Рыцарь Сердцемирья. Первый обет

Глава 1. Без страха и упрека.

— Стойте, трусливые и подлые твари! Ведь на вас нападает только один рыцарь.

Мигель де Сервантес «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский»

Ближе к обеду рога протрубили прибытие короля. Лагерь к тому времени был готов к встрече своего монарха. Знамена развевались на осеннем ветру, пажи застегивали последние ремешки на панцирях своих господ, а разного рода слуги распечатывали кувшины с вином и элем. Пел очень хотел посмотреть на его величество, поэтому в очередной раз легонько толкнул в бок спящего сира Кихана.

— Сир, просыпайтесь, прошу вас, такой славный день. Его величество вот-вот въедет в лагерь! — Ответом на волнительные причитания юноши было невнятное бормотание со стороны спящего рыцаря. В палатке стоял пьянящий запах вина.

Вчера вечером сир Лэгг Верхнеболотный поспорил с сиром Киханом Миллем, кто из них после кувшина вина будет лучше танцевать. Предметом спора были пять монет серебром, а проверять свое танцевальное мастерство хмельные рыцари изволили на лагерных прачках. Сир Лэгг изволил подшутить над сиром Киханом и сказал ему, что его партнерша — это переодетая графская дочка, что тайно отправилась в путешествие, скрыв свою личность. Этот разговор проходил только между рыцарями в присутствии оруженосцев.

«Только никому не говорите об этом, сир, — с важным видом произнес тогда сир Лэгг. С гривой соломенных волос, пышными усами и бородой кареглазый мужчина походил на камышового кота, который был изображен на его щите и плаще. Пел отметил про себя, что его рыцарственный облик и осанка и правда вызывают доверие, — миледи попросила меня хранить ее тайну и передать эту тайну и вам».

«Мне? — выпивший сир Кихан выпучил глаза в свойственной ему манере. Однажды какой-то певец прозвал его за это сиром Жабой, за что Пел наградил певца фингалом и шепелявостью, — Но за что миледи оказывает мне такую честь?»

«Вы приглянулись ей, она нашла вас истинным рыцарем. Готов поручиться, что она имеет на вас виды, мой сир!»

«О, мой сир, дорогой Лэгг! Не знаю, как и благодарить вас за эти судьбоносные слова! Пел, мальчик мой, больше нам не придется спать возле обочин и в грязных трактирах, отныне мы будем жить в графском замке!»

Пел тогда с грустью вздохнул, а рыжий оруженосец сира Лэгга тихо посмеивался над наивностью сира Кихана. «Погоди смеяться, подсолнух. На турнире в схватке оруженосцев я задам тебе трепку». Пелу, как оруженосцу было обидно за сира Кихана, а временами и просто жалко. Над ним частенько посмеивались и придумывали какие-то розыгрыши. В свете его наставник слыл, как сумасброд и редкостный чудак. Не все могли разглядеть то, что находил в седобородом старом всаднике юный Пел, «ну и пусть себе скалятся, когда я получу свои шпоры, никто не посмеет издеваться над ним!».

Вчерашний день кончился тем, что сир Кихан с легкостью опустошил предложенный ему кувшин и закружил в танце стеснительную конопатую дочку старшей прачки. Щуплая девица до того перепугалась, что буквально обмякла во все еще сильных руках старика. Тогда рыцарь прошептал ей: «Миледи, я весь ваш. Мой меч, мои шпоры, мой пояс, мой амулет и мое сердце к вашим услугам. Я буду оберегать вас и стану вам добрым и хорошим мужем» — к сожалению, лишь сиру Кихану его громкое учтивое бормотание казалось шепотом. Сир Лэгг хихикал, наблюдая эту сцену, вокруг них собралась небольшая толпа из других рыцарей, оруженосцев и слуг, и все они взорвались смехом, когда робкая девчушка, едва ли не со слезами на глазах, сказала: «Да! Сир, я вся ваша!». Бедняжка в тот миг посчитала невиданным везением, что знатный (пусть и сумасшедший) рыцарь просит ее руки. Пел, к сожалению, не успел тогда прояснить все коварство ситуации ни сиру Кихану, ни его новоявленной невесте. Сир Лэгг громко объявил о том, что надо отметить помолвку знаменитого старого холостяка сира Кихана Милля, и все вокруг принялись приветствовать «молодых». Сир Кихан до того расчувствовался, что послал Пела в обоз купить несколько бочонков вина «для этих искренних и чутких людей», на что оруженосец потратил последние их деньги. Каждый миг той попойки Пел хотел сбить спесь с наглого кота Лэгга, но понимал, что это ни к чему хорошему не приведет, за выходку своего оруженосца потом придется отвечать сиру Кихану. Сир Лэгг человек честолюбивый, и дело могло дойти и до поединка. Ближе к концу последнего бочонка сир Кихан подмигнул угрюмому юноше и произнес: «Сир Лэгг добр к нам. Надо будет его поблагодарить как следует за предоставленную палатку и… компанию. Лагерные вечера бывают скучны.» В тот момент Пелу показалось, что его наставник все понимает. «Жаль, что я ничего не понимаю», — подумал юноша напоследок и отправился спать.

Теперь он не мог разбудить старика. Так и не добившись ничего толчками и уговорами, оруженосец решил прибегнуть к крайнему средству. Он взял деревянный ушат с водой, посмотрел на свое отражение в воде — обычное узковатое лицо, темно-русые волосы под горшок, серо-голубые глаза и пух над губой — и опрокинул его над телом своего сира.

Пел был готов к нудным поучениям о том, что рыцарей не подобает будить так, как трактирщик разгоняет пьянь под своим забором, но сир Кихан вскочил с постели и, вспучив в своей манере свои сине-карие крапчатые глаза, спросил:

— Уже утро, Пел?

— Да, сир. Время к обеду. Уже и трубы звучали. Его величество скоро приедет в лагерь.

— О, духи! Неси скорее мои доспехи и новую рубаху. Ты почистил кольчугу?

— Почистил, сир. Сейчас принесу, — выходя из палатки, он обернулся, — вам принести воды для умывания?

Рыцарь оглядел себя, отжал правой рукой мокрый клин бороды:

— Не думаю, Пел. Но перекусить не помешало бы. Я бы хотел кружку эля и пару яиц.

Юноша побежал за завтраком (или скорее обедом?), доспехи и парадную одежду он заранее принес в палатку, когда понял, что до рыцаря так просто не добудиться.

Обозный парнишка затребовал за все пару грошей, а Пел ответил ему, что в спешке переплатил вчера за вино, и за щедрость сира Киханы можно воздать благородно избавив старого рыцаря от похмелья. На том и порешили, благо с обозными ребятами оруженосец подружился сразу, как они с сиром присоединились к войску. Это была одна из многих вещей, которыми его научил старый всадник: «Запомни, мой мальчик, рыцарь должен хорошо обходиться со всеми людьми. Одним он служит, других защищает. Одни дают ему кров, другие коня, меч и доспехи, а третьи хлеб и эль. Дружи с крестьянами и кузнецами, приветствуй землепашца, когда едешь возле полей и задобри чем-то солдат в обозе, тогда ты никогда не будешь голоден, а твое тело никто не проткнет вилами, когда ты будешь ночевать в амбаре». Юноша любил своего старика за подобные мудрые откровения.

Сир Кихан поел и велел облачаться в доспех. Поддоспешная одежда была с трудом выстирана Пелом накануне и смотрелась почти как новая, чего нельзя было сказать о самой броне. Как бы юноша не начищал ее, старые вмятины и внушительные царапины были хорошо видны окружающим людям. Седой рыцарь посмеивался над этим, считая, что это сродни песне хорошего менестреля. Закрепив сабатоны, поножи, наручи, нагрудник и наплечники, Пел подвязал своего сира широким голубым кушаком с изображенными по всей длине маленькими мельницами. С обоих концов свисали на давно потемневших цепочках амулеты в виде все тех же мельниц, выполненные из железа. Сир Кихан носил плащ на южный манер на плечах. Оруженосец заботливо застегнул залатанное много раз серое полотно большой медной брошью-мельницей, которая уже давно не блестела, а зеленела. Наконец, на голову рыцаря Пел водрузил покрытый щербинами старый бацинет. Новых таких уже не делают, как-то раз сказал ему один кузнец, а такие перестали ковать незадолго до рождения юноши. Старик, впрочем, свой головной убор очень любил и не хотел менять на что-то более совершенное и современное. Пел с ним не спорил, у него вообще из защиты была только кольчуга, ватник под ней да полушлем с широким наносником. Тоже какое-то старье, которое ему дал сир, но парень не жаловался. Уже что-то.

Они сели на коней. Рябая Жерновка рыцаря приветственно заржала при виде своего седока, а пегая Крылышко радостно фыркнула, когда Пел запрыгнул на нее.

Он любил такие моменты. Не смотря на свой странный характер сир Кихан Милль выглядел рыцарственно. Старые доспехи блестели, а желтая мельница на сером поле щита и плаща будто сияла на полуденном солнце.

— Пел, мальчик мой, поедем и мы тоже встретим короля, — сир вскинул голову и, элегантно держа латными перчатками поводья, повел лошадь.

— С радостью, сир! — искренне воскликнул юноша. Накануне он промаслил свою кольчугу, так что теперь она сверкала под яркими лучами.

— Я ведь помню пятерых или шестерых королей на своем веку, — Кихан завел разговор, пока они чинно ехали по дороге между палатками.

— Разве это возможно, сир?

— О, да. Но птичьи из них лишь трое. Я имел честь видеть двух или трех северных королей.

— Неужели? И какие они эти северные короли?

— Суровые и пестрые. На севере любят яркие одежды.

— Разве не везде так, сир?

— Когда-нибудь ты побываешь в том краю огромных деревьев и поймешь, о чем я говорю. Северяне любят разноцветные узоры, а их рыцари носят большие плащи, расшитые их подвигами.

Пел представил, как мог бы выглядеть такой плащ, если бы он его носил. Пока что особо подвигов у него не было, кроме пары случаев, когда они прогнали разбойников и того случая с медведем. Он был даже рад, когда их король созвал знамена. Юго-западный горный король решил прибрать к рукам пограничные руины. «Зачем орлам с утеса старые развалины?» — заявил он. Подобная дерзость нуждалась в немедленном ответе. Вот так Пел и сир Кихан и оказались в этом лагере. Не начнись война, они бы опять сторожили чье-то поле с подсолнухами или репой от воров и сельских мальчишек. «Может, я возьму в плен какого-нибудь рыцаря, получу выкуп и куплю себе доспехи. Сверкающие латы и красивый плащ. Красивая дочь какого-нибудь господина, наконец, обратит на меня внимание. Эх, если бы отец увидел меня в доспехах, он бы перестал так ухмыляться. А вдруг после битвы меня посвятят…» — из размышлений его вывел нарастающий солдатский гул, люди высыпали из-под навесов, землянок, шалашей и шатров, чтобы приветствовать своего монарха.

— Сир, а куда мы поедем после этой войны? Горный король побежит в свои ущелья, когда мы его разобьем. – Спросил Пел, оглядывая живую реку из вооруженных людей, что текла к выходу из лагеря. Старый рыцарь усмехнулся. Его клинообразная бородка колыхнулась.

— Не сочти это за совет… я просто расскажу тебе о том, как живу уже долгие годы. В каждый бой я иду как в последний, потому не могу сказать тебе даже того, что хотел бы есть и пить завтра утром, чего и говорить о путешествиях после окончания войны.

— Я… я понял вас, сир. Спасибо.

— Не забывай того, чему я тебя учил.

— Да, сир.

Они подъехали к другим всадникам как раз в тот момент, когда в лагерь въехал король. Элрик III восседал на белом коне с пышной гривой, облаченный в доспех с позолотой. Сложный шлем с боковым забралом был увенчан серебристой короной в виде переплетенных перьев. Из стальных висков вырастали золотые крылья. На золотом поле щита был изображен город на белых крыльях, из-за стен которого выглядывали разные птицы: журавли, орлы, совы, утки, лебеди. Знамя короля. Знамя Птичьего города. В лагере повсюду реяли желто-белые полотна с крылатыми стенами и башнями. Под этими знаменами Пел готов был умереть в завтрашней битве.

Вслед за королем ехали его главные лорды и их знаменосцы. Доспехи их были не хуже, чем у его величества, а порой и более помпезными, нежели у него. Сверкающая колонна рыцарей всех мастей поравнялась с ними. Многих из них Пел узнавал по гербам. Знаменитые воины, высшая и низшая знать. Про кого-то из них была сложена песня, кто-то прослыл жутким пьяницей, иной отчаянным ловеласом, а другой жестоким мучителем. Старый сир Кихан жаловался на то, что гербы он узнает, а вот их владельцев нет, все его ровесники уже не ездили в походы, а с их детьми и внуками он был плохо знаком.

В середине лагеря разбили пышный шатер его величества, куда тотчас же направилась вся высокородная знать. Поскольку сир Кихан был из менее знатного рода, он не поехал туда, вместо этого он бодро вздохнул и сказал:

— Ну… Короля мы поприветствовали как подобает, теперь можно и отобедать. Сходи, мой мальчик, в обоз за ветчиной и сыром, — Пел прикусил губу, но не посмел расстроить старика вестью об их бедности.

— Д-да-а-а, мой сир.

Благо, ему позволили взять обед в долг. «Потом отдам. Надо будет в бою хоть что-нибудь добыть, хоть захудалую лошадь или какой-никакой меч». Свой меч у него был. Не такой хороший, как у сира Кихана, но все-таки.

Когда они ели, в палатку вошел сир Лэгг, ухмыляясь своей кошачьей физиономией. Юноша напрягся, но вида не подал. Во всяком случае так ему казалось.

— Расслабься, Пел, я по делу. Сир Кихан, — он кивнул собрату по шпорам.

— Сир Лэгг, присоединяйтесь к нашей трапезе.

— Я уже оттрапезничал. Зашел проведать жениха, — его рот расплылся в широкой улыбке.

— В каком смысле… — Старик мигал выпученными глазами, а потом перевел взгляд на юношу, – Пел, ты женишься, мальчик мой?!

Лэгг расхохотался до того, что покраснел, а потом еле-еле уняв свой смех, произнес:

— Не берите в голову, сир, это я так изволю шутить. Я зашел поведать вам, что его величество хочет наступать уже сегодня вечером.

— Разве они не устали с дороги? — Изумился рыцарь.

— Он велел всем отоспаться сейчас, пока солнце не склонилось. Он хочет нападать в сумерках.

— Прямо как… — начал с детским изумление Кихан.

— Прямо как Мальцунт в древние времена. Только жаль, что у нас нет переодетых горцев, мы бы обставили все совсем как в песнях, вышло бы не хуже театра, но с более интересным финалом, хе-хе, — Пел улыбнулся. Шутки сира Лэгга были всегда остроумными и нравились оруженосцу, когда не касались его наставника.

— Это судьбоносный знак для всех нас, — нахмурив брови, произнес сир Кихан и встал из-за стола с кружкой эля, — Вперед к победе! За короля Элрика! — он поднял кружку и выпил все до дна. Сир Лэгг ухмыляясь забавному зрелищу, ответил, накручивая светлый пышный ус:

— Не забудьте выспаться, в строю я предлагаю вам встать подле меня, мой сир.

— С радостью приму ваше предложение, сир. Встретимся в сумерках!

— Да будет так, — сир Лэгг вышел, сверкнув позолоченными амулетами на серо-синем кушаке, а сир Кихан и Пел решил последовать его совету и улеглись спать.

«Про долг за спор ему лучше не напоминать. Сир Кихан ничего не помнит после вина, если ему рассказать, то он из своего благородного сумасбродства решит исполнить данное слово и женится на дочери прачки. Надо будет как-нибудь объясниться с девушкой и купить ей что-нибудь, платье или украшение какое… Эх… Денег бы взять на все это…»

Эти мысли недолго беспокоили юношу. Они оба со стариком не выспались сегодня, потому теперь быстро уснули.

Их разбудил боевой рог. «Наконец-то» — юноша воодушевленно вскочил, будто собираясь на долгожданное назначенное свидание, — «Мой первый бой».

Близился вечер, и солнце все больше и больше клонилось к земле, впрочем, для Пела это было своего рода повторением всех утренних дел. Он взял в долг еще один кусок ветчины и большой кусок хлеба, принес ушат с водой для умывания и вновь облачал своего господина в одежду и доспехи.

Длинное пихтовое копье сиру Кихану подарил сир Лэгг. Для Пела было странным такое поведение. В его юные годы мир ему виделся отчасти практически черно-белым. Есть добрые и злые люди, умные и глупые, здоровые и больные, в разуме и сумасшедшие, бедные и богатые. Ему было неясно, почему камышовый кот одной рукой делает подарки старому всаднику, а другой потешается над ним. Впрочем, чем больше времени паренек проводил со своим наставником, тем яснее видел, что люди редко бывают однозначны, и в них порой намешано всего, что только можно себе представить. У паренька тоже было копье, но попроще, немного кривоватое и вытесанное, наверное, из березы. «Что есть, то есть. Могло не быть и этого».

Место, где стоял их лагерь в простонародье называется Левым холмом. Раз есть левый, значит есть и правый, и, действительно, в какой-то паре миль от них располагался широкий высокий пологий холм. Сейчас на нем виднелась россыпь шатров, болтающиеся на ветру знамена, крошечные, будто обрезки под ногами портного. Между ними была низина с маленьким Змеиным ручьем, все пространство заросло густой водной травой, что говорило об обилии влаги в маленькой долине. Сейчас все эти камыши, лобазник и осока постепенно теряли свой летний цвет, но благодаря живительной силе ручья могут сохранить его вплоть до самых холодов.

Как назло, здесь не было никаких оврагов или перелесков. Тут и там торчали редкие кусты и березы с ивами, но полноценных рощ не было. Потому то король и решил начать атаку в сумерках. Темнота – это единственное природное укрытие, которое у них было.

План был прост: король возглавлял правый фланг и вместе со своим двором должен был выманить врага из лагеря, тот бы направил свои силы на бой с рыцарями его величества, и в это время центр ударил бы им вбок, а левый фланг занял оставленный лагерь и довершил бы дело атакой с тыла.

Пел с сиром Киханом и сир Лэгг со своим оруженосцем отправились на левый фланг. Старик, конечно, предложил идти подле короля, но сир Лэгг убедил его в том, что атака на лагерь и завершение битвы не менее почетны, тем более того хочет его, сира Лэгга, сюзерен, и он должен следовать своей клятве и повиноваться.

Рысью они пошли по высокой траве. Они слегка задержались со сборами и выступили уже под самый конец сумерек, однако ночная тьма была им только на руку. Ближе к ручью земля под копытами лошадей стала хлюпать, но, к счастью, они быстро пересекли узкую мелкую полоску воды. Громада вражеского холма росла, приближаясь. На округлой вершине горели костры и возвышался частокол. Откуда-то справа прозвучал рог. «Это король», — пронеслось в голове у Пела, — «Началось…».

Вскоре они увидели, как навстречу королю с правого склона повалила волна факелов, и принялись огибать возвышенность с противоположной от его величества стороны. Оруженосец мысленно пожелал ему удачи. Справа от себя они видели и слышали чернеющий среди зарослей строй всадников центра.

Сир Лэгг о чем-то тихо переговаривался с сиром Киханом. С Пелом поравнялся рыжий оруженосец Лэгга, конопатый паренек по имени Вотур. Он был долговязым, но часто сутулился. Порой он вспоминал об осанке и выпрямлялся, делаясь похожим в такие моменты на болотную выпь. С этой птицей у этого оруженосца было связано что-то еще, но Пел не мог вспомнить, что именно.

— Тебе страшно, Пел? — вопрос прозвучал без какого-либо подвоха. Обычно Вотур пытался как-то поддеть его, но сейчас был редкий момент, когда мальчишка был с ним самим собой.

— Нет. А тебе?

— Мне тоже нет.

Страшно было обоим. Это чувство просачивалось сквозь предвкушение от первого боя и желания скрестить с кем-то меч. Под кольчугой и ватником сердце стучало с бешеной силой. «А ведь я могу и умереть сегодня… какие там доспехи и шпоры…».

Они продвигались все ближе к холму. Поле грядущей битвы было хорошо освещено ярким полумесяцем, который лишь иногда заслоняли небольшие облака. Внезапно увидели перед собой не горстку часовых в траве у подножия, как того ожидали, а строй копейщиков. Несколько сотен длинных пик угрожающе торчало во все стороны. Вверху на холме виднелись лучники. Сир Лэгг громко выругался и направил коня к своему лорду. Между ними и вражеской пехотой было расстояние немногим больше дальности полета стрелы.

Рыцари и их оруженосцы стали тихо переговариваться между собой. Кто-то предлагал обстрелять проклятых копейщиков из луков, но в таком случае до них достанут лучники врага, да и затянется вся эта перестрелка надолго. Один всадник предложил отступить здесь и поддержать центр, но вдруг голос подал сир Кихан:

— Милорды и сиры. Мы сомнем этих пехотинцев своим яростным ударом. Что может пеший человек против всадника?

— Очень много, когда их пара сотен с пиками в руках, — ответил ему некий рыцарь.

— Господа, — внезапно заговорил сир Лэгг, — сир Кихан прав… по-своему, — кое-где послышались смешки, — Мы помчимся в атаку на ряды врагов, и есть надежда, что они дрогнут при виде нас. Не всякий человек способен выдержать даже простой вид конного натиска.

Вокруг зазвучали одобрительные возгласы, но кто-то спросил:

— А если они не дрогнут и не побегут?

— В таком случае мы просто развернемся и будем стрелять в них из луков.

План был хорошим, и сюзерен сира Лэгга его одобрил.

Раз их первоначальная затея уже была раскрыта, решили трубить в рог и развернуть знамена, чтобы совершить атаку как полагается.

