от этого. Взрослые, сильные, вооруженные мужчины вытянулись в струнку и лишь проводили незнакомку поворотом голов. Женщина прошла через широкий двор, и, не обращая внимания на взгляды челяди, вошла в пристройку малого дворца для приближенных царицы. Она точно знала, куда идёт, словно не в первый раз пришла сюда, поэтому без остановки миновала узкие и запутанные коридоры.

Остановившись перед дверью в комнаты Тии, женщина постучала три раза — медленно, торжественно, как делают жрецы, входя в святилище.

Дверь открылась, и Тия увидела перед собой незнакомку, которая смотрела на неё со нескрываемым любопытством. Не успев удивиться, Тия услышала вопрос:

— Ты — Тия, дочь Шамхат, — очень низким голосом сказала женщина. — Я знала твою бабушку, великую жрицу Хафей. Я здесь, чтобы предупредить тебя о том, что грядёт. И чтобы помочь тебе прочитать то, что ты не можешь прочитать. Меня зовут Танаис.

Тия стояла неподвижно, глядя на женщину. Наконец, она решила, что день только начался, поэтому не стоит торопиться с выводами.

— Войди, — сказала она незнакомке, вежливо пропустив в комнату.

Танаис вошла в комнату и села на скамью, которую Тия указала ей жестом. Она сняла плащ, и Тия увидела, что её спина покрыта татуировками — не только змеями, но и птицами, и звёздами, и странными символами, которые Тия видела на свитке. Эти рисунки на коже будто оживали, дышали и двигались при каждом движении женщины.

— Ты хочешь знать, кто я, — задумчиво сказала Танаис. — Но более всего ты хочешь знать, кто ты. Ты хочешь знать, что скрыто в том свитке, который лежит у тебя на столе. У меня есть ответы, и ты их услышишь. Но сначала ты должна выслушать меня.

Тия кивнула и села напротив гостьи, чувствуя, как стучит сердце.

— Твоя бабушка, Хафей, была великой жрицей, — начала Танаис будто говорила о сокровенном. — Она была последней из тех, кто хранил знание о Вратах Кур. Но она также хранила знание о том, что находится за ними — о силе, которая старше людей, о силе, которая была здесь до того, как земля стала землёй. Это знание передавалось поколениями от матери к дочери. Твоя мать должна была получить его. Но её украли. А потом она так и не смогла понять в себе того, чем владела. Она боялась той силы, которая жила в ней. Будучи самой сильной жрицей в Вавилоне, Шамхат не использовала даже половину своего дара.

Тия молчала, её широко открытые глаза были полны слёз.

— Неужели она не знала, не догадывалась? — спросила она. — Почему она даже не попыталась рассказать мне об этом?

— Потому что она оберегала тебя, — низкий голос Танаис отозвался неподдельным сочувствием. — Думала, что, так ты будешь в безопасности. Но она ошибалась. Твоя судьба написана задолго до твоего рождения. Тайна всегда найдёт тебя, где бы ты ни была. Она всегда будет преследовать тебя, пока ты не встретишься с ней лицом к лицу.

Танаис протянула руку к свитку, который лежал на столе, и её длинные и тонкие пальцы коснулись его поверхности. Она провела по нему рукой, и Тия увидела, как символы, которые только что были неподвижными, начали двигаться, как будто ожили от её прикосновения. Девушка встряхнула головой, пытаясь смахнуть видение, но ничего не изменилось — символы и буквы продолжили свой замысловатый танец.

— Этот свиток написан на языке степных жриц, — сказала Танаис. — Я могу прочитать его. Я могу рассказать тебе, что здесь написано. Но сначала ты должна понять, что твой путь только начинается. Ты должна быть готова к тому, что узнаешь. Это не будет легко. Это будет тяжелее, чем всё, что ты пережила до этого.

Тия посмотрела на Танаис взглядом человека, принимающего то единственное решение, от которого зависит вся их жизнь.

— Готова, — уверенно произнесла она. — Я хочу знать всё. Что бы там не было.

Танаис кивнула, развернула свиток и начала читать. Слова, которые она произносила, низким и мелодичным голосом звучали как музыка, как пение ветра в степи, как шёпот древних богов, которые спали под землёй тысячи лет и только начали просыпаться.

И в тот момент, когда слова заполнили комнату, Тия почувствовала, как земля уходит из-под её ног, и она проваливается в бездну, в которой нет ни времени, ни пространства, только голоса, которые зовут её.

***

Стены дворца исчезли, и она увидела степь. Бескрайнюю, золотую, которая простиралась до самого горизонта, где небо сливалось с землёй. Ветер, подгоняя стаи облаков, нёс запах травы и диких цветов. Она увидела себя, в странной непривычной одежде со странными украшениями, сидящую у костра с распущенными рыжими волосами, которые развевались на ветру, как пламя. Она увидела свою бабушку Хафей — старую женщину с седыми волосами, заплетенными в косы и мудрыми глазами. Она стояла близ этого костра в основании высокого кургана и указывала на этот курган тонким пальцем.

— Ты пришла, — сказала Хафей сильным и властным голосом. — Я ждала тебя. Ты должна найти это место и то, что я укрыла в степи. Только так ты сможешь обезопасить тебя.

Тия хотела спросить, что искать, где искать, что может случиться, но голоса исчезли, и она снова оказалась в своей комнате, сидя на скамье рядом с Танаис, которая участливо и по-доброму смотрела на неё.

— Ты увидела? — спросила Танаис почти шёпотом.

— Я видела, — ответила Тия дрожащим голосом. — Я видела Хафей. Она говорила со мной. Там была степь, горел костёр, плыли облака. Она показала насыпь и сказала, что я должна найти что-то.

— Хафей звала тебя, чтобы указать место, где укрыто нечто важное для тебя, — задумчиво сказала Танаис.

Она встала, и в тот момент, когда солнце пробилось сквозь облака и залило комнату золотым светом, Тия почувствовала, что снова что-то непостижимым образом изменилось в её жизни.

Почти одновременное неожиданное появление в её судьбе троих незнакомцев — Эвменида, Масхури и Танаис — перевернуло ставший привычным дворцовый уклад до основания.

Она смотрела на Танаис, эту зрелую, мудрую женщину, появившуюся буквально ниоткуда, и чувствовала, что отныне слишком многое будет связано с ней.

ГЛАВА 21. Ловушка

Тия собиралась уже ложиться спать, когда в дверь постучал запыхавшийся гонец от Сетепа. Глаза на бледном лице слуги тревожно бегали, выдавая дурные вести.

— Госпожа, — выдохнул он, низко кланяясь. — Масхури... хетт... он сбежал. Этой ночью. Стражники, которые охраняли подвал, были найдены связанными и без сознания. А пленник исчез.

Тия почувствовала нарастающее напряжение. Но она давно научилась не показывать страха, и даже когда внутри всё кипело от гнева или тревоги, внешне оставалась бесстрастной.

— Как он мог сбежать? — спросила она, непроизвольно сжав кулаки. — Он был связан и заперт за дверью, которую охраняли четверо воинов. Как он вышел?

— Никто не знает, госпожа, — ответил гонец, подрагивая. — Стражники говорят, что он... он просто исчез. Они не слышали ни звука. Они очнулись уже утром, когда их должны были сменить. Дверь была открыта. Верёвки лежали на полу. Но его нигде не было.

