Рыцарь Северного замка. Часть 1. Сны и предчувствия

Предупреждение автора

Внимание, дорогой читатель!

Если вы ярый поклонник реализма, вам не стоит читать эту историю, дабы не разочароваться. Ибо всё, что найдёте вы в ней — сплошная выдумка!

Если вы обожаете фэнтези о гоблинах, эльфах и иже с ними, вам тоже не стоит это читать, ибо повесть моя — исключительно о людях ( да немного волшебства в придачу).

Ну, а если вы любите сказочные истории о благородных и отважных героях, а также о прекрасных принцессах… Если вам важны приключения, а вовсе не мораль в конце… Если вас пленяет очарование старины...

… Тогда я распахиваю перед вами двери и склоняюсь в глубоком поклоне.

Добро пожаловать в сказку!

Молитва рыцаря

Меч, горящий в небесах,

Ты несёшь в руке своей.

И Тебе неведом страх,

Ибо Ты — не из людей…

Над челом Твоим звезда,

А в другой руке всегда —

Чаша полная огня…

Я прошу: услышь меня!..

О Ты, Воитель! К Тебе взываю.

У смертной плоти предел бывает...

Так помоги же в моём Пути,

Дай новой силы вперёд идти!

Солнце скрылось за горой,

Ночь крадётся следом.

Горный кряж ночной порой

Страшен и неведом.

Озарён сияньем звёзд,

Через пропасть брошен мост…

Воет ветер ледяной

Над коварной крутизной!

О Ты, Воитель! К Тебе взываю.

У смертной плоти предел бывает...

Так помоги же в моём Пути,

Дай новой силы вперёд идти!

Ночью и при свете дня,

И в несчастье, и в бою,

Если дрогну, если я

На минуту отступлю —

Я молю, главу склоня:

Рыцарь ты и рыцарь я!

Внемли зову моему!

Мне не сладить одному!

О Ты, Воитель! К Тебе взываю.

У смертной плоти предел бывает...

Так помоги же в моём Пути,

Дай новой силы вперёд идти!..

Пролог

Mores cuique sui fingunt fortunam (лат.)

Каждому человеку судьбу создают его нравы.

______________

3932 год.

Месяц Единорога,

16 день.

Северный Замок

Над Замком нависло тяжёлое серое небо, обещая вскорости мокрый снег и слякоть. Безлистые тополя качали длинными ветками, то ли торопя тучи, то ли пытаясь их разогнать. Алое замковое знамя билось и трепетало на ветру, и белый сокол на нём будто взмахивал крыльями, порываясь взлететь.

Возле знамени, словно часовой, замер младший магистр эн Гарет де Мариньяс. Надменное красивое лицо сейчас было бесстрастным, как у куклы. Отороченная мехом шапка выглядела на его голове короной; наглухо застёгнутый плотный камзол щеголевато обтягивал торс.

Эн Гарет умел носить замковую форму, как никто, на зависть всем остальным и особенно — новичкам. Вот и теперь, на карауле у знамени, он казался этаким идеальным рыцарем, готовым хоть сейчас в бой, на защиту Замка. Левая рука, как предписано уставом, — на рукояти меча, правая — вдоль тела, взгляд — заморожено-служебный...

Гарвел покосился на него со своего места в строю.

К эн Гарету он испытывал далеко не дружелюбные чувства, да и магистр отвечал ему тем же. Хорошо хоть невмерная гордость не позволяла рыцарю снисходить до перебранки с асаваном. А Гарвел благодарил Скачущего, что удалось вырваться из-под начала этого гордеца.

«Вот эн Альфред — дело другое. Никогда не воротит нос, будто все остальные — ничтожества. К нему можно прийти и с вопросом, и просто поговорить. Всегда толково объяснит и подскажет, не фыркая, словно услышал заведомую глупость. Недаром же он — старший магистр».

Эн Альфред сидел за столом, кутаясь в меховой плащ от ледяного ветра, и, как и все, ожидал запаздывающего командора. Перед ним на красном сукне стола, прижатая тяжёлой доской, лежала стопка листов: то были заготовленные рыцарские грамоты. Рядом тускло блестела круглая массивная печать и чернильница в форме башенки, пока наглухо закрытая.

Теребя в пальцах завязки плаща с золочёными кистями, эн Альфред рассеянно смотрел куда-то сквозь строй асаванов.

Будущие рыцари стояли напротив него под высокими тополями. Каждый из них, как положено принимающим Посвящение, имел волосы ниже плеч, перехваченные на лбу кожаной лентой. Одетые лишь в рубашки и шоссы, с непокрытыми головами, юноши ёжились от холодного ветра и тайком переминались с ноги на ногу, опасливо взглядывая: не видит ли дежурный магистр?

— Стоять смирно! — донёсся до Гарвела очередной окрик. — Кто топчется? Замереть!

— Брр… Скорей бы уж… — прошептал сосед справа, длинноносый и худой Тьерри Вальен. — Промёрзнем насквозь.

— И то… — отозвался ему другой, стоящий за ним, кажется, Поль Дануан. — Я уже коченею… Где там командора носит?

Гарвел молчал, сдерживая бежавшую по телу мелкую дрожь. Совсем недавно разгорячённый испытаниями, он начал замерзать.

«И чего ждут? Или холод — ещё одна проверка?.. На выносливость? — подумал он тоскливо, украдкой сжимая и разжимая пальцы на руках и ногах. — Этак и зубы застучат, чего доброго, слова клятвы будет не произнести… Ну, наконец-то, слава Скачущему!»

Из дверей Главной башни показалась знакомая исполинская фигура, затянутая в светло-зелёную замковую форму. Командор эн Аннибал де Морнибанд. Широко шагая, он подошёл к покрытому алым сукном столу, за которым сидел эн Альфред, кивнул эн Гарету, — и повернулся к асаванам.

— Приветствую вас, юные орлы! — заговорил он ясно и отчётливо. Все взгляды вмиг впились в суровое, обветренное лицо командора, в тёмные глаза под широкими чёрными бровями. — В этот день, пусть не самый солнечный, вы расстаётесь со званием учеников и вступаете в ряды защитников Замка. Те из вас, что с успехом прошли испытания...

Все замерли, стремясь не упустить ни единого слова: для каждого сейчас решалась его судьба. В выражении лица и глаз читался один-единственный вопрос: выдержал ли я Экзамен? Допустят ли до принесения Клятвы, или придётся сгорать со стыда под насмешками товарищей?

— … могут с уверенностью сказать, что сумеют одолеть и трудности службы, и врага, коли выпадет судьба сражаться. Посвящение примут… — спокойно продолжал эн Аннибал, словно не подозревая о сомнениях и муках в душах асаванов. Развернув перед собой длинный список, он начал неспешно оглашать имена счастливчиков. — … Луи д’Абеляр, Огюст де Балле… Поль Дануан, Клод де Жильер...

Названный делал шаг вперёд и замирал, становясь частью новой шеренги и оставляя позади своих менее удачливых товарищей.

Вот рядом поник длинный нос Тьерри Вальена: командор его не назвал, значит… Значит...

Гарвел напряжённо закусил губу, почти готовый к провалу.

Его фамилия в середине списка, и ждать до неё целую вечность!

Какая-то часть его существа успела представить, что это имя пропустят, и заранее переживала, рисуя будущее в самых мрачных красках.

«Да, конечно, пропустят! Кто я для них такой? Не тягаться сыну всадника с маркизами да графами...»

Дыхание сбивалось, то замирая, то учащаясь, а громкий стук сердца, казалось, отдавался в ушах.

Он не услышал, как его назвали. Просто стоявший слева толкнул плечом, и Гарвел одурело шагнул вперёд, вровень с теми, кого вызвали раньше.

Огласив имена до конца, командор небрежно бросил свиток на стол. В руках его появился длинный, сверкающий меч с золотой полоской вдоль лезвия.

— Именем Скачущего начинаем Посвящение! А ну, кто первый выйдет принести Клятву Воителю?

Юноши переглядывались. Идти впереди — дело всегда нелёгкое. Каждый боится осрамиться, сделать или сказать что-нибудь не так, а пуще того — не ответить на каверзный вопрос, который по традиции обязательно зададут.

Эн Аннибал хитро прищурился.

— Гхм… Коль все молчат, придётся мне самому выбрать счастливца. Александр Победитель, как вы знаете из истории, посылал впереди войска отряд государевых всадников. Так пусть же нынешнее Посвящение откроет потомок тех славных смельчаков. Гарвел Кристон!

— Да, альд командор! — отозвался тот и с бешено колотящимся сердцем пошёл к столу. Ему повезло: не споткнулся, не упал, как это случилось в прошлом году с другим асаваном, и уставно встал, замерев на месте. Пока он трепетал от происходившего, веря и не веря, что это его вызвали первым, вышколенное тело само выполняло положенное.

— Асаван Гарвел! Как зовут твой меч?

Простой вопрос заставил потеряться.

Он сам выбрал имя для меча, и теперь опасался насмешек и нареканий.

— Горящий Свет. — Он постарался произнести это твёрдо, но ладони мгновенно вспотели от волнения. Сейчас точно скажет: ничтожный! как посмел равнять себя с самим Скачущим?!

Но голос командора остался спокоен. Если он и был удивлён, то виду не подал. Но хотя бы не рассердился, и это успокаивало.

— Почему два слова вместо одного? И почему именно Горящий Свет, а не что-либо другое? — поинтересовался эн Аннибал.

Гарвел не знал, что ответить. Но и молчать перед лицом командора не представлялось возможным.

Чувствуя, как начинают гореть щёки и уши, он заговорил сбивчиво и вовсе не по уставу:

— Э… Альд командор, я смотрел его клинок на свет у окна, ну и… Мне показалось, что меч сияет сам по себе, как будто горит. Вот я и назвал… Вы не подумайте, я не сравниваю!

Эн Аннибал пронзительно глянул на него из-под чёрных бровей.

— Поменьше думай о глупых страхах, асаван Гарвел. А теперь отвечай: что для тебя рыцарство? Как ты собираешься служить Скачущему?

— Так же, как вассал служит своему сеньору, — выпалил Гарвел заготовленный ответ.

Командор опять окинул его зорким взглядом.

— И как ты это представляешь?

Гарвел вновь смешался. Что ответить на такой вопрос? Фраза из учебника казалась красивой и уместной. Чего же от него требует эн Аннибал?

— Головой думать надо, асаван Гарвел, а не повторять чужие слова, — усмехнулся командор уголком рта. — Каждый служит Воителю, да не для всякого Он — сеньор. Помни же об этом! А теперь — на колени!

Едва опустившись на одно колено, он почувствовал на плече прикосновение тяжёлого командорского меча.

«О Великий Керу, это правда! Я посвящён!» — возликовала его душа.

— Асаван Гарвел, — торжественно объявил эн Аннибал, — отныне ты отдан Воителю на служение! Произнеси Клятву перед магистрами — и получи меч и плащ.

***

Пятнадцать лет назад

3917 год.

Месяц Крылатого,

13 день.

Кайеркан

Зал Тысячи Свечей сиял золотыми колоннами и блестящими узорными арками из листьев и звёзд, которые возносились одна над другой до самого сводчатого потолка. Немыслимое кружево казалось созданием сумасшедшего зодчего; бросая вызов силе земного притяжения, оно грозило рухнуть на головы неосторожных… и всё-таки сотни, тысячи лет оставалось незыблемым. Так же, как и чёрно-мраморное кресло под алым балдахином. Сейчас оно пустовало: грозный владыка Тёмных совсем недавно отправился на Веларею навестить мать. А может, и развлечься, кто его знает?

«Не так-то весело жить в мире, где Светлые боги захватили все владения, а нам остались только эти горы», — угрюмо подумал Иктар. В последнее время он предавался мрачности с каким-то упоением. И то сказать: когда тебе, юному и полному честолюбивых надежд, вдруг приказывают жениться, радужное настроение бесследно испаряется. А попробуй не подчинись — сразу припомнят все твои грехи и проступки, начиная с самого младенчества!

Он покосился на свою невесту. Вот уж вылитая кукла! Чистенькая, белокожая, с покорным, ничего не выражающим взглядом. Ярко-рыжие блестящие волосы словно светятся изнутри, но ему почему-то кажутся стеклянными. Платье белое, ажурное, на тонкой шейке — плетёное ожерелье из тончайших серебряных нитей, и такая же невесомая диадема — на гладкой, будто прилизанной головке. Иктару это напоминает блестящую паутину. А сама девчонка (язык не поворачивается назвать такую женщиной!) — бледная, анемичная, будто фарфоровая. Посадили — сидит, хлопает лиловыми глазами; позовут — встанет, поклонится, залепечет выученные слова… Мерзость! Да ещё эти крылья у неё за спиной: нежные, хрупкие, с трогательными розовыми прожилками… Фу!

Он не любил крылья; старшие братья часто дразнили его Бескрылым, отпуская шуточки насчёт его имени. Иктар значило «летящая звезда», и для братьев это всегда был повод сострить. А стоило ответить им резкостью — дело немедленно заканчивалось побоями. Дать сдачи Иктар не мог, слишком неравны были силы, а жалоба отцу часто грозила ещё худшими неприятностями. Приходилось смиряться и терпеть, молча проклиная ту человеческую уродину, которая так необдуманно произвела его на свет.

Иктар с неприязнью посмотрел на отца, которого, в отличие от него, так и распирало довольство, едва прикрытое маской угодливости. Ну, ещё бы: сам господин джайбэнг соизволил отдать в жёны его сыну раскрасавицу дочь! Заключён важный союз между двумя знатными родами.

«Да будь он проклят, этот союз!»

Иктар отвернулся от невесты и со скучающим видом принялся разглядывать гостей. От гула их голосов зал походил на гигантский улей, а ветер от машущих перепончатых крыльев грозил погасить свечи. Будь воля Иктара, он находился бы сейчас далеко отсюда. Но в том-то и заключалась беда, что никто этой воли ему давать не собирался!

Он ещё раз скользнул взглядом по разномастной толпе гостей, как вдруг заметил возле одной из колонн бескрылую женскую фигуру.

Иктар всмотрелся внимательнее.

Лучи тёмных звёзд! Такой красоты не могло существовать.

Не здесь, не под этими сводами. Какое лицо! Нежное и лукавое, оно влекло к себе так же, как луговой клевер манит запахом пчелу; в нём одновременно уживались и небесная чистота, и соблазнительная греховность. Улыбка этой женщины обещала блаженство и невозможным образом предназначалась ему!

Он встал и, пользуясь тем, что гости начали танцевать, пошёл к загадочной незнакомке.

Которая по странному совпадению тоже не имела крыльев.

Фарфоровая невеста осталась сидеть одна, но это нисколько не волновало Иктара. Даже гнева отца он сейчас не боялся, хотя тот наверняка рассердится за такое самовольство.

Пусть! Ничто не существовало для него в эту минуту, кроме ласковых тёмно-синих глаз и тонких пальцев, кокетливо игравших золотистой прядкой у виска. Казалось, от распущенных волос женщины исходило мягкое свечение, медленно стекавшее по жёлтому шёлковому платью и парчовой накидке с кружевом по краям.

Приблизясь к ней, Иктар молча припал на колено, целуя подол длинного платья и руку, унизанную кольцами. Потом поднялся и, взглянув прекрасной в лицо, увидел, как она прижала палец к губам.

«Молчи! — требовал этот жест. — Не нужно слов».

«Пойдём!» — Незнакомка поманила его за собой и, взяв за руку, увлекла в тень за колоннами.

И он подчинился ей, хотя обычно люто ненавидел склоняться перед кем-либо.

Они миновали лестницу и длинный коридор, и наконец, очутились в каких-то пышно убранных покоях. Тогда, опустившись на бархатное ложе с цветастыми подушками, незнакомка впервые заговорила.

— Как тебя зовут?

— Иктар Ксанрой. А как...

— Не спрашивай о моём имени, — перебила она. — Просто скажи: зачем ты пошёл со мной?

Он растерялся.

Она ведь сама звала!.. Или он ошибся? Кто поймёт этих женщин?

— О, госпожа, ты так прекрасна… Где я найду слова, чтобы описать твою красоту?..

Она покровительственно улыбнулась.

— И не надо. Иди ко мне, беловолосый мальчик. Я сделаю из тебя мужчину.

Ей не пришлось повторять дважды.

Иктар скользнул на ложе, и их губы слились в пьянящем и яростном поцелуе. Его руки сладострастно сжимали и гладили, дыхание сбивалось, превращая всё его существо в одно желание: обладать!

Внезапно она мягко оттолкнула его.

— Довольно! Теперь я верю в твою искренность. Но сможешь ли ты быть со мной до конца? Найдёшь ли в себе силы пойти против всех? Ради меня одной?

— Да! — прошептал он исступлённо. — Моя богиня! Да! Да! Да!

Победно усмехаясь, женщина взмахнула рукой, убирая одежду с помощью чар.

Иктар замер, восхищённый и ослеплённый её наготой.

Крепкие загорелые руки обвили его шею, увлекая на ложе, а возле уха раздался приглушённый горделивый смех:

— Теперь ты станешь служить мне, Изольде Диамаре. Отныне ты мой, мой навсегда!

Глава 1. Бокал вина

Месяц Единорога,

16 день.

Северный замок

Вечером дня Посвящения в Замке был устроен традиционный пир в честь молодых рыцарей. В большой трапезной, что в Главной башне, за накрытым столом в виде огромной буквы Г собрались все пятнадцать магистров во главе с командором, а также часть конноров из тех, кто не находился на карауле или в разъезде. Блюда к столу приносили слуги и юные пажи, за стульями стояли оруженосцы, готовые по знаку своего господина налить вина или подать полотенце. На небольшом помосте устроились флейтисты и трубачи, услаждая слух пирующих приятной музыкой, а вдоль стола ходили, гримасничая, два пёстро одетых шута, соперничая меж собой за внимание рыцарей.

Виновников празднества разместили за отдельными столами, расположенными на таком расстоянии, чтобы можно было свободно говорить друг с другом, не боясь помешать беседе старших.

Здесь сидели и те, кто сумел пройти Посвящение, и те, чьи имена не попали в список счастливцев. И каждый, не слушая другого, спешил поделиться своим горем или радостью.

Вместе с Гарвелом за столом находилось ещё пятеро юношей, проходивших Посвящение в одной группе с ним: Дануан, де Жильер, де Балле, Оливье де Рэй, д’Абеляр и Тьерри Вальен.

Гарвел не участвовал в общей беседе.

По правде говоря, он мало кого знал из этих парней, встречаясь лишь на занятиях или на общих тренировках. Да и не тянуло его ни с кем на те доверительные, почти братские отношения, из которых может вырасти крепкая мужская дружба. Он оставался чужим для этих отпрысков богатых и знатных семей, и в свой адрес чаще слышал от них насмешки, чем доброе слово. Горький опыт прошлых столкновений заставлял держать язык за зубами, отмалчиваясь даже на самые откровенные подначки, хотя порой бывало нелегко удержаться от удара кулаком или ответной колкости.

Впервые он познал настоящее унижение именно здесь, в Замке, когда после смерти эн Джеба пришлось учиться в группе эн Гарета. Младший магистр признавал право на уважительное обращение только за теми, чей род насчитывал несколько поколений знатных предков. А такие, как Тьерри Вальен, сын простого рыцаря, или он, Гарвел, по мнению эн Гарета, должны быть благодарны уже за то, что их терпят здесь, как безродных дворняжек.

Сколько же раз приходилось доказывать свою правоту и честь в драке с кем-нибудь из этих заносчивых знатных петухов, а потом размазывать по лицу слёзы и кровь, сидя в тёмном холодном карцере, и знать при этом, что твоим недругам ничего, кроме шутливого выговора, не будет — эн Гарет слишком благоволил к своим любимцам...

Быть может, однажды Гарвел сломался бы и ушёл, оставив всякую мечту стать рыцарем, не узнай случайно обо всём командор. Эн Аннибал приказал выпустить его из карцера, а потом — невиданное дело! — взял в личные ученики, в нарушение устава Северного замка, по которому командор асаванов не обучает. Разумеется, особой ласки от него тоже не увидишь, а на занятиях и тренировках эн Аннибал мог и вовсе привести своей строгостью в отчаяние. Но зато он никогда не позволял себе насмехаться и унижать и если наказывал за проступок, то это была справедливая кара, а не пустое желание показать свою власть.

С тех пор Гарвела начали считать любимчиком командора, да и трогать стали реже, поскольку эн Аннибал не церемонился с драчунами и спуску за знатное происхождение никогда не давал.

Но сегодня его почти не задевали: каждого бывшего асавана волновала собственная судьба, и юноши наперебой делились своими планами.

— … Вот у меня дядя в эльфиерах служит, — громко хвастался рыжий, как лис, де Балле. — Если попрошу, так переведёт к себе в Эльфарц.

— Фи, в пустыню — песок глотать! — презрительно сморщился де Жильер, — Вот я попрошусь к каделланам; в Ор-Айлере, говорят, богатый Замок, целый дворец. И недурных девок можно в городе подцепить. А у вас в Эльфарце...

— Ну, насчёт этого самого, так у эльфиеров и женщины служат! — попытался возразить тот, но де Жильер тут же перебил:

— Ха, насмешили! Вы к ней полезете, а она мечом — вжжик!

— Вы лучше меня послушайте! — перебил д’Абеляр, — Отец обещал меня в столицу устроить, там у нас родственник при дворе. Самому королю представит!

— Врёте и не краснеете, — фыркнул де Балле. — Какой ещё родственник?

— А вот и не вру! Младший брат матушки, у короля Ренгильта егерем служит.

— Вам-то всем хорошо, — проныл Тьерри Вальен, уныло глядя в пустой бокал. Единственный из всех, он почти не притронулся к блюдам — настолько переживал провал экзамена. — А вот мне-то как быть? Только в оруженосцы теперь… Платить ещё за один год мой отец не хочет...

— Ладно тебе, и в оруженосцах походишь, — оборвал сидевший рядом с ним Дануан. — Не порти нам веселье своей постной рожей. Пей!

«А если бы я провалил испытания?! — испугался вдруг Гарвел. — Страшно и представить! Где бы мы взяли деньги на пересдачу экзамена?.. Серебряные орланы на дороге не валяются. Отец за картины получает всё меньше. А коли продать половину урожая, в Кристэ бы голод начался...»

Додумать ему не дали.

К их столу упругой кошачьей походкой подошёл незнакомый красивый парень. Невысокий, изящный и гибкий, словно танцор, он был смугловат и темноволос, с нежной, точно у девушки, кожей. Тёмно-каштановые пряди необычно короткой причёски падали на странные глаза: чуть продолговатые, желтовато-карие и какие-то… дикие. Незнакомец смотрел чуть исподлобья, и от этого взгляд казался злым, как у хищного зверя.

Оглядев сидевших с нехорошим прищуром, юноша вальяжно процедил:

— Эй, Дануан, своих не узнаёте?.. Потеснитесь, дайте посидеть с вами в компании.

