Рыжая проблема для тайной службы

Глава 1

Утро в Тихих Ключах всегда начиналось одинаково: с крика петуха, запаха свежего хлеба и чьего-нибудь несчастья.

В этот раз несчастье сидело перед моим прилавком на перевёрнутом ведре, держалось обеими руками за голову и стонало так, словно всю ночь не пил яблочную брагу, а лично сражался с болотным драконом.

— Агата, — протянул кузнец Прохор, не открывая глаз. — Ты женщина бессердечная.

— А ты мужчина без меры, — ответила я, переставляя на прилавке бутылочки так, чтобы утреннее солнце красиво подсвечивало янтарное зелье от кашля. — Мы оба давно это знаем. Чем могу помочь?

— Голова сейчас отвалится.

— Это не голова отваливается. Это твой разум пытается сбежать туда, где его не будут топить в браге.

Прохор скривился и осторожно приоткрыл один глаз. Глаз был красный, обиженный и совершенно бесполезный.

— Дай что-нибудь.

— Что именно?

— От боли.

— Две серебрушки.

— Агата.

— Три, если продолжишь произносить моё имя тем тоном, которым обычно просят продать товар в долг.

— В прошлом месяце было полторы.

— В прошлом месяце ты не обозвал мою настойку “болотной водой с характером”.

— Так я же пошутил.

— А я тоже.

Я улыбнулась ему так ласково, как улыбаются гадюке, которая заползла в сапог соседа, а не в твой собственный. Рядом, на сложенном шерстяном платке, развалился Пряник — мой фамильяр, рыжий кот с белым пятном на груди и выражением лица старого ростовщика.

Пряник лениво распахнул один золотистый глаз, взглянул на кузнеца и зевнул.

— Даже кот согласен, — сказала я.

— Твой кот меня ненавидит.

— Он ненавидит всех. Но к тебе относится с каким-то особенным вдохновением.

Пряник поднялся, выгнул спину и демонстративно повернулся к Прохору хвостом. Это, по его мнению, было худшим из возможных проклятий.

Я достала из ящика маленькую тёмную бутылочку, завернула её в кусок бумаги и поставила перед кузнецом.

— По глотку сейчас, по глотку через час. Не запивать. Не смешивать с брагой. Не садиться верхом на лошадь.

— А если надо?

— Тогда сначала подумай, как именно ты объяснишь лошади, что она виновата в твоей глупости.

Прохор вытащил из кармана две серебряные монеты и одну медную, положил их на стол.

Я посмотрела на них. Потом на него.

— Ты хочешь умереть сегодня или всё-таки дотянуть до вечера?

— Это всё, что у меня есть.

— У тебя в сапоге ещё две медяшки. И одна прилипла к подкладке куртки.

Кузнец побледнел — насколько вообще может побледнеть человек с лицом цвета вчерашней свёклы.

— Ты что, видишь сквозь одежду?

— Я ведьма, Прохор. У нас в обучении есть отдельный предмет: “Как распознавать жадных мужчин по запаху”. Очень полезный курс.

Он пробормотал нечто не слишком лестное о моём происхождении, но достал недостающие монеты. Я сгребла их в ладонь, удовлетворённо кивнула и пододвинула бутылочку ближе.

— Вот теперь лечись.

— Грабительница.

— Зато профессиональная.

Кузнец выпил зелье с таким видом, будто добровольно глотал расплавленное железо. Через несколько секунд его плечи опустились, лицо перестало изображать трагедию государственного масштаба, а глаза приобрели некоторое сходство с человеческими.

— Ох, — выдохнул он.

— Живой?

— К сожалению.

— Это поправимо. У меня есть настойка для долгого сна.

Пряник тихо мяукнул. Он считал, что я недостаточно настойчива в продажах.

Торговый ряд уже просыпался. Слева старуха Марфа выкладывала на ткань пучки укропа, сушёные яблоки и подозрительно одинаковые яйца, которые, судя по выражению её лица, могла снести лично. Справа мясник Рувим ругался с молочницей из-за того, что её коза ночью снова добралась до его капусты.

Коза, белая, нахальная и, как всякая достойная представительница своего вида, совершенно не знавшая раскаяния, в этот момент жевала чужую ленту, украденную у девочки возле хлебной лавки.

Тихие Ключи были небольшой деревней на четыре улицы, две таверны, одну церковь и целую прорву людей, которым отчаянно хотелось знать, что происходит у соседей. Здесь нельзя было чихнуть после заката, чтобы утром Марфа не спросила, чем ты лечишь лёгкие и не беременна ли случайно.

Меня это устраивало.

Не потому, что я любила, когда за мной наблюдают. Я вообще предпочитала, чтобы люди смотрели в другую сторону — особенно когда я собирала травы на кладбищенском склоне или варила что-нибудь с запахом дохлой рыбы и надежды.

Просто в Тихих Ключах я была своей.

Не любимой всеми, конечно. Ведьм в принципе редко любят все. Нас любят, когда у ребёнка жар, когда корова перестаёт давать молоко, когда муж возвращается от соседки с подозрительно счастливым лицом или когда нужно, чтобы свекровь всю неделю икала во время молитвы.

А потом начинают вспоминать, что ведьма — это ведьма. И лучше не злить.

Мне подходило. Слишком много любви быстро превращается в обязанность, а я предпочитала, чтобы у моих услуг была цена.

— Агата! — позвала Марфа через проход. — У тебя есть что-нибудь от бессонницы?

Я медленно повернула голову.

— Для тебя или для твоего зятя?

— Для меня.

— Значит, для зятя.

Марфа поджала губы.

— Он храпит.

— Он храпит уже двенадцать лет, Марфа. А бессонница у тебя началась только после того, как он решил открыть столярную мастерскую и проиграл в кости крышу от сарая.

— Не проиграл он крышу, — возмутилась она. — Почти проиграл.

— Тогда тебе нужен не сон, а настойка от беспокойства. Три медяшки.

— Две.

— Четыре.

— Ты же сказала три!

— А теперь я услышала, что ты хочешь торговаться.

Марфа посмотрела на меня с тем особым выражением, с которым люди смотрят на налогового сборщика, но всё-таки полезла за кошельком.

Я выбрала для неё пузырёк с золотистым настоем мелиссы, валерианы и щепотки сон-травы. Никакой опасной магии — Марфа была женщиной крепкой, но настойчивой. Стоило дать ей средство посильнее, и она проспала бы до жатвы, а виновата, разумеется, оказалась бы я.

