Рыжая шпионка Хатшепсут. Том II. Камень и вечность

ПРОЛОГ. Вавилонская роза

Вавилонская роза

*Вавилон, 18-й год правления Тутмоса I в Египте* За 16 лет до рождения Тии

Он никогда не думал, что пустыня может быть такой разной.

В Египте она была родной — золотистая, тёплая, дышащая покоем. Здесь, на пути к Вавилону, она оказалась чужой: серая, колючая, с ветром, который нёс не привычный запах Нила, а горькую пыль чужих земель. Караван шёл уже сорок дней. Позади остались Синай, пустыня Негев, земли филистимлян, бесконечные переправы через мутные реки. Впереди, по слухам, лежал великий город — сердце мира, средоточие всей мудрости и всей гордыни человеческой.

Он был мастером. Лучшим резчиком по дереву и камню в Фивах, учеником самого Себама-старшего. Его руки чувствовали материал так, как другие чувствуют дыхание ветра. Это было путешествие в Вавилон не за славой и не за золотом. По указу и от имени фараона его отправили для изучения секретов архитектуры и строительства. Он должен был научиться тому, чего ещё не умели в Египте, привезти чертежи и образцы. Но была и другая цель, личная, о которой он не говорил никому: он хотел увидеть великие храмы Месопотамии, прикоснуться к другой красоте, понять, как видят мир другие мастера.

Вавилон возник на горизонте внезапно, словно мираж. Огромный, немыслимый, с башнями, уходящими в небо, с стенами, опоясывающими горизонт. Весь город обнесён тремя кольцами надёжных и мощных укреплений. Когда караван входил в ворота Иштар, облицованные синим глазурованным кирпичом с золотыми львами и драконами, мастер почувствовал, как сердце замерло. Такой красоты он не видел никогда.

В городе его вместе с другими путешественниками поселили в доме для чужеземных купцов — недалеко от храмового комплекса Эсагилы, где за окном высился зиккурат Этеменанки, та самая Вавилонская башня, о которой слагали легенды. По ночам он слышал странные ритмичные песнопения, доносившиеся из храмов, а днём бродил по городу, изучая архитектуру, делая тайные зарисовки, впитывая чужую культуру.

Через месяц его пригласили на праздник Акиту — новогоднее торжество, которое длилось двенадцать дней. Это была величайшая мистерия Вавилона, когда сам бог Мардук покидал свой храм, чтобы вершить судьбы мира на следующий год. Иностранцев допускали только на внешние церемонии, но мастеру, благодаря его статусу посланника фараона, позволили присутствовать в самом сердце праздника — в храме Милитты.

Он не знал тогда, что это изменит его жизнь навсегда.

***

Храм Милитты поражал воображение. Это был не один дом, а целый комплекс, окружённый садами, бассейнами и террасами. Жрицы в белых одеждах двигались между колонн, как видения. Воздух был пропитан запахом мирры, ладана и ещё чего-то сладкого, дурманящего — что-то невероятно ароматное здесь использовали в ритуалах.

Мастера провели во внутренний двор, где толпились чужеземцы со всего света: финикийские купцы, греческие мореходы, персидские вельможи, эфиопские князья. Все ждали главного события — выбора той, кто будет представлять богиню в эту священную ночь.

И она вышла.

Мастер никогда не видел такой красоты. Высокая, тонкая, с кожей цвета слоновой кости и волосами... её волосы были огненными. Не рыжими, как медь, а именно огненными — густая копна пламени, ниспадающая до пояса, перевитая золотыми нитями и лазуритовыми бусинами. На ней было платье из тончайшего льна, почти прозрачное, расшитое золотыми звёздами, а на голове — высокая тиара с полумесяцем.

Это была верховная жрица Милитты загадочная Шамхат. Та, через которую богиня говорила с людьми. Та, чьё тело было священным и неприкосновенным.

Она медленно обходила собравшихся чужеземцев, вглядываясь в лица. Её глаза — огромные, чёрные, с поволокой — скользили по толпе, и каждый, на ком они останавливались, замирал, чувствуя, будто сама богиня заглянула ему в душу.

Она остановилась напротив мастера.

— Ты, — сказала она на ломаном египетском, но достаточно понятном. — Как тебя зовут, чужеземец?

Он не мог вымолвить ни слова. Только смотрел в эти глаза и чувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Я... мастер, — выдавил он наконец. — Из Фив. Из Египта.

Она улыбнулась — едва заметно, одними уголками губ, и в этой улыбке было столько тепла, что мастер понял: он пропал. Навсегда.

— Этой ночью богиня выбрала тебя, — сказала она. — Следуй за мной.

***

Он не помнил, как оказался во внутреннем святилище. Помещение было небольшим, с низким потолком, украшенным звёздами. В центре стояло ложе, застеленное бельём из тончайшей материи, какой он никогда не видел. Горели масляные лампы, распространяя сладкий, одурманивающий аромат.

Она сняла тиару, распустила волосы, и они упали огненным водопадом. Подошла к нему, коснулась рукой его щеки.

— Не бойся, — прошептала она. — Это не грех. Это священный долг. Сегодня я — богиня, а ты — бог. Мы создаём жизнь. Мы продолжаем мир.

— Я... я не знаю ритуалов, — прошептал он.

— Не надо ритуалов. Просто будь со мной. Сейчас я не жрица. Я просто женщина. Просто Шамхат. А ты просто мужчина. Всё остальное только для богов.

И он поверил.

Ночь была долгой. Они говорили, смеялись, любили друг друга так, как будто знали всю жизнь. Она рассказывала ему о Вавилоне, о своём детстве, о том, как её в семь лет отдали в храм, как учили священным танцам и тайным наукам, как она стала верховной жрицей, потому что у неё был дар — дар видеть будущее в снах.

— Я видела тебя, — призналась она под утро, лёжа на его плече. — За месяц до праздника. Мне приснился чужеземец с глазами цвета далёкой реки и руками, которые умеют творить красоту. Я знала, что ты придёшь.

— Ты поэтому выбрала меня?

— Я поэтому ждала тебя.

Они не могли расстаться. После ритуала она должна была вернуться в свои покои и больше никогда не видеть его. Но она не вернулась. Вместо этого она пришла к нему во временный дом на следующую ночь, и через ночь, и через две.

Их тайная любовь длилась много дней. Время, которое показалось им вечностью. Они встречались в уютном маленьком домике у водоема, в тени финиковых пальм. Он показывал ей свои эскизы, она учила его вавилонским письменам. Он рассказывал о Египте, о Ниле, о храмах, которые строит его народ. Она говорила о звёздах, о судьбе, о том, что некоторые души рождаются не в одной жизни, а в двух сразу.

— Я никогда не смогу уехать с тобой, — сказала она однажды. — Если меня поймают, то сразу казнят. А если не казнят, то запрут в храме до конца дней. Я принадлежу богине.

— А мне? — спросил он. — Ты не принадлежишь мне?

Она долго молчала, глядя на реку.

— Принадлежу, — наконец сказала она. — Но это ничего не меняет.

B она, и он оба не знали, что через неделю всё изменится.

***

Вавилон облетела горькая весть: старый верховный жрец Мардука умер. В храмах начались непрерывные поминальные службы с приношением жертв. Предстояло назначение нового верховного жреца. Слишком долгим было ожидание у одних групп влияния, и слишком быстро сориентировались другие претенденты. Наступило тревожное время борьбы за власть. В этой борьбе жрица Милитты, яркая независимая и очень популярная в народе, стала помехой. Объединившись, враждующие группы на совместном собрании решили её убрать с пути. Выбор был невелик: убить или выдать замуж за одного из претендентов или вообще за первого встречного, что для неё было равносильно смерти.

— Они хотят лишить меня возможности быть жрицей. Хотят выдать замуж за лубуттума (военачальника), Рим-Сина из Ура, — сказала она мастеру, вбежав в домик запыхавшаяся, с горящими глазами. — Чтобы я родила ему детей и забыла о храме. Я не хочу! Я лучше умру!

— Не умирай, — сказал он. — Бежим со мной. В Египет. Там никто тебя не найдёт.

Она смотрела на него долго, изучающе.

— Ты понимаешь, на что идёшь? Если нас поймают, тебя убьют первого без всяких разговоров. Меня — тоже. Но заставят помучиться. А если доберёмся, я буду чужой в твоей стране. Я не знаю языка, не знаю обычаев, я ничего не умею делать руками. Я только жрица.

— Ты умеешь любить, — сказал он. — Этого достаточно.

И она решилась.

***

Побег был отчаянным. Они выбрались из Вавилона в повозке, гружёной товарами, которую вёл купец, сочувствовавший влюблённым. Три дня скакали без остановок, боясь погони. На четвёртый день увидели всадников на горизонте — храмовая стража. Они прятались в неглубоком овраге, зарывшись в песок, и молились о помощи всем богам, которых знали. Всадники проехали мимо.

Пустыня была жестокой. Жара, жажда, страхи. Она теряла сознание, бредила, звала каких-то древних богов. Он нёс её на руках, когда она не могла идти. По ночам она просыпалась с криками, но он прижимал её к себе, шептал что-то ласковое, и она засыпала.

Через два месяца они добрались до Египта.

***

Здесь, в Египте, она стала другой. Сменила имя — назвалась Та-Нефер, «Прекрасная земля». Научилась говорить по-египетски, сначала плохо, с ужасным акцентом, потом всё лучше. Научилась вести хозяйство, носить воду, печь лепёшки. Она больше не была жрицей. Она была просто женой мастера, и это счастье казалось ей величайшим даром богов.

Она родила ему дочь. Рыжую, как она сама, с огромными глазами, в которых светилась та же древняя мудрость. Они назвали её Тия.

Три года они были счастливы.

А потом в Фивы пришли посланцы из Вавилона.

***

Они явились ночью, когда мастер был в отъезде — заказывал дерево в Гелиополе. Та-Нефер открыла дверь и увидела троих мужчин в тёмных одеждах. По их глазам она поняла всё.

— Верховная жрица должна вернуться, — сказал старший. — Храм прощает её бегство. Но она должна искупить свой грех. Если она вернётся добровольно, её жизнь и жизнь её семьи будут сохранены. Если нет... Будет произведён ритуал Ашипу.

Он не договорил. Но в его руке блеснул кинжал.

Ритуал Ашипу предполагал совершение обряда очищения и снятия порчи с применением самых жёстких методов. Жрецы-заклинатели имели право в буквальном смысле слова выбить из предполагаемого преступника «всю правду».

— Что с моим мужем? — спросила она, стараясь говорить спокойно.

— С ним ничего не случится, если ты пойдёшь с нами. Если нет — мы его дождемся, и он умрёт медленно. А девочку мы заберём в Вавилон. Она станет жрицей, как ты. Мы за ней наблюдали и поняли, что у ей передался твой дар. Мы это не только чувствуем, мы знаем.

Та-Нефер посмотрела на спящую дочь. Маленькую, беззащитную, с рыжими волосиками, разметавшимися по подушке.

Выбор был ужасен. Остаться — погубить мужа и обречь дочь на участь, от которой она сама бежала. Уйти — спасти их, но потерять себя.

Она выбрала уйти.

— Я пойду с вами, — сказала она. — Но поклянитесь мне здесь и сейчас, что не тронете их ни сейчас, ни когда-либо позже. Никогда.

— Клянёмся богами Вавилона, — ответил старший.

Она поцеловала дочь в лоб, прошептала что-то на своём языке, оставила на столике статуэтку маленького лазуритового скарабея — свой талисман — и ушла в ночь.

Мастер вернулся через два дня и нашёл только скарабея и папирус, с нарисованными дрожащей рукой письменами: «Прости. Ухожу. Во имя спасения. Я люблю тебя. Я люблю её. Навсегда. Шамхат».

Он не поехал за ней. Он знал, что это безнадёжно. Вавилон далеко, а у него — маленькая дочь, которую нужно растить.

Соседям он сказал, что жена умерла от лихорадки. Похоронил в одиночестве длинный мешок с травой. И поклялся себе, что Тия никогда не узнает правды, пока не станет достаточно сильной, чтобы эту правду вынести.

***

Прошло шестнадцать лет.

В Вавилоне, в храме Милитты, верховная жрица с огненными волосами каждую ночь смотрела на звёзды и думала о дочери, оставленной за тридевять земель. Она знала, что девочка жива — её дар позволял ей чувствовать это. Она знала, что та выросла красивой и сильной. Она знала, что однажды они встретятся.

Но когда — не знал никто, кроме богов.

ГЛАВА 1. Возвращение тени

Прошел год с тех пор, как Тия покинула дворец и ушла с Сенмутом на строительство храма Джесер-Джесеру (Священнейший из Священных). Год тишины, камня и медленного возвращения к себе. Она не была больше ни тенью царицы, ни шпионкой, ни убийцей. Она была просто Тией, помощницей главного строителя храма, девушкой, которая умела вырезать любым резцом и по дереву, и по известняку, и по камню, но чьи руки до сих пор помнили хватку рукояти боевого ножа. Иногда по утрам, глядя на свои ладони, испачканные каменной пылью, она ловила себя на мысли, что та, другая Тия, что метала ножи в темноте и выживала в нубийском плену, была кем-то чужим, далёким, почти легендарным.

Храм рос на западном берегу Нила, врезанный в отвесные скалы. Тысячи рабов, сотни мастеров, горы камня и известки — и над всем этим неусыпный глаз Сенмута, гениального архитектора, вложившего в этот проект всю свою душу. Он появлялся на стройке с первыми лучами солнца и исчезал в своей палатке далеко за полночь, разбирая чертежи и расчеты при свете масляных ламп. Тия часто приносила ему еду, которую сама готовила в своей маленькой палатке, и они сидели вдвоём, глядя, как луна поднимается над скалами, и говорили обо всём на свете: о пропорциях, о красках, о вечности, которую можно высечь из камня, если очень постараться.

Хатшепсут, как бы она ни была занята, приезжала сюда довольно часто. Не с пышными процессиями, не в золотых паланкинах, а тихо, почти незаметно, в сопровождении нескольких стражников и служанок. Она любила сидеть в тени недостроенных колонн, смотреть, как рабы двигают огромные каменные блоки, как мастера выводят иероглифы на стенах, как растёт из скалы её храм, её бессмертие. Довольно часто она отпускала служанок с опахалами, звала Тию, и они гуляли по стройке, и царица расспрашивала её о жизни, о работе, о том, не хочет ли она вернуться во дворец.

Тия каждый раз отвечала одинаково: здесь её место. И здесь она как будто физически ощущает будущее через века и тысячелетия. Здесь она нашла покой.

Но, как оказалось, покой был иллюзией.

***

Всё началось с мелких, почти незаметных тревог. Сначала Тия поймала себя на мысли, что ей неуютно и тревожно. Хотя казалось, с чего бы это? Потом она заметила, что некоторые рабочие слишком часто отлучаются в город, возвращаясь с новыми амулетами и странными нашивками на одежде. Потом один из мастеров, старый резчик по имени Хнумхотеп, с которым она подружилась, рассказал ей, что в Фивах распространяются странные слухи.

— Говорят, царица задумала не просто храм, — шептал он, помешивая краску в глиняном горшке. — Говорят, она хочет сравняться с богами. А это, сама знаешь, не всем нравится.

— Кому не нравится? — спросила Тия, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Жрецам, кому же ещё. Им не по душе, что царица строит храм в свою честь. Говорят, Амон разгневается, если женщина посмеет встать рядом с ним.

Тия промолчала, но внутри неё шевельнулся знакомый холодок. Тот самый, который всегда предшествовал опасности. Хатшепсут строила храм как раз во имя Амона.

Через несколько дней на стройке случилось первое происшествие. Ночью обрушились строительные леса у западной стены. Чудом никто не погиб — рабочие ушли спать за час до этого, и только двое сторожей получили лёгкие ушибы. Сенмут с помощниками тщательно осматрели место обрушения, и все пришли к выводу, что верёвки были перерезаны.

— Кто-то хочет нас остановить, — сказал он Тии, когда они остались вдвоём в его палатке. — Это не случайность.

— Я могу отгадать с первого раза - жрецы. Особенно те, кто служит Сету и змею Апопу.

— Возможно. Или те, кто за ними стоит. Ты же знаешь, как в Фивах относятся к женщине на троне. Многие готовы терпеть, пока она правит из дворца. Но храм, который прославит её в вечности... это уже слишком.

Тия смотрела на чертежи, разложенные на столе. Линии были тонкими, точными, прекрасными. Каждая колонна, каждый рельеф были продуманы до мелочей. Сенмут вложил в этот проект всего себя. Он жил им.

— Ты уже наверняка подумал, что будем делать? — спросила она.

— Во-первых, усилим охрану. Я уже говорил с Хори, он пришлёт ещё людей. Но этого мало. Нам нужны глаза и уши среди рабочих. Особенно те, кто сможет заметить подозрительное раньше, чем случится беда.

Он посмотрел на неё в упор.

— Ты знаешь, о ком я говорю.

Тия отвела взгляд.

— Это твоё «во-вторых»? Я не хочу возвращаться к этому, Сенмут. Я ушла, чтобы забыть.

— Я понимаю. Но если храм разрушат, если Повелительницу свергнут, твой покой рухнет вместе с камнями. Ты знаешь это лучше, чем кто-либо.

Она знала. И от этого знания было горько.

В ту ночь Тия долго не могла уснуть. Она сидела на пороге своего домика, глядя на звёзды, и вспоминала. Нубийскую пыль, глину Шерухана, зловонные доки Мемфиса, темницу в доме Ахтоя, запах крови на своих руках. Всё это, казалось, осталось в прошлом. Но прошлое, как оказалось, не отпускает так просто.

Утром она пришла к Сенмуту и сказала:

— Я сделаю это. Но только пока храм не достроят. Потом я уйду.

Он кивнул, и его лицо выражало благодарность и горечь одновременно.

***

Работа началась с наблюдения. Тия целыми днями бродила по стройке, приглядываясь к рабочим, запоминая лица, отмечая тех, кто вёл себя странно. Их оказалось немного — трое или четверо, но они были.

Первого звали Пабеса. Он был родом из Дельты, работал на переноске камней в корзине и отличался тем, что слишком часто исчезал во время перерывов. Тия проследила за ним и увидела, как он встречается с каким-то человеком в тени скал, получает от него маленький свёрток и прячет под одежду.

Второго звали Хопей. Он был младшим мастером, отвечал за приготовление растворов. Тия заметила, что в его ведре раствор иногда странно пахнет — резко, кисло, не так, как обычно. Она взяла пробу и отнесла Сенмуту. Тот, понюхав, помрачнел.

— Это уксус. Если добавить эту кислятину в раствор, кладка через год начнёт крошиться. Они хотят, чтобы храм разрушался изнутри.

Третьего Тия запомнила особенно хорошо. Это был молодой жрец, одевавшийся в простую одежду работника, который появлялся на стройке раз в несколько дней, якобы для того, чтобы совершать жертвоприношения местным духам. Но Тия видела, как он подолгу стоит у недостроенных стен, что-то шепча и касаясь камней руками.

Всю собранную информацию она передавала Сенмуту, а тот уже решал, что делать. Пабесу устроили проверку, нашли при нём странные амулеты и уволили, пригрозив передать властям. Хопея отправили рыть ямы и тоннели, где он уже не мог испортить раствор. А за жрецом решили пока понаблюдать — пусть думает, что его интриги и странности никто не заметил.

Тия чувствовала: это только начало. Жрецы не отступятся так легко. Храм был слишком важен для них как символ, как вызов их власти. И они будут бороться до конца.

***

Однажды вечером, когда солнце уже садилось за скалы, окрашивая их в багровые тона, к стройке подъехала небольшая процессия. Тия узнала носилки царицы ещё издали.

Хатшепсут приехала без предупреждения, что случалось редко. Она выглядела усталой, но глаза её горели тем особенным огнём, с которым даже единожды встретившись, невозможно было забыть.

— Я хочу видеть храм, — сказала она вместо приветствия. — Не сейчас, а ночью, при лунном свете. Хочу увидеть его в это время.

Сенмут поклонился и повёл её по тропинке между недостроенными колоннами. Тия пошла следом, держась в тени.

Луна была мистически яркой. Её свет заливал стройку, превращая груды камня в фантастический пейзаж. Колонны отбрасывали длинные тени, а недостроенные стены казались руинами древнего, забытого храма.

Хатшепсут долго стояла молча, глядя на это великолепие. Потом повернулась к Тие.

— Я слышала, ты снова стала моими глазами и ушами, — сказала она негромко. — Спасибо тебе.

— Я не могу по-другому, — ответила Тия честно. — Я делаю это ради храма. Ради того, что он значит для вас и для будущего.

— Он очень важен для всех. — Царица улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, сколько Тия не видела в ней никогда. — Спасибо тебе, девочка моя.

Они стояли вдвоём среди колонн, под лунным светом, и Тия вдруг поняла, что этот храм — не просто здание. Это символ всего, за что они боролись. За право женщины править, за право творить, за право оставить след в вечности. И если жрецы думают, что смогут разрушить это своими мелкими интригами, они ошибаются.

— Я не дам им разрушить храм, — сказала Тия тихо, но твёрдо.

— Ты все сможешь, — ответила Хатшепсут. — Потому что ты — моё лучшее творение. Не из камня, из жизни. Тебя мне послали Боги!

Царица коснулась руки Тии и пошла обратно, к носилкам, оставляя девушку одну среди теней и лунного света.

Тия, оставшись одна, долго смотрела, как над скалами плывёт луна, нет обращая внимания на вой шакалов где-то вдалеке. Она чувствовала, что вскорости стройку ждут совсем не строительные испытания. И в этот раз опасность будет направлена на неё. Жрецы не отступят — не те они люди. Понимала, что, возможно, ей снова придётся взять в руки нож.

Но сейчас, в эту минуту, она чувствовала только одно: она на своём месте. Здесь, у подножия скал, среди камня и вечности, она была нужна. И этого было достаточно.

Утром она снова вышла на стройку, чтобы продолжить свою незримую войну. Потому что покой, как оказалось, — это всего лишь пауза между битвами. А её битва только начиналась.

ГЛАВА 2. Змеиный след

Тия начала свою незримую войну на рассвете следующего дня. Она встала затемно, когда стройка ещё спала, и лишь редкие факелы горели у палаток сторожей. На ней была простая одежда рабочей, какие носили тысячи других людей на стройке, рыжие волосы она тщательно спрятала под грубой повязкой. В складках пояса лежал маленький нож — не её тонкий боевой, а простой рабочий инструмент, который в умелых руках мог стать чем угодно.

Первым в её списке был Пабеса из Дельты. Тия заняла позицию у тропы, ведущей к скалам, где он обычно исчезал во время обеденного перерыва. Она устроилась в тени большого валуна, делая вид, что точит резец, но глаза её не упускали из вида ни малейшего движения у дороги.

Пабеса появился ровно в полдень, когда солнце стояло в зените и рабочие расходились на отдых. Он оглянулся, убедившись, что за ним никто не следит, и быстрым шагом направился к тропе. Тия скользнула следом, держась на расстоянии и используя каждую тень, каждую складку местности, следуя науке маскировки слепого Ра'уфа.

