Рыжая шпионка Хатшепсут. Том III. Дорога на восток

ГЛАВА 1. К югу от юга

Нубийские воды остались за кормой, когда солнце в третий раз поднялось над горизонтом, окрашивая море в багровые и золотые тона. Ветер был попутным, и судно скользило по воде с лёгкостью, которая бывает только у хорошо построенных судов. У всех пяти кораблей на каждом борту было по десять гребцов, но сейчас вёсла не были задействованы и лежали вдоль бортов. Паруса делали свою ветренную работу. «Странствующий Баби», тот самый, на котором когда-то Тия путешествовала в Мемфис, теперь нёс её на юг, к легендарной стране Пунт, откуда привозили мирровые деревья, чёрное дерево и экзотических животных.

Тия в льняной тунике цвета морской волны, подпоясанной узким кожаным ремнём с серебряной пряжкой, стояла на носу, вглядываясь в убегающие берега. Медно-рыжие волосы, слегка выгоревшие на солнце, она забрала в высокий хвост и перевила синей лентой, чтобы ветер не трепал их. На поясе, в специальном кармашке, покоился лазуритовый скарабей — талисман, с которым она теперь не расставалась. Солнце припекало, но Тия не обращала на неё внимания, потому что мысли то и дело разбегались, и Тие то и дело приходилось собираться и концентрировать их на чем-то важном.

Рядом с ней, положив рядом черный посох, сидел Ра'уф на большом и мягком мешке. Слепой старик был одет в простой льняной схенти и широкий плащ из грубой верблюжьей шерсти, который должен был защитить от ночного холода. Его морщинистое лицо было повёрнуто к ветру, с которым, казалось, он разговаривает, улавливая голос каждой волны.

— Ты думаешь о ней, — сказал он. Это был не вопрос, а утверждение.

— Думаю, — ответила Тия, не отрывая взгляда от горизонта. — О том, что она скажет, когда увидит меня. О том, узнает ли. О том, захочет ли обнять.

— Узнает, — твёрдо сказал Ра'уф. — Мать всегда узнаёт своё дитя. Даже если прошло много лет. И обнимет.

— А ты, учитель, — спросила она, — ты не жалеешь, что поехал со мной? Оставил Фивы, свой дом у сокровищницы?

— Жалею? — Ра'уф усмехнулся. — Мне нечего жалеть. Моя родина там, где я нужен. А сейчас я нужен тебе.

Он помолчал, потом добавил:

— И потом, я хотел услышать волны. Слепому видеть не положено, но я хотел их почувствовать. Ветер, влагу, простор. Теперь я чувствую.

Тия улыбнулась, и впервые за долгое время улыбка её была лёгкой, почти беззаботной.

— Ты необычный человек, учитель.

— Я старый, — поправил он. — Старость делает людей необычными. Или не делает, если человек и в молодости был обычным. — Старик засмеялся так озорно, как никогда раньше Тия не слышала, — Представил тебя в старости — вот уж необычней не бывает!

Тия тоже звонко рассмеялась. В этот момент сзади раздались шаги. К ним подошёл капитан Хнумхотеп, коренастый мужчина с обветренным лицом и руками, покрытыми татуировками в виде рыб и волн.

— Госпожа, — сказал он, прижимая руку к груди. — Через двенадцать дней будем на месте, если ветер не переменится. Команда работает, ветер в паруса, припасов вдоволь. — Он немного замялся. — Есть только одна странность.

— Что за странность? — спросила Тия, поворачиваясь к нему.

— Ночью на причале, когда шла загрузка, подходил незнакомец. Интересовался о нашем маршруте, о том, сколько людей на борту. Я тогда не придал значения, но теперь думаю — может, зря.

Тия нахмурилась.

— Ты запомнил его лицо?

— Не очень. Он был в плаще, капюшон низко надвинут. Но говорил по-египетски с акцентом. Может, нубиец, может, с севера. Я усилил стражу на всякий случай.

— Спасибо, капитан. И предупреди команду: пусть будут внимательны.

Хнумхотеп кивнул и ушёл, отдавая распоряжения. Тия повернулась к Ра'уфу.

— Что думаешь?

— Думаю, что тот убийца, который стрелял в тебя на стройке, был не последним. — Голос старика стал жёстким.

— Но кто? Жрецы? Они сидят тихо после того, как их главу сослали.

— Жрецы, военные, торговцы, нубийцы, которым ты перешла дорогу. У тебя много замечательных врагов, Тия. Ты просто не привыкла считать.

Она вздохнула.

— Буду осторожна.

— Будь, — посоветовал Ра'уф. — И спи, держа нож поблизости.

Едва старик договорил, как к ним подошёл, вернее, подкатился Нехси. Гениальный казначей был сам на себя не похож. Обычно румяное лицо государственного мужа было серо-зелёным. Он не выпускал из рук толстый конопляный канат.

— Госпожа Тия, — молвил он, глядя на девушку потухшими глазами, — Надеюсь, моё присутствие сегодня не будет важным и необходимым. Очень нелегко мне даётся эта качка.

— Не волнуйтесь, господин Нехси, — Вошла в его положение Тия. — Постарайтесь уснуть и проспать как можно дольше. Это наверняка вам поможет. Всё будет под контролем.

Охая, сутулясь и раскачиваясь, Нехси проследовал в небольшой, специально для него оборудованный домик на палубе и затих.

***

Ночь опустилась на море внезапно, как это часто бывает в южных широтах. Звёзды зажглись одна за другой, и их отражения в спокойной воде создавали иллюзию, что корабль плывёт по небу. Тия лежала в своей каюте, маленьком закутке на корме, отгороженном циновками, и не могла уснуть. В ушах шумели волны, где-то скрипели доски, и этот ритмичный шум убаюкивал, но мысли не отпускали.

Она слышала шаги Ра'уфа — он никогда не спал подолгу, бродил по кораблю, прислушивался к ночным звукам. Она слышала, как он остановился у борта, как долго стоял неподвижно, и потом, когда шаги удалились, почувствовала, что может наконец уснуть.

И тут раздался крик.

Короткий, сдавленный, оборвавшийся так же внезапно, как и начался. Тия вскочила, выхватывая из-под подушки нож. В каюте было темно, но она не стала зажигать. Пригнувшись, она скользнула к выходу, отодвинула шторку и выглянула наружу.

На палубе царила суматоха. Два матроса стояли над кем-то, лежащим на досках, третий держал лампаду. В его дрожащем свете Тия увидела распростёртое тело в тёмной одежде. Лица не было видно — оно было закрыто капюшоном, но из-под капюшона на доски натекла тёмная, почти чёрная лужа.

— Что случилось? — спросила Тия, выходя на палубу.

Матросы расступились. Хнумхотеп стоял в стороне, бледный, сжимая в руке короткий меч.

— Этот, — он указал на тело, — оказывается пробрался на корабль. Когда только успел? Спрятался в трюме. Вышел ночью, хотел... хотел, наверное, до тебя добраться.

— Это ты его остановил?

— Старик, — сказал один из матросов, с уважением указав на Ра'уф. — Слепой шёл по палубе, а этот выскочил на него с ножом, а он... он просто отбил удар, схватил его за горло и сломал. Как сухую ветку.

Тия посмотрела на Ра'уфа. Старик стоял у борта, опираясь на посох, с совершенно спокойным лицом, будто ничего не произошло.

— Учитель? — позвала она. — Ты в порядке?

— Мне-то что сделается! — проворчал Ра'уф. — А вот этот — наёмник, профессионал. На поясе у него кошель с серебром и кинжал с храмовым клеймом. Или опять жрецы или те, кто за ними стоит.

— Он ничего не сказал? Кто его послал?

— Он не успел, — ответил Ра'уф. — Я был очень быстр... — он повернул руку ладонью вверх, — Но я чувствую, что это не последний. Они будут слать ещё, пока не поймут, что мы неуязвимы.

Тия подошла к телу, опустилась на корточки. Наёмник был молод, лет тридцати, с грубым лицом и сильными руками. На шее — странный амулет: змея, кусающая свой хвост. Тия сняла его, повертела в руках.

— Ты знаешь этот знак? — спросила она, показывая амулет Ра'уфу, хотя знала, что он не видит.

— Змея Уроборос, — ответил старик. — Символ вечности, но у некоторых нехороших людей — символ тайных убийц. Мне известно, что такие амулеты носят люди из одного фиванского братства, которых нанимают для грязной работы.

— Значит, кто-то в Фивах не хочет, чтобы я добралась до Пунта.

— Или до Вавилона. Или вообще до чего-либо.

Тия встала, вытерла руки о тряпицу, которую подал ей матрос.

— Обыщите его, — приказала она. — Всё, что найдёте, принесите ко мне. Тело... сбросьте за борт с молитвой Анубису. Все же человек был.

Хнумхотеп кивнул, отдал распоряжения. Тия подошла к Ра'уфу.

— Спасибо, учитель. Если бы не ты...

— Если бы не я, ты бы проснулась от его ножа у своего горла, — закончил он. — Поэтому я здесь.

Она положила руку на его плечо, чувствуя под тканью жёсткие мышцы, которые не сдались даже времени.

— Мы должны быть осторожнее, — сказала она.

— Мы будем очень осторожны, — ответил он. — Иди спать, девочка. Я посторожу.

Тия не стала спорить. Она вернулась в каюту, легла, положив нож под руку, и долго смотрела в темноту, слушая, как за тонкой циновкой мерно ходит старик, охраняя её сон. Она закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, тревожный сон, полный змей, кусающих свои хвосты, и теней, скользящих по воде.

ГЛАВА 2. Земля благовоний

Земля Пунт открылась путешественникам на рассвете пятого дня плавания. Первым её заметил дозорный. Его крик «Пунт!» разбудил даже тех, кто спал после ночной вахты. Тия выбежала на палубу, щурясь от яркого солнца, и замерла, поражённая открывшейся картиной.

Берег, к которому они приближались, был совсем не похож на египетский. Вместо привычных пальм и чёрных полос плодородной земли, оставленных разливом Нила, здесь вздымались холмы, покрытые густой зеленью, а за ними, дальше, угадывались горы, чьи вершины терялись в облаках. Вдоль побережья тянулись рощи странных деревьев с искривлёнными стволами, из которых, как знала Тия по рассказам купцов, добывали мирру и ладан. Воздух был наполнен не только солёным дыханием моря, но и сладковатым, чуть терпким ароматом смол и цветущих кустарников.

Но самое удивительное открылось, когда караван из пяти кораблей подошёл ближе. Береговая линия здесь была не сплошной, а разделённой узкой полосой воды, за которой угадывался другой берег. Пролив, как позже объяснил Тие старый кормчий, назывался в этих местах «Врата слёз». Здесь удивительное море очень сильно сужалось, и два берега смотрели друг на друга, разделённые стремительным течением.

На палубе, раздвигая локтями матросов, с оханьем и вздохами появился совершенно измождённый Нехси. Медленно переставляя ноги, он остановился возле Тии.

— Пунт, — сказал он тихо, показывая рукой на оба берега, — это не одна страна, госпожа. Это разные земли, раскинувшиеся по обе стороны пролива. Там, — он кивнул на юго-запад, где за холмами угадывались высокие горы, — живут собиратели ладана и мирры. А там, — он повернулся к северо-востоку, — купцы, которые везут эти товары дальше, в Вавилон и земли хеттов.

Тия смотрела то на один берег, то на другой, и в душе её росло удивление. Она не ожидала, что большая земля, о которой она слышала, как о едином царстве, окажется такой разделённой и многоликой.

— Где мы будем причаливать? — недоумевая спросила она.

— Судя по толпам зевак, нас ждут на свободных причалах на обоих берегах, — ответил капитан. — Вот и лодки для сопровождения подходят.

Тут и Нехси взбодрился:

— Давайте покажем, что пришли с миром ко всем жителям Пунта, проследуем за ними. Я уверен, что они к нам с добром.

Тия кивнула капитану — на корабле он хозяин, пусть поступает, как предусмотрено морскими законами.

— Командуйте, капитан Хнемхотеп, — сказала она.

Капитан поклонился и пошел отдавать распоряжения.

***

Берег, к которому причалили корабли, оказался холмистым и зелёным. На возвышенностях росли те самые деревья, из которых добывали ладан — корявые, с растрескавшейся корой, с беловатой смолой, сочившейся из трещин. Вокруг них вился пряный, дурманящий аромат, смешанный с запахом морской соли и нагретой земли.

Вскоре после высадки представителей головного корабля в сопровождении вооруженных воинов, на берегу появились представители земли Пунта. Их было немного — человек десять, не больше. Они шли без оружия, с пустыми руками, и это был добрый знак. Впереди, под лёгким навесом из разноцветных тканей, которые несли четверо слуг, шёл полноватый мужчина с короткими седыми волосами. Он суетливо поправлял светлую материю, переброшенную через плечо. К его поясу у него был прикреплен кожаный мешочек, на шее покачивалась тяжелая золотая цепь.

Это вряд ли был владыка этих мест, поняла Тия, а всего лишь один из начальников, которому поручили подготовить встречу посланников царицы Хатшепсут. Он приветствовал Нехси и Тию жестом, прижав руку к груди, и произнёс несколько слов на языке, который Тия уже начинала понимать.

— Мы рады встречать вас в нашей великой стране Пунт, посланники великой царицы Хатшепсут. Мы рады видеть всех ваших людей. По приказу нашего повелителя для вас и ваших жен установлены палатки, по обе стороны моря. Всё готово к встрече с властителем этой земли.

Тия удивилась словам о «жёнах», но быстро поняла, что так пунтийцы называли всех женщин экспедиции, независимо от их статуса. Она поклонилась в ответ, стараясь соблюсти местный этикет. Посмотрев на Нехси, она ответила на одном из языков Пунта:

— Мы благодарим вас за гостеприимство и будем рады ответить вам искренностью и щедрыми дарами.

Чиновник суетливо кивнул и жестом пригласил следовать за ним.

***

Палатки, о которых он говорил, были установлены на небольшом возвышении на берегу, откуда открывался вид на пролив и на оба берега. Это было удобное, стратегическое место — отсюда можно было видеть корабли, стоящие на якоре, и наблюдать за прибытием и движением караванов. Палатки были просторными, из плотной, пропитанной чем-то ткани, защищающей от солнца и ветра. Внутри — циновки, низкие столики, кувшины с водой и вином. Всё просто, но с достоинством.

Нехси остался у корабля проследить за разгрузкой подарков для властителей Пунта, а Тия обошла лагерь, проверила, как разместились люди. Матросы и воины были довольны — им выдали свежие лепёшки, финики и козье молоко. Ра'уф приютился на мешке у входа в одну из палаток, и, казалось, был совершенно спокоен.

— О чём ты думаешь, учитель? Тебя что-то беспокоит? — спросила Тия, присаживаясь рядом.

— Думаю, что они встретили нас по обычаю, но не более того, — ответил он. — По тону их голосов я услышал настороженность. Они не доверяют чужеземцам, и особенно тем, кто приходит с таким большим караваном.

— Мы пришли с миром, с подарками, с товарами для торговли, — сказала Тия.

— Они этого ещё не знают, — возразил Ра'уф. — Для них мир — это когда сосед не нападает три года подряд. А мы для них — чужаки, которые разбили их объединённые войска и теперь пришли с другой стороны моря.

Тия вздохнула. Она знала, что старик прав. Путь к доверию будет долгим, и начинаться он должен с малого — с уважения к обычаям, с терпения, с готовности слушать и слышать.

Какое-то время спустя со стороны города начал доноситься шум и возникла какая-то суета. Шум становился все сильнее и громче. Наконец появилась большая процессия с отрядом вооруженных стражников и рабами, несущими две особы на роскошных носилках.

Группа приблизилась к палаткам — их было человек двадцать, не меньше. Тут же мастерски был установлен лёгкий навес из разноцветных тканей и с носилок сошли мужчина и женщина. Мужчина был высок, широкоплеч, с кожей цвета тёмной бронзы и длинными, заплетёнными в множество тонких косичек волосами, уложенными на затылке в замысловатую причёску. На нём была набедренная повязка из белоснежной ткани, расшитая золотыми нитями, и широкий пояс с бронзовыми бляхами. На шее — массивное ожерелье из нефрита и сердолика, а на голове — повязка из леопардовой шкуры, что говорило о его высоком статусе. Рядом с ним стояла женщина, чья внешность поразила Тию ещё до того, как она сошла с носилок. Она была не просто полной — она была огромной, с пышными формами, которые считались в Пунте эталоном красоты и богатства. Её смуглая кожа отливала красноватым оттенком, а волосы, уложенные в невероятно высокую причёску, напоминавшую башню, убраны под сетку из золотых нитей. Платье из тончайшей, почти прозрачной ткани, расшитое бисером, а на руках и ногах — множество браслетов, которые позвякивали при каждом её движении. Это была царица Ати, правительница Пунта, а высокий мужчина, прибывший с ней, был её муж, царь Пареху.

Царь сделал шаг вперёд, прижал руку к груди и произнёс приветствие.

— Добро пожаловать в землю Пунт, посланники великой царицы Хатшепсут. Нам доложили о вашем прибытии. Специально для вас приготовлен дом, достойный тех, кто пришёл с миром.

Тия, благодаря урокам Ра'уфа и долгим тренировкам, отлично всё поняла и ответила на том же языке, старательно выговаривая слова, чтобы не оскорбить хозяев неправильным произношением.

— Мы благодарим вас, великий царь, и вашу супругу, прекрасную царицу Ати. Мы привезли дары от нашей повелительницы Хатшепсут и надеемся, что не слишком вас обеспокоим своим присутствием.

На лице Пареху отразилось удивление — он явно не ожидал, что посланница так хорошо владеет его языком. Он жестом пригласил гостей следовать за ним. Тут же процессия двинулась медленно, чинно в сторону города. К процессии во время следования присоединился запыхавшийся Нехси, что-то беспрестанно бормоча себе под нос. Стражники направо и налево разгоняли толпы людей, проявлявшихся на пути царственных особ.

Гостевой дом, выделенный для Тии находился совсем недалеко от палаток, на соседнем пологом холме. С него открывался вид на море и город, видно было, как воины с кораблей прохаживались вдоль палаток, то и дело вступая в разговор с местными красавицами. Здание было крепким строением из камня и дерева, с плоской крышей и внутренним двориком с небольшим фонтаном. Внутри, несмотря на кажущуюся простоту, было удобно и даже роскошно: мягкие диваны, покрытые яркими тканями, резные столики, на которых стояли вазы со свежими цветами, и мягкие циновки, вытканные замысловатыми узорами.

Тию, Нехси и Ра'уфа провели в главную комнату, где уже были приготовлены угощения: фрукты, лепёшки, кувшины с прохладной водой и сладким вином. Смуглые служанки в белых полосках ткани, которую здесь называли одеждой, бесшумно двигались вокруг, наполняя чаши и поправляя подушки.

— Мы устроим большой совет через два дня, — сказал Пареху, когда все разместились. — За это время вы сможете отдохнуть после долгого похода и подготовиться. Вожди наших племён уже в пути и прибудут к этому сроку. Ваши люди могут со всеми удобствами размещаться в приготовленных для них шатрах (так он назвал установленные платки).

— Благодарю вас, ваше величество. Мы не устали, и готовы к работе в любой момент, — ответила Тия.

Царица Ати, до сих пор молчавшая, вдруг подала голос. Её голос был низким, грудным, с лёгкой хрипотцой.

— Ты очень молода, посланница, — сказала она, и в её глазах, огромных, чёрных, с длинными ресницами, светилось любопытство, смешанное с недоверием. — Нам говорили, что царица Египта отправила кого-то важного, но... ты почти девочка.

Тия выдержала её взгляд.

— Возраст не всегда определяет мудрость, великая царица. — Тия поправила на пальце перстень Хатшепсут, подтверждающий её полномочия, — Я говорю от имени моей повелительницы, и мои слова — её слова. Кроме того, господин Нехси, главный казначей нашей страны и один из руководителей этой экспедиции, всегда готов к обсуждению любых вопросов и тем, связанных с сотрудничеством и торговлей.

Тия повернулась к Нехси и сделала ему полупоклон вежливости.

Ати усмехнулась, но ничего не сказала. Пареху поднялся, давая понять, что аудиенция окончена.

— Сегодня вам нужен отдых, — сказал он. — Завтра мы поговорим о делах. А пока наслаждайтесь нашим гостеприимством.

Когда хозяева ушли, Тия опустилась на диван и выдохнула.

— Они не доверяют тебе, — сказал Ра'уф, садясь рядом. — Я чувствую это. Для царицы Ати ты вроде забавной игрушки. Царь Пареху был вежлив, но насторожен.

— Их понять можно, мы ведь бывшие враги, — ответила Тия. — Но у нас есть два дня, чтобы убедить их в наших добрых намерениях. И совет, на котором я должна буду доказать, что достойна говорить от имени Египта.

— В общем-то я не сомневаюсь, что ты сможешь убедить их в чистоте наших помыслов, — спокойно сказал Ра'уф. — И доказать, что царица не просто так доверяет тебе такие сложные переговоры. В конце концов, ты всегда побеждаешь.

— Самое важное – это убедить их в том, что путь торговли и обмена знаниями намного полезнее недоверия и войн. — Скороговоркой проговорил Нехси и тут же запустил руку в поднос с лепёшками.

Тия посмотрела в окно, где за холмами угадывались горы, покрытые лесом, и подумала о том, что впереди самое трудное — заставить чужих людей, с чужими обычаями и чужими богами, поверить, что женщина может представлять фараона и говорить от его имени.

***

Вечером, когда солнце село и на небе зажглись первые звёзды, Тия вышла во внутренний дворик. Здесь пахло жасмином и чем-то ещё, неуловимым, сладким. В фонтане тихонько журчала вода, на тёплых камнях, свернувшись клубком, лежала ящерица с изумрудной спиной и лениво дышала.

Упрямо наклонив голову вперёд, она вернулась в комнату и легла спать. Переговоры, советы, интриги, всё будет завтра, а сейчас — отдых. Сон… и еще один спокойный день перед бурей.

ГЛАВА 3. Совет вождей

Два дня, отведённые на отдых и подготовку, пролетели незаметно. Тия провела их в напряжённой работе: встречалась с купцами, прибывшими из разных областей Пунта, расспрашивала их о ценах на товары, об обычаях местных племён, о сильных и слабых сторонах их вождей. Она училась различать интонации и жесты, понимать, когда ей говорят правду, а когда лгут из вежливости или из страха. Ра'уф, сидя в тени внутреннего дворика, наставлял её, вспоминая свои молодые годы, когда он сам ходил с караванами в эти земли.

— Главное — не спеши, — говорил он, перебирая чётки. — В Пунте не любят суеты. Слово должно быть взвешенным, как мешок золота на весах. И никогда не перебивай старшего, даже если он не прав. Дай ему договорить, только потом соглашайся или возражай. Терпение здесь ценят больше, чем красноречие.

— А если меня спросят о том, чего я не знаю? — спросила Тия.

— Отвечай, что спросишь у царицы и пришлёшь ответ с гонцом. Это не слабость, это уважение к их важности. Они поймут. В крайнем случае, переадресовывай вопросы Нехси, — Ра'уф услышал шаги входящего казначея и, улыбнувшись, повернул голову в его сторону.

— Да-да, я здесь, — отозвался Нехси, ускоряя ход.

Тия тоже умиротворенно улыбнулась и слегка расслабилась.

***

На вторую ночь Тия почти не спала. Она продиктовала писцу послание к царице и велела срочно его отправить. В письме кратко сообщалось следующее: «Разбили палатки для представителя царицы и всей экспедиции, по обе стороны моря, готовые к встрече властителей этой земли».

Затем она сидела у окна, глядя на звёзды, и повторяла про себя приветственную речь, которую готовила для совета. Рядом, на подушке, спала разноцветная кошка, которая пришла в её покои утром второго дня и теперь все время проводила с ней. Тия погладила её тёплую шёрстку и подумала о том, что даже животные чувствуют её тревогу и стараются утешить.

Утром, когда солнце только поднялось над горами, окрасив их вершины в розовый цвет, во дворе собрались многие из посольства. Жрецы принесли жертвы богам и провели обряд богу Амону. Настроение у всех было приподнятое, ощущалась легкая нервозность. Вскоре за посольством прибыли провожатые. Это были молодые воины в набедренных повязках из леопардовых шкур, с копьями в руках и бронзовыми браслетами на запястьях. Они низко поклонились Тие и жестом пригласили следовать за ними.

Тия тут же вызвала помощника и казначея своего посольства и дала им короткие указания насчет подарков для царя Пареха, царицы Ати и четырнадцати вождей племен всех земель Пунта. В сопровождении Ра’уфа, двух жрецов, нескольких воинов с мечами и рабов с подарками процессия выдвинулась ко дворцу совета.