Широким строем блестящих в лунном свете лат они поскакали вперед. Оруженосцы ехали позади своих наставников, серый плащ сира Кихана развевался, словно знамя, которого у рыцаря не было. Ночью его желтая мельница была бледной, и было в этой бледности нечто притягательное. Из-за облаков частенько выглядывала луна, и в такие моменты мельница словно загоралась белыми огнями былых сражений и подвигов. «Сколько войн повидал этот плащ?» — подумал Пел. Весь перешитый, с оборванным низом. Какие-то заплатки ставил даже сам Пел, а воротник, судя по всему, когда-то давно был отделан чьим-то мехом, но те славные времена давно прошли. «Как только у меня появятся деньги, я первым делом расплачусь по долгам, а вторым… закажу для сира новый плащ. Он это заслужил» — это была последняя сторонняя мысль, что посетила разум оруженосца в эту ночь. Шеренги копий росли, они тянули свои прямые и острые клыки вперед. Где-то среди них стоял знаменосец с флагом Горного короля — белый утес с башней на голубом поле. Рыцари поехали рысцой, будто бы весь их блестящий отряд был наглой лисой, а пехотинцы ежом, который вовсе не спешил убегать, вместо этого он ощетинился убийственными иглами, и вся надежда конников состояла в том то, что маленький зверек испугается когтей и оскала хищника. Они – всадники, малые боги войны. Парень сжал свое никудышное копье. Скоро все свершится…

В древних мифах говорится, что порой даже богам не везет в их делах. Расстояние стремительно сокращалось, рыцари начали брать разгон, и… остановились на расстоянии броска камня, так и не доехав до вражеских копий. Со стороны противника послышался смех, а в их рядах яростно ругался сир Лэгг. Разгоряченный разгоном Пел не сразу понял, в чем было дело…

Прямо на рощу из черных пик мчался одинокий всадник. Поднялся легкий ветерок, и его плащ полоскался, взмывая почти что над головой своего владельца. На плаще сияла в лунном свете бледная мельница.

Наверное, в этот миг оруженосец вспучил глаза также, как это делал все время его наставник. Все происходило быстро и одновременно вязко, словно в лихорадочном сне. Напряженный, словно струна лютни, он ударил лошадь пятками, от чего она рванулась вперед, но вдруг справа чья-то латная перчатка выдернула поводья из его дрожащих рук. Пела вместе с лошадью развернуло боком, он повернул голову в сторону врага и закричал:

— Сир Кихан! Стойте! — Он снова ударил пятками по бокам Крылышки, и снова поводья кто-то потянул в противоположную сторону.

— Остановись, парень. Он уже покойник, — это был угрюмый голос сира Лэгга.

Дальнейшее зрелище навсегда легло тяжелым грузом в памяти юноши. Сир Кихан въехал в строй пик, разбросав вражеских солдат, словно они были игрушечными. Его Жерновка приняла на себя множественные убийственные удары, но продолжила нести своего сира вперед, вспарывая шеренги врага, будто ножницы портного старую мешковину.

Слезы катились по щекам Пела.

— Пустите, сир! Я должен быть с ним! Я должен умереть вместе с ним!

Но сир Лэгг неумолимо держал поводья.

— Прошу вас, пустите…

— Мужайся, оруженосец, — голос рыцаря был полон скорби, — он сам избрал свой путь, тебе нет нужды умирать вместе с ним.

— Н-е-е-е-е-т! — крик вырвался из горла юноши, и он разразился рыданиями.

Было видно, как где-то в глубине вражеского строя блестит старый, но отполированный старательными руками Пела, шлем. Сир Кихан рубил во все стороны. Он размахивал своим мечом во все стороны возле качающегося во все стороны знамени Горного короля. Два быстрых элегантных взмаха, штандарт противника рухнул, скрывшись под солдатскими ногами.

— Парень, твой сир покрыл себя славой в эту ночь… — произнес сир Лэгг, и в его голосе было слышно неподдельное восхищение. Мальчишка тихо плакал. Ему было все равно на восторженные возгласы рыцарей вокруг.

Вскоре израненная Жерновка рухнула, но звуки борьбы и звон меча еще не стихали какое-то время. Вскоре прозвучал какой-то стон и по темным рядам вражеских солдат волной прошел радостный гомон. Сир Кихан погиб.

То, что происходило потом, не сильно волновало Пела. Перед боем он боялся вражеского меча или стрелы, но сразило его вовсе не это. Кто-то стрелял из лука с их стороны, им отвечали смертельным дождем лучники с холма. Потом прискакал гонец из центра, и они повернули лошадей обратно на Левый холм, по всей видимости, что-то пошло не так, и они вернулись в лагерь в тот момент, когда над маленькой долиной появились первые лучи рассвета.

В то утро Пел напился взятой в долг у какого-то лучника брагой. Она была ужасна на вкус, но он этого не замечал. Убитый горем, он уснул в палатке, где без сира Кихана теперь было как-то пусто. Больше он не увидит удивленных выпученных крапчатых глаз и не услышит новых поучений, сумасбродств и приказов. Он проснулся в середине дня, и его посетила предательская мысль напроситься оруженосцем к другому рыцарю — ночью должно было погибнуть достаточно зеленых юношей, чтобы освободить должность рыцарского слуги. Парень прогнал эту мысль прочь. Не нужен ему никто кроме сира Кихана.

Он вспоминал, как впервые увидел его два года назад во дворе их родового замка. Отец все время сетовал, что Пела никто из знатных рыцарей не хочет брать в оруженосцы. Щуплый и молчаливый стеснительный мальчишка отличался от говорливых и статных старших братьев. Сир Кихан въехал через ворота на своей Жерновке. Мать Пела любила истории про путешествия, поэтому вышла поприветствовать старого воина, а он несмотря на свои годы грациозно склонил перед ней колено и подарил красную розу. Цветок был правда слегка усохшим, но манеры седобородого рыцаря всем пришлись по нраву.

За столом он был учтив и вежлив, рассказал пару историй о сражениях и далеких войнах своей молодости, процитировал стихи неизвестного поэта и помянул двух жрецов, которых здесь никто не знал.

Сир прогостил у них три дня, и когда последний день его пребывания был на исходе, отец Пела, раздобрев от чаши горячего вина, махнул рукой и предложил своего младшего сына Кихану в оруженосцы. Мальчику поначалу было обидно. В один миг он оказался сродни нерадивой принцессе из сказки, которую отдают в подчинение первому встречному. Однако со временем он понял, что жизнь, полная странствий, ему по душе. Они правда чаще ездили между деревнями и селами, но и это удовлетворяло любопытство и жажду приключений мальчика. К тому же старик никогда не кричал на него, не обзывался и не говорил, какой он непутевый и растяпа. За пару лет, проведенных в обществе сира Кихана, он полюбил рыцаря.

В голове возник образ скачущего на пехотные ряды всадника, а глаза вновь наполнились слезами. Стиснув зубы, он протер лицо кулаками, сделал глубокий вдох и, резко выпустив воздух из легких, встал. У юного шестнадцатилетнего Пела созрел план.

Сир Лэгг уныло жевал кусок пирога с капустой и не мигая глядел в полотняную стену своей палатки. Вотур давно понял, что лучше быть подальше, когда наставник в дурном настроении, и прохлаждался где-то в обозе, скорее всего опять заговаривая зубы прачкам и фуражирам.

Настроение, надо сказать, было скверным у всего лагеря. «Птицы залечивают свои раны и чинят поломанные перья» — как остроумно заметил один из советников короля. Ночью вражеский король разгадал их план, и вместо того, чтобы отправиться в погоню за Элриком, он направил за ним небольшой отряд всадников, каждый из которых держал по два факела, а некоторые умудрились привязать еще по паре к седлам лошадей. В результате охотник попался в расставленные добычей силки. Когда их центр атаковал горных рыцарей, их король лавиной обрушился на них с холма. Им повезло отступить, не поддавшись панике, и большую роль тут сыграло то, что левый фланг, где и были сир Кихан с сиром Лэггом не стал атаковать врага, а отошел к позициям отходящего центра. Враг не решился догонять отступающих, боясь сшибки со свежими рыцарями левого крыла, и тоже вернулся восвояси.

Теперь Левый холм всячески укреплялся, тут и там был слышен стук топоров и звук, врезающихся в землю лопат. Поговаривали, что дело идет к тому, что оба короля планируют сидеть здесь до самого снега, надеясь, что кто-то из них не выдержит, распустит ополчение и отступит. Сира Лэгга перспектива сидеть пару месяцев в дали от кабаков и теплых очагов не прельщала, но с другой стороны он понимал, что через неделю-другую оба холма обрастут маленькими поселениями купцов, кузнецов и оружейников, и, кто знает, может быть после войны эти новые веси только окрепнут и расширятся, дав начало новому городу. Нечто подобное он читал в одной хронике. Во всяком случае у него достаточно серебра, чтобы лагерная жизнь была удобной и сытой. Жаль только новопреставленного сира Кихана. Сир Лэгг осознавал всю степень безумия произошедшего, но при этом его сердце замирало, а по спине пробегали мурашки каждый раз, когда он вспоминал их атаку. Внезапно он вспомнил, что у рыцаря остался оруженосец. Мальчишка такой же безрассудный, как и его учитель. Интересно, что он теперь будет делать? По идее, ему теперь полагалось вернуться домой к своему родителю. Что ж… маленький замок всяко лучше лагеря под осенними ветрами. За сиром Лэггом был должок, поэтому он отправился к опустевшей палатке погибшего старика.

Палатку он увидел свернутой, а подле нее Пел кормил свою пегую лошадь. Он был одет в свою кольчугу и полушлем. На седле был закреплен его простенький сосновый щит. Видно было, что юноша подготовился отправиться в путь.

— Ты уезжаешь?

— Вроде того, сир. Мой рыцарь погиб, и мне не будет покоя здесь.

— Понимаю тебя. Знаешь… мой первый наставник тоже погиб, когда я был оруженосцем.

— Как это было?

— Мы сразились с разбойниками. Арбалетный болт пробил сиру Алану горжет, отчего он истек кровью.

— Вы выиграли тот бой, сир?

— Сир Алан успел зарубить двоих, прежде чем силы покинули его, а я разделался с арбалетчиком и их главарем. За эту стычку я получил свои шпоры и пояс.

— Мне следовало вырвать у вас поводья вчера.

— Кто знает… Хода сражения это бы все равно не переменило, зато твои отец и мать будут рады тому, что ты вернешься в родовой замок живым.

— Сир, я не собираюсь возвращаться домой. — Парень запрыгнул в седло.

— Куда же ты поедешь, Пел?

— Мой сир, куда вы отправились после того, как разбили тех разбойников?

— Я доставил шпоры, пояс, меч и щит сира Алана его семье.

— Я собираюсь поступить также, сир Лэгг.

— Но ведь… — удивился рыцарь.

— Именно. — Прервал его оруженосец, направив Крылышко к лагерным воротам.

Ветер трепал пышную шевелюру сира Лэгга, который ошарашено смотрел в след юноше. Надо сказать, что тут действительно было чему изумиться. Ворота, к которым он ехал, смотрели не на север – в сторону птичьих земель. Они глядели на Правый холм, в стан врага.

Стражникам на воротах Пел сказал, что едет поискать плащ своего рыцаря. По всему птичьему войску уже было известно о последней выходке сира Кихана, поэтому солдаты выпустили паренька из лагеря. Видно было, как они в чем-то даже сочувствуют ему, отчего у юноши вновь начинало что-то тянуть в груди. Он помотал головой, отгоняя дурные мысли и рысью поехал вниз. Копья с ним не было, его он отдал обозному парнишке в уплату долга за пищу. Этого немного не хватило, но фуражир простил ему это из-за того, что с ним произошло.

При свете солнца было хорошо видно, что полдня назад здесь прошла битва. Почти вся трава в низине была примята, а где-то из-под нее торчали обломанные копья, и темнели тела мертвых коней. Вороны группами расхаживали среди яркой влажной зелени. Змеиный ручей оказался до того истоптан лошадиными копытами, что в некоторых местах стал шире в два, а то и в три раза. Пару раз он разъехался на расстоянии полета стрелы сначала с птичьими, а затем и с горными конными дозорными.

Пел не соврал стражникам. Он действительно решил отыскать плащ сира Кихана. Он доехал до вражеского склона и увидел у его подножия в примятой траве знакомое рябое пятно. В груди громко застучало сердце. Он спешился и пошел вперед, придерживая лошадь за поводья.

Это была Жерновка. Рыцарская кобыла была утыкана обломками копий. Юноша отогнал столпившееся у нее воронье и осмотрелся. С частокола на холме на него поглядывали лучники с эмблемами белого утеса на груди. Пел испугался, что его просто застрелят, но, по-видимому, существовала некая договоренность, по которой они не трогали тех, кто искал павших. По той же причине, судя по всему, дозорные никак не отреагировали на его поиски.

К сожалению, ни плаща сира Кихана, ни самого сира подле мертвой лошади не оказалось. Вокруг не было больше ничего, и тогда оруженосец решился на отчаянный шаг, который отчасти был им задуман ранее.

— Эй, там, наверху! — прокричал он в сторону лучников, сложив руки рупором. Вражеские солдаты быстро о чем-то переговорились, и один из них ответил:

— Проваливай давай, пока я тебе стрелу в зад не пустил!

— Я оруженосец сира Кихана. Он погиб вчера здесь, — Пел указал рукой на Жерновку, — мне нужно похоронить его.

Солдаты вновь переглянулись, один из них что-то крикнул кому-то позади себя и опять повернулся лицом к юноше.

— Твоего сира похоронили с почестями сегодня утром. Езжай к себе, птенец! — со стороны частокола послышался хохот.

— Тогда мне нужны доспехи, меч, плащ, шпоры и пояс сира Кихана!

— Э, нет! Они достались сиру Оросу.

— В таком случае, мне необходимо поговорить с сиром Оросом!

Солдаты будто нехотя вновь что-то прокричали кому-то. Ждать пришлось долго. Пел понимал, что не будь он благородных кровей, его бы давно застрелили, а так его самое большое захотят взять в плен, чтобы потребовать у отца выкуп. С другой стороны, опасность погибнуть все же была, и нужно все время быть начеку.

На частоколе появился черноусый лысый мужчина в шерстяном дублете в голубых и зеленых цветах. Он поглядел вниз на юношу, ухмыльнулся, погладив свои пышные усы и важно произнес:

— Чем могу вам услужить, юноша?

— Мне нужны доспехи, меч, шпоры, плащ и пояс сира Кихана. Хорошо бы еще его щит, но это необязательно, мой сир!

Лысый рыцарь рассмеялся.

— Не из орлов ли ты, мальчик? Впервые на своем веку слышу такие наглые требования!

— Я сын Цикония Сторка из Стега, сир.

— Хмм… Припоминаю Сторков. У вас недурная история.

— Это так, мой сир. Что же насчет сира Кихана?

— Мне жаль, что твой рыцарь умер, оруженосец. Я похоронил его с почестями, завернув в его же плащ и сложив в могилу его шпоры и пояс.

— Э-м… Тогда... — На секунду Пел заколебался, но воспоминание о скачущем в ночи всаднике придало ему решимости, — прошу верните его доспех и меч. Я отвезу их в родовую усадьбу Миллей.

— Ну, уж нет! Хе-хе-хе, — его рот скривился в надменной улыбке, — мой меч сразил сира Кихана, и его доспехи и меч теперь мои по праву.

— Вы правы, сир. Позвольте же мне вернуть клинок моего сира тем же путем, каким и вы получили его, — глаза Ороса поползли на лоб, от чего он стал похожим на карпа, — я вызываю вас на поединок! — Пел стянул кожаную перчатку с левой руки и бросил на землю перед собой. Лысина сира Ороса побагровела, он нахмурил брови и гаркнул:

— А ну подбери свою перчатку, сопляк, а не то она тебе больше никогда не понадобится! Пошел отсюда и молись, чтобы ты не попался мне в бою!

Пел опешил и сделал было шаг назад, но вмиг собрал все свое мужество и произнес:

— Сир, я требую поединка! Неужто горные рыцари так бесчестны? Или вы считаете, что высота ваших утесов делает вас выше по рождению? Я такой же сын дворянина, как и вы, сир!

— Вот и катись к своему благородному отцу, пока живой! — Он выхватил у стоящего рядом солдата лук и выпустил стрелу Пелу под ноги. Тот мигом все понял и, сев на лошадь, отъехал подальше. Перчатка осталась лежать светло-коричневым пятном на примятой светло-зеленой траве. Сир Орос с победным видом покинул пост, заправив руки за пояс.

Казалось, что все кончено, но на деле это было начало для головной боли сира Ороса. Пел отъехал к Змеиному ручью и принялся разъезжать вдоль него размахивая мечом.

Пару раз в его сторону пускали стрелы, но они не долетали до молодого всадника. Когда начало темнеть он развел костер из обломившихся копий и сухой травы, пообедал вареными яйцами, которые ему дала в лагере сердобольная прачка, потом обернул сломанное древко окровавленным тряпьем, найденным на поле боя, и вновь принялся ходить между холмами. Крылышко он оставил отдохнуть и двигался по траве пешком. Ткань без масла или дегтя прогорала быстро, но ему было все равно. Главное, что горцы его видят — это важнее всего. Ночное бдение он перенес тяжело. В темноте ему все время вспоминалась сцена гибели сира Кихана, черные острия пик и предсмертные крики Жерновки.

Он вспомнил, как они частенько так же ночевали вместе с сиром в поле. Пел собирал хворост и разводил костер, а старый рыцарь готовил ужин. Перед едой он всегда творил молитву и благодарил за прожитый день. Потом, лежа у костра и почесывая свою бороду, он обязательно рассказывал какую-нибудь историю. Это могло быть что угодно: приключение, случившееся с ним в молодости, старая легенда, услышанная от местных крестьян двадцать лет назад или заметки летописца, которые он прочитал в гостях у знакомого лорда. Две зимы и два лета провел он с ним в пути. С холодами они ходили от замка до замка и от таверны до таверны, а как только снег сходил, тогда можно было жить и в шалаше. Поначалу юноше было это непривычно, но постепенно он втянулся, и ему это даже начало нравиться. Он не сомкнул глаз в эту ночь, как не смыкал их порой, сторожа покой и безопасность своего сира. Теперь он должен был сделать это в последний раз.

На рассвете он оседлал Крылышко и повторял свои призывы. Когда солнце поднялось повыше, к нему со стороны Левого холма подъехала пара всадников. Это были сир Лэгг со своим оруженосцем. Рыцарь был раздражен, но его голос выражал также и сочувствие:

— Что ты задумал, юноша?

— Вы знаете, сир. — Устало ответил Пел.

— Это безрассудно, Пел! Это глупо и… и…

— И так бы поступил сир Кихан, — продолжил за него юноша.

Рыцарь кот глубоко вздохнул.

— Бесспорно это так. Мне не переспорить тебя, а силком тащить будет позорно для нас обоих. Делай, как знаешь. Если когда-нибудь я заеду в Стег, то расскажу твоему отцу, что ты был самым преданным оруженосцем, которого я знал.

— Спасибо вам, сир, на добром слове! Сир Кихан очень ценил вашу доброту. Он всегда благодарно отзывался о вас.

— Я начинаю понимать, почему ты так любил его, — сир Лэгг задумчиво осмотрел Пела, — Ладно. Я не надеюсь, что у тебя что-нибудь получится, но верю в то, что это будет нечто удивительное. Удачи, парень!

— Удачи вам, сир!

Рыцарь развернулся.

Осеннее солнце было неожиданно жарким в то утро. Когда оно поднялось повыше, парнишку чуть не разморило. Он начал клевать носом прямо в седле, но вовремя опомнился, спешился и умыл лицо холодной водой из ручья. Это его взбодрило. Он продолжил свое «дежурство», мурлыча тихонько себе под нос песенку, которую он услышал в одной из деревень:

Всадников стая стоит у ворот,

Впустите, милорд наш, в родной свой оплот!

Мы сгинем под тяжестью вражьих копыт

Но вопль наш бедный не будет забыт!

Ночами мы будем являться к вам в сны,

Пока не признаете своей в том вины!

Так шел час за часом, солнце постепенно перешло в зенит, он снял свой шлем. Пот щипал глаза, он вновь спустился к ручью, чтобы умыться.

После полудня из ворот Правого холма выехало три пары всадников со знаменами Горного короля. Оруженосец в этот момент как раз в очередной раз проезжал мимо своего потухшего костра.

«Это конец» — подумал юноша и надел шлем обратно. Сир Орос наверняка послал людей убить его.

Они были одеты в кольчуги, но по плащам Пел понял, что это рыцари. К сожалению, он не учил гербы горных родов и не смог узнать ни одной эмблемы, хоть они и ездили один раз в горную долину вместе с сиром Киханом в прошлом году.

— Сиры. — Поприветствовал он их. Правая рука с мечом немного опустилась, а левая до боли сжала поводья.

— Опусти меч, — басом проговорил высокий и тучный всадник в шлеме-капеллине, — его величество хочет видеть тебя.

Лагерь горцев на самом деле ничем не отличался от лагеря Птичьего короля. Иные знамена и обилие конусообразных шлемов — единственное, что бросилось в глаза Пелу, пока он ехал в сопровождении горных рыцарей между палатками, землянками, шатрами, навесами и лежанками. Он узнал штандарт с едельвейсом – горным цветком – они ночевали в замке у лорда с этим гербом, когда путешествовали по горным землям.

Ему приказали вымыться, и он послушно повиновался, едва не уснув в горячей деревянной ванне, которую для него согрели заранее. После ему выдали чистую рубаху и велели снова надеть кольчугу, но меч забрали. «Отдадим потом» — сказал один из сопровождающих с улыбкой. Когда он облачился, уже знакомый высокий рыцарь повел его середину лагеря.

Королевский шатер был самым большим в стане и выполнен в цветах монарха: белый, черный и голубой. Этих красок здесь было больше всего – знамя Белого утеса.

