Рыцари-Джедаи
Часть 1. Скука
Скука, скука... рутина, рутина...
Рисуешь картину, чтоб уничтожить картину.
— Вася Стакан, группа «Кирпичи».
Музыка всегда очень сильно влияла на меня. Помню, родители просто обожали «Сектор Газа», над телевизором громоздилась целая куча кассет, и слушали они их почти каждый день. Очень громко, так, что слышно было из любого уголка дома.
Их любовь быстро передалась мне, и думаю, с этого всё и началось. Сначала мне просто нравилось, я прыгал на кровати и тряс головой под гитарные соло (из моей комнаты было хорошо слышно, как я уже сказал). Но однажды пришёл туман. Со временем он становился всё больше и гуще, заполняя комнату. Откуда-то появились и мёртвый, улыбающийся месяц, и звёзды, очень маленькие, но ощутимые, тактильные. Каждый день я шёл через густой, очень серый и тёмный, как гарь из трубы, туман, не видя ничего дальше своего носа. Блёклый месяц и еле заметные звёзды делу не помогали. Я вдыхал ядовитый воздух с привкусом ртути, звезды давили мне на грудь, а труп месяца пугал, но я шёл дальше, причём только прямо. Шёл очень долго, моя маленькая, почти каморочная комната не заканчивалась. Звёзды и ртуть оказывали своё влияние — я в прямом смысле истекал кровью, но всё равно шёл. И всё это время слушал песню, которая хоть и длилась всего четыре минуты, но играла без замедлений и только один раз. Казалось, что проходило несколько часов, прежде чем песня закачивалась и я вырубался прямо на полу.
Просыпался я с несколькими кровоточащими порезами, которые, впрочем, быстро затягивались и не оставляли шрамов (я старался сам их обрабатывать, чтобы родители ничего не заметили, не повели к врачу и не лишили меня моих «видений»).
В школе, к сожалению, музыку слушать нельзя было, да и не из чего, поэтому несколько часов я сидел, как мертвец, мучительно поглядывая на часы, а потом бежал домой и отдавался музыке. Всё повторялось.
Учёба у меня, понятное дело, никакого интереса не вызывала, ведь зачем, когда такую интересную херь видишь. Школу бросил после девятого класса.
Со временем я узнавал о других группах, мне стало мало родительских кассет и я покупал новые. То волшебство и вихрь образов, которые я переживал от «Выхода нет» описать сложно (да и видения были разными), но она стала моей любимой песней, и со временем я настолько ее заслушал (раз 500, думаю), что она перестала на меня влиять.
Каким бы ни было время суток, слушая «На заре», я всегда оказывался на бескрайнем зеленом поле с высокой травой и выпавшей расой, видел разгоравшуюся зарю, заполнявшую все небо, чувствовал запах меда, и меня на самом деле звали неизвестные голоса. Откуда-то оттуда, со стороны зари, с того края поля, до которого я никогда не мог дойти, как бы не старался. Когда я просыпался, мои ноги были мокрыми. Она тоже в конце концов оказалась заслушанной.
Если продолжать о заслушанных, то очень часто я оказывался на операционном кафельном столе. Лежал абсолютно голый, привязанный ремнями по рукам и ногам. Лучи искусственного света, предназначенные для эффективного роста растений, жгли кожу и глаза, так что их я старался держать закрытыми. Из-за стен слышались чьи-то голоса, как будто бы детские. Все они кричали свои имена, но было их настолько много, что все перемешивалось. Вырваться не получалось, было по-настоящему страшно. Не знаю, зачем я переслушивал эту песню, но после нее, на утро, я чувствовал себя очень легко, будто все тревоги и страхи удалили хирургическим путем. На руках и ногах оставались следы от ремней.
Когда я переживал свою первую безответную школьную любовь, я видел и чувствовал сладкие апельсины, выходил в море на парусном корабле. Море в итоге оказывалось космосом, и я взрывал там звезды. Комнатная лампа превращалась в Солнце.
В конце я возвращался назад на Землю, шел к соседям, которые всегда мешали мне слушать музыку, и убивал их. После этого я засыпал, а когда просыпался, губы жгло от апельсинов, хотя дома их не было уже две недели. С соседями это так не работало, и каждое утро они пилили меня за то, что вчера я мешал им спать своей музыкой. Эту песню я тоже заслушал и потерял навсегда.
Все «видения» (для простых видений они слишком реальные, поэтому в кавычках) были настолько яркими, что сожгли все остальные воспоминания. И я рассказал тебе почти все, что сам помню (кроме пары десятков «видений», которые я опустил для экономии твоего времени). Я даже не помню, как выглядели мои родители. И не знаю, где они сейчас. В общем, кроме своих музыкальных трипов я ничего и не помню (наркотиков и алкоголя я никогда не употреблял. Зачем?).
***
Впервые о группе Кирпичи я услышал от лучшего друга. Мы общались, и посреди разговора он скинул две песни со словами «батя посоветовал, зацени». Я включил первую: рэп, тупой текст, противные голоса. Чтобы не обижать друга, я добавил к себе в плейлист обе песни и мы продолжили разговор.
Как и у многих, выросших на русском роке, отношение к рэп-музыке у меня скорее негативное, даже если это рэп-рок. Поэтому никаких «видений» эта песня не вызвала (то, что не нравится — никак не влияет, как-то так это работает).
Через пару недель я случайно наткнулся на эти песни, и так в моей жизни появились Кирпичи, «такие люди без охраны».