Место совета находилось в центре города, в большом каменном здании, которое местные жители называли Домом Говорящих. Это было одно из немногих сооружений в Пунте, сложенное из тёсаного камня, а не из дерева и глины. Стены его были украшены резьбой, изображавшей сцены охоты и сбора благовоний, а перед входом стояли два огромных столба, увенчанных фигурами священных птиц с расправленными крыльями.

Внутри Тию встретил полумрак и сладковатый запах, такой густой, что в первые мгновенья перехватывало дыхание. Пол был выложен каменными плитами, поверх которых местами были разостланы циновки из пальмовых листьев. Вдоль стен, на низких помостах, уже сидели вожди — человек двадцать, не меньше. Все они были в богатых одеждах: набедренных повязках из тонкой ткани, расшитых золотом и бисером, с массивными ожерельями из лазурита, сердолика и слоновой кости. Некоторые носили высокие головные уборы из страусовых перьев, другие — повязки из леопардовых шкур, что указывало на их ранг и военные заслуги.

В центре, на самом высоком помосте, восседали царь Пареху и царица Ати. Царь сегодня был облачён в белую набедренную повязку и широкий плащ из тёмно-синей ткани, расшитой золотыми звёздами. На его голове красовалась тиара из золота и лазурита, а в руке он держал скипетр из чёрного дерева, увенчанный внушительной фигурой темно-серого слона. Царица Ати блистала в платье из тончайшей ткани цвета спелого граната, которое облегало её пышные формы и ниспадало до самых щиколоток. На её шее сверкало массивное ожерелье из золотых пластин и драгоценных камней, а на пальцах — десятки колец, позвякивающих при каждом движении. Её знаменитая причёска, похожая на башню, убрана под сетку из золотых нитей и украшена перьями экзотических птиц.

Тия остановилась на мгновение, чтобы оглядеться. На ней было платье из тонкого белого льна, расшитое золотыми лотосами по подолу и рукавам. Рыжие волосы убраны в высокую причёску, перевитую золотой лентой, на шее — изумрудное ожерелье, на пальце — перстень с печатью царицы. Справа рядом с ней, опираясь на посох, шёл Ра'уф, одетый в простую, но дорогую накидку из тёмно-синей шерсти. Слепые глаза его были обращены прямо на царя, и казалось, что он видит его лучше, чем все зрячие в этом зале. Слева шли казначей Нехси и главный жрец миссии, оба надевшие свои самые богатые одежды. Следом за ними шли помощники и замыкали процессию рабы с корзинами и ящиками с подарками, золотом и украшениями.

— Великий царь Пареху, прекрасная царица Ати, вожди племён земли Пунт, — начала Тия, низко поклонившись. — Я приветствую вас от имени моей повелительницы, царицы-фараона Хатшепсут, Владычицы Верхнего и Нижнего Египта, Возлюбленной Амона. Она отправила меня к вам с миром и дружбой, и я надеюсь, что наш разговор принесёт пользу всем нашим народам.

Она говорила на языке Пунта, старательно выговаривая каждое слово, и вожди, сидящие в зале, зашептались, удивлённые тем, что чужеземка так хорошо владеет их речью. Царь Пареху кивнул, приглашая её продолжать.

— Моя повелительница, — Тия подошла к длинному столу, стоящему в центре зала, и развернула свёрток с дарами, — дарит вам эти знаки своей дружбы.

Тут же подкатился Нехси и помог стянуть расшитое покрывало с даров. Помимо золотых браслетов, которые выложила Тия с краю, из-под покрывала показались тонкие льняные ткани, расшитые замысловатыми узорами, амулеты, бронзовые таблички с божественными письменами и изображениями крылатого скарабея — символа вечной жизни. Вожди переглядывались, рассматривая дары. Царица Ати взяла один из браслетов, поднесла к свету, и её глаза, огромные, чёрные, загорелись алчным блеском.

— А что вы хотите получить взамен? — спросил один из вождей, старый, с седой бородой, заплетённой в тонкие косички.

— Мы хотим торговать, — ответила Тия. — Мы хотим покупать у вас благовония, чёрное дерево, слоновую кость и экзотических животных для садов царицы. А взамен мы будем давать вам золото, ткани, оружие и ремесленников, которые смогут научить вас новым ремёслам.

— Торговля — это хорошо, — сказал другой вождь, помоложе, с лицом, изрезанным шрамами. — Но почему царица Египта прислала женщину? Это дело мужчин. Где её военачальники? Где её писцы?

В зале повисла тишина. Тия почувствовала, как десятки глаз впились в неё — оценивающе, недоверчиво, враждебно. Царь Пареху молчал, и его молчание было красноречивее любых слов.

— Потому что моя повелительница доверяет женщинам, — спокойно ответила Тия, выдерживая взгляд говорившего. — И потому что я говорю её голосом. Мои слова — её слова. Мои обещания — её обещания. Если вы сомневаетесь во мне, вы сомневаетесь в ней. Кроме того, с нами прибыл главный казначей царицы Хатшепсут господин Нехси. Он имеет полное право решать любые возникающие вопросы и наделен всеми полномочиями для ведения любых переговоров наряду со мной.

Вождь с седой бородой покачал головой.

— Мы не сомневаемся в твоей царице. Мы слышали о её подвигах. Но ты... ты слишком молода и слишком неопытна, чтобы вести такие переговоры. Где твои воины? Где твоя свита? Мы видим только старика с палкой да разодетого жреца. Рабы не в счет, они не свита. Жрец при таких словах недовольно сморщился и отступил на шаг назад.

Ра'уф, стоящий у двери, чуть заметно усмехнулся, но промолчал. Нехси, видя, что переговоры получили неожиданное препятствие, решил было вступить в диалог с седобородым вождем и Тия уже открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент из задних рядов поднялся человек, которого она не заметила сразу. Высокий, с широкими плечами, в накидке из леопардовой шкуры, с лицом, изрезанным глубокими морщинами. В его глазах, маленьких, чёрных, светилась не враждебность, а что-то другое — уважение, смешанное с любопытством.

— Я знаю эту девушку, — сказал он, и голос его, низкий, с хрипотцой, разнёсся по всему залу. — Я видел, как она умеет стоять за себя в бою. Я видел, как она выстояла и выжила в плену. Я знаю, как она защищала свой храм от тех, кто хотел его разрушить.

Это был Арбааб. Великий вождь, тот самый, который когда-то держал Тию в темнице, а потом, был побеждён Хатшепсут и признал власть Египта. Теперь он стоял перед ней, и в его взгляде не было ни злобы, ни презрения — только суровая, мужская признательность.

— Если она говорит от имени царицы, значит, она говорит правду, — продолжил Арбааб, обводя взглядом собравшихся. — Я поручился за неё. И я советую вам прислушаться к её словам.

В зале снова зашептались, но теперь в этих шёпотах слышалось не недоверие, а недоумение. Арбааб был уважаемым человеком, его слово имело вес. Если он поручился за чужеземку, значит, она действительно чего-то стоила. Но чего?

Царь Пареху поднял руку, призывая к тишине.

— Мы продолжим переговоры завтра, — сказал он. — А сегодня — пир в честь наших гостей. Пусть все готовятся. Это будет достойное зрелище.

Тия поклонилась и, сопровождаемая взглядами вождей, вышла из зала. На улице, под палящим солнцем, она остановилась, прислонившись к каменной стене.

— Ты была великолепна, — сказал Ра'уф, подходя к ней.

— Они не верят мне, — ответила она. — Они смотрят на меня как на девчонку, которая приехала поиграть во взрослые игры.

— Потому что они тебя не знают, — возразил старик. — Но Арбааб знает. И его слово — это твой щит. Не переживай, первый шаг сделан, и ты не оступилась. Нас ждёт пир, и на пиру мы должны быть веселы и дружелюбны, даже если внутри нас гложет тревога. Да, и проголодался я, честное слово, могу собаку пунтовскую съесть.

Тия выпрямилась, поправила платье и улыбнулась. А улыбка была такая, что сразу становилось ясно — она справится.

— Ну, умеешь ты подбодрить, учитель.

Она взяла его под руку, и они пошли обратно в гостевой дом, где их уже ждали служанки с кувшинами прохладной воды и ароматными маслами. Впереди был пир, а за пиром — новые испытания. Было понятно, что самое трудное ещё впереди.

ГЛАВА 4. Вызов

Пир, устроенный в честь посольства, длился до глубокой ночи, но Тия не помнила ни вкуса еды, ни звуков музыки. Мысли её были заняты другим — взглядами вождей, их недоверчивыми улыбками, их оценивающими шёпотами. Она чувствовала, что завтрашний день принесёт нечто большее, чем просто переговоры. Что-то, что проверит её не только как посла, но и как человека.

Утром, едва солнце позолотило верхушки гор, за посольством пришли. Не провожатые с копьями, а трое старейшин в белых одеждах, с посохами из чёрного дерева и лицами, напоминающими маски. Они молча поклонились Тие и жестом пригласили следовать за ними. Тия было собралась позвать с собой Нехси и Ра’уфа, но главный из старейшин тотчас вытянул руку ладонью к ней и отрицательно покачал головой из стороны в сторону: «Нет». Она должна была идти одна.

Её сопроводили в тот же Дом Говорящих, где накануне заседал совет. Но теперь зал был почти пуст — только царь Пареху, царица Ати и несколько старейшин сидели на помостах, глядя на неё с тем же выражением, с которым смотрят на подопытное животное, готовое к испытанию.

— Мы думали всю ночь, — начал царь Пареху, когда Тия опустилась на колени перед ним. — Твои слова красивы, посланница. Но слова — это ветер. Он дует и улетает, не оставляя следа. Мы хотим видеть не слова, а дела.

Тия подняла голову.

— Какие дела, великий царь?

— Ты говоришь, что твоя повелительница Хатшепсут сильна. Что она воин, правитель, строитель. Но ты — её посланница. Ты должна доказать, что достойна говорить от её имени. — Он помолчал и потупил глаза, в которых мелькнуло что-то похожее на оправдание. — Таков наш обычай, посланница.

— Я понимаю, — тихо сказала Тия. — Что я должна сделать?

Царица Ати поднялась, и её низкий, грудной голос громко прозвучал в тишине зала.

— Многие племена нашей страны живут охотой. Они могут целыми днями выслеживать зверя, чтобы добыть его для своих людей. Иногда на нас нападают дикие племена, живущие по своим законам, и с ними приходится сражаться. Поэтому в нашей стране больше всего ценятся мужская сила, ловкость и меткость. Когда происходят такие важные события, как сейчас, и в Пунте собираются представители разных племен, мы проводим различные состязания. В них участвуют воины и охотники, чтобы определить лучших из лучших. По традиции проводятся несколько испытаний. Обычно это стрельба из лука, метание ножа и... — она замялась, глядя на мужа. — И битва мудрецов. Не всё решается силой, посланница. Так ведь? Иногда ум важнее мышц.

— Я согласна, — сказала Тия, не раздумывая. — Когда?

— Завтра на рассвете, — ответил Пареху. — На площади перед дворцом. Весь город будет смотреть. Если ты победишь, твоё слово будет весить столько же, сколько слово любого из наших вождей. Если нет... — он развёл руками, — если нет, ты вернёшься в Египет с пустыми руками. Ты можешь выставить вместо себя любого воина из твоего окружения, это не запрещено.

Тия поклонилась.

— Спасибо за великую честь, ваше величество, я, с вашего позволения, буду готова сама.

Она вышла из зала, чувствуя, как дрожат колени, но шла прямо с высоко поднятой головой. Ра'уф и Нехси ждали её у входа. Один опирался на посох, второй заботливо скороговоркой спросил:

— Ну? Что там?

— Три испытания, — ответила Тия. — Завтра на рассвете. Лук, нож и битва мудрецов.

— Битва мудрецов? — Ра'уф нахмурился. — Это еще что такое?

— Царица Ати предложила. Говорит, ум всегда важнее мышц.

— Умная женщина, — усмехнулся старик. — Не зря она правит вместе с мужем.

Они пошли обратно в гостевой дом. По пути Тия молчала, перебирая в голове всё, что знала о стрельбе из лука и метании ножа. Она была хороша в этом, но не идеальна. Ра'уф учил её точности, но состязаться с воинами, которые с детства держат оружие в руках, было страшно. Нехси всю дорогу цокал языком, что-то беспрестанно бормоча.

— Сдаётся мне, ты боишься, девочка, — сказал Ра'уф, когда они вошли во внутренний дворик.

— Да, — честно призналась Тия. — Очень.

— Это хорошо. Страх заставляет собраться. Если бы не боялась, ты бы проиграла.

— У нас двести отборных воинов, каждый из которых может показать, как надо по-настоящему владеть оружием. — Вдруг отважно предложил Нехси.

— Увы, не наш вариант. Вернее, не мой, — сказала Тия. — Они специально для меня это придумали. Мне никак нельзя отказаться.

Она опустилась на циновку, обхватив колени руками.

— Что мне делать, учитель?

— Вспоминать, чему я тебя всегда учил. У нас есть целая ночь. Этого достаточно, чтобы напомнить глазам и рукам о том, зачем они вообще тебе нужны. Но сначала — ужин. На голодный желудок стрелы летят криво. Что-то кухня наших гостеприимных хозяев мне не очень понравилась. Мясо оленя, мясо быка, мясо барана, мясо обезьяны, мясо слона… Для меня это слишком.

Они поужинали во флигеле внутреннего дворика, где служанки накрыли низкий стол лепёшками, сыром, финиками и кувшином прохладного козьего молока. Тия ела без аппетита, но заставляла себя — Ра'уф был прав, силы нужны были не только мышцам, но и духу.

А потом через задние ворота они вышли на берег, где волны тёплого моря лениво накатывали на песок, оставляя на нём полосы пены и обломки раковин. Здесь, вдали от любопытных глаз, можно было тренироваться без свидетелей.

Ра'уф достал из мешка, который прихватил с собой, несколько метательных ножей и небольшой лук — не боевой, а тренировочный, с тугой тетивой и лёгкими стрелами.

— Начнём с ножей, — сказал он. — Твоя рука помнит?

Тия взяла нож, взвесила на ладони. Он был хорошо сбалансирован, с деревянной рукоятью, утяжеленной медными пластинами и обмотанной сыромятной кожей, и узким, остро наточенным лезвием. Она сделала несколько пробных движений, привыкая к весу.

— Помню, — ответила она.

— Тогда покажи.

Ра'уф отошёл на несколько шагов, остановился и, вытянув руку, указал на песок.

— Наверняка здесь должны быть раковины. Видишь ли ты какую-нибудь побольше?

— Вижу.

— Отойди на десять шагов и попади в неё.

Тия замерла, сосредоточилась. Рука с ножом плавно пошла назад, потом вперёд, и нож, сверкнув в тусклом свете круглой Луны, вонзился в песок в двух пальцах от раковины.

— Не попала, — сказал Ра'уф. — Давай-ка, ещё раз.

Она метала снова и снова, пока рука не начала ныть, а пальцы — покрываться мозолями. Иногда ножи попадали в цель, иногда — нет. Ра'уф молча подносил ей новые, и она продолжала. Ровно до тех пор, пока не разбила 10 ракушек подряд.

Потом была стрельба из лука. Тия вставала на колено, натягивала тетиву, целилась в кружок, нацарапанный ножом на сухом дереве, и отпускала стрелу. Первые несколько раз пролетели мимо, и Ра'уф, слыша звук их падения, только качал головой.

— Ты дёргаешься в момент выстрела, — сказал он. — Расслабь руку. Представь, что ты не стреляешь, а просто отпускаешь птицу. Птица сама знает, куда лететь. И стреляй стоя, что это за новые веяния?

Тия закрыла глаза, сделала глубокий вдох и выдох. Представила, что стрела — это не оружие, а продолжение её мысли. Открыла глаза, прицелилась, отпустила.

Стрела вонзилась в самую середину мишени.

— Запомни, ты всегда можешь лучше, — сказал Ра'уф. — Ещё.

Она стреляла, пока не начало светать, пока пот не стал заливать глаза, пока плечо не начало гореть огнём. К концу тренировки она уже могла попадать в цель с десяти шагов, с двадцати, с тридцати. Не всегда, но чаще, чем промахивалась.

— Достаточно, — сказал Ра'уф, когда утренняя прохлада начала отступать под натиском солнечных лучей. — Сегодня ты покажешь всё, на что способна. Сейчас пойди проведи время в воде и постарайся не думать ни о чем.

— Как я могу не думать? — спросила Тия, опускаясь на песок.

— Плавай, пой, танцуй, ешь. Делай что угодно, только не вспоминай о наступившем дне. Страх питается мыслями. Чем больше ты думаешь, тем он сильнее.

Тия легла на песок, глядя в небо. Звёзды уже скрылись с бледного, ещё не успевшего окончательно проясниться небосвода. На северном берегу у палаток их экспедиции еще горели костры. А здесь, на этом берегу, её ждали испытания.

— Я справлюсь, — прошептала она. — Я должна.

Из темноты донёсся голос Ра'уфа:

— Конечно, справишься. Я же не зря тебя учил.

«Как он все слышит?» — подумала она. Тия улыбнулась, закрыла глаза и тут же поднялась и твердо пошла в направлении своего временного дома в Пунте.

ГЛАВА 5. Две мишени

Рассвет наступил внезапно, как это часто бывает в южных широтах. Ещё минуту назад звёзды мерцали на тёмном небе, и вдруг горизонт вспыхнул золотом, и солнце выкатилось из-за гор, окрасив вершины холмов в розовый цвет. Тия так и не сомкнула глаз. Она лежала в своей спальне, глядя в потолок и настраивала себя на состязания. Каждый совет, каждое замечание, каждый упрёк Ра'уфа — всё это перекатывалось в её памяти, как тяжёлые камни, которые нужно было упорядочить и сложить в ровную стену.

Когда она вышла во дворик, Ра'уф уже сидел на камне у входа, опираясь на посох. На нём был привычный схенти и накидка из тёмной шерсти, защищающая от утренней прохлады. Его лицо, как всегда, было непроницаемо, но Тия чувствовала в нём спокойную уверенность, которая передавалась и ей.

— Готова? — спросил он.

— Готова, — ответила она, но голос её дрогнул, выдав волнение.

Ра'уф услышал эту дрожь и чуть заметно наклонил голову.

— Ты волнуешься перед первым испытанием, и это правильно, — сказал он. — Но я хочу, чтобы ты кое-что знала о тех, с кем тебе предстоит состязаться.

Он помолчал, собираясь с мыслями и привычно перебирая чётки.

— Сначала скажу про ножи, — продолжил он. — Думаю, с ножом ты их уделаешь всех. Эти воины умеют охотиться с ножом, сражаться на короткой дистанции, но метать — нет. Это не в их культуре. Им это просто не нужно, потому что для дальних целей у них есть лук и стрелы. Твои навыки для них будут диковинкой. Так что будь готова к первой победе и не сомневайся в себе.

Тия внимательно слушала, стараясь запомнить каждое слово, но Ра'уф ещё не закончил. Он поднял своё незрячее лицо к небу, словно ища там подтверждение своим мыслям, и заговорил снова, но теперь в его голосе слышалась непривычная мягкость.

— А вот что касается лука... И луком они стреляют лучше тебя — даже не спорь. Они, наверное, лучшие охотники в мире, которых я когда-либо встречал. Они с рождения учатся не только стрелять, но и делать луки и стрелы, выбирать правильное дерево, правильно высушивать тетиву. Для них лук — это возможность жить, добывать пищу, защищать свои семьи.

Он вздохнул и повернулся к ней, слепой, но видящий больше, чем любой зрячий.

— Так что тебе поможет только твоя исключительная упрямость, твоя концентрация и... везение. Не смотри на меня так, — добавил он, почувствовав её тревогу. — Я не хочу тебя огорчать или запугивать. Просто прошу: верь в себя и сделай, что можешь. Ты всегда почему-то делаешь намного больше, чем можешь на самом деле. Я не знаю, как у тебя это получается, но это факт.

Тия стояла, переваривая услышанное, и на лице её отразилась целая буря чувств — от признательности до лёгкой досады.

— Вот подбодрил так подбодрил прямо перед выходом, — сказала она с недовольной интонацией, хотя в глазах её уже загорался знакомый упрямый огонь. — Спасибо, учитель.

— Не за что, — невозмутимо ответил Ра'уф. — Видишь ли, старики всегда говорят правду. Это не всегда приятно, но честно.

В эту минуту по ступеням дома своим быстрым шагом, почти вприпрыжку спустился Нехси. Он сразу же с неизменной обезоруживающей улыбкой выпалил:

— Ну, что? Победим их всех сегодня!!!

Тия невольно улыбнулась, чувствуя, как напряжение отпускает её. Она поправила кожаный ремешок, стягивающий волосы, проверила, на месте ли нож на поясе, и глубоко вздохнула.

— Победим. Непременно победим! Ладно, будущие победители, как бы уже пора идти. Проводите меня?

— Мы готовы. Да, Ра'уф? — тут же ответил, глядя на старика Нехси.

— Это, да. Мы с Нехси всегда рядом, — ответил старик, поднимаясь и опираясь на посох. — Я так точно. Даже когда меня и не видно.

***

Площадь перед дворцом, где должны были проходить состязания, уже была заполнена народом. Тысячи жителей земли Пунт собрались посмотреть на чужеземку, которая осмелилась бросить вызов их воинам. Тия заметила среди толпы знакомые лица — купцы, с которыми она встречалась в предыдущие дни, служанки из гостевого дома, воины из отряда, сопровождавшего посольство. Все они смотрели на неё с любопытством, смешанным с недоверием.

В центре площади, на возвышении, обтянутом леопардовыми шкурами, восседали царь Пареху и царица Ати. Царь в парадном облачении — набедренная повязка из золотой парчи, нагрудник с изображением священного дерева, головной убор из страусовых перьев. На царице многослойное платье из тонкой ткани, расшитое бисером и золотыми пластинами. Её знаменитая причёска, похожая на башню, под сеткой из золотых нитей была украшена живыми цветами.

Рядом с ними, на нижних помостах, расположились вожди племён, среди которых Тия увидела и Арбааба. Он сидел, скрестив ноги, и смотрел на неё с выражением, в котором смешались надежда и тревога. Арбааб кивнул в знак приветствия, когда их взгляды встретились.

Первым состязанием была стрельба из лука. Тия знала, что это испытание не столько на точность, сколько на выдержку. Здесь важно было не дрогнуть, не сбиться от шума толпы, не обращать внимания на выкрики насмешников.

Противником ей назначили молодого воина по имени Маху, одного из лучших лучников, известного своей меткостью. Он был высок, строен, с длинными, туго заплетёнными косами, падавшими на плечи. На нём была только набедренная повязка из белой ткани, открывающая мускулистые руки и грудь. Лук его был сделан из рога антилопы и дерева, тетива туго натянута, стрелы с перьями коршуна лежали у его ног в кожаном колчане.

Он посмотрел на Тию с лёгким пренебрежением, которое быстро сменилось недоумением, когда девушка взяла свой лук — изогнутый, с бронзовыми накладками, сделанный специально для неё по приказу Хатшепсут..

— Ты стреляла в цель раньше, чужеземка? — спросил он, усмехаясь.

— Стреляла, — спокойно ответила Тия, не отводя взгляда. — И не только в мишень.

Маху хмыкнул, но ничего не сказал.

Первая мишень была неподвижной — деревянный щит с нарисованным кругом, установленный на расстоянии двадцати шагов. Маху стрелял первым. Он долго прицеливался, натягивая тетиву до уха, и наконец отпустил стрелу. Она вонзилась в самый центр круга, почти точно в центр. Толпа загудела, и некоторые воины, пришедшие поддержать соплеменника, закричали от восторга.

Тия встала на линию. Она не торопилась — подняла лук, прицелилась, но тут же опустила. Сделала глубокий вдох, потом выдох, и снова подняла. Толпа затихла, ожидая. В этой тишине Тия почувствовала, как её учащённое сердцебиение постепенно успокаивается. Она вспомнила слова Ра'уфа: «Представь, что ты не стреляешь, а просто отпускаешь птицу. Птица сама знает, куда лететь».

Она отпустила стрелу.

Та вонзилась рядом со стрелой Маху, в ту же точку, почти касаясь её. Толпа ахнула. Ничья — так решили старейшины, которые судили состязание.

Маху нахмурился. Ему не понравилось, что девчонка показала такой же результат, что и он.

— Вторая мишень будет на тридцати шагах, — объявил царь Пареху.