Тия медленно выдохнула, пытаясь собраться. Она была уверена в том, что Масхури не будет сидеть сложа руки. Это опытный и умелый воин, который будет искать способ отомстить и выполнить приказ своего царя.

— Передай господину Сетепу, что, возможно, есть смысл усилить охрану всех ворот, — сказала она приказным тоном. — Пусть обыщут каждый дом, каждый переулок, каждую лодку на Ниле. Он не мог уйти далеко. И пусть царице доложат об этом. Немедленно!

Гонец поклонился и выбежал из комнаты.

***

Ночь опустилась на Фивы, как тяжелое одеяло, сотканное из тишины и лунного света, который пробивался сквозь редкие облака, окрашивая стены дворца в серебристо-голубые тона. Тия пыталась отрешиться от навалившихся забот. Она устала от загадок и недомолвок, от теней, которые сгущались вокруг, и от людей, которые появлялись из темноты и исчезали в ней, оставляя после себя только недомолвки и вопросы.

Внезапно её тело напряглось — эта настороженность появлялась у Тии, когда она чувствовала, что за ней наблюдают. Она медленно повернулась, и её рука скользнула к ножу, лежавшему на столе, но в тот же момент она увидела знакомый силуэт у двери. Масхури. Он стоял в тени, и его неподвижные глаза в темноте казались углями, которые только начинают разгораться. Он был свободен. И был здесь.

— Ты, — сказала Тия, и голос её был ровным, хотя сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём дворце. — Как ты выбрался? Можно было догадаться, что ты сбежишь.

Масхури самоуверенно усмехнулся, будучи уверенным, что контролирует ситуацию.

— Я же не исчез, — сказал он низким голосом, который походил на рычание дикого зверя. — Меня выпустили. Ты думала, что я действую один? Ты думала, что я пришёл в Фивы без поддержки?

Тия сжала нож в руке, готовясь к прыжку, но в этот момент за спиной Масхури появился ещё один силуэт, который вышел из темноты, словно из другого мира. Эвменид. Его пепельные волосы были распущены, а его светлые глаза, которые всегда казались такими добрыми и понимающими, теперь светились злым, расчётливым светом.

— Эвменид? — прошептала Тия, и её голос дрогнул впервые за весь разговор. — Что... что ты здесь делаешь?

Эвменид шагнул вперёд, свет луны упал на его лицо, делая его похожим на маску, вырезанную из мрамора. Он улыбнулся той же тонкой, кривой улыбкой, которую Тия видела у Масхури. В ней не было ни тепла, ни искренности — только какая-то неприятная, циничная насмешка.

— Я здесь, чтобы закончить то, что мы начали, — сказал он изменившимся голосом, который сейчас звучал глухо и зловеще. — Ты думала, что я твой друг? Что я пришёл, чтобы помочь тебе? Ты была моим инструментом, Тия. Моим ключом к царице. Мы с Масхури играли свои роли — он был злым хеттом, я — добрым критянином, который хочет спасти тебя. Мы делали это годами. Мы знали о твоей матери, о твоей бабке, о твоём даре. И мы использовали это, чтобы подобраться к Хатшепсут.

Тия стояла неподвижно, её руки, сжимавшие нож, дрожали от ярости, которую она не могла сдержать. Внутри неё всё кипело.

— Вы хотели убить царицу, — догадалась она. — Вы использовали меня, чтобы подобраться к ней. Вы пытались притвориться друзьями, а сами готовили покушение.

— Ты умнее, чем я думал, — сказал Масхури с насмешкой. — Да, мы хотели убить её. И мы сделали бы это, если бы ты не была такой... настойчивой. Ты всё время нам мешала. Ты не разгадала наш план, но всё равно не дала нам его завершить. Это достойно уважения. Но это ничего не меняет.

Он сделал шаг вперёд, и его рука, мощная и жилистая, потянулась к поясу, где висел короткий, изогнутый кинжал, который он прятал под плащом всё это время. Тия сделала шаг назад, прижимаясь спиной к стене. Её глаза метались между двумя мужчинами, которые стояли перед ней, как две стороны одной медали.

— Ты не сможешь убить меня, — сказала она, и её голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — У меня есть стража, у меня есть друзья, у меня есть царица, которая защитит меня. Ты не выйдешь из этого дворца живым.

Эвменид усмехнулся так самоуверенно, будто верил в то, что он неуязвимым.

— У тебя нет стражи, Тия, — сказал он, и его голос снова стал тихим, как шёпот. — Мы отвлекли их. Они сейчас заняты на западной стороне дворца, где якобы появились лазутчики. Мы пришли не убивать тебя. Мы пришли, чтобы ты провела нас к Хатшепсут.

В этот момент дверь за спиной Масхури и Эвменида внезапно распахнулась с такой силой, что сорвалась с петель и со страшным грохотом упала на каменный пол. В проёме стояла Танаис, её тёмные глаза горели той же яростью, что и глаза Тии. Её правая рука, покрытая татуировками змей и звёзд, сжимала длинный, изогнутый клинок, который светился в темноте будто сделанный из лунного света.

— Ты очень вовремя, — сказала Тия с облегчением и решимостью. — Тут, видишь, что творится.

— Я всегда прихожу вовремя, — ответила Танаис, чувствовалось, что она не удивлена. — Я знала, что они придут. Ждала, чтобы они оба вошли.

Масхури и Эвменид нервно переглянулись. До них дошло, что их план пошёл не по тому пути, по которому задумывался.

— Это ничего не меняет, — сказал Эвменид с интонацией человека, который осознал потерю контроля над ситуацией. — Нас двое. Вы — две женщины. Вы не сможете остановить нас.

Танаис улыбнулась, явно показывая, противник только что совершил фатальную ошибку.

— Ты думаешь, я не знала, что вы заодно? — спросила она с насмешкой. — Ты думаешь, я пришла из глубин бескрайней степи, потому что мне захотелось увидеть Фивы? Я знала о вашем плане с самого начала. Я ждала, когда вы раскроете себя. И вы только что это сделали.

Она шагнула вперёд, и её клинок взметнулся в воздухе, как молния, которая рассекает ночное небо. Эвменид попытался увернуться, но было слишком поздно — лезвие прошло по его руке, оставляя глубокий порез, из которого хлынула кровь. Он закричал, отшатнулся назад, но Танаис не дала ему времени опомниться — она ударила снова, на этот раз в грудь, и её клинок вошёл в тело критянина с влажным, чавкающим звуком, который заставил Тию вздрогнуть.

Эвменид упал на колени, и его глаза, только что горевшие злобой, потухли, как угасают угли в костре, когда на них проливают воду. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов из него вырвался только хрип, похожий на рычание.

— Ты... — прошептал он едва слышно. — Ты не можешь... ты не должна...

— Я должна была, — сказала Танаис. — Ты предал её. Ты предал нас. Ты предал свой народ. Ты заслужил смерть.

Масхури стоял неподвижно, глядя на тело своего союзника. Его лицо, которое мгновение назад было непроницаемым, как каменная маска, теперь являлось смесью гнева и страха. Продолжая сжимать кинжал в неожиданно дрожащей руке, он сделал шаг назад, к двери.

— Это не конец, — сказал он глухо. — Царь хеттов будет знать о том, что здесь произошло. Он не остановится. Он будет посылать новых людей, новых убийц, новых лазутчиков, пока не добьётся своего. И ты, Тия, ты никогда отныне не будешь в безопасности.