Не знаю, почему, но со второго раза мне очень зашло: приятный ритм, крутые бас-партии, электро-гитара, ироничные и простые текста. Обе песни я заслушал за неделю, и к элементам, которые я регулярно вижу, прибавились кирпичные стены и парень с бас-гитарой по имени Данила Блюз (из всех участников только он один, почему-то).
С этого момента я стал жить по принципу «Я не из тех, кто страдает бездельем. Я не страдаю им, я от него тащусь!». (А все текста Кирпов я знаю наизусть!).
***
Прежде чем продолжать, стоит описать правила, думаю. Точнее, закономерности, которые я вывел.
Как я уже сказал, песни можно заслушать. Когда я заслушиваю песню (а сделать это легче, чем кажется), я больше не могу её слушать. Вообще. Она вызывает у меня сильнейшие головные боли, приступы рвоты, и даже кровотечения из разных мест.
Но это не значит, что после этого песни перестают влиять и я теряю их насовсем. Некоторые из них так долго влияли на меня, что повлияли окончательно, и стали моей частью. Образы из самых сильных песен я вижу и в реальной жизни, когда вообще ничего не слушаю. И они вполне тактильны, ощущаемы.
За всю жизнь я заслушал двадцать три песни.
***
Я рос, и моя психика, к сожалению, крепла, так что влияние музыки ослабевало. Сейчас мне двадцать пять лет и «видения» уже не замещают мне реальность, а только вплетаются в неё, перемешиваясь с уже постоянными заслушанными элементами.
В какой-то степени, так даже интереснее, ведь не совсем понятно, где что.
Я мог бы больше рассказать о своей жизни, и описать ещё несколько «видений», но не стану. Не думаю, что оно тебе сильно интересно. Скажу лишь, что после того, как бросил школу, я пытался собрать собственную группу (не умея ни на чём играть), но быстро понял, что когда я играю песни сам — то ничего не вижу.
Вот, наверное, и всё, что тебе стоит обо мне знать (да и это почти всё, что я сам о себе знаю), моя дорогая А.
Ну, и самое главное. Я тебя люблю. Вот так просто, без прикрас.
Надеюсь, у меня хватит смелости отдать тебе это.
***
Листы, на которых только что всё это писал, я сворачиваю пополам и всовываю в конверт. На конверте самым аккуратным почерком, на который я только способен, написано «Письмо к дорогой А.». Я запечатываю «письмо» и кладу его в ящик стола.
После первой школьной любви я, видимо, приобрёл выученную беспомощность по этому поводу, и вообще не пытался сблизиться с кем-либо. До недавних событий.
С пару месяцев назад я пошёл в свой любимый магазин виниловых пластинок (достаточная редкость в наши дни), чтобы купить новый альбом Кирпичей «Старческий маразм». На входе поздоровался с Данилой, который стоял у пластинок «Primus» и наигрывал что-то на своём басу. Почему-то, оставался только один альбом Кирпичей. Я взял его под мышку и стал осматривать картонные коробки с пластинками, когда ко мне подошла женщина. Это была А.
— Ой, а у вас единственный, что ли? А то я уже минут двадцать по магазину хожу и не найду никак...
— Да. — коротко ответил я, но женщина смотрела на меня такими жалобными синими глазами, и что-то в ней мне так понравилось, может, эти самые синие ледяные глаза, что я решил дать ей шанс:
— Я не из тех, кто страдает бездельем...
— Я не страдаю им, я от него тащусь! Пока не грянет гром, я не перекрещусь! — с готовностью ответила женщина и улыбнулась. Очень мило улыбнулась.
Если бы она хоть на секунду замешкалась или переспросила, я бы ей ничего не купил. И ничего бы не случилось.
— Подождите пару минут. — я пробил альбом и вернулся к ней, — Давайте выйдем.
Мы вышли, и на улице я протянул ей пластинку.
— Что вы тычете-то?
— Это вам. — ответил я.
— Как это, мне?
— Ну так и вам.
— Спасибо! — долго сопротивляться А. не стала.
Её лицо озарилось улыбкой, она убрала альбом в сумку и обняла меня. Пока она это делала, я успел сказать «Миссисипи» целых два раза.
Почувствовав, что не могу упустить такого человека, я предложил проводить её до дома. Несмотря на всю мою нелицеприятность¸ она согласилась. Шли минут двадцать и всё это время говорили о музыке. Ещё я узнал её имя.
У подъезда А., когда мы прощались, я проявил необычайную смелость и предложил встречаться в виниловом магазине каждое воскресенье, вечером. Она согласилась. Снова обнялись, на этот раз на 1,5 Миссисипи.
С того дня я начал следить за собой и стал намного лицеприятнее. Мы встречались каждое воскресенье, говорили о музыке, переписывались, обменивались песнями и мемами. Я понял, что влюбился в А.
***
Да, предаваться воспоминаниям приятно...
В моих наушниках песня «Скука» всё тех же Кирпичей. Она слабая, слушал очень много раз. Сильные «видения» вызывать нельзя, потому что сегодня воскресенье и надо встретиться с А.
Я смотрю в календарь. Третье августа, прям как в песне. «Считай, конец лета»...
На противоположной голой стене я вижу «Пиратов Карибского моря». Во всю стену, как на шикарной плазме. И чувствую происходящее фильма всем телом. Как я помню все эти фильмы наизусть, если без «видений» смотрел их только по одному разу — не знаю. Главное, чтобы не помнил пятый, его вообще не смотрел...
За «скукой» и пиратами я уже пару недель провожу всё свободное время между встречами с А. Скучно, пиздец.