Маху стрелял снова. На этот раз его стрела дрогнула в полёте и вонзилась чуть ниже центра. В его глазах мелькнуло раздражение — он знал, что мог лучше, но волнение взяло верх.

Тия встала на линию. Она смотрела на мишень, на круг, нарисованный углём на деревянном щите, и вдруг поняла, что не может сосредоточиться. Мысли путались, руки слегка дрожали. Она снова вспомнила уроки Ра'уфа, его спокойный голос, его железную уверенность в ней. Зажмурилась на мгновение, представляя, что мишень — это её цель, её враг, её сомнения. Открыла глаза и спустила тетиву.

Стрела вонзилась точно в центр — лучше, чем у Маху. Толпа замерла, а потом взорвалась криками. На этот раз кричали не только хозяева этой земли, но и египетские воины, пришедшие поддержать свою начальницу.

Маху побледнел. Его самолюбие было уязвлено, но он был воином и умел проигрывать с достоинством. Он поклонился Тие и отошёл в сторону, уступая место следующему состязанию.

Царь Пареху поднял руку.

— Первое испытание пройдено, — объявил он. — Посланница Египта доказала, что её рука тверда и глаз точен. Но впереди — метание ножа. Готова ли ты к нему, чужеземка?

— Готова, — ответила Тия.

Царица Ати, сидящая рядом с мужем, чуть заметно улыбнулась. В её улыбке было что-то, чего Тия не могла понять — может быть, одобрение, может быть, предвкушение.

Она отошла из центра поля в тень, где её ждал Ра'уф. Старик молча протянул ей её нож, которым она часто пользовалась в тренировках, её любимый с деревянной рукоятью, обмотанной кожей и ещё несколько других в плетёной корзине.

— Ты хорошо стреляла, — сказал он. — Но нож — это другое. Это не про точность, это про близость. Ты должна чувствовать его, как часть себя.

— Я помню, учитель. Послушай сейчас, что я скажу: «Будь уверен — не подведу».

— Тогда иди и побеждай, — он сказал это нарочито громко, чтобы все рядом сидящие слышали.

Тия кивнула и вернулась на линию, где уже стоял её новый противник — коренастый воин с короткими, курчавыми волосами и руками, покрытыми шрамами. Его звали Небси, и он был известен тем, что мог попасть ножом в любую мишень с десяти шагов.

Он посмотрел на Тию с откровенным любопытством.

— Ты маленькая, — сказал он. — И тонкая. Такие обычно не метают ножи.

— Обычно — не значит никогда, — ответила Тия. — Показывай своё мастерство, воин.

Мишенью для ножей служили толстые деревянные чурбаки, установленные в ряд. Нужно было попасть в каждый по очереди, с расстояния в пятнадцать шагов. Небси справился быстро — его ножи летели один за другим, вонзаясь в дерево с глухим, уверенным стуком.

Подошла очередь Тии. Она сосредоточилась, вынула нож, взвесила на ладони, почувствовала его баланс, его тяжесть. Потом, не целясь, как её учили, бросила. Нож описал дугу и с мягким «чвяк» вошёл в первый чурбак. Второй, третий, четвёртый — всё повторилось без промаха. Последним она метнула свой любимый и надежный нож. Он вошёл ровно в то место, в котором торчал нож Небси, издав металлический звук. Небси смотрел на неё с уважением, смешанным с лёгкой завистью.

— Ты хорошо обучена, — сказал он. — Кто твой учитель?

— Слепой старик из Нубии, — ответила Тия, кивнув в сторону Ра'уфа.

Небси посмотрел на старца, прищурился, но ничего не сказал. В его культуре не принято было задавать лишние вопросы.

Тия неторопливо прошагала к последней мишени, выдернула из неё оба клинка — свой и Небси — и замерла на мгновение. Потом, словно приняв какое-то внутреннее решение, поцарапала в центре чурбака своим ножом небольшой кружок — ровный, неглубокий, вставила в него тонкое серебряное колечко с пальца. Отошла на шаг, оглядела свой замысел, поправила ногтем край и, удовлетворённая, неторопливо вернулась назад.

Она протянула нож Небси рукоятью вперёд. Тот взял, с недоумением разглядывая царапину на мишени.

Тия повернулась к Пареху.

— Великий царь, — сказала она громко, так, чтобы слышали все. — Разреши мне предложить ещё одно испытание с ножом.

Пареху приподнял бровь. В его чёрных глазах мелькнул живой интерес — как у кота, который увидел необычную птицу.

— Интересно, — протянул он, поглаживая подбородок. — Что это ты задумала, посланница?

Он повернулся к царице Ати, ища в её лице подсказку. Та сидела с лёгкой улыбкой, которая как бы означала: «Смотри, сейчас будет что-то занятное».

— Я предлагаю метнуть нож на то же расстояние в одну мишень, — сказала Тия, сказала Тия, спокойно глядя в глаза соперника. — Один раз. Но... с завязанными глазами.

Тишина упала на площадь, как тяжёлое одеяло. Даже ветер, казалось, замер, чтобы расслышать.

Небси поперхнулся воздухом. Кто-то из воинов хмыкнул. Парах перестал гладить подбородок и уставился на Тию так, будто видел её впервые.

— С завязанными глазами? — переспросил он медленно. — Ты уверена, женщина из Египта? Нож не спрашивает, видишь ты или нет. Он просто летит.

— Я знаю, — ответила Тия. — Мой учитель, великий воин Ра’уф, слеп. Он научил меня, что истинная цель — не там, куда смотрят глаза. Она там, где её чувствует рука.

Ати кивнула едва заметно. Парах переглянулся с ней, потом махнул рукой.

— Пусть будет так. Принесите повязку!

Вокруг поля зашумела толпа. Стоявшие поближе, поняли в чем дело и теперь охотно передавали задним смысл происходящего.

Тие плотно завязали глаза — тёмно-синей полосой льна, пропитанной пальмовым маслом, чтобы не просвечивало. Мир исчез. Остались только звуки: дыхание толпы, шорох песка под ногами, далёкий крик чайки с моря.

— Дай мне мой нож, — попросила Тия.

Небси вложил рукоять в её ладонь. Она провела пальцами по лезвию — каждая зазубринка знакома до боли. Потом встала в стойку. Не как воин — как танцовщица. Ноги на ширине плеч. Дыхание — ровное, глубокое. Ра'уф когда-то учил её: «Слепой видит не глазами, а телом. Ты должна стать ножом, Тия. Почувствовать мишень внутри себя».

Она представила чурбак. Не тот, что видела минуту назад, а тот, который знала на ощупь. Его корявую кору. Запах сырого дерева. Расстояние — пятнадцать локтей. Ветер — с левого бока, слабый, почти не сбивает.

Тия подняла нож.

Мгновение — бесконечное, как вся жизнь. Потом — бросок.

Она не слышала полёта. Только глухой, влажный удар — «чвяк» — а следом другой звук, которого никто не ожидал: металлический звон.

Нож Тии вошёл ровно в то самое колечко, которое она подвесила на чурбак. И расколол его пополам. Две половинки мишени мягко упали на песок.

Тишина длилась три удара сердца. Потом толпа взорвалась.

Крики. Визг: «Она попала!». Воины хлопали себя по ляжкам, женщины подбрасывали вверх охапки пальмовых листьев. Даже жрецы, хранившие до этого каменное безмолвие, переглянулись с неподдельным изумлением.

Небси медленно подошёл к расколотому чурбаку, поднял обломки колечка, повертел в руках. Потом посмотрел на Тию — и, впервые за весь день, улыбнулся. Не как соперник. Как ученик, который увидел учителя.

— Теперь я знаю, почему твой учитель слепой, — сказал он тихо. — Он не видел, чтобы ты лучше видела. Ты победила, Тия из Египта! — И глубоко с уважением поклонился ей.

Тия сама развязала повязку, проморгалась и с удовлетворением посмотрела на результат. Кольцо было рассечено точно пополам — идеально, как лезвием хопеша.

Судьи — трое старейшин с седыми бородами, в накидках из леопардовых шкур — совещались не дольше нескольких вдохов. Потом старший поднял руку и провозгласил:

— Нож Тии из Египта — в центре мишени. Нож рассек серебряное кольцо на две равные части. Нож Небси — в ножнах. Победитель — посланница фараона!

Царь Пареху поднялся с места.

— Ты прошла два испытания, посланница, — сказал он. — И твоё имя уже звучит в устах наших воинов как имя достойного противника. Но третье испытание — не менее сложное. Оно не для рук и глаз, а для ума и сердца. Завтра на рассвете ты встретишься с советом мудрых. Будь готова.

Тия поклонилась.

— Я буду готова, великий царь.

Она повернулась и поднялась по небольшой лестнице к Ра'уфу, который при приближении ученицы поднялся с места.

— Спасибо, учитель, — произнесла Тия.

— Вот это подарок, так подарок. Однако, не я метал ножи, а ты. Так что ты себя благодари. — Как всегда недовольным скрипучим голосом ответил старый слепой нубиец.

— Тия, ну, ты даешь! Об этом нашей Повелительнице будет доложено в самых ярких словах. Вот так молодчина! — Нехси также не смог устоять от удивления и похвалы.

Улыбнувшись, Тия взяла старика и казначея под руки, и они втроём пошли прочь с площади, чувствуя на себе сотни глаз. Среди них был и взгляд царицы Ати — долгий, изучающий, почти материнский. Тия чувствовала его и не знала, как истолковать, решив, что узнает об этом завтра. А пока — нужно было отдыхать и готовиться к последней, самой важной битве. Битве слов, а не оружия.

ГЛАВА 6. Мудрость посла

Совет вождей собрался на третий день после состязаний. Место для него выбрали не случайно — большой круглый зал в доме царя и верховного вождя Пареху, правителя Пунта, чьё имя произносили с уважением на всех караванных тропах от Красного моря до истоков Нила. Зал был сложен из тёмного, почти чёрного дерева, привезённого из глубин континента, и украшен резными колоннами, изображавшими слонов и львов. В центре помещения, под высоким потолком, из которого свисали пучки ароматных трав, стоял низкий круглый стол из полированного чёрного базальта. Вокруг него, на толстых циновках из пальмовых листьев, лежали шкуры леопардов, а поверх них были разложены мягкие подушки из верблюжьей шерсти, расшитые золотыми нитями и бисером.

Вожди заняли свои места задолго до рассвета. Их было двенадцать — по числу главных племён Пунта, — и каждый прибыл в лучших одеждах, чтобы показать могущество и богатство своего народа. На мужчинах были плотные набедренные повязки из ткани, окрашенной в красный, желтый и коричневый цвета, с золотыми подвесками на поясах. Их длинные волосы, собранные в тугие пучки на затылках, были умащены благовониями и перевиты кожаными шнурками. На груди у каждого висели амулеты из слоновой кости и различных каменьев — знаки их сана. Некоторые, следуя древней традиции, носили небольшие аккуратные бородки, заплетённые в тонкие косички, придававшие их лицам сходство с изображениями их древних царей на стенах храмов.

Царица Ати, супруга Параха, восседала на отдельном возвышении справа от вождя. Её фигура в платье из тонкой золотой сетки, надетое поверх белого льняного хитона, продолжала поражать своей величественной полнотой. Голову украшала высокая тиара из страусовых перьев и рубинов. Её лицо, смуглое и гладкое, украшала роспись, сделанная красной охрой, а толстые запястья обвивали десятки искусно сделанных браслетов.

Сам Пареху, царь и верховный вождь, сидел в центре, на резном кресле, покрытом шкурой редкой пятнистой кошки. На его груди висела массивная золотая пластина с изображением солнца и луны — символ его власти над землёй и небом. Обстановка была торжественной и напряженной.

Тия вошла в зал в сопровождении семенящего Нехси и Ра'уфа, которые держался рядом, опираясь на эбеновый посох. На ней было лучшее льняное платье цвета слоновой кости, расшитое по подолу и рукавам золотыми нитями, изображающими цветы лотоса. Рыжие волосы она убрала под косынку, перевитую золотым шнуром, а на шею надела своё любимое изумрудное ожерелье, подаренное царицей. На поясе, у самого бедра, висел маленький кожаный мешочек с печатью Хатшепсут, на пальце золотой перстень царицы, чтобы показать: она говорит от имени самого фараона. Рядом с ней, чуть сзади, шёл могучий вождь Арбааб, который вызвался быть её проводником в этом совете.

Когда Тия приблизилась к столу, все вожди поднялись — так требовал обычай. Пареху простёр руки в стороны, приветствуя её, и заговорил:

— Добро пожаловать в мой дом, посланница Великой Царицы Египта. Твоя слава бежит впереди тебя, как ветер перед бурей. Мы слышали о твоих подвигах, о том, как ты защищала храм, как раскрывала заговоры, как стояла в битве рядом с воинами. Мы уже своими глазами видели, как достойно ты смогла противостоять нашим лучшим воинам. Но здесь, в Пунте, слова значат не меньше, чем дела. Пусть ты доказала свою силу в состязаниях. Теперь должна доказать, что твой ум не менее блистателен.

Он указал ей на место напротив себя — почётное место, которое обычно занимали самые уважаемые гости. Тия опустилась на подушки, стараясь держаться прямо, но без излишней напряжённости. Ра'уф сел рядом, положив посох на колени, и его незрячее лицо было обращено к вождям с таким спокойствием, будто он видел их всех. Нехси плюхнулся на подушки и попытался скрестить короткие ноги — не удалось, — поэтому он просто поджал их под себя.

Пареху хлопнул в ладоши, и слуги внесли угощения. На низкие столики поставили глиняные блюда с жареным мясом, рыбой, фруктами и лепёшками, а также кувшины с пальмовым вином и ароматным пивом. Тия заметила, что каждый вождь, прежде чем притронуться к еде, отломил кусочек лепёшки и бросил его в огонь очага, что горел в центре зала, — так они приносили жертву предкам. Она повторила этот жест, когда подошла её очередь, и на лицах некоторых старейшин мелькнуло одобрение.

Затем началась церемония обмена приветствиями. Каждый вождь по очереди произносил речь, восхваляя своё племя, его богатства и силу, а затем задавал Тие вопрос. Вопросы были каверзными, порой заковыристыми, но Тия отвечала на них спокойно и уверенно, демонстрируя не только знание нубийского языка, но и тонкое понимание местных обычаев.

Один из вождей, старый, с морщинистым лицом и белыми волосами, спросил:

— Откуда мы знаем, что Египет не обманет нас, как обманывал раньше? Приходили послы, брали наши дары, а потом забывали о нас на годы. Что изменилось теперь?

Тия не стала отвечать сразу. Она медленно поднялась, обвела взглядом собравшихся и начала спокойно говорить. Её голос звучал негромко, но его было слышно в каждом уголке зала.

— Ты прав, почтенный старейшина. Были времена, когда Египет смотрел на юг только как на источник дани. Но те времена прошли. Царица Хатшепсут строит не стены, а мосты. Она отправляет послов не за тем, чтобы взять, а чтобы дать. Египет предлагает вам не золото, которое можно пересчитать, а знания, которые не имеют цены. Наши ремесленники научат ваших мастеров новым техникам обработки меди и камня. Наши лекари поделятся секретами врачевания. Наши писцы помогут вести учёт, если вы захотите. А взамен мы просим то, чего у нас нет: ладан и мирру для храмов, чёрное дерево для статуй, слоновую кость для украшений, редких животных для царского зверинца, чтобы все народы, приезжающие в Фивы, видели величие земли Пунт.

Она сделала паузу, давая словам осесть, и продолжила:

— Царица Хатшепсут приказала передать вам вот что: «Мы не хотим властвовать над вами. Мы хотим торговать с вами на равных. Ваши корабли будут желанными гостями в наших портах, а наши — в ваших. Ваши дети будут учиться в Фивах, а наши — познавать мудрость ваших земель. Это не договор раба и господина. Это союз друзей».

Она поднесла руку к поясу, достала кожаный мешочек, развязала его и высыпала на стол несколько золотых колец с египетскими иероглифами.

— В подтверждение моих слов. Это то, что я привезла. Пятьдесят талантов золота уже ждут в порту, чтобы быть переплавленными в украшения для ваших жён и оружие для ваших воинов. А если мы сейчас подпишем договор, через год прибудет ещё сто, вместе с отрядом ремесленников, которых вы можете попросить.

В зале воцарилась тишина. Вожди переглядывались. Пареху поглаживал бородку, а царица Ати чуть заметно кивнула, давая понять, что предложение достойно обсуждения. Нехси торопливо протянул свиток с договором Тие прямо в руки.

Слово взял Арбааб. Он поднялся со своего места — высокий, сильный, гордый. Опершись на копьё, вождь обратился к собравшимся на языке жестов, который Тия также понимала. Это был древний язык, которым пользовались охотники и купцы, чтобы общаться через племенные границы, — язык, где каждый жест имел значение, где поворот кисти мог означать мир или войну, где наклон головы говорил о доверии или подозрении.

Арбааб сложил руки на груди — знак уважения к предкам. Затем он вытянул правую руку ладонью вверх — знак открытости и честности. Потом коснулся пальцами левого плеча — знак защиты. И наконец, указал на Тию и трижды кивнул — знак признания.

Весь этот немой диалог длился не больше минуты, но вожди поняли его без слов. Арбааб говорил им: «Я знаю эту женщину. Очень давно. Она сражалась за правду. Она рисковала жизнью ради других, ради своих богов. Она заслуживает доверия».

Тия, поняв, что от неё ждут ответного жеста, поднялась и повторила его движения в точности, добавив в конце свой собственный знак — она коснулась ладонью своего сердца, а затем протянула руку к Пареху, раскрыв её, как раскрывают ладонь, когда хотят показать, что у тебя нет оружия.

Это был жест мира. Самый древний, самый понятный из всех.

Пареху поднял кубок, провозгласил тост под шум одобрения. Рабы разлили вино по золотым чашам. Казалось, всё кончено — союз скреплён.

Но царица Ати не подняла свой кубок.

Она сидела на троне из чёрного дерева, чуть выше остальных, и смотрела на Тию не как правительница на посла — а как женщина, которая чувствует затылком: здесь что-то не так. Что-то главное не сказано.

Когда гул стих, Ати подняла руку. Все замерли.

— Ты ловко всё устроила, посол Египта, — сказала Ати, и в голосе её не было злобы. Только холодное любопытство. — Мы подпишем договор, откроем свои порты, наши купцы будут торговать с твоей царицей... Но я хочу спросить тебя не как посла. Как женщину — женщину.

Тия склонила голову:

— Я слушаю, великая царица.

Ати помолчала. Потом спросила — медленно, чеканя каждое слово, как ножом по кости:

— Хатшепсут — великая царица. Но она смертна, как все мы. А преемник её — Тутмос III — будущий воин. Ходят слухи, что он не любит ни торговлю, ни ладан, ни далёкие страны за морем. Он любит колесницы и кровь. Ты это знаешь. И я это знаю.

Она наклонилась вперёд.

— Так скажи мне, Тия из Фив. Что будет с нашим договором, когда Хатшепсут уйдёт? Когда на трон сядет мальчик с мечом, который назовёт наши земли «данью», а не «союзом»? Что ты мне оставишь тогда? Пепел и обещания?

В зале стало тихо. Пареху побледнел под своей чёрной кожей. Даже жрецы замерли с благовониями в руках.

Вопрос был по-женски каверзен: он обнажал страх перед будущим, перед потерей, перед тем, что мужчины-наследники разрушат хрупкий мир, выстроенный женщинами. И в то же время — по-мужски логичен: любой правитель, любой купец, любой стратег должен был спросить то же самое.

Тия не отвечала три удара сердца.

Потом она сделала шаг вперёд. Не к трону — к центру зала, где все её видели. Сняла с шеи маленький талисман жука-скарабея из лазурита — личный знак Хатшепсут — и положила на раскрытую ладонь.

— Великая царица Ати, — сказала Тия тихо, но так, что слышали все. — Ты спросила меня о том, что будет, когда Хатшепсут уйдёт. Я отвечу тебе не как посол. Я отвечу, как ученица той, кто поняла главное.

Она подняла скарабея к свету, и камень вспыхнул глубокой синевой.

— Тутмос III — будущий воин и полководец. Это правда. Он мечтает о колесницах, о границах, о том, чтобы его имя вырезали на всех стелах от Газы до Напаты. И когда он станет царём — он, возможно, захочет отменить договор. Возможно, пошлёт войска. Возможно, назовёт наш союз «ошибкой женщины».

Тия опустила руку.

— Но вот что я знаю, царица Ати, и что Тутмос не поймёт, пока не состарится. Хатшепсут строит не союзы. Хатшепсут строит порядок. Торговый путь, который мы открыли сегодня — через Пунт, через земли Куш, через ваши порты, — через пятьдесят лет будет кормить тысячу семей. Через сто лет по нему поплывут корабли, которые даже не вспомнят имени Тутмоса. Через двести лет ваши внуки будут говорить нашим внукам: «Мы торгуем с вами, потому что так заведено».

Она посмотрела прямо в глаза Ати.

— Тутмос может сжечь договор. Но он не сможет сжечь привычку и выгоду. Люди привыкнут к мирной торговле так же, как привыкают к хлебу. Солдат может захватить город, но, чтобы город торговал — нужен мир, царица Ати. Мир, который рождается не от меча. От выгоды.

Она сделала ещё один шаг.

— И вот мой ответ тебе. Ты спрашиваешь, что будет после Хатшепсут? Ничего. Потому что то, что делает эта царица, — не на века. На тысячелетия. Она не строит стен. Она строит мосты. А мосты не ломают — даже самые глупые цари. Потому что по другую сторону моста — золото, ладан и зерно. И никакой солдат не откажется от золота ради крови.

Тия замолчала.

Ати смотрела на неё долго. Так долго, что Пареху начал переминаться с ноги на ногу.

Потом царица Пунта медленно подняла свой кубок — тот самый, который не подняла раньше.

— Ты говоришь как богиня, — сказала Ати. — Но я знаю: ты просто женщина, которая видела смерть вблизи. Таких не обманешь словами.

Она отпила глоток.

— Верю. Не договору. Тебе.

И это было страшнее любой клятвы. Царь Пареху ещё раз встал и на этот раз спокойно и гордо, не глядя на супругу, сказал:

— Пусть будет так. Мы подписываем договор с Египтом. Пусть боги будут благосклонны к великой царице Хатшепсут. Отныне наши порты открыты для ваших кораблей, а наши сердца — для вашей дружбы. Да хранят боги этот союз, пока течёт Нил и пока ладан курится в храмах.

Он протянул Тие свиток из тонкой кожи, на котором были начертаны условия договора нубийскими и египетскими иероглифами. Тия взяла его, прочитала, кивнула и поставила печать Хатшепсут рядом с оттиском Параха. Возгласы одобрения прокатились от всех великих людей, присутствующих в зале.

***

Пир после совета длился до глубокой ночи. Тия сидела рядом с Ра'уфом, и старый слепец шепнул ей:

— Ты сделала великое дело, девочка. Ты говорила на их языке, ты понимала их жесты, ты смотрела им в глаза. Они приняли тебя.

— Не меня, — тихо ответила Тия, — а то, что я им пообещала. Мир и торговлю. А это сильнее любого оружия.

Она непроизвольно сжала руку в кулак и подумала о том, что этот договор — только первый шаг. Предстояло ещё много работы для того, чтобы подписи на договоре заработали.

Ночью почти до самого утра Тия писала отчет в Фивы о произошедших событиях. Она очень детально описала весь процесс переговоров, подробно остановилась на отдельных ораторах и их словах и предложениях. Описала и сомнения, прозвучавшие во время обсуждений. И в конце назвала достигнутые договоренности личным и исключительным достижением царицы.

Когда совсем рассвело, она свернулась колечком на прохладных простынях из хлопка, немыслимо каким образом появившимся здесь, и безмятежно уснула. Отпустили на время сна и победа, и усталость, и тихая радость в сердце.

ГЛАВА 7. Та, кто отдала свет, чтобы он не погас

В окрестностях Фив, где Нил разливается широко и лениво, а пальмы стоят как стражи уходящего мира, стоял дом. Небогатый. С мастерской, где пахло кедром и базальтовой пылью. И с внутренним двориком, где рос старый инжир.

Здесь жила Шамхат.

Женщина, которую в Вавилоне, за три тысячи поприщ отсюда, называли Та-Нефер — «Прекрасная страна». Главная жрица храма Милитты. Хранительница табличек судеб. Та, кто читала звёзды как открытую книгу и кому поклонялись жрецы ниже рангом.

Она сбежала.

С мастером Небамоном из Египта, который приехал в Вавилон учиться резьбе по камню и дереву, а увёз самое дорогое, что было в храме глаза богов.