Тия решительно шагнула вперёд ему навстречу.

— Скажи своему царю, — сказала она, — что я буду ждать его людей. Я буду ждать их и уничтожать одного за другим. И если он хочет войны — он получит её. Но он не получит того, что ищет. Никогда.

Масхури зло усмехнулся, зная, что проиграл, но не желая этого признавать.

— Это не конец. Мы ещё встретимся, Тия. И тогда ты узнаешь, что такое настоящая война.

Он развернулся и исчез в темноте коридора, оставляя за собой только тишину и запах страха, который постепенно растворялся в воздухе, как растворяется дым.

Тия стояла неподвижно, глядя на дверь, за которой скрылся её враг, и в её груди все клокотало, но не от страха, а от решимости, которая вела её через все испытания. Она повернулась к Танаис, глядя на неё с благодарностью.

— Спасибо, — сказала она, и голос её дрожал от возбуждения. — Если бы не ты... я не знаю, что бы я сделала.

— Ты бы справилась, — сказала Танаис мягко. — Ты сильнее, чем ты думаешь. Но хетты не остановятся. Они будут преследовать тебя до самой смерти. Единственный способ защитить себя и тех, кого ты любишь, — это остановить их раз и навсегда. Для этого надо найти то, что скрыто в степи.

Тия кивнула и подошла к телу Эвменида. Она наклонилась, закрыла его глаза, которые так и остались открытыми, и почувствовала, как холодок пробежал по её спине.

— Он был моим врагом, — промолвила она тихо. — Но он был человеком. Я не буду оплакивать его. Но и не буду радоваться его смерти.

— Ты мудрая не по годам, Тия, — произнесла Танаис.

Они вышли из комнаты, оставляя за собой тело предателя и пустоту, которая постепенно заполнялась ночной тишиной. Тия закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, переводя дыхание, чувствуя, как уходит напряжение последних часов, как мышцы расслабляются, а мысли начинают обретать ясность, которую она так долго искала.

— Что теперь? — спросила она, глядя на Танаис.

— Теперь ты должна отдохнуть, — ответила та без всякого сомнения. — Должна проститься с теми, кто тебе дорог. А потом — мы отправимся в путь.

— Да, наверное, так будет правильно, — кивнула Тия устало.

Она посмотрела на звёзды в ночном небе. Все сомнения и страхи отступили — решение было принято.

ГЛАВА 22. Прощание и начало

День выдался на редкость ясным. Небо над Фивами было яркого глубокого синего цвета, какой бывает только в самом конце лета, когда жара уже начинает спадать, но солнце всё ещё щедро дарит своё тепло всему живому. Тия записывала свои мысли на папирус. Иероглифы из-под тростниковой палочки получались красивые, легкие, складно объясняющие замысел и переживания. Время за письмом бежало быстро, и, когда Тия закончила и свернула папирус в трубочку, на дворе был уже полдень.

Впереди Тию ждали встречи с разными людьми, которые так или иначе оставили след в её жизни. Первым в её списке стоял Тутмос. Это странную встречу раньше она не могла представить даже в самых смелых своих фантазиях, но судьба, как известно, любит преподносить сюрпризы, особенно тем, кто уже перестал их ждать. Тия нашла наследника в его новых покоях, — в маленькой комнате, которую он выбрал сам, потому что она была ближе к казармам и к оружейным складам. Тутмос сидел за столом, и перед ним лежала карта, на которой были отмечены границы Египта и Финикии, и его пальцы, сильные и загорелые, водили по линиям, как будто он уже видел себя на поле боя.

Когда Тия вошла, он поднял голову, и в его глазах, которые раньше пылали ненавистью и гневом, теперь было спокойствие и рассудительность. Было заметно, что он, наконец, нашёл своё призвание и больше не сомневался в своём предназначении.

— Тия, — сказал он спокойно и почти дружелюбно. — Я рад, что ты пришла. Мне нужно сказать тебе кое-что важное.

Тия села напротив него без настороженности и страха. Ей было любопытно и грустно одновременно. Человек, который без всякой причины сам себе придумал врага, вынашивал и растил его в себе, вдруг неожиданно переменился. Он был на пути к тому, чтобы стать тем, к чему его готовила судьба изначально.

— Вы хотели встретиться, Ири-пат (*наследный принц), — сказала она с достоинством. — Я пришла.

Тутмос откинулся на спинку стула и посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, как будто хотел запомнить каждую черту её лица, каждый жест, каждую тень, которая пробегала по её щекам.

— Я хочу поблагодарить тебя, — было видно, что слова давались ему с большим трудом. Никогда и никому раньше он такого не говорил. — Ты преподала мне урок. Жестокий, не скрою. Но именно ты научила меня тому, чему должны были научить все мои учителя, советники, жрецы и прочие. Ты помогла мне понять, что власть — это не цель, а средство и ответственность. Я понял, что сила не в страхе, а в уважении и умении рационально действовать. Так, как это делаешь ты.

Тия молча слушала, и ей было ясно, что перед ней уже не враг. Этот человек, рождённый властью и для власти, сделал выбор, который навсегда изменит его жизнь и жизнь многих других людей.

— Ири-пат, вы стали тем, кем должны быть, — сказала она мягко. — Ваше будущее великого полководца от вас не укроется. И вы станете великим фараоном. Я говорю это, потому что знаю. Но предупреждаю, вашу репутацию может погубить всего лишь одно решение.

— Так скажи, что должно меня спасти, — вопросительно посмотрел на Тию наследник.

— Отказ от войны с мёртвыми, — глядя ему в глаза ответила она.

— Ты говоришь загадками, Тия. — Тутмос улыбнулся без горечи и злости.

— Запомните мои слова, Ири-пат, и вспоминайте о них, когда вам будут нашёптывать грязные мысли.

Тутмос на мгновение задумался, затем быстрым шагом подошел к Тие и сказал:

— Я ухожу в поход, — сказал он твёрдо. — Впервые я сам буду командовать войском. Я буду защищать наши границы. С тёткой договорился. Она меня поддержала. Наконец-то я буду делать то, что мне нравится. Я вернусь в Фивы, когда докажу себе и всем, что я достоин носить двойную корону. Хочу сказать тебе то, чего никогда и никому не говорил раньше. Я не забуду, как и чему ты меня научила. Ты была самым суровым учителем. И самым лучшим.

Он протянул открытую руку. Тия встала, поклонилась и пожала её. Получилось просто, по-человечески, как пожимают руки люди, доброжелательно настроенные друг к другу.

— Пусть боги хранят вас, — сказала она, перейдя с официального на более теплый тон. — И пусть ваша слава будет такой же великой, как ваши мечты.

— Пусть боги хранят тебя, Тия, — ответил он. — И пусть твой путь будет таким же ярким, как твои волосы.

Она вышла из его покоев со спокойным сердцем. Достоин уважения ученик, способный понимать и принимать науку.

***

Собравшись с мыслями, Тия стремительно, почти бегом, направилась на приём к Хатшепсут. Длинный калазирис развевался от быстрых шагов, а браслеты, соприкасаясь, издавали тонкий звон. Длинные медно-рыжие волосы плавно и свободно колыхались волнами. Она могла бы идти медленнее, но внутри неё всё кипело — события последних дней требовали выхода, и единственным человеком, с кем она могла поделиться этим, была царица. Не как правительница, а как та, кто всегда была рядом.