Тот поспешно уступил ему стул, а Луи д’Абеляр вежливо улыбнулся:

— Мы рады видеть вас, Рене де Люксен. Как прошло ваше Посвящение?

Красивое смуглое лицо парня исказилось злобой.

— Будто не знаете, д'Абеляр!.. Отец совсем спятил, не допустил к Посвящению. Какую-нибудь шваль в списки обязательно внесёт, а родного сына… — Он заскрипел зубами. — Ну, я ему припомню ещё… Попляшет мой папаша, вот увидите!

«Так это же сын эн Альфреда! — ахнул про себя Гарвел. — Как же я сразу не понял?»

И он невольно посмотрел туда, где старший магистр негромко беседовал с командором, задумчиво вертя в руках серебряный кубок. Пламя свечей играло на гравированных боках сосуда и ярко освещало доброе лицо эн Альфреда. Отсюда нельзя было разобрать цвета глаз, но Гарвел и так помнил, какие они: глубокой ночной синевы, в которой плавала лёгкая грусть, даже если магистр улыбался. А улыбка всегда так и лучилась добродушием, отчего хотелось исполнить всё, что бы ни велел этот человек. Магистр никогда не грубил, оставаясь одинаково вежливым как с равными себе рыцарями, так и с асаванами. Когда же он пел, душа Гарвела, будто на крыльях, устремлялась вслед за его высоким, переливчатым, словно флейта, тенором...

Как мог у эн Альфреда вырасти такой сын, как Рене де Люксен, похожий на него так же мало, как дикий волчонок — на верного домашнего пса?

Де Люксен, видимо, почувствовав любопытство Гарвела, вдруг обернулся — и смерил его пристальным нехорошим взглядом. А потом неожиданно крикнул:

— Эй, а ты почему не пьёшь с нами?.. Или господину без сапог зазорно выпить вина в нашей прекрасной компании?

Гарвел сверкнул глазами:

— Может, я и без сапог, а вот вы, сударь, без вежества. И я сам решаю, с кем и когда мне пить.

Рене недобро сощурил глаза.

— На кулак нарываешься?.. Или место своё забыл? Так я напомню! — И вдруг, схватив бутыль, наполнил бокал Гарвела доверху, и зачем-то ещё провёл рукой над самым краем. — Если не выпьешь, я тебе это вино за шиворот вылью. Пей, собака!

— Не стану! — Ответная злость уже поднималась волной, и приходилось напоминать себе, что они не одни, а перед лицом всего Замка.

Быть может, де Люксен и рассчитывает, чтобы он опозорился, ввязавшись в драку на глазах у самого командора?

Однако сдерживать гнев становилось всё труднее; дыхание учащалось, а кулаки сжимались всё крепче… Так и подмывало дать как следует в эту желтоглазую рожу!

Остальные с интересом следили за ними, отпуская колкие замечания в его адрес.

— Опьянеть трусит!

— Няньку свою боится!

— Не бойся, мальчик, мы ей не скажем!.. Ха-ха-ха!

— А девушек обнимать и это самое… она тебе тоже запрещает? — под общий смех спросил Клод де Жильер.

— Какое обнимать, ему и целоваться нельзя! — выкрикнул де Балле, вызвав у остальных новый приступ хохота. — А то нянька в угол поставит или сладкого не даст.

— Бедный мальчик… — притворно пожалел светловолосый Оливьер де Рэй и протянул отодвинутый бокал. — На вот, выпей за командора!

— Да, пей давай! — зло приказал де Люксен. — А то сидит такой и настроение портит… И чем ты угодил моему отцу, что он тебя в списки добавил?.. Сына единственного не пожалел, а безродного всадника уважил. Тоже в любимчики записал?

— Пей! Пей! — надрывались остальные.

И стало ясно: просто так уже не отвяжутся.

Гарвел со злым прищуром посмотрел в желтоватые глаза своего нового врага — и взял предложенный бокал, в котором плескалось золотистое вино. Он выпил залпом, чуть не задохнувшись от крепости напитка. Рот и горло обожгло как огнём, а в голове вдруг стало неожиданно легко и весело.

Он запоздало сообразил: в вино что-то подмешали. Только когда успели, ведь Рене наливал из общей бутыли...

— Вот так-то лучше… — прошипел, сверля его ненавидящим взглядом, де Люксен, но больше сказать ничего не успел.

К их столу приблизился эн Антонио, один из младших магистров, держа наперевес жезл распорядителя пира. Окинув пристальным взором каждого, он постучал жезлом по краю стола:

— Что здесь за шум?.. Вы на пиру у командора, ведите себя пристойно! Или попрошу вас покинуть трапезную!

В это время за большим столом оживлённо задвигались, и эн Аннибал, встав с места, начал говорить речь. Все замолчали, слушая командора; а он то поздравлял рыцарей с пополнением в рядах, то говорил о разбойничьих грабежах на большой дороге. Несколько раз в его выступлении прозвучало имя вожака «чёрных рыцарей» Бартоломе Корранго...

До Гарвела слова эн Аннибала доносились будто издалека. Яркий свет множества свечей внезапно потускнел, а потом распался на рой огоньков, кружащих по залу, словно мотыльки. Затем высокие стены трапезной вдруг сдвинулись с места — ни дать ни взять словно в медленном хороводе.

Это не могло быть действием вина.

В голове метнулась паническая мысль: «Неужели отравили? За что?!»

Внимание соседей по столу между тем переключилось на другую тему: юноши принялись обсуждать, кто и к какому магистру пойдёт под начало. До поры до времени на Гарвела никто не смотрел, и оставалось надеяться, что со стороны не так уж заметно, как ему плохо.

Он откинулся на спинку скамьи, судорожно сглатывая и стараясь подавить подступающую тошноту. Душу охватило отчаяние.

«О Владычица и Керу, ну почему так?»

Он закрыл глаза, чтобы не видеть раздражающее мельтешение огней, но цветные пятна огоньков продолжали его преследовать.

— Эй, Гарвел, ты чего? — донёсся голос Тьерри де Вальена. — Господа, посмотрите, ему, кажется, дурно!

«Бэнги косматые! — выругался он молча. — Только этого не хватало!»

Через силу открыв глаза, Гарвел медленно повёл головой, отчего стены зала пустились в пляс, и проговорил, с трудом выталкивая слова:

— Со мной всё в порядке. — Он попытался выпрямиться, но его тут же шатнуло.

— В порядке, как же, зелёный весь! — фыркнул Поль Дануан. — Слабак, а не рыцарь, куда ему служить!

— Вот пойдёт под начало старших, там его научат… — подхватил де Жильер. — А то позор, смотри, от одного бокала окосел!

— Да его тошнит!.. — захохотал д’Абеляр, — Эй, Гарвел! От родниковой капельки развезло?

Ответить не было сил.

Свет в глазах стремительно мерк, а в ушах тоненько зазвенело.

— Что, девица-красавица, вина никогда не пил? — раздался где-то рядом язвительный голос де Люксена.

— И вправду девчонка, хоть юбку дома не носишь? — это, кажется, де Балле… или Оливье де Рэй, уже не разобрать...

А потом свечи в зале разом погасли, голоса стихли — и наступила темнота.

***

Месяц Единорога,

16 день.

Потаённый сад

Ветви старых яблонь лезли в распахнутое окно, и листья на них трепетали от слабого ветерка. Ночная прохлада врывалась в комнату, освежая лицо, манила перекинуться зверем — да и побежать по тёмному саду, оставляя следы лап на влажной земле. Ветер приносил запахи, шептал о дикой свободе...

Гвендор встряхнул головой, приходя в себя. Не время приключений, нет. Он нужен здесь; нужен брату и миру. Поудобнее устроясь на подоконнике, он обхватил руками колени, продолжая всматриваться в темноту сада.

Сзади раздались шаги. Он не стал оборачиваться: и так ясно, что вернулся Люциус.

Некоторое время брат молчал, и в тишине улавливалось только его спокойное дыхание. Потом вполголоса произнёс:

— Гвен! Ты вправду уверен в этом парне?

«Неужели всё ещё сомневается? — подумал с улыбкой Гвендор. — Не доверяет моему выбору?»

А вслух сказал:

— Как в самом себе.

— Он слишком юн, почти ребёнок, — возразил брат, — может и не справиться с миссией. Зачем я только тебя послушал!

— Не бойся, Люк!.. Ты и сам выбрал бы Гарвела, будь он постарше, — повернулся к нему Гвендор. — Да, парень молод, но в нём есть крепкий стержень. Он не ринется очертя голову в ненужные приключения и сможет сохранить присутствие духа в самой тяжёлой переделке. Да и чужому влиянию не поддастся...

— Ты думаешь? Ему ведь семнадцать лет! — недоверчиво бросил брат. Прислонясь рядом к стене, он скрестил руки на груди, пристально глядя в глаза.

Гвендор безмятежно выдержал этот гордый, неукротимый взгляд.

Некоторое время они смотрели друг на друга в упор, пока Люциус не произнёс, хмуря чёрные брови:

— Откуда в тебе столько силы, Гвен? Будь на твоём месте смертный, немедля бы опустил взор. Даже мне требуется время, чтобы восполнить резерв, а ты словно… неисчерпаем.

Улыбаясь, Гвендор легко и ласково коснулся руки брата.

— Я — Целитель мира, не забывай. Мне даёт силы сама Звезда. И я не могу оскудеть, ибо делюсь своей энергией с миром, а мир возвращает мне силы обратно. — «А ещё я не расходую себя на гнев, — подумал он. — Спокойствие и доброта — мой закон, и он непоколебим». И добавил примирительно: — Дай парню время, брат, люди мужают быстро.

Люциус в раздражении заходил по комнате.

— Но сколько ждать?.. Он только что посвящён… Я не могу доверить важное дело мальчишке! И как он сможет выстоять против перу-джианна?

Гвендор сдержанно рассмеялся.

— Похоже, ты не доверяешь даже собственным рыцарям. Чем они хуже перу-джианнов?.. И вспомни себя: ты победил Кайера в пятнадцать лет, разве не так?

Кай Люциус круто остановился.

— Я — звёздный, не человек! Мы всегда рискуем меньше, нежели люди. Сила Звезды вернёт нас к жизни там, где погибнет смертный. И каким бы твой протеже ни был, перу-джианн всё равно окажется сильнее. Ведь он демон. А этот Гарвел даже не маг!

— Значит, надо будет помогать парню в его Пути, только и всего, — пожал плечами Гвендор.

Их взгляды снова встретились, как два тренировочных меча.

Люциус устало махнул рукой.

— Лучше бы я сам придушил этого гада, чем бросать в бой другого вместо себя.

— А потом пришлось бы разбираться с Кайером — и подставить под удар весь мир? Ты этого хочешь? Надо уметь выжидать, как делают звери. Они мудры: затаиваются и ждут.

Брат испустил тяжёлый вздох и наконец сел в кресло, прекратив метаться по комнате.

— Ладно, убедил. Всё равно дело уже сделано. Мне удалось подменить порошок, которым хотели опоить Гарвела. Правда, ещё вопрос, чьё зелье безобидней — моё или этого Рене… — Он усмехнулся печально и жёстко. — Теперь твоя очередь, Гвен. Тяни его за ниточку, внушай… И да простит нас Звезда за эту жестокую шутку! Чем бы дело ни обернулось, парню по-любому не выжить.

***

Эн Аннибал сел на место и жадно отпил воды из большого кубка, предложенного Себастьеном. Седой камердинер застыл рядом, держа в руках поднос и всем своим видом являя образец вышколенного слуги.

— Зря вы так распинаетесь, альд командор, — вкрадчиво сказал сидевший напротив эн Гарет. — Никто не боится вашего Корранго, да и какую опасность, в самом деле, разбойник может представлять для Замка?

Эн Аннибал, сердито сдвинув брови, метнул на него раздражённый взгляд и сжал правый кулак, словно собираясь ударить по столу:

— Люди к нему уходят, а вы предлагаете мириться с этим?!

Магистр пожал плечами, поддевая на вилку ароматный кусок жаркого.

— Настоящие рыцари не пойдут к ватажникам. А те, что бегут из Замка — туда им и дорога!

— Мне каждый рыцарь нужен! И каждый асаван!.. — с юношеской горячностью возразил командор, чувствуя: этот разговор обернётся очередным приступом боли в груди. — Не могу допустить ослабления Замка. Любая брешь в нашей защите — это изъян в обороне Соколанской марки.

Эн Гарет — вот наглец! — проговорил со льстивой усмешкой:

— Альд командор, прошу вас, перестаньте представлять всё так, будто мы в осаде. В стране мир, и нашей марке ничто не угрожает.

«Хитрый ты лис, вот кто, — в сердцах подумал эн Аннибал, уже понимая: дальнейший спор может поставить его в неловкое положение. Небось, вся эта молодёжь считает своего командора выжившим из ума стариком. А эн Гарет уже и не скрывает самодовольства, что сумел сказать последнее слово в разговоре. — Молод со мной тягаться… Высоко метишь, да невзначай оборвёшься. А матёрый кабан зря клыком не ударит».

Вконец разгорячась, он хотел было ответить, как следует, но тут подал голос эн Алессандро.

Старейший среди рыцарей, тот собирался этим летом завершить службу и уйти на покой: как-никак, семьдесят лет — почтенный возраст. К тому же старый рыцарь в последнее время изрядно пополнел, не участвуя ни в разъездах, ни в тренировочных боях, поэтому двигался с трудом, а на его розовой лысине часто выступала испарина. Тем не менее эн Алессандро имел добродушный нрав и любил поговорить, особенно за чашей вина.

Вот и теперь он, что-то углядев в зале, принялся важно рассуждать, громко обращаясь к эн Аннибалу:

— Эхе-хе, что творится на белом свете… Вы только гляньте туда, мой командор!.. Какая молодёжь пошла — стыд да позор!.. То ли дело мы в юности: самое забористое дисардское с ног не валило, гуляли всю ночь. А утром — в караул, и трезвые, что твои стёклышки… А тут — тьфу! Пир только начался, а они уже под столами валяются.

— Кто?.. Где? — нахмурился эн Аннибал, пытаясь со своего места высмотреть непорядок в шумящем зале. — Эн Антонио!

— Вон там, мой командор! — указал старчески дрожащей рукой эн Алессандро.

— Позвольте, альд, — вмешался распорядитель пира, — я уже побывал там. Это один из посвящённых днём, эн… как его… Гарвен, что ли?

— Гарвел?!.. Не может быть… — Тревога подступила к сердцу. Отточенное годами чутьё подсказывало: парня могли опоить намеренно. Хотя бы для того, чтобы посмеяться и унизить.

Нет, сколько ни провозглашай среди рыцарей идеи братства и дружбы, Замок всё равно останется клубком интриг и соперничества… Слабого будут бить, непокорному — устраивать травлю, а гордого одиночку — выставлять на посмешище. И он, командор, хоть из кожи вон выпрыгни, ничего не в силах изменить в этой жестокой человеческой стае.

— Эн Альфред! — властно приказал он старшему магистру. — Пойдите и разберитесь, что произошло, а потом доложите мне. Эн Гарвел не мог напиться, я его хорошо знаю. И… если не ошибаюсь, там ваш сын.

«А где Рене, там всегда жди неприятностей», — добавил он про себя. Но вслух говорить не стал; ни к чему лишний раз бить по больному.

Эн Альфред по-уставному кивнул и отправился выполнять приказание.

***

Юноши оживлённо болтали, с молодым аппетитом опустошая тарелки. От жаркого из телятины и печёных перепёлок на глазах оставались обглоданные кости. Большая бутыль в центре стола опустела уже на две трети, а веселья в разговоре явно прибавилось. Предметом беседы теперь, видимо, были девушки; по крайней мере, эн Альфред успел услышать, как один из парней, не жалея красок, расписывал телесные прелести некой Линетты.

Увидев старшего магистра, молодёжь немедленно примолкла.

Тот обвёл их медленным взглядом, неожиданно чувствуя себя старым рядом с этими молодыми петухами. Чуть задержался на лице сына и его дружках: Поле Дануане и Оливье де Рэе. Потом посмотрел под ноги: там, откинув руку в сторону, неподвижно лежал эн Гарвел.

— Что тут произошло? — произнёс эн Альфред ровным, ничего не выражающим тоном, кивая на лежащего. При этом он смотрел на Рене, чувствуя, как внутри собирается тёмная сила, и думал, как же командор прав в своих подозрениях. — Отчего он лежит на полу?

Переглянувшись, юноши, рассмеялись, и наперебой стали объяснять:

— Да напился, понимаете, эн Альфред?

— Какое напился, всего-то бокал выпил. Слюнтяй!

— Ему только чепчик носить… Ха-ха-ха!

Присев рядом с Гарвелом, эн Альфред нащупал у него на запястье пульс. Потом осторожно приподнял веко, потрогал влажный лоб… И нахмурился, полный сомнения и тревоги: парень явно опьянел не от вина.

— Да не беспокойтесь, к завтрашнему дню оклемается! — попытался уверить его кто-то из сидевших за столом.

Магистр поднялся, ощущая внутри тугую пружину гнева.

— Молчать! — приказал он негромко, но властно. — Вы конноры или презренный сброд?.. Если товарищу плохо, он ранен или в беде, ваш рыцарский долг — помочь, защитить и спасти. Тьерри Вальен, Оливье де Рэй!.. Возьмите эн Гарвела и отнесите в его комнату. Это приказ, и он не обсуждается. — Потом повернулся к сыну и кивком показал на дверь: — Выйдем поговорим.

Тот независимо передёрнул плечами, но всё же встал из-за стола; исподлобья глядя на отца, одёрнул форму и, повинуясь новому знаку, вальяжно пошёл впереди.

Эн Альфред шагал сзади, и думы его становились одна другой мрачнее.

Самое гадкое чувство — это когда единственный наследник не оправдывает возложенных на него надежд, и в глубоком стыде ты лишаешь его и той последней любви, которая ещё оставалась в сердце. И понимаешь — уже ничего не исправить: время упущено, сорные травы давно заглушили всё доброе и светлое, что когда-то было в том, родном тебе человеке. А этот, что стоит перед тобой, — родич по крови, но совершенно чужой по духу.

Когда они вышли в соседний пустой зал, магистр схватил Рене за плечо, тяжело дыша от сдерживаемого гнева:

— Признавайся, это ты его отравил?

Рене вырвался, злобно глянув, будто волчонок:

— Почему сразу я?!

— Я достаточно тебя изучил. Ты и твои дружки любите делать гадости за спинами старших. Да, вас трудно поймать за руку, но в этот раз ты не отвертишься. Войти ко мне в лабораторию мог только ты!

— Да? И как ты это докажешь, папаша?

Желтовато-карие глаза сына нахально прищурились. Он широко расставил ноги, чуть покачиваясь на месте и явно издеваясь.

— Мне нечего доказывать, говорить должен ты! — Тёмная ярость всё-таки взметнулась со дна души и, хлестнув Рене по лицу, отшвырнула на несколько шагов. Да, это было жестоко — применить к собственному сыну магическую пощёчину, — но иного выхода эн Альфред уже не видел.

Дориана слишком избаловала мальчишку после развода… Зачем только он дал согласие оставить ребёнка с ней?!

— Ну, что молчишь?.. Отвечай: какой яд ты стащил в моей лаборатории?

— Да ничего серьёзного, папа, — Рене явно не на шутку перетрусил. Бледный и дрожащий, он поднялся с пола, отряхивая форму. — Всего только щепотка порошка красавки...

— Красавки?! — Эн Альфред почувствовал, как катится по спине холодный пот. — Ты в своём уме?.. Второе имя этой травы — «посланница богов»… Она смертельно ядовита.

— Да успокойся! — Рене раздражённо дёрнул плечом. — Я же не хотел его убивать. Просто решил посмотреть, как этот выскочка будет кривляться и выделывать всякие штуки нам на потеху… Ну, ты же знаешь, как действует эта травка?

— Знаю, — жёстко ответил магистр. — И потому вход в лабораторию тебе отныне заказан. — Он нахмурился сильнее, вспоминая признаки отравления, виденные у Гарвела, а потом, шагнув вперёд, схватил сына за ворот. — Ты солгал!.. Это не красавка… От неё лицо краснеет, а у Гарвела бледное как мел. И удушья нет… Что за сонный яд ты ему подсыпал?

— Да пошёл ты к Кайеру, папаша! — злобно оскалился тот, рывком освобождаясь из захвата. — Что знал, я всё сказал!.. А тебе ещё припомню… как родного сына бить… и к Посвящению не допускать! Ты… я… — Он задохнулся, страшный и взъерошенный, и вдруг выкрикнул в лицо: — Я тебя ненавижу! Ты мне не отец!

Эн Альфред отшатнулся — столько гнева и боли звучало в порыве сына.

Он не успел ничего сказать, а парень уже быстрым шагом уходил прочь.

— Рене! — позвал магистр, — вернись!

Но тут же отчётливо понял: не вернётся. Что-то треснуло, сломалось в их отношениях уже давно. И сегодня была поставлена последняя точка.

Глава 2. Шёпот в ночи

Месяц Единорога,

17 день.

Северный замок

Широкая наезженная дорога уводила вперёд меж невысоких холмов, и ветер гнал по обочине волны из высокой травы. А вдали, там, где земля соединялась с небом, поднимались ввысь башни и шпили незнакомого города.

Сердце тревожно забилось при виде этой картины, и Гарвел прибавил шагу.

Дорога, вильнув, спустилась к большой реке и дальше побежала берегом, так что можно было видеть корабли, плывущие к огромной арке из двух круглых башен, стоявших по обеим берегам. Башни соединялись высоко висящим мостом, явно предназначенным только для стражи, и на их железных конусах реяли полосатые сигнальные флаги...

Как бывает во сне, мгновение — и город, только что казавшийся далёким, надвинулся громадой стен. А ворота оказались совсем близко, как говорится, рукой подать. Солнечный свет отражался от золочёных створок с вензелями и короной, а перед ними, скрестив алебарды, стояли грозные стражники в шлемах с золотыми гребнями и стальными нагрудниками. И каждый из этих стражей был выше на голову даже эн Аннибала, не говоря уж про Гарвела, чей рост едва достал бы до середины груди этих великанов.

У ворот нетерпеливо ждали люди — кто в повозках, кто в каретах, кто пеш, — и все смотрели, переговариваясь, на сомкнутые створки.

Гарвел вертел головой, изумляясь про себя обилию красок и лиц.

Вот подлетел верховой на породистой, порядком взмыленной лошади и начал было препираться со стражей, но в эту минуту где-то в городе ударили часы. Гулкий звон докатился раз, другой, третий… Пробило восемь — и ворота стали медленно отворяться.

Толпа глухо заволновалась, начала напирать, но строгий окрик заставил людей остановиться. А невозмутимые великаны принялись пропускать людей в город по одному...

Когда очередь дошла до Гарвела, светлобородый стражник задал ему тот же вопрос, что и другим:

— Кто ты такой и для чего прибыл в наш город?

Тот растерянно моргнул, не зная, как ответить, а исполин продолжал, протягивая широкую ладонь:

— Покажи свою дорожную грамоту!