— По ложке перед сном, — предупредила я. — И не вздумай подливать зятю в суп.

— А если совсем немного?

— Тогда добавь ему ещё и мяту. Чтобы не так заметно было, что ты решила отправить его в царство снов против воли.

Пока Марфа фыркала и уходила, Пряник спрыгнул с платка, прошёлся по столу и сел возле корзины с сушёной полынью. Там лежал маленький кусочек копчёной рыбы — моя плата от рыбака Стефана за мазь от ожога.

Я щёлкнула пальцами.

— Даже не думай.

Кот посмотрел на меня. Потом на рыбу. Потом снова на меня.

В его взгляде читалась искренняя печаль существа, которое всю жизнь страдает от домашнего тирана.

— Это не твоё.

Пряник чихнул.

— Не притворяйся больным. От простуды у тебя только совесть.

Он медленно, подчёркнуто медленно протянул лапу к рыбе.

Я накрыла добычу ладонью.

— Пряник.

Кот сощурился.

— Не смей колдовать на меня, — предупредила я.

Он отвернулся с видом оскорблённого аристократа и направился к соседнему прилавку. Там торговали пирогами.

Я знала этот походный шаг. Через пять минут у пирожницы Веры исчезнет два пирожка с капустой, а виноватой окажусь, как всегда, я. Потому что, по мнению Тихих Ключей, ведьма отвечает не только за привороты, роды и градовые тучи, но и за моральный облик собственного кота.

Впрочем, моральный облик Пряника был безнадёжен с того дня, как я нашла его котёнком в канаве.

Он тогда помещался в ладони, шипел на весь мир и пытался укусить меня за палец. Я решила, что мы сработаемся.

Не ошиблась.

— Агата!

Голос принадлежал Вере и звучал так, словно пожар уже начался, но она ещё выбирала, кого обвинить первым.

Я вздохнула.

— Я сейчас.

Пряник, конечно, стоял возле её прилавка. С пирожком в зубах. Вера грозила ему полотенцем, кот смотрел на неё так спокойно, будто был приглашённым гостем, а я — всего лишь обслуживающим персоналом.

— Твой демон опять ворует, — заявила она.

— Не демон, а фамильяр. И он помогает поддерживать равновесие в торговле.

— Он съел мой пирог!

— Значит, проверил качество. Можешь написать на вывеске: “Одобрено ведьминским котом”.

— Агата!

— Хорошо, хорошо. Сколько стоит пирог?

— Две медяшки.

Я посмотрела на пирог. На Пряника. На Веру.

— Он был с капустой, — заметила я. — Одна.

— С мясом.

— Тогда две. Но ты уверена, что он с мясом? Пряник обычно распознаёт обман быстрее, чем я.

Вера поджала губы, а я сунула ей монеты. Кот, заметив это, доел пирог с такой неспешной благодарностью, будто именно он только что заключил выгодную сделку.

— Ничего, — прошептала я ему. — Вечером будешь сидеть без сливок.

Пряник громко мурлыкнул.

Мои угрозы он давно принимал за форму нежности.

К полудню рынок загудел так, как всегда гудит место, где вместе собрались торговцы, дети, лошади, сплетни и свежие новости. Какая-то девица плакала у прилавка с лентами: жених из соседней деревни прислал записку, что “нуждается в пространстве для размышлений”. В переводе с мужского на человеческий это означало, что он сбежал с бродячей певичкой.

Староста Бренн спорил с почтальоном о налогах, будто почтальон лично придумал деньги и теперь требовал отдать ему всё до последней пуговицы. Дети носились между рядами, путая кур, собак и терпение взрослых.

Я продала две мази от суставов, одну настойку от зубной боли, четыре оберега для дома и подозрительно много приворотных саше.

— Неужели у нас снова весна? — пробормотала я, пересчитывая монеты.

— До весны ещё три месяца, — сказала Марфа, вернувшаяся за сушёной мятой.

— Тогда, может, мужчины в деревне внезапно стали ещё хуже.

— Это невозможно.

— Ты просто недооцениваешь их талант.

Ко мне подошёл молодой парень в чистой рубахе, с волосами, прилизанными так старательно, что казалось, будто его голова попала под заклинание против непослушных прядей.

Я знала его. Лёнка, младший сын мельника. Хороший мальчишка, только влюблённый уже третий год в дочку пасечника, которая замечала его примерно так же часто, как новый месяц на небе.

— Агата, — начал он и тут же покраснел. — У тебя есть… ну… такое.

— Есть почти всё, — сказала я. — Кроме терпения и желания выслушивать расплывчатые просьбы.

Лёнка помялся.

— Чтобы она посмотрела.

— Кто?

Он покраснел ещё сильнее.

— Милана.

— А, это. Есть. Но тебе не понравится.

— Почему?

Я достала с полки маленький свёрток с сухими лепестками.

— Потому что лучший способ, чтобы девушка посмотрела на тебя, — подойти и поговорить с ней. Без зелья, без лунной росы, без танцев вокруг старой груши. Просто открыть рот и произнести слова.

— А если она откажет?

— Тогда будет больно. Но ты выживешь. По крайней мере, я ещё не видела, чтобы кто-то умер от честного ответа.

Лёнка уставился на свёрток.

— А всё-таки… может, есть что-нибудь?

— Есть, — я убрала лепестки обратно. — Настойка храбрости. Одна серебрушка.

— Так дорого?

— Это потому, что храбрость — редкий ингредиент. Особенно у тех, кому она нужна.

Он вздохнул, положил монету на прилавок и взял бутылочку.

— По две капли перед разговором, — сказала я. — Не больше. Иначе решишь признаться в любви не Милане, а её отцу. А он человек серьёзный, с топором.

Лёнка кивнул и ушёл, прижимая настойку к груди. Я проводила его взглядом и почувствовала знакомое щемящее чувство — что-то среднее между жалостью и воспоминанием.

В двадцать пять я уже достаточно знала о людях, чтобы понимать: никакое зелье не делает тебя любимой.

Оно может притупить страх. Может разжечь желание. Может заставить сердце биться быстрее, а голову — медленнее. Но любовь, если уж ей вздумается прийти, никогда не спрашивает разрешения у ведьмы и не платит за вход.

Впрочем, мне было проще продавать настойки, чем объяснять это каждому второму юнцу с отчаянными глазами.

— Агата!

Я уже хотела ответить, что если это снова Вера с пирогами, то Пряник временно будет жить у неё, но голос оказался знакомым настолько, что рука сама потянулась к оберегу на шее.