Она видела, как Пабеса встретился с человеком в тёмном плаще. Как эти двое поговорили недолго, но слов Тия не смогла расслышать. Она заметила, как Пабеса получил тот же маленький свёрток, что и в прошлый раз. Когда он развернулся, чтобы уходить, ветер на мгновение откинул капюшон его собеседника, и Тия увидела лицо — молодое, гладко выбритое, с характерной татуировкой жреца Амона на виске.

Сомнений не оставалось. Жрецы действовали напрямую.

Вечером она рассказала обо всём Сенмуту. Архитектор слушал молча, барабаня пальцами по чертежам.

— Пабесу надо убирать, — сказал он наконец. — Но так, чтобы остальные не поняли, что мы за ними следим.

— Знаешь, я вот что подумала, — ответила Тия. — Пусть десятник устроит проверку. Например, скажет, что пропали инструменты, что ищет вора. Надо обыскать его палатку при всех. Свёрток, который он прячет, наверняка ещё у него.

Сенмут кивнул.

— Хорошо. Так и сделаем. Медлить не будем, завтра же утром обыщем.

На следующий день на стройке поднялся шум. Управитель работ объявил, что из мастерской пропали дорогие резцы, и приказал обыскать все палатки. Когда очередь дошла до Пабесы, тот побледнел, но не посмел возражать. В его вещах нашли не только свёрток с амулетами явно не фиванского происхождения, но и мешочек с серебром — слишком много для простого рабочего.

Пабесу связали и отправили в Фивы для допроса. Остальные рабочие смотрели на это с одобрением — вор был наказан. Никто не связал это с истинной причиной.

Тия отметила для себя, что это был только первый удар. Самый легкий и несильный. Жрецы вряд ли отступятся, обязательно пришлют других.

***

Через два дня случилось новое происшествие. Хопей, тот самый мастер, что отвечал за растворы, вдруг исчез. Утром он вышел на работу, а в полдень его уже никто не видел. В его палатке нашли спешно собранные вещи и несколько глиняных горшков с кислым запахом уксуса.

— Узнал, что мы следим, и сбежал, — мрачно сказал Сенмут. — Теперь он где-то в Фивах, и мы не знаем, что он задумает.

— За ним пошлют людей? — спросила Тия.

— Бесполезно. Город большой, он спрячется. Но я распоряжусь, чтобы служба Хори предупредила стражу на рынках. Если появится — схватят.

Тия молчала, но внутри неё росла тревога. Хопей был не просто пешкой. Он знал состав растворов, знал, как разрушать камень изнутри. Если он попадёт к другим заговорщикам, беды не миновать.

Оставался третий — молодой жрец, который приходил на стройку под видом совершающего жертвоприношения. Тия решила заняться им лично.

***

Она следила за ним три дня. Жрец, которого звали Усермон, появлялся всегда в одно и то же время — перед закатом, когда рабочие начинали расходиться. Он приносил с собой небольшую жаровню, благовония и совершал ритуал у подножия скал, там, где стройка ещё не началась. Со стороны это выглядело совершенно невинно — многие мастера приносили жертвы богам и духам, чтобы работа спорилась.

Но Тия заметила, что после каждого его визита на камнях появлялись странные знаки. Мелкие, почти незаметные, вырезанные чем-то острым. Она скопировала их на клочок папируса и показала Сенмуту.

— Это проклятия, — сказал он, всмотревшись. — Древние, ещё из старых текстов. Они не разрушат камень, но... люди верят. Если рабочие узнают, что храм проклят, они разбегутся. Никакие деньги их не удержат.

— Значит, надо, чтобы они не узнали.

— Как? Он будет приходить снова и снова. Рано или поздно кто-то заметит.

Тия задумалась.

— А если... если он перестанет приходить?

Сенмут посмотрел на неё с пониманием.

— Ты хочешь...

— Я хочу с ним поговорить.

***

Следующим вечером Тия ждала Усермона у скал. Она выбрала место за большим валуном, откуда открывался отличный обзор и где её силуэт сливался с тенями. Когда жрец появился, она не стала нападать сразу. Сначала дала ему разжечь жаровню, разложить благовония, начать ритуал. И только когда он склонился над камнями, выводя очередной знак, она выскользнула из укрытия и встала у него за спиной.

— Красивые знаки, — сказала она негромко. — Только богам, которым ты их посвящаешь, здесь не рады.

Усермон вздрогнул и резко обернулся. Увидев перед собой девушку в простой одежде, он на мгновение расслабился, но Тия заметила, как его рука потянулась к поясу, где висел небольшой нож.

— Ты кто? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Та, кто следит за тем, чтобы храм достроили. И кто очень не любит, когда жрецы и их подручные путаются под ногами.

Он усмехнулся.

— Ты? Девка? Мне сказали, что на стройке есть соглядатай, но я думал, это мужчина.

— Ошибаться свойственно всем. — Тия сделала шаг вперёд. — Сейчас ты уйдёшь отсюда и больше не вернёшься. Иначе...

— Иначе что? — Он выхватил нож, принимая боевую стойку. — Ты меня убьёшь? Девчонка?

Тия вздохнула. Спорить было бесполезно.

Она не доставала оружия. Вместо этого она шагнула прямо на него, уходя с линии атаки, и, когда он замахнулся, перехватила его руку, рванула на себя, и через мгновение он уже лежал на земле, а его собственный нож был прижат к его же горлу.

— Я могла бы, — сказала она спокойно. — Но сегодня не хочу пачкать руки. Возможно, завтра, если ты не исчезнешь. Беги из Фив. И расскажи своим хозяевам, что здесь слишком опасно. Готов?

Усермон смотрел на неё с ужасом. В его глазах читалось непонимание — как эта хрупкая девушка могла справиться с ним так легко.

— Ты... ты демон, — прошептал он.

— Я просто та, кто охраняет этот храм. Убирайся и не возвращайся сюда никогда.

Она отпустила его, поднялась и отошла на шаг. Усермон вскочил, побежал в темноту, спотыкаясь и падая. Через минуту его шаги затихли вдали.

Тия стояла у догорающей жаровни, глядя на звёзды. Пальцы её дрожали — не от страха, а от напряжения, от воспоминаний, которые нахлынули вместе с этим коротким боем. Она не хотела убивать. Не хотела возвращаться в ту, прежнюю жизнь. Но выбора не было.

Она подобрала брошенный жрецом нож, осмотрела его и спрятала в складках одежды. Потом засыпала жаровню песком и ушла в ночь, оставляя позади место, где едва не пролилась кровь.

***

Утром она рассказала Сенмуту о случившемся. Он слушал молча, а когда она закончила, долго смотрел на неё.

— Ты не ранена?

— Нет.

— Хорошо. — Он помолчал. — Ты знаешь, что они не остановятся? Это были мелкие сошки. За ними стоят большие люди. Вероятно, верховный жрец Осириса, может быть, даже кто-то из царской семьи.

— Это мы в конечном счете выясним.

— И ты готова продолжать?

Тия посмотрела на строящийся храм. На колонны, уходящие в небо, на стены, покрывающиеся резьбой, на вечность, которая рождалась из камня.

— Да, — сказала она. — Потому что это того стоит.

Она вышла из палатки и направилась к своим рабочим и резчикам камня.

Солнце поднималось над скалами, золотя верхушки колонн. На стройке все уже приступали к работе, и вся местность наполнялась привычным шумом и грохотом.

Тия шла среди ставшей привычной ей суеты, и никто не знал, что эта девушка с рыжими волосами, спрятанными под повязку, только что предотвратила ещё одну беду. Никто не знал, что она снова стала тенью.

И главной заботой тени была защита храма. Защита царицы. Защита той новой жизни, которую она выбрала для себя.

Но змеи медленно ползли к скалам, у которых Тие предстояло их встретить.

ГЛАВА 3. Ночная охота

После исчезновения Усермона на стройке воцарилась обманчивая тишина. Казалось бы, ничего не происходило. Работы по строительству продолжались, следуя набранному темпу, рабы трудились не покладая рук. Известняк и огромные гранитные глыбы доставлялись в длинных лодках по Нилу. То и дело шла разгрузка и доставка к растущему храму грузов и людей. От пристани до стройки для этого была проложена гранитная дорога, по которой волоком перетаскивались все необходимые поступающие материалы. Поселение строителей близ будущего храма тоже росло. Увеличивалось количество палаток, надсмотрщиков и мест для приема пищи.

Прошла неделя, другая — и ничего не происходило. Рабы и вольные работники трудились в привычном ритме, самые опытные мастера выводили иероглифы, применяли новые красители, привезенные из далёкого Пунта. Сенмут носился с чертежами по огромной территории от мастера к мастеру, а Тия бродила среди людей, прислушиваясь, приглядываясь, не находя ничего подозрительного. Слишком тихо, слишком спокойно. Это настораживало больше, чем открытая угроза.

Она знала эту тишину. Так бывает перед бурей, когда воздух застывает и даже птицы замолкают в предчувствии ливня. Жрецы не могли смириться с потерей своих людей. Они готовили что-то новое, более масштабное, более страшное.

Сенмут разделял её тревогу. Как-то вечером, вернувшись из Фив, после встречи с царицей и оставшись в палатке наедине с Тией он задумчиво произнёс:

— Они не отступят, — Храм слишком важен и для нас, и для них. Он даже на начальном этапе возведения — уже символ. Символ царства нашей Повелительницы, символ её и нашей эпохи. Если царица достроит его, её авторитет станет непререкаемым. Они пойдут на всё, чтобы уничтожить стройку или опорочить её наветами.

— Вопрос в том, когда и как, — ответила Тия.

— Ты что-то задумала? Давай, говори.

Она помолчала, обдумывая слова.

— Если они захотят что-то предпринять, они сделают это ночью. Днём слишком много людей, слишком велик риск быть замеченными и сметёнными толпой. Значит, нам нужно готовиться к замышляемой ими ночной вылазке.

— Тут не угадаешь, на что они могут пойти. Я хочу поймать их с поличным. И если с их стороны произойдет попытка навредить нам с помощью оружия, хочу подготовиться к этому достойно. Чтобы никто не мог сказать, что это случайность или просто бытовая ссора. Надо, чтобы они сами подтвердили свою вину.

Сенмут смотрел на неё долгим взглядом.

— Даже так! В таком случае это серьёзная опасность для всех. Если их будет много... Я прикажу всему корпусу охраны строительства быть готовыми к любому повороту событий.

— Пусть будут готовы. Это очень важно. Я тоже займусь подготовкой. — Она сказала это так уверенно, что Сенмут лишь покачал головой и не стал возражать.

***

С этого вечера Тия начала подготовку к вероятному конфликту. Она выбрала нескольких надёжных рабочих, тех, кому доверяла, и расставила их на стройке в самых плохо просматриваемых местах. Каждый знал только свой участок и свой личный сигнал. Одни должны были следить за подходом с севера, другие — с юга, третьи — со стороны реки. Сама Тия выбрала позицию в самом сердце стройки, среди недостроенных колонн, откуда открывался обзор на все подходы к храму.

Три ночи она провела в засаде. Три ночи вслушивалась в звуки, вглядывалась в тени, вдыхала запах ночной пустыни. Спать приходилось урывками, днём, когда солнце стояло высоко и опасность казалась менее вероятной. Но ни на четвёртую, ни на пятую ночь тоже ничего не случилось.

Терпение было её оружием. Ра'уф учил её ждать, растворяться в темноте, становиться частью ночи. И она ждала.

На шестую ночь терпение окупилось сполна.

***

Луна скрылась за тучами, и тьма стала абсолютной. Тия сидела в тени массивной колонны, закутавшись в тёмный плащ, и почти сливалась с камнем. Глаза её привыкли к темноте, уши ловили каждый звук.

Она услышала их раньше, чем увидела. Лёгкий шорох гравия под ногами, приглушённое дыхание, скрип кожаной обуви. Шли осторожно, стараясь не шуметь, но для того, кто учился у слепого воина, эти звуки были громче крика.

Тия замерла, всматриваясь в темноту. Тени двигались между колонн — несколько человек, пятеро или шестеро. Они несли какие-то мешки и инструменты. Направлялись к фундаменту с северной части, туда, где закладывались новые камни храма.

Сердце забилось чаще, но Тия не двинулась с места. Нужно было дать им подойти ближе, чтобы понять, что они задумали и убедиться, что они действительно собираются совершить задуманное. Лишь после этого подать сигнал.

Злоумышленники остановились у самого фундамента. Один из них, видимо старший, достал светильник, прикрытый тёмной тканью, и дал слабый свет. В его мерцании Тия увидела лица — трое были явно жрецами, в тёмных одеждах, с бритыми головами. Ещё двое — наёмники, судя по грубым чертам и оружию на поясах.

Они начали работать. Один из жрецов достал из мешка несколько маленьких фигурок. Тие с трудом удалось разглядеть их, и она догадалась, что это были те самые амулеты, которые должны были осквернить храм. Ей попадались уже такие уродливые, с вывернутыми конечностями фигурки с проклятиями, вырезанными на спинах. Наёмники начали копать яму у основания одной из колонн.

Она выждала какое-то время, убеждаясь, что они действительно закапывают проклятые предметы. Когда несколько амулетов скрылись в земле, она поднесла к губам маленький свисток из тростника и тихо свистнула — три коротких сигнала, как договаривались.

Из темноты выступили верные люди. Не все, только те, кто был ближе всего. Они двигались осторожно, стараясь не шуметь и окружая злоумышленников полукольцом. Тия поднялась и вышла из-за колонны.

— Вы откопаете все, что принесли, обратно и уберёте в свои грязные мешки, — сказала она громко, нарушая ночную тишину. — А потом ответите перед судом царицы.

Непрошенные гости замерли на мгновение от неожиданности, а затем старший выкрикнул приказ избавиться от свидетеля, и всё пришло в движение.

Двое наёмников бросились на Тию, видимо решив, что с девушкой справятся легко и быстро. Это было их ошибкой. Первый получил удар ногой в колено, подломившееся с противным хрустом, и рухнул на землю. Второй замахнулся ножом, но Тия ушла в сторону, перехватила его руку и, используя инерцию, швырнула на землю. В то же мгновение подбежавшие мастеровые схватились с остальными.

Но жрецы не были так просты, они пришли подготовленными к бою. Пока наёмники отвлекали внимание, старший из них выхватил из-под одежды длинный жреческий нож — не для боя, для жертвоприношений, но от этого не менее опасный. Он рванулся к Тие, когда она расправлялась со вторым наёмником, и не успела уклониться от острого ножа.

Лезвие скользнуло по боку, рассекая платье, кожу и мышцы. Тия вскрикнула от неожиданной боли, но не упала. Вместо этого она развернулась и, несмотря на рану, нанесла ответный удар — ребром ладони по горлу жреца. Он захрипел, выронил нож и осел на землю.

Схватка длилась не больше двух минут. Когда всё закончилось, трое диверсантов лежали без сознания, двое корчились от боли, а старший жрец хрипел, пытаясь вдохнуть. Тия стояла над ними, прижимая руку к боку, и чувствовала, как кровь сочится сквозь пальцы.

— Сигнал, — прошептала она одному из своих людей. — Вызывай стражу.

Тот кивнул и побежал к палаткам, куда уже подоспели воины, присланные верным Хори.

Тия опустилась на колени, чувствуя, как слабеет тело. Боль была острой, но не смертельной — она знала такие раны. Главное — не потерять сознание, дождаться помощи.

— Тия! — раздался крик. Это был Сенмут, выбежавший из своей палатки в одном хитоне, с факелом в руке. Увидев её, он бросился к ней, опустился рядом. — Ты ранена! О, боги! Держись, девочка моя!

— Пустяки, — прошептала она, но голос выдавал её состояние. — Они закапывали проклятия. Вон там, у фундамента. Надо всё собрать. Это доказательства.

Сенмут кивнул одному из мастеров, оказавшемуся поблизости, чтобы тот занялся извлечением доказательств из ямки. Сам же разорвал свою накидку, приподнял осевшую от слабости Тию и начал перевязывать рану.

— Терпи, Тия, терпи. Ты сильная. — Говорил он. — Сейчас придёт лекарь. Ты всё сделала правильно. Ты умница.

Тия смотрела на звёзды, мерцающие сквозь прорехи в тучах. Боль постепенно уходила, сменяясь странным спокойствием. Она сделала это. Она защитила храм.

Подоспела стража. Злоумышленников связали и увели. Кто-то принёс строительные носилки и Тию перенесли в палатку лекаря. Последнее, что она видела перед тем, как провалиться в темноту, — лицо Сенмута, полное тревоги и благодарности.

Она улыбнулась ему и потеряла сознание.

***

Утром о случившемся узнала вся стройка. Рабочие собирались группами, обсуждая ночное происшествие. Проклятые амулеты извлекли из земли и выставили на всеобщее обозрение, чтобы каждый видел, что хотели сделать враги храма и царицы. Поступок жрецов вызвал общее возмущение. Их тяжелый и священный труд хотели просто безжалостно погубить.

Сенмут распорядился усилить охрану и поставить дополнительные посты. Хори по приказу Хатшепсут прислал ещё два десятка воинов, которые теперь патрулировали стройку днём и ночью. Возле палатки Тии тоже постоянно дежурили два вооруженных воина. Несмотря на жаркие дни, они были в боевых доспехах. Пропускали посетителей внутрь только по специальному разрешению Сенмута.

***

Тия очнулась к полудню. В палатке было прохладно и удивительно уютно. Кто-то проявил заботу и принёс цветы. Они стояли в глиняной чашке на хрупком столике у лежанки. Тия удивлённо и слегка смущённо подняла брови. Лекарь, старый египтянин с морщинистым лицом, сидел рядом с постелью и менял повязки.

— Повезло тебе, девочка, — сказал он, увидев, что она открыла глаза. — Нож прошёл по касательной. Я немного зашил тебя. — Сказал он, улыбнувшись. — Мясо заживёт, кости не задеты. Неделю полежишь — и снова на ноги встанешь.

— Неделю? — Тия попыталась приподняться, но боль в боку заставила её лечь обратно. — У меня же храм, работа…

— Твоя работа подождёт. Сейчас главное — не разбередить рану. Иначе загноится, и тогда будешь лежать намного дольше.

Она вздохнула и откинулась на подушки. Лекарь был прав. Нужно было дать телу время.

В палатку вошёл Сенмут. Увидев, что Тия пришла в себя, он улыбнулся.

— Жива?

— Куда ж это я денусь, — попыталась бодриться Тия. Вышло – не очень.

— Спасибо тебе. Ты спасла храм.

— Ничего я такого не сделала. Так было нужно.

— Ты наш рыжий талисман, — он помолчал. — Жрецов с наёмными бандитами допросили. Они признались, кто их послал. В Фивах арестованы почти все организаторы. Нескольким удалось сбежать, но их ищут.

— А тот, старший? Который меня ранил?

— Мёртв. Ты сломала ему горло.

Тия закрыла глаза. Ещё одна смерть на её счету. Ещё одна душа, которую она отправила в мир иной. Но в этот раз она не чувствовала ничего — ни вины, ни торжества. Только усталость.

— Что теперь будет? — спросила она. — Мне вот тут лежать приказано.

— Царица приедет завтра. Очень хочет видеть тебя. Думаю, ты достойна награды.

— Только не это. Чего не надо, так это наград и благодарностей. Я не за награды это делала и собираюсь продолжить делать.

— Она всё равно приедет. Постарайся быть приветливой.

Тия кивнула и закрыла глаза. Сон навалился на неё, тяжёлый и глубокий, без сновидений.

***

На следующий день Хатшепсут действительно прибыла. Она вошла в палатку Тии без сопровождения, оставив стражу за пологом. Она села на табурет у лежанки. В её глазах была тревога и гордость одновременно.

— Ты опять рисковала жизнью, — сказала она вместо приветствия.

— Выбора не было, Повелительница, — сказала Тия, пцытаясь приподняться. Хатшепсут жестом ладони показала — лежи.

— Был. Был выбор. Ты могла позвать стражу, не вступая в бой.

— Тогда бы они сбежали. И мы бы не узнали, кто за ними стоит.

Хатшепсут вздохнула.

— Ты права. Но все равно не стоило так рисковать. — Она помолчала. — Тот жрец, что ранил тебя, был из ближнего круга верховного жреца Амона. Его люди арестованы, сейчас их допрашивают. Но сам верховный... он неуловим. Слишком высоко стоит, слишком много у него покровителей.

— Вы не можете его тронуть?

— Не сейчас. Но мы знаем о нём. И он знает, что мы знаем. Этот просчет с храмом его ослабит. Теперь он затаится и на время прекратит строить нам пакости.

Тия кивнула. Политика — сложная игра, и иногда правосудие приходится откладывать.

— Я благодарна тебе, — сказала Хатшепсут, вставая. — Ты не просто спасла храм. Ты спасла мою мечту, мою гордость. Давай мы перевезём тебя в Фивы?

— Спасибо, Повелительница, но я прошу у вас позволения остаться здесь. Мне так, правда, спокойнее будет.

— Хорошо. Оставайся и отдыхай. Когда поправишься, поговорим. Нам о многом надо подумать. Нефрура тебя тоже ждёт, соскучилась.

Тия впервые за долгое время улыбнулась. Хатшепсут ласково коснулась её руки и вышла.

Тия осталась одна, глядя в полог палатки, колышущийся на ветру. За его пределами шумела стройка: стучали молотки, кричали погонщики, скрипели стяжные ремни, ставились блоки. Жизнь продолжалась.

Она провела рукой по повязке на боку. Рана ныла, но это была боль жизни, а не смерти. Она снова выжила. И снова победила. Сейчас главное залечить раны и продолжить строить храм. Потому что вечность не ждёт.

ГЛАВА 4. В тени вечности

Рана заживала медленно и болезненно. Первые три дня Тия почти не вставала с постели, лишь изредка приподнимаясь, чтобы выпить отвар, который приносил лекарь. К ней постоянно кто-то заходил: Сенмут забегал между инспекциями, рабочие приносили лепёшки и финики, отец приходил почти каждый день, от Хори гонец доставлял весточки и свежие финики, всевозможные блюда присылали от царицы. Но большую часть времени она проводила в одиночестве, глядя на полог палатки и слушая шум стройки за тонкой тканью.

На четвёртый день она впервые вышла наружу. Солнце ослепило, воздух показался невероятно свежим после застоялого в палатке. Тия сделала несколько шагов, опираясь на палку. Рана ныла и того и гляди могла разойтись под швами. Она остановилась, глядя на храм. Он поднимался из скалы, как живое существо, колонны уже достигали половины задуманной высоты, а стены покрывались тонкой резьбой. В это было вложено столько труда, столько жизней, столько надежд.

— Красиво, правда? — раздался голос сзади.

Тия обернулась. Рядом стоял Хнумхотеп, старый молчаливый резчик, с которым они подружились. В его руках был кувшин с водой.

— Очень, — ответила она.

— А ты, я слышал, здорово им всыпала. Тем, ночным гостям. — Он усмехнулся, обнажив щербатые зубы. — Молодец. Теперь они знать будут, как наш храм трогать и кто его охраняет.

— Я не одна была, — смутилась Тия. — Все помогали.