Вот тут Гарвел испугался до дрожи в руках: роясь в поясном кошеле, он никак не мог найти своей грамоты, хотя точно помнил, что бумага была при нём. Во рту пересохло, по спине покатился холодный пот...

… и он проснулся.

Вокруг было тихо. Лёгкий полумрак разгонял дрожащий свет свечи, и Гарвел узнал свою комнату в Асаванской башне. В окно заглядывала бледная половинка диска Вестницы, заливая комнату косыми серебристыми лучами. Значит, до восхода солнца осталось часа три или четыре.

Как он здесь оказался?

Память медленно возвращалась, хотя воспоминания о недавних событиях представлялись расплывчатыми, будто они произошли по крайней мере неделю назад. Посвящение подёрнулось лёгкой дымкой, а пир вечером распался на череду кусков, никак не связанных между собой.

… Вот командор встал и говорит речь, но Гарвел с трудом понимает смысл, потому что… потому что… нет, не вспомнить, пожалуй.

… А вот его, Гарвела, заставляют выпить вина из бокала, но он отказывается. Тогда почему в следующем видении ему так плохо?.. И что случилось потом, чем закончился пир? Как он оказался в своей кровати, да ещё и не разделся?

Он сел и потёр ладонями лицо, изо всех сил пытаясь вспомнить.

Столько непонятного… И этот странный сон, в котором всё воспринималось как настоящее. Только почему он снился себе пеш, а не верхом на Марко?.. И куда подевалась грамота, если до этого была при нём?

Неслышно отворилась дверь, и в комнату вошёл грузный пожилой человек. В неверном свете луны он выглядел как тёмный силуэт, в котором по всему облику и слегка косолапой походке тотчас узнавался эн Роберто, добродушный замковый врач.

— Как себя чувствуешь, эн Гарвел? — пробасил он, подходя ближе.

— А что произошло? — вопросом на вопрос ответил тот, стремясь поскорее заполнить все прорехи в памяти.

— А разве ты не помнишь?

— Н-нет...

— Э… Ничего особенного, — бодро проговорил эн Роберто. — Просто тебе стало дурно от вина и духоты, и ты упал в обморок.

— Упал… в обморок?.. — в замешательстве повторил Гарвел. — О, Ке… Акерун… И это все видели?

— Не стоит так волноваться, юноша, — попытался успокоить его врач. — Мало ли как бывает. Такое случается… В моей практике я всякое видывал...

Но Гарвел не слушал, убитый самой мыслью, что свалился на глазах у всех, словно нервная, истеричная девчонка. Позор, теперь не отмоешься, станут хихикать за спиной… да ещё, не дай боги, приклеят унизительное прозвище.

— И командор тоже… видел? — спросил он упавшим голосом.

Эн Роберто, сочувствуя, развёл руками.

— Едва ли такое скроешь… Эн Аннибалу доложили в первую очередь. А эн Альфред приказал перенести тебя сюда.

— Так, значит, и он знает?! — Было от чего схватиться за голову. Теперь хоть не появляйся в коридорах Замка. Как отныне ему смотреть в глаза наставникам?.. Как объяснить, что и выпил-то всего бокал?.. Ещё сочтут невоздержанным, недостойным рыцарского звания...

— Не стоит так переживать, — вновь попробовал его отвлечь эн Роберто. — Лучше вспомни, случалось ли подобное раньше? И доводилось ли тебе прежде пить вино, и какой крепости?

Да что он, и впрямь за девчонку его держит?

— Доводилось, конечно! — сказал Гарвел с раздражением. — Или если волосы длинные, так на женщину похож?!.. И оставьте меня в покое с вашими душеспасительными разговорами! Ну, упал и упал, хватит уже об этом.

Эн Роберто одобрительно похлопал его по плечу:

— Вот и правильно, не раскисай. Мало ли как в жизни бывает… Дай-ка у тебя ещё пульс послушаю...

— Да здоров я уже! — окончательно вышел из себя Гарвел. — Оставьте меня одного, ради Владычицы!

Врач укоризненно покачал головой и строго произнёс:

— Ты эти истерики-то брось, дело нешуточное. Мне перед командором отвечать, так что давай руку без разговоров. Так… А теперь дай выслушаю… Хорошо. Голова кружится, тошнит? Какие жалобы?

— Нет никаких жалоб… — буркнул он, отворачиваясь. — Всё прошло уже.

— А как с памятью? — продолжал допрос въедливый эн Роберто.

— О, Владычица! — сквозь зубы проговорил Гарвел. — Сделайте милость, не мучьте! И без вас тошно.

— Хорошо, успокойся, а я зайду попозже. Так что мне доложить командору?

Гарвел нахмурился и потёр лоб.

— Скажите, что я… готов ему служить, как и прежде.

После ухода врача Гарвел ещё некоторое время сидел, потирая пальцами лоб и виски. Наверно, стоило сказать эн Роберто про эту внезапную головную боль, но было отчего-то неловко. И так показал себя слабаком. Упасть в обморок перед всем Замком — об этом, он не сомневался, ещё долго не забудут!

Между тем голова просто раскалывалась от боли, и скоро стали слезиться глаза, а потом… Гарвел и сам после не смог внятно истолковать свои ощущения.

Ни дать ни взять его кто-то назвал по имени. Или это почудилось в тишине ночи? Или, может, он заснул и спит?

Серебристая половинка Вестницы будто сделалась ярче, надвинулась на окно… И лёгкий неосязаемый шёпот зашелестел в терзаемых болью висках. Кто-то незримый шептал на неведомом языке, словно жрец бормотал древнее заклинание… А после родился тончайший, лёгкий звук, напоминавший далёкую флейту — и в груди появилось неясное томление, жажда… чего? Наверно, в мире и слов-то нет, чтобы описать подобное: бесплотный голос, зовущий, приказывающий, уводящий в неведомое.

Наваждение!

Гарвел подошёл к окну. Отсюда, из Асаванской башни, были видны только заросли кустарников, чьи голые ветки, качаясь, то и дело перечёркивали луну. Чуть поодаль поднималась замковая стена, а если выглянуть в окно, то, вывернув шею, можно увидеть утонувшую в тени сторожку привратника. А ворота отсюда и вовсе не разглядеть.

Но они там были. А за ними начиналась дорога. Увидеть бы её сейчас, двойной лентой уходящую вдаль, до самого небоската. Ступить бы на неё, утоптанную множеством ног, копыт и повозок — и пойти вперёд, всё дальше и дальше, повинуясь неведомой силе...

Лунный свет казался колдовским мороком, а далёкая флейта продолжала звучать, и была в этом нежном звуке неземная грусть. И внезапно Гарвел понял, о чём настойчиво шептал ему бесплотный голос.

«Всё пройдёт, всё закончится, жизнь человеческая бренна… Холодное бессмертие вечности — лишь для звёзд… Смерть подобна увяданию осени, и никто не избежит её дыхания. Она ждёт своего часа, она стоит за твоим окном… Но не страшись её мёртвых объятий: твоё время ещё не пришло...»

— Да я и не страшусь, — ответил он в темноту. — Тоже мне, выдумали, чем пугать.

***

Десять лет назад

3922 год,

Снежный замок в Ледяной пустоши.

Гулкое эхо летело под своды замка от стука подкованных каблуков. Иктарион взбежал наверх по мраморной лестнице и распахнул дверь в покои Изольды Диамары. Вот уже пять лет он возвращался сюда как к себе домой. Собственно говоря, у него своего дома и не было.

После их первой встречи, когда он сбежал с собственной свадьбы, рассвирепевший отец сначала избил Иктара, а потом под злорадство братьев вышвырнул за дверь. Испугался мести господина джайбэнга.

Ещё бы — такой скандал! Господин джайбэнг и его драгоценная дочь ни за что не простят оскорбления и отыграются на всём клане.

Отца прямо-таки корёжило от страха, когда он крепким пинком выставил сына из дома: «Вон отсюда, вонючее человеческое отродье!.. И чтоб ноги твоей здесь больше не было!»

Поклявшись себе хорошенько отплатить отцу за эти слова, Иктар ушёл прочь — с гордо поднятой головой и отчаянием во взгляде.

Кому нужен бескрылый юнец, полукровка, перед которым захлопнули двери все близкие и дальние родичи? Клан Ксанроев отказался от него, а больше не было ни одной семьи, где бы могли принять такого, как он.

И если б не Изольда, его возлюбленная, то оставалось бы только броситься со скалы в ущелье. Она спасла его, подарила новую жизнь, замолвила слово перед кем нужно — и вот Иктар уже перу-джианн, один из верных слуг самого Кайера. Теперь родне впору завидовать: никто из Ксанроев никогда не удостаивался подобной чести.

Как же ловко сидит на нём вишнёвый мундир с изображением дракона, как блестит на груди пряжка с переливчатым сиреневым кристаллом!

А самое главное — в нём проснулась сила, пьянящая способность одним движением учинить со своими врагами всё, что захочешь.

И за это тоже следовало благодарить Изольду. Кто, как не она, провёл ритуал при затмении главной луны, выколов ему древний магический знак на правом плече?.. Символ, отворяющий силу, пусть не такую могущественную, как у богов, но достаточную, чтобы простые смертные отныне трепетали перед Иктарионом.

Да, он Иктарион, а не просто Иктар, как прежде. Гордое имя, подходящее великому магу и преданному слуге Властителя. Служа в Кайеркане, он тренировался вместе с другими перу-джианнами, учился управлять своими способностями, но и на глаза Самому старался не лезть. А как только выдавался случай, летел сюда, в Ледяную пустошь, — к той, что ждала его, несмотря на разделявшие их огромные расстояния.

В пышных покоях, как всегда, пахло изысканными благовониями — на этот раз, кажется, сандалом. Плотно задёрнутые шторы создавали таинственный полумрак, который не могли разогнать две тонкие свечи в изящных золочёных канделябрах. В глубине комнаты на возвышении стояла широкая кровать с роскошным балдахином и с изящными коваными столбиками в виде стеблей тропических растений.

Иктарион остановился на ковре перед ложем и, как заворожённый, посмотрел в сапфировые глаза своей возлюбленной, чуть полуприкрытые тёмными ресницами.

Её взгляд, как всегда, и манил, и бесил, а она наслаждалась своей безграничной властью над ним. Как бы он ни был силён теперь, Изольда Диамара обладала куда большей мощью. Одно движение тонкой руки этой женщины заставляло перу-джианна смирять нетерпение и ждать милостивого знака, что можно приблизиться.

Любил ли он её — или только поддавался голосу плоти? Пока для него это было не столь важно. Ослепительно красивая, Изольда могла стать парой любому из Светлых или даже самому Кайеру, и то, что она приблизила к себе смертного полукровку, Иктариону по сей день казалось непостижимым чудом.

Возлежа на тёмно-синем бархатном покрывале среди белых и красных шёлковых подушек, его богиня грациозно опиралась локтем на одну из них. Лёгкая улыбка бродила по её розовым губам, а рассыпанные по плечам длинные волосы ниспадали на покрывало золотыми волнами. Тонкая полупрозрачная рубашка не скрывала соблазнительного тела, но лишь подчёркивала его изгибы, отчего у Иктариона то и дело перехватывало дух от подступающего вожделения.

Такая прекрасная, безумно желанная — и безгранично капризная и своенравная!

Больше всего на свете он ненавидел подчиняться, — и всё-таки склонялся перед этой удивительной женщиной, бескрылой, подобно ему, но звёздной по рождению. Изольда могла ходить перед ним полуодетой, дразня плавными движениями бёдер, прикрытых короткой юбочкой с блестящими камушками, или нарочно приподнимая над головой унизанные золотыми браслетами руки — так, что высокая грудь туго натягивала шёлковую ткань...

А Иктарион молча смотрел, не смея дотронуться до неё без разрешения и ожидая, когда она сама захочет поцелуев или объятий.

Нет, роль покорного слуги ему не очень-то нравилась, и в душе он едва терпел властные замашки Изольды. И всё же смирялся, ибо хозяйкой положения была она и пока не представлялось возможным что-либо изменить. Да, в мечтах он часто видел себя равным ей по силе, но наяву никогда не зарывался, трезво оценивая свои возможности.

Сегодня его госпожа находилась в хорошем расположении духа и почти сразу томно позвала, чуть растягивая слоги:

— Икта-ар… Как ты вовремя пришёл, я тебя ждала.

Он присел на край ложа и склонился, целуя протянутую руку.

— Моя дорогая! Я так скучал без тебя...

Она отодвинулась, внимательно рассматривая его, точно старалась найти в нём какие-то новые черты.

Иктарион также не отрывал взгляда от её лица. Тёмно-синие глаза с длинными ресницами в полумраке казались ещё темнее, гладкая нежная кожа, как всегда, приводила его в восхищение. Идеальный, божественный овал! Брови, напоминавшие ему крылья… и чувственные губы, которые хотелось целовать снова и снова...

— Ну, беловолосый мальчик, — промурлыкала Изольда, — как твои успехи в магии?

— Моя сила выросла ещё на два уровня, — отозвался он, пытаясь её обнять.

Но она неожиданно отстранилась и села, скрестив ноги.

— Как думаешь, насколько ты силён?.. Смог бы выстоять в схватке с человеческими магами?

— С людьми? — презрительно скривился Иктарион. — Зачем мне встречаться с этими недоучками? Любой перу-джианн превосходит их по мастерству.

— Я рада, что это так. — Изольда полуприкрыла глаза, а у него почти затуманило разум от её зовущей улыбки.

— Ты прекрасней всех, моя богиня любви… — Пальцы сами собой начали расстёгивать камзол, дыхание сбивалось от предвкушения ласк.

Разумом он, конечно, понимал, что попросту подпадает под чары обаяния этой женщины, однако противиться никогда не было ни сил, ни желания. Ведь Изольда на самом деле была богиней любви, только внушала не чистое и возвышенное чувство, как светлая Ориана, а греховную, всепожирающую страсть. Порой в её присутствии Иктарион терял часть себя, становясь послушным и восторженным поклонником её красоты. Но ей самой это подчас надоедало.

Вот и теперь она внезапно надулась, наматывая на палец золотистый локон.

— Если я богиня, то где мой алтарь?.. Где храмы, посвящённые мне, где мои почитатели?

— Твой алтарь — у меня в сердце, тебе поклоняюсь я. — Иктарион произнёс эту избитую любезность, не думая, что говорит, но сразу понял по лицу Изольды, что сморозил что-то не то.

— Очень мило, — сверкнула глазами она. — Не такого ответа я ждала от тебя. Неблагодарный!

Иктарион взглянул озадаченно, не понимая, что на неё нашло. Женские капризы всегда его раздражали, но сейчас он постарался скрыть недовольство под маской шутливости.

— Моя дорогая, что с тобой сегодня?.. Чем я не угодил моей очаровательной богине?

Его госпожа зашипела как кошка.

— О да, я богиня! Но у меня нет никаких прав в этом мире. Я — королева без трона, без подданных. И ты ещё издеваешься надо мной?! Пожалеешь!

Но Иктарион лишь насмешливо приподнял брови.

— Мне кажется, ты обратилась не по адресу, — произнёс он мурлыкающе. — Не я придумывал эти дурацкие правила, не мне за них и отвечать.

— А тебе не приходит в голову поддержать меня?! — вспыхнула Изольда. — Я столько для тебя сделала! Неужели ты не в силах добыть для меня хоть самое жалкое королевство? Десяток храмов, немного жертв — и мир примет меня. Я войду в силу, стану настоящей богиней. Ты понимаешь это?

Он нахмурился, скрестив руки на груди.

— Ты требуешь невыполнимого… Светлые слишком бдительно следят за порядком. И у них заключён мир с моим Властелином.

Но она лишь отмахнулась от этих слов.

— Кайер не станет вмешиваться, ты это знаешь. Пока ему нет выгоды или обиды, он будет делать вид, что ни о чём не догадывается.

— А Светлые? — резко возразил Иктарион. — Ты хочешь отдать меня им?.. Какова бы ни была моя сила, перед Гвендором я — ничто. Он и его предатель-брат размажут меня, как муравья.

Изольда обворожительно усмехнулась.

— Ничего они тебе сделать не смогут. Светлые сами связаны по рукам и ногам своими правилами. Ни один из них не захочет нарушать равновесие мира, вмешиваясь открыто. И значит, тебе придётся иметь дело только с их смертными посланцами. А с ними ничего не стоит справиться, верно?

— Но потом, когда Светлые поймут, что ты — новая богиня этого мира, они с тобой разделаются!

— Пусть попробуют, — говоря это, Изольда грациозно потянулась. — Как только я обрету силу, мне уже ничего не будет страшно. Ни один Светлый не сможет совладать с моей мощью. И тогда я поделю мир с Кайером, а ты станешь служить только мне. Мне одной!

— Служить?.. Я предпочёл бы сделаться твоим соправителем, — усмехнулся Иктарион. — Или для смертного это слишком большая дерзость?

Его госпожа улыбнулась в ответ.

— Кто дерзает, тот поднимается к вершинам. Добудь мне королевство, а я подарю тебе бессмертие. Согласен?

Он ответил не сразу, просчитывая в уме все возможности. Отказаться — значило разозлить Изольду Диамару и потерять её покровительство, а может быть, и навлечь на себя её месть. Согласиться же…

На первый взгляд, бросать вызов всем Светлым богам смахивало на самоубийство — ведь, несмотря на все магические способности, он сам оставался смертным. И рисковать собственной жизнью ему вовсе не улыбалось. Даже ради любви… Хотя какая там любовь? Изольда его использовала, и он это прекрасно понимал. Вот ради бессмертия и мечты стать сильнейшим магом мира действительно стоило рискнуть.

И потому, глядя в сапфировые глаза Изольды, он проговорил:

— Пожалуй, я согласен тебе помочь. Но только если ты и впрямь сдержишь своё обещание.

Она торжествующе рассмеялась и, обхватив его за шею, опрокинула на ложе.

— Мой беловолосый мальчик!.. Я знала, что ты не откажешь!

Иктарион усмехнулся её словам и заключил любимую в объятия, жадно целуя шею и плечи под полупрозрачной тканью.

Глава 3. «Рыцарь ты - или пёс побитый?!»

Месяц Единорога,

17 день.

Северный замок

Утром ночные шёпоты показались Гарвелу нелепым сном. Да и долго раздумывать над вчерашним ему не дали. Едва он успел умыться, как в комнату вошёл эн Роберто — как всегда, с добродушной улыбкой на полном лице и с внимательным, дотошным взглядом. Пожелав доброго утра, он тут же ухватил Гарвела за запястье и, кивнув каким-то своим мыслям, стал всматриваться ему в лицо.

— Так… пульс в норме. Зрачки не увеличены… а вот румянца мало, бледноват. Как спалось, кошмары не мучили?

Гарвел резко выдернул руку из хватки эн Роберто. Вчерашнее раздражение начало закипать в нём снова. Не хватало ещё сны ему рассказывать, будто гадалке!

— Да здоров я уже, сколько раз повторять! И я не девчонка, чтоб румяниться.

Эн Роберто как-то странно улыбнулся и развёл руками.

— Ну, коли здоров, тогда не смею задерживать. Командор тебя давно уже ждёт.

Командор?! Ждёт?

Это было как ведро ледяной воды.

Гарвел замер от неожиданности.

— Командор?! Зачем?

— Этого не знаю. Только приказал позвать тебя сразу, как проснёшься.

Душу охватила тревога.

Зачем он мог с утра понадобиться командору?.. Не иначе как из-за вчерашнего!

— Где эн Аннибал, в кабинете? — Голос едва не подвёл, выдавая волнение.

— Нет, в библиотеке. Поторопись, он долго ждать не любит.

***

Главная башня, залитая утренним солнцем, возвышалась над мощёным двором во всём своём величии, и ветер, немного слабее, чем вчера, полоскал алый флаг над остроконечной крышей.

Гарвел сбежал по ступеням высокого крыльца и пересёк широкий двор, молясь про себя, чтобы по дороге не встретить никого из новопосвящённых рыцарей. Они-то уж не упустят случая подразнить вчерашним обмороком, а так не хотелось начинать день неприятной сценой!

Озираясь по сторонам, он быстро вошёл в башню, а потом торопливо свернул в полутёмную нижнюю галерею. Здесь уже не грозило столкнуться с кем-то из бывших асаванов, и можно было расслабиться.

Замковая библиотека находилась на первом этаже, здесь же располагались старшие классы. В одном из них ещё шли занятия, и оттуда доносился монотонный мужской голос. Наверное, учитель диктовал, а может, и объяснял тему ученикам.

«А у меня больше нет уроков. Я свободен!» — подумал Гарвел, взъерошил пятернёй по привычке волосы, но тут же спохватился и принялся приглаживать их обратно. Избави боги заявиться к эн Аннибалу косматым! И без того может придраться к какому-нибудь пустяку вроде смятого воротника или не застёгнутой пуговицы.

Галерея вывела его в Охотничий зал, где у противоположной стены чуть теплился камин, а над ним в полутьме располагалось чучело головы оленя с ветвистыми рогами. Дверь в библиотеку находилась по левую руку от арки входа. Чуть дальше, за колоннами, виднелись перила лестницы, ведущей на верхние этажи, в гостевые покои Замка.

Перед самой дверью, обитой тёмной, чуть потёртой кожей, Гарвел ещё раз ощупал себя, проверяя, всё ли в порядке; поправил пояс и замер, прислушиваясь: в библиотеке было тихо. Он сглотнул и поднял руку, собираясь постучать, как вдруг изнутри раздались быстрые шаги — и дверь приоткрылась сама.

— Входи, эн Гарвел, нечего стоять под дверями! — Судя по голосу, командор был весьма недоволен. — Доброго утра желать не стану. И разговор у меня к тебе серьёзный.

Гарвел внутренне сжался, чувствуя себя маленьким и никчёмным перед лицом сердитого исполина. Захотелось немедленно сделаться невидимым или, на худой конец, провалиться сквозь каменный пол. Даже уютный запах старых книг и разноцветные квадраты солнечного света, падавшие от витражных окон, не успокаивали душу.

Эн Аннибал плотно закрыл дверь и, заложив руки за спину, смерил его пристальным взглядом. От этих тёмных проницательных глаз стало совсем не по себе, и Гарвел опустил голову, рассматривая полузатёртый узор на плитах пола. Краем зрения он видел ноги командора в высоких, коричневой кожи сапогах с блестящими прямоугольными пряжками. Ноги двигались: исполин медленными шагами мерил пространство от стеллажей до стола возле окна и обратно.

Стук каблуков негромко отдавался под сводами библиотеки, смешиваясь с равномерным тиканьем часов на стене, и тоже как будто отмерял время до окончательного решения командора.

— Гхм… Произошедшего на пиру я, так и быть, касаться не стану, — сухо проговорил эн Аннибал, — но объясни, что за чепуху рассказал мне про тебя эн Роберто?!.. Не спорю, на пиру тебя подставили по всем правилам. Но на месте нашего врача я б не стал тебя утешать, а отхлестал бы по щекам!.. За малодушие и истерику! Наотмашь, слышишь?