Любовь Та-Нефер и Небамона была из тех, о которых слагают песни, но не говорят вслух. Он не был царевичем. Она не была простой жрицей. Они оба переступили черту, за которой — только бегство или смерть.

Она выбрала бегство.

Ночью, срезав свои храмовые косы и переодевшись в мужское платье, Та-Нефер вышла из ворот храма в последний раз. В мешке — табличка с рождением Тии, выцарапанная на глине ещё до того, как девочка была зачата. Потому что главные жрицы видят будущее. Та-Нефер увидела Тию за три года до того, как Небамон взял её за руку.

В Египте они жили тихо. Небамон открыл мастерскую и резал камень и дерево, изготавливая статуэтки на заказ. Та-Нефер назвалась египетским именем Шамхат — «Та, что нежна с цветами», хотя внутри неё всё ещё бился храмовый ритм Вавилона. Она не служила больше богам. Она служила только животу своему, а потом — маленькому существу с огромными глазами, которое родилось в месяц ахет, когда разлив удобряет землю.

Тия.

Последние дни перед родами Шамхат провела так, как должна проводить их бывшая главная жрица, знающая: от этого ребёнка будут зависеть судьбы многих людей.

Она не молилась. Молитва — это для тех, кто сомневается. Она вспоминала.

Каждое утро она садилась на циновку лицом к востоку — туда, где Вавилон, где её проклинали, где её имя стёрли с храмовых списков, но не стёрли из памяти тех, кто умеет ждать. И она говорила Тие, ещё не родившейся:

— Ты будешь учиться всюду, где будешь иметь возможность. Ты будешь помнить то, чему я научу тебя здесь, пока ты умеешь только слушать. А когда придёт время — ты выберешь сама: Застыть, Бежать или Перерождаться. Сражаться или склонить голову. Но помни: твоя мать однажды выбрала любовь. И не пожалела.

Небамон входил в комнату, садился рядом, клал руку на её живот и молчал. Он был мастером резьбы — он умел ждать, когда камень сам покажет трещину. Таким же терпеливым был он и с Шамхат.

Тия родилась в тишине. Без крика. Без женских воплей, которые обычно разрывают фиванские ночи. Она просто выскользнула в руки повитухи и открыла глаза — светло-коричневые, как у матери, но с искрой египетского золота, как у отца.

Шамхат взяла её, прижала к груди и прошептала то, что никто не услышал:

— Я растила тебя в храме до того, как ты зачалась. Я растила тебя в бегах, пока ты росла во мне. А теперь ещё некоторое время я буду просто твоей матерью. А потом…

Она замолчала. Потому что знала: потом придёт день, когда посланники храма Милитты найдут её. Её и маленькую Тию. Ту, чья табличка судеб была вырезана не в Вавилоне и не в Фивах, а там, где звёзды пишут имена цариц.

И этот день наступил, когда Тие исполнилось едва исполнилось полгода.

Полгода Шамхат учила её всему, чему успела: вавилонскому языку, чтобы та, когда придет время, и она сможет осознанно мыслить, понимала таблички; египетским песням, чтобы помнила, откуда её отец; тишине, потому что в тишине слышны настоящие ответы.

Небамон вырезал для дочери амулет — маленькую бегемотиху, покровительницу родов и детей. Он всегда лежал в кроватке рядом с Тией, она играла с ним крошечными пальчиками и улыбалась.

Утром того дня, когда всё изменилось, Шамхат проснулась от запаха ладана. Не египетского копалового, тяжёлого и сладкого — а вавилонского, с горькой нотой мирры и каменной пылью. Она знала этот запах.

Она вышла во двор. Перед ней стояли трое. В белых одеждах. С бритыми головами. В сандалиях из красной кожи — знак высокого сана.

— Та-Нефер, — сказал старший. — Или как ты здесь себя называешь… Шамхат. Ты думала, что мы не найдём тебя?

— Знала, что найдёте, — ответила она спокойно. — Вопрос — когда.

— Ты не можешь более здесь оставаться. Ты знаешь правила.

Шамхат знала. Она сама их писала, будучи главной жрицей.

— Клянитесь, — повернулась она к жрецам. — Клянитесь именами всех богов, что мой муж Небамон и моя дочь Тия будут живы и неприкосновенны.

— Клянёмся, — сказал старший. — Но ты, Та-Нефер, не должна её видеть. Никогда. Таков закон. И ты этот закон знаешь.

Она кивнула очень тяжело. Она не плакала. Не плачут жрицы перед теми, кто идёт за ними следом. Только руки дрожали — неуловимо, как песок на ветру.

Старший жрец Гимиллу взял Шамхат за локоть. Не грубо, а очень почтительно, как и подобало бывшей главной жрице.

— Нам пора, Та-Нефер. Караван не будет ждать.

Она не сопротивлялась. Уходя, обернулась один раз и впервые за этот день улыбнулась той обжигающей улыбкой, которая стоит десяти лет жизни.

Дорога до северных ворот была недолгой. Шамхат не оглядывалась. Она знала: если оглянется — не сможет уйти. А если не уйдёт сейчас — жрецы вернутся. И тогда Небамона убьют, а Тию всё равно заберут в храм как дочь главной жрицы, без права выбора.

Лучше уйти одной.

Она шла вперёд, считая шаги. Три года свободы закончились. Начиналось то, что она сама предсказала себе ещё в тот день, когда брала Небамона за руку:

«Мы будем счастливы ровно столько, сколько позволят боги. А потом я заплачу».

Вот и пришло время платить.

***

А в доме с мастерской под инжиром Небамон опустился на корточки перед кроваткой Тии, взял её маленькие ладони в свои — тёплые, в мозолях и царапинах сказав:

— Ты сегодня потеряла маму. Но мы будем жить, ждать и надеяться, что не навсегда. А пока ты будешь расти, я научу тебя резьбе по дереву и по камню. И ещё писать, и читать, и думать. Когда-нибудь, когда придет время, ты сама напишешь ей письмо.

Маленькая девочка Тия открыла круглые глазки посмотрела на закрытую дверь и протянула руки к отцу. Небамон не заплакал, поднял её на руки и прижал к себе.

Шли годы. В памяти Тии возникали неяркие картинки с суровыми лицами и бритыми головами жрецов. А вот память о доброй женщине, которую она называла мамой исчезла, будто кто-то специально стёр её как рисунок на песке.

ГЛАВА 8. Прощание с Пунтом

Всю ночь после совета Тия не спала.

Она сидела в своих покоях — маленькой комнате с окном, выходящим на море, — и при свете масляной лампы писала. Длинный папирус разворачивался всё дальше. Тия знала: Хатшепсут не терпит краткости. Царица хотела чувствовать Пунт — не просто знать о нём.

Она писала до рассвета.

«Великой царице Верхнего и Нижнего Египта, дочери Ра, Супруге Амона, Хатшепсут — от Тии, твоей верной слуги, преданной и благодарной.

Я расскажу тебе всё. Не так, как пишут писцы — сухо и по порядку. А так, как видела сердцем.

Люди Пунта темнокожи, как черёмуха в час созревания. Они не носят много одежды — мужчины прикрывают бёдра, женщины носят короткие передники из пальмовых волокон. Старейшины ходят в накидках из шкур леопарда — знак мудрости. Сам царь Парах предпочитает льняные одежды, привозимые из Египта — его отец получал их в дар от твоего отца Тутмоса I много лет назад и бережёт как зеницу ока.

Царица Ати носит на шее ожерелье из двадцати семи раковин каури — по числу её прожитых лет. Каждый год она добавляет одну. Это не просто украшение — это летопись её власти. Женщины Пунта не скрывают возраста, великая царица, они гордятся им, как мы гордимся своими победами.

Я говорила с купцами, с лодочниками, с женщинами, которые сушат рыбу на берегу. Они не знают ни наших богов, ни наших обычаев, но они знают одно: когда приходит египетский корабль — приходит жизнь. Медь, зерно, льняные ткани в обмен на ладан, слоновую кость, шкуры пятнистых кошек и чёрное дерево, твёрдое как совесть справедливого судьи.

Я говорила со жрецами их храмов (маленькими и уютными) — это люди мудрые и и весьма почтенного возраста. Они все говорили так: «Ваши боги — это наши боги, только с другими лицами. Мы зовём небо „мамой“, а вы называете его Нут. Разве это не одно и то же, девочка?» Я не стала спорить. Иногда мудрость — это молчание.

Царь Парах — человек вспыльчивый, но справедливый. Он спросил меня, как мы наказываем воров. Я ответила: в Египте вору отрубают руку. Он долго молчал, потом сказал: «У нас вору вплетают в волосы раковину позора, и он ходит так до конца жизни. Рука ему нужнее, чтобы работать и кормить детей. Стыд — наказание тяжелее боли».

Я подумала тогда, великая царица: наш Египет жесток. Иногда — без нужды.

Царица Ати... о ней я напишу отдельно. Она не просто правительница. Она воительница. В очень юном возрасте она сама ходила в бой — с копьём и щитом из черепашьего панциря. Один глаз у неё видит хуже другого — след от стрелы, пущенной из засады двенадцать лет назад. Но она не носит повязку. «Пусть враги видят, что я выжила», — сказала она мне.

Я обедала с ней во дворце. Еда Пунта острая — пальцы жжёт, во рту огонь. Но к концу трапезы хочется ещё. И всегда очень много мяса.

Простые люди на улицах... они смотрели на меня с любопытством, без страха. Дети бежали за мной следом и трогали мои волосы, потому что никогда не видели таких — прямых и красных. Я раздала им несколько медных колец, которые взяла с собой. Их радость стоила дороже любого золота.

Один старик на рынке сказал мне: «Вы, египтяне, приходите, берёте наше дерево и наших слонов, а потом уходите. Но никогда не оставляете здесь своих детей. Почему?» Я не смогла ответить.

Но вы, великая царица, сможете. Когда-нибудь. Я верю.

Завтра — наш последний день в Пунте. Будет великое торжество. Царь с царицей хотят с благодарностью передать тебе все свои пожелания. Мы, со своей стороны, сможем показать наши надежды от дружбы с ними. Наши танцовщицы покажут лучшие танцы, наши повара приготовят лучшие блюда, наши мастера удивят работой с медью.

Так наше присутствие в Пунте закончится. Корабли готовы к отплытию. Многие товары от страны Пунт упакованы. Моё сердце тяжело, потому что я полюбила эту землю. Полюбила за то, что она не похожа на Египет. За то, что здесь пахнет иначе. За то, что здесь я научилась понимать, что мир больше, чем два берега Нила.

Ваш главный казначей Нехси дополнит мой скромный рассказ своими замечаниями и наблюдениями. Он очень деятельный, внимательный и строгий в делах. И совершенно потрясающего ума человек.

Ваша верная Тия, писавшая это в комнате с видом на море красного цвета.»

***

Утром Тия взяла два куска чёрного дерева — лучшего, какой только нашёлся в царских складах. Она уединилась в тени пальмы принялась за работу.

Она вырезала Пареху. Тончайшая работа. Царь сидел на троне, но не так, как изображают фараонов — прямо и сурово. Она изобразила его наклонённым вперёд, с рукой, протянутой к гостю. Жест доверия. На плече — леопардовая шкура.

Ати она вырезала иначе. Стоящей с копьём в левой руке и улыбкой на лице. Воительница и женщина. Та, кто забирала чужие жизни и давала своим детям. Тия потратила на глаза царицы полдня. В итоге получились глаза, которые смотрели откуда-то издалека — из прошлого, из будущего, из всех битв, которые ещё предстоят.

Перед прощальным вечером она натёрла фигурки маслом и воском, это придало особенный блеск фигурам. Тия поставила обе статуэтки на столик, отошла подальше и постаралась оценить их как можно отстранённее.

— Я молодец! — похвалила она себя, удовлетворившись собственной работой.

***

Прощальный пир во дворце Пареху был пышнее, чем встреча.

Столы ломились от рыбы, запечённой в пальмовых листьях, от фруктов, которые в Египте считались царским лакомством, от лепёшек с мёдом и козьего сыра, острого, как характер Ати.

Музыканты играли лучшие мелодии, танцовщицы исполняли самые красивые танцы. Было весело и спокойно. Пока не грянула гроза. Но даже под проливным дождем никто не собирался расходиться. Музыканты играли, не взирая на молнии, девушки танцевали, не обращая внимания на лужи под ногами, гости царского торжества наслаждались великим событием.

А Тия ждала момента. Когда шум стих, когда Пареху уже выпил третью чашу вина, а Ати перестала улыбаться — она встала.

— Великий царь Пареху, царица Ати, — громко сказала Тия. — Я не могу оставить ваш дом, просто покинув его. Египет дарит вам золото, лён и благовония. Но я — не Египет, а всего лишь маленькая его слуга. Я дарю вам то, что сделала сама.

Она развернула свёрток с фигурками.

Пареху замер.

Он осторожно, как новорождённого взял свою статуэтку обеими руками. Повернул. Посмотрел на свет. И тихо сказал:

— Это же я. Но лучше. Это я, каким меня видят боги.

Ати долго молчала. Смотрела на своё копьё, на цветок лотоса, на глаза, которые Тия вырезала целый день. Потом положила фигурку на стол и произнесла:

— Тия, Тия. Когда ты уйдёшь, часть тебя останется здесь. Это ты сделала нарочно?

Тия не ответила. Только улыбнулась.

***

Наутро, когда солнце показалось из-за горизонта, царица Ати в сопровождении одного человека пришла на причал. Совсем непривычно её было видеть без её удивительной прически, в простом платье, с кожаным мешочком на поясе.

— Тия, — сказала она, — очень медленно, почти по слогам, но на египетском, который когда-то давно учила. — Я знаю, твой путь лежит в Месопотамию, в Вавилон. Дорога через пустыню будет опасна. Этот воин будет твоим проводником.

Она подозвала спутника. Жилистый, с кожей, обожжённой солнцем до черноты, в плаще из верблюжьей шерсти мужчина подошёл и преклонил колено. На поясе — кривой нож и фляга. Его глаза были неподвижны, лицо бесстрастно.

— Его зовут Убайд, — сказала Ати. — Он из племени, которое кочует между Пунтом и землями за двумя морями. Он знает, где найти воду даже в сухой сезон, а где прячется нечистый дух. Он доведёт тебя до Вавилона. А если ты решишь не идти — доведёт обратно. Но он не говорит на твоём языке. Говори с ним знаками. Можешь ему доверять.

Убайд молча кивнул Тии. Она кивнула в ответ.

Потом Ати сняла с пояса кожаный мешочек и протянула Тие.

— Это не для торговли. Это для тебя.

Тия развязала шнурок. Внутри лежал кинжал. Клинок — из чёрного железа, не похожий на медные и бронзовые египетские. Рукоять — из слоновой кости, вырезанная в виде леопарда с открытой пастью. На лезвии — знак, который Тия не узнала: круг с точкой внутри.

— Это железо, которое упало с неба, — сказала Ати. — Мой предок нашёл, когда однажды ночью загорелось небо. Он сказал: «Им должен владеть тот, кто не боится страха, кто сильнее судьбы». Я дарю его тебе, Тия из Фив. Ты необычная. Ты ничего не боишься. Ты мудрая для своих лет. Твоя царица должна гордиться тобой и дорожить твоей преданностью.

Тия сжала рукоять. Кинжал лежал в ладони тяжело и правильно, будто всегда был её.

— Я сохраню его, — сказала она. — И однажды приеду к тебе снова. С кораблями, полными зерна.

Ати усмехнулась:

— Ох, не скоро это случится.

***

Погрузка длилась целый день.

Четыре корабля-кефтена — широких, пузатых, надёжных — загружали товарами.

Первый — чёрное дерево. Стволы, доски, резные заготовки. Запах на весь причал — горький, древесный, густой.

Второй — слоновая кость. Белые, изогнутые как месяц, бивни. Самые большие — выше роста Тии. Она положила на них руку и прошептала: «Вы поплывёте в храмы Египта».

Третий — шкуры. Леопардовые, гепардовые, пятнистые жирафы, полосатые зебры. Тюки, перевязанные пальмовыми верёвками, пахли сухим теплом и дикой жизнью.

Четвёртый — мирра и ладан. Смола, застывшая в глиняных горшках, запечатанных воском. Тридцать больших горшков. «Хатшепсут будет довольна», — подумала Тия.

Пятый корабль — «Странствующий Баби» был её домом. Его трюм был забит провизией на три месяца: вяленой рыбой, мукой, маслом в бурдюках, сушёными финиками, водой в амфорах, залитых воском. Несколько кожаных мешков с солью. Меха для холодных ночей. Лекарства: мёд, сушёные травы, кору ивы от жара.

Ра’уф на палубе беседовал с Убайдом. Тия прошлась вдоль «Странствующего Баби» в последний раз перед отплытием и поднялась на борт. Заглянула в свою каюту — очень маленькую, на одного человека. На столике лежал дневник путешествия, который Тия вела почти ежедневно и незаконченная статуэтка царицы Ати с яблоком вместо копья.

Прощание с Пунтом было достаточно коротким: крепкое рукопожатие с пришедшим проститься Арбаабом и несколькими другими вождями, посланник вручил последние запоздалые письма от царя Параху с пожеланиями небывалого величия царице Хатшепсут. Казначею Нехси и капитану флотилии на «Сила Ра», отбывающим в Фивы, Тия оставила письма и рекомендации для передачи царице Хатшепсут с подробным описанием всей экспедиции в Пунт, перечислением загруженных товаров на суда, а также Сенмуту чертежи и доклад об основных отличиях местного градостроения и архитектуры.

***

Когда корабли отплывали, на причале собралась большая разноцветная толпа. Тия увидела жреца Ваку с дымящейся веткой ладана, стрелка из лука Маху, многих известных воинов. Люди махали руками, стайки детей наперегонки бежали по берегу за кораблями.

Убайд и Ра’уф стояли на носу «Странствующего Баби». Тия же с кормы смотрела, как берег Пунта становится всё меньше — полоска зелени, потом точка, потом —только море. Синее, бесконечное, пахнущее солью и свободой.

ГЛАВА 9. Волок

«Странствующий Баби» держал курс на северо-восток. Утреннее солнце только начинало окрашивать воду и небеса в розовый цвет.

Потрясающая земля Пунт вместе со всеми эмоциями и людьми осталась далеко позади. На борту вместе с Тией, были самые верные — Ра'уф, матросы Хнумхотепа, девять воинов, жрец Махтек и всегда спокойный проводник Убайд. Стоял полный штиль, паруса были спущены, рабы в такт отрабатывали веслами.

— Ты ходил этим путём раньше? — спросила Тия у подошедшего к ней Убайда.

— Путь долгий, госпожа, — ответил Убайд. — Он почти весь мне известен. Сначала по морю до Египта, потом по Нилу на самый север, а оттуда через земли Ханаана к рекам Тигр и Евфрат, до самого Вавилона.

— Как ты думаешь, от дельты до Вавилона будет много опасностей?

— Если пойдем напрямую по пустыне с караванами, то отдельные куски мне тоже придется пройти первые, — ответил он. — Морской путь я много раз проходил, он дольше, но безопаснее.

— Хорошо, Убайд, — сказала Тия. — Пока будем двигаться вдоль дома.

Слово «дом» как-то странно прозвучало, потому что домом для неё были Фивы, мастерская отца, храм, который она строила с Сенмутом. Но сейчас она следовала не в Фивы, а мимо них, через весь Египет, мимо родных берегов, не останавливаясь. Мимо дома...

***

Пять дней плавания вдоль уютных берегов пролетели незаметно. Море было спокойным, и Тия проводила долгие часы на палубе, разглядывая линию горизонта, где вода встречалась с небом. Ра'уф со своими четками сидел рядом и монотонно рассказывал о Вавилоне, который он видел много лет назад, когда был не старым и слепым, а молодым искателем приключений.

— Ты рассказывал мне о Вавилоне, — сказала Тия однажды вечером, когда солнце село, и на небе в который раз ярко зажглись звёзды. — О его стенах, о его башнях, о его садах. Но ты не рассказывал о дороге.

— О дороге нечего рассказывать, — ответил Ра'уф. — Она длинная, мокрая или пыльная, жаркая или холодая. Если повезёт — убьют быстро. Если не повезёт — медленно и больно.

— Ты умеешь утешать, учитель. И, главное, рассказывать содержательно. Никто нас не убьёт.

— На правду не надо обижаться, — отрезал он. — Дорога не прощает ошибок. Ошибся с проводником — останешься без головы. Ошибся с ночлегом — проснёшься без кошелька и без сандалий. В чужих землях выживают только те, кто умеет слушать и доверять.

— Я же умею, — сказала Тия, — хотя тебе всегда недостаточно.

— Это, да, умеешь, — согласился он. — Поэтому я здесь, с тобой.

***

К концу седьмого дня на горизонте слева стали отчетливо видны очертания египетского побережья. Его было легко узнать по белым скалам, невысоким пальмам, растущим у самой воды, по лодкам рыбаков, покачивающимся на волнах.

«Странствующий Баби», как и во время дороги в Пунт, надо было по песку перетащить в Коптос ниже по течению от Фив в воды Нила. И уже из него двигаться дальше к дельте.

***

Порт Кусейра встретил путешественников удушливой жарой и запахом рыбы, которую сушили на плоских крышах прибрежных домов. Когда корабль, наконец, коснулся днищем дна, Тия испытала странное чувство. Казалось бы, она вернулась в Египет, но он был всего лишь остановкой. Позади было полпути, и самое трудное только начиналось.

Убайд спрыгнул на доски причала первым, оглядел обычную портовую суету и облегчённо вздохнул.

— Мы на месте, госпожа. Дальше — волок. Корабль нужно перетащить из Кусейра в Коптос, к Нилу. Я договорюсь с хозяином рабов, которые сделают это как можно быстрее. В любом случае может понадобится несколько дней.

— Хорошо, — сказала Тия, сходя по трапу на шаткие доски. — Мы такой же путь проделали, когда добирались до Пунта, Убайд. Я знаю о волоке. Надо протащить корабль почти сорок атуров (200 км) песка и камней.

— Сорок восемь (250 км), — поправил он с гордостью от того, что знал немного больше.

Тия вздохнула, но спорить не стала. Кефтен был её домом, её убежищем, её памятью о прошлом. Что ж, придётся ещё раз пройти вместе с ним по суше.

***

Волок начался на рассвете следующего дня. Тия стояла на вершине одного из холмов, наблюдая, как рабы, огромные, молчаливые люди с темной кожей, обвязывали «Странствующий Баби» сотнями верёвок. Они установили корабль на специальные салазки из твёрдого дерева, смазанные жиром, чтобы легче скользить по песку. Больше сотни человек с каждой из сторон одновременно натянули канаты, и судно медленно, почти неохотно, сдвинулось с места.

Такое зрелище запоминается на всю жизнь. Корабль, созданный для водной стихии, полз по пустыне, как огромное, неуклюжее животное. Песок скрипел под салазками, верёвки натягивались до звона, рабы пели монотонную песню, похожую то ли на заклинание, то ли на грубый ритм, чтобы шагать в ногу и не сбивать дыхание. Тия шла рядом с Ра'уфом, стараясь не отставать. Ей не нужно было тянуть верёвки, но она чувствовала себя обязанной быть здесь, быть частью этого странного, почти мифического действия.

— Удивительные вещи делают люди, чтобы торговать и путешествовать, — сказал Ра'уф, когда они остановились на ночлег.

— Удивительные, неповторимые, — согласилась Тия. — И опасные.

Она оглядела лагерь, разбитый у подножия холма. Рабы спали на голой земле, укрывшись грязными тряпками. Десяток воинов с корабля и ещё пятеро, нанятых Убайдом в Кусейре, расположились в стороне, у большого костра. Убайд с помощниками, которых он сам отобрал, проверили припасы, запасы воды. Всё было на месте.

— Тия, ты ничего не чувствуешь? — спросил Ра'уф, когда они остались вдвоём.

— Нет. Но мне тревожно. — ответила Тия.

— Чужие взгляды. Вокруг нас с разных сторон. Я не вижу, но чувствую, что кто-то давно следит за нами.

Тия напряглась, оглядела лагерь ещё раз. Вокруг, насколько хватало глаз, была только пустыня — каменистая, безжизненная, с редкими кустами высохшего терновника. Неужели где-то среди этих камней прятались те, кто видел её и ждал, не приближаясь. Она подозвала командира своих воинов и Убайда:

— Усильте стражу, велите всем быть внимательнее, — приказала она, — Убайд, возможно есть необходимость привлечь к охране рабов. Поговори с ними.

— Слушаюсь, госпожа, — военный убежал к подчинённым, Убайд, развернувшись, направился к обосновавшимся в отдалении рабам.