— Все помогали, а ты первая в драку полезла. Мы тут языками треплем, а ты делом доказываешь. — Он протянул ей кувшин. — Пей, больная. Силы восстанавливай. Видишь, как много работы нам предстоит, — Хнумхотеп, улыбаясь, по-отечески погладил ее по плечу.

Тия взяла кувшин, отпила прохладной воды и улыбнулась. Хорошо было снова чувствовать себя частью этого мира — простого, грубого, настоящего.

***

Очень скоро принесли приглашение от царицы. Гонец в белоснежном схенти вручил Тии папирус с личной печатью Хатшепсут. Текст был кратким: «Тень моя. Хочу видеть тебя. Как почувствуешь силу — будь при мне. Хатшепсут».

Тия перечитала послание несколько раз. Странно было получать такие слова от той, кого она привыкла называть Повелительницей. Тёплые, почти дружеские. Но время шло, и отношения менялись.

Она собралась через два дня, когда почувствовала, что может переправиться через Нил без риска разбередить рану. Сенмут дал ей небольшой отряд сопровождения и лёгкую повозку, устланную шкурами.

— Передавай привет от меня царице, — сказал он на прощание. — И не задерживайся слишком. Без тебя стройка скучает.

— Без меня? — усмехнулась Тия. — Тысячи рабочих, десятки мастеров, и вдруг стройка скучает по одной девушке?

— По той девушке, которая гоняет жрецов по ночам, — улыбнулся он. — Таких больше нет.

Она махнула рукой и велела вознице трогать.

***

Дорога до дворца заняла полдня. Нил лениво, но усердно катил свои воды, пальмы отбрасывали тени, крестьяне работали на полях. Тия смотрела на всё это и думала о том, как же изменилась её жизнь. Сколько всего связано с этими дорогами. А теперь ехала в паланкине открыто, в красивом дорогом кализирисе с богатым ожерельем с охраной, по приглашению самой царицы.

У ворот дворца её встретил неизменный Хори. Начальник стражи стоял, широко улыбаясь, и, увидев Тию, шагнул навстречу.

— А вот и наша огненная героиня! — воскликнул он, помогая ей сойти с повозки. — Как рана? Заживает?

— Спасибо, Хори, уже почти всё.

— Ну и отлично. Хотя твоё всё, как я вижу, не совсем всё. Выглядишь не очень. — Хори бережно взял Тию под руку. — А в целом, у нас тут без тебя скучно. Жрецы притихли, полководцы разъехались. — Он подмигнул. — Пойдём, провожу. Царица ждёт в малом зале.

Они пошли по знакомым коридорам. И тут Тия заметила, что на неё смотрят. Не так, как раньше — с подозрением или равнодушием, а с уважением, даже с восхищением. Служанки останавливались и кланялись, писцы приподнимались со своих мест, стражи отдавали честь. Один из вельмож, важный, тучный, с золотыми браслетами на запястьях, вдруг поклонился ей, прижав руку к сердцу.

— Спасибо тебе, — сказал он. — За храм. За царицу. За всех нас.

Тия растерялась, не зная, что ответить. Она привыкла быть тенью, невидимкой, той, кого не замечают. А теперь вдруг оказалась в центре внимания. Щёки её залились румянцем, она опустила глаза и пробормотала что-то невнятное.

Хори усмехнулся.

— Не привыкла к славе? — спросил он тихо.

— Нет, — призналась она. — Это... странно.

— Привыкай. Ты теперь не просто помощница Сенмута. Ты — героиня. Та, кто спасла храм. Та, кто не побоялась встать против жрецов. В Фивах уже легенды ходят.

— Легенды? — Тия даже остановилась. — Какие легенды?

— Ну, например, что ты одна разогнала целый отряд гиксосов. Или что ты неуязвима для оружия. Или что ты вообще не человек, а дух храма, явившийся защитить святыню. — Хори засмеялся. — Люди любят придумывать.

— Но это же неправда! — возмутилась Тия. — Я обычная девушка. Меня ранили, я чуть не умерла.

— Это ты знаешь, что обычная. А им хочется верить в чудеса. Не мешай.

Она покачала головой и пошла дальше, чувствуя на себе десятки взглядов. Ей было неловко, неуютно, но где-то глубоко внутри теплилось странное чувство — она была нужна, её ценили, её уважали. Это стоило всех ран.

***

Малый зал, где ждала Хатшепсут, был уютным, почти домашним. Никакого трона, только низкие диваны, покрытые яркими тканями, столики с фруктами и вином, ароматные курильницы в углах. Царица сидела у окна, выходящего в сад, и смотрела на закат. Услышав шаги, она обернулась и улыбнулась.

— Тия! Иди сюда, садись рядом.

Она указала на подушки у окна. Тия опустилась, стараясь не делать резких движений — рана ещё давала о себе знать.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Хатшепсут, вглядываясь в её лицо.

— Уже хорошо, Повелительница. Почти зажило.

— Рада слышать. — Царица помолчала, глядя на заходящее солнце. — Знаешь, я часто думаю о тебе. О том, какой путь ты прошла. Из маленькой девочки, которая пришла во дворец с отцом, в ту, кто сейчас защищает мои мечты. И, по сути, мою жизнь.

— Повелительница, не преувеличивайте мои заслуги. Я делаю то, во что верю и для тех, кого люблю.

— Ты всегда так говоришь. Дело в сердце. У тебя оно есть, Тия. Настоящее, верное, тёплое. Это большая редкость.

Тия смутилась и перевела разговор на другое.

— Как вам удаётся всё держать под контролем? — спросила она. — Сенмут всегда восхищается вашей способностью молниеносно принимать решения.

— Он мне льстит. Но он чуткий и исполнительный помощник. С каждым днём я всё больше верю, что храм, который ты с ним строишь, простоит тысячелетия. Люди будут приходить туда и вспоминать о том, что женщина тоже может править, творить, оставлять след. — Хатшепсут вздохнула. — Но храм — это только часть. Я задумала кое-что ещё.

Она повернулась к Тие, и в её глазах загорелся тот самый огонь, который Тия помнила ещё с первых дней их знакомства.

— Египет силён, когда он торгует, а не воюет. Мои предшественники тратили силы на завоевания, на войны, на кровь. Я хочу другого. Я хочу, чтобы наши корабли ходили в дальние страны, чтобы мы обменивались дарами с другими народами, чтобы мир узнал Египет не только как страну воинов, а как страну мудрецов, мастеров, торговцев.

— Вы говорите о плаваниях? — догадалась Тия.

— Да. Я уже отправила посольство в Пунт, и оно вернулось с богатствами, каких мы не видели никогда. Теперь я думаю о других землях. О стране Кебен на севере, откуда привозят кедр. О таинственных островах Великой Зелени. И о востоке... — Она сделала паузу. — О Вавилоне.

— Вавилон очень далеко, — сказала Тия задумчиво.

— Далеко, но не недоступен. Торговые пути существуют, просто по ним мало кто ходит. А если мы наладим обмен, если наши купцы получат защиту царицы, мы сможем привозить оттуда то, чего у нас нет: лазурит, новые краски, секреты литья. И взамен давать наше золото, наши ткани, наши знания.

Тия слушала, и в ней росло восхищение. Хатшепсут мыслила масштабами, которые другим были недоступны. Она видела не только сегодняшний день, но и будущее, далёкое, светлое, полное возможностей.

— Вы хотите, чтобы я участвовала в этом? — спросила Тия.

— Не сейчас. Занимайся храмом. Наберись сил, опыта, мудрости. А потом... потом посмотрим. — Царица улыбнулась. — Ты ещё молода, Тия. У тебя вся жизнь впереди. И я хочу, чтобы ты увидела мир. Не только Фивы и Нубию, а настоящий мир — с его чудесами, опасностями, красотой.

Тия молчала, переваривая услышанное. Мысли о дальних странах, о путешествиях, о новых землях кружили голову. Перед ней замаячила новая цель, потрясающая и грандиозная.

— А пока, — продолжила Хатшепсут, — возвращайся на стройку. Сенмут без тебя как без рук и скучает. И рабочие, говорят, тоже. Ты стала для них не просто надсмотрщицей, а защитницей. Это дорогого стоит.

— Я вернусь, Повелительница. Как только позволит рана.

— Хорошо, тень моя. А сейчас давай просто посидим. Посмотрим на закат. Помолчим.

Они сидели у окна, и солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Нил внизу сверкал, как расплавленное золото. Тия думала о том, как странно устроена жизнь: когда-то она была тенью, оружием, инструментом. А теперь она сидит рядом с царицей и говорит о мире, о торговле, о будущем. И в этом будущем, возможно, есть место и для неё самой — не как оружия, а как человека.

Тишина была тёплой и уютной, наполненной стрекотом цикад и далёкими голосами служанок в саду. Первые звёзды начали зажигаться на небе, и Тия почувствовала, как напряжение последних недель понемногу отпускает её.

И вдруг эту тишину разорвал топот маленьких ног и звонкий детский крик:

— Ты пришла!

Нефрура влетела в зал, как маленький ураган, раскидывая служанок, которые бежали за ней и никак не могли поймать проворную девочку. На ней было лёгкое голубое платьице, измазанное чем-то сладким, волосы растрепались, а глаза горели таким неподдельным восторгом, что Тия невольно улыбнулась.

Не обращая никакого внимания на присутствие царицы и на приличия, девочка бросилась к Тие и повисла у неё на шее.

— Ты пришла! Ты пришла! А мне сказали, что ты ранена и можешь умереть, а я не верила, потому что ты же не можешь умереть, ты же сильная! — слова сыпались из неё, как горох из прохудившегося мешка. — А где твоя рана? Покажи! Тебе больно? А я принесла тебе подарок!

Она отстранилась на секунду и вытащила из кармана своего платья что-то смятое, липкое и совершенно нелепое.

— Вот! Это лепёшка с мёдом! Я её для тебя сберегла! Правда, она немного помялась, пока я бежала, но это потому, что я очень торопилась! Ты будешь?

Тия посмотрела на это произведение кулинарного искусства, потом на сияющее личико девочки и расхохоталась. Смех вырвался сам собой — громкий, искренний, освобождающий. Она давно так не смеялась.

— Буду, конечно, — сказала она, принимая лепёшку. — Спасибо, маленькая моя.

Нефрура довольно кивнула и тут же забралась к Тие на колени, устроившись поудобнее, несмотря на протесты служанок.

— Пусть, — махнула рукой Хатшепсут, и в её глазах светилась такая же тёплая улыбка. — Она так ждала тебя. Каждое утро спрашивала: «Когда тётя Тия придёт?»

— Тётя Тия? — переспросила Тия, удивлённая таким обращением.

— Ну да, — важно кивнула Нефрура. — Ты же моя тётя. Не по рождению, а по сердцу. Мама так сказала.

Тия посмотрела на царицу. Та слегка пожала плечами, в её взгляде было столько тепла, что у Тии защипало в глазах.

— Значит, по сердцу, — тихо сказала она, обнимая девочку. — Это и есть самая лучшая родня.

— А расскажи мне про храм! — потребовала Нефрура. — Мама говорит, ты там всех победила! Ты прямо как воин! А меня возьмёшь, когда я вырасту? Я тоже хочу всех побеждать!

— Возьму, — серьёзно ответила Тия. — Но сначала тебе нужно научиться правильно лепить лепёшки с мёдом. Это самое главное воинское искусство.

— Правда? — глаза девочки расширились от восторга.

— Чистая правда. Потому что воин без еды — это просто злой и голодный человек. А с едой он — сытый и добрый воин. Понимаешь разницу?

Нефрура задумалась, смешно наморщив лоб, а потом выдала:

— Значит, я должна накормить всех врагов лепёшками, чтобы они стали добрыми и перестали воевать?

— Гениальный стратегический план, — рассмеялась Хатшепсут. — Назначаю тебя главным советником по вопросам мира.

Они сидели втроём у окна, и звёзды зажигались одна за другой. Нефрура щебетала без умолку, перескакивая с одной темы на другую, показывала Тие свои игрушки, жаловалась на строгих учителей и строила планы на будущее. Тия слушала, смеялась, отвечала на бесконечные вопросы и чувствовала, как в груди разливается тепло, которого она не знала раньше.

Здесь, в этом маленьком зале, с этой девочкой на коленях и этой великой женщиной напротив, она была не тенью, не оружием, не инструментом. Она была просто Тией — той, кого любят, кого ждут, кому дарят лепёшку с мёдом и верят в её силу.

Когда пришло время уходить, Нефрура крепко обняла её и прошептала на ухо:

— Ты ещё придёшь? Обещай?

— Обещаю, — ответила Тия, и это обещание было таким же твёрдым, как клятва, данная когда-то царице.

Она вышла из дворца под звёздным небом, и на душе у неё было легко и светло. Впереди ждала стройка, работа, новые испытания. Но где-то там, за спиной, оставалось тепло маленького сердца, которое верило в неё. Ради этого, конечно, стоило жить.

***

Через три дня она вернулась на стройку. Рабочие встретили её приветственными криками, мастера подходили и жали руку, даже строптивые ослы, казалось, смотрели на неё с уважением. Тия смущалась, но внутри росло удивительное чувство принадлежности к этому месту, к этим людям, к этому храму.

Сенмут несколько дней ночевал на стойке и ждал её у входа в свою палатку.

— Как хорошо, что ты вернулась! — обнял девушку, неподдельно радуясь. — Ну, как? — спросил он. — Царица довольна?

— Довольна. И у неё грандиозные планы. Такие, что, аж, до неба, — улыбнулась Тия.

— У неё всегда грандиозные планы. Надеюсь, ты мне всё подробно расскажешь?

— Вечером. За ужином. А сейчас... — Тия посмотрела на стройку, на колонны, на рабочих, на камень, становившийся вечностью. — …Сенмут, сейчас я хочу работать.

Она пошла торопливым шагом к своей платке, не переодеваясь, взяла резец и пошла к тому месту, туда, где её ждал недоделанный рельеф. Солнце светило ярко, шум стройки наполнял нагревающийся к полудню воздух, и жизнь продолжалась. Как-то незаметно, совсем рядом ожидали новые испытания, новые открытия. Сейчас в её руках были резец и камень. А ещё тишина и вечность, рождающаяся под её руками.

ГЛАВА 5. Языки и тени

Стройка жила своей жизнью. С каждым днём храм, всё отчетливее формировал грандиозный замысел Сенмута, колонны обретали законченные формы, а стены покрывались всё новыми рядами иероглифов. Тия работала наравне с другими мастерами, но теперь у неё появилась иная обязанность — она стала негласным начальником охраны, тем, к кому приходили с подозрениями, и кто принимал решения о безопасности стройки.

Рана почти зажила, оставив после себя лишь тонкий розовый шрам, который Тия иногда все еще рассматривала и поглаживала пальцами, вспоминая ту ночную схватку. Она вернулась к полноценной работе, но иногда чувствовала, что ей чего-то не хватает. Чего-то важного, что было частью её жизни раньше.

В один из вечеров, сидя на возле тлеющей масляной лампы Тия закрыла глаза и попыталась вспомнить, что она только что видела, какие предметы есть в палатке. Шепотом перечислила несколько гор строительного песка за навесом палатки, четыре лежащих подряд каменных глыбы, ожидающих обработки, почти заполненную яму для строительного мусора, четырех стражников и пятерых рабочих, раскладывающих инструменты. В палатке: столик, на нём горшочек с водой, накрытый цветным платком, глиняный поднос с фруктами, среди которых два граната, разрезанные напополам три плода инжира и гроздь винограда, рядом с кроватью в углу стоял ящик с её вещами, на его крышке лежал кожаный пояс с потайным карманом… Она внезапно открыла глаза, быстро проверила, что отмечены все предметы и люди и поняла, что ей не хватало Ра'уфа. От досады она стиснула губы, как она могла так долго его не проведать.

Старый нубиец по-прежнему жил в своём доме у сокровищницы, и Тия решила, что обязательно посетит его при первой возможности. Не только тренировки, но и его мысли и советы помогали ей держаться прямо, когда мир вокруг шатался.

***

В один из вечеров, когда работы на стройке закончились раньше обычного, Тия попросила у Сенмута лодку и двух гребцов, чтобы переправиться на восточный берег. Сенмут удивился, но не стал расспрашивать — только кивнул и распорядился.

Солнце уже клонилось к закату, когда она вошла в знакомый двор. Здесь ничего не изменилось: те же потёртые каменные плиты, та же старая акация в углу, тот же запах сухой земли и старой кожи. Ра'уф сидел на своей обычной скамье и перебирал чётки из слоновой кости. Услышав шаги, он повернул голову.

— А, рыжая тень явилась, — сказал он своим скрипучим голосом. — Я знал, что ты не забудешь дорогу к старому слепцу.

— Никогда, учитель, — ответила Тия, опускаясь на скамью рядом с ним. — Просто дел было много.

— О! Слышал о твоих подвигах. Храм защищала, жрецов гоняла, раны получала. — Он покачал головой. — Всё туда же, в самое пекло.

— А куда мне ещё? — усмехнулась Тия.

— В мире есть много мест. Например, здесь, со мной. Самое близкое и самое приятное, — улыбнулся Ра’уф. — Тишина и покой тоже учат, не хуже схваток.

Они помолчали, в закатной тишине. Ра'уф не видел красок, но чувствовал тепло уходящего солнца кожей.

— Ты изменилась, — сказал он наконец. — Я слышу это в твоём дыхании, в том, как ты двигаешься. Ты стала спокойнее, твёрже. Раньше в тебе была злость, она горела и мешала. Теперь её нет, она ушла.

— Я нашла то, ради чего стоит жить, — тихо ответила Тия. — Храм, работа, люди, которые верят в меня.

— То, о чём ты говоришь — это якорь. Но якорь всего лишь удерживает корабль, а не приковывает его к месту. Ты должна помнить, что всегда можешь уплыть из одно места в другое. И никакой якорь не будет помехой или препятствием.

— Я помню, учитель. Но якорь всё же помогает кораблю остаться на плаву там, где он нужен.

— Ну, раз так… Раз всё помнишь… Давай проверим, не забыла ли ты, чему я тебя учил. Вставай, рыжая.

Тия послушно поднялась. Ра'уф тоже встал, взял в руки свой неизменный посох.

— Нападай на один, два, три.

Она не стала колебаться, не дожидаясь «три». Рванулась вперёд, целясь в корпус, но посох уже летел ей навстречу. Она ушла в сторону, перекатилась, вскочила — и снова атаковала. Ра'уф двигался с той же пугающей лёгкостью, будто видел каждый её шаг. Посох свистел в воздухе, но Тия уворачивалась, блокировала, контратаковала.

Они провели в спарринге около часа. К концу Тия вся взмокла, но чувствовала себя обновлённой, словно сбросила груз забот вместе с потом.

— Неплохо, — признал Ра'уф, когда они снова сели на скамью. — Совсем неплохо. Ты не потеряла форму. Даже приобрела новую. Раньше ты была быстрее, но злее. Теперь ты медленнее, но точнее. Это лучше.

— Спасибо, учитель. Если честно, я боялась стать хуже.

— За что? Я только правду сказал. А теперь рассказывай, что ещё у тебя на уме. Я чувствую, есть что-то.

Тия помолчала, собираясь с мыслями.

— Царица говорила со мной о будущем. О путешествиях. О том, что Египет должен торговать с дальними странами, а не воевать. И я... я вдруг поняла, что хочу этого. Хочу увидеть мир. Не только Фивы, Мемфис и Нубию, а настоящий мир — Вавилон, земли хеттов, острова Великой Зелени.

Ра'уф слушал молча, и его незрячее лицо было обращено к ней с вниманием.

— Это хорошо, — сказал он. — Мир велик, и тот, кто не видел его, остаётся ребёнком. Но чтобы путешествовать, нужно знать языки.

— Я уже учу. — Тия улыбнулась. — Нубийский знаю неплохо, гиксосский учу по ночам, а ещё... — она запнулась, — ещё вавилонский.

— Вавилонский? — брови Ра'уфа поднялись. — Дальний прицел. Похвально. И кто же тебя учит?

— Сама. У нас на стройке бывают купцы из Вавилона, привозят лазурит и кедр. Я с ними разговариваю, запоминаю слова. А ещё Сенмут достал для меня таблички с их письменами.

— Сама? — Ра'уф покачал головой. — Это плохо. Язык нужно учить с учителем, иначе ошибки въедаются и потом их не исправить.

— Нет у меня учителя, — вздохнула Тия.

— Есть. Я!

Она удивлённо посмотрела на него.

— Ты знаешь вавилонский?

— Я знаю много чего, девочка. Нубийский — там моя родина. Гиксосский — язык врагов, его надо знать, чтобы понимать их мысли. А вавилонский... когда-то давно, в молодости, я ходил с караванами до самого Вавилона. Воевал, торговал, служил, учился. Язык помню, хоть и не говорил на нём много лет.

Тия смотрела на него с восхищением.

— О, боги! Ты удивительный человек, учитель.

— Нет, — отрезал он. — Я просто старый, много видевший. А ты молодая, которой ещё многое предстоит. Приходи ко мне раз в неделю. Будем и тренироваться, и языки учить. Договорились?

— Ещё бы. Конечно, договорились!

Они посидели ещё немного в тишине, сидя рядом. Потом Тия поднялась и, обняв Ра'уфа, сказала:

— Мне пора. Надо возвращаться к храму, а то без меня, сам знаешь, случится может что угодно. — Тия повеселела. — Спасибо тебе, учитель.

— Иди и запомни: язык — это тоже оружие. Иногда острее ножа.

***

Возвращаясь на стройку, Тия думала о его словах. Язык — оружие. Она уже убедилась в этом не раз: знание нубийского спасло ей жизнь в плену, гиксосский помогал понимать врага. А вавилонский... вавилонский открывал дверь в мир, о котором она пока только мечтала.

В своей палатке она зажгла масляную лампу и разложила на столике исцарапанные знаками таблички. Рядом лежали подобия словарей с иероглифами, составленные писцами для торговцев. Тия склонилась над ними, шевеля губами, повторяя незнакомые слова.

— Ша-лам-у, — произнесла она вслух. — Ана-ку Ти-йа. Я — Тия. А-на-ку мин Миц-ра-им. Я из Египта.

Слова звучали странно, чужеродно, но в них была своя музыка. Тия закрыла глаза и попыталась представить себе Вавилон — город, о котором рассказывали купцы, с его башнями, уходящими в небо, с висячими садами, с великими храмами.

***

За несколько следующих недель жизнь Тии обрела новый ритм. Днём она работала на стройке, присматривала за порядком, помогала мастерам. Вечерами, если позволяло время, переправлялась на восточный берег к Ра'уфу. Они тренировались, а потом сидели в его дворике, и старый нубиец учил её вавилонскому.

— Слушай внимательно, — говорил он, растягивая слова. — В этом языке важно произношение. Одна ошибка — и ты скажешь не «мир», а «война». Повторяй за мной: Ша-ла-му — мир. Ша-ла-му.

— Шаламу, — старательно выговаривала Тия.

— Лучше. А теперь: Ки-и ша-ла-му-ка? — как твои дела?

— Кии шаламука?