Внутри на троне из резного темного дерева сидел молодой мужчина. Сложения он был не богатырского, но, когда поднялся со своего седалища, Пел увидел в нем грацию и ловкость горного льва. Небольшая темная борода и короткие бакенбарды тонко очерчивали точеное бледное мраморное лицо. Горбинка на носу вписывалась в этот портрет как нельзя кстати, будто подтверждая в очередной раз, что перед оруженосцем властитель Белого утеса. Вокруг глаз, несмотря на молодой возраст, темнели маленькие морщины, а из-под тяжелых век смотрели с задором ярко-синие сапфировые глаза. На голубом дублете был вышит белыми нитями с золотой каймой белый утес с черной высокой башней. Горностаевый плащ небрежно свисал с его левого плеча, а на коротких черных волосах лежала корона, похожая на низкую золотую башню. Бергмонс — король горного народа.

Юноша не сразу заметил, что справа от трона поодаль стоит хмурый сир Орос. Теперь можно было его хорошо разглядеть. Лысину обрамляла синяя щетина – видимо мужчина брил остатки волос на голове. Такой же вороной отлив был на его большом массивном подбородке, усы близи смотрелись еще пышнее, а обветренные скулы были острыми. Он был поджар и в самом расцвете сил, кольчуга под плащом плотно облегала мускулистые руки, сложенные на груди, его серые глаза смотрели исподлобья, будто выжигая Пела изнутри.

Из раздумий юношу вывел высокий, певучий голос с грудными нотками:

— Так вот что за птица не дает покоя моим рыцарям?

— Ваше величество… — Пел приклонил колено. Его дом служит другому монарху, но этот человек тоже обличен властью, и к нему нужно отнестись с уважением.

— Все мое войско толкует про оруженосца, чей рыцарь погиб, а днем ранее они без умолку говорили о старом рыцаре, что в одиночку убил знаменосца. Поднимись. — Король улыбался.

— Ваше величество, мне нужно лишь…

Король поднял правую руку, прервав юношу движением пальцев, украшенных дорогими перстнями:

— Знаю, знаю. Меч и доспехи.

— Да, ваше величество. Я бы очень хотел…

— Отвезти их его родне.

— Мое сердце жаждет этого более всего, ваше величество.

— И я рад удовлетворить это желание. Твой сир сделал свое имя бессмертным в ту ночь. Он убил знаменосца отряда, которым командовал сир Орос, между ними завязалась схватка, и сир Орос вышел из нее победителем.

— Позвольте узнать, ваше величество, как умер мой сир?

— Сир Орос, как погиб сир Кихан? — Король повернул голову в сторону рыцаря, и тот промолвил:

— Рыцаря Мельницу ранили в плечо и бедро, но он дрался подобно льву из горного ущелья. Мой меч поразил его между горжетом и нагрудником в основание шеи.

— Благодарю вас сир, я рад узнать, что мой наставник погиб быстро.

— И доблестно! — Добавил с довольным видом сир Орос.

Пел посмотрел на короля с надеждой. Тот улыбнулся краями губ.

— Сир Орос похоронил твоего сира на этом холме, воздав честь его отваге. Доспехи и меч принадлежат ему по праву победителя. Ты вызвал его на поединок, и я готов стать его свидетелем.

— Это великая честь для меня и всего моего дома, ваше величество! — Он вновь приклонил колено, на что король ухмыльнулся еще сильнее и поднял указательных палец.

— Есть одно препятствие, чтобы рассудить вас схваткой.

— Какое же, ваше величество?

— Сир Орос – рыцарь, а ты бывший оруженосец. — По спине Пела пробежал холод. Как он мог забыть! Он не мог вызвать рыцаря на поединок, Пел всего лишь младший сын мелкого лорда и без шпор его не воспринимают всерьез. Он не знал, из какого дома сир Орос, но уже успел представить себе, что это наверняка некий древний род с прославленной историей, который веками служит своему правителю. Как глупо! Он совсем не задумался об этом, скорбя о своей потере. «Теперь все потеряно… Но зачем тогда меня позвали сюда… Неужели… меня хотят…»

— Поэтому я данной мне властью… — Начал король, встав со своего деревянного трона и достав из ножен сверкающий длинный меч с богато украшенным эфесом и золоченой гардой.

«…убить!»

— Я Бергмонс, король ущелья Харр и долины Тейн, лорд Белого утеса и страж перевалов, — «Сейчас он свершит свое королевского правосудие и покарает мою дерзость!».

— Посвящаю тебя в рыцари, оруженосец! — «Что?!» — пронеслось в голове у юноши. Сердце заколотилось, а из груди вырвалось:

— Что? Ой, простите, ваше величество…

Король опустил меч и рассмеялся.

— Бедный юноша… Прости за этот карнавал. — «Нет, все-таки казнь?» — Ты верно подумал, что я собираюсь отрубить тебе голову? Не переживай. Короли не от мира сего, и их развлечения такие же. — Он вновь расхохотался.

— Ваше величество?

— Ты станешь рыцарем! — произнес монарх торжественно, — Пойдем из этого шатра. Я хочу, чтобы все мое войско было свидетелем этого.

— Но ваше величество, а как же ночное бдение?

— Мне сказали, что оно у тебя уже было сегодня, — махнул Бергмонс рукой, выходя из шатра, — если хочешь, то можешь найти потом какой-нибудь пригожий сад и там отстоять положенное, ванну ты уже принял, ха-ха.

«Так вот зачем она была нужна»

Они вышли из шатра, и Пел увидел перед собой огромную толпу солдат. Все они ухмылялись, глядя на него, о чем-то переговаривались между собой и уважительно склоняли головы перед королем.

Юноше до сих пор не верилось в то, что происходит. Минуту назад он был готов расстаться с жизнью, а до этого собирался вступить в поединок. Он много раз воображал, как станет рыцарем, и это всегда в его мечтах выглядело по-иному. Он же еще совсем юн, он не готов…

— Ваше величество… — шепнул Пел королю, пока его рыцари вставали подле шатра.

— Да?

— Я же еще не готов понести это бремя, это такая честь… такая…

Он прервал его жестом:

— Ты предан и благороден – это главное. Не всякий дворянин бережет свою честь так, как ты честь твоего рыцаря. Я решил, что ты заслужил шпоры, значит так тому и быть.

— Я буду стараться быть достойным такого доверия, ваше величество!

— Прекрасные слова! Начнем же.

Позади них встали рыцари в плащах со своими родовыми гербами. Затрубили трубы и, после того, как все звуки стихли, король громко произнес своим напевным голосом:

— В этот славный день, перед вами, сиры и лорды стоит Пел – оруженосец сира Кихана, знаменитого рыцаря Мельницы, что храбро пал в сражении позапрошлой ночью. — Вокруг послышались звуки одобрения.

— Приклони колено, юный оруженосец! — Пел встал на одно колено.

— Властью данной мне, я — Бергмонс Тейнхарр, король долины Тейн и ущелья Харр, лорд Белого утеса, страж перевалов и верховный пастырь посвящаю тебя, Пеларий из дома Сторков в рыцари! Поклянись, что будешь защищать насаждения Божьи и память предков своих, служить своему сюзерену верой и правдой и защищать слабых, сирых и убогих!

— Клянусь!

Королю подали шпоры. К Пелу подошел паж в красивом бело-голубом дублете с черными узорами и надел на его пятки серебристые блестящие шпоры, приняв их из рук своего повелителя. Он очень ярко смотрелись на темной старой кольчуге, но юноше было все равно, сердце колотилось, а дыхание перехватило.

— Поклянись, что меч свой ты направишь лишь на головы недостойных, жестоких и злых людей во имя защиты слабых, во имя своего господина и во имя Божье!

— Клянусь!

Королю подали меч. Это был клинок Пела. Монарх надел на юношу кожаный ремень с ножнами и застегнул.

— Поклянись, что будешь оберегать честь своего сюзерена и домашних его, честь своего дома и свою собственную!

— Клянусь!

Королю подали алый кушак с висящим на обоих концах амулетом. Пел пригляделся. Это были вырезанные наспех деревянные аисты. Король опоясал Пела и завязал тканевый пояс, поверх кожаного ремня, на котором висел меч. Затем Бергмонс замахнулся правой рукой и ударил юношу по щеке. Прозвучал хлопок, Пел почувствовал обжигающую боль, но она его ни капли не волновала, а, напротив, лишь еще больше будоражила.

— Пусть это будет последний удар, который ты оставишь без ответа! — его величество сделал паузу, глубоко вдохнул, оглядел людей, собравшихся вокруг, и торжественно громогласно произнес, — Восстань, сир Пеларий!

Пел встал на дрожащие от волнения ноги. По спине промчалась стая мурашек, а колени подкашивались. Король в свете осеннего солнца казался ему посланником с небес или героем из легенд. Он еле сдерживал слезы счастья в этот великий момент. Бермонс подошел к нему и, обняв за плечи, принялся целовать:

— Будь же смелым, сир Пеларий! — поцелуй в правую щеку.

— Буду, — ответил Пел.Это было редкое, но древнее завершение рыцарских клятв. Парень слышал об этом, но и не думал, что его посвятят таким образом.

— Будь милосердным! — Поцелуй в левую щеку.

— Буду.

— Будь честным! — Поцелуй в лоб.

— Буду.

Паж подвел к нему оседланную лошадь. Это было Крылышко. Она била копытом в землю и фыркала, недовольная разлукой с хозяином. Остался последний шаг. Много раз он размышлял об этом, и вот время пришло.

Не касаясь ногой стремени, он запрыгнул в седло, и чуть было не свалился с него, но удержался, взялся за поводья и припустил рысью вокруг короля. Ухмыляющиеся бородатые рыцари выставили сбоку соломенное чучело с намалеванной на тыквенной голове скоморошьей рожей, а другой сир с одобрительным возгласом подбросил Пелу небольшое копье. Юноша описал еще один круг, осторожно ткнул кобылу в бока новыми шпорами и поразил мишень острием точно в тыквенный рот. Толпа радостно загудела, и он спешился возле Бергмонса.

Король, улыбаясь, обнял его, взял за правую руку и развернул лицом к народу:

— Да здравствует рыцарь сир Пеларий Сторк из Стега!

Словно гром, разнеслись приветственные крики по лагерю. Кто-то подкидывал шапки вверх, зажужжали жалейки и застучали барабаны. Новоиспеченный рыцарь думал, что еще чуть-чуть, и его сердце не выдержит. «Хех, вот бы умереть сейчас» — посетила его шутливая мысль. Но, к счастью, в этом мимолетном желании ему было отказано. В воздухе были слышны возгласы: «Многая лета сиру Пеларию!» и «Да здравствует король!».

В шатре его величестве накрыли стол, Пел ел немного. Путешествуя с сиром Киханом, он привык подолгу обходиться без пищи и хорошо знал, что наедаться досыта после перерыва не стоит, тем более, что у него было еще одно важное дело. Сир Орос сухо поздравил его с рыцарством, выпил глоток вина за посвящение юноши и другой за здравие своего монарха. В лагере солдатам разливали эль из запасов короны.

Когда все поели, Бергмонс объявил, что теперь они могут сразиться, так как оба являются рыцарями. Встал вопрос о времени поединка и его виде. Пел предложил сразиться сейчас же, и король, ухмыляясь своими потемневшими от вина губами, это одобрил.

Юноше предоставили выбор оружия, но он сносно владел лишь тем, с чем ходил – полуторным мечом. От щита он решил отказаться, с ним он все еще был довольно неуклюжим — сир Кихан уделял внимание больше схваткам на мечах двуручным хватом, с щитом, видимо, он тоже был не в ладах. Из защиты у него была его же кольчуга и шлем с широким наносником.

Биться решили там же у шатра. Королю поставили тканевый навес возле входа в него, рядом со своим монархом сновали слуги с вином и тарелками. А обе стороны от трона были расставлены красивые резные стулья для высших горных лордов, которые также были приглашены смотреть поединок.

Как ни странно, Пел не волновался. Он был исполнен такой же решимости, как тогда, когда выходил из птичьего лагеря.

Снова собрались рыцари и солдаты, оставив небольшую вытоптанную полянку, достаточную для того, чтобы двум мужчинам скрестить клинки.

Сир Орос вышел со своим герольдом, несшим его щит с шагающим кривым желтым скальным деревцем на зеленом поле, и оруженосцем, который держал в руках украшенный серебром меч. Сам рыцарь был облачен в полный латный доспех. «Да… Он богат…» — подумал Пел. Выйдя на ристалище, сир Орос начал демонстративно снимать стальные пластины одну за другой, оставшись, в конце концов, как и его соперник, в одной кольчуге. Оруженосец подал ему круглый шлем без забрала и меч. Герольд объявил:

— Сир Орос из дома Гуров!

Пела объявлял королевский герольд, так как своего у него не было:

— Сир Пеларий из дома Сторков!

Сир Орос подошел к нему и молча вернул перчатку, брошенную им вчера у склона холма, на что Пел сделал уважительный поклон.

Король поднялся с трона и величественно объявил:

— Да рассудят вас, благородные сиры, ваши мечи!

Прогремел удар большого барабана. Поединок начался.

Как долго тянулось ожидание этого момента для Пела, и, тем не менее, он понимал, что торопиться нельзя. Сир Орос — крепкий и опытный воин, а спешка всегда наказывает спешащего, так учил его сир Кихан.

Они принялись медленно кружились по поляне, держа клинки перед собой, направив их острия в лицо противнику.

«Следи за грудью врага, только так можно поспеть за ним» — звучал в голове Пела старческий голос наставника, и юноша смотрел на могучую грудь соперника, укрытую кольчугой.

Движение. Сир Орос сделал укол, но юноша быстро шагнул вправо и нанес ответный рубящий удар. Его соперник развернулся и отразил удар гардой. Пел попытался развернуть меч так, чтобы его лезвие прошло вдоль вражеского и опустилось на плечо сира Ороса, однако тот, быстро разгадав это, вытянул руки в новой колющей атаке.

Острие промелькнуло возле носа юного рыцаря, но он успел сделать шаг назад. Сир Орос пошел в наступление, сильные удары по диагонали рассекали со свистом воздух, но Пел блокировал их, отходя назад. Им овладел страх, он растерялся и последняя пара защитных движений вышла у него очень неуклюжими, а один из ударов соперника даже вскользь задел кольчугу.

Перед глазами у него снова возник скачущий на копья сир Кихан. «За вас, сир…». Он успокоился.

Сир Орос нанес прямой удар, метя в голову Пела, но тот опередил его, вытянул руки и сделал выпад по диагонали.

Украшенный серебром клинок сира Ороса рассек воздух, а Пел, упав на левое колено пронзил его плечо. Сир Орос успел рубануть вскользь по левому плечу юноши. Сильный удар пробил кольчугу, и Пел стремительно ушел с линии возможной новой атаки, поднявшись и перекрестно переставив левую ногу назад и вбок. В этот миг он услышал болезненный стон сира Ороса. Острие меча юноши было в крови, а сам он при этом не пострадал — соперник пробил ему кольчугу, но через ватник лезвие не прошло. Крики людей вокруг стихли.

Оказавшись справа от врага, Пел приставил меч к его горлу. Сир Кихан учил его, что лучше избегать убийства, если это возможно, поэтому юный рыцарь посчитал нужным предложить раненому сопернику прекратить поединок. В любом случае, даже, если сир Орос развернется с новым ударом, у него будет время либо отойти, либо нанести свой… смертельный.

— Вы побеждены, сир! Нет нужды умирать сейчас! — Пел сам немного удивился своему голосу, прозвучавшему в напряженной тишине ристалища.

— Юнцам везет… — злобно процедил мужчина, — Ваша взяла…сир Пеларий! — Он плюнул на песок и опустил меч.

Тут же к раненому подбежали его слуги, а оруженосец поспешил забрать его меч. Рыцари и солдаты вокруг удивленно смотрели на Пела. Он оглядел их всех, затем убрал меч в ножны и приклонил колено перед королем:

— Ваше величество! Благодарю вас за то, что благословили поединок сей, мой род и род покойного сира Кихана всегда будет помнить вашу мудрость и великодушие!

Король встал и звонко расхохотался:

— Молодость всегда удивляет! Поэтому я и удивил твоего короля две ночи назад! Доспехи и меч павшего сира твои, юный рыцарь!

— Благодарю, ваше величество!

— Мне нужны такие рыцари, как ты, сир Пеларий. Переходи ко мне на службу? В недрах моих гор лежат руды, которые еще предстоит оттуда достать… я пожалую тебе какую-нибудь усадьбу на перевале, и ты сможешь разводить овец и коз на каменистых склонах, есть баранину каждый вечер и прорыть пару шахт в сердце гранитного хребта. Что скажешь, сир?

— Благодарю в третий раз, ваше величество, но… у меня уже есть король, чьей фамилии мой род служит веками. Позвольте мне вернуться в наш лагерь, чтобы я мог засвидетельствовать ваше радушие и уважение к павшим.

— Что ж… так тому и быть. До встречи на поле брани, сир!

— До встречи на ратном поле, ваше величество!

Пел поклонился горному королю и направился к выходу из лагеря горцев. На Крылышко сложили помятые доспехи сира Кихана, а к седлу привязали ножны с его мечом. К сожалению, щит не уцелел в бою, равно, как и копье, поэтому семье рыцаря придется поверить юноше на слово, что это все принадлежало когда-то их родственнику.

«Надеюсь, что они узнают его меч» — думал Пел, спускаясь с Правого холма. Это был полуторник из хорошей стали с самой простой рукоятью. На лезвии с обеих сторон была выгравирована надпись: «Без страха и упрека». Сир Кихан никогда н объявлял своего девиза, но эти слова хорошо ему подходили. Он умер так, как жил, и было в этом для юного рыцаря нечто красивое и вдохновляющее.

Вместе со снаряжениемпочившего рыцаря юноше дали немного потрепанное королевское знамя. Как выяснилось, Бергмонс распорядился, чтобы Пелу вручили штандарт убитого Киханом знаменосца, чтобы это полотно перешло в родовой замок Миллей вместе с латами и мечом. Горный король был великодушен до конца.

Уже стемнело, когда Пел пересек Змеиный ручей. «В предыдущий раз я перешел его оруженосцем, а теперь возвращаюсь рыцарем… как удивительно!». На душе у юноши была странная смесь чувств. Он был счастлив оттого, что его посвятили, сердце до сих пор трепетало от слов священного обряда, а дыхание перехватывало от воспоминания схватки с сиром Оросом. «Неужели, я его одолел? Самому не верится…». Только вот… что ему делать теперь? Как что? Отвезти атрибуты сира Кихана в усадьбу Миллей. Но что после этого? Теперь он рыцарь, ему следует принести присягу перед королем или каким-нибудь лордом, и служить верой и правдой своему сюзерену до конца дней. Или, может, вернуться в отчий дом? Теперь то отец его зауважает… но отчего-то Пелу вовсе не хотелось жить с семьей под одной крышей.

Он устало зевнул, покачиваясь в седле. Сказывались ночь, проведенная без сна и все пережитые волнения. Птичьи разведчики и стража его узнали. Они приветствовали его, так как каким-то неведомым образом весть о его посвящении дошла и до Левого холма.

Пел ехал среди костров, землянок, палаток и навесов, желая свалиться на землю и уснуть мертвым сном. Он доехал до палатки сира Лэгга, чтобы попросить его об ужине, но рыцарь-кот сам вышел к нему навстречу. Он смотрел на юношу с нескрываемым уважением и едва ли не благоговением.

— Теперь ты рыцарь, Пел! Мои наилучшие поздравления, сир! — воодушевленно сказал Лэгг, особо выделяя последнее слово.

— Благодарю вас, сир, за ваши поздравления, — устало ответил юноша, — я хотел бы попросить вас об одном ужине и одной ночи в палатке, если вы не сочтете мою дерзость излишней. Дело в том, что после гибели сира Кихана, вы единственный рыцарь на этом холме, которого я знаю.

— Уверен, что ты теперь знаешь больше рыцарей с другого холма, — пошутил сир Лэгг, но споткнулся об уставший взгляд Пела, — конечно, юный сир. Ты можешь жить в той палатке сколько угодно. А ужин нам уже накрывают, пойдем!

Они пошли в маленький шатер сира Лэгга. Вотур уважительно поприветствовал бывшего собрата по служению. На небольшом столике стоял кувшин с вином, тарелки с жареным мясом, козьим сыром и свежим хлебом.

За ужином сир Лэгг принялся его распрашивать о лагере горцев, и Пел отвечал без утайки на все его вопросы.

— Ты не считал, сколько у них знамен, шатров, рыцарей?

— Если честно, мой сир, то нет. Я был слишком увлечен своей главной целью, а потому попросту… забыл о такой возможности. Простите меня за эту оплошность, сир… — Пел почувствовал легкую досаду, но усталость так быстро обволакивала его с каждым глотком подогретого пряного вина, что в этот момент ему было все равно даже на собственное чувство вины.

— Ничего, Пел. Все понимают и соболезнуют твоей потере, и никто не упрекнет тебя в том, что ты не принялся заглядывать в рыцарские шатры и под юбки к тамошним прачкам, хех. Что ты намерен делать теперь?

— Вы знаете, мой сир.

— Я знаю, но знаешь ли ты дорогу?

— Сир Кихан несколько раз рассказывал мне о замке своей семьи. Она находится к северо-востоку отсюда, недалеко от моря и озерных земель, если повезет, то на дорогу туда и обратно у меня уйдет около месяца.

— Х-м-м… Ты поедешь через Птичий город?

— Наверное, мой сир. Наймусь к какому-нибудь купцу сопроводить его. Надо же что-то есть, хех.

— Насчет этого… нет нужды для беспокойства. — Сир Лэгг полез в кошель на поясе и достал пригоршню монет. — Держи… сир Кихан выиграл тот спор с вином и танцем… — рыцарь с виноватым выражением лица протянул юноше пять монет.