Теперь сапоги командора остановились прямо перед ним, властная рука больно ухватила пальцами за подбородок и подняла лицо Гарвела вверх.

— Это что такое? Как стоишь?.. Рыцарь ты — или пёс побитый, что прячет глаза от хозяина?.. Прямо стой и твёрдо сноси удары. Ты теперь не асаван, а рыцарь, принёсший клятву.

В молодости эн Аннибал был довольно хорош собой — Гарвел видел в главной зале его портрет, — да и теперь морщины возле глаз и рта скорее прибавляли командору мужества и суровости, чем намекали на подступающую старость. Зоркие глаза под густыми чёрными бровями смотрели всё так же грозно, и ни один магистр, не говоря уже о коннорах, не смог бы взглянуть ему в лицо, если случилось навлечь на себя его гнев.

Грива чёрных с проседью волос ниспадала эн Аннибалу на широкие плечи, а лоб над бровями охватывал золотой обруч с красным кристаллом — знак отличия командора. Всегда подтянутый, неизменно одетый по уставу в светло-зелёную замковую форму со стоячим воротником, эн Аннибал казался Гарвелу навечно принадлежащим Северному Замку, так же как эти стеллажи и витражные окна. Пожалуй, невозможно было представить на его месте кого-то другого.

Гарвел всей душой обожал своего командора, считая его идеалом рыцаря, мудрым и справедливым наставником, и всё-таки каждый раз робел перед ним, не выдерживая проницательного взгляда чёрных глаз.

Впрочем, один ли он терялся перед этим черноволосым, суровым исполином с осанкой короля и взором властителя?

А уж строгость эн Аннибала Гарвелу не раз довелось испытать на себе. В последние месяцы перед экзаменом командор натаскивал его сам. И сразу стало понятно: придирчивый эн Гарет, учивший Гарвела раньше, был не таким уж и строгим. По крайней мере, ограничивался всего лишь выговором. А вот попробуй только опоздать, пусть и на десять минут, на тренировку у эн Аннибала! Немедленно глянет на часы и скажет ледяным тоном: «Вот как? Смеете опаздывать, асаван Гарвел?.. Защищайтесь!» И продлит тренировку на полчаса, а то и на час, вдобавок к уставным двум. Словно сам выкован из железа!

Но не только поэтому при каждой встрече с ним у Гарвела от волнения и робости потели ладони, а уши то и дело принимались гореть.

Два года назад он, набравшись наглости, пришёл к эн Аннибалу просить руки Элизы, единственной дочери маркиза Морнибанда, и получил твёрдый отказ. Тот памятный разговор и теперь заставлял краснеть от стыда, а тогда Гарвел был вне себя от горя и разочарования. Приказом командора его выслали за дерзость в Форнард, и обратно в Соколан он вернулся только полгода назад.

Но и до сих пор в обращении эн Аннибала ему чудилась некая ирония: мол, помню-помню твоё сватовство, и ты не забывай, чем мне обязан...

Гарвел не забывал. Его могли вышвырнуть насовсем, как нашкодившего щенка, и никто бы не заступился за сына всадника. Разве граф де Фрезинг… Но и его влияния, наверно, не хватило бы. Эн Аннибал поступил и строго, и справедливо.

Сейчас глаза командора вновь сверкали, чёрные брови сошлись возле переносицы, а голос походил на рык.

И потому Гарвел предпочитал смотреть не в лицо исполина, а на блестевшую на его груди витую цепь с медальоном, где на жёлтом кружке был выгравирован клыкастый кабан — герб рода маркизов де Морнибанд.

Между тем, встряхнув густой гривой седеющих волос, командор гневно продолжал:

— Что стыдишься обморока?.. Штаны, что ль, с тебя прилюдно упали?..

При этих словах губы Гарвела невольно разъехались в улыбке, а эн Аннибал произнёс уже несколько тише:

— Вот так-то лучше, эн Гарвел. Учись над собой смеяться. Думаешь, с рыцарями конфуза не случается?

Про себя Гарвел считал именно так; конноры, и в особенности магистры казались ему людьми непогрешимыми, которым великая мудрость никогда не позволит оступиться. Но сейчас он почёл за лучшее промолчать, опасаясь снова рассердить командора.

— Надо уметь принимать всё, не пряча взора, как бы люди о тебе ни думали, — продолжал между тем эн Аннибал. — Или мнишь, будто я лицом в грязь не падал?.. Падал, эн Гарвел, и ещё как. — Он прошёл к столу и, выдвинув старинный тяжёлый стул с высокой прямой спинкой, сел. Погладил ладонью тёмную кожу лежавшего перед ним фолианта и вздохнул. — Расскажу тебе два случая… Может, и на пользу тебе будет.

Гарвел изумлённо взглянул в лицо командору. Тот нечасто снисходил до подобных разговоров, а уж чтобы стал рассказывать ему о себе — такого прежде никогда не случалось.

«Или, может, что-то изменилось с принесением Клятвы Скачущему? Я стал коннором, то есть взрослым рыцарем… Пусть даже до совершеннолетия ещё полгода...»

— Гхм… Ну так вот, — начал эн Аннибал, — был я тогда такой же наивный да горячий… Пусть и не тихоня, как ты… — Он усмехнулся в усы. — Посвящение уже прошёл, до магистерства не дорос. Словом, коннор хоть куда… Помнится, поехали раз в дозор, и Кайер меня надоумил сесть на плохо выезженного жеребца. Покрасоваться вздумал перед товарищами. А он будто зверь подо мной: горячий, злой, так и играет весь. И я на том коне — как жонглёр на канате. Остальные знай посмеиваются, ну а мне, сам понимаешь, не до смеха, лишь бы удержаться в седле. Только к лесу выехали, так мой вороной и вовсе удила закусил: поводьев не слушается, ржёт, вьюном вьётся… Так и скинул меня на землю, прямо в лужу на дороге… Каково было мне подниматься из грязи, всему перемазанному, да под хохот прочих рыцарей? Там ведь и магистр наш в отряде ехал… А поднялся, и ничего. Изловил жеребца — да кулаком ему по храпу, чтоб не баловал… Думаешь, мне этого случая не припоминали, не смеялись после, каким трубочистом я тогда выглядел?

— Альд командор, мне трудно в это поверить, — улыбнулся Гарвел. — Да и потом, с коня упасть всякий может, особенно с необъезженного.

— Вот ты как думаешь, эн Гарвел? — насмешливо прищурился тот. — А что скажешь о магистре, который в одиночку полез ловить разбойников, не желая делиться с другими славой? Да-да, это тоже я, не качай головой, было такое… Гхм… Думаю, ты знаешь о вожаке «чёрных рыцарей», Бартоломе Корранго. Так вот, орудовал тогда один молодчик, ему под стать, может, даже и понаглее. Звали его Хартман. Я в ту пору только сдал экзамен на магистерство и просто горел желанием отличиться. Вот и решил, что одолею этого Хартмана один на один. Самонадеянным был, как видишь. Да только вышло всё как раз наоборот… Хартман-то, как оказалось, не один по лесу шастал, а с ватажниками. И сколь ни был я силён, а одолели они меня да и привязали к дереву. Полдня стоял я там, пока товарищи не нашли. А уж как потешались потом целый год — и рассказывать неохота. Пока Хартмана не поймали, всё припоминали тот случай.

Командор выдержал паузу, внимательно глядя ему в глаза, и спросил:

— И ведь знаешь, чем закончилась эта история?

— Чем же?

— Дружбой моей с эн Харальдом. Он больше всех насмешничал тогда, и мне часто хотелось выдрать его белокурые волосы. Пару раз нас растащили, сделали внушение… Хорошо хоть, не лишили звёзд за нарушение дисциплины, — Эн Аннибал усмехнулся. — Вот и пришлось мне учиться отвечать на подколки недруга не ударом кулака, а ответной шуткой. Выдержка моя заставила и эн Харальда сдерживаться. Так мы привыкли поддразнивать друг друга — и, сами того не замечая, сдружились. — Эн Аннибал вздохнул и добавил неожиданное: — Когда б не Бартоломе, так эн Харальд, может, и командором бы вместо меня стал...

Гарвел не нашёл, что на это ответить. По его мнению, лучшего командора, чем тот, что правил Замком сейчас, нельзя было найти во всей Басмарии, но вот высказать это почему-то не получилось. А потом уже и не к месту стало, потому что властная рука легла ему на плечо и эн Аннибал проговорил голосом, не терпящим возражений:

— Вот так, эн Гарвел. А теперь иди. С нынешнего дня ты числишься в отпуску. Можешь ехать в своё поместье, — тут командор усмехнулся, словно вспомнив о чём-то, и похлопал его по плечу. — Иди! Надеюсь вскоре увидеть тебя не изнеженным мальчиком, а истинным коннором. Это приказ, слышишь?

— Да, альд командор!

Уставный ответ вырвался радостно и легко. Гарвел вытянулся, быстро склонил голову, как полагалось и, развернувшись на каблуках, не вышел, а вылетел из библиотеки.

Душа ликовала, хотелось петь и кричать от радости, точно мальчишке.

Отпуск, и так неожиданно!… Скоро он увидит отца и Леониту, братьев и всех остальных, что ждут его дома, в Кристэ!

***

Эн Гарет Хосе де Мариньяс проводил взглядом одинокого всадника и поплотнее запахнул подбитый волчьим мехом плащ: здесь, на вершине Главной башни, ветер пронизывал почти до костей.

Алый замковый стяг на флагштоке бился и хлопал, словно пытаясь улететь в хмурое небо.

Погода к полудню испортилась внезапно, но это сейчас было только на руку. Никто не высунет нос на холод и не станет любопытничать, отчего да почему младший магистр вышагивает по крыше.

Эн Гарет самодовольно усмехнулся.

Ведь и эн Альфред тоже даром владеет, а даже на Посвящении ничего не заметил, хотя и рядом стоял. Конечно, это действует амулет того беловолосого… как его там? Но бережёного и Акерун бережёт, как говорит матушка. Совсем ни к чему, если кто-то проникнет в его воспоминания…

А подумать нужно, пришёл час решить и дать ответ, после которого обратно дороги не будет...

Мысли перескочили к воспоминаниям о том вечере, когда он впервые повстречал Беловолосого.

Это случилось в Месяц Башни. Тогда эн Гарет взял отпуск на несколько дней, чтобы проведать в замке под Соколаном сестру и мать.

… Шумели высокие сосны вдоль мокрой осенней дороги, неяркое солнце скупо проглядывало сквозь разрывы туч.

Эн Гарет возвращался с матерью с верховой прогулки, приноравливая шаг своего коня к неторопливой поступи её кобылы, и молча выслушивал сетования родительницы. Бойкая сестрица Кларисса давно опередила их и ускакала вперёд, чтобы отдать необходимые распоряжения слугам.

Холодный ветер шевелил пожелтелую траву, мокрые листья и грязь чавкали под копытами, навевая уныние. А тут ещё матушка, кутаясь в плащ, принялась монотонно твердить, что её единственному сыну и опоре семьи нужно непременно жениться.

Эн Гарет досадливо морщился, пытаясь убедить её, что после скандала с дочерью магистра в Замке каделланов ни одна семья не захочет с ними породниться.

— Брось, мало ли что там произошло! — упрямо поджимала губы мать. — Никто ведь доподлинно не знает, отчего твоя Оливия утопилась. Болтать не будешь — забудут эту историю. И не такое забывают, уж поверь!.. А девушка хорошая найдётся — не упусти. Так уж мне охота внуков понянчить...

Из-за поворота послышался стук копыт, и вскоре к ним подлетела на вороной лошади разрумянившаяся от быстрой езды Кларисса.

— Во имя Акеруна, вы что отстали? В замке уже прозвонили в колокол! Опоздаете к ужину.

Эн Гарет воспользовался появлением сестры, чтобы уйти от неприятной темы.

— Давайте отложим этот разговор, матушка, — сказал он. — Кларисса права. Надо поспешить, скоро стемнеет.

Тронув коня шенкелями, он на корпус опередил кобылу матери, и в это время из-под ближайшей сосны раздался незнакомый, чуть прерывающийся низкий голос:

— Во имя милосердия… Помогите!

И на дорогу, прихрамывая, вышла закутанная в чёрный балахон фигура отшельника.

Святых подвижников принято уважать повсюду, ибо они отдали себя служению богам, добровольно отказавшись от радостей этого мира. В тишине пещер и уединённых хижин святые воспитывают в себе мудрость и терпение. А самые просветлённые, если верить легендам, разговаривают с богами.

Поэтому, увидев, как незнакомец в балахоне измученно сел прямо в дорожную грязь, эн Гарет окликнул ехавших на почтительном расстоянии слуг и приказал немедленно доставить сюда карету. Что и было расторопно исполнено.

Отшельник слабым голосом поблагодарил и, как принято у них, склонил лицо к сложенным вместе ладоням.

Он оказался так слаб, что дюжим парням пришлось его подсадить в экипаж. И пока везли, незнакомец всё задыхался, хватаясь за грудь, и натужно кашлял. А в замке так и вовсе слёг в отведённой ему комнате. При этом он не позволял осматривать себя врачу, объясняя, что просто несколько дней ничего не ел и немного простудился на холодной земле.

Отшельник оказался довольно молод, обычно в подвижники шли люди более зрелого возраста, и очень худ. Из-под чёрного капюшона, который он не снимал, сверкали умные золотисто-карие глаза и виднелись длинные пряди волос, белые, как свежевыпавший снег.

Эн Гарет распорядился его накормить и всячески заботиться, пока юноша не поправится, да и забыл про него за делами службы.

Когда же он вернулся домой в начале зимы, молодой отшельник уже достаточно окреп, перестал кашлять и часто подолгу сидел в общей зале, глядя, как пляшут в камине языки пламени. Он оказался высоким и стройным, с еле заметными усиками на смуглом скуластом лице. Несмотря на худобу после болезни, юноша был весьма красив; наверняка эти его белоснежные пряди волос и странные, полные магнетической силы глаза очень нравились женщинам. Но чувствовалась в нём и скрытая опасность, как у прячущегося в ножнах острого клинка. И хотя брат Кеннет, как он назвался, держал себя смиренно и почтительно, скрывая голову под капюшоном, взгляд, который он порой бросал исподлобья, был острым и холодным, как у настоящего воина.

А ещё у гостя оказался низкий, бархатный голос, совершенно не вязавшийся с его молодостью и худобой.

— Я очень признателен вам, добрый рыцарь, — проговорил брат Кеннет как-то вполголоса, когда они с эн Гаретом остались в общей зале одни. — Увы, сейчас мне нечем заплатить за своё спасение, ибо отшельники не имеют дворцов и сокровищ. Но у меня есть дар, и с его помощью я надеюсь сполна отблагодарить вас за гостеприимство.

Эн Гарет, помнится, тогда усмехнулся. Что может сделать для него бедный отшельник, по возрасту почти мальчишка? Если только лишний раз помолиться богам?

Но следующие слова гостя заставили магистра поперхнуться смехом.

— Вы молоды и честолюбивы, да, эн Гарет? Вам хотелось бы занимать в Замке место гораздо выше нынешнего… Или я не прав?

Эн Гарету весьма не понравилась такая проницательность, смахивавшая на чтение мыслей, поэтому он сухо поинтересовался:

— Допустим, хотел бы. Разве честолюбие — это грех?

Брат Кеннет едва заметно улыбнулся, склонив голову к сложенным вместе ладоням. Ответ его дышал умиротворением.

— Не грех, но сила, движущая человека вперёд. И этой силе нужна подпитка не пустыми мечтаниями, а действием и достижимостью цели...

— Это я знаю, — резко перебил эн Гарет. — К чему ты говоришь мне об этом?.. Разве у тебя есть власть даровать титулы и звания?

Несколько мгновений отшельник перебирал в длинных пальцах крупные бусины чёток из белого агата, затем произнёс, по-прежнему не поднимая головы:

— У меня есть сила, способная помочь вам обрести желаемое. Но готовы ли вы рискнуть, чтобы стать тем, кем видите себя в мечтах?

Эн Гарет недоверчиво усмехнулся.

— Сила, которая может сделать меня командором Северного замка?

И увидел, как насмешливо блеснули из-под чёрного капюшона глаза брата Кеннета.

— Да, если в вашей душе есть смелость для великих свершений. Как уже говорил, я обладаю магическим даром и могу помочь вам обрести сторонников для переворота в Замке… если у вас достаточно мужества.

Магистр почувствовал лёгкое головокружение.

— Мужества у меня хватит, — медленно ответил он, тщательно подбирая слова и стараясь, чтобы их нельзя было при случае обратить против него самого. — Но пока у меня нет ни сторонников, ни возможности стать командором, я не хочу говорить на эту тему.

Метнув на него быстрый взгляд, отшельник искривил губы в холодной усмешке.

— Мне кажется, мы поняли друг друга. На подготовку задуманного мне понадобятся месяцы, так что у вас будет время, чтобы принять решение. Ибо когда настанет час, я надеюсь услышать более определённый ответ.

Пять месяцев пролетели гораздо быстрее, чем хотелось эн Гарету. За это время он не единожды спрашивал себя, стоило ли связываться с Беловолосым. Магистра весьма неприятно поразило то, что отшельник действительно маг. Но отступать было уже поздно. Если пойти теперь на попятный, не выдаст ли его Беловолосый? Излишней сентиментальностью маг не страдает, ведёт какую-то свою игру. И, если он, эн Гарет, сейчас откажется в ней участвовать, тот вполне может найти другого магистра для своей цели.

А если у Беловолосого получится?

Стать командором, обрести власть… Ради этого не жаль продать демонам душу. И сколь обидно будет, если из-за нерешительности и страхов это место достанется другому!

Глупый червь сомнения всё же ненадолго зашевелился внутри: «Бартоломе Корранго тоже стремился к командорству, и где он сейчас?»

«Он рассчитал неверно, сделал ставку на открытый поединок, потому и проиграл! — возразил ему эн Гарет. — Соперника надо опорочить исподтишка, выбить почву у него из-под ног, тогда он лишится своих сторонников. Я всё сделаю иначе и не допущу его ошибок. К тому же у меня в союзниках маг… Если действовать с хитростью и не спеша, Замок будет моим!»

Эн Гарет поднял голову.

Холодный ветер трепал его плащ и забирался под шапку, но магистр не обращал на это внимания, устремив задумчивый взгляд на замковый стяг.

— Замок станет моим! — повторил он вслух.

Белый сокол на алом полотнище забился под очередным ледяным порывом, будто собрался полететь и предупредить хозяина о грозящей опасности.

Эн Гарет усмехнулся этой мысли: почудится же такое!

Только глупые асаваны верят в сказки и легенды. В Хранителя, незримо надзирающего за обитателями Замка, в белого сокола, который якобы прилетит оповестить о вражеской засаде… Не бывает на свете чудес, а уж боги и вовсе не станут вмешиваться в людские дела.

Только бестрепетным и решительным в этом мире улыбается удача, и он, эн Гарет, не намерен упустить свой шанс.

Глава 4. В пещере отшельника

Месяц Единорога,

17 день.

Окрестности Северного замка и Белый кряж

Широкий, довольно глубокий овраг, заросший кустарником и жёсткой прошлогодней травой, был тих и безлюден, лишь ветер шелестел наверху сухим перекати-полем да качал ветки низкого безлистого деревца. Было не так уж рано. Солнце давно взошло и, кутаясь в полупрозрачную пелену облаков, быстро поднималось в зенит.

Внезапно на склоне оврага, там, где из земли выступал гранит, закачались колючие кусты, и наружу из неровной щели вылез Рене де Люксен. Весь обсыпанный влажной землёй, он принялся сердито отряхивать одежду, в то время как за его спиной один за другим выбирались на белый свет его спутники. Густые колючие кусты загораживали узкий проход, цеплялись за одежду и нещадно царапали лицо, и сразу несколько голосов помянули пасть и чешую Кайера и особенно его подхвостье.

— Тише, вы, орать будете в пивной, — шикнул на них Рене. Гибкий и ловкий, он отличался от других короткими чёрными волосами и жёлтой, как у зверя, радужкой глаз. — Вот услышат в Замке, прибегут, будете не дыры от шипов считать, а шаги в карцере.

— Одним карцером уже не отделаешься, — пропыхтел Огюст де Балле, вытряхивая землю из длинных кудрей красивого тёмно-рыжего цвета. — Мы теперь конноры. За самовольную отлучку командор нам и штраф прописать может.

— Мой отец меня убьёт, если узнает, — жалобно проговорил Тьерри Вальен, самый худенький и длинноносый. — Он и так всем должен...

— Ну, тебя-то это не касается! — хохотнул Луи д’Абеляр, черноволосый и статный, с хитринкой во взгляде. — Простому оруженосцу и порки хватит.

— Тихо вы, я сказал! — прошипел Рене, делая страшные глаза. — А то самый шумный впереди пойдёт, поняли? Все собрались?.. Эй, вы, де Рэй, показывайте дорогу.

Светловолосый и миловидный Оливье де Рэй надменно усмехнулся.

— Вы опять забыли, что мы рыцари, де Люксен. Запомните: я — эн Оливье и никак иначе!

Рене стиснул зубы, сдерживая рвущуюся наружу злость.

Как же надоело с ними со всеми цацкаться!

— А вы позабыли, что я запретил упоминать фамилию моего папаши. Отныне я — Рене дель Виэнца! Дель Виэнца, запомните!

— Рене, во имя Акеруна, не шумите, в самом деле, — сказал, испуганно оглядываясь, Клод де Жильер. Его рыжеватые волосы встопорщились, а взгляд светлых глаз казался затравленным. — Эн Оливье, ведите, пока нас дозор не услышал.

— Да, ведите, если не хвастаете, будто знаете дорогу, — угрюмо бросил Рене, отходя в сторону: он не выносил, когда кто-то шёл у него за спиной. Пропустив вперёд всех шестерых спутников, он, озираясь по сторонам, двинулся следом за ними.

Беспричинные страхи не желали уступать голосу рассудка, и затея идти в пещеру отшельника начинала выглядеть не такой привлекательной. Однако и отказываться от приключения было глупо. Ничего пока не случилось, все целы, только перемазаны землёй. А рассказывать о дурных предчувствиях… Ещё прослывёшь трусом, чего доброго.

Белый кряж медленно приближался. В сущности, Рене можно бы и не ходить туда: ни в каком амулете или мудром изречении старца он не нуждался. Но как отсидеться в стенах Замка, изнывая от безделья, когда другие собрались на приключение?..

Вчера, после того как папаша наконец отвязался со своими нравоучениями, Рене, немного выждав, возвратился к столу. Там уже вернулись Тьерри Вальен и Оливье де Рэй, относившие недотёпу Гарвела, и как раз втихомолку обсуждали поход к отшельнику. Оливье пересказывал под большим секретом всё, что удалось выведать у старшего брата, который тоже это от кого-то узнал. Слухи расходились по Замку, словно круги от брошенного в воду камня, и уже никто не мог сказать доподлинно, откуда они взялись. Суть сводилась к тому, что где-то в пещере Белого кряжа живёт седой как лунь старик-отшельник и за небольшую плату может любому сделать заговорённый амулет, какой пожелается. Привлечь ли внимание неприступной красавицы или везенье в азартной игре, удачу в бою или в учении, а может, надо многолетний недуг прогнать или богатство приумножить, — всё, говорят, подвластно этому святому человеку.