Аделаида никогда не звала меня просто так.

Она шла по рынку, опираясь на свою узловатую палку, и толпа расступалась перед ней быстрее, чем перед телегой с навозом. Моя бабка была невысокой, сухой, седой и настолько прямой в спине, что любой местный солдат рядом с ней казался ленивой макарониной.

На ней было серое платье, поверх — тёмная шерстяная накидка, а в волосы вплетена синяя лента. Ленту она носила в дни, когда была особенно раздражена.

Сегодня лента была.

Значит, миру стоило приготовиться.

— Ты уже продала Прохору средство от похмелья? — спросила она вместо приветствия.

— Продала.

— За сколько?

— Три серебрушки и две медяшки.

Бабка кивнула одобрительно.

— Всё-таки я тебя правильно воспитала.

— Ты учила меня не отравить его.

— Я учила тебя не травить бесплатно. Это разные вещи.

Она остановилась у моего прилавка, бросила хмурый взгляд на Пряника, который успел вернуться и теперь сидел на корзине с мятой.

— А этот рыжий вор опять ел чужое?

Пряник медленно моргнул.

— Он не вор, — сказала я. — Он добытчик.

— Тогда пусть добывает себе мышей, а не пироги.

— Я ему это говорю каждую неделю.

— Плохо говоришь.

Бабка сунула руку в складки накидки и достала письмо.

Нет, сначала мне показалось, что это письмо.

Потом я увидела плотную белую бумагу, слишком хорошую для деревенской почты, ровный край, чёрный сургуч и незнакомый знак на печати: серебряный ключ, перечёркнутый тонкой молнией.

Пряник перестал умываться.

Мне это не понравилось.

Коты не перестают умываться без причины. Особенно Пряник. Если бы его обвинили в предательстве короны, он сперва закончил бы вылизывать лапу, а уже потом решал, стоит ли кусать обвинителя.

— Что это? — спросила я.

Аделаида не ответила сразу. Она смотрела на печать так, словно та могла укусить.

— Принёс королевский курьер, — наконец сказала она. — Прямо к дому. На коне, в форме и с лицом человека, которому давно не давали спать.

— Это не объясняет, что внутри.

— Я ведьма, Агата, а не бесстыжая соседка. Чужие письма не читаю.

Я приподняла бровь.

— Ты?

— Когда они запечатаны магической печатью, — уточнила она без малейшего смущения. — Неужели я похожа на дуру?

Вопрос был риторическим. Бабка могла вскрыть любое письмо, не оставив следа, вытащить правду из самого упорного лжеца и заставить меня в шесть лет выучить все виды ядовитых грибов одним только выражением лица. Она не была дурой.

И если она не вскрыла конверт, значит, печать действительно была серьёзной.

Я взяла письмо. Бумага оказалась холодной. Не просто прохладной от утреннего воздуха — холодной, как вода в ключе ранней весной.

Печать кольнула ладонь едва заметным магическим разрядом.

Я поморщилась.

— Защита.

— Я заметила, — сухо сказала бабка. — Ты ещё не открыла?

— А если там проклятие?

— Тогда откроем вон там, у лавки мясника. Рувим всё равно давно не ходит в церковь.

— Бабушка.

— Что? Он нечестно взвешивает колбасу.

Она огляделась. Любопытные взгляды уже начали тянуться к нам со всех сторон, как мухи к варенью. Марфа даже перестала делать вид, что выбирает укроп, и открыто прислушивалась.

Я почувствовала, как раздражение поднимается во мне пузырьками, как в слишком долго стоявшем отваре.

— Пряник, — позвала я.

Кот спрыгнул с корзины и подошёл к моим ногам. Я коснулась конверта двумя пальцами, шепнула короткое слово, и вокруг прилавка дрогнула тонкая невидимая завеса. Не защита — всего лишь полог тишины. Тот, кто стоял рядом, теперь услышал бы только шелест бумаги и очень подозрительное мяуканье.

Марфа тут же отвернулась с видом глубоко оскорблённого человека.

— Ненавижу, когда ты так делаешь, — сказала бабка.

— А я ненавижу, когда ты приносишь мне королевские письма в самый разгар торговли.

— Ты бы предпочла, чтобы курьер прибил его к двери?

— Если письмо окажется плохим, я предпочту, чтобы он прибил к двери себя.

Я ещё раз посмотрела на печать.

Серебряный ключ. Молния.

Ничего знакомого.

И оттого тревожного.

Я провела ногтем по краю сургуча. Он не поддался. Тогда я вздохнула, достала из кармана иглу с костяной головкой и уколола палец.

Капля крови упала на печать.

Сургуч вспыхнул бледно-синим, расплавился без огня и стек по бумаге тонкой струйкой. Воздух пахнул железом, зимней травой и чем-то чужим — дорогами, камнем, дождём на мостовой.

Столицей.

Я не бывала в Эвергейте с тех пор, как мне исполнилось семнадцать. И не собиралась туда возвращаться. Город был слишком большим, слишком шумным, слишком уверенным в том, что у каждого человека есть цена, место и ярлык, который нельзя отклеить.

Для ведьм там обычно находилась отдельная полка. Где-то рядом с прочими неудобными вещами: старыми законами, бедными родственниками и правдой.

Я развернула лист.

Строчки были выведены чётким, ровным почерком. Писал человек, который любил порядок и, вероятно, считал, что одна клякса способна разрушить цивилизацию.

Ведьме Агате Аделаиде Рейвен,

зарегистрированной практикующей травнице Тихих Ключей,

предписывается прибыть в город Эвергейт в срок не позднее семи дней с момента получения сего уведомления.

Я прочла первую строчку ещё раз.

Потом медленнее.

Потом посмотрела на бабку.

— Почему они назвали меня полным именем?

— Потому что хотят тебя напугать, — ответила она. — Или потому что у них очень много чернил.

Я продолжила читать.

Прибыть надлежит для содействия коронной службе в расследовании дела о неустановленной ведьме и незаконном применении магии, повлёкшем угрозу безопасности короны.

Слова не менялись, сколько бы я ни моргала.

Неустановленная ведьма.

Угроза безопасности короны.

Как будто это могло иметь хоть какое-то отношение к Тихим Ключам, где самым серьёзным преступлением месяца было то, что староста тайком разбавлял пиво водой.

Внизу стояла подпись, настолько размашистая, что разобрать её я не смогла.