— Почти. Ты глотаешь гортанные звуки. Они здесь важны. Ещё раз.

Так они могли сидеть долгое время, и Тия впитывала новый язык, как сухая земля впитывает воду. Иногда к ним присоединялся Хори, приходивший проведать старого друга и наставника, и тогда они говорили о политике, о войне, о жизни. Тия слушала и училась не только языкам, но и мудрости.

Однажды вечером, после напряженной тренировки, когда Тия уже собиралась уходить, Ра'уф остановил её.

— Ты знаешь, зачем ты учишь вавилонский? — спросил он.

— Надеюсь, что Повелительница когда-нибудь решит отправить караван или лодку в эту далёкую страну. А мне хочется понимать тех людей.

— Это всё слова. А истинная причина?

Тия задумалась.

— Я не знаю, — честно призналась она. — Просто чувствую, что это важно. Что где-то там, в Вавилоне, есть что-то, что очень важно для меня, что я не знаю, но хочу узнать.

Ра'уф долго молчал, глядя в темноту своими незрячими глазами.

— Может быть, — наконец сказал он. — Мир полон тайн. Иногда эти тайны ждут именно тебя. И помни: когда придёт время, ты должна быть готова к самым разным неожиданностям.

Тия ушла, а слепой нубиец ещё долго сидел один, слушая ночные звуки и думая о чём-то своём, известном только ему.

***

На стройке Тию ждали новые заботы. Сенмут сообщил, что царица собирается посетить храм через месяц с большой свитой — показать вельможам, как продвигается строительство. Нужно было подготовиться к этому визиту: закончить центральный зал, отполировать и вымыть полы, уставить готовые статуи, приготовить ужин и накормить гостей.

— Тия, мне нужна твоя помощь. Я наделяю тебя абсолютными полномочиями, — сказал Сенмут. — Ты знаешь стройку лучше многих, тебе доверяют рабочие, надо подготовить всё для встречи. А самое главное, проводить гостей после окончания визита. И это тоже сопряжено с трудностями.

— Я справлюсь, — спокойно ответила Тия. А другого ответа Сенмут и не ожидал.

И она справлялась. Днём руководила подготовкой, вечерами учила языки, ночами иногда дежурила на стройке, проверяя посты. Усталость была приятной, наполняющей жизнь смыслом.

В свободные минуты она садилась где-нибудь в тени колонн и раскладывала вокруг свои учебные таблички. Рядом часто оказывались рабочие, которым было интересно, что это она там бормочет.

— Язык учишь? — спросил однажды старый резчик Хнумхотеп. — Зачем тебе?

— Чтобы понимать тех, кто приходит с других земель, — ответила Тия. — Чтобы торговать, а не воевать.

— Мудро, — кивнул старик. — А какой язык?

— Вавилонский.

— Вавилон... — протянул он. — Далеко. Говорят, там башня до неба. И женщины там красивые, как богини.

Тия улыбнулась.

— Надеюсь, что случится чудо, и я это когда-нибудь увижу.

— Увидишь, — уверенно сказал Хнумхотеп. — Ты из тех, кто точно видит дальше своего носа.

Он ушёл, а Тия осталась сидеть, глядя на запад, туда, где за горизонтом лежали неведомые земли, где уже садилось солнце, и на небе появлялись первые звёзды. Тия достала учебную табличку и продолжила учить слова.

— А-на-ку Ти-йа. А-на-ку мин Миц-ра-им. А-на-ку а-ва-ту ша Ни-лу. — Я Тия. Я из Египта. Я дочь Нила.

ГЛАВА 6. Гости с восточного берега

Подготовка к визиту царицы поглотила всю стройку целиком. Это было совсем не так, когда она прибывала в сопровождении малой охраны, без блеска и шума. Сейчас с утра до ночи кипела работа, какой не было даже в самые напряжённые месяцы строительства. Сотни рабочих мыли каменные плиты, натирали колонны воском, чтобы они блестели на солнце, развешивали цветочные гирлянды вдоль главной аллеи. Мастера заканчивали самые важные и яркие фрески и рельефы, те, что должны увидеть вельможи в первую очередь.

Хижины работников и вещи рабов убирались с глаз долой куда подальше. Вдоль колонн и первой линии террасы устанавливались высокие шатры для высоких гостей. Повара из Фив приехали на стройку загодя, чтобы подготовить яства для царского стола.

Тия носилась по огромной территории, не зная усталости. Она проверяла каждый уголок, каждую палатку, каждую тропинку, по которой могли пойти гости. Сенмут доверил ей организацию безопасности и встречи, и она не могла подвести.

— Здесь нужно постелить циновки, — указывала она группе рабочих у входа в центральный зал. — И проследите, чтобы ни одной щепки не осталось на полу. Царица будет в тонких сандалиях.

— А здесь поставьте курильницы с ладаном, — обращалась она к служанкам, присланным из дворца. — Но не слишком близко к колоннам, чтобы дым не коптил росписи.

— Вы, воины, — это уже наказ Хори, который привёл дополнительный отряд, — станете вдоль главной аллеи через каждые десять шагов. Никого не пропускать без моего личного разрешения.

Хори смотрел на неё с усмешкой.

— Командуешь тут, как настоящий военачальник, — сказал он, когда они остались вдвоём. — Не боишься, что привыкнешь?

— Привыкну к чему? — не поняла Тия.

— К власти. К тому, что люди слушаются тебя с полуслова. Это опасная привычка.

Тия задумалась на мгновение.

— Я не командую, — сказала она. — Я просто хочу, чтобы всё было хорошо. Чтобы царица гордилась нами.

— Вот это и есть власть, — усмехнулся Хори. — Когда хочешь не для себя, а для других. Это самая сильная власть.

Он хлопнул её по плечу и ушёл проверять своих людей, оставив Тию поразмышлять над своими словами.

***

Утро визита выдалось ясным и солнечным. Нил сверкал, как жидкое серебро, пальмы не раскачивались подобно гигантским опахалам, воздух был прозрачен и свеж.

Тия поднялась затемно, надела лучшее платье — светло-голубое, с вышитыми лотосами по подолу. Рыжие волосы она убрала в высокую причёску, перевитую золотыми нитями. На шее — скромное ожерелье из бирюзы, подарок рабочих за то, что защитила их от злого умысла жрецов.

Она вышла к причалу задолго до появления царской флотилии. Рядом уже стоял Сенмут в парадном облачении — белоснежный плиссированный схенти, золотой нагрудник с изображением крылатого скарабея, на голове парик с тонкими косичками. Он выглядел торжественно и чуть напряжённо.

— Волнуешься? — спросила Тия.

— Ещё как, — признался он. — Это не просто визит. Это смотрины. Все наши доброжелательные вельможи и прочий цвет общества будет оценивать, стоил ли храм таких затрат. Если им не понравится, могут уговорить царицу сократить выделение средств на строительство.

— Не уговорят, — твёрдо сказала Тия. — Храм прекрасен. Они увидят и обомлеют. Ты же гений!

— Спасибо за веру, — улыбнулся он.

Вдалеке показались первые лодки. Царская флотилия двигалась медленно и величественно — десятки судов, украшенных золотом и цветами, с разноцветными парусами. На головной ладье, под балдахином из белого льна, расшитого золотом, стояла Хатшепсут. Рядом с ней, приплясывая от нетерпения, крутилась маленькая Нефрура.

Лодки причалили, и с них по выставленным степеням осторожно начали высаживаться гости. Первыми сошли стражники, за ними — музыканты со своими инструментами: барабанами, арфами и флейтами, потом — служанки с опахалами и курильницами. И наконец, по сходням, устланным лепестками роз, сошла царица.

Тия опустилась на колени, но Хатшепсут жестом велела ей подняться.

— Не надо церемоний, — сказала она. — Здесь мы все слуги храма Амона. Веди нас, Сенмут.

Архитектор поклонился и повёл процессию по главной аллее. Тия шла чуть поодаль, наблюдая за гостями. Вельмож было много — человек пятьдесят, не меньше. . Она узнавала некоторых: вот верховный казначей с женой, вот главный писарь, начальник всех писцов страны, вот одетые в боевые доспехи военачальники и, конечно, жрецы, стайкой разглядывающие выставляемые на столы блюда. Все они рассматривали храм с любопытством, некоторые — с восхищением, некоторые — с затаённой завистью.

— Смотри, — шепнул ей Хори, идущий рядом. — Видишь того длинноносого главного жреца Амона? Не смотри, что улыбается. Он наш враг.

Тия это знала, конечно. Она покосилась на высокого мужчину в белых одеждах, с бритым черепом и холодными глазами. Тот действительно улыбался, но улыбка не касалась его взгляда.

— Это Маиа. Я его очень хорошо помню, — тихо ответила Тия, памятуя свои детские впечатления о жреце. — Вылитый крокодил.

Процессия медленно двигалась между колоннами, останавливаясь у самых важных рельефов. Сенмут объяснял, Хатшепсут кивала, вельможи восхищённо ахали. Нефрура, устав от взрослых разговоров, подбежала к Тии и дёрнула её за руку.

— Пойдём играть! — потребовала она.

— Не могу, маленькая, — улыбнулась Тия. — Я должна следить за порядком.

— А ты поставь кого-нибудь другого следить, — не унималась девочка. — Ты же начальница!

— Не начальница, а... — Тия запнулась, не зная, как объяснить.

— Начальница! — твёрдо сказала Нефрура. — Мама говорит, ты самая главная здесь после Сенмута. А он занят. Значит, ты свободна.

Тия рассмеялась. С этим ребёнком невозможно было спорить.

— Ладно, — сдалась она. — Только недолго. И в пределах видимости, чтобы мама не волновалась.

Они побежали к небольшому садику, разбитому у подножия скал, где цвели привезённые из Фив розы. Нефрура носилась между кустами, нюхала цветы, задавала тысячу вопросов, на которые Тия едва успевала отвечать.

— А почему здесь колонны такие толстые? А зачем на стенах эти птицы? А ты умеешь рисовать такие? А научишь меня? А когда храм достроят, я смогу тут жить?

— Жить? — удивилась Тия.

— Ну да. Я буду жрицей этого храма. Мама сказала, я могу выбрать.

Тия посмотрела на девочку, на её горящие глаза, на решительное личико. В ней было столько жизни и силы, что становилось тепло.

— Думаю, из тебя выйдет отличная жрица, — серьёзно сказала Тия. — Только сначала нужно подрасти и научиться всему, что умеют жрицы.

— Научусь! — уверенно заявила Нефрура. — Ты меня научишь?

— Чему смогу.

Они ещё немного побродили по саду, а потом Тия услышала знакомый голос:

— Нефрура! Где ты?

Это была Хатшепсут, закончившая осмотр. Тия подхватила девочку на руки и понесла к матери.

— Вот она, Повелительница. Цела и невредима.

— Спасибо, Тия, — улыбнулась царица. — Ты единственная, кто может за ней угнаться.

— Я не угнаться, я играть, — поправила Нефрура. — Мы друзья.

— Друзья, — подтвердила Тия, ставя её на землю.

***

Пир в честь высочайшего визита на стройке под навесами из разноцветной ткани поражал богатством и разнообразием блюд. Столы ломились от яств: жареные утки, запечённая рыба, лепёшки с мёдом и финиками, фрукты, вино и пиво. Рабочие получили отдельные столы и щедрую порцию угощений — царица распорядилась не жалеть даров.

Тия сидела рядом с Сенмутом, напротив Хатшепсут и Нефруры. К ней то и дело подходили вельможи, желали познакомиться, благодарили за защиту храма. Она смущалась, но старалась держаться с достоинством, как учил Сенмут.

— Вот видишь, ты стала знаменитостью, — шепнул он, когда очередной сановник отошёл.

— Не хотела я этого, — вздохнула Тия.

— Cудьба, боги и случай не спрашивает. Как выпало, так и будет теперь у тебя шлейф спасительницы великого храма.

После пира, когда гости начали собираться к своим ладьям, Хатшепсут подозвала Тию к себе. Они отошли в сторону, к колоннаде, где никто не мог их слышать.

— Я довольна, — сказала царица. — Храм превзошёл мои ожидания. Ты и Сенмут делаете невозможное.

— Мы стараемся, Повелительница.

— Я всегда в вас верила. — Она помолчала. — Слышала, ты учишь языки. Нубийский, гиксосский, вавилонский.

Тия удивилась, но не подала виду.

— Да. Это помогает понимать людей.

— Это помогает тебе готовиться к будущему. — Хатшепсут внимательно посмотрела на неё. — Я не забыла наш разговор о путешествиях. И когда придёт время, ты будешь первой, кого я пошлю в дальние страны. Но сначала... сначала дострой храм. Наберись мудрости. И будь осторожна.

— Вы о чём-то узнали? — насторожилась Тия.

— Жрецы не успокоились, — тихо сказала царица. — Маиа, верховный жрец Амона сегодня смотрел на тебя слишком внимательно. Это опасно. Береги себя.

— Я буду осторожна, — поклонилась Тия.

— Несмотря на то, что ты всегда стараешься быть осторожной, просто... будь начеку. Это я к тому, что иногда даже осторожность не спасает.

Она коснулась руки Тии и вернулась к гостям. Тия осталась одна, глядя, как солнце садится за храм, окрашивая колонны в розовый цвет. Вдали Нил катил свои воды, раскачивая корабли гостей, а за ним, за горизонтом, лежали земли, о которых она пока только мечтала.

Но сначала нужно было достроить храм. И выжить.

***

Вечером, когда гости уплыли, а стройка погрузилась в сон, Тия сидела у своей палатки и смотрела на звёзды. Рядом лежали учебные таблички с вавилонскими словами. Она повторяла их шёпотом, стараясь не разбудить соседей.

— Ша-ла-му. А-на-ку Ти-йа. А-на-ку мин Миц-ра-им.

Звуки укладывались в голове, обретали смысл. Она представляла себе Вавилон — огромный город с башнями до неба, с садами, висящими в воздухе, с людьми, говорящими на этом певучем языке. Это была удивительная сказка, в которую она поверила.

ГЛАВА 7. Охота на охотника

Первая стрела прилетела на закате.

Солнце уже опустилось за скалы, и длинные тени легли на стройку, окрашивая известняковые блоки в густой багровый цвет. Воздух был неподвижен и прозрачен, пахло нагретым за день камнем и сухой полынью. Тия стояла на верхней площадке строительных лесов, проверяя крепления. Льняная туника цвета слоновой кости, подпоясанная кожаным ремнём с медной пряжкой, как и вся рабочая одежда, в разных местах была в разноцветных пятнах краски. Рыжие волосы, выбившиеся из-под матерчатой повязки, падали на плечи, и она машинально убрала их со лба, слегка наклонив голову.

Что-то со свистом пронеслось мимо её уха и вонзилось в деревянную балку в двух пальцах от её головы. Она даже не сразу поняла, что произошло — только услышала характерный звук и почувствовала, как дрогнула балка. Инстинкт, отточенный постоянными тренировками, бросил её на настил раньше, чем мозг осознал опасность.

Она лежала, прижавшись щекой к шершавым доскам, и смотрела на стрелу, торчащую из дерева. Оперение было чёрным из вороньих перьев, наконечник узкий, пробивной, с бронзовым блеском, чуть тронутым патиной. Такими стрелами пользуются охотники на крупную дичь. Или убийцы.

Внизу закричали рабочие, заметившие, как Тия упала. Она осторожно приподняла голову, вглядываясь в темнеющие скалы, откуда, судя по углу, прилетела стрела. Там никого не было — только тени, только ветер, только шелест сухой травы. Рабы продолжали работать, не обращая внимания на хаотичное движение.

— Тия! — крикнул снизу старый Хнумхотеп, задрав голову. — Ты цела?

— Цела, — ответила она, выдёргивая стрелу из балки. — Спускаюсь.

Она сунула стрелу за пояс и начала спускаться. Колени её подгибались, но не от страха — от злости, холодной и тягучей, как мёд. Кто-то посмел стрелять в неё. Кто-то хотел её смерти.

Внизу её уже окружили рабочие, мастера, подбежавшие воины Хори. Все говорили одновременно, предлагали помощь, допытывались друг у друга, что случилось. Тия подняла руку, призывая к тишине. Её лицо было спокойно, лишь на скулах играли желваки.

— В меня стреляли, — сказала она ровным голосом, хотя сердце колотилось как бешеное. — Лучник был там, на скалах, — она указала на верхнюю площадку над воздвигаемой крышей храма. — Стрела выпущена оттуда. Кто-нибудь заметил движение?

Все молчали. Скалы пустынны, и в сумерках там легко спрятаться.

— Усильте охрану, где это возможно, — Тия обратилась к начальнику стражи. — И никому не ходить в по одному. Это приказ.

***

Через три дня случилось второе покушение.

Утро выдалось жарким, солнце стояло в зените, раскаляя камни так, что воздух над ними дрожал и струился маревом. Тия шла мимо склада с каменными блоками в сопровождении двух рабочих. На ней была та же простая одежда, но теперь рыжие волосы она туго стянула в узел на затылке, открывая шею. Она о чём-то говорила с мастерами, когда сверху раздался странный скрежет.

Звук был нехорошим — тяжёлым, нарастающим, с металлическим скрипом рвущихся верёвок. Тия подняла голову и увидела, как огромный блок известняка, который грузили на повозку, вдруг покачнулся и начал падать прямо на неё. Времени думать не было — она рванулась в сторону, упала на колени, перекатилась через плечо, и камень рухнул в том месте, где она только что стояла, разбивая плиты в щебень и поднимая тучу белой пыли.

Повозка с грохотом опрокинулась, люди закричали. Тия лежала на земле, вся в известковой пыли, и смотрела на камень, который мог раздавить её в лепёшку. Кто-то подбежал, помог встать. Она отряхнулась, огляделась.

Верёвки, которыми был привязан камень, оказались перерезаны. Не порваны, не стёрлись — именно аккуратно перерезаны острым ножом. Срезы были свежими, ровными, без зазубрин. Кто-то из своих. Или тот, кто притворялся своим.

— Досмотреть всех! — крикнула Тия, и её голос, обычно спокойный, сорвался на крик. — Рабочих, рабов, мастеров: никого не выпускать со стройки!

Но было поздно. Тот, кто это сделал, уже исчез, растворился в толпе, как тень. Остались только пыль, грохот и тяжёлое дыхание людей, понимающих, что смерть снова прошла рядом.

***

Вечером Тия сидела в палатке Сенмута и молча смотрела на стрелу и обрывок верёвки, лежащие на столе. Архитектор ходил взад-вперёд, сжимая кулаки. В палатке пахло папирусом, чернилами, маслом и воском от многочисленных ламп и светильников. Сенмут в схенти, испачканном известкой и наброшенном на плечи лёгком плаще не спал вторую ночь, проверяя чертежи. Тем не менее вопрос, касающийся безопасности Тии он считал своей личной ответственностью.

— Это уже не просто угрозы, — говорил он, останавливаясь и поворачиваясь к ней. Его лицо, обычно спокойное и уверенное, сейчас было осунувшимся, под глазами залегли тёмные круги. — Это настоящая охота. Они хотят тебя убить. И у них на стройке, будем честны, имеется много способов это сделать.

— Но кто, зачем, — тихо спросила Тия. Она сидела на низком табурете, поджав под себя ноги, и вертела в руках стрелу. В свете лампы её рыжие волосы отливали медью, а глаза казались тёмными, почти чёрными.

— Надо усилить охрану лично вокруг тебя. Ты не должна оставаться одна.

— А если я не хочу ждать, пока они снова попробуют? — подняла она глаза.

Сенмут остановился.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что пора перестать быть мишенью и стать охотником. Они охотятся на меня. Значит, я должна охотиться на них. Найти того, кто за всем этим стоит, и обезвредить.

— Ты знаешь, кто это?

— Догадываюсь. Тот длинноносый жрец Маиа, главный враг царицы. Он был здесь, видел меня, оценил. Теперь он действует.

— Верховный жрец Амона? — Сенмут побледнел так, что даже в тусклом свете лампы это стало заметно. — Тия, это слишком высоко. Его нельзя тронуть без прямых улик. Он неприкосновенен.

— Прямые улики можно найти. Если они есть и если знать, где искать.

Она встала, снова взяла стрелу со стола, покрутила в руках. Бронзовый наконечник блеснул в свете лампы.

— Это не простая стрела. Такие делают в храмовых мастерских, для жертвенных охот. На них ставят клеймо. Я видела такие не один раз, когда бывала у оружейников во время их работы. Если я найду, где сделана эта стрела, я найду и того, кто её заказал.

— И что дальше? Ты пойдёшь к верховному жрецу и ткнёшь в него стрелой?

— Нет. Я пойду к царице. И покажу ей всю цепочку. Заказчик, исполнитель, оружие. И тогда ОНА сможет действовать. Самое время убрать еще одно звено, мешающее принимать решения.

Сенмут смотрел на неё долгим взглядом, в котором смешались тревога, восхищение и страх.

— Ты понимаешь, что это смертельно опасно? Что все они не остановятся, пока не убьют тебя?

— Они и так не остановятся, — усмехнулась Тия. — Значит, нужно самим сделать так, чтобы они остановились навсегда.

Она вышла из палатки, оставив Сенмута в тяжёлых раздумьях. Ночь была тёмной, безлунной, и звёзды горели особенно ярко. Тия подняла голову, глядя на них, и вдруг вспомнила слова Ра'уфа: «Иногда лучшая защита — нападение. Но нападать надо не кулаками, а головой».

Она теперь знала, что делать.

***

На следующий день она предупредила Сенмута и оправилась в Фивы. Когда солнце только поднялось над горизонтом, а роса ещё блестела на листьях акаций, она села в лодку, доставившую её на восточный берег. Для скрытности Тия надела простое дорожное платье из небелёного льна, тёмный плащ с капюшоном, скрывающим рыжие волосы, и прочные сандалии на толстой подошве. На поясе, под плащом, висел её неизменный нож.

Она нашла Хори во дворце, в его кабинете, заваленном свитками и оружием. Помещение было небольшим, с узким окном, выходящим во внутренний двор. Стены украшали боевые щиты и копья, в углу стоял манекен в кожаных доспехах для отработки ударов. Сам Хори сидел за столом, разглядывая какие-то знаки. Увидев Тию, он удивился, но, заметив стрелу в её руке, не стал шутить.

— Откуда это? — спросил он, поднимаясь и стряхивая одному ему видимую пыль со схенти и поправляя кожаный нагрудник. Загорелое и обветренное лицо, выражало настороженность.

— В меня стреляли, — Тия положила стрелу на стол. — Промахнулись. Нужно узнать, где такие делают.

Хори взял стрелу, повертел на падающем из окна свету, поднёс к глазам, изучая оперение и наконечник. Потом присмотрелся к древку.

— Храмовые мастерские, — сказал он, и его голос стал жёстче. — Видишь клеймо? Три волны. Это знак дома Амона. Такие стрелы используют для церемониальных охот, когда жрецы имитируют охоту богов на злобных слуг Анубиса.

— Значит, заказчик — из храма Амона?

— Или кто-то, кто имеет доступ к их арсеналу. Это довольно узкий круг людей.

— Мне нужно знать имя того, кто заказывал такие стрелы в последнее время.