Рене, правда, сомневался в святости старика, но как знать, вдруг тот и впрямь могущественный маг?

Он сам бы не смог сказать, зачем ему это нужно, да и в душе появилась какая-то раздвоенность. То одолевало любопытство и хотелось побыстрее увидеть отшельника, то накатывал беспричинный страх, а внутренний голос нашёптывал об опасности.

Вот и сейчас Рене боролся со своими страхами, глядя, как эн Оливье, покусывая губы, ведёт их по узкой тропинке через степь. Желто-бурая прошлогодняя трава шевелилась от холодных порывов ветра, дувшего как раз с севера прямо в лицо. И Рене помимо воли начал раздувать ноздри, вбирая запахи, принесённые с Белого кряжа. Человеческое обоняние слабо, но и оно способно учуять гарь от пожара или свежесть дождя. Жаль, боги не дали ему большего; если бы понять, кто проходил по этой тропе вчера… а ещё лучше — взять след, как гончая, и пойти по нему до самой пещеры...

Думая так, Рене первым заметил тёмный вихрь, поднявшийся на краю тропы на несколько шагов в стороне. Вроде бы обычный, каких много по весне, но внутреннее чутьё немедленно взвыло, а руки сами собой выхватили длинный нож.

Криком предупредив спутников об опасности, Рене метнулся в сторону, и вовремя: безобидный вихрь уже превратился в нечто тёмное и опасное, злобно клацающее острыми клыками.

— Эй, берегись! — запоздало воскликнул Огюст де Балле, тоже готовясь отражать нападение.

— О боги! — простонал рядом Поль Дануан. — Я так и знал… Ну хоть бы раз повезло...

Остальные, не говоря ни слова, последовали примеру Рене и Огюста, тоже обнажив мечи и ножи.

Туманное чудовище, похожее на шипастого ящера величиной с большую собаку, покрутило головой и ринулось вперёд...

Юноши бросились врассыпную: никому не хотелось наколоться на шипы, с которых к тому же капала какая-то дрянь.

Лишь тоненько вскрикнул Поль Дануан, не успевший отскочить.

И всё закончилось. Ящер исчез — так же внезапно и бесшумно, как и появился.

Рене перевёл дух, продолжая, впрочем, озираться: теперь ему за каждым камнем мерещился подвох.

Остальные тоже держались настороже, и только Дануан, тихонько причитая, баюкал пораненную руку...

Однако больше никто на них нападать не стал, и вскоре без особых приключений юноши добрались до подножия Белого кряжа.

Здесь, как только они поднялись по крутому склону наверх, их ждал новый сюрприз: над широкой площадкой висел голубоватый сгусток тумана. Стоило подойти поближе, как Рене послышался из ниоткуда голос отца:

— Зачем ты здесь? И как посмел уйти самовольно из Замка?!

Рене вздрогнул от неожиданности — и грубо ответил ещё прежде, чем сообразил: его отец здесь находиться никак не мог.

— Да отстань от меня, папаша! Я не буду зависеть ни от тебя, ни от кого другого!

И тут услышал совсем рядом возглас Огюста де Балле:

— Так ты лгала мне?! А сама любишь другого?

Рене оглянулся вокруг. Все его спутники озирались по сторонам и то один, то другой говорили что-то своё.

— Отец, отец! Я не виноват! — с безумными глазами кричал Клод де Жильер. — Это лошади понесли… Я не хотел твоей смерти!

— Я всё равно её заберу, слышите? — заорал вдруг Луи д’Абеляр, яростно размахивая руками. — Она моя, она меня любит! А вы идите к Кайеру под хвост!

— Мама, мама… — говорил в слезах Тьерри Вальен. — Твоё ожерелье осталось в замке. Я не успел его взять, но я его достану! Клянусь!

— Это судьба… это несчастливая судьба, я ни при чём, — жалко причитал Дануан. — Не могу же я пойти против судьбы!

И лишь Оливье де Рэй молчал и загадочно усмехался, сложив руки на груди. А потом, вынув меч, начертил в воздухе перед облаком какой-то росчерк… И туман начал медленно таять, словно под лучами солнца.

Рене нахмурился, вглядываясь в лицо молодого коннора. Кажется, этот миловидный тихоня не так прост, как казался раньше.

Видимо, брат Оливье де Рэя объяснил дорогу очень толково, а может, тот и сам здесь прежде бывал на охоте, но пещеру нашли без особых затруднений. Правда, солнце к тому времени уже перевалило за полдень и начало свой медленный путь к закату.

Вход в пещеру зиял чернотой и был занавешен, словно бахромой, прошлогодним плющом. На первый взгляд казалось, что тут никто не бывал по крайней мере с прошлого лета. У входа ещё можно было разглядеть толстый слой пыли на каменном полу, а дальше словно царила сама тьма.

— Кто пойдёт первым? — нарушил тишину шёпот Луи д’Абеляра.

Остальные начали переглядываться: никому не улыбалось идти в одиночку в неизвестность и темноту.

— Давайте лучше вдвоём, — предложил Тьерри Вальен, поёживаясь от холода, который пробирался даже под шерстяные плащи и стёганые камзолы.

— Или втроём, — поддержал его Огюст де Балле. — Всё же легче отбиться, если кто-нибудь нападёт.

Рене кивнул, и они бросили жребий монетками, кому с кем идти. Первыми пошли Огюст, Тьерри и Оливье.

Немного поколебавшись у входа, они один за другим шагнули во мрак — и беззвучно исчезли.

Потянулось томительное ожидание, которое никто не стал нарушать разговорами. Наверно, каждый думал о том, что скажет таинственному отшельнику. В тишине слышалось лишь бормотание Поля Дануана: тот никак не мог утихомирить боль в руке, пораненной шипами ящера, и скрючился в неудобной позе, привалясь боком к выступу камня.

Этот скулёж раздражал и отвлекал от мыслей, и в конце концов Рене не выдержал.

— Да хватит уже ныть, подумаешь, царапина! — прикрикнул он на Поля.

С другой стороны к раненому подошёл Луи д'Абеляр.

— Потерпите немного, Дануан. Рыцарь вы или тряпка, наконец? Вернёмся в Замок, и там вам окажут помощь...

— Если он не умрёт раньше, — возразил Луи.

— Ха, умрёт! Да с чего ему умирать? — фыркнул Рене.

— Как знать, вдруг та тварь была ядовитая?

— Он умрёт, я чувствую! Больше того, мы все расплатимся, — ни с того, ни с сего вдруг проговорил Клод, сверкая лихорадочно блестевшими глазами. — Мы все умрём! Это наказание свыше!

— А ну, заткнитесь! — приказал Рене. — И без ваших припадочных воплей обойдёмся.

Его всегда раздражала манера де Жильера по-безумному выкатывать глаза и беспорядочно размахивать руками.

Точно как помешанный или шут! Или он вправду временами не в себе?

Долгое ожидание утомляло, а душу начинало грызть беспокойство, смешанное всё с тем же предчувствием близкой беды.

Может, всё-таки не стоило сюда приходить?

Наконец, спустя долгое время, послышался звонкий голос Оливье де Рэя:

— А вот и мы! Что, соскучились без нас, а?

Рене подскочил от неожиданности: троица, что отправилась в пещеру, как ни в чём не бывало стояла возле входа. Судя по весёлым голосам, его спутники были целы и невредимы.

Рене обвёл лица всех троих пристальным взглядом и, не желая показать, как его тревожило их долгое отсутствие, небрежно ответил:

— Да так, малость. А с вами что было?

— Ничего особенного, — отозвался хрипло Огюст. — Главное, мы добыли себе амулеты. — И он покачал на пальце тонкую серебристую цепочку с прямоугольной подвеской. — Теперь я буду спокоен за свою Алисию.

— И совсем там не страшно, — улыбнулся Оливье. — Только знаете… этот отшельник — и не отшельник вовсе. Он — женщина!

— Красивая, — вздохнул мечтательно Тьерри. — Как в сказке!

— Беловолосая прелестница, — уточнил Огюст. — И с таким взглядом… М-м… Не женись я на Алисии, влюбился бы сразу, клянусь Скачущим!

— Ну, если красотка, то я не прочь на неё взглянуть! — деланно хохотнул Рене. — Да и не только взглянуть, а и это самое… Как говорят поэты, заключить в объятия!

Клод и Луи рассмеялись и подошли ближе. Успех других придал им решимости, и теперь они тоже горели желанием попытать счастья.

Чёрный зев пещеры дохнул сыростью и морозом, не сравнимым даже с холодом вокруг, и Рене опять захлестнуло предчувствие близкой опасности.

Глупости! Что ему может сделать отшельник, а тем более женщина?!

И он шагнул внутрь.

***

Рене ожидал увидеть мрачные своды пещеры, освещаемые чадящим факелом, но вместо этого очутился в небольшой, скромно обставленной комнате.

Вся обстановка её состояла из высокого книжного шкафа с ажурным узором на дверцах, овального стола и деревянного кресла с прямой спинкой. На скоблёной столешнице, ярко освещённые свечами в медном канделябре, лежали перо и растрёпанная толстая книга. Сквозь решётку окна по-ночному синело небо, и сияла зеленоватая половинка растущего Охотника.

Охотника?!

Как же так? Ведь и солнце-то ещё не зашло, а вторая луна появляется ближе к полуночи… Что за наваждение?

Он оглянулся на спутников… и обнаружил, что остался один. Клод и Луи, вошедшие вместе с ним, необъяснимым образом исчезли!

Вздрогнув, Рене глянул вперёд и вновь ощутил зябкий холодок в животе: озираясь по сторонам, он пропустил миг, когда в деревянном кресле появился седой, косматый старец, одетый в тёмно-фиолетовый костюм для верховой езды. Его угрюмое лицо было хорошо видно в свете свечей, а взгляд золотисто-карих глаз повелевал и грозил уничтожить.

— Зачем ты пришёл и отрываешь меня от созерцания божества? — произнёс он низким мурлыкающим голосом, от звука которого захотелось бежать без оглядки. — Или тебе тоже нужен амулет на удачу или на счастье?

В этих словах явно сквозила усмешка, но Рене кивнул, не найдя в себе сил выдавить хотя бы звук.

— А ты, я смотрю, тварь бессловесная, — хмыкнул отшельник в бороду. — А ну, подойди поближе!

Собрав всю волю, Рене шагнул вперёд, хотя предчувствие беды в душе уже не шептало, а просто вопило в полный голос.

— Дай сюда руку! — приказал старец.

Рене повиновался, дрожа, будто от сильного холода, хотя в комнате было тепло. Прикосновение чужой руки к коже только усилило эту дрожь.

Он успел заметить изумление в лице старца, но, едва встретясь с ним взглядом, поспешно опустил голову и даже на мгновение зажмурился: так подавляла власть этого человека.

Если б Рене мог, то выдернул бы свою ладонь из цепкой чужой руки — и бежал, не переводя духа, до самого Замка. Но в том-то и состоял лютый ужас, что у него теперь не существовало собственной воли. Он оказался словно прикован к отшельнику невидимыми цепями, и чтобы порвать эти путы, не находилось ни сил, ни желания.

— А ты у нас, оказывается, необычный… — протянул старец, отпуская его наконец. — Сила в тебе дремлет. Кто твои родители?

— Моя мать из рода дель Виэнца, — хрипло проговорил Рене. Про отца он решил умолчать, если только старик не станет спрашивать нарочно: слишком свежа была в душе рана.

— Дель Виэнца! — пробормотал отшельник. — Да ты и впрямь примечательный. Что привело тебя ко мне?

Теперь он говорил намного ласковее, и даже пронизывающий взгляд как будто смягчился.

Рене покосился исподлобья и буркнул:

— Мне нужен амулет!

— Зачем тебе эти побрякушки? — как-то странно усмехнулся старец. — С твоим-то даром...

— Да нет у меня никакого дара! — резко перебил Рене. Необъяснимый страх перед жутковатым хозяином комнаты начинал проходить, и к нему вернулась обычная грубоватость. — Нет и никогда не было!.. Это мой папаша маг, а мне никаких талантов не досталось. Мне до смерти надоело выслушивать чужие нравоучения, надоело жить по папашиной указке… Я воли хочу, чтоб самому решать, и чтобы никто мне не смел указывать!

Он замолчал, словно задохнувшись, и даже стиснул кулаки от избытка чувств. А потом украдкой посмотрел на старца: какое впечатление произвели на того эти слова?

Золотисто-карие глаза отшельника сперва как будто сверкнули гневом, но тут же снова приняли безмятежное выражение. А может, это просто почудилось? Или отразилось пламя свечей?

Старец прищурился, задумчиво переплетя пальцы обеих рук, а потом кивнул каким-то своим мыслям.

— Ты прав, — проговорил он с усмешкой. — Клетка не для таких, как ты. Кто жаждет воли, тот рано или поздно её получит, хоть и не каждому дано знать, что с ней делать. Но амулет таким, как ты, не нужен. Твой дар запечатан, его надо лишь освободить… Возьми этот флакон, в нём — отворяющее зелье. Когда останешься один, смешай его с водой и выпей, лучше всего — ночью, при свете Хозяйки. Тогда заклятье, запирающее твой дар, ослабнет.

— Мой дар… запечатан? — неверяще моргнул Рене, послушно принимая в ладони прохладный флакон из мутноватого белого стекла. Тонкая серебряная цепочка невесомо обвилась вокруг пальцев. — А… кто его мог запечатать?

Отшельник усмехнулся, чуть приподняв брови.

— Хочешь знать? Что ж, дай-ка ещё раз руку.

Рене повиновался, не отрывая взгляда от его угрюмого лица и от властных, магнетических глаз.

Костлявые старческие пальцы снова охватили его запястье и, нащупав пульс, замерли на несколько мгновений...

— Этот человек — твой близкий родич по крови. Возможно, даже отец, — медленно проговорил наконец отшельник.

Рене задохнулся от гнева и возмущения.

— Папаша? — процедил он, зло сощурясь на огонь свечей.

«Вот, значит, кто отобрал мой дар!.. Гад! Ну погоди же… Я тебе отомщу. Страшно отомщу! Ты меня ещё не знаешь...»

— Я вижу, тебе понятно, кто твой враг, — старец искривил в усмешке тонкие губы. — Что ж, если понадобится помощь, ты всегда можешь прийти сюда. А теперь ступай. И не забудь: зелье нужно выпить при свете Луны.

Невидимые цепи ослабли, и Рене, не найдя в себе сил вымолвить слова благодарности, попятился к выходу.

Он вышел из пещеры под лучи закатного солнца, пошатываясь, словно хмельной, и молча опустился на камень у входа, только теперь ощутив, что одежда на спине промокла от пота. Солнце клонилось к закату, и по земле ползли длинные синие тени.

Оказывается, день ещё не кончился. Тогда как же Охотник в окне комнаты отшельника? Привиделось?

Рене зябко передёрнул плечами.

— Ну как вы? И где остальные? — забросали его вопросами Оливье де Рэй и эн Огюст.

Даже Тьерри, дурак, любопытно топтался рядом.

Неужели впрямь ждут, будто расскажет всё начистоту?

Он криво улыбнулся.

— Я в порядке. А они, полагаю, скоро выйдут.

И украдкой прижал ладонь к груди: там, под камзолом, на тонкой цепочке висел маленький флакон — его надежда на чудо.

Вскоре вышли Клод и Луи, сжимая в руках добытые амулеты. Оба были бледны, но рассказывать, что видели в пещере, отказались.

После короткого совещания решено было возвращаться.

***

Обратный путь всегда кажется короче и быстрее, к тому же теперь они спускались, а не карабкались вверх. И хотя на некоторых участках приходилось замедлять шаг, испытывая на прочность валуны и замирая всякий раз, когда вниз падал очередной потревоженный камешек, всё же в скором времени все молодые люди стояли на том самом месте, где днём висел туман и слышались голоса.

Рене прошёлся вдоль края площадки и с опаской заглянул вниз.

— Глядите! — вырвалось у него. — Откуда это?

В нескольких шагах, чуть покачиваясь, был перекинут на ту сторону ущелья добротный верёвочный мост с деревянными перекладинами.

— Что за штука? — озадаченно проговорил Оливье, подходя ближе. — Ещё днём его не было!

— Днём здесь туман висел, — возразил Огюст, — вот и не заметили.

— А ведь если перейти на ту сторону, быстрее спустимся, — оживился Луи д’Абеляр. — Здесь круто, хоть ползком ползи, а там склон пологий.

Эн Оливье заявил, мол, брат ничего не говорил про мост, но от него отмахнулись: всем не терпелось убраться подальше от Белого кряжа до наступления ночи. И так уже сумерки подбираются!

Один за другим Рене со спутниками вступили на мост. Шаткие доски качались, скрипели натянутые верёвки, и всё же выдерживали… Выдерживали!

Как всегда, чувство опасности проснулось внезапно, и Рене, шедший первым, в тревоге оглянулся.

Позади, у самого края площадки, появилась призрачная фигура в балахоне и, вытянув вперёд руки, коснулась верёвочных перил. Из-под пальцев её тотчас же побежали красноватые язычки огня, скользнули вниз, к деревянным перекладинам… Ослепительное в сумерках, затрещало пламя, повалил едкий дым… И фигура в балахоне словно растворилась, вошла в клубы этого дыма.

Но ещё прежде, чем беду осознал его разум, тело Рене рванулось вперёд, как будто имело отдельную волю. Он пробежал до конца моста, кошкой вскарабкался на камни и только тут ощутил, как бешено колотится сердце. И неудивительно: он всю жизнь панически боялся огня. Рене даже не мог поднести руку к пламени свечи, не говоря уже о том, чтобы приблизиться к горящему камину или костру.

Всё его существо было охвачено ужасом и только одним порывом: бежать! Прочь отсюда! Подальше от этого страшного огня!

Позади раздался чей-то истошный крик, за ним — второй.

Пересилив себя, Рене оглянулся. Бросать своих не годилось, ещё трусом ославят, потом не отмоешься.

Рядом с ним выскочили на твёрдую землю Огюст и Тьерри. За ними изо всех сил бежали, почти ползли по накренившемуся мосту Оливье и Луи д’Абеляр.

Клод, с перекошенным от ужаса лицом, висел, вцепившись руками в перекладину.

— Помогите! — хрипел он, страшно выпучив глаза. — Я же сейчас упаду… или сгорю! Владычица! Акерун! Спасите меня… Я всю жизнь буду молиться…

Огонь, потрескивая, неторопливо лизал доски и перебегал по верёвкам где-то внизу.

— Спокойно! Держитесь крепче, — вдруг произнёс эн Огюст, шагнув обратно к мосту. — Я сейчас попробую… — Он вытянул руки вперёд, словно отталкивая нечто невидимое прочь от себя, и сначала не совсем уверенно, а потом всё решительнее заговорил: — Пламя жадное, нас не тронь, моей воле навек покорись!.. Погасай же во тьме, огонь! Перед огненным словом склонись!

«Да ведь он огнеслов! — с благоговением и страхом подумал Рене. — Повелитель огня! А я и не знал!»

Пламя погасло в считанные мгновения. Вконец перепуганного Клода вытащили наверх, и он без сил свалился на землю. Как оказалось, никто не пострадал, разве что Оливье и Луи занозили ладони о доски, а Клод и вовсе ободрал руки до крови. Но когда стали перекликаться, обнаружилось, что нет Поля Дануана. Должно быть, он упал в ущелье, когда оборвался край моста.

Глава 5. Допрос

Добраться до Замка засветло не получилось. Ранние сумерки упали на землю тёмной вуалью, искажая и преображая окрестности. Тропа стала едва различимой, а кусты и редкие деревья превратились в пугающие чёрные силуэты. Зияющий чернотой овраг решили обойти стороной: вряд ли было разумным искать в темноте, среди кустов, отверстие потайного хода.

Поэтому юноши на свой страх и риск двинулись по другой тропе, которая вливалась в большую дорогу, что вела к Замку с севера. Шли с опаской, озираясь и поминутно прислушиваясь: не идёт ли замковый дозор?

И, разумеется, молчали. Лишь один раз, когда на западе разлилось светлое зарево и показался краешек встающей Хозяйки, Огюст де Балле обернулся к товарищам:

— Слава богам! Теперь светлее будет...

Рене оглянулся в ту сторону и невольно нащупал на груди заветный флакон.

«Большая Луна!.. Сейчас поднимется в небо: самое время выпить зелье старика. Только лучше отойти подальше, чтоб никто не начал расспрашивать. Не хватало ещё объясняться со всеми...»

Он стал замедлять шаг, а затем присел, притворяясь, будто ему что-то мешает в сапоге.

Мгновением позже до его чуткого слуха донёсся глухой перестук копыт и позвякиванье уздечки.

Дозор!

Недолго думая, Рене кинулся в ближайшие кусты и затаился, распластавшись в пожухлой траве. Хоть и прошлогодняя, высокая полынь скрывала его хорошо. Лишь бы только не чихнуть от её горького запаха и травяной пыли...

Боги не попустили. Никто даже не заметил его исчезновения. А он, затаясь в кустах, слышал каждое слово, видел каждый жест...

— Стой! Кто таковы? — резко окликнул спутников Рене чей-то голос. Судя по интонации, командир отряда. — Взять их в кольцо!

Послышался торопливый стук копыт: дозорные окружали парней.

Рене чуть приподнялся на локтях и, вытянув шею, увидел чёрные силуэты всадников. Встающая на западе Хозяйка освещала окрестности пока ещё не в полную силу, но и этого призрачного света было ему достаточно.

— Господа, спокойно! — донёсся до его слуха нарочито уверенный голос Луи д’Абеляра. — Мы такие же конноры, как и вы. И ни в чём не виновны!

— А вот это выясним уже в Замке, — насмешливо ответил всё тот же командир отряда. — И про вашу невиновность, и про нахождение вне стен Замка в неположенное время… Именем командора Северного замка вы арестованы!

Де Балле, д’Абеляр и Оливье де Рэй попытались протестовать, но тщетно: окружившие их конники разоружили всех и, угрожая мечами, заставили идти в сторону Замка.

Рене вновь вжался в землю. Он совсем не хотел, чтобы его заметили, и тоскливо ждал, когда дозор со своей добычей уберётся прочь.

Воистину, боги услышали его желание, потому что до его слуха снова донёсся негромкий перестук копыт, который медленно удалялся. Пришлось ещё долго ждать, пока дорога совсем опустеет: чем демоны не шутят, вдруг кто-то из дозорных случайно обернётся и заметит… Вон уже как высоко поднялась Хозяйка: светло почти так же, как во время заката.