Зато под ней снова темнела печать — та самая: серебряный ключ, пересечённый молнией.

Я почувствовала неприятный холод между лопаток.

— И что? — спросила бабка.

— Меня вызывают в Эвергейт.

— Это я поняла. Я ещё читать не разучилась.

— “Для содействия коронной службе”.

— Тоже понятно.

— “По делу о неустановленной ведьме”.

Аделаида замолчала.

Это было редкостью. В детстве я однажды видела, как бабка молчала почти целую минуту, когда узнала, что я случайно отдала её лучший сушёный мухомор пастуху, потому что решила, что это приправа к супу.

Тогда она молчала от ужаса.

Сейчас — от чего-то другого.

— У тебя есть враги в столице? — наконец спросила она.

Я фыркнула.

— В столице я никого не знаю.

— Это не ответ.

Я опустила письмо.

Конечно, это было не ответом.

Потому что Эвергейт я помнила слишком хорошо. Белые шпили академии, гладкие каменные улицы, магов в тёмных плащах, которые смотрели на ведьминскую силу так, как чистоплотные люди смотрят на грязь под ногтями.

И ещё — один голос. Холодный, снисходительный, произнёсший много лет назад, что моя магия “не имеет академической ценности”.

Я не помнила лица его владельца. Только голос.

Наверное, так и рождаются самые стойкие проклятия: не из ненависти, а из унижения, которому слишком долго не давали имени.

— Есть, — призналась я. — Но я думала, что они давно забыли.

— Люди никогда не забывают того, кто заставил их почувствовать себя глупыми, — сказала Аделаида. — Даже если им было шестнадцать и они сами полезли к тебе с оскорблениями.

— Я всего лишь превратила его волосы в крапиву.

— На три дня.

— На два с половиной.

— На три, Агата. Я проверяла.

Пряник тёрся о мою лодыжку, и от этого простого, тёплого прикосновения стало немного легче. Я сложила письмо. Бумага снова казалась холодной, будто город Эвергейт уже протянул через многие мили свою каменную руку и взял меня за запястье.

— Я никуда не поеду, — сказала я.

Бабка прищурилась.

— Прочти дальше.

Я не хотела.

Именно поэтому прочла.

В случае неявки вышеуказанная практикующая лишается права на ведение ведьминской деятельности, торговлю зельями, применение зарегистрированной магии и пользование покровительством короны до особого распоряжения.

Я медленно подняла глаза.

На моём прилавке ровными рядами стояли пузырьки с настойками, баночки с мазями, мешочки с сушёными травами и амулеты, которые я делала по ночам, когда не могла уснуть. Здесь была моя работа. Моя свобода. Моя возможность жить без чужих приказов.

Ведьма без права на практику — это не ведьма.

Это женщина, которую деревня всё ещё боится, но уже не обязана платить ей за работу.

— Они не могут, — тихо сказала я.

— Могут, — ответила Аделаида. — Если письмо настоящее.

— А оно настоящее?

Бабка взяла конверт, понюхала сургуч, провела пальцем над печатью и нахмурилась ещё сильнее.

— Магия старая. Сильная. Государственная, будь она неладна.

Я сглотнула.

На другом конце рынка Прохор уже громко рассказывал кому-то, что именно он первым понял: моя настойка работает лучше церковных молитв. Вера вынимала из печи свежие пироги. Дети смеялись у фонтана, где вода била из каменного рта старой рыбы.

Тихие Ключи жили своей обычной, тёплой, раздражающе уютной жизнью.

А мне предлагали оставить всё это ради города, который однажды уже объяснил, что я ему не подхожу.

Пряник вдруг сел прямо на письмо и прижал его лапой.

— Вот видишь, — сказала я бабке. — Даже он против.

— Пряник против всего, что нельзя съесть.

— В этом вопросе он удивительно проницателен.

Аделаида смотрела на меня долго и внимательно.

— Поедешь, — сказала она наконец.

— Нет.

— Поедешь.

— Бабушка, я не маленькая.

— Именно поэтому ты поедешь и разберёшься, чего от тебя хочет столица. Пока эти господа не решили, что могут распоряжаться твоей жизнью из-за красивой печати.

Я сжала губы.

Она была права. Это раздражало почти так же сильно, как само письмо.

— Семь дней, — произнесла я.

— Семь дней.

— Я ненавижу Эвергейт.

— Взаимно, наверное.

— Я ненавижу коронные службы.

— Пока не знаем, кто именно тебя вызывает.

Я подняла письмо и снова посмотрела на знак: ключ и молния.

— А это что?

Бабка медленно покачала головой.

— Не знаю.

Ветер прошёл между торговыми рядами, шевельнул ленты на прилавках, поднял пыль с дороги. На мгновение мне показалось, что серебряный ключ на печати блеснул сам по себе.

Пряник зашипел.

Совсем тихо.

Я никогда не видела, чтобы он шипел на бумагу.

— Что бы это ни значило, — сказала Аделаида, — ты не поедешь одна.

— Ты поедешь со мной?

— Не дождёшься. Кто-то должен остаться здесь и следить, чтобы Прохор не пытался лечить похмелье кузнечным маслом.

— Тогда кто?

Бабка улыбнулась. Очень нехорошо.

— Ты возьмёшь Пряника.

Кот посмотрел на неё с подозрением.

— Вот ещё, — сказала я. — Он в дороге съест обоз.

— Тогда обоз будет знать, с кем связался.

Я хотела возразить. Хотела смять письмо, бросить его в котёл с крапивой, спрятаться в доме и объявить, что меня нет даже для самой короны.

Но под пальцами холодела бумага, а внизу темнела печать неизвестной службы.

Серебряный ключ.

Тонкая молния.

И обещание того, что в Эвергейте меня ждёт нечто гораздо хуже, чем воспоминания.

Я подхватила Пряника на руки. Он недовольно мяукнул, но не вырвался.

— Ладно, — сказала я, скорее себе, чем бабке. — Посмотрим, какая ведьма им там понадобилась.

Пряник чихнул мне в подбородок.

С рынка донёсся голос Прохора:

— Агата! А у тебя есть что-нибудь от бессонницы?

Я закрыла глаза.

— Есть, — крикнула я. — Называется “не пить всю ночь, как безмозглый тролль”!

Тихие Ключи засмеялись.

А письмо в моей руке осталось холодным.

Глава 2

Собираться в дорогу я не любила по трём причинам.

Во-первых, вещи никогда не помещались в сумку, даже если вещей было всего две: платье и убеждённость, что всё будет хорошо.