Пел с глупым видом уставился на серебро. Та дурацкая история будто приключилась когда-то давно, словно это было одно из их с сиром Киханом нелепых приключений прошлой весной или этой зимой, но на деле это было всего-то пару дней назад, ничто и целую вечность одновременно.

— Сир Лэгг… — вздохнул Пел, — прошу вас, как рыцарь рыцаря, отдайте это серебро той девчушке.

— Ты уверен в этом? — сир Лэгг изумился.

— Думаю, что так поступил сир Кихан.

— В этом я с тобой охотно соглашусь. Хе-хе. Даю тебе слово, что девица получит свое приданное, — сир Лэгг приложил правую руку к сердцу и кивнул головой.

— Благодарю вас, сир.

— Но я не оставлю тебя без пропитания, Пел! Возьми эти монеты, прачка получит свое, а это прими как мое подарок на твое посвящение.

— Б-благодарю вас, мой сир! Вы так великодушны ко мне!

— Это меньшее, что я могу сделать, чтобы почтить твою верность, — он поднял глиняную чашу с вином, — за сира Пелария Сторка, самого преданного рыцаря Птичьего королевства!

— За сира Лэгга Верхнеболотного, самого щедрого рыцаря Птичьего королевства! — поднял Пел свою чашу.

— Ха-ха-ха, всегда любил людей с чувством юмора!

— Хотел спросить у вас, сир, вот еще о чем…

— Да?

— Мне теперь надо принести присягу перед нашим королем?

— Да. Таков обычай, Пел, но есть одна загвоздка…

— Какая?

Лэгг выразительно посмотрел на слугу, и белобрысый мальчишка вышел из шатра, а оруженосец рыцаря встал у входа, следя, чтобы никто не подслушал их разговор.

— Король уехал.

— Как уехал?

— Взял пару сотен рыцарей и уехал. Он посчитал, что твой поступок отвлечет Бергмонса и решил перехватить обозы и подкрепления горцев, обрезав им снабжение. Без него они или залезут обратно на свои перевалы, или пойдут дальше в глубь наших земель, где мы и навяжем им более выгодный нам бой.

— Как король узнал обо мне?

— Я рассказал ему.

— Вы?

— Ну, по лагерю сразу пошел слух, что ты ищешь смерти от стрелы или меча горца, я и попросил аудиенции его величества, чтобы разъяснить все происходящее.

— И что его величество сказали обо… мне?

— Его величество поехали громить вражьи обозы, так что можешь спокойно ехать в усадьбу Миллей и принести присягу тогда, когда вернешься.

— А разве так можно?

— Если ты погибнешь в битве, то везти доспехи сира Кихана будет некому, а я в такую глушь тащиться не хочу, хех.

— Хорошо, сир. Спасибо вам… за ваше ходатайство.

— Если это можно так назвать. Не сомневаюсь, что король тебя еще и наградит.

— Лишь бы не посадил в темнице, хе-хе.

— Хе-хе, не бойся, все будет хорошо. Я поручусь за твою честность, Пел, если нужно будет, перед всем двором.

— Вы слишком великодушны ко мне, сир.

— Просто ты напомнил мне и не только мне о том, какими мы хотели быть в твои годы. Береги все, что есть в твоем сердце и будь достоин своих шпор и пояса.

— Буду, сир Лэгг, буду… Буду… — В эхом всплыли слова горного короля, а щека загорелась в месте удара ладонью.

Они допили вино, и Пел отправился спать. Наутро, перед самым рассветом, он оседлал Крылышко, и выехал из лагеря еще до того, как сир Лэгг проснулся. Начинался новый день и новая эпоха в жизни юноши. Теперь он путешествовал один, а на его пятках сверкали серебром новые шпоры. Первые лучи солнца плясали на них свой веселый танец, и юный рыцарь, глядя вдаль за горизонт, думал о том, что жизнь удивительна, непредсказуема и прекрасна. И эта самая жизнь полная красок и приключений только-только начинается.

Глава 2. Сломанное забрало

Кто нанес ближнему смертный удар, тот убийца, сам ли он начал бить, или мстил.

Святитель Василий Великий

Дождь кончился, и путники развели костер под широкой кроной одинокой придорожной липы. Могучее дерево возвышалось над своими молодыми собратьями и стройными юными березками, осваивающими брошенное несколько лет назад поле. «Здесь, наверное, хорошо на тетерева охотиться» — думал Пел, оглядывая свежие заросли, — «Еще бы я что-то понимал в охоте…». Стрелять из лука юноша умел неплохо, но знания о птицах, зверях и их повадках имел весьма приблизительные. Рыцарь решил не думать о жареной на костре дичи и принялся разводить огонь на сухой земле под старым деревом. Спустя какое-то время пламя заплясало по влажному хворосту и принялось повсюду отбрасывать такие же танцующие тени. Он снял с лошади свою поклажу – цель его пути. Завернутые в простую мешковину старые поношенные латы с многочисленными вмятинами и сколами, такой же повидавший много приключений шлем, забрало которого болталось на одном болте – видимо, бой с горцами эта часть доспеха перенесла хуже остального комплекта. К громыхающему железом свертку у подножия дерева прибавились ножны с мечом сира Кихана и сложенное несколько раз горное знамя. Щит почившего рыцаря был утерян, но Пел подумывал отдать Миллям свой, ведь, будучи оруженосцем, носил на нем их мельницу, да и ему теперь уже пора путешествовать с эмблемой своего дома.

Места на сухой земле хватило и рыцарю, и его верной кобыле, и вертоградарю Ясеню с его стареньким светло-серым мулом. Священника Пел встретил на дороге через пару дней после того, как выехал из Птичьего лагеря. Немолодой, не зрелый, но и не старый служитель был небольшого роста и широким в плечах. Лысину на голове обрамляли остатки темно-зеленых волос с проседью у корней по бокам и на затылке, пышная кучерявая борода мутным оливковым водопадом спускалась до самой груди, серебрясь только у самого рта, а из-под густых бровей, походящих на мох, весело глядели глубокие карие глаза. Поначалу Пел принял его за необычного рыцаря – таким благородным казалось юноше его лицо с прямым носом и прямыми скулами, но сразу переменил свое мнение, приметив скакуна мужчины – нигде юноша не слышал, чтобы рыцари ездили на мулах, да и не припоминал он, чтобы какой-то из домов их королевства красил волосы в зеленый цвет.

«Мир тебе, добрый путник!» — поприветствовал его тогда Пел.

«И твоей душе мир и благоденствие, славный юноша!» — Глаза седого мужчины смотрели на Пела с теплотой, а массивные и пышные брови лишь подчеркивали это.

«Позвольте мне представиться, я ору… кхм…» — к тому, что теперь ты рыцарь, за пару дней не привыкнешь, — «меня зовут сир Пеларий из дома Сторков, держу путь на северо-восток в родовую усадьбу дома Миллей, дабы доставить тамошнему лорду весть о гибели члена их семьи – сира Кихана – а также его доспехи, меч и знамя поверженного врага! — Пел сам не понял, зачем вот так сходу рассказал это все первому встречному. Возможно, ему было одиноко, ведь он привык путешествовать в компании погибшего рыцаря, а, может быть, лицо этого путника внушило ему такое небывалое доверие. Потом юноша с содроганием вспоминал этот эпизод. Как же ему повезло встретить священника, а не кого-то другого! В тот миг после произнесенных им слов, юноша вновь посмотрел на серенького немолодого мула и на мгновение сжал поводья. Если будет нужно, у него есть меч…

К счастью, такой нужды не было. Седой мужчина, улыбаясь, представился:

«Бог послал мне в утешение на этой осенней дороге нечто чудесное – юного рыцаря, да еще и того, о котором говорит без устали вся королевская рать!» — он слегка протянул ладони к небу, а после негромко ими хлопнул, — «мое имя хранитель Ясень, юный сир. Я вертоградарь из Розовой Лощины. Должно быть, вы слышали о нашей обители», — в родном замке Пела научили всему, что нужно знать дворянину, в том числе и названиям, и расположению всех окрестных селений. Ах, если бы он был усерднее в учении… Зачастую, его знания ограничивались лишь именами и примерным местоположением замков или весей, рассказать что-то более подробное он не мог. Только теперь он присмотрелся к посоху мужчины. Светлая старая длинная палка с ветвящимися длинными тонкими сучьями на конце. По всей длине были вырезаны символы, которые Пел разглядеть не мог.

«К сожалению, нет, святой хранитель. Мне известно лишь то, что в вашем краю обильно растут розы, отчего он и получил свое название».

«По большей части, шиповник, сир, но и розы цветут хорошо. Приезжайте как-нибудь, настой и чай из ягод шиповника полезен для тела в любом возрасте, а зимой мы не страждем от холода благодаря огненным сердцам, вокруг которых и построена наша обитель».

«Благодарю вас, хранитель Ясень! Поклон вашей братии за ваше гостеприимство. Я охотно заеду в вашу обитель после того, как передам лорду Миллю весть о его родственнике».

«Да поможет вам в этом благородном деле Бог, юный сир! Я поверну на запад у трактира на перепутье, дня четыре отсюда. Никогда не был против компании, тем более мне всегда приятно путешествовать в обществе рыцаря… не так опасно, хех. Если вы, конечно, не торопитесь, сир Пеларий», — священник погладил своего мула и тот задорно махнул головой.

«Думаю, что нам будет лучше ехать до перепутья вдвоем, хранитель. Вы можете положиться на мой меч, а я положусь на ваши молитвы и благочестие. Да и вдвоем веселее», — юноша широко и невинно улыбнулся. Только через пару мгновений до него дошло, что он только что сказал… Он ведет себя как настоящий… рыцарь. В голове в тот момент вновь прозвучали громоподобные слова горного короля Бергмонса: «Поклянись, что будешь защищать насаждения Божьи и память предков своих, служить своему сюзерену верой и правдой и защищать слабых, сирых и убогих!» и, словно сталь, прозвенел его ответ: «Клянусь!». Сюзерена у него пока не было (хотя его род и служит крупному феодалу, Пел еще не принес присяги кому-то из лордов), но были сирые и убогие в большом количестве, были священные «насаждения Божьи» и их хранители вертоградари, один из которых стоял сейчас перед ним. «Большое начинается с малого» — подумал тогда Пел, равняясь с мулом Ясеня. Что-то было для него родное в том, чтобы ехать вот так с кем-то рядом.

Теперь они были попутчиками и надо сказать, что со священником Пелу повезло. Мужчина был приветлив, его речь была грамотной и, когда надо, немногословной, что для юноши было особенно в радость – он любил хороших собеседников, но долгие разговоры с малознакомыми людьми его утомляли.

Выяснилось, что вертоградарь ездил к двум холмам с письмом от настоятеля обители для одного из лордов их земель. Про сира Кихана и его отважную кончину он, как и все обитатели лагеря, слышал и обещал по своем возвращении домой вознести слезные молитвы перед святыми деревьями. Про Пела он тоже слышал, но в лицо не видел, потому очень порадовался такому спутнику.

«Юный сир, я обещаю вам, что собственной рукой впишу ваш подвиг в хронику, когда доберусь до братского скриптория!» — Улыбаясь говорил Ясень. Под его дорожным темно-зеленым плащом скрывались широкие плечи, которые тот немного сутулил.

«Вы слишком добры ко мне, хранитель. Я всего лишь исполнял свой долг, этого требует моя фамилия и честь, и тому же учит святая вера», — Пел смущался похвалам, словно невинная девица. Так мало хвалебных слов он слышал за прошедшие годы, и так много его чествуют в последние дни.

«Скромность – одно из важнейших достоинств рыцаря, отрадно видеть, что вы им украшены, сир», — Пел вновь зарделся и вдруг будто прозрел. Что если этот добрый священник обманул его? Вдруг теплый голос, похвалы и добрый взгляд – это лишь маска, под которой скрывается разбойник, что перережет ему горло, едва он уснет? Посох он мог и украсть или сделать самому, как проверить правдивость его слов?

С этими неутешительными мыслями он едва дотерпел до первой их ночевки в небольшой березовой роще. Пел не стал есть в тот вечер и попытался уснуть, подложив под плащ свой меч.

Ясень сидел у разведенного им костра, пил какие-то заваренные им травы и задумчиво смотрел в пламя. Неожиданно он произнес:

«Мой сир, вы верно подумали, что я могу обмануть вас и лишь прикинуться вертоградарем? Я хочу быть с вами откровенным и успокоить…» — Пел сжал рукоять меча, — «Вот мой знак священства», — Ясень достал из-за пазухи небольшой позеленевший от времени медный медальон с изображением плодового дерева и розовыми цветами у его подножия. Юноша облегченно выдохнул и отпустил клинок. Может, конечно, медальон тоже краденый, как и посох, однако почему-то тревога отступила от него. Следующий день прошел спокойно, а переночевали они в крестьянском доме, хозяин которого был очень рад принять под свою крышу священника и рыцаря. За свое гостеприимство он получил от первого какой-то маленький оберег, а их путь продолжился. Новый день встретил их моросящим дождем и водяной пылью и так они добрались до старой большой липы.

На костре грелся маленький котелок Ясеня. По дороге он все время собирал какие-то травы, и теперь они все варились на жарком огне.

— Один брат научил меня многим полезным отварам из полевых цветов и липовых листьев, — священник помешивал деревянной ложкой кипящую воду, — Половину я уж и позабыл, да и брат тот помер давно. Сир Пеларий, хотите заваренных трав?

— Охотно. Эта морось пробирает до костей.

— Ваши кости моложе и крепче моих будут, хе-хе. — Он налил дымящийся паром напиток в небольшую деревянную чашу.

— Часто ли вам приходится уходить из вашей обители, хранитель?

— Хех, чаще, чем мне, наверное, хотелось бы, но на то воля Божья и настоятеля. Он посылает меня с письмами для господ, а однажды я даже удостоился чести быть просителем при дворе его величества.

— Ваш настоятель очень ценит вас, раз посылает по таким важным делам.

— Или хочет, чтобы я сгинул, — они оба рассмеялись, — но он и правда уважает меня и очень добр как к братии, так и к гостям обители.

— Отрадно это слышать.

Отвар согрел их, а сумеречное небо над головами очистилось от облаков, открыв их взорам огромную восходящую луну.

— Хранитель Ясень, мне досаждает один вопрос, касающийся веры.

— Что же вам докучает, сир?

— Перед посвящением у меня не было положенного бдения перед святыми деревьями, горный король сказал мне, что я могу при случае отстоять положенное в любую другую ночь.

— Хмм… Как я слышал, вы и так не спали целую ночь, вызывая горного рыцаря на поединок?

— Его величество также указал мне на это.

— Он рассудил по праву короля. Он посажен на свой трон Богом и может обходить некоторые… тонкости обычаев благочестия.

— И как мне теперь быть?

— Выполнить свой долг и, если ваше благочестие столь велико, отстоять ночное бдение, когда для этого будет благоприятная возможность, и вы сочтете это уместным.

«Какой красивый слог у этого священника, неужели они все такие в своей обители?» — пронеслось в голове у юноши. До этого они с сиром Киханом частенько встречали сельских вертоградарей, но те порой даже читать не умели и знали все обряды наизусть, зачастую коверкая слова и неправильно ставя ударения.

— Хорошо. Так я и поступлю.

Ночь прошла тихо и без дождя. С рассветом они встали и, перекусив отправились дальше. Священник долго шептал утренние молитвы, покачиваясь на спине своего покорного мула. Когда он закончил, Пел обратился к нему:

— Позвольте мне, хранитель Ясень, задать вам праздный вопрос.

— Как изволите, сир. День в дороге лучше проходит за беседой, а разговоры о важных вещах хорошо бы перемежать с пустяковыми.

— Мудрые слова, хранитель. Ваши волосы имеют необыкновенный цвет, почему?

— Хе-хех, я думал, что вы спросите об этом гораздо раньше, но обходительности и учтивости вам не занимать. Наша обитель издавна использует в банных делах особый мыльный раствор из трав. Кожа после него будто шелковая, суставы молодятся, но имеет он один недостаток…

— Волосы?

— Так, мой сир. У чернявых незаметно почти, но, кто посветлее или седой, те начинают словно мхом да тиной обрастать.

— Это… необычно.

— Братья давно уже привыкли к этому, да и местным крестьянам удобно нас отличать, так и прозвали нас в Розовой Лощине – Зеленые братья.

Пел прикусил губу. Должно быть, что замковый вертоградарь Кипос рассказывал ему о знаменитых обителях и священных садах Птичьего королевства, но мальчику всегда были интересны истории о рыцарях и легенды о древних героях. Как он мог не запомнить целую общину зеленоволосых людей, уму не постижимо! Должно быть, отец был и прав, что все время шпынял его и называл бестолковым…

— Сир. — Мягкий голос священника вывел его из раздумий.

— Да?

— Впереди повозка.

Путники выехали из-за крутой дорожной петли, и тут выяснилось, что мало-помалу они догоняли небольшую крытую телегу, запряженную парой кобыл. Сзади не было видно, кто правит повозкой, но справа от нее ехал на темно-сером жеребце молодой мужчина. С его стороны шло странное высокое, немного надрывное бренчание. Пел быстро узнал его, именно так звучали незатейливые сельские гусли и лиры.

Когда они подъехали поближе, гусляр запел. Из-под его пальцев полилась тягучая и печальная мелодия, а сильный и высокий голос громко затянул:

Когда-то я в поход с тобой,

Могучий рыцарь мой,

Ходил и летом, и зимой,

И теплою весной.

Я гордо нес твой яркий стяг,

Отважно защищал.

Взамен просил один пустяк

И серебра не брал.

Пусти меня домой, милорд,

Когда листва падет,

И я приду к тебе, мой лорд,

Как только снег пойдет.

Мне сеять нужно, и пахать

И повидать жену.

Наставить сына, мать обнять,

Проверить целину,

А после я возьму копье

И, залатав свой щит,

Приду в твой замок, мой сеньор,

Чтобы тебе служить.

Пел были знакомы эти строки. Это была «Осенняя служба» — популярная в селах песня про ополченца. Они с сиром Киханом часто слышали ее, когда останавливались в деревнях и весях. Юноша помнил, что конец там был грустный, да и весь мотив был в тон к описанию нелегкой солдатской доли. К его удивлению из повозки звонким гулом отозвались несколько мужских голосов:

О-хо-хо-хо-хо-о-о!

Приду в твой замок, мой сеньор,

Чтобы тебе служить.

— Как вам мое пение, путники? — Всадник-гусляр заметил подъезжающих рыцаря и священника. Разглядев посох хранителя, он притормозил и спешился, — Благослови, хранитель! Я скромный торговец по имени Робин, всегда жертвую в сады Божьи листик-другой.

Ясень расплылся в приветливой улыбке и возложил на его голову руку со словами: «На все доброе и полезное, купец. Я хранитель Ясень».

Из-под ткани сзади повозки показалась лопоухая рыжая голова и тут же скрылась, после чего телега притормозила.

Пел рассмотрел торговца. Молодой черноволосый и кудрявый мужчина без бороды, но с темным синим отливом щетины. Лицо круглое и будто бы даже детское с ярким румянцем, но хитрый прищур серых глаз говорит об обратном, впрочем, как и щетина. Одет он в бордовое котарди – длинную до колена куртку с низко посаженным поясом. На голове же у Робина был капюшон с длинным «хвостом» - шаперон – черного цвета, а на кожаном пояске длинный кинжал простой работы.

Из телеги высыпало трое мужчин: рыжий подросток, которого до этого приметил Пел, зрелый пузатый лысый бородач с розовыми щеками и долговязый брюнет неясного возраста с жидкой бородкой и кривыми зубами. Они были одеты намного проще, в выцветшие шерстяные рубахи и плащи. Друг за другом, они подошли к Ясеню, и тот благословил каждого.

— Куда путь держишь, хранитель? Я с моими ребятами, — он представил каждого, — Цыпленком, Пигом и Занозой, везем сукно на восток. Авось продадим все в весях да замках по дороге, а там и затарим кой-какие припасы к зиме и встанем где-нибудь.

— Мы едем с благородным сиром Пеларием Сторком до перепутья, где наши пути разойдутся, — глаза всех четверых удивленно выпучились. Пел мало походил на рыцаря в своей старой, а теперь еще и дырявой кольчуге, щит его висел на спине, потому герб на нем они не могли разглядеть. Только сейчас Робин опустил взгляд на ноги юноши и ухмыльнулся, приметив новехонькие блестящие шпоры.

— Простите, что не признали, уважаемый сир! Мы слышали о вашем подвиге и выражаем свое глубокое восхищение! — Купец, широко ухмыляясь, сделал низкий поклон, при этом смотря Пелу в глаза, от этого и от неожиданной очередной похвалы юноша покраснел.

— Я исполняю свой долг… как и положено дворянину.

— Не составите ли вы нам компанию? Мы повернем в сторону Десяти Озер на том же перепутье, куда вы идете. Там стоит отменная харчевня, где можно отогреться, поесть и выспаться на нормальной постели.

— Что думаете, сир? — Спросил Ясень. По правде говоря, Пелу не очень хотелось ехать вместе с этими незнакомцами. Священник как-то сразу расположил его к себе своей ненавязчивой добротой, а с этими людьми он чувствовал внутреннее напряжение и неловкость, однако он понимал, что это довольно нелепые причины для отказа, да и большой группой на дороге проще и безопаснее.

— Думаю, что мы охотно примем ваше предложение, Робин. Если дело дойдет до схватки, вы и ваши люди можете положиться на мой меч, — он демонстративно хлопнул ладонью по рукояти клинка. «И откуда у меня столько смелости?» — Мысленно недоумевал он, — «Правду говорят, наверное, что шпоры делают из мальчика мужчину, но зазнаваться не стоит…»

Так и поехали они по влажной осенней дороге, теперь уже вшестером. Вокруг раскинулись рощи берез и молодые сосновые боры. После полудня они проехали пару полей с тыквами, где трудились местные крестьяне, собирая то, что поспело, а затем дорога завела их в небольшую деревеньку, куда, видимо, эти тыквы и поступали. Робин продал старейшине моток ткани, и их путь продолжился. Небольшие леса, овраги, холмы, поросшие березами, поля и маленькие хутора.