Хори покачал головой. Его лицо выражало сомнение.

— Это сложно. Храмовые записи не для посторонних. Туда просто так не войти, там своя стража, свои писцы, свои порядки.

— Я не посторонняя, — твёрдо сказала Тия, глядя ему прямо в глаза. — Я та, в кого стреляли. Кого хотели убить.

Он посмотрел на неё строго и с сочувствием, потом вздохнул.

— Понял, соседка. Для тебя я всё узнаю. У меня есть человек в храмовом архиве, он мой должник, надеюсь не откажет. Но ты будь осторожна. Если они уже дважды пытались, попытаются и в третий раз.

— Поэтому я здесь.

***

Три дня Тия ждала, не выходя из отцовского дома. Дом Небамона в квартале ремесленников, недалеко от храма Птаха был не самым приметным в округе. По меркам Фив это было небольшое, но крепкое строение из сырцового кирпича, с плоской крышей и внутренним двориком, где росли пальма и несколько кустов жасмина. Сколько Тия не предлагала отцу перестроить дом, расширить комнаты и особенно мастерскую, он отказывался. Говорил, что ему дорог именно этот вариант дома, с которым слишком многое его связывало.

В мастерской, как всегда, пахло деревом, глиной, ладаном и покоем. Небамон работал над очередной статуей богини Маат, попутно распрашивая дочь о её работе на стройке. Тия с охотой рассказывала, иногда задумываясь и замолкая. Небамон также замолкал и еще усерднее работал молотком.

Эти дни тянулись медленно, хотя Тия не сидела на месте. Она тренировалась с Ра'уфом в его дворике за сокровищницей, учила вавилонский, помогала отцу в мастерской. Как ни пытался Ра’уф остановить поток её мыслей и направить в спокойное русло, в этот раз у него не получалось. Мысли её были далеко - там, где наёмные убийцы уже не просят пощады.

На четвёртый день пришла весть от Хори. Гонец, молодой стражник с веснушчатым лицом, принёс свёрнутый папирус с нарисованной харчевней у порта и солнцем в зените.

Она собралась мгновенно. Надела свой тёмный плащ с капюшоном, спрятала тонкий нож на бедре, попрощалась с отцом, который только вздохнул и покачал головой со словами: «Береги себя, дочка».

Портовая харчевня «Три рыбы» была хорошо знакома Тие. Она пользовалась дурной славой совершенно по делу. Это было низкое глиняное здание с закопчёнными стенами и узкими окнами, из которых вечно тянуло запахом дешёвого пива, жареной рыбы и человеческого пота. Внутри царил полумрак, лишь несколько масляных ламп разгоняли тьму, выхватывая из неё грубые деревянные столы и липкие скамьи, залитые пивом.

Тия вошла, закутанная в плащ, с капюшоном, скрывающим волосы. В полумраке её силуэт был почти неразличим. Она быстро нашла Хори, сидевшего в углу за длинним столом. Он опирался спиной о стену, откуда был виден весь зал. Перед ним стояла глиняная кружка с пивом, но он не пил — только передвигал её от руки к руке, поглядывая на вход.

Увидев Тию, он чуть заметно кивнул. Она подошла, села напротив.

— Ну? — тихо спросила она, откидывая капюшон лишь настолько, чтобы видеть его лицо.

— Я узнал, — сказал он так же тихо. Его лицо было мрачным. — Стрелы заказывал личный слуга верховного жреца. Именем своего господина. Формулировка была: «для охоты на опасного зверя, угрожающего храму».

— На опасного зверя, — усмехнулась Тия, и в этой усмешке не было веселья. — Это я, значит, зверь.

— Получается так. Но это ещё не всё. Тот же слуга нанимал людей в порту. Двух головорезов, известных своей работой. Их видели у стройки за день до того, как на тебя упал камень.

— У нас есть имена?

— Есть. Себек и Саисе, так они себя называют. Работают за серебро, хозяев не выбирают. Но брать их нужно с поличным. Иначе они всё свалят на слугу, а слуга — на кого-то ещё. Верховный жрец останется в стороне.

Тия задумалась, глядя в свою пустую кружку. В голове уже складывался план.

— Где они сейчас?

— В порту. Сидят в этой же харчевне почти каждый вечер, ждут новых указаний и денег. Сегодня тоже должны быть.

— Я пойду к ним.

— Одна? — Хори схватил её за руку. Его пальцы сжались на её запястье с неожиданной силой. — Ты с ума сошла? Это убийцы, профессионалы. Они зарежут тебя и глазом не моргнут.

— Я не одна. — Тия высвободила руку, но мягко, без резкости. — Ты пойдёшь со мной. И пара твоих самых надёжных людей. Мы не будем их убивать — мы будем их покупать.

— Покупать?

— Им нужны деньги. Кто больше заплатит, тот и хозяин. Я предложу им больше, чем жрец. А потом попрошу подтвердить, кто их нанял. При свидетелях.

Хори смотрел на неё с восхищением, смешанным с опаской.

— Ты опасная женщина, Тия.

— Ты не представляешь, как это приятно слышать. Особенно от тебя, Хори, — Она чуть улыбнулась, подмигнув одним глазом.

***

Вечером этого же дня харчевня как обычно гудела, что растревоженный улей. Тия сидела одна за маленьким столом, закутанная в плащ, с надвинутым капюшоном. Перед ней на столе стояла кружка с пивом и какие-то нехитрые рыбные закуски. Хори и его люди, одетые как грузчики, расположились по двое у главного и у чёрного хода. Несмотря на расслабленные позы, они были наготове в любой момент вмешаться в события.

Двое головорезов появились чуть за полночь. Тия сразу узнала их по описанию — оба крепкие, с грубыми лицами, покрытыми шрамами, с руками, привыкшими к ножу. На одном была грязная льняная туника, на другом — кожаный жилет, весь в пятнах. Они сели за свой, судя по всему, привычный стол, заказали пиво и начали перебрасываться костями, лениво переговариваясь.

Тия выждала, пока они с помощью тростниковых трубочек насытятся первым кувшином и расслабятся. Потом поднялась и подошла к их столу. Откинув капюшон, она пододвинула стул и села без приглашения.

— Эээ! Ты чего? Кто ты? — насторожился старший, тот, что в жилете. Его рука потянулась к поясу.

— Та, кого вы должны были убить, — спокойно ответила Тия, откидывая капюшон. Рыжие волосы рассыпались по плечам, и в свете тусклой лампы они казались языками пламени. — Но промахнулись.

Оба замерли. Руки их застыли на полпути к оружию.

— Не советую, — сказала Тия. Её голос был ровным, почти дружелюбным. — Снаружи десяток воинов, и они только ждут моего сигнала. А если я не выйду через пять минут, войдут и перережут всех, кто здесь есть.

Головорезы переглянулись. В их глазах мелькнуло что-то — не страх, но осторожность.

— Напугать вздумала? Чего ты хочешь? — Спросил младший в тунике. Его лицо, покрытое оспинами, стало чересчур настороженным.

— Поговорить. О деньгах. О том, кто вам платит. И о том, не хотите ли вы получить больше.

Она высыпала на стол горсть серебра — все кольца и оболы, что взяла с собой. Монеты со звоном покатились по грязным доскам, засверкали в свете лампы. Глаза наёмников загорелись, они переглянулись, с изумлением и недоверием рассматривая Тию.

— Это только задаток, — продолжила Тия. — Если вы скажете правду и подтвердите её перед судом, получите в десять раз больше. И уйдёте на все четыре стороны. С такими деньгами можно уехать куда угодно — хоть в Мемфмс, хоть в Нубию, хоть на Крит. И жить безбедно до конца своих дней.

— Не слишком ли ты самоуверенна, девочка? Если тебе повезло выжить два раза на стройке, это не значит, что ты останешься живой после третьего. Прямо сейчас убьём и никому ничего не скажем?

— Тогда вы не выйдете отсюда никогда. Вернее, ваши изуродованные трупы выбросят в Нил у пристани. И деньги вам не понадобятся.

Они молчали долго, озираясь, переглядываясь, рассматривая посетителей, взвешивая. Тия сидела неподвижно, глядя по очереди на обоих. В её взгляде не было угрозы — лишь спокойная уверенность человека, который знает, что делает.

Именно эта уверенность «согнула» двух закоренелых убийц. Наконец, старший вздохнул, потянулся к кружке, отхлебнул пива.

— Мы не знаем имени того, кто нанял нас, — сказал он хрипло. — С нами говорил слуга. Бритый, с родинкой на щеке, в храмовых одеждах. Сказал, что надо убрать девку со стройки. Рыжую, сказал, которая там главная. Заплатил половину, вторую обещал после дела.

— Вы знаете, где найти этого слугу? — не повышая голоса спросила Тия.

— Знаем. Он приходил в храм Амона, в северные ворота, по вечерам. Если подкараулить у выхода...

— Хорошо. Умный выбор. — Тия пододвинула к ним серебро. — Это ваше. А теперь слушайте меня…

***

Через два дня слуга верховного жреца был схвачен с поличным. Всё произошло быстро и почти без шума. Хори с людьми ждал у северных ворот храма, Тия наблюдала из тени, закутанная в тёмное. Когда слуга вышел, оглядываясь, и направился к порту, его перехватили в узком переулке. При нём нашли мешочек с серебром и записку с указаниями — достаточно, чтобы обвинить.

Под давлением он сломался быстро. Слишком быстро — видно, не привык к таким допросам. Назвал имя хозяина, подтвердил всё, что говорили наёмники. Писцы, специально приглашённые Хори, переносили каждое его слово на папирус, и их тростниковые перья скрипели в тишине, нарушаемой только прерывистым дыханием пленника.

На следующее утро верховный жрец Амона был арестован в своих покоях. Говорили, он даже не сопротивлялся, только усмехнулся и спросил: «Эта рыжая девка? Добралась-таки. Она – порождение Анубиса».

Суд был коротким. Улик хватало: стрелы с храмовым клеймом, показания наёмников, признание слуги, записка с указаниями. Жрец лишился сана, всех званий и имущества. Его сослали в дальний храм в Ливийской пустыне, где ему предстояло до конца дней вымаливать прощение у богов и сторожить заброшенное святилище, куда никто не приходил.

Тия не присутствовала на суде. Она была на стройке, заканчивала рельеф с изображением богини Хатхор с головой коровы. Когда к ней прибежал гонец и сообщил о приговоре, она лишь кивнула и продолжила работать. Резец её был твёрд, линия — точна, словно ничего не случилось.

Вечером пришёл Сенмут. Солнце уже садилось, окрашивая колонны храма в розовый цвет, и тени становились длинными и прохладными. Он подошёл, остановился рядом, глядя на храм.

— Ты победила, — сказал он. — Окончательно. Хатшепсут знает о твоей борьбе со жрецом и во всём тебя поддерживает. Мало того, она признательна тебе за устранение его из власти. Он слишком близок был к окружению юного фараона Тутмоса и рассчитывал сильно влиять на него.

— Спасибо Повелительнице, — ответила Тия, откладывая резец. Она вытерла руки о тряпицу, висящую на поясе. — Мной руководила не политика, а самосохранение. Ты это знаешь лучше других. Пришлось сделать так, чтобы они перестали охотиться. Не думаю, что это та победа, которой надо гордиться.

— Ух, как философски ты об этом размышляешь. Ты могла погибнуть, но не погибла. Ты могла озлобиться, но не озлобилась. Так что ты не просто сделала должное, а повергла злого и коварного врага, который рассчитывал убить тебя. И вот сидишь, работаешь, двигаешь вперёд огромную стройку.

Она посмотрела на храм, на колонны, уходящие в вечернее небо, на вечность, рождающуюся из камня. В её глазах отражался закат, и они казались золотыми.

— Знаешь, — сказала она тихо, — я иногда думаю, что будет, когда всё это закончится. Когда храм достроят, враги успокоятся, царица получит своё бессмертие. Что тогда делать мне?

— Жить, — просто ответил Сенмут. — Жить и искать новую цель и идти к её осуществлению. Мир велик, Тия. И ты только начала его узнавать.

Она улыбнулась — чуть заметно, одними уголками губ, как бы говоря: «С не очень радостной стороны происходит узнавание». А вслух сказала:

— А кто теперь будет верховным жрецом? — Как бы невзначай спросила она.

— Хапусенеб, он служит чтецом-жрецом в храме Амона. За ним сейчас отправлен гонец в Карнак.

— Он хороший человек. Я так чувствую.

И она вернулась к своему рельефу, оставляя прошлое позади.

ГЛАВА 8. Отравленный дар

Прошло три месяца после отлучения Маиа и утверждения преданного царице Хатшепсут умнейшего Хапусенеба верховным жрецом. Стройка храма Джесер-Джесеру продвигалась быстрее обычного — словно само небо благословило труд мастеров. Колонны центрального входа уже достигли полной высоты, и теперь рабочие устанавливали тяжёлые каменные балки перекрытия. Тия почти не отлучалась со стройки, лишь изредка навещая отца и Ра'уфа. Её дни были заполнены работой, учебой и наблюдением за порядком.

Но в один из вечеров, когда солнце коснулось горизонта, на стройку прибыл гонец. Это был молодой воин из отряда стражников Хори с встревоженным лицом и в перепачканной от пыли одежде. Он сразу же разыскал Тию, которая в этот момент проверяла качество раствора у северной стены.

— Тия, — выдохнул он, — тебя срочно зовёт капитан Кадеш. Дело государственной важности. Он ждёт тебя в Фивах, в доме возле ремесленной площади.

Тия нахмурилась. Кадеш, капитан нубийских лучников, был одним из немногих, кому она доверяла безоговорочно. Если он звал так срочно, значит, случилось нечто серьёзное.

— Я немедленно отправлюсь, — сказала она коротко и, бросив инструменты, направилась к палатке переодеться, и затем вслед за гонцом побежала к лодке.

***

Кадеш ждал её в небольшом доме на окраине Фив, принадлежавшем его родственникам. Это было скромное, но крепкое строение из сырцового кирпича, с плоской крышей и внутренним двориком, где журчал небольшой ручей. Капитан сидел в тени полотняного навеса, перед ним на низком столике стояли кувшин с водой и глиняные чашки. Увидев Тию, он поднялся и жестом пригласил сесть.

На Кадеше была простая льняная туника и кожаный панцирь без украшений — очевидно, он недавно пришёл прямо с дежурства. Его тёмное лицо, с широкими скулами и глубоким шрамом у от носа до уха было мрачным, глаза смотрели с тревогой.

— Спасибо, что пришла так быстро, — сказал он, когда Тия опустилась на подушку напротив. — Дело не терпит отлагательств.

— Что случилось, Кадеш? — спросила Тия, принимая чашку с водой, но не притрагиваясь к ней.

Кадеш помолчал, собираясь с мыслями, потом тихо заговорил:

— Ты знаешь, что на южной границе неспокойно. Несколько племён, которые раньше платили дань, отказались от мира. Начались набеги, захват рабов, разорение поселений.

— Да, я слышала, всё это очень нехорошо, — кивнула Тия. — Царица готовит войско.

— Готовит, — подтвердил Кадеш. — Но не все хотят ждать, пока она соберёт армию. Некоторые вожди решили действовать иначе. — Он понизил голос почти до шёпота. — Ко мне пришли люди. Надёжные, из моего племени. Они рассказали, что затевается заговор. Несколько влиятельных вождей, недовольных миром с Фивами, решили убрать царицу. Не в бою, а хитростью.

У Тии похолодело внутри.

— Что ты такое говоришь? Каким образом?

— Они подкупили одну из служанок. Скорее всего, нубийку, которая работает во дворце, в покоях царицы. Пока мы не знаем, кто это. А вообще это может быть кто угодно. Среди слуг есть несколько нубиек, племена, которых изрядно пострадали от наших карательных походов. Известно точно, что этой змее обещали богатства, безопасный выход из дворца и переправу к границе, если она добавит яд в еду или питьё царицы.

— Яд? — Тия сжала чашку так, что кончики пальцев побелели. — Надо всех допросить и вывести на чистую воду! А срок известен?

— Завтра. Яд уже передали. Одна из служанок, как обычно, принесет и подаст к столу царицы корзину с фруктами и свежую воду во время утренней трапезы. Фрукты могут быть отравлены медленно действующим ядом, чтобы царица умерла не сразу. И когда станет понятно, что произошло, быдет уже поздно.

Тия вскочила.

— Надо немедленно предупредить Хори! Арестовать всех предательниц!

— Сядь, успокойся, — твёрдо сказал Кадеш. — Я уже говорил с Хори. Он в курсе этого дела. Более того, царице тоже доложили. Но арест всей прислуги сейчас не имеет смысла. Нужно, поймать отравительницу с поличным, когда она принесёт фрукты. Необходимо чтобы она призналась, и указала на тех, кто её подослал. Иначе мы не доберёмся до настоящих заговорщиков.

Тия медленно опустилась на подушку. Внутри у неё всё клокотало — посягнуть на святое! Как они посмели!

— Что ты предлагаешь? Надо действовать, а мы сидим тут.

— Ты должна помочь. Ты знаешь нубийский, ты умеешь говорить с людьми. И тебе доверяет царица. Мы можем устроить ловушку. Подменить фрукты, проследить за служанками, заставить их говорить. Но нужно действовать быстро и тихо, чтобы заговорщики не узнали.

— Я сделаю всё, что нужно, — твёрдо сказала Тия. — Но отравительница может догадаться, что я неспроста появилась рядом со служанками.

Кадеш кивнул, и в его глазах мелькнуло облегчение. Тия поняла, что он с Хори уже всё успели продумать и, наверняка, Хатшепсут также была в курсе.

***

На следующее утро Тия была во дворце задолго до рассвета. Небо только начинало светлеть на востоке, и звёзды ещё мерцали над Нилом. Воздух был прохладен и свеж, пахло речной водой и цветущими акациями. Тия оделась как простая служанка — в невзрачное льняное платье мышиного цвета, без единого украшения, волосы спрятала под тугим льняным платком, скрывающим рыжие пряди. На ногах — стоптанные сандалии, в каких ходят все служанки. Она ничем не должна была выделяться.

Хори встретил её у служебного входа, в тени высокой стены. На нём был обычный доспех, но лицо выражало напряжение.

— Четверо сейчас на кухне, — шепнул он, ведя её узкими коридорами. — Готовят подносы с фруктами для утренней трапезы царицы. Возможно, среди них есть та, кого мы ищем.

Они подошли к небольшой комнате, смежной с кухней, откуда через узкую щель в стене можно было наблюдать за происходящим, оставаясь незамеченным. Тия прильнула к отверстию и замерла.

Кухня была освещена масляными лампами, хотя за окнами уже брезжил рассвет. В центре стоял длинный каменный стол, на котором служанки раскладывали фрукты на три подноса: виноград, инжир, финики, гранаты — всё свежее, отборное, переложенное пальмовыми листьями. Четыре женщины хлопотали вокруг, их движения были привычными, почти механическими.

Тия внимательно вглядывалась в каждую.

Первая была немолода, лет сорока, с грубыми руками и усталым лицом. Она работала быстро, но без интереса, словно делала это тысячу раз. Вторая — совсем юная, почти девочка, с круглыми испуганными глазами. Она то и дело вздыхала и покачивала головой.

Третья была полной, медлительной, с тяжёлым взглядом. Она двигалась лениво, словно её заставляли работать против воли. А четвёртая... Тия задержала на ней взгляд.

Молодая женщина лет двадцати пяти, с гладкой тёмной кожей и тонкими чертами лица. Она была красива той особенной красотой, которая притягивает взгляды. Но дело было не в красоте. В её движениях чувствовалась скрытая напряжённость. Она слишком часто смотрела на дверь, слишком осторожно брала фрукты, слишком тщательно раскладывала их на подносе, словно боялась ошибиться.

— Видишь кого-то? — тихо спросил Хори.

— Пока нет. Нужно подойти ближе.

Она выскользнула из комнаты и через несколько мгновений уже входила на кухню, делая вид, что помогает. Никто не обратил на неё внимания — служанки часто менялись, приходили и уходили.

— Нужна вода для омовения рук, — сказала она на нубийском, с акцентом, но достаточно чисто.

Молодая красивая женщина обернулась, кивнула и указала на кувшин в углу. Тия подошла, налила воды в чашу, но краем глаза продолжала наблюдать.

И тут она заметила. Женщина, раскладывая финики на одном из подносов, вдруг замерла на мгновение, оглянулась, и, убедившись, что никто не смотрит, достала из складок платья маленький свёрток. Быстрым движением высыпала его содержимое себе на влажные руки и аккуратно втёрла пальцами в финики, зелье впиталось в них, и снова разложила их на подносе. Всё это заняло не больше трёх ударов сердца.

Тия похолодела. Она стояла у кувшина с водой и делала вид, что моет руки, но взгляд её был прикован к той женщине. Та, закончив, подняла глаза и встретилась с Тией взглядом. На мгновение в её глазах мелькнул страх, но она быстро отвела взгляд и продолжила работу.

Тия медленно вышла из кухни, вернулась к Хори.

— Та, молодая, красивая, — сказала она тихо. — Я видела, как она натирала отравой финики. Это она.

— Ты уверена?

— Абсолютно.

Хори кивнул и отдал приказ своим людям.

***

Дальше всё происходило быстро. Когда подносы с фруктами понесли в покои царицы, Хори остановил служанок и под благовидным предлогом забрал поднос, на котором лежали отравленные финики. Их заменили на свежие, а отравленные отправили на пробу на птичий двор.

Молодую женщину, которую звали Табет, взяли под наблюдение. В полдень, когда она попыталась выйти из дворца, чтобы встретиться со связным, её перехватили у ворот.

Допрос был недолгим. Сначала она отпиралась, но, когда Тия вошла в комнату и спокойно сказала: «Ты натёрла ядом финики», — Табет перестала отказываться. Она упала на колени, рыдая, и рассказала, почему пошла на преступление.

Её продали, а семья осталась в Нубии, в племени, которое непримиримо враждовало с Фивами. Вождь показательно убил младшего брата Табет и пригрозил убить мать и сестёр, если она не поможет. Уже здесь, в Фивах, ей передали яд и обещали золото и защиту, если она исполнит приказ, и царица умрёт. После исполнения задания, человек, руководивший исполнением приказа, должен был ждать её у старого колодца за храмом богини Мут на закате.

— Я не хотела, — рыдала она, прижимая руки к груди. — Не хотела, но они убьют мою семью... Убьют всех, вы понимаете!

Тия смотрела на неё и чувствовала странную смесь жалости и гнева. Эта женщина была такой же жертвой, как и та, которую она едва не погубила. Но жалость не могла оправдать покушение на жизнь царицы.

— Ты поможешь нам обезвредить того, кому ты должна доложить о своём злодеянии, — сказала Тия. — И тогда, возможно, царица сохранит тебе жизнь. И… твоей семье.

Табет подняла заплаканные глаза.

— Я сделаю всё, что скажете. Только не губите.

***

Вечером у старого колодца за храмом богини Мут было тихо и безлюдно. Солнце спряталось в водах Нила, сгущались сумерки, окрашивая камни в темно-фиолетовый цвет. Тия лежала на плоской крыше соседнего строения, закутанная в свой неизменный плащ с капюшоном, и наблюдала за происходящими движениями у колодца. Рядом с ней замерли двое лучников Кадеша.