Начинается пятый фильм, всё-таки помню... Это говнище я смотреть не собираюсь.
Выключаю телевизор усилием воли. Надо выдвигаться.
Часть 2. Вот так я развлекаюсь
Сидящие в баре внезапно замолкли.
Люди пришли отдыхать, а тут какие-то волки!
Потом, бац, дома я с тётей отсыпаюсь,
Трэш и угар — вот так я развлекаюсь.
— Кирпичи, "Вот так я развлекаюсь".
Открываю дверь, вижу Данилу. Ухмыляющегося, с пятиструнной фендеровской жабой наперевес. Носит он её с нашей первой встречи, всегда без чехла, запрокидывая за спину и придерживая за гриф одной рукой.
Иногда у меня и возникают сомнения в реальности Данилы, хотя однажды он ударил меня вполне себе так реально, я потом месяц со сломанным носом ходил. Прям личный Тайлер Дерден...
Так или иначе, мы с Данилой лучшие кореша, названные братья, пара Рыцарей-Джедаев. Мы вместе пьём, гуляем, слушаем музыку и ходим на концерты, иногда дерёмся (обычно как союзники, против кого-нибудь). Частенько Данила захаживает ко мне на «видения». До моей встречи с А. он долгое время был единственным, с кем я общался, и всегда находил для меня время между своими концертами и записями (а он, между прочим, действующий музыкант в Кирпичах). И даже к А. меня не ревновал, а иногда и помогал советом, вот настолько крутой он друг.
— Дарова. — говорит он, стоя в дверном проёме.
— Привет, Дань. Зачем пришёл?
— Проследить, чтоб ты письмо отдал. Пошли.
Я предпочёл не спрашивать, откуда он знает про письмо. Данила всегда всё про меня знает. Но как с Тайлером это не работает — я не знаю ничего о том, что знает Данила.
Я беру письмо, сую его в карман джинс и накидываю оранжевую ветровку «Адидас». Закрываю дверь на ключ.
— Бабосов нема, воровать неохота... — жалуется Данила, пока мы спускаемся.
— Может быть, просто найдёшь себе работу?
— Нет уж, спасибо.
Подъездная дверь со стуком захлопывается за нами, я чувствую прохладу и сильный ветер. Надо было одеться теплее...
— Двенадцать цельсия в середине лета... — говорю я.
На лавочке сидят недоброжелательные старушки.
— Как всегда в винилку пойдём? — спрашивает Данила.
— Наверное, сейчас напишу ей.
Мы идём в направлении ближайшей станции метро, я держу телефон перед лицом и тыкаю в него пальцем — спрашиваю А. , в силе ли встреча. Она не отвечает около десяти минут, а потом пишет только одно слово: «хардкор». Спрашиваю, что это — она снова не отвечает. Тогда я волнуюсь и показываю Даниле:
— Хардкор?
— Клуб такой, лютый гадюшник.
— Что она там делает? — я совсем разволновался.
— Не знаю, но лучше бы нам пойти туда. — как только Данила говорит это, один из колков на его басу отлетает и со звоном ударяется об асфальт. Какие-то серые фигуры бегут за нами и стреляют. Четыре фигуры, и все вооружены.
— А ещё лучше побежать! — орёт Данила и мы припускаем. Он бежит впереди, указывая дорогу. Видимо, совершенно не чувствует веса бас-гитары в шесть килограмм и её почти полутораметровой длины.
— Беги зигзагами, чтобы им сложнее было в тебя попасть! — кричит он.
Я слушаюсь. Мы играем в змейку на переполненных городских улицах, старательно уворачиваясь от пуль. Люди вокруг нашему примеру не следуют — некоторые уже попадали. Серые фигуры совсем не хотят отставать, а только сокращают расстояние.
Я запыхался, воздух обжигает горло, в боку режет. Данила замечает это и хватает меня за руку, тащит за собой:
— Не останавливайся, ебаный врот, беги!
Я пытаюсь. Один из серых совсем сокращает расстояние и приближается ко мне. Я слышу выстрел — совсем близко, уши закладывает и режет теперь не только в боку. Простреленная голень подворачивается, я падаю и прокатываюсь по земле, стёсывая лицо и колени. Данила бежит не оборачиваясь. Я вырубаюсь.
***
Просыпаюсь, ничего не вижу. Так тесно, что еле-еле могу пошевелить руками. Темнота в прямом смысле давит со всех сторон. Лицо, ладони и колени жжёт. Ногу как будто прострелили (так её и на самом деле прострелили...), боль оттуда разливается по всему телу. Холодновато. Надо было одеться теплее...
Приходится напрячь воображение, чтобы вспомнить всё, что произошло до этого, и понять — я движусь. Точнее, еду, потому что слышу грохот колёс. Значит, в багажнике...
Что делать, если за тобой погнались какие-то серые люди, подстрелили тебя, лучший друг тебя бросил, ты просыпаешься в движущемся багажнике, а тебе всё ещё нужно успеть на свидание с девушкой, которой грозит потенциальная опасность? — хороший вопрос.
Я пытаюсь размахнуться, чтобы ударить в крышку багажника локтем, но размахиваться просто некуда. Упереться тоже не получается.
В карманах ничего не чувствую — телефон с бумажником, значит, забрали. Продолжаю раскладывать себя на части, чтобы понять, что у меня с собой. Ухо что-то чувствует — наушник (каким-то чудом, он не выпал). Ну, хоть что-то. Вспоминаю инструкцию: «чтобы перейти к следующей композиции, дважды коснитесь датчика нажатия.»