Послышались команды, и воины разошлись по периметру лагеря, а рабы собрались вокруг проводника из Пунта. Нехорошее предчувствие не покидало Тию. Оно будто укоренилось где-то под ложечкой, тянуло, ныло, не давало уснуть.

***

Они напали в полночь. Тия не спала. Она лежала на циновке и вглядывалась в небо. Сразу со всех сторон послышались шаги. Сначала тихие, почти неразличимые, потом громче, потом крики.

Она выскочила из палатки с ножом в руке и увидела хаос. В лагерь ворвались люди, одетые в тёмные балахоны, для большей скрытности в ночной темноте. Их было человек тридцать, не меньше. Тия подумала, что вряд ли это случайные бедуины. Наверняка это те, кто знал, что она здесь. Нападение было заранее продумано.

Убайд дрался в центре схватки, между военными и безоружными рабами. Два его кривых меча сверкали в свете догорающего костра. Он кричал, отдавал приказы, рубил, колол, но врагов было слишком много. Тия бросилась к нему, пробежав между воинов, которые уже окружили их. Шум, крики, звон металла — всё смешалось в один оглушающий гул.

— Назад! — крикнул Убайд, заметив её. — Назад, госпожа!

Она не послушалась, рванула вперёд, чтобы помочь ему, но не успела. Тень — высокая, быстрая — выскочила из темноты и вонзила хопеш прямо в грудь Убайда. Он охнул, схватился за лезвие, потом медленно, как падающее дерево, рухнул на песок.

Тия закричала. Не от страха, от ярости. Она бросилась на убийцу, и нож её вошёл ему в шею с той же лёгкостью, с которой она резала перезревший инжир. Он упал рядом с Убайдом, и кровь их смешалась на песке.

Схватка продолжалась ещё несколько минут, но убийцы, потеряв предводителя, начали отступать. Тия стояла над телом Убайда, вся в крови, и смотрела, как остатки нападавших растворяются в ночи.

Ра'уф подошёл к ней, опираясь на посох.

— Эх, Убайд. Он мёртв? — Спросил он.

— Мёртв, — ответила Тия, каким-то чужим голосом.

— Он умер как воин. В бою, защищая других. — Философски проговорил старик.

Тия опустилась на колени, прижала руку к груди Убайда. Он был ещё тёплым.

— Кто это мог быть? — спросила она.

— Те, кто не хочет, чтобы ты добралась до Вавилона, — ответил Ра'уф. — Те, кто следит за тобой с самого начала. Может быть, жрецы. Может быть, кто-то ещё. Но сейчас это не важно. Надо двигаться дальше.

— Идти дальше? — Тия подняла на него глаза. — Убайд мёртв, учитель. Что обо мне скажет царица Ати? Как нам двигаться дальше без него?

— Как и шла. Шаг за шагом. Атур за атуром. Он хотел, чтобы ты дошла. И собирался дойти вместе с тобой. Не подведи его.

— Ты прав, — помолчав, сказала Тия. — Мы найдём того, кто всё это задумал, кто этим руководит.

ГЛАВА 10. Земля Ханаана

Убайда, двух солдат, одного матроса и нескольких рабов похоронили у подножия холма, который ещё вчера служил Тие наблюдательным пунктом. Теперь этот холм стал памятником тем, кто не дошел до цели. Тия стояла над свежей могилой, сжимая в руке горсть песка, и не могла произнести ни слова. Ра'уф, опираясь на посох, читал молитву на древнем нубийском наречии — слова были гортанными, резкими, чувствовалась в них такая внутренняя, что даже суровые воины из отряда опускали головы. Жрец Махтек зажёг священный огонь, положил рядом с каждым телом фигурки ушебти и произнес необходимые для просветления и перехода в лучший мир слова.

Отряд закончил волок до Коптоса через три дня, и Тия не помнила этих дней. Они прошли как в тумане, как наваждение, как тяжёлый, липкий сон, из которого невозможно вырваться. Она шла, не глядя по сторонам, не чувствуя ни жары, ни усталости. Только песок под ногами, только горячий ветер, обжигающий лицо, только бесконечное движение вперед.

В Коптосе путешественники снова погрузились на «Странствующий Баби». Корабль, ещё помнивший воды Красного моря, теперь плыл по Нилу. Тия с тоской смотрела на родные берега. После всего произошедшего в её душе росла глухая, щемящая тоска. Фивы остались в стороне, и она, даже будучи рядом с домом, не позволила себе остановиться и побывать в родных местах.

Без особых трудностей они добрались вниз по течению до Мемфиса, древней столицы, где когда-то Тия впервые осознанно почувствовала себя шпионкой на задании. Город не изменился, хотя появились новые дома, выросли большие деревья, а запахи остались прежними: рыба, пряности, нагретая солнцем глина.

Задерживаться в Мемфисе смысла не было. Пополнив запасы воды и продовольствия, кефтен двинулся дальше, к притоку, ведущему к величественным водам Уадж-Ур (Средиземное море).

Путь до Пелусия занял три дня. Вода теперь была спокойнее, течение медленнее, и казалось, что река не хочет отпускать их в чужие, опасные земли. По берегам тянулись заросли камыша, где гнездились тысячи птиц. Ночами доносился протяжный, тоскливый крик шакалов. Тия, лежа на палубе и глядя в небо, думала о том, что ещё их ждёт впереди.

Пелусий, называли воротами в Египет, настолько он был многолик и ярок. Город на берегу моря, встретил их шумом портовых таверн, криками погонщиков ослов и верблюдов, морским сырым воздухом и запахами, которые были неведомы в глубине Египта. Здесь пахло не только рыбой и потом, но и чем-то чужим и далёким — смолой кедровых лесов Палестины, сушёной травой финикийских степей, пряностями, привезёнными с далёких островов. Это был город, где начинался другой мир.

В гавани капитан Хнумхотеп с командой корабля оставались ждать, когда Тия вернётся из похода в Вавилон. Кроме команды в его распоряжение переходили девять воинов и рабы. Семерым воинам, трём рабам и жрецу Махтеку и Ра’уфу предстояло сопровождать Тию на протяжении всего оставшегося пути в Месопотамию. Старый моряк, смотрел на Тию со смесью любопытства и уважения, которую она уже привыкла видеть на лицах разных людей. Впервые с тех времён, когда Тия была юной девочкой, появившись на его корабле, капитан сказал ей «ты».

— Ты придёшь, — промолвил он, и голос его звучал не как вопрос, а как утверждение.

— Приду, капитан, — ответила она, чувствуя, как тяжело ей расставаться с кораблем, который так долго был её домом. — Или не приду. Как бы там ни было, вы будете свободны через два месяца и отправитесь назад в Фивы.

Хнумхотеп поклонился Тие, низко, как кланяются только тому, кому верят безоговорочно.

— Мы будем ждать тебя, госпожа, сколько понадобится, — сказал он. — Но, если через два месяца не вернёшься, мы пойдём искать.

— Не ищите, — ответила Тия, и старый моряк не решился возразить. — Если не вернусь, значит, меня уже не спасти. Просто возвращайтесь в Фивы и донесите царице, что я шла до конца.

Она повернулась и пошла к причалу, где её уже ждали нанятые носильщики и воины её сопровождения. Ра'уф, как всегда, шагал рядом.

— Ты не простилась с кораблём, — заметил он, когда отряд отошёл от причала на достаточное расстояние, чтобы шум порта не мешал разговору.

— Я не люблю прощаться, — ответила Тия. — Но только это со мной почему-то и происходит. Слишком часто в последнее время я прощаюсь.

— Надо быть готовой к этому всегда, — сказал Ра'уф. — Тем более, в таком долгом путешествии.

— Какой бы он ни был, мы дойдём, учитель. Иногда мне кажется, что боги нам помогают, — ответила она.

— Не нам, а тебе. Давай уж будем точными.

В Пелусие они наняли Давида. О нём говорили купцы в Пунте, его имя пару раз упоминали матросы на «Странствующем Баби», его советовали торговцы на базарах Мемфиса. Давид был проводником, каких мало: он знал не только дороги, но и людей, которые по этим дорогам ходили, знал, кому можно доверять, а от кого лучше держаться подальше. Он знал, где будет вода в пути, даже когда колодцы пересохшие и где опасность, даже когда её не видно.

Тия нашла его в низкой таверне у причала. Давид сидел один за длинным столом, спиной к стене, откуда был виден весь зал. На нём была простая льняная одежда, подпоясанная широким ремнём с медной пряжкой, рядом на скамье лежала шерстяная накидка, служившая для защиты от ночного холода. На шее он носил звезду, вырезанную из оливкового дерева — его племя поклонялось одному богу. Давид был худощав, задумчив с острыми умными глазами.

— Ты — посланница царицы? — спросил он, даже не поздоровавшись.

— Я, — ответила Тия, садясь напротив.

— Мне говорили, что ты женщина. Я не поверил. Теперь вижу своими глазами и верю. Ты не очень похожа на египтянку!

— Это проблема?

Давид усмехнулся, обнажив ряд белых крепких зубов.

— Проблема? Нет. Женщины редко путешествуют одни по этим дорогам, но если уж путешествуют, то они — самые надёжные спутники. Они не глупы, не трусливы и не пьют лишнего на привалах.

— Это точно, — сказал Ра'уф, появляясь из-за плеча Тии.

Давид посмотрел на слепого старика, чуть заметно нахмурился, но ничего не спросил. В его ремесле лишние вопросы не приветствовались.

— Куда идём? — спросил он, возвращаясь взглядом к Тие.

— В Вавилон, — ответила она. — Через Тир, через земли Ханаана, через пустыню.

— Дорога дальняя.

— Я заплачу.

— Золотом?

— Золотом и серебром. И моим расположением, если дойдём.

Давид помолчал, загадочно улыбнулся, потом протянул руку через стол.

— По рукам, — сказал он. — Я проведу. Но должен предупредить, что дорога опасна. Сейчас в Ханаане неспокойно. Египетские гарнизоны слабы, а местные царьки только и ждут, чтобы поживиться за счёт чужеземцев.

— Хорошо, что предупредил, — с улыбкой ответила Тия, пожимая его худую, но сильную ладонь. — Я готова к дороге.

— Готовность — это половина дела, — сказал Давид. — Вторая половина — удача. Будем надеяться, что она на нашей стороне.

Первые дни пути через земли Ханаана были почти спокойными. Они шли вдоль побережья Средиземного моря, там, где дорога была людной, наезженной и безопасной. По сторонам тянулись поля, засеянные пшеницей и ячменём, и оливковые рощи, где ветер шелестел листвой деревьев. Поначалу часто встречались небогатые, но крепкие деревни, с каменными домами и высокими стенами от грабителей. Тия смотрела на них и думала о том, что здесь, в этой земле, когда-то жили предки тех, кому она сейчас служила, и от этого становилось странно и немного грустно.

Давид шёл впереди, зорко поглядывая по сторонам. Иногда он останавливался, прислушивался, вглядывался в горизонт, потом кивал и продолжал путь. Однажды он подозвал Тию и указал на едва заметную тропу, уходящую в холмы.

— Это древняя дорога, — сказал он. — По ней ходили купцы ещё во времена праотцов. Теперь ею почти не пользуются, но я знаю её, как свои пять пальцев. В случае опасности мы свернём туда.

— Беда уже случилась, — ответила Тия, имея в виду гибель Убайда.

— Я слышал, что на вас напали. Ходят разные слухи. Но, поверь, это была не беда, — покачал головой Давид. — Это было предупреждение. Пусть господь нас убережёт, и настоящая беда нас минует.

Он оказался прав. На четвёртый день пути, когда отряд проходил мимо небольшого, но укреплённого города под названием Яффа, на них напали. Не грабители, не кочевники, а отряд местного царька, который решил, что чужеземцы везут золото. Их было человек двадцать, вооружённых копьями и мечами, и они шли уверенно, без страха, зная, что силы не равны.

Тия успела выхватить нож и прикрыть Ра'уфа, который, несмотря на слепоту, уже замер в боевой стойке с посохом наготове. Давид засвистел, призывая отряд построиться, но нападающие наседали со всех сторон. Началась свалка, в которой Тия плохо понимала, где свои, где чужие, — только крики, звон металла, горячая кровь на лице.

Она дралась отчаянно, стоя спиной к спине с Ра'уфам. Главное в этом бою было не дать врагу окружить или воспользоваться их ошибкой. Её нож находил цели с той же уверенностью, с какой когда-то находил мишени на тренировках. Рядом бились её люди и те, кто путешествовал с ними по своим делам. Были и наёмники, которых нанял в Пелусии шедший с ними богатый торговец из Финикии. Они дрались молча, сосредоточенно, и это было страшнее любых криков.

Давид, оказавшись в центре схватки, сбил с ног одного из нападающих, выхватил у него меч и закричал громко на непонятном языке. Нападающие замешкались, и этого оказалось достаточно, чтобы египетские воины перестроились и дали отпор. Получив мощный отпор, враг обратился в бегство, оставляя на поле боя десяток нападавших.

Тия опустилась на колени, тяжело дыша. На ней не было ни одной царапины, но одежда пропиталась потом и чужой кровью.

— Быстро они, — сказал Давид, подходя к ней. — Слишком быстро. Кто-то предупредил их о нас.

— Кто? — спросила Тия, поднимая голову.

— Пока не знаю. Но узнаю. В Тире у меня есть осведомлённые люди.

Он помог ей подняться и повёл отряд дальше, к городу, который виднелся на горизонте.

Тир встретил их высокими стенами и запахом кедровой смолы, которую везли с ливанских гор прямо к причалам. Это был богатый, шумный город, где говорили на десятках языков, где купцы из Греции, Египта, Крита и Вавилона торговали своими товарами, не стесняясь ни в средствах, ни в словах. Тия чувствовала себя здесь намного увереннее, чем в пустыне.

Давид нашёл своего соотечественника — хромого торговца кожами по имени Ионафан. Они говорили долго, на непонятном для Тии языке.

— Какие-то большие люди в Египте и в Вавилоне знает о твоём пути, — сказал Давид, вернувшись к отряду. — И эти кто-то платят людям, чтобы тебя остановили. Ионафан слышал, что в Вавилоне тебя ждут не только с распростёртыми объятиями.

— К сожалению, у меня есть враги. — ответила Тия, — Но я не знаю, кто они и почему преследуют меня.

— Враги есть у всех. Или мелкие пакостники, или, как у тебя, могущественные. Так вышло, что у тебя, видимо, есть и те и другие. И их больше, чем у других.

— Может быть, — согласилась она. — Но это не значит, что они никогда не закончатся. Или, что я должна остановиться.

Давид посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.

— Нет, — сказал он наконец. — Не должна. А вот что должна, пока непонятно.

В Тире они купили ещё несколько ослов, наняли ещё четверых сопровождающих с оружием и запаслись провизией. Несмотря на то, что идти они собирались вдоль берега по старинному военному маршруту, который предпочитали многие путешественники и торговцы, ожидать в пути можно было чего угодно.

Когда караван двинулся дальше, на восток, в сторону сирийской пустыни, Тия оглянулась на город, на его стены, на башни, уходящие в облака, и подумала о том, что хорошо когда-нибудь вернуться сюда подольше погостить в Тире. Город ей понравился своим гостеприимством, радушием и архитектурой. Она даже сделала несколько набросков удививших её зданий: «Будет, что показать Сенмуту».

***

На рассвете третьего дня дорога ушла далеко от берега в пустыню. Это была не та пустыня, которую Тия знала по Египту — мягкая, золотистая, с редкими оазисами и караванными тропами. Это была другая пустыня: каменистая, беспощадная, с ветром, который нёс не прохладу, а песок, забивающий глаза и уши. Здесь не было пальм, не было колодцев, не было даже птиц. Только камни, песок и небо, такое синее, что на него больно было смотреть.

Верблюды шли медленно, переставляя свои огромные ноги с той важной медлительностью, которая свойственна животным, знающим себе цену. Тия шла рядом с Давидом, стараясь не отставать. Рыжие волосы она спрятала под плотный платок, лицо закрыла тонкой тканью, оставив только глаза. На ней была длинная льняная рубаха, защищающая от солнца, и кожаные сандалии с толстой подошвой. Ра'уф шёл сзади, опираясь на посох. Старик двигался уверенно, почти не спотыкаясь, и Тия в очередной раз поразилась его способности чувствовать дорогу.

— Ты не устал, учитель? — лукаво спросила она.

— Я всегда устал, причём, очень давно, — пробурчал он, не замедляясь. — Но я не жалуюсь, потому что жалобы — это вода, выпитая впустую.

Ночью они разбили лагерь в небольшой впадине между камнями, где ветер был не таким сильным. Рабы развели костёр, используя пригоршни сухого верблюжьего навоза, который горел почти без дыма. Тия сидела у огня и пила тёплую, отдающую глиной воду.

— Эта пустыня кончится, и мы будем на Евфрате, — сказал Давид, подсаживаясь к ней. — Там другая земля. Зелёная, полная воды и жизни. Вавилон стоит на реке, и его сады славятся на весь мир.

— Ты был в Вавилоне? — спросила Тия.

— Был один раз. Учился торговать у купцов, когда был совсем мальчишкой. Город большой, шумный, пахнет ладаном и золотом. Но зла в нём больше, чем добра. Надо быть очень осторожными.

— Я всегда осторожна. А как же ты, побывав всего один раз в Вавилоне, успел понять, что там много зла?

— Хорошо, что ты осторожная. — Он помолчал. — Так просто не объяснить про зло. Я его чувствую. Поверь на слово, его там много. Кроме того, там наших купцов обманули, арестовали и отпустили только после большого выкупа. — И добавил, — Я так и не понял, кто правит в Вавилоне.

— Там вроде бы много правителей, — ответила Тия. — Одна из них — женщина. Моя мать.

Давид удивлённо поднял брови, но ничего не сказал. В его народе женщины не правили. Но египтяне всегда были странными, а уж эта необычная девушка — тем более.

Ночь опустилась на лагерь, и Тия ушла в свою палатку, завернулась в плащ и... не смогла уснуть. Мысли путались, перемешивались, натыкались друг на друга. Она выглянула из палатки. Совсем близко сидел Ра'уф, завернувшийся в свой плащ, и казалось, спал. В свете костра его лицо казалось высеченным из красноватого камня — древнего, мудрого, полного тайн, которые он унесёт с собой.

Она хотела что-то сказать, но не стала. В пустыне слова ничего не значили. Только путь, только шаги, только каждый новый день — подарок, который нельзя растрачивать на пустые разговоры.

Ночь опустилась на лагерь, и Тия ушла в свою палатку, завернулась в плащ и… не смогла уснуть. Мысли путались, перемешивались, натыкались друг на друга. Она выглянула из палатки. Совсем близко сидел Ра'уф, завернувшийся в свой плащ. В свете костра его лицо казалось высеченным из красноватого. Говорить не хотелось. В этой пустыне слова ничего не значили.

Тия снова легла, укрылась плащом, положила нож под руку и закрыла глаза. Звёзды кружились над ней, огромные, яркие, чужие. Где-то далеко на востоке, спала женщина с огненными волосами. А может быть тоже смотрела на эти звёзды.

ГЛАВА 11. Дорога в песках

Пустыня окутывала тишиной, которая давила на уши сильнее, чем любой шум. На третий день пути у многих участников перехода стали появляться сомнения в том, что они вообще движутся. Пейзаж практически не менялся. Кругом, насколько хватает взгляда: лишь серые камни, осыпающиеся под ногами, лишь мелкий, колючий песок, забивающийся в сандалии и натирающий кожу, лишь бесконечное небо, без единого облачка.

Давид шёл самым первым, и его спина стала для всех единственным ориентиром в этом однообразном мире. Тия старалась не отставать, хотя ноги гудели от усталости, а глаза слезились от яркого света. Ра'уф не отставал, он шёл, опираясь на посох, и его ровное дыхание поддерживало покой и уверенность. И уж если слепой старик сохраняет присутствие духа, то она, молодая и сильная, точно не имеет права на слабость.

К исходу четвёртого дня Давид неожиданно остановился и поднял руку, призывая отряд к тишине. Тия замерла, вслушиваясь. Сначала она ничего не слышала, кроме шелеста ветра и редких ударов сердца. Потом, где-то далеко, почти на пределе слышимости, раздался звук, похожий на звон колокольчика.

— Караван, — тихо сказал Давид. — Идёт с востока на запад. Возможно, купцы. Возможно, разбойники. Нужно спрятаться и посмотреть.

Он указал на неглубокую расселину в скале, куда можно было увести верблюдов и спрятаться от чужих глаз. Тия кивнула и отдала приказ. Люди зашевелились, уводя животных в укрытие, а сами замерли за камнями.

Наконец, показались идущие. Впереди, на высоком верблюде, восседал грузный мужчина в богато расшитом халате, а за ним тянулась вереница вьючных животных и пеших слуг. Давид, всмотревшись, облегчённо вздохнул.

— Это Абитек, купец из Дамаска. Я знаю его. Он возит лён и пряности в Египет. С ним можно не прятаться.

Тия вышла из укрытия, и купец, увидев её, удивлённо приподнял бровь. Женщина, путешествующая по пустыне, да ещё и с таким небольшим отрядом, была для него редкостью. Он обменялся с Давидом несколькими фразами, кивнул ей и пожелал удачи.

— Он сказал, что в этой пустыне последнее время неспокойно, — перевёл Давид, когда караван скрылся за барханами. — Шайки разбойников грабят одиноких путников, а местные власти не могут или не хотят с ними бороться. Нам нужно быть очень осторожными.

Тия вспомнила Убайда, вспомнила его окровавленное тело на песке, и в груди у неё заныло. Она не хотела больше терять людей, но понимала, что в пустыне смерть поджидает на каждом шагу.

— Мы будем ночевать в укрытиях, — сказала она. — И выставлять двойную стражу. Я не хочу, чтобы нас застали врасплох.

Давид кивнул, и отряд двинулся дальше.

Очередная ночь опустилась на пустыню. Это снова произошло внезапно. Солнце, только что висевшее над горизонтом, вдруг провалилось, и мир погрузился в лиловый сумрак, а через несколько мгновений стало совсем темно. Тия сидела у костра, глядя на пламя и думала о доме. О Фивах, об отце, о храме, оставляемом в скале, о царице, которая, конечно, уже получила письма от неё. Она не сомневалась, что Хатшепсут переживает за неё, но не сомневалась и в том, что царица понимает природу её поступка.

— Ты не спишь, — сказал Ра'уф, подсаживаясь к ней.

— Не спится, учитель, — ответила она. — Давид сказал, что через три дня мы будем на Евфрате, — нарушила она тишину. — А там уже недалеко до Вавилона.

— Давид складно говорит, — проворчал Ра'уф. — Но я ему верю. У него голос честного человека.

— Разве голос не может обмануть?

— Может, конечно. Но я слышу интонации, — ответил старик. — Это намного важнее. Например, я слышу, что ты ему нравишься.

— Это вообще не будем обсуждать. — Тия отмахнулась от этой мысли как от случайного насекомого. — Впереди долгая дорога.

Когда пустыня начала понемногу отступать, уступая место редким колючим кустам и низкорослым акациям, отряд наткнулся на следы недавнего побоища. В небольшой впадине между холмами лежали тела — человек десять, не меньше. Все в одежде купцов, все изрезанные мечами и копьями. Верблюдов и товаров рядом не было — грабители забрали всё.

Тия спешилась и подошла к одному из тел. Мужчина был не стар, с окладистой бородой и остекленевшими глазами. В его руке был зажат меч, которым он не успел им воспользоваться.

— Разбойники, — сказал Давид, осматривая место схватки. — Напали внезапно, убили всех, забрали товар. Дня два назад, не больше.

— Они ушли недалеко, или прячутся где-то поблизости, — заметила Тия.

— На восход, — ответил Давид, указывая на цепочку следов, уходящих вглубь пустыни. — Туда, куда нам и нужно.

— Значит, мы пойдём по их следам?

— Увы, это единственная дорога к воде. Другой нет.

Тия призвала всех быть очень внимательными и готовыми к бою. Вперёд выслали двух воинов-разведчиков. Караван пошёл медленнее, опасаясь внезапного нападения.

Ещё через три дня, когда запасы воды подходили к концу, а усталость всё сильнее давала о себе знать, они увидели вдали зелёную полосу. Евфрат. Река, которую Тия столько раз представляла в своих снах, была расстоянии одного перехода.

— Ещё день, ещё немного терпения, — сказал Давид, и в его голосе впервые за всё время прозвучало облегчение. — Завтра к вечеру мы будем у воды.