Табет пришла в своём белом платье, подрагивая всем телом. Она остановилась у колодца и замерла в ожидании.

Практически сразу после её прихода из тени выскользнула фигура. Высокий мужчина в тёмном схенти и широкой повязке, скрывающей лицо. Он подошёл к Табет, что-то спросил. Она кивнула, протянула ему руку — якобы за наградой.

В этот момент Тия свистнула. Лучники спустили тетиву, и стрелы вонзились в землю у ног незнакомца, отрезая ему путь к бегству. Из укрытий выскочили воины и окружили его.

— Стоять! — крикнул Хори. — Ни с места!

Человек рванулся было бежать, но его сбили с ног и скрутили. Когда с него сорвали капюшон, Тия увидела знакомое лицо. Это был один из приближённых вождей, с которыми она когда-то встречалась в Нубии. Тот самый, что казался самым миролюбивым на переговорах.

— Ты, — выдохнула она, спускаясь с крыши. — Я помню тебя. Ты клялся в вечной дружбе с Египтом.

Он зло усмехнулся, сплёвывая кровь.

— Дружба? Ваша царица грабит наши земли, угоняет наших людей в рабство, а вы называете это дружбой? Мы хотим мира, но на равных условиях, а не как рабы.

— Мир не достигается убийствами, — холодно ответила Тия.

— Посмотрим, что скажет твоя царица, когда узнает, что не только я хочу её смерти. Вас много, а нас ещё больше.

Тия стояла у колодца, глядя в тёмное небо, и чувствовала, как внутри закипает холодная ярость.

Табет в слезах стояла рядом, не зная, что с ней будет дальше. Тия посмотрела на неё.

— Ты сделала правильный выбор, — сказала она тихо. — Я расскажу царице и попрошу, чтобы она была милостива.

И, развернувшись, ушла в темноту, оставляя за спиной колодец, пойманного заговорщика и женщину, которая чуть не стала убийцей, но в последний момент выбрала жизнь.

***

Наутро Хатшепсут собрала совет. В малом тронном зале, освещённом утренним солнцем, присутствовали многие военачальники, а также Кадеш, Хори, несколько приближённых вельмож и Тия. Царица была в парадном облачении — белом плиссированном платье, золотом нагруднике и двойной короне Верхнего и Нижнего Египта. Лицо её было сурово, глаза горели решимостью.

— Вы слышали, что произошло, — начала она, обводя взглядом собравшихся. — Нубийские вожди, с которыми мы пытались договориться, ответили на наше миролюбие предательством и ядом. Они хотели убить меня, чтобы посадить на трон мальчика, которым можно управлять. Они хотят, чтобы наш Египет ослаб и перестал защищать свои границы. Чтобы мы опять погрузились в кровавые усобицы, чтобы нас обескровила война всех против всех.

Она встала, и все присутствующие склонили головы.

— Этого не будет. Я сама поведу войско в Нубию. Мы долго терпели бесконечные нападки и предательства вождей Нубии. Пора указать им на их место. Эти племена должны увидеть, что Египет силён, что его царица-фараон не боится войны. Мы восстановим справедливость и накажем виновных. А тех, кто останется верен договорам, — наградим.

Кадеш шагнул вперёд.

— Повелительница, позволь мне быть твоим щитом в этом походе. Я — нубиец, я знаю эти земли, знаю язык и обычаи. Я не подведу.

— Ты пойдёшь со мной, Кадеш, — кивнула Хатшепсут. — И ты, Хори, поведёшь свою стражу. Вернуть Ахтоя из похода на гиксосов, он мне нужен. Войско должно быть готово к походу на тридцать первый день.

Она дала понять, что совет окончен, и вельможи совета начали расходиться. Царица подозвала Тию.

— Вы с Сенмутом останетесь здесь, — сказала она. — Будете как прежде на стройке - храм нельзя бросать. И... я хочу, чтобы ты была не только моими глазами, но и хопешем, если что-то случится. Вы остаётесь контролировать Фивы на правах главных управленцев. Кроме того, твоя задача — не допустить смуты внутри страны, пока меня не будет.

— Положитесь на нас, Повелительница. Со своей стороны я сделаю всё, что нужно, — ответила Тия.

— Я в тебя верю, тень моя. — Хатшепсут коснулась её плеча. — И тебе, одной из немногих на этой земле. Береги себя. Фивы. И храм. Мы ещё не раз поговорим о твоём путешествии на восток. Но сначала — Нубия. Тутмоса я возьму с собой, так что ни он, ни его покровители тебе докучать не будут.

Этого Тия как раз и не хотела больше всего. Ей был неприятен маленький фараон в силу своего своенравного характера и какой-то безумной энергии. Тутмос III был очень дерзким, бесстрашным и… злым, что сводило на нет первые два качества.

Тия поклонилась и вышла. На душе у неё было тревожно — война начиналась снова. Но где-то глубоко внутри жила уверенность, что царица права. И что они обязательно победят. В глубине души Тия надеялась, что в походе она будет рядом и вместе с Хатшепсут. Но задача, поставленная перед ней, была не менее грандиозной, чем война с Нубией. Управление всей страной поручено ей совсем юной девушке. И она должна оправдать доверие величайшей царицы во вселенной.

***

Через тридцать дней огромное войско выступило из Фив. Тысячи воинов, колесницы, обозы с припасами — всё это двигалось на юг, поднимая пыль до небес. По пути в каждой из земель к ним должны были присоединяться, оповещенные гонцами, новые отряды. Хатшепсут ехала в первых рядах в колеснице, запряжённой черными конями, в боевом облачении. Рядом с ней, на других колесницах, — Кадеш, Хори, вернувшийся с севера Ахтой и другие военачальники. Чуть поодаль ехали жрецы в воинственных леопардовых накидках. Следом стройными колоннами шагали пешие воины в кожаных нагрудниках с копьями и мечники со щитами.

Тия стояла на балконе дворца и смотрела вслед уходящим. В руках она сжимала маленькую фигурку нефритового скарабея — этот чудный талисман совсем недавно подарил ей отец. Ветер развевал её медно-рыжие волосы, и она думала о том, что впереди ещё много испытаний. Для царицы, для Египта, для неё самой.

— Они вернутся с победой, — раздался голос сзади.

Тия обернулась. Рядом стоял Сенмут, тоже пришедший проводить войско.

— Вернутся, Сенмут. Наша Повелительница не может не победить, — ответила она. — Боги видят, сколько усилий она прилагала для мира на границах. Но вожди не вняли богам и голосу разума.

— Ты главное не переживай, что не поехала воевать с царицей, — Сенмут улыбнулся — Вижу, что хотела тоже мечом поразмахивать. У нас здесь дел столько, что не всем смертным под силу. И в первую очередь — храм.

Они скрылись в темноте дворца, возвращаясь к привычным делам: к стройке, к работе, к жизни. А войско всё ещё уходило на юг, к предстоящим битвам, в которых в очередной раз должна была решится судьба мира между двумя соседними землями.

ГЛАВА 9. Южный ветер победы

Три недели войско Хатшепсут углублялось в нубийские земли. Три недели пыли, жары и бесконечных переходов. Фивы остались далеко на севере, и теперь вокруг простиралась только выжженная солнцем земля, изредка пересекаемая руслами пересохших рек и цепочками чахлых акаций.

Царица по совету Ахтоя выбрала место для лагеря на пологом холме, откуда открывался обзор на многие парасанги (мера длины в древнем Египте, ок. 7 км) вокруг. Здесь, в обычной военной палатке из верблюжьей шерсти, она проводила все свое время. Палатка была невелика — походное ложе, покрытое леопардовой шкурой, низкий складной столик из дерева с многочисленными свитками, по углам несколько масляных светильников на бронзовых подставках. Никаких излишеств, никаких признаков царской роскоши.

Стража у входа стояла постоянно, сменяясь четыре раза в сутки. Воины, заступившие в караул, считали это не службой, а честью. Они видели, как царица работает до глубокой ночи, как встаёт с рассветом, как сама выходит к воинам и беседует с ними. Несерьёзное поначалу отношение к тому, что царица сама возглавила поход, особенно со стороны ветеранов, потихоньку менялось и становилось уважительным.

Кадеш с густыми всклокоченными волосами на голове, вошел в палатку на рассвете и застал Хатшепсут уже за работой. С самого утра Хатшепсут была уже за работой. Она сидела на обычном деревянном стуле в простой, но плотной льняной тунике, подпоясанной тонким ремнём, с волосами убранными под лёгкий платок, защищающий от пыли. Царица склонилась над папирусом со схемой местности, разложенной на столике — она изучала позиции врага. На ней не было никаких украшений, лишь символ царской власти — золотой урей на голове. Свет от раскрытого полога входа в палатку мягко ложился на её лицо.

— Повелительница, — Кадеш опустился на колено, прижимая руку к груди. — Мои разведчики вернулись.

— Говори, — подняла она голову. Лицо её было спокойно, хотя ночь она провела почти без сна.

— Объединённое войско нубийцев стоит в трёх днях пути отсюда, у переправы через Четвёртый порог Нила. У них не меньше девяти тысяч воинов, может, больше. Лучники, копейщики, несколько отрядов на колесницах. Командуют трое вождей: хитрый Арбааб, тот самый, что когда-то держал Тию в плену, и два его союзника с юга Мааса и Нехи.

Хатшепсут слушала, не перебивая, только чуть прищурилась при упоминании Арбааба.

— Они знают, что мы идём?

— Знают. Их лазутчики следят за нами каждый день. Но вожди спорят между собой. Арбааб хочет дать бой сразу, другие предлагают заманить нас вглубь, изморить жарой и отсутствием воды.

— Значит, они еще не определились как собираются с нами воевать. — Царица провела пальцем по карте. — Это хорошо, пусть небольшое, но преимущество у нас уже есть. Где сейчас наши передовые отряды?

— У Вади-Хальфы, в полудне пути отсюда. Ждут приказа.

— Пошли им весточку: пусть выдвигаются к восточным холмам и затаятся там. Если нубийцы пойдут на нас, они ударят им во фланг.

В это время в палатку с поклоном вошел Хори, исполнявший обязанности еще и коменданта лагеря. Царица повернулась к нему:

— Что с припасами?

— На три недели хватит, — тут же со знанием дела ответил Хори. — Воды достаточно, колодцы по пути есть. Но если задержимся дольше, придётся отправлять обозы к реке.

— Не задержимся. Думаю, уложимся в неделю-две.

Палатка наполнилась другими военачальниками. Хатшепсут обвела взглядом собравшихся и показала место на карте.

— Здесь у переправы мы дадим им бой. Мне доложили, что течение слабое и глубина небольшая, следовательно кони быстро преодолеют переправу. Они как раз ждут нас с фронта, а мы ударим одновременно с трёх сторон. Центр — моя гвардия и колесницы. Левый фланг — нубийцы и воины фариджа Кадеша и Мерера, они знают местность и язык, смогут зайти в тыл. Правый — конница Ахтоя и твои пехотинцы кенузи, Куааши. Возможно, у великих полководцев будут вопросы, уточнения или возражения?

В палатке повисла тишина. Военачальники переглядывались. План был дерзким и просчитанным, видно было, что царица советовалась с полководцами. Но был один момент, который вызвал недопонимание и тревогу и который ранее не обсуждался.

— Повелительница, — осторожно начал седовласый Куааши, один из старых и самых опытных полководцев, — позволишь ли ты себе быть в центре? Это самое опасное место в бою. На ударе по центру враг может сосредоточить основные силы.

— Самое опасное место должно быть под моим присмотром, — твёрдо ответила Хатшепсут. — Если я уклонюсь от битвы, солдаты скажут: царица посылает нас умирать, а сама прячется за спинами. Этого не будет. Я поведу их в бой сама. И это должен видеть будущий властелин Египта, Тутмос III, — Царица показала, что военный совет окончен, — Благодарю всех за помощь и поддержку. Все свободны. Готовьте войска и готовьтесь сами. Отваги и опыта вам не занимать. Я верю в вас и в нашу победу.

Когда военачальники вышли, из-за полога, отделяющего угол палатки, появился мальчик. Тутмосу было уже почти десять лет, он старался держаться с достоинством, подобающим наследнику. На нём была маленькая льняная туника и сандалии, длинные волнистые волосы обрамляли худощавое лицо с большими серьёзными глазами.

— Ты всё слышал? — спросила Хатшепсут, не оборачиваясь.

— Да, Повелительница, — тихо ответил мальчик. — Ты правда поведешь их в бой сама?

— Правда. — Она повернулась и присела на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне. — Скажи мне, Тутмос, что должен делать настоящий правитель?

Мальчик задумался, наморщив лоб.

— Защищать свой народ? — неуверенно спросил он.

— Защищать, — кивнула Хатшепсут. — Но не только. Он должен показывать пример. Если правитель трусит, воины тоже будут бояться. Если правитель смел, за ним пойдут в огонь и воду. Запомни это.

— Я запомню, — серьёзно ответил Тутмос. — А можно я посмотрю на битву? Издалека?

— Можно, — улыбнулась она. — Ты будешь стоять на холме, откуда всё видно. Будешь смотреть и учиться. Когда-нибудь тебе самому придётся командовать войсками.

— Я буду как ты, — сказал мальчик. — Смелым и сильным.

Хатшепсут погладила его по голове и тепло улыбнулась.

***

Три дня спустя войска встретились у переправы.

Солнце поднималось над горизонтом, обещая ещё один знойный день. Нубийское войско стояло на противоположном берегу реки, растянувшись вдоль каменистой гряды. Тысячи воинов в обнаженных по пояс, показывая презрение к смерти, с копьями, луками и кривыми хопешами, ждали сигнала к атаке. В центре на возвышении расположились вожди на колесницах.

Египетская армия построилась полумесяцем. В центре, на сверкающей колеснице, запряжённой двумя черными лошадьми, стояла Хатшепсут. На ней был лёгкий боевой доспех поверх льняной туники, в руках — лук и стрелы. Колесницей царицы управлял самый опытный в стране колесничий Ихтам, известный своим искусством. Рядом с ней, на другой колеснице, замер, вооруженный с ног до головы Кадеш, готовый в любой момент прикрыть царицу.

Тутмос стоял на холме в окружении охраны, широко раскрытыми глазами глядя на поле битвы. Рядом с ним находились, помимо старшего начальника царской охраны, еще и с десяток личной охраны царицы. Главный охранитель объяснял мальчику, что происходит и следил за безопасностью будущего фараона.

— Смотрите, маленький господин. Сейчас наши лучники начнут обстрел, чтобы расстроить ряды врага. Враги тоже будут стрелять. Потом вперёд помчатся колесницы.

Из стана нубийского войска на сером коне с длинной гривой выехал всадник. Он перешел вброд реку, доехал почти до передовых отрядов войска египтян и швырнул тяжелый мешок практически к ногам их коней. Не обращая внимания на несколько стрел, выпущенных с позиций египетских лучников и пролетевших возле него, он спокойно развернулся и поехал к своим. Один из воинов быстро добежал до мешка и, подобрав его, вернулся назад. В мешке лежала голова сына наместника Нубии Пенре.

Хатшепсут не стала ждать. Она подняла руку, и походные барабаны застучали в такт двинувшейся к переправе пехоты, сигнальные трубы загудели атаку. Вперед выступили лучники — тучи стрел взмыли в воздух и обрушились на нубийцев. Те ответили тем же, но египетские щитоносцы прикрыли своих.

— Вперёд! — крикнула царица, и колесницы рванули с места.

Вновь засвистели стрелы, пыль из-под копыт поднялась в небо. Битва закипела. Полилась кровь, растворяясь в сухой горячей земле. Крики, стоны, лязг оружия, ржание лошадей. Хатшепсут мчалась на своей колеснице в самом центре схватки, стреляя из лука, и каждый раз находя цель. Воины, видя царицу в гуще битвы, дрались с каким-то яростным гневом.

Фланги ударили, как и было задумано, одновременно. Кадеш с нубийцами зашёл в тыл врага, сея панику. Куааши с пехотой теснил правый фланг. Нубийские вожди пытались перестроиться, но они слишком запоздали — их войско распадалось на отдельные очаги сопротивления. Такой мощной и согласованной атаки они явно не ожидали. Атака развивалась как смертоносный вихрь, укрытия от копий и мечей не было нигде.

Хитрый Арбааб сразу понял, что битва проиграна, попытался бежать, но его колесницу настигли воины Кадеша. Вождя взяли в плен, и его тут же доставили к царице.

Хатшепсут остановила колесницу, глядя на поверженного врага. Могучий Арбааб стоял на коленях, окровавленный, с опущенной головой.

— Запомни нашу встречу, вождь? — спросила царица. — Я тебя знаю. Ты помог мне разоблачить и наказать вора, который разорял ваши земли. Ты пощадил юную Тию, мою посланницу. За это я сохраню тебе жизнь. Ты не будешь ни в чем нуждаться. Но ты вместе с другими вождями поднял руку на Египет. Поэтому ты будешь жить в Фивах, под постоянным надзором.

Арбааб поднял голову. В его глазах поверженного воина вместе с безнадежностью и болью вдруг отразилось что-то похожее на уважение.

— Ты сильная правительница, — сказал он хрипло. — Сильнее многих мужчин. Но ты ещё и умная – тебя не победить.

— Это моя земля, вождь, и я её защищаю. Мне понадобятся твои знания обо всём, что касается ваших южных племен. Твои люди... те, кто выживет, увидят, что Египет милостив к тем, кто сдаётся. Врагов, которые умеют думать и видеть чуть дальше остальных, я уважаю, — сказала Хатшепсут, глядя Абаарбу в глаза и приказала увести пленника.

***

К вечеру битва закончилась. Нубийское войско было практически истреблено. Единицам в ужасе удалось бежать далеко на юг. Над степью за переправой поднимался дым, это горели шатры и укрепления нубийцев. Хатшепсут приказала не разорять поселения полностью, уничтожению подлежали только военные лагеря и дома вождей и командиров. Мирные жители должны были видеть, что царица не воюет с народом, а наказывает мятежных вождей.

На закате она выехала перед войсками на своей колеснице. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в багровые тона, и на этом фоне отчётливо виднелись языки пламени над покорённым городом — там горели военные склады и лагерь врага.

Воины приветствовали царицу криками, стуча копьями о щиты. Хатшепсут проехала вдоль строя, лично управляя колесницей. Она останавливалась у каждого отряда и благодарила воинов за храбрость. На ней всё ещё были боевые доспехи, забрызганные кровью и пылью, она в этот момент была неотразима.

Юный Тутмос с холма смотрел на это с восторгом. Он видел, как войско ликует, как царица принимает почести, и в его детской душе зарождалось понимание: власть — это не только корона и трон. Власть — это умение вести за собой, рисковать, побеждать. Он уже представлял себя великим воином, его губы тихонько шептали: «Я буду самым великим фараоном-воином. Я завоюю весь мир».

Когда Хатшепсут вернулась в лагерь, её ждали гонцы и полководцы с донесениями и докладами. Она выслушивала, отдавала новые распоряжения, разъясняла, приказывала и, лишь отпустив последнего, позволила себе опуститься на походное ложе.

— Госпожа, я преклоняюсь перед вами, — это Ахтой, заглянул в палатку. — Во многих битвах бывал, но такой стремительной продуманности не видел. Вы, наверное, безумно устали?

— Нет, Ахтой, — улыбнулась она. — Я счастлива. Мы сделали великое дело. Нубия снова будет платить дань, а границы будут как прежде спокойны. Нам нужны здешние золото, рабы и слоновая кость. Спасибо тебе за доблесть и отвагу!

— И что дальше? Мы не пойдем вглубь?

— Дальше — мир. Мы оставим здесь часть войска для поддержания порядка. Думаю, пока этого достаточно. У нас много дел дома. Нам предстоит торговать и строить. Это, поверь, не менее сложно, чем воевать. — Она помолчала. — Будут и новые походы. Но не на юг, а на восток. В страну Пунт, в Вавилон. Я хочу, чтобы Египет был велик не только войной, но и миром.

Ахтой в восхищении поклонился и вышел. Хатшепсут осталась одна, глядя на дрожащее пламя светильника. За стенами палатки догорал нубийский город, и ветер уносил пепел на юг, лишая воли побежденных и радуя победителей.

ГЛАВА 10. Три дня и три ночи

Весть о победе в Нубии обогнала войско на несколько дней. Когда основные силы Хатшепсут подходили к Фивам, город уже знал о разгроме объединённого войска нубийских мятежников, о пленении вождей и о том, что царица собственноручно вела колесницу в самую гущу битвы. Жители высыпали на улицы задолго до рассвета, украшая дома цветами и разноцветными лентами. Дети бегали по дороге, ведущей к южным воротам, и кричали, заслышав вдалеке топот копыт и скрип колёс. Старики выносили на пороги своих домов деревянные скамьи, чтобы не пропустить ни мгновения триумфа. Женщины прихорашивались, подводили глаза модной верхнее веко чёрным галенитом, а нижнее подчёркивали тёмно-зелёным малахитом, надевали лучшие туники, вплели в волосы золотые нити и надушились дорогим кифи, смешанным с лепестками лотоса. Воздух над Фивами дрожал от предвкушения праздника.

Войско вступило в город в полдень. Первыми шли гонцы на тонконогих лошадях, разбрасывая пальмовые ветви под копыта следующим. За ними — захваченные нубийские знамёна (ниу), которые несли на высоких древках воины в парадных доспехах. Потом — пленные вожди со связанными за спиной руками, среди них и хитрый Арбааб, который шёл с высоко поднятой головой, не опуская глаз. А следом, под громкие крики ликующей толпы, показалась царская колесница.

Хатшепсут стояла в полном боевом облачении — лёгкий кожаный панцирь, белая плиссированная туника, на голове двойная корона Верхнего и Нижнего Египта с уреем. В одной руке она держала плеть (нехех), в другой — скипетр. Черные кони, запряжённые в колесницу, покрыты попонами из красной кожи с золотыми кистями, и каждый их шаг отзывался звоном бубенцов, вплетённых в гривы. Рядом с царицей, стоял Тутмос, будущий фараон. Он был в белом схенти и золотом ожерелье, волосы убраны под золоченую ленту, а глаза широко раскрыты от восторга.

И вот на площадь въехал обоз с многочисленными трофеями, захваченными в Нубийских городах. Прямо на песок воины вываливали золото и слоновую кость, обработанные стволы эбенового дерева, шкуры пантер и леопардов. Здесь же выставляли клетки с живыми обезьянами, к специальным кольцам в стенах привязывал огромных жирафов и выкладывали на ковры страусиные перья.

Толпа ревела. Женщины бросали под ноги лошадям лепестки роз и васильков, мужчины били в барабаны и трубили в длинные медные трубы. Кто-то плакал от радости, кто-то смеялся, дети карабкались на крыши и на пальмы, чтобы увидеть царицу. Музыканты, собравшиеся на площади перед главным дворцом, заиграли торжественный гимн, и сотни голосов подхватили его.

— Слава царице! Слава Хатшепсут! Слава победительнице! — неслось над Фивами, и ветер разносил эти крики по всей долине Нила.