Ну, буквально единственное, что я могу сейчас сделать — скоротать время в поездке. Но даже это будет сложно, с гибкостью у меня проблемы (самоотсос никогда не практиковал и не понимаю тех, кто так делает).
Извиваясь ужом и заламывая себе руку, я даже кричу от боли, но два раза дотрагиваюсь до чёртового наушника. «Вот так я развлекаюсь». Хах, удивительно подходящая песня... Хорошо, что не заслушанная.
Даже в такой ситуации я еле заметно двигаю головой в такт. В песне точно так же, как наяву, герой убегает от каких-то людей, но в итоге оказывается в багажнике (видений пока, почему-то, не вижу). Но в итоге-то он спасается, а я...
— Ой ты блин комик, Евгений Петросян...
Вдруг что-то ударяет в крышку багажника снаружи, и она прогибается, сдавливая меня. Яркая вспышка боли в ноге, я вскрикиваю. Машина ускоряется и начинает вилять. Я слышу звон ударов по металлу, словно кто-то бьёт по наковальне. Машина едет ещё быстрее и меня бросает из стороны в сторону, даже в тесном багажнике. Слышу стрельбу, потом глухие удары дерева о человеческое тело. Стрельба прекращается, машина резко тормозит и меня подкидывает, ударяюсь лбом.
Я замираю и перевожу дух. Что-то врезается в край багажника и проламывает его насквозь. Я вжимаюсь в противоположную сторону. Смятый металл, смятый металл, смятый металл, пока яркий свет болезненно не ударяет мне в глаза — образовалась дырка. Тут же в дырку залезло что-то плоское. Я слышу противный скрежет, и багажник отлетает куда-то в сторону.
— Рычаг!
Я слепну от яркого света, но по голосу узнаю Данилу.
— Ну чё ты разлёгся?
Глаза привыкают. Да, это действительно Данила, ухмыляющийся, с окровавленной и исцарапанной белой бас-гитарой в руках. В деке несколько дырок от пуль, нет уже двух колков из пяти, лак во многих местах потрескался и отлетел, оголив дерево.
— Это они за мной должны были гнаться, но перепутали. О тупые! Хотя, у них же глаз нету, над инвалидами смеяться грешно... — говорит Данила.
— И часто у тебя такое? — с раздражением спрашиваю я.
— Да каждый день! И не только такое бывает. С утра просыпаюсь каждый раз, и думаю — блин, нифига себе, вот я развлекаюсь!
— Блять, вот почему ты за мной побежал, а не в клуб?! Мало ли что с ней там делают!
— Клуб на самой окраине города. — спокойно отвечает Данила.
— Ну а мы теперь вообще хрен знает где!
— На другой окраине. А машина нам зачем, думаешь?
Точно, машина. Я смотрю на машину — квадратное «БМВ» с гитлеровскими усами на радиаторе, прямо как из бандитских фильмов. Только не чёрное, а серое. И со вспоротой крышей, из которой, как изо рта, внутрь свисают окровавленные острые куски металла. Кабриолет.
Данила открывает дверь, кладёт бас и вытаскивает из машины серые трупы, по одному в каждой руке. Выкидывает за обочину.
— Поехали. Главное, не дёргайся, а то порежешься. — говорит Данила.
Мы едем 175 километров в час в городской зоне, положив на все возможные правила движения. Меня вдавливает в сиденье. Воздух скатывается внутрь по раскуроченной крыше и бьёт прямо в лицо. Сбоку маячит окровавленный металлический зуб. Нога болит. В ухе всё ещё играет «Вот так я развлекаюсь».
***
Останавливаемся через девять минут. Свет неонового прожектора «Хардкор» бьёт в глаза, мы на входе в клуб. Путь преграждает секьюрити — двухметровый верзила в смокинге с удивительно приятным лицом. Из переднего кармана пиджака торчит пистолет.
Данила кладёт ему на плечо ту руку, которой не придерживает бас-гитару:
— Привет, я постоянный клиент.
Секьюрити не двигается: — пропуск есть?
— Ты новенький? Меня и так все знают, нахера мне пропуск.
— Пропуск есть?
— Нет. — спокойно отвечает Данила.
— Двадцатка, и можешь проходить.
Я бы заплатил, но бумажник забрали.
Данила снимает руку с плеча охранника, залезает в карман, и кладет ему на плечо две десятирублёвые монеты. Смотрит также серьёзно, без смеха.
Охраннику шутка не нравится, он ударяет Данилу в живот так, что тот падает и скрючивается. Потом обращается ко мне:
— Чего рожа такая побитая?
— Упал. — отвечаю я.
Вдруг он тянется ко мне своими огромными пальцами. Я пытаюсь отстраниться, но не успеваю — он вытаскивает наушник, бросает его на землю и давит в труху берцем.
— Что это, прослушка?!
Там всё ещё играла песня Кирпичей. Не стоило этого делать.
Данила резко сменяется в лице — я впервые вижу его раздражённым.
— Берцы с костюмом — это очень плохое сочетание, — говорит он, делает полуоборот, захватывает бас в обе руки и со всей силы бьёт им в лицо охранника, уже замахивающегося на меня.
Его жирные губы цепляются за бридж и разрываются, а толстые басовые струны оставляют пять глубоких порезов. Нос раскурочен, всё лицо в крови, охранник ничего не видит и орёт.
Прежде чем он успевает достать пистолет, Данила ещё раз разворачивается и бьёт его басом, держась за гриф обеими руками. И ещё раз. И ещё раз. Охранник падает. К запёкшейся крови серых людей добавляется свежая.