Царица ждала её в просторном, светлом помещении, с высокими потолками, расписанными стенами и узкими окнами, в которых был виден Нил. Хатшепсут сидела на низком диване спиной к распахнутому окну, и солнечный свет, падавший снаружи, оставлял её лицо в тени, делая его почти неразличимым для того, кто стоял напротив. Весь поток лучей обрушивался на Тию, заставляя её щуриться, но она не отводила глаз — она привыкла смотреть на свет, даже когда он ослепляет. В совершенно белом, почти прозрачном платье, без царских регалий, Хатшепсут казалась не фараоном, а просто женщиной, уставшей от тяжести власти, которую она несла на своих плечах уже столько лет, что счёт потерял смысл. Время, которое всегда было её врагом, вдруг стало её союзником, спрятав в прохладной тени всё то, что она не хотела показывать миру. Но Тия видела больше, чем другие. Она заметила мешки под глазами царицы, едва заметную дрожь пальцев, которые лежали на подлокотнике, и ту особенную, глубокую усталость, которая бывает только у людей, которые слишком долго несли на своих плечах чужую ношу, забывая о своей собственной.

Царица жестом подозвала Тию подойти ближе, и та бесшумно опустилась на скамью напротив, сложив руки на коленях и сцепив пальцы, чтобы они не дрожали. Они молчали несколько мгновений. Две женщины понимали друг друга без слов.

— Тия, — сказала Хатшепсут с такой нежностью, что у Тии сжалось сердце. Она знала этот властный голос. — Я очень долгое время имею возможность наблюдать за тобой. Всё это время вижу, как ты с малых лет борешься, падаешь и встаёшь. Как ты теряешь и находишь, как учишься побеждать в любом деле и любой битве. Сейчас хочу сказать тебе вот что: я горжусь тобой.

Тия подняла голову.

— Я не знаю, заслуживаю ли я этих слов, Повелительница, — сказала она. — Всё, что я сделала, это ваша заслуга. Я не могла допустить, чтобы кто-то причинил вам боль. Я не могла равнодушно смотреть на угрозы Нефруре. Я не могла позволить кому-то разрушить то, что вы создаёте всю свою жизнь.

— Ты говоришь так, будто это само собой разумеющееся, — царица покачала головой, они видела, что Тия не понимает ценности своих поступков. — Но это не так. Ты рисковала собой. Ты рисковала всем, что у тебя было, ради нас. Ради меня. И ты не просила ничего взамен. Сколько людей в этом мире готовы отдать всё, не требуя ничего? Я знаю таких людей — их можно пересчитать по пальцам одной руки. И ты — одна из них. И именно поэтому я хочу, чтобы ты знала: ты для меня больше, чем советница. Ты больше, чем тень. Ты — моя дочь. И я говорю это не как царица, а как женщина, которая вырастила тебя и которая видела, как ты становишься тем, кем должна была стать с самого начала.

Тия молчала, боясь, что если она заговорит, то не сможет остановить слёзы, которые уже подступали к глазам. Хатшепсут ждала, давая ей время, потому что знала: иногда молчание говорит больше, чем любые слова, особенно когда речь идёт о том, что лежит глубоко в сердце.

— Спасибо, — выдавила из себя Тия наконец. — Я не знаю, что ещё сказать. Вы дали мне всё. Дом. Славу. Смысл. И я никогда не смогу отплатить вам за это.

— Ты уже давно всё отплатила, — ответила Хатшепсут. — И теперь я попрошу о том, о чём никогда не просила никого, кроме тебя. Ты уже поняла, что хетты, прислав сюда убийц, не остановятся. Они будут пытаться снова. Они не успокоятся, пока не получат то, что ищут, или пока не поймут, что искать бесполезно. Ближе к границе я пошлю армию во главе с Тутмосом. Тем более, он сам очень просил меня об этом. Но не для войны, для острастки, сдерживания. Не более. Воевать мы сейчас не будем. Мы будем действовать другим способом. Ты отправишься на север, к границам их земель. Встреться с их вождями. Посей рознь между ними. Сделай так, чтобы они воевали друг с другом, а не с нами. Верю, ты сумеешь это сделать. Ты сумеешь поговорить с людьми на их языке. Ты сумеешь увидеть их слабости и использовать их. Я знаю, что это опасно. Я знаю, что ты можешь не вернуться. Но если кто-то и может это сделать — то только ты.

Тия слушала и смотрела на царицу с таким чувством, будто от этого решения зависит вся её жизнь. Но она не колебалась, а просто кивнула.

— Я отправлюсь на север, Повелительница. И сделаю так, что они забудут о Египте, потому что будут слишком заняты войной друг с другом.

Хатшепсут посмотрела на неё с надеждой. Она была уверена, что не ошиблась в Тие.

— Я знала, что ты согласишься, — с улыбкой, пряча глаза в тени, сказала она. — Ты никогда не отказывалась от моих поручений. Но есть ещё одна вещь, которую я хочу тебе сказать. Не как царица, а как женщина, которая живёт в этом мире и которая знает, что ничто не вечно. Я задумала еще один памятник, не менее грандиозный, чем Джесер-Джесеру. Я хочу воздвигнуть два обелиска у входа в храм Амона. Они будут самыми высокими в мире. Они будут видны отовсюду, и на них будут высечены слова, которые будут читать наши потомки. Это будет моим памятником. Он будет доказательством того, что женщина может править наравне с мужчинами. И я хочу, когда придёт время закладывать первые камни, чтобы ты была рядом. Не как советница. Как дочь. Потому что я хочу, чтобы этот памятник напоминал не только обо мне, но и о том, что мы это сделали вместе.

Тут уже Тия совсем не сдержала слёз. Они текли по её щекам ручьями, стекая на платье.

— Я буду рядом, — сказала она дрожащим голосом. — Я всегда буду рядом, когда бы вы ни позвали.

Они обнялись — не как правительница и подданная, а как две женщины, которые прошли через многое, которые видели смерть и предательство, которые знали, что мир жесток и несправедлив, но которые всё равно продолжали верить в то, что добро имеет значение.

Отстранившись, Хатшепсут взяла руки Тии в свои и сжала их.

— Ты вернёшься, — сказала она, и это был не вопрос, а утверждение. — Ты должна вернуться. У меня ещё есть для тебя дела.

— Я вернусь, Повелительница, — всхлипывая прошептала она. — Обещаю.

Она встала, низко поклонилась, чувствуя, как старый, жест благодарности и почтения соединяет её с этим местом, с этой женщиной, с этой жизнью, которую она прожила в Фивах, и вышла из зала, оставляя за спиной тишину.

Хатшепсут внимательно смотрела ей вслед. Она знала, что Тия вернётся. Потому что она всегда возвращалась. Потому что она была той, кто не умел сдаваться. Потому что она была её дочерью по сердцу и духу.

***

После встречи с царицей Тия забежала в свои комнаты переодеться. Она быстро облачилась в зелёный калазирис, которого так шёл к её огненным волосам. Серебряный браслет с её именем, подаренный Хатшепсут, тихо позвякивал при каждом движении, напоминая о том, что она нужна и любима. Освежив лицо с помощью молодой служанки, Тия отправилась прямиком в конюшню. Кони в Египте были редкостью и далеко не каждый мог себе позволить роскошь иметь колесницу, запряженную двойкой или хотя бы одним конем для прогулок или поездок по городу. В первую очередь колесницы были на службе у военных. А уж потом — у самых достойных представителей общества.