***

Тия и Сенмут стояли на специально возведённых деревянных помостах у главных ворот, где должны были проходить торжественные церемонии. Тия надела одно из лучших своих платьев, сшитое из тончайшего льна цвета слоновой кости, с вышитыми золотыми нитями лотосами по подолу. Рыжие волосы были убраны в высокую причёску, перевитую золотым шнуром, на шее — изумрудное ожерелье, подаренное после раскрытия заговора жрецов. Сенмут также в парадном облачении: белый плиссированный схенти, широкая золотая цепь на груди, на голове парик с тонкими косичками. Он смотрел на приближающуюся процессию с гордостью и облегчением.

— Она сделала это, — сказал он Тие, когда колесница поравнялась с помостом. — Она повела войско и победила.

— Она всегда побеждает, — тихо ответила Тия, и в её голосе было не просто восхищение, а глубокая, испытанная годами вера.

Хатшепсут, проезжая мимо, на мгновение задержала взгляд на них и чуть заметно кивнула. Это короткое движение можно было расценить и как благодарность, и как признание, и как обещание скорой встречи.

***

Праздник, объявленный царицей, длился три дня и три ночи. Никто в Фивах не работал — ни ремесленники, ни земледельцы, ни писцы. Улицы заполнили столы с угощениями, кувшины с пивом и вином раздавали бесплатно, из царских пекарен вывозили горы лепёшек. У всех храмов, от великого Карнака до маленьких святилищ на окраинах, приносили жертвы богам. Дым от сжигаемых бычьих туш и бараньих окороков поднимался к небу, смешиваясь с ароматом ладана и мирры. Жрецы работали без остановки, их бритые головы блестели на солнце, а руки двигались с отточенной веками быстротой. Они взмахивали ножами, произносили заклинания, возливали на алтари молоко и вино, и каждый жест был выверен и освящён традицией.

Хатшепсут присутствовала на главном жертвоприношении в храме Амона. Она стояла на ступенях перед гигантскими пилонами, одетая в парадное облачение — расшитый золотом калазирис, двойная корона, нагрудник с изображением крылатой богини Маат. Рядом с ней — Тутмос, держащийся с важностью, несмотря на юный возраст и шестилетняя Нефрура в белом платьице и цветочном венке. Жрецы привели быка с позолоченными рогами, и народ замер в благоговейной тишине. Верховный жрец Хапусенеб воздел руки к небу и начал возносить молитву богу Амону. Когда бык пал под ударом ритуального ножа, из тысяч глоток вырвался единый вздох, и тут же грянули трубы, барабаны, песни.

Тия стояла в толпе приближённых, наблюдая за церемонией. Она смотрела, как уверенно держится царица, как ни разу не дрогнуло её лицо, когда брызги крови коснулись её золотого передника. Видела, как жрецы, закончив с быком, уже принимались за следующих жертвенных животных. Наблюдала за их быстрыми и точными движениями, напоминающими движения ремесленников в мастерских. Была потрясена тем, как народ, чувствуя свою сопричастность к величию обряда, падал на колени перед царицей, славя её как земное воплощение богини и истиной дочери и жены Амона. И в душе её росло небывалое чувство гордости.

***

На третий день, прямо на площади перед главным дворцом, Хатшепсут устроила награждение героев войны. Для этого соорудили высокий помост, покрытый пурпурными тканями, с троном в центре. Вокруг выстроились полки — гвардия, лучники, колесничие, все в полном боевом облачении, со знамёнами и трофеями. Солнце клонилось к закату, окрашивая всё вокруг в золотисто-багровые тона, и этот свет придавал происходящему особую торжественность.

Хатшепсут поднялась на помост в сопровождении Тутмоса. Она сменила боевое облачение на лёгкое, почти прозрачное платье из тончайшего льна, расшитое по краям золотыми скарабеями. На голове по-прежнему была надета двойная корона с уреем, и символ её власти как фараона накладная борода. Толпа затихла, когда она подняла руку.

— Воины Египта! — голос её звучал негромко, но его было слышно на всей площади. — Вы прошли через пустыню, вы выдержали жару и жажду, вы сражались с врагом, который был силён и жесток. Вы победили. Не я — вы. С каждым из вам рядом находился Амон. И сегодня я благодарю вас от его имени, как его дочь и любимая жена.

Она назвала имена тех, кто отличился в бою. Кадеш получил золотой меч и звание главнокомандующего южными войсками с постоянным местом в военном совете. Хори — серебряный щит и тысячу дебенов серебра. Ахтой стал номархом нома Унут со столицей в Хемену в верхнем Египте. Десятки воинов, от командиров отрядов до простых лучников, поднимались на помост, чтобы получить награды из рук царицы. Каждый раз народ взрывался криками, и каждый раз Хатшепсут ждала, пока тишина восстановится, прежде чем назвать следующее имя.

Тия и Сенмут стояли в первом ряду приближённых. Сенмут шепнул ей, кивая на одного из награждённых:

— Это тот самый воин, который прикрыл царицу от стрелы. Говорят, он получил удар щитом, предназначенный ей.

— Я его знаю, — ответила Тия. — Его зовут Рамери. Он из отряда Хори.

— Откуда ты знаешь?

— Иногда сама удивляюсь, откуда, — усмехнулась она. — Просто память хорошая.

В это мгновение юный Тутмос III, стоявший на ступень ниже Хатшепсут, подался вперёд, стараясь ничего не упустить. Его глаза сияли восторгом, когда он смотрел на боевые знамёна, на связанных пленных вождей, на сверкающие доспехи воинов. Он видел, как Кадеш поднимается на помост и получает из рук царицы золотой меч, как Хори принимает серебряный щит, как десятки воинов — простых лучников и копейщиков — становятся героями, и народ кричит их имена. Мальчик сжимал маленькие кулаки, и в душе его росло жгучее, почти болезненное желание.

— Я тоже так хочу, — шептал он одними губами, ни к кому не обращаясь. — Я тоже хочу вести войска, хочу, чтобы меня славили, чтобы моего имени боялись враги.

Он смотрел на Хатшепсут, на её спокойное, уверенное лицо, и ему казалось, что ничего более величественного он не видел в жизни. Царица стояла перед войском и народом, как настоящая богиня, как воин. В его детском сердце смешивались восхищение и смутная, ещё не осознанная зависть. Ему тоже хотелось когда-нибудь стоять на этом помосте, принимать награды, слышать крики тысяч голосов.

Но он уже умел контролировать себя. Он наследник великой империи. Он должен учиться, ждать, становиться сильнее. И когда придёт его время, он докажет, что достоин короны.

Никто не заметил его волнения, только Хатшепсут на мгновение скользнула взглядом по его лицу и едва заметно улыбнулась. Она всё видела. А улыбка была обещанием: придёт время, и ты станешь тем, кем должен стать. Пока же смотри и учись.

***

Когда церемония закончилась и последний награждённый сошёл с помоста, Хатшепсут знаком подозвала Тию и Сенмута. Те поднялись на ступени, склонились в поклоне.

— Вы не получили мечей и щитов, — сказала царица, глядя на них сверху вниз. — Но без вас этой победы бы не было. Храм, который вы строите, — это тоже битва. Битва со временем. А то, что вы оба оставались в Фивах, придавало мне спокойствия и сил. Я верю вам и поэтому со спокойной совестью доверила всю страну. Благодарю вас.

Она протянула руку, и служанка подала ей два золотых браслета с изображением крылатого скарабея.

— Это вам. Носите и помните: вы — моя опора. Мне необходима ваша поддержка.

Тия и Сенмут, низко склонившись, с почтением и гордостью приняли дары. На площади уже зажигали факелы, начиналось ночное гулянье. Музыканты настраивали арфы, танцовщицы собирались в круги, слуги разливали вино. Праздник продолжался.

***

В разгар веселья, когда смех и песни разносились по всему дворцу, к Тие подошла одна из личных служанок Хатшепсут, та самая немая, которая всегда забирала её на тайные советы.

— Царица ждёт тебя, — жестом показала она.

Тия кивнула и, никем не замеченная, скользнула в боковой проход, ведущий в глубину дворца. Сенмут, занятый разговорами с несколькими вельможами, не заметил её ухода.

Она прошла по длинному коридору, мимо знакомых с детства колонн и фресок, мимо стражников, которые пропускали её без слов, и оказалась у двери, ведущей в малый кабинет царицы. Толкнула створку и вошла.

Здесь было прохладно и тихо. Высокий потолок, стены, расписанные сценами охоты и жертвоприношений, пол, выложенный полированными плитами из чёрного базальта. В центре — низкий столик из эбенового дерева, на нём кувшин с вином и две золотые чаши с изысканными узорами. У дальней стены, в нише, журчал маленький искусственный водоём, уносящийся на улицу к Нилу, откуда тянуло свежестью. Тростник и папирус росли в каменных кадках, и их зелёные листья мягко шуршали под слабым ветерком, создавая ощущение сада, спрятанного в сердце дворца.

Хатшепсут в простом льняном калазирисе с золотыми обводами сидела на низком диване, покрытом леопардовой шкурой. Она сняла немес, и волосы её свободно падали на плечи. Лицо было усталым, но спокойным, и в глазах светилось что-то тёплое, почти домашнее.

— Иди сюда, сядь, — сказала она, указывая на подушку рядом.

Тия опустилась, чувствуя, как напряжение последних дней отпускает её. Царица налила вино, протянула золотую чашу.

— Мы победили, Тия, — сказала она.

— Амон всегда с вам. Вы не могли проиграть, Повелительница, — ответила Тия, и они выпили.

Молчали долго, глядя, как струится вода в водоёме. Потом Хатшепсут заговорила тихо, почти шёпотом:

— Знаешь, что я поняла в этом походе? Я поняла, что Египет не может жить только войной. Да, мы победили. Да, мы разбили их армию. Но сколько ещё таких войн впереди? Мы не можем покорить весь мир мечом. Его нужно покорять миром.

— Вы говорите о торговле? — спросила Тия.

— О торговле, о знаниях, о дружбе. О том, чтобы наш корабль шёл не только на юг, но и на восток, на запад, на север. Я хочу, чтобы в Фивах говорили на всех языках, чтобы в порту стояли корабли из Пунта и Крита, из Вавилона и Митанни. Чтобы наши мастера учились у чужеземцев, а чужеземцы — у нас.

Тия слушала, и её сердце начало биться учащенно.

— Строительство храма уже не остановить, — продолжала Хатшепсут. — Сенмут говорит, что потребуется ещё не один год, чтобы можно было считать его полностью готовым и освящать. А потом... потом начнётся новая жизнь. Для меня, для Египта, для тебя.

— Для меня?

— Да. Я хочу, чтобы ты возглавила посольство на восток. В Вавилон. Ты уже знаешь язык, ты умеешь договариваться, ты не боишься. И тебя там ждут.

Тия вздрогнула. Слова царицы отозвались в ней чем-то глубинным, непонятным.

— Почему вы говорите, что меня там ждут?

Хатшепсут помолчала, глядя на струи воды.

— Потому что каждый человек имеет право знать, откуда он родом. Твой отец не рассказал тебе всего. Мастер Небамон очень осторожный человек. Но я расскажу. Когда придёт время. А пока... пока достраивай храм. Набирайся сил. Мир велик, Тия. И ты должна его увидеть.

Тия хотела спросить, о чём говорит царица, но Хатшепсут поднялась, давая понять, что разговор окончен.

— Иди, отдохни. Завтра снова будем работать. На славу богам и для пользы людям. Вечность не ждёт.

Она улыбнулась так тепло, что у Тии защипало в глазах.

— Я сделаю всё, что вы скажете, Повелительница.

— Это так, моя девочка. Я тебе верю. Потому что ты — моя надежда. Иди.

Тия вышла в коридор, где всё ещё доносились отзвуки праздника. В руке она сжимала золотой браслет, подаренный царицей, и чувствовала, как бьётся сердце в унисон с далёкими барабанами. Ей снова предложено мечтать совершенно невероятными мечтами о далеких странах, проносящихся в её цветных снах. И какими-то непостижимыми были слова Повелительницы о происхождении, которые настоящим штормом отозвались в душе Тии. Она шла и мысли её беспорядочно и суетливо сменяли друг друга, не давая сосредоточиться. «Всё, надо лечь спать и не думать ни о чём до самого утра», — подумала, наконец, она и ускорила шаг.

ГЛАВА 11. Скарабей из Вавилона

Ночь после разговора с царицей Тия провела без сна. Она вернулась в свои покои во дворце, но не могла найти покоя. Мысли кружились, как мухи в жаркий день, натыкались друг на друга, разлетались и снова сходились в одной точке: слова Хатшепсут о её происхождении. Что она хотела сказать? Что знает? И почему об этом не говорил отец?

Под утро Тия всё же задремала, но сон был тревожным, полным обрывков чужих лиц, незнакомых городов и женщины с огненными волосами, которая тянула к ней руки, но исчезала, едва Тия делала шаг навстречу.

Проснулась она на рассвете, разбитая и решительная. Ей нужно было домой к отцу. Он должен помочь прояснить накопившиеся сомнения и просто успокоить её.

***

В мастерской Небамона привычно пахло деревом, воском и тишиной. Тия вошла без стука и замерла на пороге. Отец сидел за своим столом, но не работал — просто смотрел на маленькую статуэтку, которую держал в руках. Услышав шаги, он поднял голову, и Тия увидела в его глазах что-то, чего не замечала раньше. Словно он ждал её. Словно знал, что она придёт именно сегодня, именно в этот час. Он положил статуэтку на стол. Это была женская фигурка, вырезанная с такой старательностью и любовью, что казалось, она вот-вот оживёт. Женщина с распущенными волнами волос, с нездешними, чуть раскосыми глазами.

— Дочка! Здравствуй, моя Тия, — сказал он тихо. — Садись.

Она опустилась на табурет напротив, глядя на отца и не зная, с чего начать. Но Небамон заговорил первым.

— Мне надо с тобой поговорить. —Тия смотрела на фигурку, и сердце её забилось чаще.

— Мне тоже, отец. Вчера Повелительница как-то странно со мной поговорила. Она назвала тебя нерешительным. В чем? Я хочу знать, — прошептала она.

Небамон словно стряхнул с себя связывающие его оковы, пристально посмотрел на Тию и промолвил, указывая на статуэтку:

— Это твоя мать. Её имя Шамхат.

Небамон достал из выдвижного ящика стола маленький льняной свёрток и подал Тие. Она развернула ткань и замерла. На ладони лежал лазуритовый скарабей — не египетской работы. Чужие письмена, незнакомые символы, тончайшая резьба, изображающая женщину с распущенными волосами, сидящую на троне в окружении звёзд.

— Сделал фигурку я. Но оставила её для тебя она, когда уходила.

Тия взяла скарабея, чувствуя, как камень теплеет в её руке.

— Расскажи мне всё, — попросила она. — С самого начала.

И Небамон рассказывал. О своей поездке в Вавилон, о храме Милитты, о празднике Акиту, где он впервые увидел верховную жрицу с огненными волосами. О ночи, которая перевернула его жизнь, о тайных встречах у реки, о побеге через пустыню, о трёх годах счастья в Фивах. И о той ночи, когда пришли посланцы и Шамхат ушла, чтобы спасти его и маленькую Тию.

— Она жива, — закончил Небамон, и голос его дрогнул. — Она вернулась в Вавилон и вновь стала верховной жрицей. Она следила за тобой все эти годы. Вавилонские купцы привозили ей вести. Она знает, кем ты стала. И она гордится тобой.

Тия сидела неподвижно, сжимая в руках скарабея. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их.

— Почему ты не сказал раньше? — спросила она, и голос её дрожал.

— Я поклялся себе, что скажу только тогда, когда ты станешь достаточно сильной, чтобы выдержать это. Когда сможешь сама выбирать, что делать дальше. — Он взял её руки в свои. — Ты выросла, дочка. Прошла через тьму, через войну, через смерть. Ты стала сильной. И теперь ты должна знать.

— Расскажи мне ещё, — попросила она. — Всё. Каждую мелочь. Как она смеялась, как пахли её волосы, какие песни она пела. Я хочу знать всё.

И Небамон рассказывал. До самого рассвета, пока первые лучи солнца не позолотили верхушки пальм, он говорил о женщине, которую любил больше жизни. О её огненных волосах, о её мудрости, о её нежности. О том, как она учила его вавилонским письменам, как они мечтали о будущем, как строили планы, которым не суждено было сбыться.

А Тия слушала, впитывая каждое слово, и в душе её росло новое, неведомое чувство. Не тоска, не горечь, а что-то другое — предвкушение.

— Я хочу увидеть её, — сказала Тия без малейшего сомнения.

Небамон кивнул, будто ждал этих слов.

— Тогда иди к царице. Она ждёт тебя. У неё есть, что тебе рассказать.

***

Тия нашла Хатшепсут в малом кабинете, где они разговаривали накануне. Царица сидела на низком диване, покрытом леопардовой шкурой, и читала свиток, но, услышав шаги, отложила его в сторону. В простом платье из льна цвета слоновой кости, украшения, как всегда тщательно подобраны, а тонкий золотой обруч на лбу удерживал волосы, собранные в низкий узел. Красивое волевое лицо царицы было спокойно, но в уголках глаз залегла едва заметные складки раздумий. За окнами кабинета занимался полдень, и солнечный свет, проходя сквозь решётчатые ставни, ложился на пол длинными полосами, в которых танцевали пылинки. Вода в искусственном водоёме струилась так же мерно, пахло цветущим папирусом и тишиной.

— Повелительница, вы знали, — тревожно сказала Тия, входя. И это был не вопрос.

— Знала, — спокойно ответила царица, указывая ей на место рядом. — С того самого дня, как ты впервые пришла во дворец с отцом. Твои волосы, твои глаза и твой талант — они были слишком необычны для дочери пусть и талантливого, но всё же простого мастера... Мои люди, бывавшие в Вавилоне, принесли весть о верховной жрице богини Милитты, которая когда-то бежала с египетским мастером и жила здесь под египетским именем. Тогда сомнений у меня не осталось.

— И вы молчали? — Тия опустилась на подушку. Её голос прозвучал глуше, чем ей хотелось. Она смотрела на царицу, и смесь чувств от гнева до благодарности не давали сосредоточиться на каком-то одном.

— Я ждала. — Хатшепсут откинулась на спинку дивана. — Твой отец, заботяь о тебе, очень сильно просил не торопить события. Он хотел, чтобы ты выросла, окрепла, чтобы новость о матери не сломала тебя. — Она помолчала, глядя на струящуюся воду, на зелёные стебли папируса, колышущиеся от лёгкого сквозняка. — Я поняла его и согласилась с просьбой. Поверь, мне самой известно, как тяжело нести груз прошлого, когда ты ещё ребёнок.

Тия молчала, сжимая в руках лазуритового скарабея. Камень был гладким, прохладным, чуть влажным от пота её ладоней. Она не решалась поднять глаза.

— Почему вы сказали мне сейчас? — спросила она наконец с твёрдостью, которую в ней так ценила Хатшепсут.

Царица поднялась с дивана, подошла к окну, отодвинула тяжёлую занавесь. Свет хлынул в комнату, заливая всё вокруг золотистым сиянием. В этом свете лицо Хатшепсут казалось вырезанным из слоновой кости — красивым, спокойным, но с глубокими тенями под глазами, которые не могли скрыть ни, искусно наложенная краска, ни радость от недавней победы. Её платье, просвечивая на солнце, струилось по стройному и гибкому стану.

— Потому что пришло время. — Хатшепсут повернулась к ней. — Ты передашь Сенмуту все твои замыслы и все твои мечты о храме, Тия, а сама закончишь, те работы, что тебе дороги. Которые без твоего участия, никто не сможет завершить. А потом отправишься в Вавилон. И не как беглянка, не как искательница потерянной матери. Как посланница Египта. Как моя посланница. Ты установишь торговые связи, заключишь договоры, привезёшь сюда в Египет новые знания. И... ты найдёшь свою мать.

Тия молчала, осмысливая услышанное.

— А если она не захочет меня видеть? — Тия подняла голову, широко открыв, свои круглые глаза.

Хатшепсут, обернувшись, на мгновение замерла, увидев совершенно детское выражение лица девушки.

— Захочет, — твёрдо и без сомнений сказала царица. Она вернулась к дивану, села рядом, положила руку на плечо Тии. Жест был простым, почти материнским. — Она ждала этого шестнадцать лет. И мне, кажется, я знаю, что значит для матери желание видеть своего ребенка.

Тия почувствовала прикосновение её ладони, оно показалось ей теплее любых слов. Она подняла глаза на царицу, и впервые за много дней сделала это без тревоги, без напряжения, лишь с тихой, глубокой благодарностью.

— Я сделаю всё, что вы скажете, — прошептала она.

Хатшепсут улыбнулась, и Тия вдруг часто-часто заморгала полными слёз глазами.

***

Оставив царицу, Тия не пошла в свои покои. Она вышла из дворца через запасной выход, миновала сады, где служанки собирали в корзины опавшие лепестки роз, и направилась к сокровищнице, в старый дворик, где пахло сухой землёй, глиной и тишиной. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени ложились на каменные плиты, делая их похожими на чёрные полосы. Прозрачный и тёплый воздух был пропитан лёгким ароматом полыни, росшей у стен.

Ра'уф сидел на своей скамье, прислонившись спиной к шершавой глиняной стене, и перебирал чётки. На нём была льняной схенти и тонкий шарф на шее — он не менял своих привычек даже в праздничные дни. Лицо, изрезанное глубокими морщинами, было спокойно. Едва Тия ступила во двор, он повернул голову в её сторону. Слепые глаза смотрели куда-то поверх её плеча.

— В ожидании тебя я даже заскучал, — сказал он, не поворачивая головы. Скрипучий голос прозвучал без привычной суровости.

— Вы все ждали, — усмехнулась Тия, опускаясь рядом на потёртую скамью. Её платье — праздничное, расшитое золотом — нелепо смотрелось в этой обстановке, среди пыли и старого камня, но она не обращала на это внимания. — Ты тоже знал?

— Я много чего знаю, — уклончиво ответил он, продолжая перебирать чётки. Его пальцы, узловатые, с выступающими суставами, двигались мерно, словно отсчитывая время. — И да, я знал о твоей матери. Твой отец приходил ко мне в тот день, когда ты родилась. Он боялся за тебя, за твою судьбу. Я пообещал, что когда-нибудь, если понадобится, помогу тебе найти её.

— Поможешь? — Тия повернулась к нему с надеждой, что Ра'уф чуть заметно улыбнулся — одними уголками губ, как умел только он. — Ты пойдешь со мной? В Вавилон?

Ра'уф усмехнулся:

— Слепой старик в далёкой стране. Думаешь, я обуза?

— Ты никогда не был обузой, учитель, — Тия положила руку на его локоть, чувствуя под тканью жёсткие мышцы, которые не сдались даже старости.

— Тогда да. — Он отложил чётки и повернулся к ней всем телом. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было открытым, почти мягким. — Я пойду с тобой. Я знаю вавилонский, я знаю дорогу, я знаю людей. И я хочу почувствовать, как моя ученица встретится со своей судьбой.