Но судьба распорядилась иначе. Ночью, когда отряд разбил лагерь в небольшом овражке, на них напали. Тия проснулась от крика часового и сразу поняла, что это те самые разбойники, которые устроили побоище несколько дней назад. Их было много — человек тридцать, не меньше. Они шли уверенно, зная, что силы не равны.

— В круг! — крикнула Тия, и отряд построился вокруг верблюдов и припасов.

Началась схватка. Тия дралась рядом с Ра'уфом. Почти каждый удар её ножа находил цель. Кто-то из врагов получал глубокую рану, кому-то посчастливилось отделаться лёгким порезом, но все они на время выходили из боя. При всей отваге и слаженности караванщиков они не могли сдержать натиски нападавших. Врагов было слишком много, они теснили защитников со всех сторон.

Давид пробился к Тие и крикнул ей:

— Надо отступать к низине! Там мы сможем укрыться в зарослях!

— Отступаем! — скомандовала Тия, и отряд, будто отползая, начал спускаться с дороги в темноту.

Разбойники преследовали их до тех пор, пока не поняли, что добыча слишком быстро растворилась в темноте, остановились. Их предводитель, здоровенный детина с повязкой на глазу, что-то крикнул, и отряд скрылся в темноте.

Тия стояла на коленях в зарослях высокой травы, тяжело дыша, и смотрела им вслед. Вокруг неё, прятались оставшиеся в живых люди — уставшие и израненные.

— Все живы? — спросила она, обводя взглядом собравшихся.

— Трое раненых, — ответил Давид, перевязывая свою руку, которую рассекли мечом. — Убитых нет. Боги сегодня нам помогали.

— Мехтек, как думаешь, может быть, стоит обратиться к богам с благодарностью? — спросила Тия у жреца.

— Согласен, не мешало бы поблагодарить богов, — подхватил Ра'уф. — Сегодня они были на нашей стороне.

— Я вознесу молитвы Монту (бог войны) и Сехмет (богиня-львица) с благодарностями, — тихо ответил Мехтек и занялся приготовлениями к обряду.

Костёр разводить не стали, опасаясь возвращения непрошеных гостей. Выставили дозор невдалеке от стоянки и по очереди отдыхали, закутавшись в плащи и одеяла.

— Завтра доберёмся до воды. А сейчас — всем отдыхать, — сказала Тия.

— Но будьте внимательны, — не проспите беду, — предупредил Давид.

Тия легла на песок, укрылась плащом и закрыла глаза. Ра'уф сидел рядом и напевал какую-то заунывную мелодию под стать общему настроению.

— Немного осталось, — сказал он тихо. — Уже совсем близко.

Тия, услышав его голос, успокоилась и провалилась в глубокий сон.

ГЛАВА 12. Земля между реками

Евфрат встретил их широким, спокойным течением и зеленоватым цветом воды. Запах влажной земли после перехода по пустыне показался Тие самым лучшим ароматом в мире. Она стояла на берегу, наблюдая за игрой солнечных лучей на волнах, и чувствовала, как напряжение последних дней понемногу отступает. Ра'уф подошёл к ней с таким выражением, словно мог её видеть.

— Вода здесь мягче, чем в Ниле, — сказал он со вздохом облегчения. — Эта река течёт с гор, где лежит снег, который не тает даже летом. Я чувствую дыхание холода и чистоты.

Тия улыбнулась, её плечи расслабились, она наконец-то сбросила надоевший капюшон с головы.

— Ты удивительный человек, учитель, — ответила она с искренней, почти детской благодарностью, что Ра'уф на мгновение замер. — Ты знаешь этот мир лучше любого из нас.

— Я просто старый, — проворчал он без привычной отрешённости. — А старость — это тоже дар, хоть и не самый приятный.

Тия вдруг подумала о том, что слишком многое изменилось с тех пор, как она впервые переступила порог дворца фараонов. Тогда она была маленькой девочкой с сердцем, открытым всему новому, а теперь она стала несгибаемой женщиной, которая умеет выживать и побеждать. Это осознание наполнило её вполне заслуженной гордостью за себя и за путь, пройденный с таким трудом.

Давид, успевший за время их путешествия стать настоящим другом, вернулся к вечеру с радостной вестью. Он нашёл корабль, который мог доставить их в Вавилон. Это была не простая рыбачья лодка или грубая баржа, а настоящая грузовая ладья с квадратным парусом и глубоким трюмом. Там без давки могли разместиться не только товары, но и люди, если они не слишком привередливы. Корабль принадлежал торговцу из города Сиппар, который вёз шерсть и ковры на юг и был не прочь заработать немного лишнего серебра, как любой уважающий себя купец.

Капитан долго отказывался брать пассажиров, ссылаясь на то, что его судно не приспособлено для перевозки людей, что женщины на борту приносят несчастье, а чужеземцы и вовсе навлекают гнев богов. Все эти доводы звучали очень убедительно, если не задумываться о том, что на самом деле он просто хотел получить больше денег.Но серебро, которое предложила Тия, оказалось убедительнее его принципов.

— В Вавилон? — переспросил он с ноткой недоверия, когда уже отчалили. — Зачем красивой женщине в Вавилон, скажи мне на милость? Там сейчас неспокойно, как в растревоженном улье. Жрецы ссорятся с царём, царь ссорится с военачальниками, военачальники грызутся между собой за право первыми предать друг друга, и никто уже не помнит, с чего всё началось. Простым людям только и остаётся ждать, когда их ограбят, убьют или продадут в рабство.

— У меня там дела, — коротко ответила Тия, не желая вдаваться в подробности.

— Дела у всех есть, — не унимался капитан. — Но не все за них умирают. А в Вавилоне, поверь мне, умирают даже те, у кого нет никаких дел, просто потому что оказались не в том месте и не в то время. Я видел, как город горел, как река окрашивалась в красный цвет от крови, как женщины оплакивали своих мужей, а мужчины не могли похоронить своих детей, потому что земля стала слишком твёрдой, а сил не осталось. Вавилон — это не город, это змеиное гнездо, где каждая улыбка может оказаться замаскированным ударом кинжала, а каждое доброе слово — приманкой в ловушке.

— Я не собираюсь умирать, — сказала Тия и отвернулась к борту, давая понять, что разговор окончен. Но слова капитана оставили в её душе неприятный осадок. Чувство страха, отступившее было перед красотой реки, снова зашевелилось, колюче напомнив о себе.

Путешествие по Евфрату оказалось размеренным и приятным. Вода была спокойной, даже ленивой, ветер дул попутный, и корабль скользил по реке, не требуя почти никаких усилий от гребцов. По берегам тянулись зелёные поля, густые рощи и деревни, окружённые глинобитными стенами. Всё это выглядело так мирно, так безмятежно, что трудно было поверить в те ужасы, о которых рассказывал капитан.

Тия стояла на носу корабля и думала о том, как похожи люди в своих заботах и радостях, независимо от того, где они живут и каким богам поклоняются. Дети играют в одни и те же игры, матери одинаково беспокоятся о них, старики вспоминают прошлое, которое, разумеется, значительно лучше, чем настоящее.

— Эта земля похожа на Египет, — сказала она Ра'уфу, который стоял рядом и, казалось, тоже любовался видами. — Здесь такие же поля, такие же деревни, такие же люди, которые встают с рассветом и ложатся с закатом ради хлеба у на столе.

— Все земли похожи, когда смотришь на них с правильной стороны, — ответил старик. — Разница только в том, как люди называют своих богов и какие истории рассказывают своим детям перед сном. Но суть всегда одна: любовь, страх, надежда, голод, жажда, смерть. Всё это одинаково в Вавилоне, в Египте, в Нубии и даже в тех землях, о которых мы никогда не слышали.

К полудню третьего дня они увидели первый настоящий город, а не деревню или торговое поселение. Это был Сиппар, большой и древний город, который жители этих мест считали олицетворением бога солнца Шамашу. Высокие стены, сложенные из обожжённого кирпича, поднимались над равным берегом, и с борта корабля создавалось впечатление, будто город уходит прямо в небо, упираясь в облака своими башнями. А башни были украшены глазурованными плитками с изображениями крылатых быков и священных деревьев, которые стерегли входы, как живые стражи. Храм на вершине холма, окружённый колоннами и террасами, ярко сиял в лучах заходящего солнца.

Тия не могла отвести взгляда от этого зрелища. Всё здесь сильно отличалось от Египта. Там храмы строились из камня и как бы вырастали из земли, становясь её частью, а здесь их будто посадили в неё, как цветы в саду, и от этого они казались удивительными и непостижимыми.

— Этот город славится школой писцов, — сказал Давид, заметив её интерес и подходя ближе. — Ученики приезжают сюда со всего мира, чтобы научиться грамоте. В Сиппаре хранятся древние таблички с такими знаниями, каких нет больше нигде. Говорят, что эти таблички могут менять судьбы людей, если, конечно, человеку хватит ума их понять.

— Я бы хотела посмотреть на эти таблички, — сказала Тия так тихо, что Ра'уф, стоявший рядом, чуть заметно улыбнулся. — Я бы хотела узнать, что думали люди, жившие тысячу лет назад, и что бы они могли сказать нам сегодня.

— Не всякое желание исполняется, — философски заметил Ра'уф. — И главный враг желаний — это время, которого у нас всегда мало, даже когда кажется, что его целая вечность.

Ближе к вечеру к кораблю подошла пограничная стража. Четыре быстроходные лодки, длинные и узкие, с высокими носами, украшенными фигурами львов, внезапно вынырнули из прибрежных зарослей и окружили их судно, как волки окружают беспомощную овцу. Капитан, побледнев, приказал бросить якорь, потому что каждый знал: с пограничниками здесь не принято шутить или спорить, если только у тебя нет лишней головы, которую не жалко потерять.

Тия поднялась на палубу, держа в руках грамоту царицы, запечатанную золотой печатью с изображением крылатой Маат, богини истины и справедливости. Она шла медленно, с достоинством, стараясь не показывать беспокойства.

— Кто вы и куда направляетесь? — спросил начальник стражи, высокий мужчина с чёрной бородой, заплетённой в несколько тугих косичек, и острыми глазами, которые, казалось, прожигали насквозь любого, кто попадал в их поле зрения.

— Я посланница Египта, — ответила Тия на языке Вавилона, старательно выговаривая каждое слово, чтобы не оскорбить собеседника неправильным произношением и не дать ему повода усомниться в её словах. — Моё имя Тия, и я везу дары и письма от царицы Хатшепсут, Владычицы Верхнего и Нижнего Египта, к правителям Вавилона, с которыми она желает установить мир и дружбу, чтобы наши народы могли торговать, и чтобы наши дети не узнали, что такое война.

Начальник стражи взял грамоту, повертел в руках, внимательно рассмотрел печать, потом вернул. Его лицо, только что казавшееся каменным, смягчилось, словно он увидел или услышал что-то, что заставило его поверить этой странной женщине с рыжими волосами и нездешним разрезом глаз.

— В Вавилоне сейчас неспокойно, — сказал он, и в его голосе прозвучало явное предостережение, что Тия не могла его не заметить. — Я отправлю гонца, чтобы предупредить о твоём прибытии, потому всех прибывающих чужеземцев могут принять за шпионов или врагов, и тогда ни золото, ни царская печать не спасут тебя от тюрьмы или смерти. Ты пока можешь плыть дальше, но будь осторожна и не доверяй тем, кто слишком дружелюбен. В Вавилоне дружелюбие часто оказывается маской, скрывающей острый клинок.

— Я благодарна тебе, — ответила Тия с искренней признательностью. — Назови своё имя. Честные люди не так часто встречаются, хочу запомнить.

— Балат, сын Набу, со всем почтением к госпоже, — произнес начальник пограничников и, поклонившись, спустился в свою лодку.

Четыре лодки развернулись и ушли так же быстро, как и появились, оставив после себя лишь лёгкую рябь на воде.

Давид, наблюдавший за этой сценой с кормы, подошёл к Тие, когда корабль снова набрал скорость и берега поплыли мимо, как обычно.

— Он был вежлив, но насторожен, — сказал он с беспокойством, которое Тия научилась распознавать за время их путешествия. — Мне показалось, что в Вавилоне кто-то сильно не хочет, чтобы тебя принимали с почётом. И этот или эти кто-то, судя по всему, имеет достаточно власти. А это значит, что у тебя есть враги, о которых ты даже не подозреваешь.

Тия промолчала, подумав о том, что основные трудности ещё впереди. Враг, который преследовал её с начала пути в Египте, был где-то рядом. Он ждал её, готовя удар.

Но страха не было. Тия не могла позволить остановить себя никому, тем более какому-то страху. Бояться врага в шаге от цели — непозволительная роскошь.

ГЛАВА 13. Царь и жрица

Царский дворец в Вавилоне стоял на берегу Евфрата, и казалось, что он наблюдает за рекой. Так старый пёс наблюдает за дорогой, по которой когда-то приходил его хозяин. Стены дворца были сложены из обожжённого кирпича, и на солнце они отливали розовым, как небо на закате. Вход охраняли два огромных льва, высеченных из чёрного базальта. У каждого льва глаза, сделанные из белого известняка, были направлены на входящих с таким видом, будто они знали все их секреты и только ждали удобного случая, рассказать о них кому следует.

Шамхат шла по длинному коридору, и её кожаные сандалии тихо шлёпали по каменным плитам с узорами. Жрецы, слуги, воины расступались перед ней, потому что власть и влияние верховной жрицы Милитты были намного сильнее некоторых военачальников, в гордыне старавшихся сравнивать себя с самим царём. На ней было богатое платье из синей ткани, расшитой золотыми звёздами, и на голове — тиара с полумесяцем, сверкавшая при каждом шаге.

Царю Агуму III едва минуло двадцать семь лет, и он совсем недавно взошёл на трон, сменив своего отца Каштилиаша III. Как это часто бывает, после первых месяцев на троне он неожиданно ощутил усталость правителя. Вникая в дела и привыкая править, Агум зачастую сталкивался со скрытым сопротивлением подчинённых. Но он был полон сил и энергии, кроме того, у него была прекрасная память, благодаря которой сведения об особо упрямых до поры до времени хранились в её кладовых. А потом упрямцы либо просто исчезали, либо показательно прекращали существование на площади от рук умелого палача.

Царь Агум III ждал жрицу в тронном зале, но не на троне, а у окна, откуда открывался вид на сады. На нём был длинный халат из белого льна, подпоясанный золотым поясом, на ногах яркие мягкие сандалии, голову украшала небольшая золотая диадема.

— Мой господин, — сказала Шамхат, склоняясь в поклоне, но не слишком низко, потому что её сан позволял ей не кланяться слишком усердно, как простым смертным. — Я пришла к вам с важной просьбой, и надеюсь, что вы выслушаете меня с тем вниманием, которого она заслуживает.

— Я всегда слушаю тебя с вниманием, жрица, — ответил Агум, жестом приглашая её сесть на низкий диван, покрытый роскошной сиреневой накидкой. — Твои просьбы никогда не бывают пустыми, и ты не приходишь ко мне по мелочам. Чего нельзя сказать о некоторых, которые каждое утро жалуются, что у них в саду завяли розы, и требуют, чтобы я послал войска полить их цветы.

Шамхат улыбнулась, садясь на диван. Ей нравился этот молодой царь, потому что он не был похож на других правителей. Особенно на своего отца, который слишком важничал и кичился своей властью. Агум был умён, проницателен и, что самое важное, умел слушать, а это, как известно, дар, который встречается реже, чем умение говорить.

— В Вавилон прибывает посланница египетской царицы Хатшепсут, — начала Шамхат, явно волнуясь, старалась скрыть это волнение, но не очень успешно. — Я прошу вас организовать для неё торжественную встречу, достойную её высокого положения. Она представляет великую страну, и от того, как мы её примем, может зависеть будущее наших отношений с Египтом.

— Посланница? — переспросил Агум, и его брови удивлённо приподнялись. — Я слышал, что в Египте сейчас правит женщина, но, чтобы женщина стала посланницей — это новость даже для меня, а я, должен признаться, уже наслышан о всяких странностях за небольшое время на троне. И что же это за посланница, которая заслуживает такой чести?

— Её зовут Тия, — ответила Шамхат, дрогнувшим голосом. Произносить имя дочери после стольких лет оказалось нелегко. — Она молода, но мудра не по годам, она прошла долгий путь, чтобы добраться до нашего великого города. Я прошу, вас встретился с ней лично. Вы должны увидеть, какая она, и чтобы она могла увидеть и узнать вас. Две великие страны должны знать друг друга не только по слухам и сплетням, которые разносят купцы на базарах.

Агум задумался. Он походил по комнате, заложив руки за спину и поскрипывая новыми сандалиями по каменном полу с совсем не царственным звуком.

— Я согласен на короткую встречу, — сказал он наконец, останавливаясь напротив Шамхат и глядя ей прямо в глаза. — Но только на короткую. Ибо я не могу целый день разговаривать с посланниками, даже если они очень интересные и приехали издалека. А что ты сама знаешь об этой Тие? Почему вдруг жрица Милитты просит меня о встрече с посланницей? Отчего такая забота, словно она тебе родная?

Шамхат молчала несколько мгновений. В установившейся тишине вдруг стало слышно, как в саду поют птицы, как где-то далеко шумит река, как стражник у дверей переминается с ноги на ногу, как на противоположном берегу ругается лодочник со старухой... Она подняла глаза на царя и сказала:

— Потому что она моя дочь.

Агум замер. Он смотрел на Шамхат так, будто она только что сказала, что видела, как воды Евфрата побежали в обратную сторону, или что завтра на небе взойдёт два солнца вместо одного. Царь открыл рот, закрыл его, потом снова открыл, но никак не мог подобрать слов, потому что такая новость требовала осмысления, а осмыслять её на ходу было трудно. Наконец, он опустился в широкое кресло.

— Твоя дочь? — переспросил он наконец, и в его голосе прозвучало такое удивление, что Шамхат даже пожалела его немного. — У тебя есть дочь? И она едет в наш Кардуниаш (так ещё называли Вавилон)? И ты просишь меня устроить ей торжественную встречу? Жрица, ты меня поражаешь всё больше и больше. Я полагал, что жрицы не должны иметь детей, потому что посвящены богам, а боги, как известно, ревнивы и не любят делить внимание своих служительниц с кем бы то ни было.

— Почти двадцать лет назад я перестала быть жрицей, — ответила Шамхат с такой печалью, что Агум невольно поёжился. — Я бежала из Вавилона в Египет, и там у меня родилась дочь. Потом жрецы-посланцы меня вернули, но дочь осталась там. Я не видела её семнадцать лет, и теперь она приезжает ко мне. Я прошу вас, чтобы её встретили как подобает, потому что она заслужила это своими делами и своей жизнью.

Агум резко встал с кресла быстро начал ходить по комнате. Он что-то шептал себе под нос. Шамхат не могла разобрать слов, но догадывалась, что царь размышляет о том, как ему теперь поступить с этой новостью.

— Хорошо, — сказал он наконец, останавливаясь и глядя на Шамхат. — Я прикажу устроить встречу. Твоя дочь будет принята во дворце, и я поговорю с ней. Мне стало интересно, что за женщина смогла пройти такой долгий путь, чтобы увидеть свою мать, которую не видела с младенчества. Но я должен подумать о том, что делать дальше, после встречи. Это неожиданное известие, и я не привык принимать решения на ходу, особенно когда дело касается таких щекотливых вопросов, как родственные связи и правила жизни нашей страны.

— Я понимаю, владыка, и всё принимаю заранее, — сказала Шамхат, поднимаясь с дивана. — Я благодарна за понимание и за мудрость. Ваши мысли достойны почитания и уважения, и вы уже не раз доказали своё право быть церём Вавилона.

Она поклонилась и вышла, оставив Агума одного в его мыслях.

Царь постоял у окна, глядя на сады, где служанки поливали цветы, а дети играли в мяч, и никто из них не знал, какие важные решения принимаются сейчас в этом зале.

Потом он позвал личного писца.

Писец был маленьким, сухоньким старичком с тонкими пальцами, которые никогда не отдыхали, и большими глазами, которые грустно смотрели на мир с таким видом, будто им уже ничему удивляться. Он вошёл, держа в руках глиняную табличку и палочку для письма, и поклонился царю так низко, что его лоб едва не коснулся пола.

— Доложи мне всё, что у нас есть о Тие, — сказал Агум, садясь на трон и принимая, наконец, царственный вид. — О Тии из Египта, которая служит царице Хатшепсут. И о самой Хатшепсут. И о Шамхат, верховной жрице Милитты. Я хочу знать, кто они, откуда пришли и чего хотят, потому что, когда в городе появляются такие женщины, спокойная жизнь обычно заканчивается, и начинаются приключения. А приключения, как известно, частенько бывают интересными, но редко бывают приятными.

Писец кивнул и вышел, и его сандалии будто шёпотом зашаркали по коридору, удаляясь всё дальше и дальше, пока не затихли совсем.

Агум остался один в тронном зале. Он сидел на троне, подперев голову рукой, и думал о том, что жизнь становится всё сложнее и запутаннее. За несколько месяцев он успел справиться с голодом в нескольких провинциях, с наводнением, были разоблачены два заговора, к нему постоянно ходили жрецы с вечным требованием чего-то, военные наседали с необходимостью вступить в войну на юге и хитрые купцы, которые постоянно хотели обмануть друг друга, а заодно и страну. А теперь ещё и жрица Милитты с её дочерью, которая идёт в Вавилон через полмира, чтобы увидеть мать, которую нужно встретить с почестями, потому что она посланница великой царицы. Следовательно, от неё зависит будущее отношений с Египтом. Фух!

— Вот так всегда, — сказал он сам себе довольно громко. — Только начнёшь разбираться с одними проблемами, как появляются новые. И конца этому не видно. Прямо как пустыне, которая тянется до самого горизонта, и за горизонтом начинается новая пустыня.

Он вздохнул и вышел из зала, чтобы пойти в сад. Иногда лучше думается не в душных каменных комнатах, а на свежем воздухе, где птицы поют и ветер навевает умные мысли, перешептываясь с листьями.

ГЛАВА 14. Ворота Иштар

Ночь перед прибытием в Вавилон была наполнена странными снами, такими яркими и отчётливыми, что Тия не могла понять, где заканчивается сон, а где начинается явь. Ей казалось, что она парит в пространстве, где нет ни верха, ни низа, ни времени, ни расстояния, и в этом бесконечном, звёздном океане она видела свою мать. Но теперь это был не смутный образ женщины с рыжими волосами, который преследовал её с детства, а живая, дышащая, почти осязаемая фигура, полная тепла и света. Шамхат стояла в окружении звёзд, и каждая из них была не просто огнём далёкого светила, а чьим-то взглядом, устремлённым на них с надеждой и любовью.

Она была в длинном, струящемся одеянии из тончайшей ткани, которое переливалось всеми оттенками синего и золотого, словно сама ночь накинула на неё свой покров. Её рыжие волосы, такие же, как у Тии, свободно спадали на плечи и грудь, и в них мерцали маленькие звёздочки, вплетённые в пряди. Вокруг неё плавали скарабеи — не те тяжёлые, золотые амулеты, которые кладут в гробницы фараонов, а живые, светящиеся существа, которые отсвечивали всеми цветами радуги и издавали тихий, мелодичный звон, похожий на отдалённый перезвон колокольчиков. И каждый из этих скарабеев, касаясь её руки или плеча, оставлял на коже тёплый, золотистый след, который светился несколько мгновений, а потом медленно угасал, как последний луч заходящего солнца.

— Ты близко, — сказала Шамхат нараспев, так, словно звучала музыка или шёпот ветра в кронах древних деревьев. — Я чувствую тебя, дочь моя. Я чувствую твоё сердце, твою боль, твою надежду. Теперь, когда ты рядом, ничто не сможет нас разлучить.

Шамхат протянула руки вперёд, и это было так близко, так явно, что у Тии перехватило дыхание. Она попыталась ответить, крикнуть, дотронуться до этих рук, но ничего не получилось. Тело было тяжёлым, как камень, прикованный к земле неведомой силой. В отчаянии она протянула свою руку, и в тот же миг скарабей, самый яркий из всех, отделился от матери и, сверкнув упавшей звездой, устремился прямо к ней. Он коснулся её груди в том месте, где висел её талисман, и растворился в воздухе, оставив после себя лишь легкое, едва уловимое тепло.

Тия проснулась с чувством, что кто-то погладил её по голове нежной, заботливой рукой, как когда-то в детстве, когда она была ещё совсем маленькой и верила, что мать всегда рядом, даже если её не видно. На подушке лежал её скарабей — тот самый, что подарил отец, — и он был тёплым, почти горячим, как живой. Она взяла его в руки, и ей показалось, что камень пульсирует, как сердце, в такт её собственному дыханию.