Тия обожала лошадей и одна из немногих имела доступ к конюшне, благодаря близости к Хатшепсут. Она велела слугам запрячь белого красавца Мехта в колесницу и на ней поехала к Нефруре.

Девочка, в ожидании Тии, сидела в саду с тростниковым стилусом и кипой папирусов и рисовала рыб. Если рисунок не получался, папирус летел на пол, и работа продолжалась на новом. Увидев Тию, её лицо озарилось улыбкой.

— Тия! — воскликнула она, подбегая к ней и обнимая её. — Я так рада тебя видеть! Ты так много работала в последнее время, что я почти не видела тебя.

— Прости меня, маленькая сестричка, — сказала Тия, гладя её по голове. — У меня было много дел. Но теперь я здесь. И я хочу поговорить с тобой. Предлагаю конную прогулку.

— Тия, я тебя так ждала! На лошади! Ух, ты! Вот это здорово! Конечно, поехали! — Рисунки тут же были отложены в сторону, и девочка была готова идти за Тией куда угодно.

— Ты не ошиблась, сестричка моя, — сказала Тия. — Я обещала, что мы покатаемся, вот я и нашла, наконец-то, время. Мы поедем к Нилу до самого заката.

Тёмно-красное в складках платье Нефруры равномерно колыхалось, делая её похожей на маленькую царицу, которая только учится быть великой.

Пробежав по выложенным из известняка тропинкам, они лихо взобрались в повозку. Длинные платья при этом пришлось сильно подобрать вверх. Обе девушки смеясь и переглядываясь, потихоньку поехали по дворцовым дорожкам.

Выехав за ворота, Тия ударила поводьями по бокам коня, и Мехт рванул вперёд по песчаной дороге. Тия чувствовала, как её волосы развеваются за спиной. Нефрура, сидя рядом, прижимаясь к ней, и её звонкий смех звучал весело и беззаботно.

— Ты даже не представляешь, как я соскучилась по прогулкам с тобой! — крикнула она, перекрывая шум ветра. — Мы всё время заняты, всё время учимся, всё время кого-то спасаем! А иногда хочется просто лететь по дороге и ни о чём не думать!

— Чем старше становишься, тем меньше остаётся времени на встречи любимыми людьми, — с лёгкой грустью ответила Тия. — Именно поэтому я и приехала. Мы должны поговорить, Нефрура. О том, что меня ждёт впереди.

Она натянула поводья, и Мехт, поняв, что пора сбавить ход, перешёл на ровный, спокойный шаг, так что колёса колесницы начали мягко поскрипывать на песке, а ветер стал тише, позволяя им говорить не повышая голос. Они ехали вдоль берега Нила, в водах которого отражалось небо с облаками.

— Я должна уехать, — сказала Тия, и голос её был тихим, но твёрдым, как у человека, который говорит правду, даже когда это тяжело. — Я должна отправиться на север, к границам земель хеттов. Царица попросила меня об этом. Это важно для Египта.

Нефрура молчала несколько мгновений. Её лицо, только что сиявшее улыбкой, стало серьёзным, как у взрослой женщины, которая понимает, что значит долг перед своей страной.

— Надолго? — Не капризничая, задала она тихий вопрос, нахмурив брови. В конце концов, она была не простым ребёнком, а дочерью царицы и с детства знала, что такое разлука.

— Не знаю, — честно ответила Тия, не став притворяться, что будет легко. Нефрура заслуживала правды. — Может быть, на несколько месяцев. Может быть, на год. Это зависит от того, как быстро я смогу сделать то, что мне поручено сделать.

Нефрура опустила голову, её чёрные волосы, длинные и блестящие, упали на лицо, скрывая его от Тии. Но Тия видела, как дрогнули её плечи, как она сжала пальцы, вцепившись в край колесницы.

— Ты вернёшься? — спросила она.

Тия остановила Мехта, спрыгнула с колесницы и помогла Нефруре спуститься на землю. Они стояли прямо у воды, и волны тихо плескалась у их ног, как будто река слушала их разговор, но не хотела вмешиваться в то, что было слишком личным.

— Я всегда возвращаюсь, — сказала Тия, взяв Нефруру за руки. — Я вернулась из Вавилона. Я вернулась из пустыни. Я вернулась из Мемфиса и Пунта. Я возвращалась из всех мест, где оказывалась по воле богов и судьбы. Вернусь и на этот раз. Обещаю тебе, сестричка.

Нефрура подняла голову, в её живых и добрых глазах стояли слёзы, но она не плакала. Она была гордой девочкой и не могла себе позволить заплакать, особенно при той, кого любила больше всех на свете.

— Ты моя сестра, Тия, — всхлипнув, сказала она. — Ты всегда была моей сестрой, даже несмотря на то, что мы не родные по крови. И я хочу, чтобы ты знала: я буду ждать тебя. Я буду ждать столько, сколько нужно. И когда ты вернёшься, я покажу тебе, всё, чему научилась. Я покажу тебе, как я выросла. Я покажу тебе, что я достойна быть твоей сестрой.

Тия обняла её, трепетно и нежно. Это объятие было и прощанием, и обещанием вернуться, и той самой любовью, которая не знает границ, не боится расстояний и не умирает со временем. Она чувствовала, как Нефрура прижимается к ней, как её плечи перестают дрожать. Им обеим было понятно, что этот разговор запомнится навсегда.

— Ты достойна быть моей сестрой. Ты достойна самого лучшего в этой жизни, потому что ты сильная, умная и смелая. Боги видят всё, и обязательно позаботятся о тебе. А когда я вернусь, то увижу, как ты становишься великой царицей, достойной наследницей своей матери — великой Хатшепсут. Я знаю это. Я чувствую это.

Они ещё недолго постояли на берегу, глядя на воду. Мехт стоял в стороне, тихо пофыркивая и перебирая копытами, словно приглашая в обратный путь. Уже начинало темнеть, и с реки потянуло прохладой.

— А теперь поехали дальше, — сказала Тия, помогая Нефруре снова забраться в коляску. — Мы ещё должны объехать весь берег. Хочу хорошенько запомнить этот день.

— Я тоже, — сказала Нефрура и звонко засмеялась. — Я запомню всё. Как ты держала поводья. Как ветер играл с твоими волосами. Как ты сказала, что я твоя сестра. Я запомню это навсегда.

Тия тронула поводья, и Мехт, подчиняясь её воле, рванул вперёд, выбрасывая песок из под копыт, и унося их вдоль реки, мимо пальм и рыбаков, мимо всего, что было знакомым и родным. Перенося из милого настоящего в необъяснимое будущее.

***

Когда стемнело, Тия отправилась к одному из самых могущественных людей в Египте. Верховный жрец Хапусенеб стоял перед статуей Амона, низко склонив голову. Услышав шаги, он оглянулся и сразу направился навстречу Тие. В каждой руке он держал по амулету. Его бесстрастное лицо с тонкими губами не выражало никаких эмоций. Только проницательный взгляд глубоких глаз из-под бровей, остановившийся на Тие, выдавал живой ум и бесконечную силу мысли.