Пел вспомнил, как они с сиром Киханом еще совсем недавно также ехали по этой же дороге, но в противоположную сторону. К концу дня они должны доехать до очередной деревушки, такой же, как и любая другая в этих краях, но для Пела это было нечто памятное. Осень меняла очертания местности, и юноше было трудно сказать, под каким деревом они ночевали, когда ехали на войну. Иронично, что им придется заночевать в том же селении, где он побывал прежде. Перепутье, где-то тут, кажется, должен быть простенький постоялый двор. В прошлый раз они не стали тут ночевать, потому что спешили к полю битвы, а, может, и не спешили вовсе и просто проезжали через селение утром или днем, когда нужды в ночлеге нет. Теперь это казалось чем-то далеким, похожим на сон или на детские воспоминания.

Юноша подумал о своей семье. «Как там поживает малютка Цикония? Небось, уже вовсю учится петь и танцевать». Пел был пятым ребенком в семье, перед ним шли трое братьев и холодная печальная сестра Кассида. Цикония была самой младшей из всех, второй дочерью лорда Цикония и леди Нокты, а оттого, наверное, и самой любимой, ее даже назвали в честь отца. Угрюмый властитель замка Стег таял, словно могучая льдина под ярким солнцем, когда брал на руки «свое сокровище». «Надо будет попросить сестрицу спеть для меня рыцарскую балладу, когда я приеду домой» — Пел улыбнулся этой теплой мысли, но довольно быстро улыбка покинула его. Откровенно говоря, ехать в родовую обитель ему пока не хотелось. Отец, конечно, устроит пир в его честь, но это вряд ли будет также грандиозно, когда со шпорами вернулся старший брат Пела – Старкисс. Тот служил оруженосцем старшего сына их сюзерена лорда Иггела. Пелу тогда было одиннадцать лет, и после этого он больше не видел подобного торжества в их чертоге. Было шесть перемен блюд в честь шестерых детей лорда, мать надела алый даэдемский кружевной горжет на свои плечи, а их вассальные мелкие лорды и рыцари громко провозглашали здравницы в честь сира Старкисса Сторка.

Теперь он тоже рыцарь. Сир Пеларий Сторк. Неожиданно для себя он понял, что хочет сам заработать себе на доспехи. «С домом можно пока повременить, тем более, что меня ждет неотложное дело, а после я должен принести присягу королю». Впрочем, если война затянется, то Пел сможет встретить отца и братьев и в королевском лагере. Может, оно так было бы даже лучше.

Уже смеркалось, когда они расположились под крышей гостевой избы. Купец кинул грош хозяину и сыграл на лире веселую незатейливую мелодию, чем вызвал громкий хохот его большой дородной жены.

Ясень благословил хозяев и их многочисленных деток, после чего отошел во двор помолиться на свежем воздухе.

Не будь здесь перекрестка, никто и никогда бы не задумался о том, чтобы сделать отдельное здание для приема путников. Конечно, гостиницы и корчмы при городах были больше и богаче, но для этих краев было удачей, что кто-то решился таким вот образом зарабатывать себе на хлеб. Большой длинный и широкий сруб, внутри которого были устроены лежаки на полу и даже деревянные полати возле стен. Сейчас здесь никого больше не было, и можно было расположиться, как угодно.

Пел точил меч, сидя на деревянной табуретке, которую ему, как дворянину, любезно предложил ее владелец — статный светлобородый мужчина по имени Солом. Сейчас с ним о чем-то толковал с Робин, а его ребята остались в повозке – сторожить купеческое добро и пить эль, который для них раздобыл их начальник.

— Страшен был тот рыцарь, что ваша милость зарубили? — Солом вышел по своим делам, и торговец переключился на Пела. Юноша переборол стеснение. Такое внимание для него ощущалось даже немного приятно.

— Не страшнее своего меча, и я не зарубил его. Сир Орос Гур жив, я ранил его чуть ниже левого плеча.

— Вот оно как. Я слышал, будто вы ему голову снесли, и та покатилась по лагерю горцев, извергая на каждой кочке проклятия в ваш адрес.

— Прошло только несколько дней, а про наш поединок уже хотят небылицы, — Пела позабавил рассказ Робина. Не каждый день о тебе что-то сочиняют.

— Поверьте, сир, к новолунию их число только удвоится. Рассказ о вас обгонит вашу лошадь и дойдет до самого края Севера.

— Он уже обогнал меня. Вы же как-то узнали об этом, хотя это мы с хранителем нагнали вас, а в королевском лагере я не задерживался.

— Слухи быстрее самых быстрых коней, сир.

— Вот бы поменять их местами и ехать верхом на небылицах и россказнях? — Улыбнулся юноша, — тогда бы мы поспевали всюду, а лошадей бы берегли для пахоты и войны.

— Ха-ха-ха, был бы в байках такой толк, я бы не занимался сукном, сир.

Они оба рассмеялись. Тревоги немного отступили от Пела. Может, стоит подружиться с этим человеком? Кто знает, вдруг однажды такое знакомство ему в чем-то поможет. Впрочем, юный рыцарь никогда ничего не делал из чисто корыстных побуждений. Робин был веселым и учтивым, а это сулило приятную беседу.

— Не разжиться ли нам с вами элем, я бы с большой охотой расспросил вас о замках и весях, где вы торговали, а также о тех людях, которых вы там встречали. — Пел сам порадовался заправскому тону, с которым он произнес эти слова. «Древо, видели бы меня сейчас братья!». Он пока еще не решил, кому из песенных и легендарных рыцарей он будет подражать и каким ему быть: веселым, крикливым и воинственным или скромным, благочестивым и молчаливым? Время покажет…

— Эль у меня всегда найдется, ваша милость! — Робин достал из одной из своих сумок бурдюк с какой-то жидкостью, — Мне хотелось бы предложить вам вино, сир Пеларий, но у меня не было случая им разжиться, да и нечасто приходится ехать вместе с рыцарем.

— Ничего, — юноша невинно улыбнулся, — я привык к элю, путешествуя со своим наставником сиром Киханом. Вам что-нибудь известно о нем?

— Рыцарь Мельница, так его называют. Я, как и все в окрестностях Двух холмов, знаю, что он отважно погиб, но среди простого народа он был знаком многим, мне в том числе.

— В самом деле? — Для Пела было не в новинку видеть, как сира Кихана приветствовали разные люди по всему королевству: от некоторых лордов и до крестьянских детишек, но теперь такая память о нем значит для юноши намного больше, чем раньше.

— Да, сир. Я только приобрел повозку той весной года три назад, закупился тыквенной наливкой у одного человека и поехал по соседним деревням, торговать выпивкой. Сир Мельница меня дважды спас в Вересковом доле. Сначала меня хотел побить трактирщик и его подпевалы, дескать я им мутную воду продаю, потом этот толстяк пошел за стражей, а та принялась допытываться, уплатил ли я все нужные подати. Оба раза за меня вступился сир Кихан, за что ему честь и хвала, и да посеет он добрые семена! — Робин поднял глиняную чарку.

— Да будет так! — Пел поддержал тост. — Чем кончилась та история?

— Дело почти дошло до кровопролития, но местные не стали наживать себе проблем схваткой с рыцарем. Все разрешилось миром, а я отблагодарил сира заработанным мною серебром.

— Сир Кихан часто попадал в какие-то интересные истории.

— Должно быть было увлекательно служить ему?

— Не то слово. Наверное, стоило бы однажды записать наши маленькие приключения, чтобы память о сире жила дальше, — Пел был навеселе. Эль расслаблял его тело, а приятная беседа – душу. Впервые за долгое время с ним обращались по статусу. Конечно, он два года провел в разъездах по городам, селам, весям и замкам, но в то время все внимание окружающих людей было направлено на сира Кихана. Теперь же Пел стал самостоятельной фигурой, теперь он рыцарь… До этого вечера юноша переживал, что взял на себя непосильную ношу, но теперь думал, что быть рыцарем – дело довольно увлекательное и приятное и даже очень здорово, что ему не пришлось ходить в оруженосцах еще несколько лет. Наверное, вернись он сейчас в родное гнездо, к нему бы уже стали прислушиваться, братья с радостью взяли бы его на охоту, а отец… его образ по-прежнему то ли пугал, то ли вызывал чувство обиды. «Ничего. Я ношу шпоры лишь несколько дней. К этому надо привыкнуть…».

— Хорошая мысль, сир! А что же его родня, неужто некому хранить эту память, кроме вас?

— О его семье я не знаю почти ничего. Собственно говоря, я и держу путь в усадьбу Миллей, родной дом сира Кихана, дабы вернуть его доспехи, меч и трофейное знамя туда, где он родился.

— Какая благородная цель, сир! Да поможет вам Бог в этом важном деле! — Робин воздел новую чарку с элем, — за сира Пелария Сторка и его преданность!

На мгновение захмелевшему Пелу показалось, что он вновь оказался в шатре напротив сира Лэгга. Тогда они также обсуждали сира Кихана и его, Пела, преданность.

В дом со двора вернулся хранитель Ясень. Купец любезно предложил ему эля.

— Разве что немного. Я редко вкушаю что-то пьянящее.

— Таковы ваши обеты? — Захмелевший Пел дал волю своему любопытству.

— О, нет, сир. Напротив, хе-хех, в нашей обители мы делаем чудное розовое вино, очень сладкое на вкус. Боюсь, что я так пристрастился к нему, что не смогу пить что-то другое, да не сочтете вы меня гордецом.

— Привычки правят нами вечно… — словно ритор протянул Робин.

— Однако жизнь наша конечна. — Закончил афоризм Пел и удивленно спросил, — Вы грамотны?

— Что вы, сир, — купец ухмыльнулся, сжав добела пальцы на темно-красной поверхности своей чашки, — я немного могу читать и что-то даже, возможно смогу написать, но лучше всего, как и положено торговому человеку, я веду счет. Эти слова я услышал от одного вертоградаря – они-то народ грамотный.

— Спасибо вам на добром слове, хех, — Ясень улыбнулся своей теплой улыбкой.

— Чтобы делал простой люд без ваших молитв и проповедей, святой хранитель! — Робин поднял новую чарку.

— Должно быть тогда поселянам пришлось бы сочинить свои гимны и литании, хе-хе. — Священник разжился горячей водой с очага и по привычке заварил свои любимые травы в большой чаше.

— Жаль, что некому было бы их записать, — Пел отставил эль и тоже приложился к незатейливому чаю. Горячий и душистый напиток после пьянящей влаги хорошо прогревал, и юноше казалось, будто от него он еще сильнее хмелеет. Впрочем, наверное, так оно и было, — Иной раз удивляешься простой, но крепкой и незатейливой крестьянской вере. Порой, конечно, в глухих деревнях родится что-то расходящееся с учением хранителей, но в целом как было бы здорово, если бы какой-то одаренный книгочей объехал все земли птичьей короны и записал все народные поверья и сказания.

— Ваша правда, сир, — сейчас при свете лучины было хорошо заметно, что Ясень вообще-то старик. Может, это так падает тень от маленького огонька, а может, пожилого жреца так расслабил непринужденный разговор, — Так уж водится, что свой дом мало кто описывает. Многим это кажется занятием скучным и неблагодарным, что отчасти, наверное, даже правдиво. В подвалах нашей обители хранятся записи путешественников из Даэдема и далекой Камерии.

— И что они пишут, эволар элирис? — Пелу на секунду захотелось показать, что его учил грамоте замковый вертоградарь, потому он обратился к Ясеню по-даэдемски. «Эволар элирис» на оригинальном языке священного писания значит «святой хранитель». Оба обращения были общеупотребительными, однако по-даэдемски разговаривала только знать, духовенство и образованные горожане. Священник немного улыбнулся, услышав южные слова и кротко ответил:

— Они находят наш край весьма… притягательным. Многие отмечают, что он не так суров, как Север, но при этом обладает всеми его природными достоинствами, кроме, разве что, огромных деревьев. При этом наша страна теплее западных королевств, и наши почвы более благоприятны для земледелия.

— Вот бы побывать на Севере… — В голосе Пела так и звучало мечтательное воодушевление.

— Мрачные темные леса, населенные дикарями людоедами и холодные дождливые клочки полей, управляемые жестокими лордами. — Внезапный презрительный тон купца развеял наивную пелену юноши.

— Вы там бывали, Робин?

— Я… мы торговали там. Местные не любят чужаков, и тут я хоть в чем-то могу понять их. Когда живешь в таком холодном месте, сам поневоле становишься ледышкой.

— Позволю себе оспорить вас, — мягко встрял Ясень, — там ненамного холоднее нашего. Земля там и правда победнее, но жестоких и угрюмых людей и у нас хватает, как, впрочем, и в любой стороне. Люди одинаковы. Как учил основатель нашей обители эволар Лист: Все мы от Плода вышли и от Плода вкушаем, и нет различия внешнего, ибо гниет плод прежде изнутри, и лишь потом видна порча на поверхности его.

— Неграмотная я голова, святой хранитель. Правда ваша. Раз уж мудрые мужи древности так глаголят, то я не буду с ним спорить. — Робин смазливо улыбнулся и отпил эля.

— Вы не могли этого знать, но на то я и поставлен Богом на свое служение, чтобы знать и распространять мудрость Божию. — Примирительно произнес священник.

— Вы прекрасно несете свою службу, хранитель Ясень. — Робин глубоко вздохнул и налил вторую чарку с элем. — Предлагаю выпить последний раз за Божьи Сады и их хранителей! Только чур вы тоже выпьете, сир!

— Что ж… охотно! За вашу обитель, Ясень, и за вашу службу! — Пел отпил немного, но увидел, что купец весело смотрит на него исподлобья, допивая до дна свою чашу, решил не отставать. Не сплоховать же ему сейчас?

Юноша утер пивные усы рукавом, а торговец сукном заботливо предложил ему еще свежего горячего травяного чая, на что Пел с радостью согласился.

— Мой сир, святой хранитель. — Робин в несколько забавной манере сделал пару небольших поклонов. — Я пойду спать в телегу и желаю вам доброго сна под этой гостеприимной крышей.

Пел, Ясень и Солом – хозяин избы, что к тому времени вернулся – улеглись по углам на широких полатях. Недопитый эль был оставлен главе дома, наточенный меч занял место под правой рукой рыцаря, а маленький ножик под левой – два года путешествий с сиром Киханом пусть и не до конца победили детскую наивность Пелария, но хотя бы научили его частичной осторожности и предусмотрительности.

Последний раз юноша так напивался в прошлом году, и это тоже было в крестьянском доме. В тот раз сир Кихан спас пастушка от волков, и парнишка в благодарность накрыл им стол. По правде сказать, выпил Пел в тот вечер намного больше, чем сейчас. Правда тогда все было спокойнее, шпоры маячили где-то далеко-далеко, а сир Кихан был еще жив и вовсе не собирался умирать.

«И все же… гожусь ли я в рыцари? Мне безусловно приятна такая ко мне Божья милость, но… Я должен еще несколько лет подавать оружие и чистить доспехи, мне еще многому надо научиться… Получится ли у меня? А что скажет отец? Каким будет его лицо, когда он узнает о том, что я теперь рыцарь? Он будет гордиться или опять вспомнит тот скверный случай?».

В голове все кружилось от эля, мир буквально вращался и мысли вертелись вместе с ним, сменяя одна другую. Неясно от головокружения или от волнительных рассуждений, но юношу тошнило. Промучившись добрый час, он и не заметил, как уснул.

Всю ночь Пеларий то просыпался, то засыпал обратно, в такие моменты для него не было разницы между сном и явью. Ему виделось что-то такое же рваное и непостоянное. То он ехал по мокрой дороге рядом с мулом Ясеня, то вновь оказывался перед копьями, освещенными лунным светом. Он танцевал в великом чертоге Стега со своей матерью и сестрами, его отец все время хмурился и сердито смотрел на него своими серыми глазами, а их замковый вертоградарь сказал, что выйдет на ночную молитву. Он лежал где-то впотьмах, и какие-то мужики что-то все время обсуждали, громко шепча. Потом он будто оказался на одном из гобеленов, что висели на внутренних стенах замка. Рыцарь шел среди диковинных деревьев позади Сторка – основателя их рода. У мужчины были грубые рубленые черты лица и большая светлая борода, но и это все казалось размытым и нечетким, может быть потому что Пелу все это снилось, а может из-за того, что гобелен был вышит в те времена, когда точность картины была не в почете. Сторк обернулся, гремя тяжелой стальной чешуей, его широкие усы разошлись в улыбке: «Тебя не должно быть здесь, парень». Они двигались в огромной реке из людей, облаченных в вареную кожу, ватники и кольчуги. Человеческому потоку не было видно конца, а деревья вокруг походили на громадные крепостные башни. Далеко впереди протрубил рог, и из-за деревьев посыпались рыцари в цветах Горного трона. Пела окружило пятеро копейщиков, а сам он оказался верхом на чужой лошади и в старых помятых латах. Он пронзил кого-то копьем и неистово махал мечом из стороны в сторону. Лошадь под ним безмолвно провалилась, укрытую железом грудь пробило арбалетным болтом, вокруг была темнота, все кружилось, а откуда-то издалека слышался топот копыт и какие-то крики. Чья-то облаченная в железо рука подняла Пела. Это оказался Бергмонс, все вмиг посветлело, и они неведомым образом перенеслись в лагерь горцев. Пел вновь стоял, преклонив колено, а Горный король громоподобно воззвал к нему: «Восстань, Пеларий!» - и юноша поднялся, «Ты не рыцарь» - промолвил монарх, и его лицо моментально преобразилось в угрюмое выражение властителя Стега – его отца. «Восстань! Вставай! Подымайся!» - слова звенели, словно удары молота о наковальню, сотрясая весь его мир. Пел распахнул глаза. Вся спина была мокрой от пота, а во рту стояла невыносимая сухость. В хижине горела небольшой огонек, рядом с постелью юноши стояло трое мужчин, один из которых тряс его за плечи.

— Вставай, подымайся, скотина! — Лица в полумраке не было видно, но человека выделял запах лука, который становился тем сильнее, чем громче тот восклицал.

— Что тут происходил? — Рука нащупала меч, но тут же была припечатана к стене широкой мозолистой ладонью.

— Где твои товарищи? — Голос принадлежал упитанному бритому человеку, который стоял позади двух высоких бородачей.

— Кто вы? Пустите! Я рыцарь! — Как ни странно Пел не ощутил испуга, его скорее возмутило такое неуважительное обращение.

— А я тогда виночерпий его величества! — Громко захохотал третий мужчина. Пел заметил в его руке кинжал, в то время как у того, кто схватил его руку оружие было на поясе. Оба были облачены в ватники, и шанс у Пелария был только один, правда оставался еще толстяк, который тоже мог что-нибудь выкинуть…

— Не желает ли сир сладкого Метагийского? — Свободная левая рука любителя лука сжалась в кулак и полетела Пелу в живот, выбив весь воздух из груди юноши. В следующее мгновение рыцарь пнул своего обидчика, попав тому в лицо. Левая ладонь нашарила заветный нож, и Пел накинулся на первого мужчину, ухватившись за его густую черную бороду.

— Не подходите ко мне! — Маленькое лезвие едва коснулось шеи мужика, и тот поспешно сделал шаг назад. Правая рука Пелария оказалась свободной, и он быстро взялся за свой меч.

Рыцарь соскочил на пол, отбросив нож и держа полуторный клинок перед собой. Двое бородачей переглянулись. Тот, что держал Пела, широко ухмыляясь, достал кинжал:

— Поиграть хочешь, мальчишка? — Мужчины немного разошлись, чтобы зажать Пела с двух сторон, но он предугадал такой ход событий и сделал несколько широких взмахов полуторником. Его соперники отступили. Длина меча позволяла держать их на расстоянии, в то время как они не могли ничего предпринять, так как имели более короткое оружие.

«Поединок сродни переходу по бревну. И то, и другое длится до первой ошибки участника» — Всплыли в голове Пела слова сира Кихана. Тот бойцом был сносным, а иногда даже выдавал какие-то полезные мудрые советы. Юноша прекрасно понимал, что двое мужчин будут всячески пытаться вывести его на какую-то оплошность. Один будет отвлекать внимание, а второй сблизиться и закончит дело. Так или иначе… Он Пеларий из дома Сторков, если кто-то и намерен его одолеть, то должен уплатить за это большую цену.

— Заканчивайте с ним поскорее. Мне надо еще товар пересчитать, оттого, насколько много уцелело, зависит ваше жалование!

— Конечно-конечно! Мы быстро! Редко встречаешь среди грабителей кого-то из благородных.

— Я не грабитель! — они вновь собрались взять его в клещи, отвлекая разговором. Благо, в Стеге Пел много раз получал синяки схожим образом, потому сейчас внимательно следил за каждым движением врага.

— Все вы так щебечите, когда вас прижмут к стенке, — процедил мужчина с луковым ароматом и сделал наскок слева. Пел снова сделал несколько взмахов, заставив своих соперников отступить, и немного опустил меч.

— Уберите клинки и дайте ответ о ваших намерениях. Я не хочу сквернить этот дом пролитием крови – это было бы черной неблагодарностью за гостеприимство, которое было мне здесь оказано.

— Не боись. После тебя мы займемся хозяином этой халупы. Он заплатит за свое покровительство разбойникам…

Новый выпад справа и очередная попытка обойти Пела сзади. Юноше это все порядком надоело, и он решился на второй отчаянный шаг за это короткое время с момента его пробуждения.

Резкими взмахами он заставил отскочить наседавших на него мужчин, затем, воспользовавшись мгновением их заминки, рванул к толстяку, что благоразумно стоял на противоположной стороне комнаты. Краем глаз он заметил, как его соперники устремились за ним. Что-то со скрежетом скользнуло по бедру.

— А-а-а-а-а! — Бритое пухлое лицо исказилось в ужасе.