Дождавшись, когда в степи наступит мирная тишина, нарушаемая лишь шорохом ветра в ветках и траве, Рене поднялся сначала на четвереньки, а затем, тревожно озираясь, выпрямился во весь рост. Всё оставалось спокойно, и он с облегчением вздохнул.

Теперь следовало обдумать, как быть. В Замок возвращаться нельзя. Папаша сразу догадается обо всём, если уже не знает наверняка, с его-то магическим даром.

Рука сама нашарила на груди флакон с зельем. Выпить сейчас?

Рене снял цепочку с шеи и посмотрел сквозь прозрачное стекло на свет.

Какую силу это освободит? А может, старый хрыч обманул и ничего не случится?

«Если не выпью, то никогда не узнаю», — сказал он сам себе и, откупорив флакон, поднёс его к носу. Запах был приятным и напоминал кошачью мяту.

Помедлив, Рене сделал первый глоток… затем второй. Зелье оказалось прохладным и жгучим, с явным привкусом крепкого эталийского вина.

«Ха! Стоило ли ради настойки кошачьей мяты тащиться в такую даль?»

Он презрительно ухмыльнулся и, отшвырнув пустой флакон в кусты, не спеша зашагал по дороге.

Решено: в Замок он больше не вернётся.

***

Войдя в кабинет, эн Аннибал в раздражении снял перчатки и швырнул их на стол. Стопка донесений от дозорных командиров при этом накренилась и рассыпалась, мешаясь с другими бумагами, но командору сейчас было не до того. Заложив руки за спину, он принялся расхаживать мимо стола от окна к двери и обратно, словно запертый в клетку аралисский тигр.

Злость бушевала в груди и просила выхода.

«Кайер бы побрал этого Рамона де Насинте! — думал эн Аннибал, как никогда ощущая себя бессильным и униженным. — Сосунок! Мальчишка!.. Чуть не в глаза надо мной смеялся!»

Как же ему осточертело говорить с герцогом на разных языках, при этом раскланиваясь и делая вежливое лицо, когда по правде собеседника хочется придушить. Ну или приложить холёной мордой о стол, чтобы начал думать наконец головой!

— Кайеровы рога! Да как он только может утверждать, что в нашей марке всё спокойно?! — прорычал командор, в бессильном гневе пнув сапогом сундук. — Демоны побери, у него что, уши заложило? Я ж ему в трёхсотый раз говорю: Корранго бесчинствует, рыцари исчезают… А Рамон твердит, как упрямый баран, что в марке всё спокойно! Нашёл спокойствие… Границы закрывать нужно, а не смеяться надо мной!

Этот разговор об ужесточении досмотра на границах Соколанской марки происходил уже не однажды и всегда заканчивался одинаково: герцог де Насинте отказывался принимать подобные меры, считая, что это повредит торговле. Дескать, марка и так находится не на оживлённых путях, а если ещё и границы перекрыть — так и вовсе никто в нашу глушь не поедет.

«Да к Кайеру эту торговлю, одно лето как-нибудь перебились бы без заморских товаров, — размышлял эн Аннибал, продолжая шагать по комнате. — За это время, может, и зачинщиков изловили бы. Да только как достучаться до этого молокососа?»

Строго говоря, Рамон де Насинте был не так уж и молод. Сорок лет — приличный возраст для правителя края. Но двадцать лет назад, когда он только взял в свои руки бразды правления маркой, молодой герцог был, по мнению эн Аннибала, совершенным сопляком. Да и остался для него таким же, несмотря на двух взрослых сыновей. Во всяком случае, поддержки и понимания от герцога точно ждать не приходилось. За всей почтительностью и учтивыми речами командор ясно видел, что на него смотрят как на забавного старика, с которым необязательно считаться. От этого возникало ощущение, что он бьётся головой о стену, а в груди зрело глухое предчувствие чего-то непоправимого, которое вот-вот нагрянет, словно над Северным замком сгущались невидимые тучи.

В дверь резко постучали.

Эн Аннибал остановился у окна, за которым синели ранние весенние сумерки.

«Пора бы уже и зажечь свечи, да стоит ли? И в темноте хорошо».

Стук раздался снова, громче и настойчивей. Не Себастьян, это точно — тот стучит осторожно, словно боясь спугнуть мысли своего господина.

«Вот ведь принесло кого-то так поздно! Что там ещё случилось?»

Командор вздохнул и выпрямился, принимая властный и невозмутимый вид.

— Войдите! — произнёс он, обернувшись к двери.

Вошёл эн Бертран, один из тех молодых конноров, которые за пять лет успели отличиться настолько, что эн Аннибал порой доверял им охрану своих покоев.

Чёрные длинные волосы, схваченные на затылке в хвост, красивое умное лицо с внимательными глазами, тёмные усики и маленькая бородка по альсидорской моде, — эн Бертран де Беррен был образчиком молодого аристократа, графского сынка, успешно подвизающегося на рыцарском поприще. Однако за показным усердием в нём не чувствовалось настоящей преданности Ордену, и оттого важных дел ему не поручали.

Эн Аннибал окинул пристальным взглядом застывшую у двери фигуру молодого коннора и, несмотря на сумерки, легко распознал на его лице волнение.

— Вечер добрый. Что вас ко мне привело?

Скрыть недовольство в голосе не удалось, и эн Бертран, видимо, приняв это на свой счёт, щёлкнул каблуками и ещё больше вытянулся в струну.

— Альд командор, разрешите доложить! Дозорный отряд задержал группу асаванов за пределами Замка.

— Гхм… Так поздно? — Эн Аннибал нахмурился, потирая подбородок. — Передайте мой приказ: пусть отведут их в Кузнечную башню. К эн Филиппу!

— Слушаюсь, альд командор!

Быстро кивнув по уставу, эн Бертран развернулся на каблуках и скрылся за дверью.

Набросив на плечи плащ, эн Аннибал зажёг толстую восковую свечу в медном подсвечнике, а затем достал из ящика стола старинный ключ с завитушками и, подойдя к стене, откинул в сторону тяжёлую зелёную портьеру.

За ней обнаружилась потайная дверь из крепкого южного дерева с бронзовой ручкой.

***

Хозяйка уже поднималась в зенит, когда Рене ощутил: с ним творится что-то неладное. Он прошёл почти половину пути до Соколана и даже видел вдали тёмные башни города, озарённые розоватым лунным светом. Тишину вокруг нарушал только шелест сухих трав, который в какое-то мгновение стал намного явственнее. До ноздрей донеслись запахи дыма из печных труб и свежего хлеба, собачий дух и тот особенный запах… Тех существ, к которым принадлежал и он сам до недавнего времени. Слабые, беззащитные, но такие наглые двуногие. Кстати, мясо их не так уж невкусно, особенно на голодный желудок… М-рр...

Рене потряс головой, приходя в себя.

Какие ещё существа? Он же человек! Он же не… Что это?!

Внезапно, без предупреждения, к горлу подкатила тошнота. Живот скрутило так, что пришлось согнуться, почти упасть на четвереньки. Что это?! В настойке была отрава?

Дыша ртом, полузакрыв глаза и опираясь о землю руками, Рене ждал, когда его отпустит это противное состояние.

Ну не могло же так быть, что его в самом деле отравили? И что, этот отшельник знал о той шутке над Гарвелом и решил вот так наказать?

«Нет, я хочу жить! Жить! — бормотал он в полубреду. — Я не хочу умирать!»

Тело Рене начало подёргивать в конвульсиях, и он упал на бок в совершенном ужасе от происходящего. Пальцы рук скрючились, его выгнуло дугой, стало трудно дышать, казалось, одежда душит… Он катался по земле, тщетно пытаясь избавиться от камзола и шосс, нарастающая боль в мышцах и костях заставляла скулить и рычать. А затем наступил предел, и Рене накрыла темнота.

***

В дознавательной у эн Филиппа было, как всегда, сухо и тепло, негромко потрескивая, горели свечи в медных шандалах.

Эн Аннибал неслышно притворил за собой дверь и прошёл по неширокому коридору, не обращая внимания на различные орудия пыток, расставленные по сторонам. Большинство из них были предназначены для запугивания приводимых на допросы, и лишь малая часть арсенала дознавательной применялась по своему прямому назначению.

Но всё-таки эти косы и цепи, кресло с ножами и прочие музейные экспонаты ничего не стоили рядом с подлинными магическими артефактами, способными без крови и перелома костей добиться куда больших результатов.

Там, где коридор поворачивал направо, командор остановился: показываться арестованным во время допроса в его планы не входило. Прислонясь к стене, он скрестил руки на груди и стал слушать, как эн Филипп ведёт дознание.

Широкоплечий, рослый, как медведь, старший Кузнец наводил страху своим видом. Не все же, подобно эн Аннибалу, знали, что свирепость эта — показная. Старику в своё время довелось пострадать от жуткого колдовства, и теперь, помня о своих невольных злодеяниях, несчастный старался по возможности искупить вину.

Хотя, по мнению командора, там нечего было искупать: околдованный не может нести наказание за чужую злобную волю, превратившую его в чудовище. Но рты никому не заткнёшь и слухи в сундук не упрячешь. Давняя мрачная история уже превратилась в Замке в страшную легенду, которую, перевирая и путая, мальчишки-асаваны шёпотом рассказывали каждому новичку.

Этот страх перед эн Филиппом был теперь командору на руку. Опасаясь жуткого монстра, даже самые нахальные остерегутся наглеть: чего доброго, поджарит и съест, вспомнив прежнее времечко.

Как видно, командор немного опоздал к началу допроса и кое-что пропустил. Первая же услышанная фраза Кузнеца заставила его в недоумении сдвинуть брови.

— … Где находится это место?.. Говори, гадёныш!

— Я не знаю… не знаю ничего!.. Ай, больно же! — закричал в ответ ломкий мальчишеский голос, после чего раздался тонкий всхлип.

— Так, теперь ты, — грозно проговорил старик. — Что молчишь?.. Жару ещё подбавить?

— Не надо, — торопливо отозвался высокий, чуть подрагивающий от волнения тенорок. — Мы не помним, где это находится. Там была пещера, заросшая паутиной… Но это всего лишь видимость, мы попали из неё в какое-то другое место. А где оно есть, что это за комната, неведомо никому из нас.

— Ишь как складно поёшь, — эн Филипп явно усмехнулся. — А зачем вас, поганцев, туда погнало, а? Чего получить захотели?.. Неблагодарные, тьфу!

— Мы просто решили погулять… — начал было кто-то баском и тут же болезненно вскрикнул. — Оой… снимите этот обруч, он жжётся!

— Да ладно вам, Луи, не видите — врать тут бесполезно, — продолжал тенорок. — Но только пусть нас допрашивает командор. Всё равно он здесь, я его чувствую!

— Ишь, командора ему подавай! — заворчал эн Филипп. — Может, ещё самого короля потребуешь?

— Короля здесь нет, — прозвенело ещё более высокой нотой, — а командор вон там, за углом. Мой дар не обманешь!

«Мыслечтец, — понял эн Аннибал. — От такого и впрямь не скроешься».

Хочешь не хочешь, а пришлось выйти и встать посреди дознавательной, окидывая строгим взором пятерых задержанных.

Сказать по правде, вид у них был прежалкий. Потрёпанные, исцарапанные и грязные, со связанными за спиной руками, недавние «орлы» сидели в ряд на скамье, и у каждого из них на лбу был закреплён узкий металлический обруч. Так называемый «венок правды».

— Вот, Аннибал, полюбуйся, — Кузнец протянул ему хрустальную чашу, в которой вперемешку лежали пять фигурных подвесок с серебряными цепочками. — С этих негодников сняли. Демоновы амулеты, тёмная магия. И где только раздобыли?!

Нахмурясь, командор обернулся к притихшим юнцам.

— Вот, значит, как… Отвечать без увёрток. Где взяли?

Один за другим они опускали глаза, не выдерживая строгого взгляда.

— У мага… У отшельника… У святого в пещере… — зазвучали вразнобой голоса.

— Гхм… Тоже мне, нашли святого, — хмыкнул эн Аннибал и, заложив руки за спину, медленным шагом прошёлся по дознавательной, а затем вновь пристально оглядел задержанных по очереди.

Не смея смотреть ему в лицо, молодые рыцари виновато отводили глаза.

— Наивные сопляки, купились на дешёвые безделушки! — бросил командор тяжело. — Откуда взяли, что этот отшельник святой?.. Кто вам сказал, что он и вправду отшельник?..

— Так ведь это… слухи ходили, альд командор, — выдавил сидевший с краю рыжеволосый Огюст де Балле.

Эн Аннибал медленно оглядел его с головы до ног и отрывисто приказал:

— Встать, коннор де Балле! Шаг вперёд!

Эн Огюст неловко поднялся и шагнул, слегка горбясь. Стянутые за спиной руки не давали ему вытянуться по уставу, а голову он вжимал в плечи, словно пытаясь сделаться незаметнее, и даже попятился, когда командор подошёл ближе.

— Гхм… «Слухи»! — передразнил эн Аннибал, в запале повышая голос. — А сами-то головой думать приучены? Али только как телята: куда погнали, туда и бежать? Так, что ли, я спрашиваю?!..

Его взгляд устремился к скамье, на которой жались остальные.

Юноши ёжились, избегая на него смотреть: кто-то понуро опускал голову, другой делал вид, что рассматривает стену.

Выглядело это настолько забавно и жалко, что командор старательно нахмурился, боясь улыбнуться. Сказать по правде, тут бы скорее плакать, чем смеяться: случись серьёзная опасность, с такими недотёпами ни одно нападение отразить не выйдет.

— Кто указал дорогу к отшельнику? — спросил он уже спокойнее.

Со скамьи поднялся светловолосый и светлоглазый Оливье де Рэй.

— А на пиру в Замке один рыцарь сказал, — ответил он знакомым высоким тенорком.

— Так-так… И вы, конечно, знаете его?

— Н-нет… Ой!.. Да, знаю, альд командор.

— Его имя?.. Имя!

На глазах молодого рыцаря показались слёзы, и он наклонился вперёд, сгибаясь от боли.

— Альд командор, пощадите! Это мой брат… Эн Ас-стольф… д-де Рэй. — Было видно, что говоривший желал утаить сказанное, но под действием «венка» не мог этого сделать. — Пощадите его! Он же и сам, наверное, от кого-нибудь узнал...

Эн Аннибал холодно кивнул, стараясь не показать, как его бесит вся эта история.

Допрашивать своих же, не иметь надежды найти верных людей среди тех, кто призван защищать Замок… Подобного испытания на склоне лет точно недоставало!..

Он снова прошёлся взад и вперёд, гася непроизвольный порыв гнева.

И ведь совсем мальчишки! Сопляки неразумные! Амулетов святого захотелось, видите ли...

— Гхм, так… С эн Астольфом я разберусь отдельно. А вот вы… — Он ещё раз внимательно оглядел всех пятерых. — Зачем вам нужны эти кайеровы побрякушки? Вот именно вам?.. Встать, эн Луи д’Абеляр!

Черноволосый стройный юноша поднялся со скамьи и как смог выпрямил спину. Взгляд его тёмных глаз был отведён в сторону.

— Прошу простить, альд командор… Меня заставила пойти на это любовь. У меня есть девушка, и она так юна и прекрасна, что вы даже не представляете… Её зовут Изабетта, у неё золотые волосы. Но моя беда в том, что она — всего лишь актриса бродячего театра. В нашем роду никто не примет женщину низкого происхождения. Хотя она не женщина, а просто неземное существо, сама Ориана!.. Я знаю, у нас нет надежды на будущее… но она тоже любит меня. Вы понимаете?

Эн Аннибал снисходительно кивнул. Что может быть проще, чем юношеская пылкая влюблённость? И как легко использовать того, кто ничего не видит вокруг, кроме прекрасного лица своей возлюбленной!

— Я слушаю вас, — с лёгкой усмешкой проговорил он. — Что же вы замолчали?

Запинаясь и краснея от смущения, молодой рыцарь поведал историю своей любви. Судя по тому, что «венок» ни разу не обжёг рассказчика, всё это было правдой. Луи д’Абеляр решил выкрасть возлюбленную из балагана её отца, но прекрасная Изабетта отказалась бежать, заявив, что брак без благословения родни принесёт только несчастье. Юноша пытался умолять её со всем красноречием, на которое был способен, но всё оказалось без толку. Кроме того, в самый разгар объяснения в балаган ворвались братья девушки и, не разобравшись, вышвырнули влюблённого прочь.

Командор сочувственно кивнул.

— Гхм… Кажется, припоминаю что-то такое. Так это о вас недавно судачили в Соколане? Якобы юный рыцарь проник в балаган к бродячим комедиантам, пытаясь соблазнить хорошенькую плясунью? Ей ведь нет и шестнадцати, не так ли?

— Это всё ложь! — возмущённо вскрикнул Луи. На его бледных щеках выступил румянец гнева. — Ложь и клевета!.. Я намерен честно на ней жениться, Изабетта достойна любви не меньше, чем знатная дама!.. И клянусь, ещё не всё потеряно! Боги соединят меня с Изабеттой. Мне нужен был лишь талисман удачи — и я его получил.

Эн Аннибал усмехнулся, в который раз поражаясь, насколько любовь может сделать человека суеверным.

— Вот, значит, зачем вы ходили к отшельнику — просить помощи у богов?.. На вашем месте благоразумнее было бы вознести молитву в храме Владычицы или Пресветлой Орианы, как полагается искони, а не бросаться выпрашивать побрякушки у подозрительного шарлатана. Вы меня разочаровали, эн Луи.

Молодой рыцарь смутился и прикусил губу, не зная, что сказать в ответ.

— Ну, а вы, эн Огюст? — обратился командор к переминавшемуся рядом с ноги на ногу де Балле. — Тоже искали амулет удачи для своей наречённой?

Рыжеволосый коннор глянул исподлобья; длинные кудрявые волосы и нежный цвет лица делали его похожим на переодетую девушку, особенно теперь, когда щёки юноши заливал яркий румянец волнения и стыда.

Род де Балле считался одним из самых уважаемых в Соколане, да и сам он всегда был у наставников на хорошем счету.

Что же заставило парня, только что принявшего посвящение, пуститься в эту авантюру с амулетами?

— Альд командор, я хотел добыть талисман верности для своей жены, — запинаясь, заговорил эн Огюст. — Вы ведь знаете, что я женился?.. Моя Алисия слишком красива, чтобы на неё не пялился каждый встречный. А я ведь стану жить в Замке, ездить в дозоры, и возвращаться домой надолго не смогу… Вот я и решил, чтобы Алисия не могла мне изменять...

— Вполне понятно: ревность — плохой советчик, — холодно прервал его командор, останавливая жестом дальнейшие объяснения. — Теперь вы, эн Клод! Что можете сказать в своё оправдание?

Бледный, с синяком на скуле и взъерошенными волосами, Клод де Жильер неуклюже поднялся на ноги. Сейчас особенно были заметны его болезненная худоба и лихорадочно блестящие глаза. Сделав шаг вперёд, он неуклюже упал на колени перед эн Аннибалом.

— Альд командор, отпустите! Я не могу служить в Замке, я недостоин!.. Позвольте мне уйти, мне нужно молиться… Поймите, я совершил ужасный грех… Я убил своего отца!

Эн Аннибала кольнула невольная жалость.

Парень был сыном эн Даниэля, погибшего больше года назад в результате несчастного случая. Невзирая на приближение грозы, тот зачем-то срочно поехал в город. По дороге, испуганные грохотом грома, лошади понесли, лёгкий экипаж опрокинулся и упал в овраг. Ни о какой вине его сына в отчётах речи не шло. Должно быть, Клод под впечатлением от утраты немного повредился в уме.

— Не наговаривайте на себя, вы не могли убить его. Смерть вашего отца — воля небес, — произнёс командор как можно мягче.

Но Клод замотал головой.

— Нет, вам неправильно сказали, это именно я виноват! Перед тем как он уехал, мы крупно поссорились… И я имел дерзость говорить непочтительно. Боюсь, что отцу по пути стало плохо с сердцем и он не смог удержать лошадей.

— Даже если и так, вы не должны себя винить. Это было стечение обстоятельств, несчастный случай, но никак не ваша вина.

— Нет-нет, альд командор, я знаю, это я всему причиной! — воскликнул Клод; зеленоватые глаза его дико расширились, юноша затрясся, словно в лихорадке. — Прошу, отпустите меня… Я должен молиться, я совершил страшный грех… Боги наказывают меня, я должен искупить… Я искал встречи со святым… Думал, что он откроет мне свою мудрость. Но стало ещё хуже, теперь я приношу несчастья… Это из-за меня погиб Дануан!

Эн Аннибал нахмурился и обернулся к молчаливо наблюдавшему всю эту сцену Кузнецу.

— Филипп, мне кажется, он не в себе. Пошлите за эн Альфредом, пусть захватит успокоительное. — И добавил, обращаясь ко всё ещё коленопреклонённому эн Клоду: — Встаньте! О вашей просьбе поговорим позже, когда вы будете в более спокойном состоянии. Эн Филипп, помогите ему подняться.

Глава 6. При свете Луны

Когда эн Филипп отправился выполнять приказание, командор вновь прошёлся по комнате, потирая виски. Усталость и поздний час давали о себе знать ноющей головной болью. Пламя свечей резало сухие глаза, по телу и в особенности по ногам, медленно разливалась свинцовая тяжесть.

По-хорошему следовало бы отложить допрос до утра, а не мучить себя, да и других тоже. Однако упрямство и привычка обуздывать свои слабости взяла верх, и эн Аннибал, подавив зевок, устремил взгляд на оставшихся не допрошенными Оливье де Рэя и Тьерри Вальена.

— Встать, оба, — приказал он хмуро и скрестил руки на груди.

Юноши подчинились, стараясь не смотреть ему в глаза.

Теперь перед ним стояли все. На юных лицах без труда читалось тоскливое желание, чтобы ненавистный допрос поскорее хоть чем-нибудь да закончился, а старый зануда командор оставил бы их в покое.

«Вот как доверить Замок подобным соплякам? — с горечью подумал эн Аннибал. — Порушат всё, как есть, камня на камне не останется… Лишь о себе думать горазды». Вслух же он сказал, подпустив в голос металлические нотки:

— Я жду объяснений. Какие причины заставили вас, коннор де Рэй, и вас, асаван Тьерри, без разрешения покинуть Замок?.. Тьерри Вальен! Вы не прошли посвящение, провалившись сразу по двум предметам, и должны бы думать о летней пересдаче экзамена, а вовсе не о «святых» с их чудодейственными амулетами!.. А вам, эн Оливье, и подавно должно быть стыдно участвовать в подобных авантюрах. Ну, что молчите? Или нечего сказать в своё оправдание?

Тьерри по-детски шмыгнул носом, пряча взгляд. У него были спутанные тёмно-русые волосы и худое лицо с большими испуганными глазами, — облик, подходивший скорее оруженосцу или слуге, чем рыцарю.

— Альд командор, я понимаю, что виноват, — тихо проговорил он, не поднимая головы. — Накажите, как считаете нужным.