Он опустился в кресло, слегка склонился над столом и жестом пригласил её сесть на скамью напротив. Тия села напротив него, скрестив ноги. Она чувствовала, как бьётся её сердце.

— Ты пришла в нужный час, — сказал он почти шёпотом, как будто он боялся, что стены могут услышать его. — То, что я скажу тебе, не предназначено для чужих ушей. В моём святилище, только боги могут слышать нас, а они умеют хранить тайны.

Хапусенеб пальцем пододвинул к Тие амулеты. Проведя пальцем по их поверхности, он указал на символы, которые были выгравированы на тыльной стороне.

— Эти амулеты не простые украшения, — начал он. — Это ключи. Каждый из них открывает одну из двух частей знания о Вратах Кур. Но они бесполезны по отдельности. Только вместе они могут открыть то, что скрыто. И тот, кто носит их, должен обладать даром, переданным по крови. Ты и есть та, кому доступна их тайна. Твой дар — это не просто сила, это ответственность. Знак КУР, который ты видишь на них, означает «Мрак». Но не тот, который всё покрывает тьмой, а который хранит знание.

Тия смотрела на амулеты и чувствовала, что стоит на пороге чего-то большего, чем её собственная жизнь.

— Что мне с этим делать, Хем-нечер? — спросила она нетерпеливо.

— Ты должна найти место, где оба амулета были созданы, — ответил Хапусенеб, проведя сухими и тонкими пальцами по поверхности одного из амулетов, как будто он пытался прочитать его историю через прикосновение. — Это место — где-то очень далеко. В бескрайней степи, за горами Каска, где живут бесстрашные воины. Там, где, вероятно, были рождены твои предки. Только там ты сможешь узнать всю правду и о своём прошлом, и о том, что тебя ждёт впереди. И обрести силу, раскрыв тайну амулетов.

Он помолчал, пристально глядя в глаза Тие. Лицо Верховного жреца было задумчивым, он решал, говорить ли девушке всю правду, о которой она даже не догадывается.

— Но прежде, чем ты отправишься в этот путь, ты должна понять, что ты ищешь, — продолжил. — Историю своего рода — просто попытку узнать о своих предках. Или же то, что хетты, вавилоняне и критяне ищут уже столетия. Некий источник силы, который может многое изменить. А в лучшую или в худшую сторону, тебе решать. Думаю, помощи одного всемогущего Амона будет недостаточно.

Тия замерла, и её руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.

— Что вы имеете в виду? — спросила она, вздрогнув.

Хапусенеб откинулся на спинку скамьи и долго молчал, глядя на неё своими старыми, мудрыми глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться.

— Когда я был молодым, — начал он, тихо, как будто решил открыть тайну, которую не должен слышать никто, кроме неё, — когда я был молодым, я встретил человека, который изменил мою жизнь. Это был хетт. Старый, больной, сломленный человек, который бежал из своей страны, потому что узнал то, что не должен был знать и увидел то, что должно было остаться скрытым. В то время он был жрецом при дворе хеттского царя.

Хапусенеб помолчал, о чём-то раздумывая, и Тия заметила, что его лицо, обычно непроницаемое, как маска, становится мягче, как будто он возвращался в те времена, когда мир был проще, а тайны — опаснее.

— Он рассказал мне, что хетты искали какие-то амулеты, — продолжил жрец, и его голос стал более размеренным, как у человека, который пересказывает историю, которую слышал много раз и которая всё ещё не перестаёт его удивлять. — Они знали, что амулеты были созданы жрицами степи, как ключ к Вратам Кур. Но они не знали, как их использовать. Они знали только то, что, если они получат оба амулета и кровь того, кто носит в себе дар рода Хафей, они смогут открыть Врата.

Он наклонился вперёд и посмотрел на неё так, что Тия почувствовала, как мурашки пробегают по её спине.

— Ты знаешь, что такое Врата Кур? — спросил он, и это был не вопрос, а скорее проверка, чтобы убедиться в её готовности услышать то, что он собирался сказать. — Это не просто вход в подземный мир. Это возможность вызвать из небытия души мертвых. Это граница между жизнью и смертью. Если барьер между ними будет разрушен, если Врата будут открыты не тем, кто должен их открыть, мир изменится навсегда. Сила, которая находится за ними, не предназначена для живых. Она предназначена для мёртвых. И если она вырвется на свободу, она уничтожит всё, что мы знаем. Наш мир погрузится в царство Анубиса.

Тия молчала. Её дыхание участилось, губы пересохли, словно она стояла на краю пропасти, и всего один неверный шаг мог стоить ей жизни.

— Хетты хотят использовать эти знания, — сказала она. — Они хотят использовать Врата как оружие?

— Да, — ответил Хапусенеб без сомнений. — Они хотят найти способ понять ту силу, которая находится за Вратами. Они верят, что это даст им власть над миром, власть над жизнью и смертью, власть, которая сделает их непобедимыми. Но они ошибаются. Сила, которая находится там, не предназначена для того, чтобы ею управляли. Она предназначена для того, чтобы её хранили. Дело в том, что ни я, ни кто-либо другой из живущих ныне не обладает такой возможностью. Для нас это обычные украшения с необычными символами. Что бы мы с ними не делали — ничего не произойдет. Возможно, ты и есть та, кто должна хранить амулеты. В твоих руках — они и есть оружие. Скорее всего, поэтому со всех земель и налетело вороньё в поисках добычи.

Тия смотрела на амулеты, которые лежали на столе перед ней и ничего не чувствовала. Вполне себе обычные украшения. Она подумала, что, может быть, все просто ошибаются? Но спросила совсем о другом:

— Что я должна делать, чтобы всю эту историю с амулетами остановить? Может быть просто бросить в Нил?

— Не всё так просто. Утопив сегодня, ты оставляешь шанс обнаружить их через время. И в чьи руки амулеты попадут, только богам известно. Уж если боги выбрали тебя и ведут по ими обозначенной дороге, иди по этому пути решительно. — Жрец посмотрел прямо в глаза Тие. — Ты многое успела сделать, но еще большие испытания ожидают тебя. Дочь Амона, великая Хатшепсут отправляет тебя на границу, возможно, там ты найдешь ответы на многие вопросы, — сказал Хапусенеб. — Только там или где-то ещё дальше ты сможешь узнать, кто создал амулеты и для чего. Иди за судьбой, Тия.

Тия взяла амулеты в руки и сжала их, почувствовав их тепло в своих ладонях.

— Я сделаю это, — задумчиво произнесла она. — Я найду это место. И сделаю всё, чтобы защитить тех, кого я люблю и кто мне дорог.

— Тогда иди, — кивнул головой Хапусенеб и посмотрел на горящий огонь перед изваянием Осириса. — Иди, Тия. Я буду просить о придания тебе силы бога Амона и богиню Сехмет. Вознесу молитвы в твою защиту богу Аша. И пусть боги, которые живут в степи и слышат ветер, тоже будут с тобой.

Тия встала, низко поклонилась и вышла из комнаты, оставляя за спиной мир, в котором ещё звучали слова Хапусенеба, как древняя молитва.

***

...Последней в этот долгий день была встреча с Ра'уфом. Старый нубиец сидел на своём обычном месте во дворе, перебирая чётки. Когда во двор вошла Тия, он поднял голову, и на его лице появилась улыбка.

— Тия, я чувствовал, что ты придешь сегодня. — сказал он. И даже думал, что не одна. Кто это с тобой?