Во-вторых, Пряник считал любую открытую дорожную корзину личным приглашением лечь внутрь, занять всё свободное пространство и смотреть на меня так, словно это я мешаю ему путешествовать с комфортом.

И в-третьих, всякий раз, когда человек собирается уехать из дома, внезапно выясняется, что у него есть слишком много причин остаться.

У меня их набралось особенно много.

Утро после письма началось с дождя. Серого, мелкого, липкого — такого, который не льёт по-настоящему, а просто висит в воздухе, заставляя мир пахнуть мокрой землёй, дымом и обидой.

Я стояла посреди своей комнаты, смотрела на раскрытую сумку на кровати и пыталась решить, что важнее: запас чистых рубах или котёл для варки настоек.

Котёл занимал половину сумки.

Рубахи — вторую половину.

Пряник занимал котёл.

— Слезь, — сказала я.

Кот не пошевелился.

— Пряник.

Он медленно открыл один глаз.

— Я серьёзно.

Пряник зевнул, вытянул передние лапы и устроился ещё удобнее. Котёл тихо скрипнул, будто тоже начал сомневаться в своём будущем.

— Это не кровать.

Пряник закрыл глаз.

— И не трон.

Кот издал короткое, недовольное “мрр”.

— Да, понимаю. Мир жесток к талантам.

Я поставила руки в боки. В ответ он перевернулся на спину, выставил рыжий живот и притворился мёртвым.

Проклясть его, конечно, было можно.

Но это было бы бессмысленно. Пряник и без магии умел превращать любое утро в испытание характера.

— Агата! — донёсся снизу голос бабки. — Если ты опять разговариваешь с котом, то спускайся. Если с мебелью — тоже спускайся, но я начну волноваться.

— Я занята!

— Ты три часа выбираешь, сколько банок с полынью взять в столицу!

— Полынь — основа цивилизации!

— Тогда столица как-нибудь переживёт без неё!

Я вытащила из-под кровати второй мешок и принялась складывать туда то, без чего, по моему мнению, нельзя было прожить даже пару недель вдали от дома.

Сушёный зверобой — от ран и дурного настроения. Пакетик с толчёной корой ивы — от жара. Два пузырька с настойкой от похмелья — потому что Эвергейт, наверное, был столицей, но мужчины там наверняка пили не умнее наших. Баночка мази от ожогов. Иглы. Соль. Мел. Кусочек янтаря. Лавровые листья. Три разных вида оберегов. Нож с рукоятью из рябины.

И мешочек с сушёными мухоморами.

Я долго смотрела на него.

В столице я не собиралась никого травить.

Наверное.

Но Аделаида всегда говорила, что хороший человек берёт в дорогу хлеб, нож и возможность передумать насчёт хорошести.

Мухоморы отправились в сумку.

Снаружи хрипло каркнула ворона. Пряник, который до этого был мёртвым, немедленно воскрес, спрыгнул с котла и уставился в окно.

— Даже не мечтай, — сказала я. — Ты едешь со мной.

Он медленно повернул ко мне голову.

В его золотых глазах читалось всё: предательство, возмущение и намерение отомстить мне самым страшным образом — испортить дорогу, багаж и настроение одновременно.

— Не смотри так. Ты сам слышал бабушку.

Пряник посмотрел в сторону двери.

— Нет, к ней жаловаться не надо. Она как раз поддержит меня.

Кот обиженно сел и начал вылизывать хвост.

Я вздохнула и оглядела комнату.

Здесь было мало красивого в столичном понимании: потемневшие балки под потолком, неровные стены, печь с трещиной у основания, стол у окна, заставленный сушёными травами и ступками. На полках — банки с кореньями, листьями и порошками, подписанные моим почерком. Одни аккуратно. Другие — так, словно я писала названия во время землетрясения.

На подоконнике стоял горшок с сон-травой. У окна висел ловец дурных снов, сплетённый мной ещё в четырнадцать лет. Он получился кривым, но работал исправно: ловил кошмары и почему-то мух.

Я провела ладонью по спинке стула.

Глупо, наверное, так прощаться с домом, когда уезжаешь на несколько дней или недель. Я не собиралась навсегда. Не собиралась бросать Тихие Ключи, бабку, лавку, сад с полынью и старую яблоню, в ветках которой каждую осень застревали чужие воздушные змеи.

Но письма из столицы редко заканчивались тем, что ведьма приезжала, вежливо объясняла всем, что они идиоты, и возвращалась к своим делам.

Хотя именно такой план я и собиралась осуществить.

— Агата! — снова крикнула Аделаида.

— Иду!

Я подняла сумку. Она не сдвинулась.

Вернее, сдвинулась на палец, после чего мой позвоночник высказал мнение, что я совершенно не ценю годы, которые он мне служил.

— Зря смеёшься, — сказала я Прянику, хотя он не смеялся. — Там вещи первой необходимости.

Кот посмотрел на сумку.

— Нет, ты не можешь остаться вместо вещей.

Он моргнул.

— И котёл тоже едет.

Пряник глухо рыкнул. Это был почти человеческий звук. Будь у него руки, он бы написал жалобу в коронную службу.

Снизу пахло кашей, жареными яблоками и шалфеем. Бабка уже накрыла стол, хотя обычно считала завтрак слабостью характера и соглашалась на него лишь потому, что “голодная ведьма становится слишком доброй, а это подозрительно”.

Она сидела во главе стола, перебирала сушёные листья мяты и делала вид, что просто занята. Но я заметила: чашка с чаем перед ней давно остыла.

— Наконец-то, — сказала она, не поднимая глаз. — Я уж думала, ты решила взять с собой весь дом.

— Дом не влез в сумку.

— А если бы влез?

— Я бы подумала.

Аделаида хмыкнула и пододвинула ко мне миску.

— Ешь.

— Не хочу.

— Тем более ешь.

Я села напротив. Пряник устроился рядом на лавке, положил лапы на край стола и посмотрел на кашу с искренним отвращением. Он был убеждён, что любые крупы существуют исключительно для того, чтобы портить жизнь котам.

— Ему не давай, — предупредила бабка.

— Я знаю.

— В прошлый раз ты дала.

— В прошлый раз он смотрел так, будто я лишаю его наследства.

— Он и есть твоё наследство. В виде наказания.

Пряник обиженно чихнул.

Я взяла ложку, заставила себя проглотить немного каши. На вкус она была нормальной. Даже хорошей. В этом и была проблема: всё вокруг вдруг стало невыносимо домашним.