Эн Аннибал окинул парня внимательным взглядом. Пожалуй, ещё один наивный и честный малый, вроде Гарвела. И есть смысл порасспросить об их «паломничестве к святому» именно у него.

— Наказывать или нет, это я решу после того, как выслушаю вас обоих. Зачем вам нужен был амулет? Тоже для девушки?

— Нет, просто так… Ой! — Лицо парня скривила болезненная гримаса. Должно быть, он успел позабыть про «венок» и попытался солгать.

— Вам лучше говорить правду, — бесстрастно напомнил эн Аннибал. — С самого начала и по порядку. Почему вы оба решили, что вам нужен амулет? Кто ещё с вами был у отшельника? Почему эн Клод сказал, что Дануан погиб?

Тьерри кусал губы, явно не зная, что ему делать. Не отвечать на вопросы командора было бы непростительной дерзостью, и юноша это знал. А отвечая, он так или иначе подставлял остальных, и ему это вряд ли могли простить.

— Альд командор! Позвольте, я расскажу? — Оливье де Рэй неожиданно шагнул вперёд, заслоняя плечом Тьерри, и добавил с лёгкой улыбкой: — Не то мы так до рассвета простоим, а это никому не на пользу.

— Ну что ж, говорите, — кивнул командор, внимательно глядя ему в лицо.

Молодой коннор прищурился и оглянулся на остальных. Он держался на удивление спокойно и уверенно; казалось, ему ничуть не мешали связанные за спиной руки.

— Я думаю, вы все понимаете, что мы не сможем скрывать смерть Дануана, — проговорил Оливье, чуть вздёрнув подбородок, словно заранее готовился противостоять тем, кто посмел бы обвинить его в сдаче своих. — А если так, то лучше рассказать всё самим, а не под пытками. Тем более что никто из нас в его гибели не виноват. Поль Дануан сам упал с моста...

— Да чего там, мы все чуть не отправились за ним, когда мост полыхнул и оборвался, — перебил его Луи д’Абеляр, явно испытывая облегчение, что кто-то другой взял на себя смелость рассказать обо всём.

— Вот как? — поднял брови командор, впиваясь цепким взором в лица обоих. Лгать арестованные не могли — «венок правды» почувствовал бы малейшую фальшь в словах. Но недосказать до конца, утаить подробности, — этому артефакт, увы, был помешать не в силах. — А отчего же загорелся мост?

Эн Аннибал увидел, как юноши переглянулись, словно советуясь между собой, и это ему не понравилось.

«У них есть что скрывать, и одного «венка» здесь явно недостаточно».

Но имеет ли он право применить к этим мальчишкам «звезду»?

Пока командор размышлял таким образом, в дознавательную вернулся эн Филипп, а за ним быстрым шагом вошёл эн Альфред. Последний поприветствовал командора, как велит устав, коснувшись кулаком правой руки середины лба, как будто рукоятью невидимого меча.

Старший магистр был так бледен и сосредоточен, что эн Аннибалу захотелось спросить его о самочувствии. Однако он сдержался: ни к чему выказывать сентиментальность при молодых рыцарях.

Эн Альфред вытянулся в струну и щёлкнул каблуками. Судя по отсутствующему взгляду, он проделал это бездумно, по выработанной годами привычке. Подобное тоже настораживало, но объяснения приходилось отложить на потом.

— Вы звали, альд командор?

— Да, — поморщился эн Аннибал, указывая подбородком на эн Клода. — Коннор де Жильер после… гхм, вечерней прогулки… немного не в себе. Уведите его в лазарет и дайте успокоительное. И постарайтесь узнать, что именно его так напугало.

— Слушаюсь, альд командор, — кивнул эн Альфред. — Больше ничего не нужно?

Эн Аннибал внимательно посмотрел ему в глаза.

— Гхм… Мне кажется, у вас есть что сказать, магистр де Люксен. Если считаете неудобным говорить здесь, пройдёмте со мной. Эн Филипп, присмотрите за арестованными.

— Да, мой командор, — склонил голову эн Альфред.

— Слушаюсь, — пробасил за его спиной старый Кузнец.

***

Рене пришёл в себя далеко за полночь. Большая луна уже склонилась к востоку, готовясь уступить место на небосклоне серебряной Вестнице.

От недавних боли и тошноты не осталось и следа, а тело налилось неожиданной силой. Затёкшие мышцы требовали движения. Рене осторожно поднялся с земли, будто заново пробуя ходить, и почти сразу понял, что мир вокруг изменился: стал ярче, ощутимее, живее… И сам он реагировал на него острее. Уши улавливали малейший шорох, а ноздри жадно ловили запахи, приносимые слабым ночным ветерком.

Рене вскочил было на ноги, но тут же почувствовал неудобство и шаткость, словно тело отвыкло от прямохождения, и ему пришлось опуститься на четвереньки. Так оказалось намного лучше, теперь он твёрдо и уверенно упирался руками и ногами в землю, а шея вытянулась, вынося голову вперёд… Что-то со всем этим было не так, но что — он пока не понимал. Какая-то часть его души радовалась острому ощущению мира и рвалась вперёд, желая его исследовать, другая пребывала в недоумении и боязни.

Где-то в стороне вскрикнула птица, хлопнули крылья… Должно быть, какой-то зверь потревожил земляного фазана.

Воображение подсунуло Рене образ распластанной, окровавленной птичьей тушки — и рот тут же наполнился слюной. А тело, словно по чьей-то команде, подобралось и приникло к земле, как это обычно делают в засаде хищные звери: руки согнулись в локтях, пальцы растопырились, выпуская на волю кривые отточенные когти...

Когти?!

Глянув на свои руки, Рене обомлел от ужаса: в бледном свете Луны вместо человеческих ладоней ему предстали крупные звериные лапы, покрытые блестящей чёрной шерстью. Не веря увиденному, Рене шевельнул пальцами — и мохнатые пальцы на лапах послушно сдвинулись, а длинные когти втянулись внутрь.

Он смотрел на лапы в каком-то оцепенении, отказываясь понимать и принимать увиденное, как вдруг что-то ощутимо и хлёстко прошлось по правому боку, будто толстая плеть.

Рене вздрогнул и обернулся. Гладкая чёрная шерсть по всему туловищу испугала его ещё больше: он понял, что каким-то образом превратился в зверя. А длинная тёмная «плеть», которая то и дело моталась из стороны в сторону, ударяясь в бока — это не что иное, как его собственный… хвост.

Потрясённый, Рене сел, упираясь в землю передними лапами и озираясь в тревоге на притихшую ночную степь.

Может, всё это — сон, который развеется, как только наступит рассвет?

Налетевший порыв западного ветра заставил прошелестеть сухую траву, принёс с собой дразнящие запахи человеческого жилья, захолодил влажный нос. Ветер был настоящим, как и жёсткая трава, и острые грани камней, что больно укололи подушечки лап.

«Как же это всё случилось? — бились мотыльками тревожные мысли, — Кто это сделал? И как теперь жить, со звериным телом? Как вернуться к людям?»

Опустив голову, Рене вновь посмотрел на свои лапы. Чёрные, крепкие, принадлежавшие, скорее всего, крупной кошке… Интересно, в кого его превратили? В ягуара или чёрного льва? А может быть, в леопарда?

Во рту зачем-то опять начала собираться слюна. Не думая, что делает, просто повинуясь внезапному желанию, Рене поднял левую лапу и… начал её вылизывать. А затем стал тереть ею лицо… то есть морду, как обычная домашняя кошка.

«Всё правильно, — запоздало сообразил он. — Если я теперь зверь, то и повадки у меня должны быть звериные… Постой-ка… То есть я и напасть на кого-то могу? Так ведь?»

Прервав умывание, он осмотрелся вокруг взглядом хищника, присматривающего себе добычу на ужин. Ну, или на завтрак — как посмотреть.

***

Эн Альфред проследовал за эн Аннибалом в комнату, смежную с дознавательной. В его душе росло осознание неотвратимости происходящего.

Сейчас придётся рассказать обо всём, о чём он молчал все эти годы, пока Рене проходил обучение в Замке. Дольше скрывать уже не получится. Или всё-таки сделать вид, что ничего необычного не происходит?

Командор поставил на стол захваченный с собой шандал c зажжёнными свечами и сел, указав старшему магистру место напротив себя.

— Итак, что у вас случилось? — нетерпеливо поинтересовался эн Аннибал. Его можно было понять: допрос задержанных не окончен, время позднее, а на рассвете он обязан опять быть на ногах. — Не отпирайтесь, на вас лица нет.

Эн Альфред замялся на мгновение, отведя взгляд, хотя и понимал, что лгать бессмысленно: спустя несколько дней, а может, даже часов правда может выплыть наружу во всей своей неприглядности. И командору доложат о том совсем другие люди.

Он вздохнул, принимая неизбежное. Скорее всего, после такой исповеди его лишат звёзд и разжалуют в простые конноры...

«И поделом мне, если за столько лет не смог справиться с собственным сыном!.. Но почему с Рене слетели запирающие чары?»

— Гхм… Эн Альфред, мне допрашивать ещё и вас? — в голосе эн Аннибала прозвучало явное раздражение.

— Мой командор, прошу меня простить...

Уже второй раз за вечер у него само собой вырвалось обращение вассала. Старший магистр нечасто его использовал, предпочитая не заострять внимание на данной когда-то вассальной клятве. Но теперь это казалось уместнее всего, ибо он был дважды виноват перед эн Аннибалом: и как магистр, и как его вассал.

— Давайте ближе к делу, эн Альфред. Время не терпит.

— Мой командор… — Горло на мгновение сжало спазмом, и старший магистр сказал не то, что намеревался вначале: — Вам не стоило прерывать из-за меня допрос. Я действительно не очень хорошо себя чувствую… но это оттого, что волнуюсь за сына. Рене… он… его нет в Замке.

Как он и предвидел, лицо эн Аннибала потемнело от гнева. Но пусть лучше это, чем признаваться в многолетнем сокрытии семейной тайны.

— Рене нет в Замке?! Кайеровы рога!.. И вы говорите об этом только сейчас? Не кажется ли вам, что вы не справляетесь со своими обязанностями? — Теперь голос командора напоминал рык льва. — А может, ваш сын тоже ходил к отшельнику? За чудодейственными амулетами?

В висках закололо от волнения, но усилием воли эн Альфред натянул на лицо маску спокойствия.

— Я не могу это знать, альд командор. Но чувствую, что его нет в Замке.

— Довольно! Мне всё надоело! Пора прекращать этот фарс… Ступайте!

Распахнув дверь, эн Аннибал пропустил старшего магистра вперёд, а затем и сам размашисто вышел прочь.

«Что ж, пусть так. Пусть наложит взыскание, — обречённо подумал эн Альфред, ведя в лазарет покорного, успокоенного эн Клода. — Но я не в силах выдать Рене. Он — всё, что у меня осталось от прежней жизни. Он — сын Дорианы. И я не могу его предать».

***

После того как Клода де Жильера увели в лазарет, командор вновь приступил к допросу.

Было непросто сдержать рвущуюся наружу бессильную ярость, и эн Аннибал некоторое время молча шагал по дознавательной взад и вперёд, пытаясь немного успокоиться.

Нет, он давно знал, что в Замке мало тех, на кого можно положиться безо всяких оговорок. Но то, что эн Альфред де Люксен, старший магистр, заслуженный и уважаемый рыцарь, почти что правая рука… что именно он даст слабину и начнёт покрывать проступки своего сынка… Вот это оказалось ударом под дых.

Вид разгневанного, сумрачного командора заставил молодых рыцарей опасливо переглянуться. Они явно не понимали, что вызвало его недовольство, и каждый трепетал, молясь в душе Скачущему, чтобы грозу пронесло.

Совершенно неожиданно подал голос де Балле:

— Альд командор, если позволите… Я расскажу всё без утайки. Мы все виноваты перед вами, но я прошу отпустить нам вину ради нашей искренности и раскаяния. Мы обещаем, что впредь подобного не повторится.

Эн Аннибал усмехнулся уголком рта.

Желторотые юнцы… Неужели впрямь думают, что его можно смягчить красивыми речами?

За свою жизнь он их наслушался довольно, чтобы сразу понять, где это сказаны искренне, а где — для усыпления бдительности.

— Гхм… Как я уже говорил, прощать вас или наказывать — это мы после решим. А теперь я хотел бы знать, какого демона вы между собой перемигиваетесь и пытаетесь меня обмануть?!.. Известно ли вам, что бывает за самовольную отлучку? А за сношения с подозрительными лицами?.. Кайеровы рога!.. Вы уже не дети и должны понимать, что Замок — это крепость, боевое укрепление нашей марки! Резервное войско Его Величества короля Басмарии! И вы — посвящённые рыцари! — призваны быть его защитниками, стоять на страже спокойствия мирных жителей, а не играть в детские игрушки, ставя превыше всего собственные жалкие интересы! Даже ныне, на допросе, вы продолжаете вести себя как глупые асаваны, не выучившие урок. Но учёба закончилась, и я советую это вам понять как можно быстрее. То, что раньше могло считаться простой шалостью, теперь будет расцениваться как серьёзный проступок. Вы не только передо мной отныне в ответе, но и перед Советом магистров. Никто — вы слышите? — никто не станет давать вам поблажку за нарушение устава! И наказание, какое вам назначат, вы понесёте со всей строгостью, как взрослые рыцари, способные отвечать за свои поступки. Это вам ясно?

И он обвёл всех пятерых строгим взором.

— Да, альд командор… Ясно, альд командор… — нестройно отозвались юноши, но в глазах у них было всё то же тоскливое ожидание конца допроса.

«Наверно, так оно и должно быть, — устало подумал эн Аннибал. — Я требую от них слишком многого. Они поймут мои слова… но не сейчас. Потом. Вот только не было бы тогда слишком поздно...»

Он взглянул на часы, стоявшие на каминной полке. Было около трёх. Через два часа — восход Вестницы, а там и утро. В шесть нужно обходить посты, принимать донесения от командиров… А он так и не выспится в эту ночь. Себастьен опять будет ворчать, что господин не бережёт себя, да и Лаурина, если узнает, станет пилить. Но это всё ничего, только бы сердце опять не зашалило.

— Итак, продолжим, — проговорил эн Аннибал, остановясь перед де Балле. — Эн Огюст, вы обещали рассказать обо всём без утайки, если я правильно понял. Кто ещё с вами был, кроме Поля Дануана?

Рыжеволосый коннор занервничал, бегая глазами по полу. Остальные тоже прятали взгляд.

Пришлось слегка повысить голос.

— Я приказываю вам говорить! Отвечайте, с вами был Рене де Люксен?!

На эн Огюста было жалко смотреть: он съёжился и втянул голову в плечи, так что не стало видно лица из-за длинных кудрявых волос.

— Д-да, альд ком-мандор… — с трудом выдавил он. — Рене ходил с нами к отшельнику.

— Где он сейчас? Почему его не задержали с вами?

— Н-не могу знать… Рене был с нами, а потом… исчез.

— Как исчез? Не говорите загадками! — Теперь рык эн Аннибала, наверно, было слышно за дверями дознавательной. — Тоже упал с моста? Кстати, вы так и не объяснили, отчего загорелся этот кайеров мост… Говорите! Я слушаю вас.

Однако де Балле молчал, уставясь на скамью у противоположной стены.

Оттуда вдруг потянуло запахом дыма, в неярком, колеблющем свете свечей поплыл какой-то туман… Следом раздалось потрескивание — и дознавательная ярко озарилась, словно кто-то затопил камин.

В это же время, перекрикивая друг друга, завопили молодые конноры:

— Ааа!!! Пожар! Горим!

Эн Аннибал стремительно обернулся. Деревянная скамья позади него полыхала, словно костёр, распространяя вокруг нестерпимый жар. Яркое пламя затмило свечи в шандалах, щёлкало и гудело, сыпало золотыми искрами...

Он быстро прошёл к столу, где стоял большой кувшин с водой, когда на всю дознавательную заорал Луи д’Абеляр. Оказалось, на нём вспыхнули кружева камзола и затлел бархатный плащ, так что эн Аннибалу пришлось вылить кувшин на него, а пламя на скамье гасить собственным, сдёрнутым с плеч, плащом.

— Эй, де Балле, рехнулся?! А ну, прикажи огню погаснуть! — кричал между тем эн Луи.

— Альд командор, он огнеслов, он умеет управлять огнём! — вторил ему перепуганный Тьерри Вальен, пятясь подальше от эн Огюста. Тот стоял неподвижно, с остановившимся взором, и, казалось, не видел и не слышал, что происходило в комнате.

На крики прибежал эн Филипп, охнул, скрылся вновь и вскоре притащил откуда-то большое ведро с водой. Магический огонь шипел, плевался искрами и никак не желал гаснуть, несмотря на то что скамья уже была мокрой.

— Альд командор, прикажите нас развязать, мы поможем потушить огонь, — голос эн Оливье слегка дрожал, но в целом парень был на удивление спокоен. — Или прикажите погасить пожар эн Огюсту. Это же он заговорил горящий мост.

— Да не сможет он ничего сделать, — вдруг фыркнул эн Луи, заглянув в лицо де Балле. — Этот дурак весь резерв потратил. Давайте лучше я, только развяжите мне руки. Я не огнеслов, но кое-что могу.

— И меня тоже, альд командор, — поддержал его эн Оливье. — Развяжите нас. Мы клянёмся, что больше не ослушаемся ваших приказов.

Эн Аннибал кивнул. И вправду, какой смысл держать этих мальчишек связанными? Убегут? Не страшно. Всё самое важное они уже сказали.

— Филипп! — позвал он властно. — Развяжите их.

— Вы уверены, мой командор, что хотите отпустить этих гадёнышей? — эн Филипп хмуро посмотрел на него из-под косматых бровей. Он тоже устал и ждал окончания этого длинного допроса, однако не торопился выполнять приказ.

— Да, уверен. Каждый из них получит то, что заслужил. Развяжите всех, кроме эн Огюста.

Обретя наконец свободу движений, юноши принялись растирать занемевшие от верёвок запястья, а эн Луи, не тратя напрасно времени, бросился к скамье, полыхавшей, как хороший костёр.

Доски пола, пропитанные специальным составом, пока только дымились, не спеша загораться, но облицовка стен такой защиты не имела. Если хоть искра попадёт на это красноватое дерево, то в башне забушует настоящий пожар.

Бесстрашно протянув руки к пламени, молодой коннор замер, закрыв глаза. Губы его зашевелились… Затем на кончиках пальцев появилось бледное сияние, которое, словно золотые нити, устремилось к огню, усмиряя его, успокаивая и лишая силы.

Командор не верил своим глазам: пламя начало гаснуть.

«Не может быть! Как я проморгал его все эти годы? Ведь это же...»

— Кузнец! Кузнец!.. Кайер меня побери! — озвучил его догадку поражённый эн Филипп. — От богов, как говорится… Скачущим поцелованный. Чего же ты столько лет молчал о своём даре, обормот?

Эн Луи застенчиво улыбнулся и спустя мгновение обессиленно повалился на пол.

Глава 7. Морок для чёрного зверя

Месяц Единорога,

20 день.

Северный замок и его окрестности

Ранним утром, когда ещё не успела пропеть труба, эн Альфред уже был в замковой часовне. Утренняя молитва, которую ему доверял вершить командор, должна была исполняться в тишине и покое, не нарушаемых никакой мирской суетой. Эта обязанность, походившая на жреческую, нисколько не тяготила старшего магистра. Он привык приходить сюда и славить утро и Небесного рыцаря своим серебристым голосом. Хотя… своим ли?

Если верить легенде о проклятии феи, тяготевшем над родом де Люксенов, то этот голос, похожий на серебряную переливчатую флейту, принадлежал не только одному эн Альфреду. Те из мужчин его рода, кто тоже когда-то его унаследовал, принимали вместе с ним и тяжкую ношу проклятия, вечного несчастья и невезения как в любви, так и в семейной жизни.

Неспроста ведь и Дора ушла от него, и Рене отрёкся… А всё — за вину далёкого предка, посмевшего разгневать лесную фею. Тяжела месть волшебных существ, и ложится она нелёгким бременем на плечи потомков виноватого. Но и винить предка тоже нельзя: сердцу не прикажешь, а силой полюбить ещё никого не удалось заставить.

Закончив молитву, эн Альфред осторожно прикрыл за собой двери часовни. Сегодня он ограничился лишь песнопениями во славу Скачущего, хотя обычно позволял себе исполнять и светские песни, благо, стены часовни не пропускали наружу ни звука. Наложенная на них магическая защита сохраняла тайну молитвы, не допуская в разговор с божеством ничьих любопытных ушей. И это было как нельзя кстати, особенно в те дни, когда волшебный голос начинал словно жить своей жизнью, вызывая в груди мучительную жажду петь.

Стоило ему выйти и немного помешкать в зале, как немедленно послышались чьи-то чеканные шаги и из-за колонны показался усталый и взъерошенный эн Леонсо, видно, только что из ночного дозора. Высокий, почти как его отец, старший сын командора приветствовал эн Альфреда по уставу, быстрым движением вскинув кулак ко лбу, а затем, щёлкнув каблуками, вытянулся в струну.

— Доброе утро, альд магистр! Разрешите доложить вам вместо командора?

В карих глазах парня плескалась нешуточная тревога — видимо, вести были недобрыми и не терпели отлагательства. Однако эн Альфред на всякий случай всё же спросил:

— А где командор?

— В Кузнечной, допрашивает задержанных два дня назад. Так разрешите доложить вам?

Эн Альфред кивнул, молясь про себя, чтобы донесение дозорного не оказалось слишком плохим.

— В окрестностях Замка замечен чёрный зверь, похожий, по словам очевидцев, на огромную кошку. Он нападает на овец и коз, а недавно на глазах поселянина загрыз телёнка.

Старший магистр хмуро потёр переносицу, пытаясь избавиться от нехорошего предчувствия.

— Вы сами его видели?

— Нет. Но человеку, который о нём рассказал, я верю. Он не станет врать.

— Кто же это?

— Граф де Фрезинг. Он как раз припозднился из города к себе в поместье и видел зверя, когда тот волок в овраг чью-то овцу. По словам де Фрезинга, хищник молод и силён, а ещё очень сообразителен. Как только завидел отставшую свиту графа, сразу метнулся с добычей в заросли — и был таков.

«Молод и силён… а ещё им движет жажда крови. Он почувствовал вкус убийства, и его будет трудно остановить», — промелькнула тревожная мысль.

— На людей нападений пока не было? — спросил эн Альфред, стараясь выглядеть спокойным и отстранённым.

— Нет, альд магистр, таких сведений не поступало.

— Хорошо. Можете идти, эн Леонсо. Я передам ваше донесение командору.

Когда шаги дозорного стихли и в зале снова воцарилась тишина, старший магистр медленно прислонился к дверям часовни. Не так-то легко сохранять самообладание, когда речь идёт о близком человеке...

Он провёл ладонью по лицу, пытаясь собраться с мыслями. Нельзя допустить, чтобы на Рене устроили облаву. Но что он может предпринять? Как заставить сына вернуться?