— Ты тоже это чувствуешь? — спросила она у талисмана, но камень молчал, как и положено камню.

Она поднялась на палубу. Над кораблём нависало огромное, звёздное небо, такое густое, что казалось, будто кто-то рассыпал по тёмному бархату горсти драгоценностей. Звезды отражались в тихой воде, легко покачиваясь и растворяясь. Ра'уф сидел на мешке с какой-то душистой травой, завернувшись в плащ, с лицом, обращенным к небу, с таким выражением, словно он читал по ним судьбу.

Он повернул голову, когда Тия приблизилась и остановил на ней слепые глаза.

— Мать приснилась тебе? — спросил он без удивления, с уверенностью человека, который знает о мире больше, чем говорит.

— Да, учитель, — ответила Тия, садясь рядом. — Как ты узнал?

— Потому что я тоже её видел, — сказал он, и его губы тронула едва заметная улыбка. — Во сне, который был явью. Она стояла в саду, среди цветов, которых нет на этой земле, и говорила, что ждёт тебя. Она была такая же, как ты, когда ты улыбаешься во сне, — спокойная, красивая, полная внутренней силы, которую не сломили ни годы, ни разлука.

Тия удивилась, но расспрашивать не стала. Сны считались посланиями богов, мостами между миром живых и миром духов, и спорить с ними было не только бесполезно, но и кощунственно. Если Ра'уф видел ту же Шамхат, значит, это был знак, который указывал на то, что они на правильном пути.

Волны покачивали корабль, медленно подталкивая его к заветной цели. Они сидели молча, глядя, как падают звёзды, угасая у самой земли. Тия думала о том, что завтрашний день станет самым важным в её жизни. Завтра она увидит мать.

Утром они вошли в Вавилон. Капитан приказал идти к самому дальнему причалу, подальше от глаз людских. Пришвартовавшись там, он надеялся затеряться среди небольших судёнышек и избежать пристального внимания соглядатаев и доносчиков. Потихоньку и незаметно разгрузиться и скорее избавиться от присутствия Тии и её сопровождения.

***

Город открывался не сразу, будто пряча свою красоту от чужих глаз. Сначала, за поворотом реки, показались стены — три кольца укреплений, таких высоких и мощных, что Тия невольно задрала голову, чтобы увидеть их вершины, терявшиеся в голубоватой дымке неба. Высокие стены на солнце светились синевато-золотистым оттенком, будто были сделаны из драгоценного металла, а не из глины и камня. Башни, уходящие в небо, украшенные глазурованными плитками с изображениями львов и драконов, стерегли каждый вход.

За стенами просматривались висячие сады — то самое чудо, которым купцы и путешественники восторгались так, что их слова казались, по меньшей мере, преувеличением. Деревья и кустарники, посаженные на террасах, поднимавшихся одна над другой, спускались к реке зелёными каскадами, и вода, которую поднимали сложные механизмы из глубин Евфрата, сбегала по ним, сверкая на солнце тысячами брызг. Птицы, которых Тия никогда не видела раньше, пели в вразнобой, и их чистые и мелодичные голоса заглушали шум города.

— Представляю, как это красиво, — с восхищением сказал Ра'уф, поворачивая лицо к садам. — Я чувствую запах цветов, которых нет в Египте. Я слышу пение птиц, которых многие никогда не услышат. Вавилон — это не город, это песня, которую поют боги, и тот, кто слышит её, уже никогда не будет прежним.

— Очень красиво, — ответила Тия с благоговением перед величием этого места, перед людьми, которые смогли создать такую красоту посреди пустыни. — Я никогда не видела ничего подобного. Надо будет сделать зарисовки для Сенмута.

***

Тия сошла с корабля одевшись в лучшее платье, сшитое из тончайшего синего льна, который струился дождём при движениях. Края платья были расшиты золотыми нитями, изображавшими лотосы и скарабеев — символы вечной жизни и возрождения. Рыжие волосы Тия ниспадали до пояса, перевитые золотой лентой. На шее сверкало изумрудное ожерелье, а на пальце блестел перстень с печатью Хатшепсут — знаком её полномочий и доверия.

Рядом с ней, опираясь на черный эбеновый посох, шёл Ра'уф, одетый в новую тёмно-синюю накидку. За ними шагали Давид, жрец Мехтек и семь воинов в доспехах.

Ра'уф в своей накидке, выглядел так, будто всю жизнь только и делал, что ходил по чужим столицам и принимал почести, хотя на самом деле он предпочёл бы сидеть где-нибудь в тени и перебирать свои чётки. За ним, отставая на пару шагов, шёл Давид. Его беспокойство выдавали глаза, беспокойно бегающие по сторонам, оценивая угрозы. В его ремесле привычка смотреть по сторонам была важнее, чем умение читать и писать.

Небольшая процессия двинулась к главным воротам города, которые назывались воротами Иштар в честь богини плодородия, страсти и войны. Ворота были сложены из синего блестящего кирпича, с нанесёнными на них выпуклыми изображениями золотых львов и драконов. Стражники у ворот внимательно проверяли каждого, кто входил в центральную часть города, следуя заведённому порядку

Вавилонские чиновники встретили Тию у ворот Иштар с подобающими почестями. Они склонились перед ней, как склоняются перед важными персонами, и один из них, с самой длинной тиарой и самым толстым животом, произнёс приветственную речь, в которой было столько витиеватых оборотов и сложных выражений, что Тия не поняла и половины. Ей вручили свиток с приглашением во дворец, где царь Агум Третий ждал её на аудиенцию. Тия в ответной речи поблагодарила чиновников на их родном языке, чем вызвала у них искреннее удивление. Высокий человек, назвавшийся визирем, вызвался проводить прибывших до дворца, и в сопровождении стражи посольство двинулось дальше.

Царский дворец стоял на берегу Евфрата. Его стены поднимались так высоко, что, казалось, заслоняли полнеба. Внутри дворца всё сияло чистотой и роскошью: парадные залы, огромные дворы с колоннадами, сады с фонтанами, и даже зверинец со львами и обезьянами. Тия отмечала всё это великолепие, но старалась не подавать виду, потому что посланница великой Хатшепсут должна быть выше этого.

Тронный зал был огромен, в Египте таких залов не было ни в одном из дворцов, где бывала Тия. Внутри царил полумрак, рассеиваемый масляными лампами, которые висели на цепях под потолком. Стены были покрыты синими и золотыми плитками, а каменный пол блестел так, что в нём можно было видеть собственное отражение. В центре зала, на возвышении, стоял высокий трон из кедрового дерева, украшенный слоновой костью и золотом, и на этом троне сидел Агум Третий, молодой царь (шару) Вавилона.

Его одежда была очень богатой: длинный халат золотого цвета с серебряным поясом, на ногах высокие кожаные сапоги, а на голове золотая корона. Он смотрел на Тию с живым интересом, без чопорности и надменности, которую она ожидала увидеть у такого важного правителя. Вместо этого в его взгляде читалось неподдельное любопытство, смешанное с добродушной насмешкой над самим собой и над всем этим церемониалом, который он, видимо, считал необходимым злом, но не более того.

— Приветствую тебя, посланница Египта, — сказал Агум, когда Тия приблизилась к трону и склонилась в поклоне. — Я слышал о тебе много интересного, и я рад, что наконец могу увидеть тебя своими глазами. Твоя репутация опережает тебя, и это большая редкость, потому что обычно люди сначала приезжают, а потом о них начинают рассказывать всякие небылицы. Впрочем, они имеют мало общего с правдой.

— Я благодарна вам, великий царь, за эти слова, — ответила Тия, выпрямляясь и глядя ему прямо в глаза. — Я привезла вам дары от моей повелительницы Хатшепсут, царицы Нижнего и Верхнего Египта. Надеюсь, они придутся по душе и напомнят о том, что между нашими странами может быть долгая и дружба.

Она сделала знак, и слуги внесли в зал золотые блюда с драгоценностями, тонкие льняные ткани, расшитые замысловатыми узорами, и несколько амулетов с изображением крылатого жука скарабея. Агум с интересом осмотрел дары, взял в руки один из амулетов, повертел и положил обратно.

— Красивые вещи, — сказал он. — Твоя царица, видимо, не бедствует, если может позволить себе такие подарки. Расскажи мне о ней. Я слышал, что она женщина, но правит Египтом так, как не всякий мужчина справится. Это правда?

— Это чистая правда, — ответила Тия, и её голос наполнился гордостью за свою повелительницу. — Когда нубийские племена восстали против Египта, она сама возглавила войско и повела его в бой. Она стояла на колеснице под стрелами и копьями, и воины видели, что их царица не прячется за спинами, а идёт впереди, и это придавало им сил. Они разгромили врага и вернулись домой с победой.

Агум слушал с большим вниманием, и его лицо светлело с каждым новым словом Тии.

— Вот это женщина! — воскликнул он, когда она закончила. — Я бы хотел встретиться с ней и пожать ей руку, хотя, говорят, женщины пожимают руки редко, предпочитая другие знаки внимания. А что ещё она делает, кроме войны?

— Она строит, — сказала Тия. — Она строит великие храмы, которые будут стоять тысячи лет, и люди будут приходить туда и вспоминать о ней. Она отправляет корабли в дальние страны, чтобы торговать, а не воевать. Она считает, что торговля — это лучший способ подружить народы, чем мечи и копья. И я с ней согласна, потому что видела, сколько горя приносят войны, и сколько радости — мирные договоры.

Агум задумался. Он посидел молча несколько мгновений, потом встал с трона и прошёлся по залу, заложив руки за спину.

— Знаешь, посланница Тия, — сказал он, останавливаясь напротив неё, — я тоже собираюсь в поход, и тоже на юг, чтобы сразится с врагами и расширить свои владения. У нас с твоей царицей есть что-то общее. Мы оба можем быть воинами, мы оба понимаем, что без силы ничего не добьёшься, но при этом мы не хотим войны ради войны. Мы хотим мира, который будет держаться на уважении, а не на страхе.

— Вы очень мудры, ваше величество, — ответила Тия, искреннее восхитившись. — Я вижу это по вашим глазам, по тому, как вы говорите, по тому, как вы смотрите на мир. В Вавилоне, наверное, хорошо быть умным царём.

— Неплохо, — усмехнулся Агум. — Но и не так хорошо, как кажется со стороны. Забот много, а свободного времени мало. Но оставим это. Скажи мне, Тия, что ты думаешь о моём городе? Тебе нравится Вавилон?

— Он прекрасен! — В глазах Тии загорелся восторженный блеск, какой бывает у людей, увидевших нечто по-настоящему великое. — Я никогда не видела таких чистых улиц. В Фивах много пыли и песка из пустыни. Рабы не успевают наводить порядок так, как здесь. А ваши дома, ваши сады, ваши храмы — это просто чудо. С вашего позволения я хотела бы сделать несколько набросков на память. И чтобы показать их нашему великому архитектору Сенмуту.

Агум рассмеялся. Этот смех был искренним, добрым, и он как-то сразу сблизил их.

— Передай своему Сенмуту, если он захочет приехать к нам и научиться нашему ремеслу, я с удовольствием приму его и покажу всё, что знаю сам и что знают мои мастера. А теперь, — он сделал паузу и посмотрел на Тию серьёзно, — я хочу спросить тебя кое о чём, и я надеюсь, что ты ответишь мне честно. Думаю, честность между правителями и посланниками — это та же дружба, только в другом обличье.

— Я всегда отвечаю честно, — сказала Тия. — Это то немногое, что у меня есть с рождения, и я не могу себе позволить это потерять.

— Хорошо, — кивнул Агум. — Тогда скажи мне, зачем ты на самом деле приехала в Вавилон? Не только как посланница царицы, но как женщина. Я чувствую, что есть что-то ещё, и это что-то очень тебя тревожит.

Тия молчала несколько мгновений. Она смотрела на царя, и в ней боролись два желания — сохранить свою тайну или открыть её, рискнуть или спрятаться. Потом она сделала глубокий вдох и решилась.

— Я приехала, чтобы найти свою мать, — сказала она. — Её зовут Шамхат, и она верховная жрица богини Милитты. Я не видела её семнадцать лет. Она ушла, когда мне было три года, чтобы спасти меня и моего отца. Всё это время я искала её. Я прошла через пустыни, моря и горы, и я готова была умереть, но только не повернуть назад. Теперь я здесь, и я хочу увидеть её, обнять её и сказать ей, что я её очень люблю.

Агум слушал, не перебивая. Когда она закончила, он подошёл к ней и положил руку ей на плечо. В этом жесте было столько человеческого тепла, что Тия чуть не расплакалась, но сдержалась, потому что плакать послу перед царём не полагалось, даже если очень хочется.

— Я знаю, что ты дочь Шамхат, — сказал он тихо. — Она сама рассказала мне об этом несколько дней назад, когда просила организовать нашу встречу. Я тогда удивился. Очень удивился. Даже подумал, что делать с этой новостью, и как теперь быть с вами обеими. Я узнал также, что не все в Вавилоне рады твоему приезду. Жрецы бога Мардука не хотели, чтобы ты появлялась в нашей стране, и они посылали убийц, чтобы остановить тебя ещё в Египте.

Тия вздрогнула, но ничего не сказала. Она только крепче сжала кулаки, чтобы не выдать своего волнения.

— Я узнал об этом вчера, — продолжил Агум. — Мои люди хорошо работают, и они докладывают мне обо всём, что происходит в городе и за его пределами. Сначала я хотел наказать твою мать, потому как думал, что она как-то связана с этим заговором. Но теперь я вижу, что ошибался. Шамхат не виновата, и ты не виновата. Виноваты те, кто боится правды и пытается её уничтожить.

Он вернулся на трон, сел, подпер голову рукой и задумался. Тия стояла перед ним, не зная, что сказать, и ждала его решения.

— Ты свободна, Тия, — сказал он наконец. — Я дарую тебе подданство Вавилона, или, как мы называем нашу страну, Кардуниаша. Отныне ты можешь делать здесь всё, что захочешь, ходить куда захочешь, говорить с кем захочешь. Я разрешаю тебе встретиться с матерью, и никто не посмеет вас тронуть, потому что вы обе под моей защитой. Жрецы, которые строили козни, будут наказаны.

Тия поклонилась так низко, как не кланялась никому, кроме Хатшепсут.

— Я благодарна вам, великий царь, — сказала она дрогнувшим от переполнявших её чувств голосом. — Я никогда не забуду вашей доброты и мудрости.

— Не благодари, — ответил Агум. — Я делаю это не только для тебя, но и для себя. Мне нужны такие люди, как ты, и такие, как твоя мать. Вы делаете мой город лучше, даже если сами этого не замечаете. Иди, встреться с матерью и будь счастлива. Через несколько дней я подготовлю письма и подарки для твоей царицы, и ты сможешь забрать их лично. Приходи, когда будешь готова, и не бойся — в Вавилоне тебя все и всегда рады.

Тия ещё раз поклонилась и вышла из зала. Она шла по длинному коридору, слушая как гулко отдавались шаги в тишине. Сердце её колотилось во всём теле, и она не верила, что это происходит с ней. Её ждала встреча с матерью, ей даровано подданство великой страны, у неё есть всё, о чём она даже не смела мечтать, когда шла по пустыне, рискуя умереть от жажды и голода.

Она вышла на улицу, и солнечный свет ударил ей в глаза, ослепительный и радостный. Здесь её ждали Ра'уф, Давид, Мехтек и все остальные. Она обняла Ра'уфа так сильно, что старик, замахал руками и чуть не задохнулся.

— Мне надо в храм Милитты. Простите. Может быть не стоит ждать меня сегодня.

И чуть ли не бегом она пошла к храму.

ГЛАВА 15. Возвращение экспедиции из Пунта

Флотилия из четырёх кораблей показалась на горизонте в утренний час, когда первые солнечные лучи коснулись верхушек пальм. Их приближающиеся силуэты вдоль берегов напоминали стражников, которые ожидали возвращения посланников из далёких земель. Корабли возвращались с богатыми дарами, долгожданными товарами и новыми торговыми связями Египта.

Во всем огромном порту Фив царило торжественное оживление — народу, несмотря на ранний час, было огромное количество, слуги и торговцы всех мастей сновали туда-сюда, готовясь к встрече и вызывая сумятицу, жрецы раскладывали благовония, которые должны были сжечь в честь бога торговли Мина, а воины выстроились в две шеренги, чтобы приветствовать прибывших. Среди встречающих была царица со всей многочисленной и многоликой свитой.

Хатшепсут стояла на возвышении, укрытая от солнца лёгким балдахином из белого льна, который колыхался на ветру, создавая тень, в которой её лицо казалось торжественным и спокойным. На ней было парадное платье из тончайшего льна, расшитое золотыми нитями, волосы, уложенные в сложную причёску, были увенчаны двойной короной, которая делала её похожей на богиню, сошедшую на землю. Рядом с ней стояла Нефрура, которая смотрела на приближающиеся корабли с таким восторгом, что, казалось, ещё немного — и она побежит по воде, чтобы встретить их раньше, чем те пристанут к берегу.

Казначей Нехси первым сошёл на берег. Слегка похудевший, он то и дело протирал пот со лба, выступавший так обильно, что было яснее ясного, что всё дело в волнении, а никак не в жаре. На нём была всё та же одежда, которую он носил в Пунте, — лёгкая туника, расшитая узорами, которые не были похожи на египетские, и на его поясе висел кинжал, который когда-то подарила ему Тия. Он низко поклонился Хатшепсут и, прижав руку к груди, громко и чётко, чтобы его слышали все собравшиеся на причале, обратился к ней:

— Великая царица, владычица Верхнего и Нижнего Египта, неповторимая дочь Амона, я привёз тебе дары от правителей Пунта, которые приняли нас с почётом и радушием. Надеюсь, что они будут достойны тебе, потому что они были выбраны с любовью и уважением к твоему величию.

Он сделал знак, и его люди начали выгружать дары на причал. Первыми вынесли и выложили на ковры перед ногами Хатшепсут огромные бронзовые чаши, наполненные золотом. Следом четверками из-за тяжести шли рабы, пронося стволы чёрного дерева и огромные тюки с благовониями, ароматы которых заполняли все пространство в порту. За ними вынесли живые мирровые деревья в больших глиняных горшках, с ветвями, покрытыми бледными цветами.

Хатшепсут смотрела на всё это со спокойной и сдержанной улыбкой, но глаза горели настоящим огнём, который даже прятать не было смысла, она добилась того, что не было дано всем предыдущим династиям фараонов. Она торжествовала. Египет будет процветать торговлей, а не войной. Царица подошла к деревьям, провела рукой по их листьям, и её лицо на мгновение озарилось светом победы. Она видела перед собой не просто дары, а подтверждение того, что любые мечты становятся реальностью.

— Это прекрасно, — сказала она тихо и мягко, так, что Нехси понял: Повелительница довольна. — Я давно мечтала о том, чтобы мирровые деревья росли в садах Египта. Теперь моя мечта сбылась.

— Это только начало, великая царица, — произнес Нехси голосом полным гордости за то, что он смог доставить дары. — Правители Пунта передают тебе свои самые искренние пожелания дружбы и мира. Они готовы торговать с нами и обещают, что их порты всегда будут открыты для наших кораблей.

Мимо пронесли клетки с обезьянами, леопардами и провели высоких антилоп с длинными витыми рогами. Со всех сторон в толпах наблюдающих за всем происходящим людей проносились удивлённых возгласы. Нефрура не могла спокойно стоять и так радовалась, что смеялась и подпрыгивала при виде каждой новой клетки с диковинным зверем.

Хатшепсут кивнула, её улыбка стала чуть шире, хотя всё ещё чувствовалась сдержанность.

— Расскажи мне о путешествии, Нехси, — сказала она, отходя от деревьев и направляясь к тронному креслу, специально установленное на здесь же на причале. — Я хочу знать всё. Как вас встретили? Что говорили вожди? Какие трудности возникли на пути?

Нехси последовал за ней, перекатываясь своей мягкой семенящей походкой.

— Нас встретили с большим почётом, великая царица. Царь Пареху и царица Ати лично приветствовали нас в порту. Они были поражены размерами нашей флотилии и щедростью даров, которые мы привезли. Они сказали, что никогда не видели таких кораблей и таких богатств, и что они гордятся тем, что могут называть нас своими друзьями.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и его лицо вдруг стало более оживлённым, как будто он вспомнил что-то, что ему особенно понравилось.

— Мы провели несколько дней в переговорах. Царь Пареху был осторожен, но справедлив, а царица Ати была мудра и проницательна. Они задавали много вопросов о Египте, о тебе, о том, как мы управляем нашими землями, и, как мы относимся к чужеземцам. Я ответил на все её вопросы, и, думаю, она осталась довольна моими ответами.

Хатшепсут слушала внимательно, и её глаза, которые были устремлены на Нехси, не отрывались от его лица.

— А что произошло на состязаниях? — спросила она, и в её голосе появились нотки недовольства, которые она не могла скрыть.

— Они были поражены, — ответил Нехси, заподозрив неладное, но тут же сообразил. — Они никогда не видели, чтобы женщина участвовала в таких состязаниях. Сначала они не верили, что Тия сможет выдержать их. Но когда она вышла на арену, они поняли, что ошибались.

При имени Тии лицо Хатшепсут изменилось. Её улыбка, которая была сдержанной и официальной, вдруг стала тёплой и искренней, как будто солнце вышло из-за туч и осветило всё вокруг.

— Расскажи мне о ней, — сказала она, с теми нотками, которые бывают только у матери, ожидающей вестей о своей дочери. — Я хочу знать, как она проявила себя там.

Нехси был мудрым царедворцем, сразу понял, в чём дело и начал рассказывать так, что слова лились, чистым ручьём по руслу, не зная преград.

— Она была великолепна, великая царица. Она говорила с ними на их языке, она понимала их жесты, она смотрела им в глаза. Они приняли её как свою. Она не просто представляла Египет, она была Египтом для них. Она вела переговоры, и она завершила их так, как никто из нас не мог бы сделать лучше.

Он помолчал, сделав лицо совершенно серьёзным, как будто он вспомнил что-то, что было особенно важно.

— А на состязаниях она была непобедима. Она стреляла из лука, метала ножи, и она победила всех. Когда она вышла на арену с завязанными глазами, все замерли. Они думали, что она шутит. Но она не шутила. Она метнула нож в центр мишени так, что расколола кольцо пополам.

Нехси видел, что его слова попали на благодатную почву — Хатшепсут не просто слушала, она гордилась, её глаза блестели, царица была довольна.

— Она была сильна, — сказала она. — Я всегда знала, что она сильна.

— Она не просто сильна, великая царица, — подхватил Нехси и сказал тише, как будто он говорил о чём-то сокровенном. — Она мудра. Она умеет слушать и слышать. Она умеет ждать и действовать. Она была той, кто связал всё воедино. Без неё наша миссия не была бы такой успешной.

Нехси протянул руку, в которую тут же слуги вложили объёмный кожаный мешочек.

— Тия передала вам, великая царица, — сказал он, протягивая мешочек Хатшепсут. — Она сказала, что это её письма для вас. И она просила передать, что она всегда с вами, даже когда она далеко.

Хатшепсут взяла мешочек и сразу же вынула свернутые в трубку исписанные иероглифами свитки. Достав первый попавшийся, начала читать. Лицо царицы сразу же преобразилось. Из спокойного и властного оно вдруг стало светлым и добрым, будто вокруг никого нет, а она сейчас по-настоящему счастлива.

Она читала, и её глаза, устремленные на свиток, стали влажными.

— Она пишет о том, что скучает по Египту, — сказала она. — Она пишет о том, что она вернётся. Когда придёт время.

Она отложила свитки и посмотрела на Нил, который внизу извивался серебряной змеёй. По её лицу и взгляду, устремленному вдаль, было видно, есть на земле родной ей по духу и силе воли человек, дружбу и любовь которого она не променяет ни на что.

— Спасибо, Нехси, — сказала она счастливо. — Ты привёз мне не только золото и деревья. Ты привёз мне вести о той, кто мне очень дорог. И за это я благодарна тебе больше, чем за все дары Пунта.

Царедворец низко поклонился, и его лицо, несколько напряженное до этого, стало таким же тёплым, как и лицо царицы.

— Я рад, что я смог хоть что-то смог сделать для вас, великая царица, — сказал он.

Хатшепсут смотрела на него долго и пристально, и уже велев подать носилки, сказала:

— Ты сделал великое дело, Египет всегда будет помнить о твоей преданности. Ты заслужил самых великих почестей.