За окном дождь стучал по крыше. Вдалеке блеяла коза. В доме потрескивали поленья. Бабка ворчала на Пряника, а он делал вид, что не понимает языка людей.

Мне хотелось отменить столицу так же просто, как отменяют поход на рынок: сказать, что дождь, работа, голова болит, и вообще пусть сами разбираются со своими неустановленными ведьмами.

Но письмо лежало у края стола. Даже сложенное вчетверо, оно умудрялось занимать больше места, чем весь завтрак.

— Курьер ждёт? — спросила я.

— Нет. Он уехал вчера. Сказал, что ты должна добираться сама.

— Как любезно.

— Он ещё сказал, что на западном тракте есть почтовый обоз до Эвергейта. Выходит к полудню.

— Значит, у меня есть время передумать.

— Нет, — спокойно сказала бабка. — У тебя есть время собрать волосы, надеть плащ и перестать надеяться, что приказ исчезнет, если на него достаточно долго смотреть.

— А если я его сожгу?

— Тогда придёт второй. Уже с людьми, которым понравится ломать тебе дверь.

Я поморщилась.

— Ты всегда умеешь поддержать.

— Я не поддерживаю. Я подготавливаю.

Она поднялась, подошла к буфету и достала оттуда небольшой деревянный ящик. Я знала этот ящик с детства. Он стоял на самой верхней полке, куда мне запрещали лазить, а значит, конечно, я лазила.

Внутри бабка хранила вещи, о которых никогда не рассказывала: пожелтевшие письма, чёрные свечи, кусок ткани с вышитыми знаками, костяной гребень, который нельзя было трогать, и одну маленькую серебряную коробочку.

Сейчас она поставила ящик на стол и открыла крышку.

— Вот, — сказала она.

Внутри лежал амулет.

Небольшой круглый медальон из тёмного металла, почти чёрного, с тонкой серебряной оправой. На лицевой стороне был вырезан знак — ветка с тремя шипами, обвивающая полумесяц. С обратной — незнакомые мне руны.

Я протянула руку, но не коснулась.

— Что это?

— Амулет.

— Спасибо, бабушка. Я догадалась.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Что он делает?

Аделаида смотрела на медальон так, словно видела в нём не кусок металла, а давно закрытую дверь.

— Однажды может спасти тебе жизнь.

— Очень обнадёживает.

— Не перебивай. Его нельзя показывать никому. Не отдавать. Не снимать без крайней нужды.

— А какая нужда крайняя?

— Когда поймёшь — тогда и будет.

Я подняла брови.

— Это твой знаменитый мудрый совет?

— Это мой знаменитый совет для внучки, которая умеет сунуть нос туда, где его могут откусить.

— Я не виновата, что мир интересный.

— Мир не интересный. Мир голодный. И особенно любит молодых ведьм, которые думают, будто сарказм — это защита.

Я хотела ответить привычной колкостью, но слова почему-то не пришли.

Бабка редко говорила мягко. Ещё реже — серьёзно.

Я взяла амулет.

Он оказался тёплым.

Теплее, чем должен быть металл, который лежал в закрытом ящике. По ладони пробежала лёгкая дрожь, а руны на обратной стороне едва заметно вспыхнули зелёным.

Пряник поднял голову и тихо фыркнул.

— Он магический?

— Нет, я просто люблю таскать по дому тяжёлые безделушки, — буркнула бабка. — Конечно, магический.

— Какой магией?

— Ведьминской.

— Это я тоже вижу.

— Тогда носи и не задавай глупых вопросов.

Я перевернула медальон. На боку нашлась маленькая защёлка. Я нажала на неё — внутри оказалось крошечное углубление, куда можно было положить щепотку травы, каплю крови или что-нибудь ещё, если очень хотелось испортить себе день.

— Он старый, — сказала я.

— Старше, чем выглядит.

— Это не ответ.

— Многое из полезного не обязано быть ответом.

Я посмотрела на бабку. Она уже закрывала ящик, ясно давая понять: разговор окончен.

Я знала этот взгляд. Давить бесполезно. Если Аделаида решила хранить тайну, проще было разговорить корень мандрагоры.

— Ладно, — сказала я и надела амулет.

Цепочка легла на шею тяжело, но не неприятно. Медальон скользнул под ворот рубахи и коснулся кожи. На секунду мне показалось, что он дрогнул, словно живой.

Или это дрогнула я.

— Теперь слушай, — сказала бабка, возвращаясь на своё место. — В столице не колдуй по привычке. Не спорь с каждым вторым магом. Не пей вино, которое тебе наливают незнакомцы. Не верь любезным мужчинам. Особенно красивым.

— Почему именно красивым?

— Потому что у некрасивых хотя бы есть совесть.

— Бабушка.

— Я серьёзно. И не говори всем подряд, откуда ты. Там любят спрашивать. А ещё больше любят использовать ответы.

Я отломила кусочек хлеба.

— Ты была в Эвергейте?

Вопрос вырвался сам.

Аделаида на миг застыла. Всего на миг — но я заметила.

— Была, — сказала она.

— И?

— И это город, который строили люди, считающие, что камень важнее земли. Не задерживайся там дольше нужного.

— Почему ты никогда не рассказывала?

— Потому что у тебя было достаточно дел здесь.

— А теперь?

Бабка посмотрела на письмо.

— А теперь, кажется, дела сами пришли за тобой.

В комнате стало тихо.

Даже Пряник перестал облизывать лапу.

Я допила чай. Он успел остыть, но всё равно обжёг горло.

— Хорошо, — сказала я. — Поеду. Посмотрю, что им надо. Докажу, что к их неустановленной ведьме я отношения не имею. Вернусь до первых морозов.

— Первые морозы через месяц.

— Вот видишь. Отличный срок.

— Агата.

— Что?

— Не обещай того, чего не можешь контролировать.

Я отвела взгляд.

Ведьмы не любят признавать, что не контролируют многое. Люди, погоду, чувства, чужую злость, королевские службы. Иногда даже собственную жизнь.

Но в письме было слишком много неизвестного. И оттого оно пахло не просто проблемами.

Бедой.

К полудню дождь почти закончился. Остались мокрые крыши, тяжёлые капли на ветках и грязь, которая решила, что теперь имеет право жить на каждом сапоге.