Данила запрокидывает бас за спину.
К нам выходит большая женщина (больше охранника) в черном платье, и говорит:
— Извините за недоразумение, господин Смирнов. Я не знала, что вы пришли.
— Так ты действительно постоянный клиент? — спрашиваю я.
— Да. — отвечает Данила.
— Что будешь делать с царапинами?
— Перекрашу.
Женщина проводит нас внутрь.
Длинный кирпичный коридор с электрическим освещением, железная дверь с домофоном, как в подъезде.
Женщина набирает код и мы входим, светильники улыбаются кварцевым огнем, женщина куда-то удаляется. Сидящие в баре внезапно замолкают.
— Пойди к барной стойке, только медленно, и заломи руки бармену. У него пушка. — шепчет мне Данила.
Я слушаюсь. Медленно и хромая иду к барной стойке, пользуюсь тем, что бармен смотрит только за Данилой, быстро обхожу стойку и заламываю ему руку, ударяя головой о стол. Сам себе удивляюсь, как ловко всё сделал, несмотря на ногу — любовь придаёт человеку сил.
Пистолет лежит под стойкой, я беру его и приставляю к затылку бармена:
— Ничего не делай. Вообще ничего.
Бармен на удивление спокоен. Привык, видимо.
Данила видит, что я справился, кивает и идёт в самый центр, к самому освещённому месту клуба — к шесту. Он поднимается на платформу, затаптывая раскиданные деньги, кладёт свободную руку на плечо стриптизерше и говорит:
— Уйди, пожалуйста.
— Но...
— Уй. Ди. Пожалуйста.
Девушка слушается.
Данила снимает бас с плеча, наклоняет его к толпе и медленно обходит платформу по кругу, чтобы все успели рассмотреть. Красные пятна резко выделяются на белом фоне.
— Это кровь. Свежая. — говорит он, и достаёт из кармана махровую тряпочку.
Данила прислоняет тряпочку к деке бас-гитары, благодаря капиллярному эффекту она всасывает кровь. Он бросает тряпку под ноги и достаёт следующую. Все молча смотрят.
Чтобы почистить весь бас, потребовалось пятнадцать минут и пять тряпок, красными мокрыми комками валявшихся у Данилы под ногами.
Он наклоняется, берёт тряпку, сжимает её в кулаке так, чтобы кровь капала на пол, и кидает в зал. Делает так пять раз. Медленно, но не слишком. Все в клубе всё ещё молчат.
Данила показывает испачканные руки и говорит:
— Или вы показываете, где шатенка в белом пальто, или я делаю так с вами.
Настоящий друг познается в беде, — думаю я. — Если точнее, друг познается, когда твою девушку похищают какие-то клубные упыри, а друг весь в крови стоит у стриптизного шеста и угрожает убить их бас-гитарой.
Бармен подо мной впервые говорит:
— Пройдёмте, господин Смирнов.
Данила кивает, запрокидывает бас за спину и идёт к нам. Я поднимаю бармена, всё ещё прислоняя пистолет к его затылку и заламывая руку. Мы идём, остальные молчат. Я говорю Даниле спасибо, он снова кивает.
Тёмный угол бара — снова дверь с кодовым замком. Дальше — идущая вниз лестница, освещаемая кварцевыми фонарями. Спустя пять минут лестницы — снова железная дверь с кодовым замком.
— Ты знаешь об этом месте? — спрашиваю я Данилу.
— Нет.
Я сильнее давлю пистолетом в затылок бармена:
— Ты знаешь об этом месте?
— Нет. Только то, что сюда зашла девушка с мужчиной в длинном пальто. — спокойно говорит он, — Открывать?
— Нет. — отвечает Данила, — Нужно подумать. — он прислоняется к стене.
Я хочу наорать на Данилу, но ситуация достаточно серьёзная, чтобы не мешать ему думать.
— Открывай. — спустя три минуты говорит Данила.
Как только Бармен открывает, Данила настежь отворяет дверь свободной рукой и пинает бармена внутрь. Раздаётся выстрел, бармен падает.
Меня бьёт электрическим светом комнаты, но я заставляю себя привыкнуть и вижу мужчину в клетчатом пальто с пистолетом в руках и голую женщину на столе.
А.
Данила приседает, разворачивается и кидает бас-гитару в человека. Раньше он никогда так не делал. Она закручивается в воздухе, но человек отскакивает в дальний угол — бас ударяется о противоположную железную стену и падает на кафельный пол. Целёхонький.
Это даёт мне достаточно времени, я бегу к столу на колёсиках, хватаю его за ручку, и напрягая все жилы, качу к двери. Чтобы ухватиться обеими руками, убираю пистолет в куртку. Простреленную ногу режет, но кое-как можно потерпеть. Жгучие содранные руки тоже.
А. испуганно смотрит на меня и плачет чёрной тушью, мычит — у нее во рту кляп. Я мог бы разозлиться и выстрелить в человека в пальто, но я не идиот — времени и так мало.
Пока я это делаю, Данила берет труп бармена, и прикрываясь им, как щитом, бежит на человека в пальто, не давая ему выстрелить в меня. Маньяк несколько раз стреляет в щит, свободной рукой Данила подбирает свой бас и бьёт маньяка. Звук удара деревяшки о кафель, крупный кусок деки с треском отваливается.
Я успеваю докатить стол до двери, Данила видит это и бежит ко мне, держа в одной руке расколотый бас, а в другой бармена, прикрываясь им.
Маньяк в кафельном пальто ещё раз стреляет, на этот раз в меня, но попадает в уже простреленную голень. Повезло.