— Я не причиню вам вреда, если вы отзовете своих спутников, — Пел приставил меч к массивной шее.

— Конечно, конечно! Прекратите, болваны! Сейчас же!

Мужчины остановились. Один из них сплюнул.

— Ну, и что теперь, малец? Чего хочешь?

— Я хочу, чтобы мне разъяснили, что все это значит? — Только сейчас Пел заметил, что сердце в груди колотится, как бешенное, а правое бедро зажгло яркой и пульсирующей болью.

— Я купец Гирит из Шиповника. Везу… вернее вез сукно из Дубовых холмов в Горный Предел. Несколько дней назад, недалеко от Змеиного вертепа, лихие люди угнали мою повозку. Эти скоты прикинулись музыкантами и опоили вот этих болванов… да и меня самого. У меня особая любовь к меду, знаете ли.

— Говорю ж тебе, они гадость какую-то подмешали туда. Не может меня с медовухи так разобрать… или ворожба какая… — произнес тот из «болванов», что любил лук.

— Да заткнись ты… Вот какую службу вы мне сослужили, дуралеи! — Гирит с грустью посмотрел на меч, приставленный к горлу, — Лучок все же ж прав. Видать, опоили они нас бурдой какой-то, потому как мы после их «угощения» не просто уснули, а потом весь следующий день из нужника не вылазили.

— Не повезло вам… — Пел осознал, что его тоже кто-то мог также запросто опоить.

— Не то слово. Потом с опозданием пустились в погоню, и только сейчас нагнали.

— Чем вы докажете, что это ваше сукно?

— Хе-хе, хотя бы тем, что эти лихоимцы сбежали, как только мы подъехали к повозке, а вот чем ты докажешь свое рыцарство?

— Разве не достанет вам шпор, пояса, меча и честного слова?

Купец и его спутники расхохотались.

— Э, нет. Как-то ты больно юн, да и, если бы и был рыцарем, то дела это не изменит. К лихому народу примыкают люди самого разного происхождения. — Гирит печально вздохнул, — говори, что ты хочешь, и я тебя отпущу. На улице еще два моих человека сторожат телегу, так что советую взять с меня серебро и валить куда подальше.

Пел переварил услышанное. Нога болела все сильней, но он не смотрел вниз. «Крона Всемогущая, ну я и дурак…». Он отвел клинок от купца, на что тот удивленно выпучил глаза.

— Я оказался также обманут, как и вы. Мы ехали вместе со священником и встретили повозку. Их было четверо. Главный назвался Робином. У него хорошие одежда и выговор. У меня и в мыслях не было, что это грабитель. Прошу простить меня, за то, что угрожал вам. Правоту моих слов может подтвердить святой хранитель, что был со мной в этом доме. Ясень из Зеленой братии в Розовой Лощине.

Гирит вытаращил глаза сильнее прежнего:

— Ясень? Хранитель Ясень? Он здесь?

— Да. Он возвращается в обитель, а мой путь лежит севернее.

— Где же он?

— Не знаю. Мы заночевали в этом доме, но сейчас его нет здесь.

— Может, он все это придумал? — Лучок сделал шаг к Пеларию.

Рука вновь сжала меч. «Поговорить не удалось». К общему удивлению, снаружи послышались голоса, дверь в избу приоткрылась, из полумрака выглянула овальная голова с жидкой бороденкой и произнесла:

— Гирит, там это… хранитель. Просит пустить. Говорит, что знает тебя.

— Давай! — Почти радостно воскликнул купец.

На пороге показался взволнованный Ясень. Гирит устремился к нему и заключил священника в объятия.

— Ясень, мой милый святой хранитель!

— Я хранитель святых древ, друг мой, — старик расплылся в улыбке, заметив Пелария — вижу, что не опоздал. Я вышел на ночную молитву на окраину деревни, а, когда вернулся, обнаружил твоих ребят в повозке.

— У меня угнали телегу, мы нагнали злодеев только сейчас. Приняли этого парня за одного из них.

— О, нет, Гирит. Произошло большое недоразумение. Это сир Пеларий Сторк, мы с ним временно стали попутчиками. Могу тебе поручиться, что он говорил тебе правду.

В глазах купца появился испуг, а бородачи, прежде напавшие на Пела, и вовсе рухнули на колени и завопили:

— Прости нас, сир! Мы всего лишь наемники, не хотели тебя убивать, не знали, что ты рыцарь!

— Простите меня, сир Пеларий! — Купец, раскорячившись, приклонил колени, — Позвольте мне как-то загладить это недоразумение?

— Не стоит. На вашем месте я бы тоже принял себя за разбойника. С меня довольно будет хорошего завтрака и того, что ваше имущество не пострадало.

— Конечно-конечно, добрый сир! Вы так великодушны!

Гирит представил Пелу и Ясеню своих наймитов: уже знакомые юноше Лучок и Лан, а также долговязый Тинн с черной жиденькой бородкой. Был еще широкоплечий Колотун, который остался охранять отвоеванное назад добро. Хранитель перевязал рыцарю бедро, на котором остался небольшой, но обильно кровоточащий порез от кинжала Лана. Вскоре вернулся перепуганный хозяин дома. Солом с семейством сбежали к соседям, как только услышали топот всадников среди ночи. Никто не винил его, ибо что может сделать простой мужик против нескольких вооруженных людей?

Выпив травяного отвара, Пел отправился во двор, чтобы проверить свою верную кобылу. Солнце уже всходило над миром, деревня помаленьку просыпалась, хоть многие ее жители, скорее всего уже дано бодрствовали, разбуженные ночной потасовкой. Колотун, стоя у телеги с большим топором, болтал о чем-то с девушками, что пошли по воду. Наверное, хвастал, как они прогнали разбойников. Пел улыбнулся. Крылышко он оставил на задах двора под небольшим навесом подле крестьянской коровы. «Надеюсь, что они поладили». В ноге неприятно щипало, но юноша знал, что боль тем легче, чем меньше о ней думаешь, потому не придавал этим ощущениям значения.

Кобыла почему-то была сердитой, громко фыркала и била копытом. Пел погладил ее, успокоил ласковыми словами, но вдруг в его голову закралась мысль проверить свою поклажу.

Доспехи были на месте. Не было меча и шлема сира Кихана.

— Нет… О, Ветви Древесные! Я просто дурак с прогнившим рассудком!

Всего раз в жизни Пелу было также досадно, как сейчас. Хотя… в тот раз было гораздо хуже. Доспехи и клинок наставника, которые он получил чудом, были частично утеряны им по глупости. Юноше захотелось тотчас умереть, чтобы его позор прекратился. Может, солнце услышит его желание и раскалится до такой силы, что испепелит несчастного рыцаря? Или поднимется ледяной ветер, который заморозит в нем все живое? К счастью, стихии оставались глухими к его стыду.

Как назло, заморосил дождь, который своей противной неторопливостью вовсе ничем не походил на смертоносную силу природы. «Боже, избавь меня от позора! Я непомерно сглупил!». Юноша с силой ударил кулаком по бревну и поковылял обратно в избу, не дожидаясь усиления непогоды.

Купец угостил Пелария пивом из своих закромов, сочувствуя утрате рыцаря. Ясень отошел помолиться о пропаже к ближайшим плодовым деревьям. Даже наемники по-своему загрустили. Лучок предложил спалить всю деревню, потому как на пепелище железные шлем и меч найти проще. Кто-то говорил про пытки, а Колотун советовал найти утешение в девичьих объятиях, но Пел отмел все эти варианты. Он был мягче своего отца по части наказаний. Лорд Циконий сжег бы все дотла, а обгоревшие трупы велел обмазать смолой и повесить в назидание всей округе. Батюшка юного рыцаря был добр с тем, кто был ему верен, но с врагами жесток.

Было обидно, что так случилось, но крестьяне в этом не виноваты. Разбойники скорее всего уже где-то далеко. Робин поет какую-нибудь застольную песню о том, как простолюдин обхитрил дворянина, а его подельники подпевают ему и, мерзко хохоча, по очереди надевают шлем, которого они не заслуживают. Если бы у Пела украли что-то из его вещей, это было бы половиной беды, но речь шла о чести. В конце концов, он уехал с войны ради этого дела.

К концу дня Гирит объявил, что утром поедет своей дорогой. Товар он вернул, а воры могут быть где угодно в этой местности. Конечно, можно было поехать к местному лорду и попросить правосудия, но это требует времени, а у купцов оно ценится высоко.

— Заезжайте к нам в Шиповник, сир. — Торговец любезно налил рыцарю чашу пива. — Спросите на рыночной площади про Гирита Лабба, и вам укажут мой дом. Кое-где у меня припасено южное винцо, и я буду искренне рад вас им угостить.

— Благодарю вас за приглашение. Жаль, что сейчас наши пути расходятся. Насколько я знаю, мне как раз придется ехать через вашу родину.

— В таком случае я напишу бумагу для управляющего, чтобы вас подобающим образом приняли и расположили. Если изволите обратной дорогой снова ехать через Лощину, то прошу вас также не обойти мой дом стороной. Даст Бог, я к тому времени вернусь в город.

— Я вам крайне признателен за вашу любезность. Позвольте спросить. Если вы бывали в Дубовых холмах, не доводилось ли вам заезжать в Стег? Замок моей семьи находится от поместья Домброузов в нескольких днях пути.

— Сожалею, сир, но на вашей родине я не бывал. Эта история с сукном – своего рода авантюра. До этого я торговал только в Лощине и не отправлялся за ее пределы.

— Не могу сказать, как скоро я буду снова в семейных чертогах, но я поручусь перед моим лордом отцом, чтобы вас хорошо принимали в замке, если вы пожелаете торговать и в нашей стороне.

— Вы оказывает мне великую милость, сир!

— Как и вы мне. — Пел кивнул Гириту и поднял чарку с пивом. — Доброго вам пути.

— Как и вам, сир!

Ночь прошла спокойно. Разрез на ноге уже не так досаждал, благодаря припаркам Ясеня, а Соломова жена вместе с дочками подростками напекла вкусных лепешек. Деревня пробуждалась и оживала своими будничными сельскими делами. Урожай уже был убран, и каждый день был, хоть немного, но холоднее.

Купец долго прособирался и отправился в путь, когда солнце вышло в зенит. Он что-то успел продать зажиточным мужикам из числа местных, и те вышли проводить его. Колотун улыбался тем же девицам, что вчера слушали его истории, правда на сей раз те были без деревянных ведер и коромысел, зато с сыром, завернутым в ткань, яблоками и кувшином молока в руках. Девушки иногда смотрели и на Пела, что-то шепча друг другу и хихикая, чем приводили юношу в большое смущение.

Рыцарь распрощался с торговцем, предупредив, что на Горный Предел – оплот на границе с Горным королевством – могут вскоре обрушиться свирепые подданные Белого утеса. Гирит отмахнулся от опасений Пелария тем, что никто в здравом уме не станет штурмовать Предел.

«Представьте, сир, что Горные долины – это полость кувшина. У всякого кувшина есть горлышко, которое запечатывают воском или глиной. Не припомню случая, чтобы таковые печати ломались изнутри. Их вскрывают всегда с обратной стороны. Горный Предел и есть эта самая печать в горле кувшина. Только безумец пойдет там на приступ, а я, как человек благоразумный, намерен там торговать».

Что ж, на то была воля продавца сукна. Когда его повозка скрылась за соломенными крышами, Пел вновь погрузился в уныние, только теперь уже он в одиночестве сидел во дворе и чистил свой клинок. Вместе с Гиритом уехало и неплохое по местным меркам пиво, отчего было вдвойне грустней.

«Видимо, мне стоит наесться дурных плодов и помереть здесь в глуши, чтобы мой позор не открылся остальному миру» — Пел слышал в детстве историю про одного рыцаря, который покончил с собой таким образом, вручив свою жизнь в руки Бога. Правда, больше эту байку юноша нигде не встречал, да и сам не спешил спрашивать о ней, вдруг это так… пустая болтовня.

«Или лучше воротиться в королевский лагерь и дождаться битвы?». Это было лучше смерти от порченого урожая. Тем более, что умирать на войне вовсе необязательно. Ему очень даже может повезти, и он сумеет не просто выжить в бою, но и как-то отличиться… С другой стороны, он и так уже выделился как мог. Бог дал ему шанс и успех, и теперь обратной дороги нет. «Только вперед. Во имя чести и долга… но как?».

— Не хотите завтра поехать, сир? — Во двор с улицы вошел Ясень. После теплых прощаний с купцом, вертоградарь осматривал деревенские плодовые посадки по просьбе старосты, — Наши пути теперь расходятся, мне надо двигаться западной дорогой, а вам северной. Благодарю вас за компанию. Мне было приятно сопровождение прославленного и благородного воина.

— Если вы не против, святой хранитель, то я бы желал отправиться прямо сейчас. Как-то мы задержались здесь… «Куда-то подальше отсюда. Ненавижу это место»

— Ох… Скоро стемнеет, мой сир. Дело, конечно, ваше, но, может, лучше поспать дома, пока есть такая возможность? Ночи становятся все холоднее.

— Простите, но я не вынесу ни единой ночи в селении, где меня обокрали, да еще и таким подлым способом. А ведь я ему поверил… «Прогнивший насквозь человек. Вор и лжец! Ну попадись мне, гниль, я подвешу твой труп на таком безжизненном пустыре, где он даже мухам будет безразличен!».

— Как и я, мой сир. Понимаю вашу обиду. Бог несомненно покарает этих червивых людей, и телеса их не пустят добрых ростков. — Священник положил широкую морщинистую ладонь ему на плечо.

— Я хочу сам их покарать. Даровать им рыцарское возмездие и божественную справедливость! — Он добела сжал пальцы на рукояти меча, слегка удивившись собственному рвению, а Ясень печально покачал головой.

— Мой сир, вами сейчас владеет естественное желание отомстить, восстановить свою честь. Я хорошо понимаю вас…

— Что вы можете понимать в рыцарской чести?! — Юноша неожиданно для себя воскликнул немного дребезжащим голосом.

— Кое-что понимаю, сир. — К удивлению Пела вертоградарь оставался таким же спокойным и приветливым, — я простой хранитель священной рощи в нашей обители. Один из многих моих братьев, что трудятся там денно и нощно. Возможно, в детские годы вам читали Книгу Древа, но я хорошо знаю, как слушают Святое Писание мальчишки. Им интереснее всего книга Освободителей. Про то, как благочестивые нотийские цари освободили угнетенных вертоградарей от ворийского ярма. Как и вы, я был мальчишкой. И мне читали… кхм… про походы и сражения, про богатырей и славных воинов. Теперь я старый человек, и мне ближе иные примеры Писания, нежели в юности. Если вы помните, то праведный Даэром сказал пылкому Эдеману, когда тот испросил у него благословения на бой:

«Многие из живущих на земле заслуживают смерти, а многие из тех, кто умер — жизни. Есть ли у тебя власть вдыхать жизнь в уста неживые? В силах ли приживить палец отрубленный, как ветвь отломанную к ветви живой? Не спеши тогда осуждать и на смерть».

— Моя праведность далека от праведности Даэрома, но я осмелюсь в подражание ему попросить вас не спешить осуждать кого-либо на смерть.

— Вы верно заметили, святой хранитель, что юные сердца подражают воинам! — Угрюмо ответил юноша. «Слышал бы твои речи мой отец!». Рыцарь в самом деле с детских лет слушал рассказы о воинственных царях древности, которых Бог благословил освободить священные сады Даэдема. «Чтобы те воины сказали сейчас о словах этого священника?».

— Прошу вас, сир! Не обагряйте свои ладони кровью. — Мозолистые пальцы вцепились в плечо Пела, — Я вижу, что вы добрый и честный человек. Ноша убийства тяжела, пусть это и будет тысячекратно справедливое убийство.

— Я рыцарь… Я рожден для войны, хранитель… — Юноша немного растерялся. «Что ты от меня хочешь, старик? Мне по Богом положено проливать кровь по долгу службы».

— И вы найдете свои сражения! Все это успеется, поверьте моему слову. Вы изведете свой разум мыслями о мести и справедливости. Неизвестно, где теперь эти лиходеи. В отличие от вас, это могут быть люди из местных, и окрестности им известны хорошо. Вы будете гоняться за ними, пока не отчаетесь либо погибните. Оставьте эти мысли, мой сир, прошу вас.

— О, листья и корни! К чему вы затеяли эту проповедь? Я ведь сказал, что желаю тотчас уехать, разве не ясно, что я не буду бегать за этими разбойниками по округе?

— Думаю, что вы захотите немного задержаться здесь, мой сир. — С загадочной печалью проговорил Ясень.

— Что вы имеете в виду?

— Я видел прореху на вашей кольчуге. Пару раз я проезжал через эту деревню и знаком с местным кузнецом. Сегодня я был у него и попросил вам помочь с починкой. Он живет на отшибе с восточной стороны.

— Это очень любезно и с вашей, и с его стороны, но мне до того противно здесь находиться, что я предпочту подлатать кольчугу в другом месте.

— Мне кажется, что вам стоит остаться. Сдается мне, что кузнец знает толк не только в кольчугах…

— Что вы имеете в виду?

— Спросите его про шлем. Он может что-то знать о нем.

Юноше казалось, что его сердце готово выскочить из груди. Слова священника зажгли в нем звезду надежды, и он помчался в сторону кузнечной хижины.

Чем-то это теперь напоминало сон или лихорадку. Пел невольно припомнил то, как напился третьего дня, и отметил сходство этих состояний. Ноги сами несли его к нужному дому – приземистому строению, из трубы которого густо валил дым, а изнутри доносились глухие удары молотка.

Дождь, начавшийся вчера, так и шел, из-за чего деревенская улица превратилась в изрытое копытами домашних животных грязное полотно с лужами.

Пел резво спешился с лошади и влетел в кузницу, едва не ударившись лбом о низкую верхнюю перекладину двери.

В жарком помещении над наковальней трудился небольшой, но жилистый мужичок с короткой клиновидной бороденкой.

— Сир! Рад вам послужить! — В деревне многие уже узнавали Пела в лицо, к тому же его сильно выдавала одежда и сложение – немного более крепкое, чем у местных мужиков, даже молодых. Пелу хотелось вскрикнуть то ли от радости, до ли от гнева, но он себя сдержал и решил сыграть по правилам, которые задал Ясень.

— Хранитель Ясень сообщил мне, что договорился о починке моей кольчуги.

— О! Это так! Добрый благородный сир, давайте ее сюда, а пока можете выпить чего-то горячего. — Кузнец присвистнул, — Эй, парень, не сиди без дела, согрей похлебку для сира и раздобудь где-нибудь хлеба!

Из-за перегородки выглянуло соломенное мальчишечье лицо и тут же скрылось, после чего оттуда послышалось глухое постукивание глиняной и деревянной посуды. Через какое-то время Пеларий ел простенькую, но питательную и горячую похлебку с куском лепешки, запивая все это немного скисшим элем.

Кузнец тем временем оглядел его кольчугу и принялся заделывать оставленную клинком сира Ороса прореху.

Довольно быстро все было сделано и мастер не отказал себе в том, чтобы также отведать немного пьянящей жидкости.

— Это ведь не все, сир? — Кузнец задумчиво смотрел в маленькое узенькое оконце. На улице, ко всеобщему удивлению, кончился дождь, а облака понемногу принялись лениво расползаться, пропуская к мокрой холодно земле тонкие лучи осеннего солнца. Стук капель прервался так внезапно, что несмотря на проглядывающийся свет, тишина ощущалась гнетущей и зловещей.

— Об это не мне говорить.

— Ладно… чего уж там. Парень! — Он вновь кликнул мальчика-подмастерье, — Сбегай на хутор к амбару.

— Пошто?

— Сам знаешь, или видишь, кому хлеба давал? — Кузнец кивком указал на Пела.

— А-а-а. Я мигом! — И мальчонка выбежал куда-то наружу. Пел неожиданно для себя осознал, что только что произошло.

— Так они здесь? — Медленно, с нажимом проговорил Пеларий.

— Вы не серчайте на нас, сир… добрый сир… Это ж местные, почитай, что свои, у кого братья там, у кого дядья, сыновья…

— Мне это не интересно. Где они сидят?

— Зачем вам это, добрый сир? Мальчонка сейчас вам принесет все крадёное и все, а эти лиходеи оболдуи убегут от вас и не догнать их вам.

— Их много, сир, они вас не пожалеют. Сколько таких рыцарей, забитых по лесам да по полям лежит, то лишь одному Богу ведомо…

— Я не о том тебя спросил! Они меня обманули и обокрали, а до того проделали все тоже самое с купцом. И куда только смотрит ваш лорд? Эта деревня плодит разбойников и никому из местных до этого нет дела!

— Вашмилость… Сир… добрый сир… Мы говорили им, чтоб прекращали, а все одно. Хотели правда завязать с этим поганым делом, да как заявился к нам этот Робин, так все и пуще прежнего.

— Он здесь?! — При упоминании злополучного разбойника Пел стиснул зубы.

— Так как же ж без него то… Он все и затеял, чего теперь таить.

— Ты понимаешь, что всех в деревне теперь можно вешать, после того как ты мне все это сказал?

— Конечно, понимаю, сир. Ясень сказал, что вы человек доброй воли.

— При чем тут святой хранитель?

— Так как же…

— Неужели… — Пел едва не осел на пол, — неужто Ясень заодно с вашими лиходеями?!

— О, нет, сир! Нет, ни за что и никогда. Он бы не стал, он святой, божий человек. Самый святой хранитель, которого свет видывал!

— Тогда, о чем ты говоришь? Как он связан с вами и вашими проклятыми делами?

— Сир, Ясень часто ездит здесь и за долгие годы успел понять, что и как устроено в нашем краю. Каждый раз он увещевает нас, чтобы мы оставили эти неправедные дела и перестали, но его никто и никогда не слушает. Одного лишь он успел добиться…

— И чего же?