Я надела тёмное дорожное платье, плотные чулки, высокие ботинки и шерстяной плащ с капюшоном. Волосы заплела в косу и перевязала лентой. Сумка висела через плечо, второй мешок я взяла в руку, а котёл — после пятиминутной битвы с собственной совестью — оставила дома.

Это было разумно.

Это было больно.

Это было правильно.

Пряник сидел в дорожной корзине. То есть я посадила его в корзину. Через полминуты он выбрался. Я посадила снова. Он вылез опять, посмотрел на меня с презрением и устроился на моём плече.

— Нет, — сказала я.

Кот не пошевелился.

— Ты весишь как мокрый мешок с картошкой.

Пряник ткнулся носом мне в шею.

— Это не аргумент.

Он замурлыкал.

Я сдалась.

Так происходило всегда.

На улице у калитки уже ждали люди. Не весь посёлок — хотя, судя по количеству лиц, половина Тихих Ключей определённо решила, что мой отъезд важнее их собственных дел.

Прохор стоял, прислонившись к забору, в чистой рубахе и без следов вчерашней трагедии.

Марфа держала корзинку с пирогами.

Вера — тоже, но смотрела исключительно на Пряника, который при виде выпечки оживился так, будто до этого всю неделю голодал в лесу.

Лёнка переминался с ноги на ногу, а рядом с ним стояла Милана. Они оба краснели и старательно не смотрели друг на друга. В моей груди шевельнулась тихая гордость.

Похоже, настойка храбрости сработала.

Или Лёнка просто понял, что пасечник с топором — не самая страшная вещь в мире.

Самым страшным обычно была неопределённость.

— Это что, проводы? — спросила я.

— А ты надеялась уйти незаметно? — фыркнула Марфа. — После того как коронный курьер к вам приехал? Да вся деревня уже знает.

— Конечно знает.

— Мы даже спорили, зачем тебя вызывают.

Я медленно повернула голову.

— И?

Прохор кашлянул в кулак.

— Я говорил — лечить королеву от мигрени.

— А я — что тебя хотят выдать замуж за столичного мага, — сообщила Марфа.

— Очень смешно.

— Я поставила две медяшки, — добавила она. — Не подведи.

— А я сказал, что ты отравила какого-то важного человека, — признался кузнец.

— Спасибо, Прохор. Твоя вера в меня согревает.

— Так я же не со зла. Просто ты умеешь.

— Умею, — согласилась я. — Но пока не делаю. Береги эту тонкую грань.

Вера сунула мне корзинку.

— В дорогу. Пироги с мясом.

Я посмотрела на Пряника.

— Он слышал.

— Я завернула их так, что не доберётся.

Пряник издал тихий, оскорблённый звук.

— Не сомневайся в нём, — сказала я. — Он откроет свёрток, если понадобится, взглядом.

Прохор неловко протянул мне маленький железный талисман — грубо вырезанный лист рябины.

— Сам сделал, — пробормотал он. — Не магический, конечно. Но… на удачу.

Я взяла талисман. Металл был тёплым от его ладони.

— Спасибо.

Кузнец пожал плечами.

— Ты там не давай им себя обижать.

— Не дам.

— И если кто будет сильно умничать, скажи. Я приеду.

Я оглядела его широкие плечи, огромные руки и слегка виноватое лицо.

— Ты до столицы неделю будешь ехать.

— Ну так я не быстро. Зато с молотом.

Я улыбнулась.

— Это, пожалуй, самое трогательное, что ты когда-либо говорил.

— Никому не рассказывай. Репутацию испортишь.

Лёнка подошёл следом. Милана держалась чуть позади, но уже не пряталась за его плечом.

— Я… — начал он и снова запнулся. — Спасибо.

— За настойку?

— Нет. За то, что сказала правду.

— Правда — дешевле приворота. Поэтому я её и продаю редко.

Он смущённо улыбнулся. Милана бросила на него быстрый взгляд, от которого Лёнка чуть не выронил собственную шапку.

Я решила не мешать.

— Береги себя, Агата, — сказала Марфа уже тише. — Столица — это не наши Ключи.

— В этом и проблема.

— Там люди другие.

— Люди везде одинаковые, — отозвалась Аделаида из-за моей спины. — Просто в больших городах у них больше одежды и меньше стыда.

Марфа одобрительно кивнула.

Бабка вышла к калитке. Она не плакала — Аделаида скорее согласилась бы добровольно выпить собственное слабительное, чем разрыдаться при свидетелях. Но её пальцы сжимали край накидки так сильно, что побелели костяшки.

Я вдруг почувствовала себя маленькой. Как будто мне снова семь, я ободрала коленку и стою перед ней, ожидая, что меня отругают за глупость, а потом всё равно посадят у печки и дадут тёплого молока с мёдом.

— Ну? — сказала она. — Что застыла? Обоз ждать не будет.

— Я вернусь.

— Конечно вернёшься, — буркнула бабка. — Кто ещё будет травить мне чай неправильно подобранными травами?

— Я не травлю тебе чай.

— Ты кладёшь туда мяту.

— Потому что она полезная.

— Потому что ты издеваешься.

Я обняла её.

Она замерла, словно не ожидала. Потом крепко — слишком крепко для своих сухих рук — обняла меня в ответ.

— Не геройствуй, — прошептала она мне в волосы. — Герои обычно плохо заканчивают.

— А я не герой.

— Вот и хорошо. Будь ведьмой. Ведьмы выживают.

Я кивнула, хотя в горле стоял ком, неприятный и упрямый.

Когда я отстранилась, бабка поправила ворот моего плаща и коснулась пальцами того места, где под тканью лежал амулет.

— Если станет совсем плохо — открой его.

— А как я пойму?

— Поймёшь.

— Очень информативно.

— Иди уже.

Она подтолкнула меня к дороге так решительно, что я едва не наступила Прянику на хвост.

Кот возмущённо заорал.

— Прости.

Он посмотрел на меня так, будто не простит никогда.

Мы вышли из Тихих Ключей, когда колокольня пробила полдень.

Дорога к почтовому тракту начиналась за старой мельницей, шла вдоль лугов, мимо кривой берёзовой рощи и уходила в низины, где между холмами лежал туман. В грязи вязли ботинки, на траве дрожали капли дождя, а с веток то и дело срывалась вода.

Пряник первые десять минут ехал у меня на плече. Потом решил, что это недостаточно удобно, и перебрался в корзину. Потом понял, что корзина тоже не соответствует его представлениям о достойной жизни, и полез в сумку.

Я позволила.