Наконец я с противным скрежетом металла о металл проталкиваю стол в проём, Данила бросает бармена, захлопывает дверь и упирается в неё спиной.
— Быстрее давай!
Я судорожно расстёгиваю ремни, которыми А. привязана по рукам и ногам. Вижу большие красные следы от них, остальное тело в порядке — это хорошо.
Маньяк ожесточённо бьётся в дверь и она прогибается, даже богатырь-Данила еле-еле удерживает.
Выдёргиваю кляп изо рта А., она издаёт слабый благодарный вздох и начинает терять сознание, думая, что я её понесу. Я даю ей пощёчину.
— Просыпайся, блядь, сама пойдешь, у меня и так нога дважды простреленная! — обычно я себе такой грубости с женщинами не позволяю, но сейчас не та ситуация.
Она вскакивает, я задом наперёд напяливаю на неё свою куртку. Мы начинаем бежать вверх по лестнице. Данила подпирает дверь кафельным столом, и тоже бежит. Пистолет вываливается из куртки и исчезает где-то внизу. И хер с ним.
Хорошо, что тут стоят подъездные двери — чтобы выйти, надо просто нажать на кнопочку.
Все молчат и уступают нам дорогу, мы выбегаем из клуба, уже ночь. Нашу машину угнали - не повезло. Откуда-то, рядом находится спуск в метрополитен, судя по всему, заброшенный. Повезло.
Мы бежим туда: босоногая А. без штанов (и трусов тоже) в моей куртке Адидас, Данила с окровавленными руками и обрубленной бас-гитарой наперевес, и одноногий я со стёсанным об асфальт лицом, повисший на плече у Данилы.
Как от крутых музыкальных трипов я скатился к дешёвому боевику? Женщины. — думаю я.
— Смешное расстояние — четыре электрички. — говорит запыхавшийся Данила.
Часть 3. Вот мой кулак
Мы бежим уже долго. Не знаю сколько точно, но долго. Тоннель достаточно узкий, А. бежит немного впереди нас с Данилой. Всё вокруг залито тёмно-серым туманом, так что почти ничего не видно и о здоровье А. я могу судить только по её колыхающейся филейной части. Более чем неплохо. По бокам что-то раздражающе гудит. Все мы тяжело дышим, я тяжелее всех. Повезло хоть, что в заброшенном тоннеле есть освещение — совсем тусклый, спрятавшийся в тумане и как будто мёртвый, очень-очень тонкий полумесяц и ощутимые физически, но почти невидимые звёзды. Очень холодно, чувствуется ночь. Как же тут противно пахнет, как будто ртутью... (да, я нытик, но сегодня я заработал на своё право поныть).
Надеюсь, поезда тут не хотят...
В метро и так установлены дурацкие рельсы, так тут они ещё и водой залиты по щиколотку. Холодной, мутной, затхлой водой. Мне жаль А., ей, должно быть, очень неприятно бежать босиком. К её чести — она не жалуется.
Я даже скорее не бегу, а прыгаю на одной ноге, опершись о плечо Данилы. Помню, когда-то слышал на уроке литературы, как какому-то мужику разрезали пятки и напихали туда соломы. У меня сейчас полная голень соломы. Содранные колени неприятно сгибать, руки и лицо жжёт, но это уже мелочи.
Естественно, я понимаю, что замедляю всех, поэтому ору А. бежать ещё быстрее, впереди, не обращать внимания на нас. Она отказывается.
Меня очень напрягают еле слышные, быстрые, хлюпающие шаги где-то сзади. Звучат они не настолько далеко и тихо, как хотелось бы. Не знаю, обострились ли мои чувства из-за боли, или из-за критической ситуации, но я точно могу сказать — там три пары ног. И бегут они раза в полтора быстрее нас. Если подумать, гнались за нами четверо, а Данила убил только двоих...
Данила, скорее всего, тоже слышит шаги, поэтому напрягает все свои жилы, чтобы бежать как можно быстрее и тащить меня. Бас он не бросает, и думаю, правильно.
А. шагов не слышит, и хорошо. С того момента, как мы забежали в туннель, никто не сказал ни слова.
О стенку тоннеля ударяется какой-то камешек. А. пугается. В нас стреляют. Значит, туман — это не моё, или, по крайней мере, не только моё видение, и только что он сослужил нам добрую службу.
Шаги ближе, камешков летит больше. Целиться, понятное дело, в таких условиях невозможно, тем более на бегу, так что стреляют в нас наугад. И откуда у них столько патронов... Нам ничего не остаётся, кроме как просто бежать. Куда выходит этот тоннель — никто из нас не знает.
— Тут зигзагами не побегаешь, да? — прерывисто говорю я.
Данила не отвечает.
Почему-то, на меня накатило очень шутливое, суицидальное настроение. Все серьёзные такие, молчаливые... Я бы не отказался сейчас чего-нибудь послушать и вызвать «видений», но охранник в клубе сломал наушник.
— Лишь бы мы проснулись с тобой в одной постели! — ору я А.
Она поворачивает ко мне голову, но ничего не говорит. Бежим дальше. Нога болит.
Хлюпающие шаги ещё ближе, камешки врезаются в деревяшку баса, который Данила тащит на спине, как плащ или мешок Санта-Клауса.