— Чтобы деревенские воровали без смертоубийства.

— И что же… — Пеларий скрестил руки на груди, — его послушали?

— Представьте, добрый сир! Местные вместе с главарем так с ним условились давно уже и так было, пока не появился Робин. Не знаю, правда ли, но говорят, что тот настоящий лиходей и уже убил много народу.

— Почему я должен верить тебе?

— Вы, благородный сир… сами себе хозяин и вольны хоть верить, хоть не верить. — Кузнец устало вздохнул, — прошу вас, не горячитесь, мальчик принесет ваше добро, а деревенские соберут подарков, только не убивайте, прошу вас, добрый сир!

— Ну всё… Довольно! Как все запутано! С меня хватит этих речей о незаслуженном милосердии! Или ты мне говоришь, куда идти или гореть всей твоей деревне! — В тот миг юношей руководил больше гнев, нежели рассудок, но эти слова все же произвели должное впечатление на несчастного кузнеца.

Осунувшийся мужчина отворил дверь, и в нее тут же вбежал запыхавшийся мальчуган, в руках которого был тот самый старенький бацинет (тип средневекового шлема – прим. автора) с поломанным забралом – шлем сира Кихана.

— Кхе-кхе… Вот! — Парнишка пытался отдышаться, — отдали шлем, сперва не хотели, но Ро… Кхм… В общем настояли и тогда отдали.

— А что меч? — Спросил кузнец.

— А меч не стали давать. Говорят, мол с рыцаря и шлема хватит, а про меч пущай забудет. Вот! Фух! — Он выдохнул и пошел к ведру с водой, чтобы попить после бега.

— Кто говорит?! — Взревел Пел.

— Э… — Паренек посмотрел на кузнеца, и произнес после того, как тот удовлетворительно кивнул, — Робин, вашмилость. Робин сидит там в амбаре и говорит, какой вы дуралей… ой.

— Ну и дурень ты… — зашипел на подмастерье кузнец.

— Неважно. Веди меня на тот хутор да поживее! — Пелу сейчас нужно было только одно – возмездие.

Пел надел кольчугу и свой шлем, оставив бацинет погибшего наставника в кузнице, и побрел вслед за мальчишкой по грязной и сырой после дождя улице.

Облака к этому времени успели совсем рассеяться, и солнце было до того ярким, что даже становилось немного жарко. Маленькие птички щебетали и прыгали по кустам, дул приятный теплый ветерок, но рыцарь не замечал ничего из этого. Он должен вернуть меч, должен отомстить.

Из маленьких окон и из-за дверей на вооруженного юношу смотрели перепуганные крестьяне. Где-то юноша даже увидел милые лица тех девиц, что болтали с Колотуном, но теперь они смотрели на Пелария не с интересом, а со страхом. Все это тоже ускользало от его внимания. Его ноги чавкали по деревенской грязи, а рука лежала на рукояти верного меча.

«Направь длань мою на суд Твой, Боже Древесный!»

Хутор оказался за окраиной деревни с противоположной ее стороны. Тут было две маленькие хижины и немалый бревенчатый амбар, откуда доносились звуки смеха, радостные вопли, пение и… бренчание лиры.

— На это все. Дальше я сам, беги к своему мастеру. — Пел отпустил мальчишку и направился прямиком ко входу в дом. Паренек сделал вид, что уходит, а сам схоронился за кустом. Не каждый же день увидишь, как бьется настоящий рыцарь?

Юноша полагал, что ничто уже сегодня не сможет его удивить, и это оказалось большой, пусть и незначительной ошибкой. Подойдя к немного приоткрытой двери, он разглядел Робина и… Солома – хозяина гостевой избы, которые о чем-то говорили друг с другом. Из-за гомона окружавших их людей, слова было трудно разобрать, но что-то все же достигло его ушей:

— Почему не вернул рыцарю меч? — Солом говорил гневно и одновременно взволнованно.

— Это моя законная добыча. Парень растяпа. Ему повезло, будучи мальчишкой, получить шпоры, и он поверил, будто они оградят его ото всех бед. Видал я таких… тю!

— А если он поедет к нашему лорду, и тот стражу пришлет? Ты об этом подумал? Они же сожгут все до тла, а нас забьют палками! Ты ведь сам из…

— Я понял тебя! — перебил его Робин, — На этот счет можешь не волноваться. Сейчас идет война. Наш лорд с королем. Тут два исхода. Либо он будет воевать на землях горцев, либо горцы придут сюда, и тогда нам можно будет грабить и тех, и тех, — разбойник улыбнулся, а его глаза заблестели.

— И все же я…

Пеларий не стал дожидаться конца их перепалки.

Когда он вошел в просторное (по местным меркам, конечно) помещение амбара, все, кто там находился, замерли. Вдоль стен вокруг сидело около десяти человек, а по середине с лирой в руках вальяжно расположился Робин, на чьем поясе красовался клинок сира Кихана. Солом тотчас отшатнулся от разбойника, будто тот был заражен чумой.

— Ты! — Пеларий поднял меч, — ты заплатишь за свои деяния!

— Поглядите-ка! Сам сир Пеларий из дома Сторков! — Робин достал меч из ножен, продолжая издевательским тоном выговаривать титул юноши, — сын Цикония, властителя Стега. Извините, сир, мои манеры, я не успел выучить полный ваш титул! — Словно кот, он, играючи, приблизился к Пелу.

Рыцарь атаковал первым. Стремительный удар должен был обрушиться на голову соперника, но тот принял клинок на гарду (перекрестье меча – прим. автора) и развернул свой клинок в сторону головы Пелария. Юноша едва успел отойти назад, меч врага просвистел возле его лица.

Теперь наступал Робин. Он сбил своей защитой задор Пела и нанес два боковых удара. Первый оказался обманным, рыцарь поднял клинок, чтобы взять защиту, но разбойник молниеносно перевел свой меч на противоположную сторону. Чудом Пеларий успел развернуться и сделать шаг назад, иначе его бы настигла неминуемая гибель.

«Не суетиться! Не суетиться!» — проговорил мысленно юноша. Неожиданно для себя он вспомнил отца. Тот часто говорил о том, что нужно оставаться хладнокровным и сдержанным, чтобы победить. «Неважно, о чем идет речь, о том, чтобы одолеть кого-то в поединке или о битве в широком поле - делай все с холодной головой!».

Пел парировал еще два удара и сделал небольшой колющий выпад, когда Робин опустил острие меча к земле, но безуспешно – тот элегантным движением перехватил его удар, играючи подняв клинок. Лиходей попытался вновь обернуть свое лезвие вокруг лезвия Пелария, но тот уже был научен своей первой атакой и просто ушел в бок, освободившись из захвата.

Юноша ударил Робина справа в голову, но не довел меч до конца, и сделал шаг левой ногой, повернув полуторник к левому бедру разбойника. Хитрость не получилась, и враг парировал атаку Пела, заставив того вновь отойти.

Шаг за шагом соперник оттеснял рыцаря к выходу, возле которого тот краем глаза уже успел приметить пару мужиков с длинными, похожими на большие ножи клинками – мессерами.

«Плохо дело». Он вспомнил то, как в детстве он вдвоем со своим братом Стегоном нашли двух жуков-оленей, когда гостили в Дубовой роще у лорда Домброуза. Насекомые яростно сражались, сталкиваясь своими длинными мощными рогами-клешнями на толстой дубовой ветке, а потом позади них появился другой жук, что легко подцепил обоих и сбросил с ветки. Пел представил, что было бы, если два жука объединились друг с другом. Они бы с легкостью смогли опрокинуть третьего. В амбаре было десять вооруженных людей, которых до сих пор сдерживали только страх перед посвященным в рыцари сыном лорда и желание посмотреть на своего вожака в деле. Долго они в стороне стоять не будут, потому надо было что-то срочно предпринимать.

Решение нашлось быстро. Оно было дерзким и опасным, как, впрочем, и вся эта затея с самого начала.

Пел прокрутил мечом над своей головой, отвлекая Робина на эти бессмысленные движения, затем резким вращением опустил клинок вниз так, будто сейчас будет рубить по правой руке разбойника, и сделал глубокий длинный выпад, направив полуторник прямо в ненавистное ухмыляющееся лицо.

Все тело Пелария вытянулось в единую линию от левой стопы до острия меча. Его соперник чуть было не погиб в это самое мгновение, но реакция его не подвела, и он успел отскочить на полшага и ударить по рыцарю.

Пел был готов к этому. Он предугадал ответную атаку Робина и защитился сильной частью (той, что ближе к гарде – прим. автора), выставил вперед левую ногу и, повернув меч, ударил эфесом (навершие рукояти меча для баланса – прим. автора) разбойника прямо в зубы…

Робин вскричал. Может быть он и устоял на ногах, но Пел в тот же миг шагнул вправо, обходя соперника и наваливаясь на него, от чего тот упал, выпустив меч из рук.

— Не штоффе! Уфейфе ефо! — На месте рта лиходея сейчас был бордовый кровоточащий провал, а его обладатель на четвереньках отползал подальше от рыцаря.

Пел оглядел амбар. Дверь была распахнута, и несколько крестьян бежало к соседним хижинам. Перед Пелом встали те двое разбойников с мессерами. Это оказались знакомые ему рыжий мальчишка Цыпленок и долговязый бородатый Заноза.

Рыцарь направился к ним, выставив перед собой меч, но внезапно в него влетел… табурет. Пеларий отбил его полуторником и посмотрел туда, откуда он прилетел. Там стоял Солом. Тот самый крестьянин, что держал избу для путников.

— Сир, вы победили Робина. Отпустите этих дурней, молю вас!

— Они сами выбрали свою судьбу! — Будто в подтверждение этих слов, два вора принялись нападать, размахивая своими клинками. Они решили обойти Пела с двух сторон, но юноша опередил их.

Цыпленок с воплем атаковал рыцаря, но тот принял его натиск на меч и, наклонив клинок, нанес рубящий удар по руке подростка одновременно шагнув назад правой ногой.

Мессер выпал из мгновенно ослабшей ладони, и мальчишка с криком отшатнулся от своего противника.

Пеларий резко развернулся, встретив выпад Занозы. Он также обернул свой меч вокруг клинка крестьянина и уколол. На шее мужчины расцвел алый цветок. Теперь на земле лежало три клинка трех поверженных противников, в амбаре остались только стонущий конопатый паренек, остывающий высокий брюнет и Солом, что тихо шептал какие-то молитвы.

Робина нигде не было. На земляном полу виднелась дорожка из кровавых капель, что уходила в сторону улицы.

Пел поднял меч сира Кихана и посмотрел на свои ладони. Они тряслись. Только сейчас он понял, что его сердце стучит, словно сотня кузнечных молотов.

— Всё… — юноша пошел к выходу.

На улице собралась толпа. Женщины выли и причитали, а мужики переругивались между собой. Все стихли, когда увидели рыцаря с окровавленным мечом.

Вперед, протискиваясь, вышел Ясень.

— Сир? — в вопросе хранителя звучал испуг.

— Всё кончено, хранитель, — Пел устало вздохнул и побрел в сторону деревни, — Дальше ваш черед.

— Конечно, сир. — Ясень вошел в амбар и охнул, а юноша побрел в сторону кузницы. Он не видел, как вслед за священником внутрь строения повалил народ, зато слышал отчаянный женский крик и громкий надрывный плач – соседей и разбойников так не оплакивают.

Кузнец встретил рыцаря печальным молчанием. За это время он починил забрало шлема, и тот теперь выглядел как в прежние времена, когда его носил сир Кихан, оберегавший Пелария от бед и напастей окружающего мира.

***

На следующий день рано утром Пел на дороге немного в стороне от деревни прощался с вертоградарем Ясенем. Солнце опять было скрыто за полчищами серых, почти черных туч, и в любое время с неба мог пролиться дождь. Со вчерашнего дня юноша ни с кем не говорил, но хранитель ему все же нравился и хотелось расстаться с ним по-людски.

— Хранитель Ясень… — Слова, которые он на самом деле хотел бы сейчас произнести, застряли в горле, и вместо них получилась обыкновенная учтивость. — Вы всегда можете попросить ночлег в Стеге, и мой отец вам не откажет.

— Я не часто далеко езжу, мой сир, но благодарю вас.

— Вы… мне было приятно путешествовать вместе с вами!

— Как и мне, сир Пеларий! Да направит вас Бог на лучший путь! — священник посмотрел на юношу взглядом одновременно печальным, но полным отеческой заботы и переживания – это немного успокоило сердце рыцаря и тот направил свою кобылу вперед.

Напоследок он обернулся посмотреть на удаляющегося старика и увидел размеренно идущую из деревни в рощу похоронную процессию. Женщины рыдали, свирели гудели заунывные мелодии, мужики распевали молитвы, а впереди несли покойника.

Пеларий не стал приглядываться и поехал. Он и так знал, что там. Иссохший алый цветок под вытянутым лицом с жидкой бородой. Триумф справедливости, от которого внутри почему-то все сворачивалось. Он тихо помолился об умершем и слегка пришпорил Крылышко. Кобыла пошла резвой рысью, а с неба полил тихий, размеренный дождь.

Глава 3. Суд Божий

Древо Святое поставило начальников земных для правления мудрого и суда справедливого. Должно ведать всякому, что каждый преступающий закон должен нести наказание по закону и справедливости, в том есть законы Божеские и человеческие от века установленные, их нам должно держаться и не приступать. На том стоит порядок мирской, дабы царства земные не впали в пучину хаоса и варварства. Об одном помнить нам следует, что Древо также Милостивым зовется, и порой воля его не в справедливом, но в милосердном суде лежит.

Хранитель Кипос Стегийский

Двое мужчин, облаченных в доспехи лупили друг друга мечами со всей мочи, стремясь попасть в сочленения блестящих отполированных стальных пластин. Соперники сопровождали почти каждый удар возгласами на незнакомом для большинства зрителей языке, отчего порой складывалось впечатление, что произносимые им слова были руганью. Впрочем, подобное запросто могло быть правдой – слишком затянулось это непростое для всех событие, и вот теперь все с нетерпением ждали, когда кто-либо из воинов допустит фатальную ошибку. Пел тоже ждал, но не ошибки. Он стоял среди вельмож и в его голове крутился простой и банальный вопрос: «Как же все дошло до этого?» И тут действительно было над чем подумать, потому что еще несколько дней назад он ночевал под кустами можжевельника, испытывая все прелести путешествия в одиночку…

***

Громадная зловещая тень нависла над юношей, что неспешно седлал кобылу, попутно громко зевая. Это было последнее серое облако на небе, да и оно сбежало быстро сбегало на юг, обнажив ясное свежее полотно ало-голубого утра.

— Листва Древесная, помоги мне доехать… — Пеларий со вздохом взял поводья, потрепал Крылышко за ухом, и неспешно повел кобылу вперед, —Ну что, милая, скоро тебя накормят и вычешут так, как подобает лошади твоей породы. Еще немного, и мы будем в городе.

Солнечные лучи отражались от капель росы на серо-желтой траве. Прошедшая ночь и так не была холодной, а сейчас так и вовсе задул теплый ветер, что было удивительно для этой осенней поры. С самого отъезда из деревни на перепутье и печальных событий, случившихся там, Пела преследовал дождь. Он то моросил, то раздавался ливнем, то превращался в густую водяную пыль. Юноша уже было начал беспокоиться, что так он и сгинет в дороге среди грязи, холода и влаги, но время от времени ему попадались небольшие деревеньки, где его принимали на ночь добрые крестьяне.

Для рыцаря эти места были новыми. За два года путешествий с сиром Киханом они бывали в основном в южной части королевства, а один раз отправились в горные долины, с которыми теперь и шла война. Пеларий ехал по дороге, что шла вдоль восточной границы Розовой Лощины, а теперь и вовсе выходила к самому ее пологому краю. Местные жители называли это «берегом», и было за что. По левую руку от юноши раскинулась широкая, сколько хватало глаз, долина, заполненная пестрыми красно-рыжими пятнами лиственных деревьев. Словно причудливый дорогой ковер из дальних стран, лес спускался с холмов, по которым ехал рыцарь, изгибался вниз широкой и вытянутой с юга на север впадиной и поднимался на западе. «Наверное, закаты здесь необыкновенно красивы!» - подумал Пел. Сейчас солнце едва взошло, и лощина загорелась всеми красками осеннего пламени. Южнее, посреди этой уходящей за горизонт огненно-лиственной реки возвышается Цветущий Остров. Неприступный замок на крутом возвышении посреди лесистого дола – жилище герцогов из дома Розалес, древнего рода, правящего Лощиной еще с тех времен, когда никакого Птичьего королевства не было и в помине.

О здешних местах Пеларий что-то знал из истории, которой его обучал Кипос – главный вертоградарь в Стеге. Еще юноша помнил, что с местным правителем водит добрые отношения его отец. Циконий Сторк несколько лет назад устроил брак старшей сестры Пела – Кассиды – с сыном герцога Розалеса по имени Вирен, но тот скончался по пути на свадьбу при неблаговидных обстоятельствах, о которых особо никто не говорил долгое время. Кассида после этого стала печальной и нелюдимой, а герцог Юэн Розалес начал оказывать лорду Циконию разные почести, приглашать его в гости. Впрочем, властитель Стега с того злополучного дня ни разу не ответил на послания и письма правителя Розовой Лощины.

К Пелу сестра относилась тепло, ей нравилось то, как он пересказывал ей истории о знаменитых воинах прошлого. «Не погибни тогда несчастный Вирен, Кассида могла бы теперь каждую осень смотреть на эти прекрасные живописные леса, и скорее всего здесь ей бы понравилось…». Рыцарь не знал, где вырос племянник герцога, но не сомневался, что в доме своего высокородного дяди тот бывал не по одному разу в год, впрочем, теперь это уже не имело значения.

Впереди показались стены Шиповника - города, подчиняющегося герцогу Юэну. Башни и выглядывающие из-за стен крыши домов были покрыты красной и рыжей черепицей, что ярко горела под лучами утреннего солнца.

Рыцарь проехал через небогатый пригород к городским воротам, что были устроены между двумя приземистыми и широкими квадратными башнями. Стены из тесаных камней были невысокими – если бы можно было поставить четырех всадников друг на друга, то верхний мог бы спешиться прямиком на каменные зубцы не прыгая, а просто шагнув вперед.

Подле стен протянулся глубокий и широкий ров. Ворота были опущены, и уже перед ними скопились вереница повозок и людей, которые расплачивались со сборщиками пошлин. Над проемом висел штандарт с гербом дома Розалес – розовый куст, растущий из красного камня. Уж что-что, а гербы герцогских родов Пел выучил хорошо - этого требовал отец, однако сейчас он сумел заметить небольшое отличие. Под розовым кустом была изображена желтая крепостная стена с башнями, а под ней три солдата-алебардиста смотрящих себе под ноги. Герб Розалесов был дополнен горожанами. Юноша не мог истолковать, что это значит, но розовый куст давал понять, что своим правителем местные жители все же считают лорда Цветочного острова.

Пеларий проехал вперед. Стражник, увидев эмблему мельницы на щите, пропустил его в город, взяв несколько мелких монет за въезд.

Узкие оживленные улочки, дома в пару этажей и внушительная башня где-то впереди. Недолго думая, Пел направился к ней, ведь те, кто занимает высокое положение в обществе, стремятся забраться повыше также и телесно, а где правят, там зачастую и торгуют.

Так оно и оказалось. Прямоугольная кирпичная башня, как одинокое дерево в поле, стояла посреди рыночной площади. Зубцы и узкие угловые шпили на вершине алели на утреннем солнце. Казалось, что высотой она превосходит стены вокруг города впятеро, если не больше, что уже впечатлило Пелария. Дома, в Стеге, не было таких высоких строений. При этом она была не так уж и обширна - вдоль каждой ее стены можно было выстроить носом к крупу лишь по пять средних лошадей. Помимо шпилей величественное строение было украшено белыми барельефами, изображавшими розы и кусты шиповника, и статуями дев с пучками цветов – все тех же вездесущих роз. «Видимо, неслучайно, они решили построить ее из кирпича» - подумал юноша. Красный цвет могучих стен башни-ратуши будто в очередной раз напоминал всем приезжим о том, что этот город стоит подле Розовой Лощины, и правит здесь его милость герцог Юэн из дома Розалес.

Однако сильнее всего рыцаря удивили большие часы, установленные наверху. Их стрелки смотрели наверх. Пел задрал голову и изумился тому, что солнце находилось в зените. До этого такие чудеса он видел во Вранове и Высокогнезде - тоже немалых и богатых городах. В замках время отмеряли при помощи воды и солнца, да и что-то более сложное и точное там было в общем-то не нужно.

У подножия башни стояла бронзовая статуя мужчины в доспехах. Голову, не покрытую шлемом, увенчивал розовый венок, а застывшее молодое бритое лицо кротко смотрело куда-то наверх. Пел вспомнил, что у правителей Цветущего острова принято бриться, и незаметно для самого себя ощупал свой подбородок. У него не было щетины, лишь местами пробился светлый пушок. В Стеге не было какой-то особой традиции касательно причесок или бород, потому каждый член дома Сторков вел себя в этом отношении так, как считал нужным. Отец порой носил небольшую бородку, иногда ходил с щетиной, а порой гладко брился. Старшие братья поспешили отпустить средней длины бороды, потому что так было модно при дворе герцога Врана.

Перед башней раскинулась торговая площадь. Всюду ходили люди, одетые в богатые одежды, стояли лавки с товарами, артисты показывали группам зевак разные фокусы, а под ногами бегали детишки. То тут, то там стояли стражники и лениво следили за порядком. Пел спросил у одного из них, где находится дом купца Гирита, и отправился в указанном направлении.

Двухэтажный небольшой дом располагался несколько поодаль от площади. Пеларий предоставил слуге расписку, оставленную купцом. После этого юношу расположили на втором этаже в небольшой, видимо отведенной для нередких гостей, комнатке.