***

Командор поставил на поднос недопитую чашку чая и тяжело поднялся из-за стола. Верный камердинер покачал головой и уже собрался было в очередной раз упрекать хозяина в небрежном отношении к собственному здоровью, но, встретив его твёрдый пронзительный взгляд, отступился от этого намерения.

Эн Аннибал провёл ладонью по лицу, словно снимая незримую паутину. Только боги знали, чего ему стоило держать лицо, не показывая снедающей душу тревоги. Дурные предчувствия и беспокойство о будущем Северного замка сменялись в нём досадой и горечью при мысли о собственной подступающей старости.

«Дряхлый пёс не устережёт овец», — вспомнилось некстати горское изречение, слышанное когда-то от эн Джеба. Теперь уже и забылось, о ком и по какому поводу сказал эти слова старый горец, но именно таким дряхлеющим псом и чувствовал себя эн Аннибал. Пусть грозен рык, и хватка ещё не ослабла, но внутри уже зреет осознание, что схватка с молодым противником станет гибельной.

А молодые да ретивые в Замке всегда найдутся...

«Вот, кстати, о молодых… Надобно разобраться с арестованными мальчишками. Будет им томиться неизвестностью!»

На этот раз он не стал пользоваться потайным ходом, а, миновав всю территорию Большого замка, прошёл под аркой мимо привратника. Тот, явно оробев, вытянулся в струну и, кажется, готов был превратиться в статую.

Привычно кивнув, эн Аннибал не стал задерживаться возле него, а стремительно зашагал к Кузнечной башне. Войдя внутрь, он сразу повернул налево, затем поднялся по узкой лестнице и прошёл до конца узкой, слабо освещённой галереи. Немного отдышался после быстрой ходьбы, — всё-таки не мальчик уже, бегать по лестницам! — а затем негромко постучал в резную двустворчатую дверь.

Та натужно скрипнула, открываясь, и за ней показалось насторожённое лицо эн Филиппа. Увидев командора, старый Кузнец расплылся в улыбке, отчего рыжие усы его забавно встопорщились.

— День добрый, Аннибал! Рад тебя видеть.

— И я рад тебе, только утро ещё, — проворчал командор, проходя в небольшой темноватый зал, освещаемый огнём камина и тусклым утренним светом из стрельчатых окон. — Не торопи время, Филипп, оно и так мчится, словно ошалевшая лошадь. Ещё немного — и увидимся с тобой на пиру в чертогах Акеруна...

— Брось, Аннибал, негоже вперёд о конце загадывать. Пока живём — и за то надо благодарить богов. Но ты ведь не о времени рассуждать ко мне заглянул? Дело имеется?

— Мне без дела — что псу без блох, не обойтись! — хмыкнул эн Аннибал. Пройдя в глубь зала, он присел на стул у камина, где на толстых поленьях плясало весёлое пламя, и положил на узкую каминную полку принесённый с собой свёрток. — Зови сюда молодых рыцарей, коих задержали два дня назад. Да впускай по одному, хочу поговорить с каждым наедине.

Эн Филипп ушёл исполнять приказ, а командор огляделся вокруг, оценивая обстановку. Пожалуй, он не зря выбрал для предстоящей беседы именно этот, неприметный с виду зал.

Хотя и облицованное потемневшими деревянными панелями, помещение не производило мрачного впечатления и скорее напоминало о прошедших временах. Со стен смотрели портреты рыцарей и магистров былых веков, и, казалось, молча наблюдали за нынешним командором Замка. Вдоль каждой стены темнели стулья с высокими спинками, сработанные в старомодном витиеватом стиле, а посредине зала, под стать им, одиноко стоял такой же круглый стол. Стульев возле него не было, поскольку стол служил трибуной для выступавшего на совете. Круглым же его сделали для того, чтобы оратор, произнося речь, мог встать лицом к любому своему оппоненту.

Зал Малого совета в Кузнечной башне редко использовался по своему назначению. Магистры предпочитали решать все вопросы в более праздничном и светлом зале в Башне Совета, что высилась по соседству, а здесь разве что изредка собирались Кузнецы по зову командора. Пожалуй, это было единственное место, кроме дознавательной, где он мог обсудить положение дел в Замке, не опасаясь, что сведения утекут на сторону… Или к неприятелю.

«Да, видать, скоро прозвучит и это слово. Может, я и вправду стал излишне осторожным и тем подаю повод молодежи позубоскалить, — хмуро подумал эн Аннибал. — Но, видит Скачущий, я не хочу войны в Замке. Самое подлое, что может случиться — это когда свой будет вынужден поднять оружие против своего. Рыцарь — против рыцаря!»

Снаружи послышались шаги и молодые голоса, и командор повернулся лицом ко входу, принимая строгий вид неподкупного судьи.

Вот донёсся ворчливый низкий рык эн Филиппа, в точности выполнявшего указание эн Аннибала, и юношеские голоса превратились в несмелый ропот.

Спустя некоторое время открылась дверь, и в комнату шагнул эн Клод де Жильер. Вид у парня был гораздо лучше, чем два дня назад, и хотя под глазами молодого рыцаря всё ещё залегали тёмные круги, взгляд его больше не был безумным. Напротив, эн Клод производил впечатление грустного, но вполне спокойного человека.

— Доброе утро, альд командор! — тихо приветствовал он эн Аннибала, преклонив перед ним колено. — Прошу вас простить моё неподобающее поведение… Я… Вы должны понять...

Эн Аннибал откашлялся.

— Гхм… Прежде всего я бы попросил вас прекратить ползать передо мной. Вот так… А теперь садитесь и объясните мне внятно, почему вы хотите отказаться от службы в Замке.

Эн Клод тут же повиновался и сел на указанный ему стул.

— Альд командор, позвольте спросить… Вы получили моё письмо?

Прежде чем ответить, эн Аннибал похлопал ладонью по свёртку на каминной полке.

Он сам подсказал провинившимся эту идею через эн Антонио. Как ни странно, во всех пяти письмах говорилось примерно об одном и том же: об отстранении от службы и сложения с себя звания рыцаря. Разумеется, каждый из юношей объяснял эту просьбу по-своему и к тому же не мог знать, что написали другие… Тем не менее такое совпадение настораживало.

— Да, ваше письмо у меня, — сухо сказал командор. — Но потрудитесь объяснить, чем вызвано ваше нежелание служить Воителю.

Эн Клод опустил голову и начал нервно перебирать пальцами по краю камзола.

— Эн Аннибал, простите меня. Но я не гожусь в рыцари, вы сами видите...

— Я вижу только то, что один шарлатан сбил с толку вас и других. Вы пишете о своём желании уйти в обитель...

— Да, альд командор. Мне нужно замолить грехи...

Эн Аннибал ударил ладонью по колену.

— Не сметь перебивать!.. Гхм… Так и быть, я не стану касаться вашей душевной раны… Однако замечу, что все мы рано или поздно столкнёмся с потерей близких. Вы думаете, мне не приходилось никого терять? — Он горько усмехнулся уголком рта. — Как бы не так… Скажу даже больше: мои отец и мать уже давно в краю Акеруна, и там же моя младшая сестра… Кайеровы рога! Да если б я каждый раз уходил в обитель посыпать голову пеплом, здесь, в Замке, не стало бы ни порядка, ни дисциплины!

Эн Клод жадно внимал ему, ссутулясь и подавшись вперёд. В расширенных глазах парня легко было прочесть и удивление, и что-то похожее на сострадание.

Но эн Аннибал резко завершил откровения.

— Так, хватит! — сказал он, поднимаясь. — Встать, рыцарь эн Клод, и слушать, что я скажу!.. Мы не в силах вернуть тех, кто уже ушёл, но в наших руках — спокойствие Замка и жизни ваших товарищей. Вы нужны мне здесь. Я не имею права отрешать вас рыцарства, пока вы не прослужили в моём Замке год и один день. Так гласит устав, который вы, разумеется, не читали. Поэтому приказываю: отставить нытьё и приступить к несению службы! Всё ясно?

— Да, альд командор, — тихо пробормотал эн Клод.

— Не слышу! Громче! — Командор прибавил в голосе металла. — И прекратите сутулиться. Вы рыцарь или уличный зеленщик?!

— Да, альд командор! — чеканно ответил молодой рыцарь, выпрямляясь. На бледных щеках его заиграл лёгкий румянец. — Как скажете.

— Вот так-то лучше, — смягчился эн Аннибал. — Идите, эн Клод, и помните: в трудную минуту вы можете молиться Скачущему, чтобы он даровал вам силы выстоять и победить.

***

Окрестности замка встретили эн Альфреда пронизывающим холодом. Утренний туман длинным белым языком стелился по сонной степи. Захлопает крыльями невидимая птица — и вокруг опять всё та же тишина.

«Он где-то здесь, поблизости… — соображал эн Альфред, направляя коня в сторону от наезженной дороги. — Пока разум жив, он станет держаться знакомых мест. Только бы не успел испробовать человеческой крови!»

Однако сколько он ни присматривался, в тумане ни разу не мелькнула характерная чёрная тень. Всё дальше и дальше отъезжал эн Альфред от Замка, пока наконец неширокая тропа не вывела его к обрыву над Серебрянкой.

Здесь рыжий конь, обычно смирный и послушный, внезапно встал, точно врытый в землю.

К этому времени туман начал подниматься, подгоняемый свежим западным ветром, и тупой нос обрыва хорошо просматривался с того места, где остановился эн Альфред. Чуть поодаль, на вершине холма, паслись козы.

Уверенные в своей безопасности, они деловито щипали сухую траву, а между тем под обрывом, пластаясь по земле и сливаясь с утренними тенями, крался большой чёрный леопард. Все мышцы зверя были напряжены. Он подвигался вперёд медленно, едва заметно, и лишь длинный хвост, что метался позади, выдавал его охотничье волнение.

Ветер дул к хищнику, и козы не чуяли его.

Эн Альфред слегка растерялся, не зная, что предпринять.

Послать коня на стадо, чтобы заставить коз отойти от обрыва? Но пока он поднимется по холму, леопард успеет скрыться. А к самому хищнику коня идти не заставишь: Рыжий заартачится и сбросит. И так весь напружинен и готов пуститься вскачь — куда угодно, лишь бы подальше от опасного соседства.

Пока эн Альфред размышлял, леопард прыгнул на козу, слишком близко подошедшую к обрыву.

Молниеносная атака — и вот уже зверь, вцепившись в добычу сильными когтистыми лапами, быстро и умело прокусил ей шею мощными челюстями, а затем, утащив тушу козы почти к самому берегу Серебрянки, принялся за кровавую трапезу.

Немного помедлив, эн Альфред спешился и, привязав Рыжего к низкому кусту черёмухи, стал медленно, шаг за шагом, подходить к леопарду. Он не был уверен в успехе задуманного, однако и стоять, тратя драгоценные мгновения, не мог.

Сунув руку за пазуху, он нащупал шёлковый платок, когда-то принадлежавший Дориане. Конечно, жаль расставаться с единственной памятью о ней. Но есть вещи дороже.

Подхваченная ветром и нашептанным заклятием, тонкая шёлковая полоска цвета зари взметнулась над дорогой и, затрепетав, едва коснулась кончиков травинок.

Едва уловимый, нежный мандариновый аромат растворился в воздухе.

Леопард поднял голову, принюхиваясь и смешно морща нос...

Сгусток тумана, закручиваясь в спираль, начал расти и вытягиваться, на глазах принимая очертания изящной женской фигуры. Тёмные волосы, точёная шея, лукавые глаза и губы, таящие улыбку… Длинное персиковое платье, украшенное эталийскими кружевами и стразами… Лёгкая накидка, словно взлетающая под дуновением ветра… Дора, какой она оставалась в памяти эн Альфреда, какую он хотел помнить и любить.

Дора из далёких счастливых лет, а вовсе не та холодная женщина с прищуренным злым взглядом, которая нервно прохаживалась по комнате и резким голосом отдавала приказания прислуге. После же, не прощаясь, сбежала вниз по лестнице и села в подъехавшую карету…

Усилием воли он заставил себя сосредоточиться на дорогом, слегка приукрашенном памятью образе.

Вот так она склоняла к плечу голову и тихо смеялась. Вот так она шла, на ходу придерживая край накидки. Дразнящая походка, полуулыбка… Чуть больше нежности во взгляде...

Зверь бросил есть, как-то сразу утратив интерес к задранной козе, и стал всматриваться в сотворённый эн Альфредом морок. Слегка потянул носом, переступил лапами — и тихо заскулил.

«Только бы поверил! — билась в голове единственная мысль. — Только бы пошёл!»

— Рене, вернись! Рене, вернись!

Тихий голос Дорианы плыл в воздухе словно бы ниоткуда.

Как будто зачарованный, леопард медленно пошёл вперёд, слегка помахивая хвостом.

Движением пальцев эн Альфред отодвинул фигуру жены чуть дальше по дороге в Замок. Потом ещё и ещё.

Зверь послушно шёл следом на расстоянии нескольких шагов от морока, лишь время от времени жалобно скулил как щенок.

Опасаясь спугнуть его, эн Альфред шёл далеко в стороне, набросив на себя отводящие глаз чары.

У самого Замка леопард внезапно остановился. Его начало трясти и дёргать, как в припадке. Зверь упал наземь, извиваясь так, будто вознамерился сбросить шкуру.

Отчасти оно так и было, ибо разум человека одержал победу над тьмой колдовства и теперь стремился вернуть телу подобающий облик.

Спустя ещё несколько мгновений на дороге лежал обессиленный, измазанный в грязи и крови Рене.

Теперь оставалось самое трудное: незаметно перенести его в свои покои, чтобы никто, ни одна живая душа, не мог догадаться, что с сыном старшего магистра что-то не так.

***

Склонясь над изголовьем кровати, на которой лежал погружённый в сон Рене, эн Альфред делал плавные пассы руками. С каждым новым движением пальцев нити мощного заклятия всё плотнее и прочнее опутывали разум его сына, создавая толстую, надёжную магическую сеть, клетку, которая напрочь лишала тёмную звериную сущность вырваться на волю. На её перекрестьях располагались маленькие маячки; они должны были мгновенно послать сигнал, если кто-то снова попытается снять защиту с Рене. Напоследок эн Альфред добавил метку-определитель. Она предназначалась для запоминания отпечатка ауры любого, кто пожелал бы выпустить Зверя на волю.

В том, что Рене помогли совершить оборот, магистр не сомневался. Само по себе магическое плетение слететь не могло — ошибки в заклинаниях у эн Альфреда случались только в юности. Выходит, защиту сняли намеренно, и человек, сотворивший это, знал, что делает.

Правда, отсюда напрашивался неутешительный вывод: их семейную тайну выведал некто посторонний, причём владеющий силой на довольно высоком уровне. Определить, где чужак вмешался в плетение, эн Альфред не смог: магические нити словно беспричинно ослабли сами. И это ему не нравилось.

Маг такой силы… Где он скрывается и чего от него ожидать?

Наконец магистр выпрямился, со вздохом потёр усталую спину и размял руками шею.

Рене проспит несколько дней, а когда проснётся, не вспомнит ничего из своих похождений. Опасная вылазка из Замка полностью сотрётся у него из памяти.

В дверь покоев тихо поскреблись.

— Господин магистр, — донёсся голос слуги, — вас требует к себе командор.

— Сейчас, Базиль.

Эн Альфред прикрыл дверь в дальнюю комнату, где лежал Рене, затем привычным движением поправил форму и запер покои на ключ.

— Никого не впускать, даже если явятся от командора, — сухо приказал он слуге.

Вызов к эн Аннибалу не стал для него новостью. Разумеется, командор не так легковерен, как хочет показать, и возможно, что-то подозревает. В любое мгновение могла грянуть буря, однако магистр предпочитал держаться до последнего, когда молчать будет уже невозможно.

Когда он вошёл в кабинет к командору, тот сидел за столом, в раздумьях опираясь подбородком о сжатые руки.

Эн Альфред отдал честь по уставу и приблизился.

— Вы звали, альд командор?

— Да, звал. — Голос эн Аннибала звучал отрешённо, словно мыслями он был наполовину не здесь. — Эн Леонсо сказал, что вы приняли его донесение первым. Почему я ничего об этом не знаю? Или вы не сочли нужным доложить, что в окрестностях Замка бродит опасный хищник?

— Альд командор, я уже разобрался с этим, — эн Альфред постарался придать голосу твёрдость. — Зверь убит, поселянам больше незачем его опасаться. И… разрешите доложить, — продолжал он с некоторой заминкой, — неподалёку от Замка я нашёл Рене. Он под воздействием чьих-то чар и пока в беспамятстве.

Эн Аннибал остро взглянул в ответ.

— Допустим, я вам верю, — произнёс он немного погодя. — Но вам должно отдавать себе отчёт, что пока здесь командую я, и впредь о подобных инцидентах следует докладывать безоговорочно!

— Да, мой командор, — склонил голову эн Альфред. — Я учту.

— Хорошо.

Эн Аннибал откинулся на спинку кресла и немного смягчил взгляд.

— Что касается задержанных два дня назад… Знаете ли, какие сюрпризы они нам явили? Трое из пятерых оказались с пробуждённым даром. Притом способности разные: мыслечтец, огнеслов и Кузнец. Кузнец, во имя Воителя, вы понимаете?!

Эн Альфред кивнул, соглашаясь с командором.

Подобный дар — говорить с металлом и огнём, выплавлять мечи из чистого сгустка силы — встречался нечасто. Кузнецов берегли почти как живые драгоценности. И тот, в ком пробудился этот редкий дар, мог рассчитывать на бесплатное обучение и хорошо оплачиваемую службу, причём независимо от знатности и происхождения.

Словно подслушав его мысли, эн Аннибал продолжил:

— Я оставил мальчишек служить в Замке, хотя все пятеро под разными предлогами намеревались либо сложить с себя рыцарство, либо перейти к эльфиерам или каделланам. Всё это довольно странно… Но держать этих парней в темнице резона нет, и в чём-то серьёзно подозревать их я тоже не могу. Однако мне думается, что надзор за ними всяко не помешает. Вы меня понимаете?

— Да, альд командор. Я вас понял.

Эн Альфреду не требовалось ничего объяснять. Магистр и сам ощущал, что над Северным замком нависла некая угроза. Однако определить, откуда она исходит, никак не получалось: внутренний взор всякий раз наталкивался на серую туманную пелену. Там, за этой пеленой, таился враг куда посерьёзнее мальчишек, верящих в святых отшельников и чудодейственные амулеты.

Враг, чьё лицо пока скрывала маска.

***

На вершине холма задувал порывистый ветер, шевеля порыжелую прошлогоднюю траву. Облака вытягивались длинными белёсыми языками и вскоре истаивали в голубой вышине. На смену им ветер пригонял с запада другие, и казалось, что эти клочья отрываются от самой вершины Белого кряжа.

Эн Гарет недовольно переступил с ноги на ногу, придерживая руками хлопающий капюшон. Разумеется, магистр прикрывал голову вовсе не от ветра: слишком приметной внешностью наградили его боги. Кудрявые каштановые волосы вкупе с точёным профилем неизменно притягивали чужие взгляды, и если бы случайный дозор узнал эн Гарета и донёс о нём командору, у последнего появились бы ненужные вопросы.

Особенно если магистра застали бы за беседой с подозрительным незнакомцем.

Правда, пока вопросы появлялись только у самого эн Гарета: слишком уж долго не приходил на условленную встречу называвший себя братом Кеннетом.

До рези в глазах он всматривался в даль, но вокруг было пусто. Только орёл, раскинув крылья, парил под самыми облаками.

Заслонившись от солнца ладонью, эн Гарет невольно залюбовался пернатым хищником и упустил мгновение, когда на холме рядом с ним возникла тёмная фигура в балахоне отшельника.

— Я вижу, магистр, вам тоже не чужда мечтательность?

Эн Гарет вздрогнул, внезапно услышав мягкий мурлыкающий голос, и резко обернулся.

— Ещё немного — и я бы ушёл! Ты ведь понимаешь, что я не могу рисковать, торча на этом клятом холме целый день?

Отшельник усмехнулся, но тут же склонил голову, смиренно сложив ладони у груди.

— Не бранитесь напрасно, магистр, я точен, как городские часы. Это вы пришли на место раньше назначенного. Каков будет ответ на мой вопрос?

— Я согласен принять участие в вашей авантюре.

Брат Кеннет кинул на него холодный взгляд, словно сверкнул клинком.

— Авантюра, как вы изволили выразиться, не моя, а ваша. И отвечать за неё в случае провала только вам. Я лишь готов помочь по мере моих скромных сил.

Эн Гарет чуть не скрипнул зубами.

Ну, конечно! Проклятый маг ничем не рискует. Не ему ведь, откройся всё, придётся взойти на Чёрную башню… Демоны! Участие Беловолосого даже не докажешь. А сам он смоется из этих мест, как только запахнет жареным.

— Я вижу, вы всё ещё в сомнениях? У вас было довольно времени на раздумья.

Магистр нахмурился и глубже натянул капюшон.

— Я рискую головой, потому и сомневаюсь. Откуда мне знать, что ты меня не предашь?

Отшельник обезоруживающе улыбнулся.

— Дорогой магистр, какой смысл мне вас предавать? Я на этом ничего не выиграю.

Эн Гарет угрюмо взглянул ему в глаза, не желая поддаваться на уловку собеседника.

— А что ты выиграешь, если я подниму в Замке мятеж и отберу власть у эн Аннибала?

Брат Кеннет вновь склонил голову, пряча взгляд за краями широкого капюшона.

— Скажем так, у меня есть свои соображения. Во всяком случае, наше сотрудничество будет выгодным.

Эти слова вовсе не внушили доверия к магу. Наоборот, у магистра появилось стойкое ощущение подвоха.

— И что ты хочешь в награду за свою помощь? — прищурился эн Гарет.

По губам Беловолосого вновь скользнула улыбка. Он опустил взгляд, перебирая бусины чёток.

— Разве не учат боги, что добро ближнему делается совершенно бескорыстно? Я благодарен вам за спасение и за приют и хочу помочь обрести то, о чём вы давно мечтаете.

После этих слов эн Гарет почувствовал себя в ловушке. Подозрения, что маг далеко не так прост, обрели уверенность, а вместе с ними пришло понимание: отступать уже поздно. Какие бы цели ни преследовал называющий себя отшельником, он, эн Гарет, младший магистр Северного замка, у него на крючке. Ибо стоит Беловолосому донести о нём, пусть даже анонимно, и вместо командорского обруча на его мятежную голову опустится «венок правды». А уж о том, что случится дальше, и вовсе не хотелось думать...

— Хорошо, — хрипло проговорил он. — Я… принимаю вашу помощь.

Брат Кеннет растянул тонкие губы в торжествующей улыбке.

- Я знал, что мы поймём друг друга, господин магистр. Теперь ожидайте моих действий - и не удивляйтесь ничему. Возможно, мы скоро увидимся… при весьма необычных обстоятельствах.

С этими словами проклятый отшельник начал расплываться, а затем совершенно исчез в туманной дымке.