— Знаешь!, — ору я А., — ты моя вторая в жизни любовь! С первой у меня не было никаких шансов! На самом деле, я всегда мечтал, чтобы мне представилась возможность спасти её! Защитить от маньяка с ножом, гопников, или что-то такое! Пусть даже мне вырежут глаз, воткнут нож в руку, или изобьют до полусмерти и я окажусь в больнице! Главное, что она непременно будет меня навещать, как и её батя, который непременно зауважает, пожмёт руку! Тогда она точно влюбится в меня, ну как тут не влюбиться?! Главное, чтоб меня совсем до смерти не забили, а то в чём тогда смысл... — у меня еле-еле хватило дыхания, чтобы сказать всё это на бегу. — Как думаешь, странно желать для своей любви нападения маньяка или гопников?!
А. снова на секунду поворачивается и ничего не говорит.
— Знаешь в чём отличие с тобой?! Ну же, обернись!
Она оборачивается.
— В случае с тобой я согласен и на забиение до смерти!
Я вижу на её лице страх и улыбаюсь. Значит, чувства взаимные.
Лицо Данилы становится очень странным.
Пока я говорил всё, что говорил, шаги стали звучать совсем близко, а камешков стало очень много. Они по-прежнему не попадают в нас. Если пользоваться литературными штампами и называть это дождём из пуль, то туман — это наш зонтик. И многострадальный бас Данилы тоже зонтик, конечно же.
Но оба зонтика дырявятся. Чем дальше мы бежим, тем реже становится туман. Месяц совсем исчез, а звёзд почти не осталось. И даже запах ртути выветрился. Я оборачиваюсь и вижу редкие, еле-еле высовывающиеся из тумана, грязные, поколотые бежевые и коричнево-рыжие квадратики, похожие на мелкую советскую плитку. Это пальто маньяка. Честно — мне становится страшно.
Плечо Данилы, за которое я держусь, начинает трястись. В него попали камнем, на миллиметр ниже моего указательного пальца. Данила не стал бежать медленнее.
— Думаю, скоро рассвет. — говорит он, явно обращаясь ко мне, а не А.
— Что?
— Рассвет скоро.
— А, может быть. Месяц ушёл.
Мы бежим дальше, туман ещё реже. Нога болит. Кафельных квадратиков становится больше, а по бокам от них появляются какие-то серые пятна. Данила толкает меня вперёд так, чтобы я всё ещё держался за него, но бежал чуть впереди. Камешек врезается ему в поясницу. Темпа он не сбавляет.
— Знаешь, что я скажу тебе, бро? — говорит он.
— Ты никогда не называл меня так.
— С этого момента буду. Мы Рыцари-Джедаи.
— Что блять? — мы все ещё бежим.
— Не придуривайся. Мы Рыцари-Джедаи, бро. — камешек ударяется в лопатку Данилы.
— Тебя тоже на странную хрень под конец жизни потянуло?
— Не придуривайся. Мы Рыцари-Джедаи.
— Да что я должен блять на это ответить?! — ору я.
— Ты знаешь, бро. Не придуривайся. — камешек в кисть, которой Данила держит бас-гитару. Он её не расслабил.
— Знаешь, в свои последние минуты я хочу говорить со своей девушкой, а не обсуждать с тобой эту хуйню.
— Она ещё не твоя девушка. Мы Рыцари-Джедаи, бро. — камешек в левое предплечье Данилы.
— В тебя палят, долбоёб, о чём ты?!
— Мы Рыцари-Джедаи.
— Завязывай!
— Мы Рыцари-Джедаи.
— Блять... Мы борцы со злом...
— Тёмную силу завяжем узлом.
— Нехорошие люди, разрази их гром.
— Получат по башне огненным мечом! — орёт Данила. Из моих глаз начинают катиться слёзы.
— Мы Рыцари-Джедаи, мы борцы со злом! — орём мы вдвоём, — Тёмную силу завяжем узлом! Нехорошие люди, разрази их гром! Получат по башне огненным мечом! — под конец мы орём уже так, что закладывает уши.
Пока мы бежим и орём, туман рассеивается окончательно. Тёмный, голый, скользкий тоннель с электрическим фонарём в самом конце. Под ногами — зелёная жижа, по бокам — гудящие провода, сзади — маньяк в кафельном пальто и два серых человека. Все трое с пушками. В Даниле сидит уже пять камней.
— Впереди стена! — кричит А.
— Какая стена?!
— Кирпичная, блять!
Вот и я вижу стену — рыжую, заляпанную застывшим раствором. Фигуры на расстоянии сорока метров.
— Бро. — обращается ко мне Данила, — Помни. Мы Рыцари-Джедаи. Сила рыцаря Джедай — это сила вселенной.
— Что помни-то? Нам и так и так всем троим подыхать. Её может ещё разделают или изнасилуют сначала.
А. не услышала.
— А вот и нет. Используй силу.
Я неожиданно понял, о чём он говорит:
— Для силы нужна музыка!
— Музыка будет. — Данила очень серьёзно на меня смотрит. В нём уже семь камней.
Я и это понимаю. Мы дошли до такого уровня взаимопонимания, что Данила знает, о чём думаю я, а я знаю, о чём думает Данила. Круче, чем в «Бойцовском клубе». Тайлер Дерден — кусок дерьма по сравнению с Данилой.
— Прощай, бро. Мы Рыцари-Джедаи. — говорю я.
— Мы Рыцари-Джедаи. — восемь камней.
Я хватаю А. за руку и бегу вперёд, к стене. Она пытается что-то сказать. Я не слушаю.
Данила снимает бас и вешает его на себя, на ремень. Исцарапанный, без трёх нижних струн, дырявый от пуль, вздувшийся от крови, без куска деки. Десять камней, пятнадцать метров.