ГЛАВА 16. Мать и дочь

Храм Милитты поражал воображение ещё до того, как Тия переступила его порог. Это был не один дом и даже не одно здание, а целый комплекс, раскинувшийся на огромное расстояние, окружённый садами, бассейнами и террасами, которые спускались к реке, словно гигантская лестница, по которой боги сходили на землю, чтобы говорить с людьми. Жрицы в белых, воздушных одеждах передвигались между колонн, как видения, как невероятные сны, ставшие явью. Тия, глядя на них, чувствовала, что время замедляется, а потом и вовсе останавливается, застывая в каждом вздохе, в каждом ударе сердца, в каждом шелесте лёгкой ткани, касающейся полированного камня.

Тия пришла одна, как и просили жрицы, без сопровождения, без оружия, без всякой защиты. Она слышала каждый свой шаг под высокими сводами, и впервые за долгое время чувствовала себя совсем маленькой. Проделанный долгий путь привёл ее в это место, и эти гулкие шаги в храме богини Милитты стали, наверное, самыми важными в её жизни, важнее всех дорог, которые она прошла раньше.

Святилище находилось в центре храма, в небольшом, но величественном зале, где стены были покрыты фресками, изображавшими богиню Милитту в разных её ипостасях. То она была женщиной с распущенными волосами и двурогим месяцем на голове — покровительницей любви и плодородия, той, кто дарует жизнь и забирает её, когда приходит время. Или же была воительницей с мечом в руке и щитом, украшенным львиными головами — защитницей города и его жителей. А в самом дальнем углу, она была матерью, держащей на руках младенца, именно это изображение, трогательное и живое, что у Тии перехватило дыхание. Она вдруг поняла: богиня тоже знает, что значит терять детей, ждать их, надеяться на их возвращение.

В центре зала, на низком, широком ложе, покрытом атласными покрывалами и расшитыми золотом подушками, сидела Шамхат.

Она была не одна — вокруг неё стояли младшие жрицы, готовые исполнить любое её желание, любой приказ. Но Тия их не замечала, словно не было здесь никого больше. Она видела только мать: её огненные волосы, такие же, как у неё самой, её глаза, такие же огромные, с таким же разрезом, её руки и пальцы, тонкие, изящные, унизанные браслетами и кольцами. Шамхат была одета в длинное платье из ткани, которую Тия никогда не видела. Платье переливалось всеми оттенками синего, зелёного и золотого, как море в солнечный день. На голове верховной жрицы красовалась золотая корона, украшенная драгоценными камнями. Тия пришла в своем великолепном длинном платье также синего цвета, очень похожего по оттенку на материнский. Шамхат поднялась и подошла к Тие. Она прикоснулась к щекам дочери с нежностью, на которую способна только мать. Тия в ответ прикоснулась к рукам матери.

Они смотрели друг на друга долго, очень долго. Две женщины с огненными волосами, с одинаковым разрезом глаз, с одинаково красивыми волевыми лицами. Обе были растеряны и счастливы одновременно. Каждая видела перед собой незнакомку, которая одновременно родной душой, единственной и долгожданной любовью. Тия не могла отвести взгляд, и в какой-то момент ей показалось, что время исчезло, растворилось в воздухе, а они с матерью остались одни во всей вселенной, связанные невидимой нитью, которую не могли разорвать ни годы, ни расстояние, ни даже смерть.

— Доченька моя, Тия, — наконец сказала Шамхат дрожащим голосом, в котором отразились все семнадцать лет разлуки — все дни, все ночи, все мысли о маленькой девочке с рыжими волосами, которую она оставила, чтобы спасти, и все молитвы, которые она возносила богам, прося их уберечь её дочь от опасностей этого мира.

— Мама, — ответила Тия, и это слово, которое она не произносила столько лет, вдруг оказалось самым важным в её жизни, самым тёплым, самым родным, как будто она никогда не переставала его говорить. Как будто все эти годы она только и ждала, чтобы произнести его снова, чтобы вернуть ту связь, которую у неё отняли, но которую она всегда хранила в сердце.

Шамхат раскрыла руки, и Тия бросилась в её объятия, как когда-то в детстве, когда она падала и плакала, и мать всегда была рядом, чтобы утешить, успокоить, сказать, что всё будет хорошо.

Руки Шамхат, нежные и сильные одновременно, гладили волосы Тии, её спину, её плечи, как будто она пыталась убедиться, что дочь настоящая, что она здесь, что это не сон, который вот-вот исчезнет. А Тия прижималась к матери и чувствовала её запах — самый родной во всей вселенной, знакомый с детства, который не спутаешь ни с каким другим. Слёзы, которые они не могли сдержать, бежали по щекам, смешиваясь, становясь общими, словно они оплакивали все потерянные годы и дни, которые могли провести вместе, если бы судьба не распорядилась иначе.

— Ты выросла, — сказала Шамхат, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть на дочь, заглянуть ей в глаза, увидеть в них отражение себя, своей молодости, своей надежды. — Ты стала такой красивой, такой сильной, такой мудрой, я чувствую это. Я знала, что ты вырастешь именно такой, я молилась об этом каждую ночь, я просила богов дать тебе силу, мужество, веру в себя. И они услышали меня.

— Я искала тебя, — всхлипнув, ответила Тия, её голос, хриплый от слёз, звучал хоть и тихо, но твёрдо, она хотела, чтобы мать знала: она сильная. — Я искала тебя всю свою жизнь, не зная, найду ли когда-нибудь. Но я верила, надеялась, я чувствовала, что это должно случиться.

Они сели рядом на длинный диван, и жрицы, которые до сих пор стояли неподвижно, как статуи, беззвучно удалились. Мать и дочь после долгой разлуки, наконец-то были вместе. Шамхат держала руки Тии в своих и рассказывала. О своей юности в Вавилоне, о том, как она стала верховной жрицей Милитты, о том, как её душа рвалась к свободе, но долг приковывал к храму, как цепями. О встрече с Небамоном, человеком с удивительными глазами и руками, которые умели творить красоту, о том, как она поняла, что не может жить без него, как решилась на побег, зная, что это может стоить ей жизни.

— Я полюбила его так, как не любила никогда, — говорила Шамхат, её мягкий и печальный голос звучал, как песня. — Я знала, что, если меня поймают, меня казнят, но я не могла остаться. Не могла жить без него. И когда родилась ты, я поняла, что счастье существует. Что боги иногда даруют нам то, о чём мы даже не смели просить.

Она замолчала, ласково глядя на дочь. Тия видела, как по щекам Шамхат снова бегут слёзы, только сейчас это были слёзы воспоминаний, слёзы о том, что прошло и уже никогда не вернётся.

— А потом пришли посланцы, — продолжила Шамхат. — Они сказали, что если я не вернусь, они убьют твоего отца, а тебя заберут в Вавилон, чтобы ты стала жрицей, как я. Я не могла этого допустить и выбрала уход, чтобы спасти вас. Это было самое трудное решение в моей жизни, и я принимала его каждую ночь заново, потому что не знала, правильно ли поступила.

— Ты поступила правильно, мама, — сказала Тия, сжимая её руки. — Отец рассказал мне всё. Он ждал тебя все эти годы. Он не женился снова, не искал другой любви. Он верил, что когда-нибудь вы встретитесь.

— Небамон, — прошептала Шамхат с любовью, с тоской, с надеждой. — Что с ним? Он здоров?

— Всё хорошо, мама. Отец жив, — ответила Тия. — Он здоров, Он много работает в своей мастерской, вырезает статуи и ушебти из дерева и камня, всё ещё ждёт тебя. Он знает, что я пошла к тебе и благословил на этот путь.

Шамхат закрыла глаза, снова по щекам непроизвольно потекли слёзы. Слезы радости, слёзы облегчения, слёзы грусти.

— Я тоже ждала, — сказала она. — Каждую ночь я смотрела на звёзды и думала о тебе. Один раз в год я отправляла гонцов в Египет, чтобы узнать, как ты живёшь, чем занимаешься, счастлива ли ты. Я знала, что ты стала помощницей царицы, что ты выжила в Нубии, что ты раскрыла заговор и спасла храм. Я гордилась тобой, дочь моя. Я гордилась каждым твоим подвигом, каждым твоим шагом, каждым твоим решением, потому что я знала: ты идёшь своим путём, и этот путь — правильный.

— Ты знала всё? — воскликнула Тия не столько удивленно, но и с восхищением о силе материнской любви, не знающей преград.

— О тебе я знала всё, — ответила Шамхат, глядя на Тию. — Потому что ты — моя дочь, а я — твоя мать. Матери обязаны всё знать о своём ребёнке. И не только знать, но и чувствовать.

Они ещё долго говорили, перебирая воспоминания, как чётки, как драгоценные камни, которые хранили всю жизнь. Тия рассказывала о своём детстве в Фивах, о том, как росла, о непроходящем чувстве чьей-то поддержки, о невидимой нити, что всегда связывала их. Она говорила о Ра'уфе, который научил её быть сильной и отважной, собираться в трудные минуты, о Хатшепсут, которая стала для неё второй матерью, о Сенмуте, который открыл для неё красоту в гигантских сооружениях. И много-много других потрясающих людей, с которыми ей пришлось повстречаться.

— Я так много потеряла, — сказала Тия с горечью, которую она не могла скрыть. — Но я и нашла так много. Я нашла тебя. Я нашла себя.

Шамхат молчала, поглаживала её по голове. Тия слегка отстранилась и достала из кармашка лазуритового скарабея — того самого, что она хранила все эти годы.

— Ты оставила это мне, — сказала она, протягивая талисман матери.

Шамхат взяла скарабея, погладила его пальцами, и ещё сильнее прижала Тию к своей груди.

— Я помню этот камень, — сказала Шамхат. — Я носила его на груди, когда бежала из Вавилона, когда рожала тебя, когда учила тебя первым словам. А потом, в ту ночь, когда я уходила, я оставила его тебе, чтобы он оберегал тебя, чтобы ты знала: я всегда рядом, даже если меня не видно.

Она достала из складок своего платья точно такого же скарабея, и Тия увидела, что камни одинаковы — тот же размер, та же огранка, тот же тёплый, голубоватый свет, который исходил из их глубины, как будто внутри каждого горел маленький огонёк, зажжённый самой богиней Милиттой.

— Они совершенно одинаковые, — сказала Шамхат, соединяя их в своих руках. — Я носила свой всё это время. Он напоминал мне о тебе, о том, что я не одна, что где-то далеко живёшь ты, и мы обязательно встретимся, когда придёт время.

Они положили фигурки скарабеев рядом на гладкую поверхность стола, и камни засветились тем особенным, тёплым светом, который бывает только у драгоценностей, соединённых одной судьбой. Камни будто обрадовались встрече не меньше, чем их хозяйки.

— Я хочу, чтобы ты осталась, — сказала Шамхат, с надеждой обращаясь к дочери. — Осталась здесь, в Вавилоне. Я могу дать тебе место при храме, и никто не посмеет тебя тронуть. Ты станешь жрицей, как я, и мы никогда больше не расстанемся, никогда не потеряем друг друга, никогда не будем плакать по ночам, думая о том, что могли бы быть вместе, но не можем.

Тия молчала, глядя на мать. В её душе боролись два желания, два долга, две любви. Остаться — значит потерять всё, что было в Египте: отца, царицу, храм, друзей, которые стали для неё семьёй. Вернуться — значит потерять мать, которую она искала всю жизнь, без которой она никогда не чувствовала себя цельной. Но теперь, после разговора с царём, у неё появилась третья возможность, о которой мать даже не догадывалась. Она могла забрать Шамхат с собой в Египет.

— Я не знаю, — честно призналась она устало и растерянноо, что Шамхат не стала настаивать. — Я так долго шла, так долго ждала этой встречи, что не думала о том, что будет после. Моя цель была дойти, увидеть тебя, обнять тебя. А теперь, когда я здесь, я не знаю, что делать дальше.

— Ты можешь не отвечать сейчас, — сказала Шамхат, сжимая её руки в своих. — У нас есть время. Несколько дней, несколько недель, сколько понадобится. Побудь здесь. Посмотри на город, на людей, на храм. Узнай, чем живёт Вавилон, какие у него радости и печали. А потом реши. Что бы ты ни выбрала, я приму твой выбор и буду любить тебя так же сильно, как люблю сейчас.

Тия хотела рассказать матери о встрече с царём, о подданстве, о прощении, но что-то остановило её. Не сейчас, подумала она. Слишком много новостей для одного дня. Сначала нужно дать матери время привыкнуть к самому факту её присутствия, а потом уже говорить о том, что изменилось в их судьбе после разговора с царём Агумом.

— Хорошо, мама, — сказала Тия. — Я побуду здесь. Посмотрю на Вавилон, на все его чудеса. А потом решу. — Она посмотрела матери в глаза. — Позволь мне сегодня провести ночь с моими друзьями, а с завтрашнего дня я всё своё время стану проводить возле тебя.

Шамхат снова обняла её, и Тия опять почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Она не плакала, когда её пытались убить, не плакала, когда хоронила Убайда, не плакала, когда шла по пустыне, где каждый шаг мог стать последним. Но сейчас, в объятиях матери, она позволяла себе эту слабость и не жалела о ней.

Они простились до завтра, и Тия вышла из храма. Снаружи её ждал Ра'уф. Слепой старик сидел на ступенях, и, казалось, молился, перебирая чётки. В непрочных лучах заходящего солнца его морщинистое лицо казалось высеченным из камня, который был теплым и податливым. Тия, отметив это, невольно улыбнулась.

— Учитель, — сказала она, подходя к нему. — Я нашла её.

— Ты прошла столько стран, что не найти мать в одном малюсеньком храме было бы нелепо, — ответил он, не оборачиваясь, и совершенно спокойно. — Я чувствую по твоему голосу, по твоей походке, по тому, как ты дышишь, что ты на распутье. Скажи-ка, ты счастлива?

— Да, — сказала Тия и вдруг поняла, что это так, что она действительно счастлива, что несмотря на все трудности, потери, боль, она нашла ту, кого искала, и это наполняло её сердце теплом, которого она не знала раньше. — Я счастлива, учитель.

— А что сказал царь этой страны? — спросил Ра'уф. — Он принял тебя хорошо?

— Он принял меня лучше, чем я могла надеяться, — ответила Тия. — Он знал о моей матери, знал о заговоре жрецов, которые посылали убийц на протяжении всего нашего пути, и он пообещал защиту. Он дал мне подданство Вавилона и сказал, что я могу делать здесь всё, что захочу. Я свободна, учитель. И мать моя тоже свободна. Царь простил её, хотя она даже не знает об этом.

Ра'уф кивнул, и улыбнулся редкой, почти незаметной улыбкой, которая появлялась у него в самые важные минуты его долгой и трудной жизни.

— Ну вот, девочка, всё закончилось хорошо, — сказал он. — А ведь могло случиться и по-плохому. Но ты прошла через всё, и ты победила. Я всегда знаю, что ты победишь.

— Не я одна, — возразила Тия. — Ты был со мной. И Давид, и Убайд, и Мехтек, и все, кто дошёл и кто погиб на этом пути. Мы победили вместе.

— Может быть, — согласился старик. — Но без тебя ничего бы не было. Это ты шла вперёд, когда другие боялись. Это ты не сдавалась, когда сил уже не оставалось. Это ты верила, что встретишь мать, даже когда все вокруг говорили, что это безумие.

Тия помогла ему подняться, и они пошли обратно в гостевой дом, где их ждал ужин и отдых после долгого, насыщенного событиями дня. Вавилон, шумный, пёстрый, чуждый, теперь казался ей почти родным, потому что здесь, в этом городе, жила её мать, и это делало его особенным, единственным, неповторимым.

Она думала о том, что сказал царь, о его доброте и мудрости, о том, как он защитил её и мать, даже не зная их по-настоящему. И она думала о матери, о её страхе, о её надежде, о её любви, которая не угасла за годы разлуки.

— Я не сказала ей о прощении, — сказала Тия, когда они вошли во двор гостевого дома и сели на скамью у фонтана. — Она не знает, что царь снял с неё все обвинения, и что ей больше нечего бояться. Я не сказала ей и о подданстве. Я просто молчала, потому что не могла выдать сразу столько новостей.

— И правильно сделала, — ответил Ра'уф. — Пусть она привыкнет к тому, что ты здесь. Пусть поверит в то, что ты снова не исчезнешь из её жизни. А потом скажешь. Всему своё время.

Тия кивнула. Старик был прав. Иногда лучше подождать, даже если сердце рвётся рассказать всё сразу. Потому что новости, даже хорошие, могут быть тяжелыми, если они приходят слишком быстро и в большом количестве.

Она смотрела на звёзды, которые зажигались одна за другой на тёмном небе, и думала о том, что завтра она снова пойдёт в храм Милитты — к матери. Она будет говорить с ней, слушать её, узнавать её. И когда придёт время, она расскажет ей обо всём — о царе, о подданстве, о прощении, о том, что теперь они обе свободны и никто не посмеет их тронуть.

Но не сегодня. Сегодня она была просто дочерью, которая нашла свою мать, и этого было достаточно, чтобы чувствовать себя цельной, чтобы верить, что всё будет хорошо, чтобы надеяться на лучшее. И сегодня она хотела побыть одна. Слишком многое надо было обдумать.

Она остановилась на пороге гостевого дома, обернулась и посмотрела на храм Милитты, который возвышался над городом, как звезда, упавшая на землю. Где-то там, внутри, среди колонн и фресок, ждала её мать, и Тия знала, что это ожидание будет продолжаться столько, сколько понадобится.

Она остановилась на пороге гостевого дома, обернулась и посмотрела на храм Милитты, который возвышался над городом, как звезда, упавшая на землю. Где-то там, внутри, среди колонн и фресок, была её мать. Мать любящая и родная. И у них теперь была жизнь, которую они потеряли, и время, которое они должны наверстать.

ЭПИЛОГ

Храм Джесер-Джесеру («Святая Святых»), посвящённый великой женщине-фараону, стоял во имя подвига той, что смогла сделать намного больше для Египта, чем целые династии фараонов-мужчин. Казалось, что время обходит его стороной. Колонны, уходящие в небо, хранят тепло рук тех, кто их создавал, и ветер, гуляющий между ними, поёт те же песни, что и тогда, когда Тия впервые увидела здесь выбранную великим зодчим Сенмутом площадку для строительства.

Она вышла из храма медленно, легко проводя ладонью по величественным стенам. Ей было уже за сорок, но её рыжие волосы по-прежнему горели ярким медно-красным огнём. Её лицо, некогда круглое и юное, слегка вытянулось, стало строгим и спокойным. У глаз появились тонкие морщинки, напоминавшие о пережитом и о том, как много она видела и как много помнила. На ней была простая, но дорогая одежда — длинное платье из светлого льна, подпоясанное золотым ремнём, и лёгкая накидка на голове и плечах, защищающий от утренней прохлады.

По обе стороны от неё высились изваяния сфинксов, высеченные из красного гранита, их каменные глаза сурово всматривались в огромную территорию храмового комплекса. Площадь перед храмом с самого раннего утра была заполнена людьми, но никто не шумел. Толпа, завидев Тию, тут же расступалась, как вода перед носом корабля. Люди, встречавшиеся на её пути, молча склоняли головы. В их поклонах не было страха, ими руководило совсем другое чувство. Суеверное почтение перед той, кого они считали последней живой нитью, связывающей их с великим прошлым, которое уже начинало превращаться в легенду.

Тия не смотрела на них. Её взгляд был устремлён вперёд, туда, где от берега Нила лежал путь, по которому она никогда не ходила. Путь, из которого нет возврата. Она думала о тех, кого больше не было с ней.

Небамон, её отец, умер тихо, во сне, держа в руках маленькую статуэтку богини Бастет, которую когда-то вырезал для неё. Он так и не дождался встречи со своей любимой женой, но Тия была с ним все последние дни до его смерти. Его последними словами были: «Ты так похожа на неё и так же улыбаешься». Он имел в виду Шамхат.

Шамхат ушла через два года после встречи с дочерью. Болезнь, которую лекари называли «огнём в крови», забрала её быстро, почти без мучений. Она умерла в Вавилоне в храме богини Милитты на руках у Тии, успев сказать: «Я рада, что смогла узнать тебя. Ты — лучшее, что я сделала в этой жизни».

Ра'уф — великий воин и великий учитель — просто ушёл в пустыню. Попрощался с Тией и ушёл, потому что пустыня была его домом и стала его последним прибежищем. Тия плакала и не хотела верить, что её Ра'уфа больше нет. Что она не услышит его скрипучий голос и не увидит, как он на лету разрубает своим хопешем мелкую рыбёшку.

Сенмута не стало в тот год, когда рухнули леса на строительстве очередного храма. Он упал вместе с ними, и когда его вытащили из-под обломков, в руке у него был зажат свиток с чертежами Джесер-Джесеру. Тия приехала на прощание и все время процесса захоронения простояла на ногах, не проронив ни слова. Она не плакала — знала, что Сенмут не одобрил бы слёз. Он всегда говорил, что архитекторы не умирают, они остаются в своих творениях, и пока стоит храм, жив и тот, кто его построил.

Хатшепсут умерла через несколько лет после Сенмута. Её смерть была тихой и спокойной, как и подобало царице, которая при жизни сделала так много, что после неё можно было бы ничего не делать, всё равно её имя невозможно забыть. Тия была рядом в последние часы, и царица, уже теряя сознание, прошептала: «Тень моя. Не исчезай». Но Тия не могла выполнить эту просьбу, потому что без Хатшепсут её жизнь в Фивах потеряла смысл.

Милая Нефрура, дочь царицы, умерла в шестнадцать лет, так и не став взрослой. Умная, одаренная, красивая, талантливая девочка ушла после встречи с Осирисом в Поля Иару, оставив несовершенных людей на земле. Лихорадка, которая скосила её за три дня, не отступила даже перед самыми искусными лекарями. Тия, узнав это страшную весть, долго не могла поверить. Девочка, которую она когда-то держала на руках, которая называла её «тётя Тия» и "сестрёнка" и верила в неё, как в богиню, ушла так же внезапно, как пришла в этот мир. Тия посадила дерево в память о ней в её любимом уголке дворцового парка. Это дерево долгое время расцветало каждой весной, напоминая о той, кого забыть невозможно.

Теперь у власти был Тутмос Третий, фараон-воин, фараон-полководец, который с детских лет затаил в душе обиду на Хатшепсут, на её правление, на её храмы, на всё, что напоминало о женщине, посмевшей править Египтом. Тию Тутмос недолюбливал, побаивался и уважали никаких козней в отношении неё не строил. Он пытался уничтожить память о великой царице, все её статуи, вырезать её изображения со стен храмов. Рабы стирали её следы с лица земли, и казалось, что ещё немного — и никто не вспомнит, что когда-то на троне сидела женщина по имени Хатшепсут, которая была мудрее и сильнее любого мужчины.

Но Тия помнила. И пока она жила, жила и память о той, кому она служила всю свою жизнь.

Тия шла по площади, и люди расступались перед ней. Некоторые из них ещё помнили её молодой, другие знали только по рассказам, но все они чувствовали в ней что-то такое, что заставляло их склонять головы и замирать в почтительном молчании. Это была не власть и не богатство. Это была та особая сила, которая появляется у людей, принявших участие в формировании великой эпохи, переживших её и сумевших остаться в живых, чтобы рассказать о ней тем, кто придёт следом.

Она дошла до конца площади и остановилась. Вдалеке, за стенами города, виднелись пески, по которым она когда-то совсем юной пришла за руку с отцом в Фивы. Ей показалось, или ветер действительно донёс до неё запах ладана и мирры? Она улыбнулась своим мыслям и сделала последний шаг.

Тия уходила. Навсегда. Никто не знал, куда и зачем, и объяснять это было некому. Она просто развернулась и пошла прочь от храма, от площади, от города, от всей этой жизни, которая была её жизнью, но теперь заканчивалась, потому что всё имеет свой конец.

Люди смотрели ей вслед, и никто не осмелился окликнуть её или попытаться остановить. Они знали, что некоторые вещи нельзя остановить. Время, например. Или судьбу.

Ветер играл её рыжими волосами, и она шла, не оглядываясь. Потому что оглядываться назад — значит признать, что лучшее позади.

Солнце понималось всё выше, обжигая лучами вершины храма Джесер-Джесеру. Тия скрылась из виду, и только ветер ещё несколько мгновений доносил её аромат — ладан и мирра, те самые, что когда-то стали привозить из далёкой страны Пунт, куда она ходила с посольством много лет назад.

А потом ветер стих, и наступила тишина.

В тишине этой была вся её жизнь, её любовь, её преданность, её потери, её победы. И её уход стал началом легенды, которая будет жить, пока память о великой царице-фараоне. В любые, даже в самые тёмные времена находятся те, кто идёт своим путём, не сворачивая и не боясь. Как это делала Тия – тень Хатшепсут.