Тия улыбнулась и обернувшись на спутницу, вошедшую во двор вслед за ней.

— Ты прав, учитель, — сказала она. — Я привела к тебе гостью. Познакомься, это Танаис. Она пришла с севера, из земель ишкуза. Танаис знала мою бабушку Хафей. Она помогла мне прочитать тот свиток, который мы с тобой пытались понять.

Танаис шагнула вперёд, и её тёмные глаза встретились со слепыми глазами Ра'уфа.

— Позволь мне склонить перед тобой голову, великий воин, — произнесла Танаис, низким и мелодичным голосом. — Я слышала о тебе. Ты с самого детства был опорой для Тии. Я благодарна тебе за это.

Ра'уф медленно поднялся, опираясь на эбеновый посох, его лицо просветлело.

— Я не знал, что ты внучка Хафей, — сказал он, повернув голову в сторону Тии. — Ходили слухи, что она была жрицей. Она была сильной. Теперь понятно в кого Тия такая. Она наследница великих женщин Хафей и Шамхат. Я учил и защищал тебя, потому что ты с малых лет заслуживала этого.

Танаис в своей фиолетовой тунике, почти сливавшейся с цветами ночи, подошла ближе, опустилась на одно колено и приложила голову к руке Ра'уфа в глубоком почтении.

— Ты сделал больше, чем мог, — сказала она с искренней благодарностью. — Ты всегда был её щитом. Она доверяет тебе больше, чем кому-либо.

Ра'уф молча погладил голову Танаис.

— Тия, — сказал он, поворачиваясь к девушке. — Твой путь не закончен. Тебе снова предстоит долгая дорога. Сделай то, что должна и найди то, что ищешь. В этот раз Танаис будет твоим проводником, твоей опорой. Она знает степь, она знает людей степи. Я в этот раз останусь здесь, в Фивах, с твоим отцом. Мы подождём твоего возвращения.

Тия подошла к нему и обняла его, чувствуя, как его сухое тело излучает всё ту же силу, которая вела её через все испытания.

— Спасибо, учитель, — сказала она с благодарностью. — Спасибо за всё. За то, что ты научил меня. За то, что ты всегда был рядом. За то, что ты верил в меня.

— Ты всегда будешь моей ученицей, — сказал Ра'уф. — И я всегда буду гордиться тобой.

Танаис стояла в стороне, наблюдая за этими людьми, связанными многолетней дружбой, с теплотой и тревогой. Она понимала, что время всё сгладит, оставив на виду и в душе только самое важное и дорогое. А поскольку дорога предстоит долгая и неизвестно, доведётся ли увидеться когда-то этим двум незаурядным и близким людям, она не мешала им прощаться.

— Иди, давай уже, — в своей ворчливой манере остановил процесс прощания Ра'уф. — Нет смысла сейчас тосковать и проливать слёзы грусти. У тебя есть куча работы, которую кроме тебя никто не сделает. Так иди и делай.

Тия подошла и нежно, как только могла, обняла старого слепого нубийца. Он был ей бесконечно дорог. Он был ей больше, чем друг, он был — учитель.

— Ты знаешь, учитель, я всё сделаю и всё смогу, — сказала Тия глухо, силясь не заплакать. — И вернусь из вредности, чтобы тебе не давать покоя.

— Посмотрим, хвастунья, — улыбнулся во все зубы старик. — Время всё расставит по местам. — Я буду ждать.

Тия отстранилась от Ра’уфа и направилась к воротам. У самой двери она остановилась, обернулась на Ра'уфа, стоящего посреди двора, опираясь на свой посох, и вышла. Танаис вышла следом, закрыла ворота и быстрым шагом догнала Тию. Пройдя мимо нескольких тёмных домов по ночному городу, Тия, не оборачиваясь, обратилась к Танаис: — Мне надо зайти ещё в одно место.

Танаис кивнула и пошла рядом, ни о чём не спрашивая.

***

Тия остановилась у знакомой двери, и её рука, протянутая к деревянной ручке, на мгновение замерла в воздухе. За этой дверью была её жизнь. Это был настоящий её дом. Не тот дом, который она делила с Хатшепсут, Нефрурой и другими обитателями во дворце, а настоящий — тёплый, пахнущий деревом и старой пылью, где прошло её детство, где она впервые научилась держать резец и слушать тишину, которую мог нарушить только голос отца. Это место было началом всего. И теперь оно должно было стать местом очередного прощания.

Танаис остановилась в нескольких шагах позади, освобождая Тие пространство, которое ей было нужно в этот момент. Тёмная фигура женщины в фиолетовой тунике с капюшоном казалась совершенно невесомой в приглушённых красках ночи. Она толкнула дверь и вошла в дом. В освещённой несколькими масляными лампадами аккуратно убранной большой комнате, перед столом с фигурками ушебти сидел Небамон. Он поднял голову на шум шагов и сразу понял, что Тия неспроста его навестила в этот вечер.

— Тия, дочка, — сказал он как всегда мягко и тепло. — Не часто ты в последнее время меня балуешь. Я слышал шаги за воротами, но вот уж не думал, что это ты. Садись, расскажи мне о себе.

Тия подошла к нему и присела на скамью рядом, чувствуя, что в горле начинает першить. «Опять слёзы, что-то за сегодняшний день я наплакалась как за целый год», — подумала она. Прижавшись к отцу как в детстве, Тия положила голову ему на плечо.

— Папа, родной мой, — сказала она. — Мне снова надо уходить. Повелительница отправила меня на северную границу. Придётся побыть там. Я не знаю, сколько это займёт времени. Месяцы. Может быть, год. Может быть, больше.

Небамон молчал, и его старые глаза смотрели на дочь с той же любовью, с какой он смотрел на неё, когда она была маленькой девочкой. Он не стал спорить, не стал задавать вопросы, на которые она не могла ответить. Он просто кивнул, как будто уже знал всё, что она скажет, и принял это так же просто, как принимает ветер смену времён года.

— Ну, надо, так надо, — покачал он головой с пониманием. — Значит, ты не можешь поступить иначе, — вздохнул глубоко. — Ты всегда была такой, дочка, никогда не сидела на месте. Пытливая, аккуратная, самостоятельная. Это у тебя от матери. Хочу, чтобы ты помнила: у тебя всегда есть дом. Ты можешь уходить, сколько хочешь, и возвращаться, когда захочешь. Я всегда буду ждать тебя.

Тия почувствовала, как слёзы, которые она сдерживала, снова побежали по щекам.

— Папочка, — прошептала она. — Я не боюсь врагов, не боюсь войны, не боюсь дороги. Но я боюсь, что могу не вернуться. Я боюсь, что оставлю тебя одного.

Небамон покачал головой и улыбнулся:

— Ты вернёшься, дочка. Я знаю это. Я чувствую это. Ты всегда возвращалась. И вернёшься на этот раз. Но даже если ты задержишься дольше, чем я мог бы прожить, я буду знать, что ты сделала всё правильно. И я всегда буду гордиться тобой, так же как раньше.

Отец Тии встал, подошёл к большому узорному ящику, стоявшему в углу, и открыл его. Было видно, как он перебирает вещи, что-то откладывая. Наконец, Небамон вытащил небольшой свёрток — плотный, холщовый, перевязанный кожаным шнурком, — и протянул его Тие.