Тия взяла его сухую, узловатую руку, такую тёплую несмотря на прохладу вечера, и прижала к своей щеке. Кожа его была шершавой, как наждак, пахло от него старым деревом, ладаном и чем-то ещё, неуловимым, что всегда напоминало ей детство.

— Спасибо, учитель.

— Не благодари, — проворчал он, но руку не отнял. — Лучше расскажи, как там твой храм. Когда можно будет понять, что за сооружение вы строите?

— Уже скоро. Я тебя позову, как только Сенмут решит, что можно показывать всем. Ты придешь?

— Слепому смотреть на храм? — хмыкнул он, и в этом хмыканье слышалась насмешка над самим собой. — Но я приду. Храм не глазами видят. Сердцем.

***

Все следующие дни Тия жила в каком-то странном, лихорадочном ритме. Она работала на стройке, заканчивая самые ответственные участки рельефов. Она учила вавилонский с удвоенным усердием, заучивая не только слова, но и тонкости произношения, жесты, обычаи. Она встречалась с купцами, которые ходили в Вавилон, расспрашивая о дороге, о городах на пути, о нравах тамошних правителей.

Сенмут, знавший о её планах, при встрече долго молчал, а потом сказал:

— Я завидую тебе. Ты увидишь то, о чём я только читал.

— Ты можешь пойти со мной, это вполне в твоей власти, — предложила Тия, откладывая резец. Она была в своей рабочей одежде — простой льняной тунике, испачканной известью, волосы собраны в тугой узел, лицо раскраснелось от работы

— Нет, Тия. Мой храм — здесь. — Сенмут обвёл рукой стройку, где сотни рабов вершили каменную историю не покладая рук. — Но я буду каждый день ждать твоего возвращения. И рассказов о чудесах, которые ты увидишь.

***

Тия часто заходила к отцу. Они сидели в мастерской, пили пиво из простых глиняных кружек, и Небамон рассказывал ей о матери — не те, ставшими уже привычными истории, а короткие, живые, настоящие. Как она впервые попробовала египетские лепёшки и удивлялась, почему они такие плоские. Как она училась ходить по горячему песку босиком, потому что в храме всегда носила сандалии. Как она пела Тии колыбельные на своём языке, и от этих песен пахло ладаном и далёкими звёздами.

Она слушала, и в душе её росло незнакомое, щемящее чувство. Не тоска, не горечь, а предвкушение. Великий и далёкий как сказка Вавилон. И загадочная, но родная женщина с огненными волосами, которая ждала её шестнадцать лет.

Тия часто доставала лазуритового скарабея, вертела в руках, разглядывая чужие письмена. На внутренней стороне, у самого края, были вырезаны слова. Ра'уф помог ей их перевести: «Той, кто носит моё сердце».

Она не знала, что ждёт её в далёком городе на Евфрате. Не знала, узнает ли мать, простит ли, захочет ли видеть. Но она знала одно: ей необходимо до туда дойти.

Нил уносил воды мимо Фив на север, к морю. Тия стояла на берегу, глядя на закат, и думала о том, что скоро её путь будет лежать не только по этой реке. Её путь только начинается, и лежит туда, где начинаются чужие земли, чужие боги, чужая кровь. И своя.

ГЛАВА 12. Первые колонны

Прошло шесть лет с того дня, когда Сенмут начертил на папирусе первые линии будущего храма. Шесть лет труда, сомнений, отчаяния, крови, слёз и надежд. Шесть лет, в течение которых Тия из девочки-подростка превратилась в обаятельную девушку, чьё имя знали не только в Фивах, но и далеко за пределами Египта.

Сегодня на стройке царило необычное оживление. Ещё затемно, когда звёзды только начали бледнеть на востоке, тысячи рабов выстроились вдоль главной террасы, ведущей к храму. Две террасы все ещё продолжали вырубать в скале, но они уже были намного меньше по размерам уже практически готовой главной. Ещё можно было видеть строительные изъяны, кое-где имелись недоделки, где-то неровности и шероховатости, но в целом замысел и грандиозность храма были очевидны и неоспоримы.

Жрецы в белых одеждах расставили курильницы с ладаном, воины и стражники в доспехах и с оружием замерли у постаментов со сфинксами. А в самом центре огромной площади на специально сооружённом возвышении, уже ждали верховный жрец Амона Хапусенеб и Сенмут, облачённый в парадное одеяние архитектора — белый схенти, золотой нагрудник, высокая тиара с пером богини Маат.

Тия стояла в первом ряду среди других мастеров, одетая в нарядное платье из тонкого льна цвета утреннего неба. Рыжие волосы она убрала в причёску, перевитую золотым шнуром. На шее красовалось её любимое изумрудное ожерелье, а в кармане лежала фигурка скарабея из лазурита, которую она теперь всегда носила с собой.

Когда солнце поднялось над скалами, окрасив их в розовый и золотой цвета, на причале показалась царская флотилия. Десятки лодок, украшенных цветами и разноцветными лентами, медленно двигались к берегу. На головной ладье, под белым, расшитым золотом балдахином, стояла Хатшепсут. На ней было парадное облачение фараона — двойная корона Верхнего и Нижнего Египта, тяжёлое золотое ожерелье-усех, широкая плиссированная юбка и нагрудник с изображением крылатой богини Маат. Справа от неё, на маленькой скамеечке, сидел Тутмос — ему уже шёл тринадцатый год, и он старался держаться с достоинством. Слева – восьмилетняя Нефрура в белоснежной тунике с тонким поясом, с золотыми браслетами на обеих руках и красиво уложенными кудрявыми волосами.

Едва царица ступила на берег, тысячи голосов взорвались приветственными криками. Хатшепсут в ауре торжественного величия медленно прошла по аллее, усыпанной пальмовыми ветвями и лепестками роз. За ней следовали вельможи, жрецы, военачальники, а завершали процессию чиновники поскромнее, писцы и прочий важный люд.

Церемония, которую предстояло совершить, называлась «Поднятие небес». Она знаменовала собой завершение первой очереди строительства — установку первых двенадцати колонн центрального зала. Эти колонны, высеченные из цельных блоков асуанского гранита, были выше любого другого сооружения в Египте. Они символизировали священный тростник, из которого бог Хнум сотворил мир, и должны были поддерживать небо, даруя земле вечную жизнь.

Тия подняла глаза на эти колонны, и сердце её замерло. Она помнила каждую из них с того дня, когда блоки только доставили на стройку. Она помнила, как сотни людей тащили их по деревянным каткам от берега после выгрузки с кораблей-барисов, как мастера выравнивали грани, как она сама несколько недель выводила на одной из них иероглифы, прославляющие царицу. Теперь колонны стояли, уходя в небо, и казалось, что их вершины касаются облаков.

— Это только начало, — тихо сказал Сенмут, оказавшийся рядом. — Через несколько лет здесь будет целый лес колонн. А потом — святилище, дворы, пилоны. Храм станет самым величественным в Египте.

— Он уже стал, — ответила Тия. — Для меня, во всяком случае.

Сенмут посмотрел на неё, и в его глазах блеснула благодарность.

— Без тебя этого бы не было. И ты это знаешь, Тия.

— Ты очень сильно преувеличиваешь. Без тебя на этом месте было бы пустое место с песком и ветром. Так что, это твоя заслуга, в первую очередь, — поправила она. — О вообще — это большое общее дело.

Церемония началась с песнопений. Жрецы собрались в круг и подняли руки к небу. Зазвучали хвалебные гимны богам, и, в первую очередь богу Амону, кому был посвящен это великий храм. Верховный жрец Хапусенеб подошёл к первой колонне и окропил её священной водой из золотой чаши. Потом он собственноручно взмахнул жертвенным ножом, принеся в дар Амону огромного белого быка, и дым от его сожжения поднялся к небу, смешиваясь с ароматом ладана и мирры.

Хатшепсут подошла к колонне последней. Она положила руку на гладкий, отполированный камень и произнесла слова, которые потом вырежут на двух самых высоких обелисках Египта, а значит, всего мира:

— Я, Хатшепсут, Возлюбленная Амона, Владычица Обеих Земель, воздвигла эту колонну во славу Богов и во благо Египта. Да простоит она вечно, как простоит Имя Моё в устах потомков.

Толпа, затаив дыхание, внимала своей владычице. А потом грянули трубы, забили барабаны, и тысячи голосов закричали: «Слава царице! Слава фараону! Слава Хатшепсут! Слава храму!»

Тия стояла среди ликующих, и почему-то слёзы текли по её щекам. Она не вытирала их. Это были слёзы радости от того, что сделано. От осознания того, будут видеть её дети и внуки, и что вечность, наконец, обрела форму.

Когда церемония закончилась, Хатшепсут подозвала Тию. Царица стояла у подножия колонн, и на её лице, утомлённом долгим ритуалом, светилась тихая, глубокая гордость.

— Ты видишь это, Тия? — спросила она, указывая на колонны. — Это удивительно красиво. Это потрясающе и грандиозно. Это объединяет нас с тобой навеки. И с Сенмутом, и с теми, кто работал здесь день и ночь. Это останется навсегда.

— Навсегда, — повторила Тия.

— А теперь, — Хатшепсут повернулась к ней, — поговорим о твоём путешествии. Я приняла окончательное решение. Оно начинается на сороковой день от этого. Ты должна быть готова как никогда. Ты должна быть готова не только преодолеть сложную дорогу, но и научиться представлять в дальних странах великий Египет.

ГЛАВА 13. Прощание с Фивами

Сорок дней, отделявших Тию от великого путешествия, пролетел как один — долгий, наполненный до краёв. Она заканчивала последние рельефы на стенах храма, учила вавилонский с Ра'уфом, встречалась с купцами, которые ходили в Нубию и дальше, на восток и юг. Она чувствовала, как время сжимается всё сильнее и сильнее, как каждый день становится "почти последним", и это придавало её работе особую, почти лихорадочную интенсивность.

Накануне отплытия Хатшепсут вызвала её во дворец. Царица принимала в своём любимом малом кабинете, в котором вода в искусственном водоёме струилась так же мерно и также пахло цветущим папирусом. Тишина и покой висели в воздухе.

— Садись, тень моя, — сказала Хатшепсут, указывая на подушку рядом на диване. На ней было простой сиреневый клазирис, а роскошные черные волосы удерживал тонкий золотой обруч на лбу. Царица была спокойна, но брови слегка сдвинуты в раздумьях, а движения отрывисты.

Тия опустилась на подушку, чувствуя, как беспокойно стучит сердце.

— Вот и пришло твоё время. Завтра ты уезжаешь, — начала царица. — Сначала в землю Пунт, а потом... дальше. Я даю тебе пять кораблей, двести воинов во главе с верным и опытным командиром, запасы на полгода, дары для вождей и грамоты, подтверждающие твои полномочия. Ты едешь как моя посланница, с моим словом и моей печатью. Формально отвечать за всю экспедицию будет мой казначей и управляющий всем хозяйством Нехси, ты его знаешь. Это для того, чтобы у живущих в Пунте племён не было вопросов. К тому же ему будет проще вести счет товаров.

— Это знак моей власти. Ты будешь действовать от моего имени, и всё, что ты сделаешь — это по моему приказу и моему повелению.

Тия приняла перстень, надела на палец. Он был большим и тяжёлым.

— Я сохраню его, Повелительница.

— И ещё кое-что, — Хатшепсут помолчала. — В Пунте ты встретишься с вождями тех земель, которые могут быть верными друзьями Египта. У Кадеша заготовлены письма и подарки для всех. Они должны будут помогать тебе. А потом... потом ты решишь, что делать дальше.

— Я поеду, — твёрдо сказала Тия. — По завершению миссии в Пунте я отправлюсь в Вавилон. Мне очень надо, Повелительница, — сложив брови домиком, просительно пролепетала Тия.

Царица посмотрела на неё долгим взглядом и улыбнулась.

— Я знала, что ты так скажешь. — Она вздохнула. — Тогда слушай. Дорога на восток опасна. Тебе придётся пересечь море, пустыню, потом чужие земли, где говорят на других языках и поклоняются другим богам. Но я верю в тебя. Для тебя это не будет чем-то невозможным. Ты сильная, справишься и с этим.

Она поднялась, подошла к ларцу, стоящему в углу, и достала оттуда небольшой свёрток.

— Это тебе. Откроешь, когда будешь в пути.

Тия взяла свёрток, хотела развернуть, но Хатшепсут остановила её.

— Не сейчас. Потом. Когда будешь одна, и никого поблизости.

Они стояли друг напротив друга, и Тия вдруг почувствовала, как тяжело ей уезжать. Не от храма, не от работы, а от этой женщины, которая стала для неё больше, чем царицей. Она была матерью — не по крови, а по духу.

— Спасибо за вашу доброту, Повелительница. Не знаю, чем я заслужила столько вашего божественного внимания. Я это бесконечно ценю. И… я вернусь, — сказала Тия, и голос её дрогнул. — Обещаю.

— А вот это — обязательно, — Хатшепсут улыбнулась так тепло, что у Тии защипало в глазах. — Ступай уже. И помни: ты — моя тень и надежда.

***

Утро отплытия выдалось ясным и ветреным. Нил искрился в лучах восходящего солнца, паруса трёх кефтенов кефтенов (большие корабли для дальних походов) уже были подняты, и ветер, и свежий и сильный ветер обещал быстрый путь.

Тия стояла на недавно сооруженном деревянном причале, вполоборота глядя на Фивы, на великие храмы, на возвышающийся вдали царский дворец, на то, что составляло всю её жизнь. Рядом с ней, опираясь на посох, замер Ра'уф в новой накидке и лицо его, изрезанное глубокими морщинами, придавало уверенности и спокойствия.

— Ну что, девочка, — сказал он, когда погрузка закончилась. — Сегодня начинается твой личный путь.

— Начинается, учитель, — ответила Тия. — Я верю, что он будет счастливым. Спасибо тебе, что согласился пройти его со мной.

На причал вышел Небамон. Отец шёл медленно, заметно прихрамывая — на днях он поранил ногу. Тия бросилась к нему, обняла, чувствуя, как дрожит его тело.

— Береги себя, доченька, — говорил он, гладя её по волосам. — Сделай всё хорошо, как ты умеешь. Найди её, обязательно. И возвращайся. Я буду ждать тебя.

— Я вернусь, отец. Обещаю. Но всё же тебе придется немного поскучать.

Она отстранилась, к ней быстрым шагом приблизился казначей Нехси. Он был из плеяды тех людей, которым царица особенно доверяла. Так же как в свое время Тия, он был выходцем из небогатой семьи. В свое время его нубийские предки приняли решение служить египетским фараонам и на протяжении многих лет с честью это делали. Нехси, благодаря блестящему уму и деловой хватке возвысился до управляющего всем дворцовым хозяйством, состоящим из многочисленных дворцов, храмов и других построек, а также и огромного числа обслуживающих их слуг и рабов. Он был невысокого роста, круглый, расторопный, всегда готовый ответить на любой вопрос, касающийся хозяйства и стоимости всего, что находилось на вверенной ему территории. В своем широком хитоне, подпоясанном под объёмным животом, он словно перекатывался по маршруту следования.

Вот и теперь он очень быстро «подкатился» к Тие и поприветствовал её:

— Госпожа Тия, — отдышавшись сказал Нехси, — Вручаю себя в ваше подчинение. Готов к путешествию, а сейчас мне надо принять всё, что загружено на наши кефтены.

— Здравствуйте, господин Нехси. Я рада, что вы разделите со мной и всеми нами радости и тревоги этого непростого путешествия. Службы нашей Повелительнице — большая честь и большая ответственность.

Сенмут стоял чуть поодаль, торжественный и грустный. А когда Тия подошла к нему, он протянул ей маленький свёрток.

— Что это? — спросила она.

— Мои чертежи. Копии. Чтобы ты помнила, что тебя здесь ждут.

Она развернула ткань и увидела тонкий папирус с изображением храма, каким он станет через годы, когда достроят все залы, все колонны, все святилища.

— Спасибо, ты такой молодец! — сказала она. — Я сохраню и буду часто любоваться этими зарисовками.

— Это прямо-таки обязательно, приказываю. — Он помолчал. — Возвращайся, Тия. Не пропадай там, в чужих краях. — Сенмут на прощание обнял девушку.

— Не пропаду. До встречи, величайший архитектор.

Она шагнула на трап, поднялась на палубу. Кефтен качнулся под ногами, и Тия почувствовала, как сердце её забилось в унисон с этим движением — вперёд, навстречу неизвестности.

На причале собралась толпа. Рабочие, мастера, воины, служанки — все, кто знал её, кто работал с ней, кто просто слышал что-то о ней. Люди размахивали руками, кричали слова напутствия, а Тия смотрела на них, стараясь запомнить каждое лицо, каждый взгляд.

Хатшепсут стояла на верхней террасе царского дворца, откуда открывался вид на реку. Рядом, прислонившись к матери, стояла Нефрура, в привычном белом платьюшке и венке из цветов. Царица не спускалась к причалу — это было не положено по этикету, но Тия видела её белую фигуру на фоне синего неба и знала, что царица смотрит на неё. В надежде, что Повелительница увидит, она помахала рукой.

Корабль отчалил. Паруса наполнились ветром, и Нил понёс её на юг. Тия стояла на корме, глядя, как тают в дымке Фивы, как исчезают храмы и дворцы, как река дарит свободу и покой. Рядом с ней, опираясь на посох, стоял Ра'уф.

— О чём думаешь? — спросил он.

— О том, что оставляю, — ответила Тия. — И о том, что ждёт впереди.

Она достала из кармана лазуритового скарабея, поднесла к глазам. В солнечном свете камень сиял глубокой, тёплой синевой, и на мгновение Тие показалось, что она слышит далёкий голос — поющий на незнакомом языке, но такой родной, такой близкий.

— Ты найдёшь её, — сказал Ра'уф.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты никогда не уходила с пустыми руками. И потом... — он усмехнулся, впервые за долгое время. — Ты слишком упряма, чтобы проиграть.

Тия рассмеялась — легко, свободно, как не смеялась уже давно. Ветер трепал её рыжие волосы, выбившиеся из-под повязки, и на душе было светло и тревожно одновременно.

Впереди был неизвестный Пунт. А за Пунтом — Вавилон. И женщина с огненными волосами, которая ждала её шестнадцать лет.

ЭПИЛОГ. Отражение в воде

Вавилон встречал вечернюю зарю в облаке розовой пыли, поднимающейся над плоскими крышами тысяч домов. Город, раскинувшийся по обе стороны Евфрата, гудел, как растревоженный улей: торговцы сворачивали лавки, жрецы увеличивали количество зажжённых лампад в храмах, носильщики с поклажей спешили закончить дела до темноты. Над всем этим великолепием, над стенами, опоясывающими здания, над башнями, уходящими в небо, стоял тот особенный, плотный вечерний зной, который бывает только в Междуречье, когда солнце уходит за горизонт, а камни ещё долго хранят его тепло.

В храме богини Милитты, в самом его сердце, в комнате, куда не ступала нога постороннего, верховная жрица сидела у окна, выходящего на восток. На ней было белое хлопковое платье, ниспадающее мягкими складками до самых щиколоток, и тонкая золотая диадема удерживала огненные густые волосы. Шамхат смотрела на звезду, которая только начинала проступать на бледном небе, и её пальцы, унизанные кольцами с лазуритом и сердоликом, медленно перебирали чётки из слоновой кости, с которыми она не расставалась много лет.

В комнате было тихо. Только вода в небольшом бассейне у стены, куда стекал ручеёк из сада, журчала с неизменным, убаюкивающим постоянством. Шамхат не молилась. Она просто сидела и смотрела в небо. В последние дни особенно назойливо наплывали воспоминания. Тягучее и гнетущее ожидание длилось уже шестнадцать лет — с той минуты, когда она в сопровождении жрецов оставила позади мужа и маленькую дочь. Долгие годы она вглядывалась в лица купцов, приходящих с запада, расспрашивала о рыжей девушке, которая служит царице Египта, о её подвигах, о её ранах, о её победах. Шестнадцать лет она знала всё, но не могла помочь, уберечь, изменить.

Сегодня что-то было иначе.

Шамхат не могла объяснить это своё состояние. Оно было лёгкое, едва уловимое, как дуновение ветра на закате. Что-то изменилось в мире. Какая-то невидимая нить, натянутая между ней и дочерью, дрогнула, зазвенела, и по этому звону она поняла: Тия в пути. Тия идет к ней.

Она закрыла глаза, и перед ней возникло лицо — не детское, каким она запомнила его в ту ночь, когда целовала спящую девочку в лоб, а взрослое, с тонкими чертами, с решительными бровями, с глазами, в которых светилась какая-то древняя мудрость. Она видела это лицо каждую ночь в своих снах, но сегодня оно было особенно ясным, особенно близким.

— Госпожа, — раздался голос с порога. Молодая жрица, одна из её учениц, стояла в дверях, держа в руках поднос с фруктами и кувшином воды. — Вы не ели весь день.

— Оставь, — тихо сказала Шамхат. — Я не голодна.

— Но вы должны...

— Оставь, — повторила она строже, что заставило девушку поклониться и выйти.

Верховная жрица снова повернулась к окну. Звезда на востоке горела всё ярче, и ей казалось, что она видит в ней отражение — далёкое, едва различимое, но живое. Корабли, плывущие по Нилу, пустыня, караванные тропы, горы, реки — всё это было между ними, но ничто не могло остановить ту, кто шла.

— Ты едешь, — прошептала она одними губами. — Ты едешь ко мне.

Она подняла руку к груди, где на тонкой золотой цепочке висел лазуритовый скарабей, точно такой же, какой она оставила дочери. Камень был тёплым, почти горячим, этот жар отзывался в её сердце, заставляя его биться чаще.

Шамхат улыбнулась. Впервые за шестнадцать лет она улыбнулась не воспоминанию, а будущему.

— Я жду тебя, — сказала она, обращаясь к звёздам. — Я всю жизнь жду.

И звезды, казалось, ответили ей, загоревшись ярче на мгновение, прежде чем ночь окончательно опустилась на Вавилон.

***

В храме зажгли огни. Тихо звучали вечерние молитвы. Чистые и звонкие голоса жриц разносились под сводами, уходя высоко в небо. Шамхат смотрела в окно, куда-то в бесконечную даль, где за горами и пустынями, по вечным водам Нила её дочь плыла на корабле.

Она не знала, сколько ещё ждать — месяц, полгода, год. Но она знала главное: Тия идёт. И когда она придёт, Шамхат будет готова к встрече. Не как верховная жрица, не как посланница богов, а просто как мать, которая ждала слишком долго и теперь, наконец, может обнять свою дочь.

Ветер с Евфрата принёс запах цветущих гранатовых деревьев. Шамхат закрыла глаза и представила, как они стоят рядом — две женщины с огненными волосами, разделённые судьбой, но соединённые кровью. И это видение было таким ясным, таким живым, что слёзы, которых она не позволяла себе шестнадцать лет, наконец потекли по её щекам.

Звёзды над Вавилоном горели особенно ярко в ту ночь, будто чувствовали необыкновенное событие в жизни верховной жрицы богини Милитты.