Пусть ищет. Там лежали сушёные мухоморы. В конце концов, у каждого должны быть последствия за собственное любопытство.

На повороте у старого дуба меня догнала телега.

Почтовый обоз оказался куда скромнее, чем я ожидала: две крытые повозки, запряжённые крепкими серыми лошадьми, и одна открытая телега для тех, кто не мог заплатить за место под крышей. На боках повозок были выжжены коронные знаки — золотая корона над перекрещёнными ключами.

И снова ключи.

Я не стала придавать этому значения. Корона вообще любила ключи, замки, печати и прочие предметы, которыми удобно объяснять людям, что без разрешения им лучше никуда не лезть.

Возле первой повозки стоял возница — худой мужчина в промокшей шляпе. Он посмотрел на меня, на сумки, на Пряника, который высунул голову из-за моего локтя, и устало спросил:

— В Эвергейт?

— Если это именно тот обоз, который едет в Эвергейт, — ответила я.

— Он самый.

— Тогда да.

— Место под крышей — пять серебряных. На открытой телеге — две.

— За пять серебряных вы обещаете, что крыша не протекает?

Он помолчал.

— Почти не протекает.

— За четыре.

— Пять.

— Четыре и мазь от ревматизма.

Возница посмотрел на мои руки.

— Ведьма?

— Травница.

— А разница?

— Травница берёт деньги заранее. Ведьма — после того, как ты откажешься платить.

Он усмехнулся.

— Четыре и мазь.

— Договорились.

Я забралась в первую повозку. Внутри пахло мокрой шерстью, старым деревом и людьми, которых жизнь уже успела разочаровать до встречи со мной.

Кроме меня, там ехали седой торговец тканями с двумя сундуками, молодая женщина с ребёнком на руках и мужчина в тёмном плаще, сидевший у дальней стенки. Лицо его скрывал капюшон, а руки — перчатки.

Это само по себе не было преступлением.

Но обычно люди, которым нечего скрывать, не сидят в полутёмной повозке так неподвижно, будто уже репетируют собственные похороны.

Я заняла место ближе к выходу. Пряник устроился рядом, не сводя глаз с корзинки Веры. Я накрыла корзинку плащом.

— Даже не начинай.

Кот демонстративно отвернулся.

Повозка тронулась.

Тихие Ключи медленно остались за спиной: дым из труб, крыши, знакомая колокольня, луг за рекой. На последнем повороте я увидела бабку у калитки. Она стояла прямо, маленькая на фоне дома, и смотрела вслед.

Я подняла руку.

Она подняла свою.

Потом дорога свернула, и деревня исчезла.

Я сказала себе, что это ненадолго.

Сказала уверенно.

Почти поверила.

Первые часы пути прошли в тряске, попытках не удариться головой о стенку и вражде с собственным желудком. Торговец тканями храпел с редкими перерывами на жалобы о дорогах. Ребёнок то спал, то просыпался, то смотрел на Пряника с благоговением, как на ожившую сказку.

Пряник терпел первые пятнадцать минут.

Потом ребёнок протянул к нему руку.

Кот зашипел.

Мальчик заревел.

Его мать посмотрела на меня с укором.

— Он не любит детей, — объяснила я.

— Он же кот.

— Именно.

— Но он фамильяр?

Я насторожилась.

Женщина тут же опустила взгляд.

— Простите. Я не хотела…

— Ничего, — сказала я, чуть мягче. — Да. Фамильяр.

Ребёнок вытер нос рукавом и снова посмотрел на Пряника.

— Он умеет говорить?

— Умеет. Но говорит только по делу.

Пряник открыл глаза и недовольно мяукнул.

— Вот видите? — сказала я. — Обычно требует рыбу.

Мальчик хихикнул.

До самого заката дождь окончательно прекратился. Небо прояснилось у горизонта, и между тучами прорезалась полоска жёлтого света. Лужи на дороге заблестели, как осколки стекла.

Мы остановились на постоялом дворе “Седой олень” — невысоком, кривом здании с вывеской, на которой олень действительно выглядел седым и, судя по глазам, давно потерял волю к жизни.

Возница объявил ночлег.

Торговец тканями первым вывалился наружу, потирая поясницу и ругая всё — от колёс до собственной жены, оставшейся в трёх городах отсюда. Женщина с ребёнком ушла к кухне. Мужчина в тёмном плаще выскользнул из повозки так тихо, что я заметила его лишь по колебанию воздуха у двери.

Пряник выгнул спину.

Я погладила его между ушами.

— Не нравится?

Кот тихо заурчал. Недовольно — низко, настороженно.

Мне тоже не нравилось.

Не постоялый двор. Постоялые дворы обычно пахли одинаково: супом, лошадьми, дымом и тайнами, которые люди слишком громко обсуждали после третьей кружки.

Не мужчина в плаще. Подозревать всех подряд было утомительно, а я и без того ехала по вызову коронной службы.

Нет.

Мне не нравилось другое.

Ещё на дороге, за последней рощей, я несколько раз чувствовала взгляд.

Не человеческий — человеческий взгляд ложится на кожу тяжело, почти ощутимо. Этот был иначе: короткое покалывание между лопаток, сухой холодок у основания шеи, чужая магия, едва заметная, как след дыма после костра.

Я пыталась убедить себя, что это остатки тревоги после письма.

Что мне мерещится.

Что дорога просто заставляет ведьму становиться мнительной.

Но, когда я вышла во двор, чтобы набрать воды для Пряника, увидела на грязи у коновязи следы.

Обычные сапожные следы.

И ещё одни.

Узкие, глубокие, с ровным рисунком на подошве. Они шли от леса к дороге, останавливались у того места, где прошёл обоз, а потом снова уходили в сторону деревьев.

Кто-то не ехал вместе с нами.

Кто-то шёл за нами.

Я присела, коснулась отпечатка пальцами и закрыла глаза.

Земля была влажной, прохладной, полной простых, понятных следов: лошади, телеги, сапоги возницы, собачьи лапы, дождевые черви, корни травы.

И под всем этим — тонкая металлическая горечь магии.

Свежая.

Пряник за моей спиной зашипел.

Я резко открыла глаза.

У лесной кромки, между мокрыми стволами, на секунду мелькнула тёмная фигура.

А затем исчезла.

Будто её там никогда не было.

Только амулет под воротом стал горячим.

____________________

Так начинаются приключения нашей ведьмочки.

Давайте же внимательно смотреть, что же будет дальше.

Как она доберется до города и кого она там встретит?