Окровавленными пальцами он два раза дёргает четвёртую струну. И ещё раз. И ещё раз. Двенадцать камней, шесть метров.
— Все кто слушает эту крутую запись знайте инь и янь сошлись возникла замесь! — орёт Данила. Тринадцать камней, четыре метра. Мы бежим к стене.
— Все кто находится в этом чётком зале поднимите ваши руки и моргните глазами! — пятнадцать камней, два метра. Мы бежим к стене. Нога болит.
— Прокачивайте тему всё жирней и мощней, обойдёмся без соплей! Нам нечего терять кроме наших цепей! Поднимите кулаки, йоу, скажем эй! — Маньяк ударил Данилу в живот, но он не перестал играть. Плюс два камня. Я добежал до стены и размахнулся.
— ХЭЙ! ХЭЙ! ХЭЙ! ВОТ МОЙ КУЛАК! — орём мы вместе с Данилой, я бью по стене и из неё вылетает кирпич. Кожа на костяшках лопается. Похуй.
— ХЭЙ! ХЭЙ! ХЭЙ! ВОТ МОЙ КУЛАК! — я бью по стене, Данилу бьют в лицо.
— ХЭЙ! ХЭЙ! ХЭЙ! ВОТ МОЙ КУЛАК! — я бью по стене, Даниле стреляют в ногу.
— ХЭЙ! ХЭЙ! ХЭЙ! ВОТ МОЙ КУЛАК! — я бью по стене, Даниле ломают колено так, что оно вгинается внутрь.
— ХЭЙ! ХЭЙ! ХЭЙ! ВОТ МОЙ КУЛАК! — я бью по стене, Даниле крошат нос и простреливают плечо.
— ХЭЙ! ХЭЙ! ХЭЙ! ВОТ МОЙ КУЛАК! — я бью по стене, Даниле вгинают второе колено.
— ХЭЙ! ХЭЙ! ХЭЙ! ВОТ МОЙ КУЛАК! — я бью по стене, Даниле никак не могут попасть в голову или сердце. Мне в третий раз простреливают одну и ту же голень, из неё начинает высыпаться солома.
— ХЭЙ! ХЭЙ! ХЭЙ! ВОТ МОЙ КУЛАК! — я бью по стене, у Данилы две дыры в щеке. В мою голень попадают в четвёртый раз. Она меченая, что ли?
— ХЭЙ! ХЭЙ! ХЭЙ! ВОТ МОЙ КУЛАК! — я бью по стене, мои костяшки растрескались, как перепелиные яйца, у Данилы почти не осталось зубов.
— ХЭЙ! ХЭЙ! ХЭЙ! ВОТ МОЙ КУЛАК! — Данила булькает это кровью, которая выливается через щёки, мои кулаки стёрлись до костей.
— ХЭЙ! ХЭЙ! ХЭЙ! ВОТ МОЙ КУЛАК! — Данила тает под огнём пулемётов. Я хуячу кулаками в стену и плачу. Стена тоже плачет. Что-то течёт из неё и разъедает мои руки. Пахнет апельсинами.
— ХЭЙ! ХЭЙ! ХЭЙ! ВОТ МОЙ КУЛАК! — я бью по стене. Бас Данилы разломали пополам, струны полопались. Он падает на колени и шепелявит окровавленным ртом:
— ХЭЙ! ХЭЙ! ХЭЙ! ВОТ МОЙ КУЛАК!
Я тоже ору:
— ХЭЙ! ХЭЙ! ХЭЙ! ВОТ МОЙ КУЛАК!
А. помогает, вытаскивая из-под меня окровавленные кирпичи. Она тоже плачет. Если бы не плакала — бросил бы её под огонь и спас Данилу.
— ХЭЙ! ХЭЙ! ХЭЙ! ВОТ МОЙ КУЛАК! — Данила падает и перестаёт петь.
Сбоку от меня лежит груда красных кирпичей. На уровне моих рук в стене образовался проём, окаймлённый красным, словно расписная арка. Достаточно широкий, чтобы пролезть жирному двенадцатилетнему ребёнку. Я грубо пихаю туда А. В процессе мне в пятый раз попадают в голень. Нога болит.
Ставлю здоровую ногу, подтягиваю нездоровую и падаю внутрь. Пока падаю — теряю сознание. Пахнет апельсинами.
***
Что-то очень тёплое прижимается ко мне. Судя по всему, живое — оно дышит. Чувствую тяжесть во всём теле и туман в мозгу. Правую голень режет, но уже не так сильно. Пули как будто вытащили. Нога всё ещё болит.
Наконец, нахожу в себе силы открыть глаза, и вижу, что прижимается ко мне А. Она спит. Смотрю на свои руки — они забинтованы целиком и выглядят, как боксёрские перчатки. На костяшках кастеты из гипса. От ладоней пахнет апельсинами.
На журнальном столике лежит раскрытое письмо с признанием — то самое, ради которого пришёл Данила.
На полу валяется что-то несуразное. Я напрягаю глаза и вижу Фэндэр Джаз Бас Файв «Polar White». Только не белый, а розовый. Разломанный пополам, без нескольких колков, с лопнувшими, распушившимися стальными струнами, потрескавшимся в труху пикгардом и обгрызанной, дырявой от пуль декой. Весь в зазубринах, исцарапанный, и со стёртым лаком розовый полярно-белый бас.
Я плачу. За окном разгорается заря.
Ровный бег моей судьбы,
Ночь, печаль и блеск души,
Лунный свет и майский дождь
В небесах.
Альянс — "На заре".
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