— Возьми это, — сказал он довольно тихо, посчитав это слишком личным, чтобы произносить громко. — Это тёплая одежда. Я слышал, что на севере холодно, особенно в степи. Ветры там злые, и ночи длинные. Ты не привыкла к такому. Возьми, чтобы не замёрзнуть.

Тия развернула свёрток и увидела шерстяную накидку — грубую, но мягкую, тёплую. В Египте было не принято носить одежду из шерсти. Она прижала её к груди и почувствовала, как тепло разливается по её телу, как будто отец передал ей не просто вещь, а часть своей души, которая будет согревать её.

— Спасибо, отец, — сказала она. — Откуда у тебя это?

Шерстяная одежда в Египте была редкостью. Мало, кто мог себе позволить подобную. В храмы так вообще было запрещено заходить в такой. Небамон подошёл к ней и обнял.

— Бери и не спрашивай. Береги себя, дочка, — сказал он. — Если уходишь на север, помни о тепле. Ешь, когда есть возможность. Спи, когда есть время. И не бойся просить помощи у тех, кто рядом. Ты не одна в этом мире.

Танаис всё время стояла в дверях, наблюдая за отцом и дочерью. Она понимала, что расставание не может быть вечным, но может быть долгим. Важным было то, что притяжение к родному дому, помноженное на любовь, останется неизменным, что бы ни случилось.

— Я вернусь, отец, — сказала Тия, как обещание, самой себе. — Я обязательно вернусь. И мы ещё не раз будем разговаривать здесь, сидя за этим столом.

— Ступай, дочка, — промолвил Небамон.

Тия поцеловала отца в щёку и вышла из дома. Танаис ждала её у входа.

— Твой отец — невероятно добрый человек, — сказала она, когда они отошли от дома. — Такие, как он, большая редкость. Он говорит не словами, а душой.

— Он всегда был таким, — ответила Тия, и она посмотрела на звёзды, которые уже зажигались на небе одна за другой. — Я не знаю, что бы я делала без него.

Они прошли мимо дома Сенмута, но в нём было темно. Архитектор был далеко, в каких-то карьерах Асуана, где планировалось вырезать из скал огромные каменные блоки и затем доставить их в Фивы для водружения обелисков. Тия остановилась на мгновение, чтобы попрощаться с домом, раз уж хозяина не удалось застать. Все дела, которые она должна была сделать, были сделаны. Все слова были сказаны. Все прощания состоялись.

Теперь оставалась только одна ночь, последняя ночь в Фивах, перед тем как снова уйти. В этот раз далеко на север. Она вместе с Танаис вернулась в свои покои во дворце. Танаис тут же устроилась спать прямо на полу у двери. Это была её своеобразная примета перед походом и неизменный ритуал, когда нужно было охранять покой тех, кто ей доверял. Тия легла, свернувшись калачиком, беспокойно, глядя на звёзды, сияющие над Фивами. Она чувствовала, как постепенно успокаивается биение сердца, весь день стучавшее так громко, будто хотело вырваться наружу.

Она уснула и задышала ровно и спокойно, как человек, знающий, что его судьба уже написана и изменить её невозможно. Но можно сделать так, чтобы она была не пустой и бесполезной, а достойной тех великих и родных людей, кто верит в неё и любит.

ЭПИЛОГ

Костёр потрескивал. Смеркалось. Караван остановился на ночёвку. В степи ночи были совсем не такие, как в Египте — тёмные, плотные, с низкими звёздами, которые висели над головой, как спелые плоды. Тия сидела на земле, поджав колени, и смотрела на огонь. Она уже не мёрзла — привыкла. За три недели пути тело запомнило, что такое холодный ветер с гор и ночи, когда одеяло из верблюжьей шерсти кажется тонким, как папирус.

Танаис сидела напротив, на низком камне, и чистила нож о сухой корень. Она делала это медленно, с каким-то особым спокойствием, как будто вокруг неё не было ни врагов, ни дорог, ни тайн.

— Я всё думаю о Хафей, — сказала Тия, не поднимая головы. — Когда смотрю на степь, мне кажется, что я её видела. Раньше.

— Может, и видела, — ответила Танаис, не переставая чистить нож. — Её душа здесь. Она здесь родилась, здесь жила, здесь ждала. А ты — её кровь. Степь тебя помнит.

— Но я ничего не помню.

— Память не в голове. Память — в костях и крови. Ты просто ещё не научилась слушать их.

Замолчали. Ветер донёс запах полыни и сухой травы. Где-то далеко, у горизонта, послышался волчий вой — протяжный, незлой. Танаис подняла голову, прислушалась, потом снова опустила глаза к ножу.

— Хетты, — сказала она. — Их царь, Суппилулиума, собирает войско у перевала. Говорят, хочет ударить на юг, но я думаю, он боится. Ему в спину дышит войско каска, которое не даёт ему покоя. Старый лис Канта сейчас главный в племени. Ему присягнули на верность и некоторые совсем непримиримые народы. Он терпеть не может хеттов и не скрывает этого. Ещё есть пала, они кочуют за воооон за той рекой. — Танаис показала ножом куда-то вдаль, где, по её мнению, протекала река. — Вождь Ураш, человек нервный, резкий, как удар копья. Он никому не доверяет, но ненавидит хеттов так, что готов с кем угодно примириться, лишь бы встать против них.

— Я запомню, — сказала Тия. — Канта и Ураш. Суппилулиума.

— Запомни. Пригодятся. Через несколько дней будем в землях каска. Если Канта поверит нам, хетты получат войну в спину.

— А если не поверит?

— Если не поверит, — Танаис на мгновение оторвалась от ножа и подняла глаза, — тогда мы пойдём к Урашу. У него вера крепче, но и нрав круче. С ним говорить надо коротко и прямо, как лезвием по камню.

Тия кивнула. Она уже начала понимать эти правила. Степь не любила пустых слов. Здесь каждый звук имел вес и цель.

Рука её легла на пояс, где в холщовом мешочке лежали амулеты. Они были тёплыми. Не горячими — но тёплыми, как живое тело.

— Амулеты будто чувствуют степь, — сказала Тия. — Они словно знают, где мы.

— Они знают, куда мы идём, — поправила Танаис. — Им нужна та земля, где их сделали.

Тия подняла голову к небу. Одна за другой загорались звёзды. Она закрыла глаза и вдруг явственно ощутила, как ветер касается её лица, привнося в своём дуновении запах далёких курганов, древних жертвенных костров, седой травы.

— Что-то чувствую, — сказала Тия.

— Это степь, — ответила Танаис. — Она тебя принимает. Ты внучка Хафей. Ты здесь.

Тия открыла глаза в которых не было ни страха, ни сомнения. Она по-прежнему была той, кто идёт вперёд, не оглядываясь.

— Завтра мы будем у подножий Каска, — сказала Танаис, пряча нож в ножны. — А через два дня у хеттского лагеря.

— Вот и хорошо, — просто ответила та.

Волк завыл ещё раз, но уже дальше, почти у самой границы ночи. В костре угли светились красным, как рубины на амулетах. Где-то там, за горизонтом, уже зрела война, которую должны были посеять женские руки.

Тия долго и пристально посмотрела на огонь и улыбнулась чему-то. Сколько ещё впереди дорог? Есть ли у них заботы? Видят ли они тех, кто по ним ходит? Как понять, что эта дорога — твоя?