Жилье по меркам дворянина, росшего в замке было скромным и даже, можно сказать, бедным, но для юноши, которому последние пару лет частенько приходилось ночевать в крестьянских избах или на голой земле, небольшая комната с деревянной ванной была сродни графским покоям.

Со вздохом наслаждения Пел погрузился в горячую воду, от которой шел запах роз.

­— В Розовой Лощине повсюду розы, хе-хе, — шутливо пробормотал юноша, привлекая внимание слуги, который вошел в комнату, неся поднос с едой.

Купание и эль расслабили уставшего после долгого пути рыцаря. Он помолился, поблагодарив Бога за гостеприимного хозяина, и уснул на небольшой, но мягкой постели.

Вечером Пел проснулся и поужинал, после чего вновь вернулся ко сну. Перед этим он дал слуге несколько листков, чтобы тот купил провизии в дорогу. Утром юноша собирался ехать дальше. Шиповник был ему не знаком, что вызывало любопытство и интерес, но больше этого Пелу хотелось быстрее исполнить свой долг, чтобы вернуться к… исполнению другого.

Лежа в постели, он думал о том, что его может ждать впереди. Он передаст доспехи и меч сира Кихана Милля его родне, а потом вернется на войну, если та не закончится к тому времени. В том случае, если армии разойдутся на время зимы, он поедет в Стег.

В Стег придется вернуться в любом случае. Только если он не сгинет в лесах у моря по пути в усадьбу Милль, или его не убьют горцы в одном из сражений. Пусть это было и странно, но некая часть Пела была вовсе не против подобного исхода.

«Отец женит меня на дочке графа или даже герцога. Это ценно… что меня посвятил в рыцарский сан сам король. Почему же меня печалит подобное положение?». Пеларий сам удивлялся своим чувствам. Два года назад он подвел отца, и тот едва ли не отказался от него, благо, что в Стег приехал сир Кихан, и ему отдали Пела в оруженосцы. Теперь, после своего подвига, юноша вновь вырастет в глазах отца, и тот признает в нем своего сына. А это значит, что Пел будет исполнять его волю.

За прошедшие пару лет он уже успел смириться с тем, что почести графского отпрыска ему более не доступны. Рано или поздно он все равно стал бы рыцарем, и, за неимением друзей, богатства и надела, отправился к кому-нибудь на службу. Стал бы вольным копьем, и сам выбирал свою судьбу. За время, проведенное с сиром Киханом, Пел уже успел полюбить эту странную, полную лишений и трудностей свободу. С другой стороны… нет ничего достойнее, чем служить своему дому, древней фамилии.

В детстве он мечтал совершить какой-нибудь подвиг. Прикрыть своей грудью герцога Врана, например, или первым подняться на крепостную стену и обрубить вражье знамя. Теперь он вроде как совершил доблестное деяние… вернее совершает его сейчас.

Юноша помнил имена своих великих предков. Сетий Удалой, одолевший лесного великана, пожиравшего крестьян. Кайрус Девятипалый, что ударом копья убил метагийского принца. Изорион Малый, который в одиночку оборонял башню от воинов волхынского князя. Легарт Семистрельный, получивший в грудь семь стрел, и зарубивший тех лучников, что их выпустили. Азоний Ветролюбивый – графский наследник, что ходил на корабле в далекий южный Полифас. Ригорий Книгочей, описавший историю их рода в одной книге. Было множество славных Сторков. Их имена были записаны в хрониках Стега и зачитывались раз в год весной.

Внезапно юноша осознал, что ему вовсе не хочется сгинуть в лесах или погибнуть каким-то невзрачным образом. «Вот бы и мое имя однажды прозвучало в главном чертоге…» — мечтательно подумал Пел, и уснул.

Утро нового дня началось с того, что его разбудил слуга. Спросонья, Пеларий не сразу разобрал его волнительные причитания.

— Сир! О, сир! Там человек его светлости. У него на плаще розовый куст герцога.

— Ты имеешь в виду герцога Розалеса? — Юноша вскочил, будто его облили водой.

— Да, сир. Там его слуга внизу. Просят вас!

Быстро умывшись и одевшись, Пел спустился. В нижнем помещении стоял важного вида зрелый бритый мужчина. Светлые волосы, остриженные «под горшок» прикрывала маленькая круглая шапочка розоватового цвета. Облачен герольд был в плащ с боковыми разрезами, закрывавший туловище спереди и сзади. Цвет плаща также был также розовым, а на уровне груди красовался куст роз, произрастающий из красного камня.

Позади него стояли стражники в расшитых цветами их лорда камзолах с короткими клинками на поясе. Увидев Пелария, герольд громко объявил:

— Светлейший и могущественный государь Розовой Лощины, почтенный и мудрый председатель Городского совета Шиповника и владетель Цветущего Острова его светлость герцог Юэн из дома Розалес приглашает вас, сир Пеларий из дома Сторков, в свои покои, дабы оказать вам гостеприимство, подобающее вашей благородной фамилии!

— Для меня это честь… Ведите. — Внезапно Пел понял, что только что ему несказанно повезло.

***

Герцог расположился на дорогом и мягком кресле за резным столом из светлого дерева, который был заставлен разного рода блюдами, в которых были ягоды и фрукты, и кувшинами с вином. Это был мужчина в возрасте, что было заметно по редким морщинам вокруг глаз, на лбу и на щеках, впрочем, кроме этого он выглядел молодо. Гладковыбритый подбородок, задорная ухмылка, блеск зеленых, ярких глаз. Волосы его были длинными, прямыми и… пепельными, что немало удивило Пела. Одет он был в расшитый золотом дублет зеленого и алого цветов. Изящные сильные пальцы украшали перстни с дорогими камнями, на голове лорду завязали бардовый шаперон, чей шлык вместе с фестонами теперь свисал сбоку. Рыцарь даже в новом зеленом дублете, который ему выдали для трапезы, на фоне хозяина смотрелся блекло и даже немного жалко.

— Приветствую вас, сир Пеларий, в моих скромных покоях! — Юноша огляделся и оценил шутку герцога. Герольд привел его в длинное трехэтажное кирпичное здание подле главной площади. Оно так же, как и башня в центре, было украшено лепниной и статуями, а внутри…

Солярий – зал для отдыха и приема гостей с большими витражными окнами - оказался расписан всевозможными растительными узорами. То тут, то там встречались сюжеты из священной Книги Древа, где-то были написаны герои древности, но чаще всего можно было увидеть членов дома Розалес. От древних царей, покоренных Мальцунтом, до отца герцога Юэна. Все это захватывало дух юного рыцаря. Он ощутил себя будто в храме и практически благоговел перед лордом, сидевшим перед ним. Вдобавок к этому помещение было довольно высоким. Пеларий, сравнивавший все увиденное с убранством родного ему Стега, боялся даже представить, насколько великолепными должны быть чертоги Цветущего Острова – родового гнезда Розалесов - если их дом в городе был настолько прекрасен.

— Благодарю вас, ваша светлость! Вы оказываете мне великую честь. — Пел поклонился и сел в указанное слугой место. Он огляделся. Над ним нависала окровавленная пасть поверженного воином льва. Позади Юэна на стене юноша разглядел молодого мужчину с пепельными волосами, приклоняющего колена перед суровым царем в позолоченной броне и белых шкурах. Рыцарь узнал этого царя. Пусть и более детально и современно, нежели на гобеленах Стега, на фреске был написан Первый Владыка Севера – Мальцунт Великий. Человек, собравший под своим началом все племена от Белых земель и западных морей до Великих Озер. Именно он привел северян в далекий, священный Даэдем… С ним прочными узами связаны многие северные дома, в том числе и дом Сторков.

— Я хорошо знаю вашего отца, сир. Да и вас видел пару раз в младенческом возрасте. — Им подали завтрак. Печеную рыбу, политую сладким соусом, и овощное рагу. Серебряные кубки с изображениями деревьев, роз и кустов шиповника наполнили пряным подогретым вином. — Лорд Циконий, как я слышал, собирает войско.

— Меня давно не было в Стеге, милорд.

— Понимаю… — Многозначно протянул герцог. Пел понял этот жест по-своему. В конце концов, о том случае два года назад стало широко известно в знатных кругах…

— Не могу сказать, ваша светлость, почему отец не изволили сразу прибыть под королевское знамя.

— Также и ваш сюзерен, герцог Корпин, не сразу призвал вассалов. Горцы могут ударить где угодно, и его величество это понимает.

— Вам виднее, милорд. Простите, но я ничего не смыслю в делах столь… значительных. — Юноша пожал плечами и продолжил расправляться с рыбой, которая казалось ему в этот момент самым вкусным блюдом на свете.

— Благодарю вас за честность, сир. — Юэн вытерся расшитым цветочными узорами платком, — Как вы оказались на Двух холмах?

— К Двум холмам нас с сиром Киханом привела народная молва о войне, а потом по дороге от Лесного озера мы и вовсе повстречали сира Лэгга Верхнеболотного с отрядом воинов. С ним и добрались до поля битвы. Сир Кихан там и упокоился… Да посеет он добрые семена.

— Да прорастет он ростками праведности… — ответил герцог. — Я слышал о вашем подвиге. Не сомневаюсь, что лорд Циконий тоже. Теперь вы можете спокойно вернуться в Стег, я полагаю.

— Благодарю за похвалу, милорд. Прежде, чем вернуться в отеческие чертоги, мне надлежит отвезти меч и доспех сира Кихана его родным, а после вернуться на поле брани.

— Молва о вас не врет, сир Пеларий. — Юэн широко улыбнулся.

— Эта молва все время скачет впереди меня, милорд, жаль, что моя кобыла не так быстра, как россказни народа.

— Ха-ха. Вы юны и скромны. Поверьте, вы привыкните к подобному. Огради нас Крона Всемогущая, про вас ходят только хорошие слухи… пока что.

— Мне хотелось бы, чтобы они не ходили вовсе, но, боюсь, что мое желание несбыточно.

— Это так, сир. И к этому вы привыкните. — Элегантным движением он отпил из кубка, — Я бы позвал вас с собой разделить мой путь до королевского лагеря, но вам надо ехать к морю.

— Да, ваша светлость, сперва я исполню свой долг перед сиром Киханом. А потом уже… Милорд, вы не знаете, что там сейчас? У Двух холмов.

— Вы не слышали, сир?

— Что, ваша светлость? — Рыцарь напрягся.

— Бергмонс разбил королевское войско. Теперь его величество отходит к Дубовым холмам, а горцы осадили Змеиный Вертеп.

— Как… как так вышло, милорд? Случай с моим посвящением отвлек врага, его величество выехал со своими рыцарями ловить фуражиров Бергмонса, когда я уезжал из лагеря.

— Мне известно немного. Говорят, что непогода взяла свое, как и праведное нетерпение его величества. Наш король не мог вынести присутствие врага на землях своего вассала, да еще и в такой близости. Наши силы пошли в бой, но конница увязла в грязной и водянистой низине разлившегося ручья. Лучники Бергмонса обстреляли рыцарей короля, а дальше сам Горный король обрушился на силы короля Элрика.

— Но почему… почему его величество поступили так опрометчиво?

— Сир, король воодушевился своим рейдом против фуражиров. Большего я не знаю.

— Это ужасно. Скорбный день для всех нас, милорд. — Пел был поражен. Он вспомнил блестящий на солнце доспех Элрика III в то утро перед гибелью сира Кихана. Ни у кого не был сомнений, что враг будет разбит и уползет в свои горы, как это было всегда. Теперь же король отступил к Дубовым холмам, что были так недалеко от родного для юноши Стега. На мгновение он задумался: «Хранитель Кипос как-то читал мне хронику о прошлых войнах с Горным Троном. Они не всегда были успешны для Птичьих королей…».

— Истинно так, сир. Потому то я и собираюсь вскоре выдвигаться с войском, чтобы стать под королевскими знаменами.

— Милорд, да защитит вас Всемогущая Крона Древа! Да укрепят Ветви Древесные вашу разящую десницу! — Юноша вскочил от волнения, но быстро опомнился и медленно сел.

— Пусть Святые Корни Его укажут вам путь к усадьбе дома Милль, сир! Я буду рад видеть вас на поле битвы. — Герцогу понравилось рвение рыцаря, он улыбнулся и вновь отпил из кубка.

— Ваша похвала для меня награда, милорд. — Пел, волнуясь, сделал большой глоток вина.

— Ну что вы… — улыбка Юэна стала еще шире, — присутствие столь юного, славного и благородного рыцаря услаждает меня паче лучшего из вин, что хранится в моих закромах. Не окажите мне милость, сир? Побудьте моим гостем несколько дней до моего отъезда.

— Ваша светлость… — Пел вновь изумился, но теперь он начал догадываться, что происходит.

— Сир Пеларий, ваш прославленный батюшка очень дорог мне. Позвольте оказать милость его не менее блистательному сыну.

— Милорд, пусть ваши сады цветут вечно. Ваше гостеприимство не знает равных. — Для Пела, который был рыцарем менее месяца, такие почести казались немыслимыми. Он был сыном графа, но уже успел смириться с тем, что утерял этот титул. За последние два года он смирился с тем, что его в лучшем случае ждет участь служивого рыцаря у какого-нибудь лорда, но теперь… Он в гостях у герцога. Его посвятил в рыцари король. И рано или поздно, ему придется встретиться с отцом.

— Хе-хе… — Юэн опустошил кубок и взял с позолоченного блюда сливу. — Тогда сегодня я приглашаю вас быть подле меня на службе Безлуния.

В течение месяца каждый, кто поклоняется Древу, особенно чтит три ночи: Безлуние, Новолуние и Полнолуние. Принято в это время ходить в священные рощи и сады, либо, если таковых в округе нет, с усердием молиться дома или в дороге. Пеларий полагал, что ночью будет уже за городом, но теперь все круто поменялось. Ему выпал шанс помолиться на пышной службе в священной роще.

— Буду рад возблагодарить Древа за ваше великодушие, милорд! — Юноша почти светился от счастья.

— Ну что вы, сир… — Герцог вытер пальцы от сливового сока платком, — На следующий день я попрошу вас сопроводить меня в одном важном деле.

— В каком, ваша светлость?

— Состоится Божий суд. Мне бы хотелось, чтобы вы присутствовали. Надеюсь, что к вечерней службе управимся. — Вслед за пальцами Юэн вытер губы, потом небрежно бросил платок на стол и резво хлопнул ладонями, — Музыканты! Не все же нам с сиром говорить о делах. Пора бы и развлечься!

Позади Пела на самом верху был небольшой балкон, расположенный как бы на вершине написанного на стене широкого лиственного дерева с большими сочными плодами. За резными балясинами и блестящими перилами сидели четверо мужчин с лютнями и волынками. Как только их окликнули, они затянули неспешную, но веселенькую мелодию, от которой у Пелария вмиг стало легче на душе, будто она была ему знакома. Что-то из тех незатейливых песен, которые так любит его мать.

После завтрака Пеларий и Юэн слушали музыку – это было обыкновенным занятием герцога, без которого он не любил начинать новый день. После этого они прогулялись по коридорам и комнатам дома. Лорд Розалес с увлечением рассказал юному гостю историю этого места. Оказывается, что и башню-ратушу, и этот дом построил его дед сорок лет назад.

После был обед. Пел отметил, что герцог не был склонен к перееданию. Властитель Цветущего Острова был сдержан и в вине, но с увлечением рассказывал о том, как ездил на охоту восемь дней назад. Окончив трапезу, Юэн пригласил Пела к чтению. Юноша не возражал. Как выяснилось, это было второй привычкой герцога – проводить послеобеденный досуг за книгой.

Согласиться с этим для рыцаря было проще, чем совладать с собой. Вмиг его охватило предательское волнение. Ведь… (этот факт всегда вгонял его в стыд) Пеларий не умел читать. Вернее, знал грамоту на родном языке, но речь и письмо далекого священного Даэдема ему не давались вовсе. Склонения и рода вылетали у него из головы, как только он их зазубривал. Вертоградарь Кипос - и тот не смог его обучить, хотя это был умнейший человек в Стеге и его окрестностях.

Отец часто собирал семейство и гостей замка для чтения. В разные дни читали его дети. Среди знати особо ценилось владение древним языком, потому что на родном писали и читали даже некоторые зажиточные крестьяне. В библиотеке Стега было много книг на даэдемском, и лорд Циконий особенно уделял им внимание, «чтобы каждый знал: наш ум также остер, как и наши мечи».

Однажды наступила очередь Пелария. До сих пор юноша с обидой вспоминал тот злополучный день. Это был праздничный весенний день, в замке собралось множество гостей, и отцу захотелось похвастаться перед ними красивыми древними рукописями, читать которые он поручил Пелу…

Конечно же, его подняли на смех. Отец долгое время упрекал его, но со временем то ли смирился, то ли смягчился. Однажды он даже приободрил его: «Для воина важнее уметь управиться с копьем и лошадью, а южный алфавит оставь вертоградарям». Это на время успокоило юношу, но спустя несколько лет, когда в один из дней его младшая сестра принялась бегло читать по-даэдемски на глазах у всех, он чуть не сгорел от стыда. Стегон, старший брат, посмеивался, глядя на него, за что потом получил тренировочным мечом, а Пеларий впредь зарекся избегать книжных собраний, чтобы ненароком не опозориться. Ведь кто знает, на каком языке может быть книга, которую ему предложат прочесть?

Но кто он такой, чтобы отказывать герцогу? Обливаясь потом, Пел вслушивался в шаги прислуги в коридоре и вздрогнул, когда отворилась дверь, и в комнату вошел паж с большой книгой в серебряном окладе. Рыцарь предпочел бы вновь оказаться перед сиром Оросом Гуром, причем в одной рубахе, лишь бы избежать пытки чтением.

— Сир, вы не возражаете, если я сам почитаю. Люблю это занятие, да не сочтете вы меня негостеприимным, — вдруг произнес Юэн и радостно взял книгу в руки.

— О, что вы, милорд… — Пел готов танцевать от радости, — Что изволит читать ваша светлость?

— «Слово о Фаните Камерийском, составленное Анкретом Полифасским, с размышлениями благочестивого хранителя Толла о том, чему книга сия может научить благоверного слугу Древа».

— Слово о вере пойдет нам в прок в канун безлуния, ваша светлость.

— Истинно так, сир. Приступим!

И герцог начал неторопливое и вдумчивое чтение. К счастью для Пела, книга была переведена на родной ему язык, что вновь его порадовало. Ведь на слух по-даэдемски он понимал только отдельные слова и фразы. Это был знакомый ему рассказ о древнем принце Камерийского Царства - Фаните. До этого, правда, Пел слышал его в ином виде. Наряду с прозаическим повествованием в их краях популярна «Песнь о Фаните», где в стихах изложена история гибели несчастного южного царевича.

Сюжет юноша знал, но в этой толстой книге он разворачивался неторопливо. Автор много уделял предшествовавшим событиям, рассказывая о предках Фанита и (почему-то) историю Полифаса, из которого сам был родом.

«Может, начни я писать о другой стране, тоже написал бы хоть пару строк про Стег… Ничего дурного в том нет…».

В голове под спокойный неожиданно молодой голос Юэна возникли картины шумных улиц южного города, запах пряностей, теплый ветер и шум моря. Марш воинов по пустыне, ободряющие речи принца, моления священников, невиданные никем кактусы и хаштары – таинственные жители пустыни.

Так они провели большую часть дня, а после подкрепились мясной похлебкой и яблочным пирогом – это была последняя трапеза перед приближающимся вечером и грядущим вслед за ним постом. Он начинался, как только на вечернем небе зажигалась первая звезда. Святой обычай каждого, кто чтит Древо – раз в месяц, когда Луна исчезает с небосвода, воздержаться от пищи до вечера следующего дня.

Вскоре солнце начало стремительно клониться к горизонту, и на небе загорелась первая звезда. Пришло время ехать в священную рощу на службу. Помимо Пелария с герцогом отправилось несколько десятков его приближенных рыцарей и городских вельмож. Остальные горожане тоже шли в рощу, но держались чуть поодаль от своего правителя.

Святое место расположилось в некотором удалении от центральной площади с ее торговым и деловым шумом. Здесь царили уединение и спокойствие, которые, впрочем, продолжались недолго. В такой значимый для каждого горожанина день, множество людей пришло сюда для совместной молитвы.

Роща представляла из себя небольшое поле, окруженное старинной высокой каменной оградой со множеством арок, статуй, барельефов и шпилей. Внутри ограды было высажено три десятка священных деревьев с покрасневшей листвой и налитыми крупными плодами. Каждое дерево было окружено маленьким – до колена – забором из тесаных валунов и имело подле себя небольшой каменный помост шириной в пару локтей. Тропы между такими оградками были уставлены статуями праведников. Помимо статуй здесь встречались плиты с яркими росписями и мозаиками. Какие-то были старыми и осыпавшимися, но были и совсем новые, а один раз он увидел неоконченную фреску, над которой, судя по всему, еще шла работа.

В сердце рощи располагалось длинное и невысокое строение из камня с тонкими арками и шпилями, в котором жили и молились местные вертоградари и паломники. Перед входом в него росло еще одно священное дерево - самое первое из посаженных здесь. Конечно, вряд ли то, первое дерево дожило до этого дня, святыни рощи регулярно обновлялись ее служителями, но первенство основания все равно подчеркивалось до сих пор. Это было хорошо видно по лепнине и барельефам, которыми была украшена оградка и маленький помост.

Для Пелария это место не было чем-то новым. Священные рощи были везде одинаковы по своему устроению, но отличались красотой убранства. Роща в Стеге была более скупа на украшения и обладала лишь парой мозаик.

Благоговея перед святыми деревьями, юноша шагал возле герцога. Тот тоже вел себя сдержано и тихо, но при этом держался величественно и спокойно.

Из своего гардероба Юэн дал Пелу черные облегающие шоссы, белый дублет, черный плащ с золотистыми растительными узорами и красный бикокет – шляпу с широкими полями, высоко загнутыми сзади и сужающимися спереди в острый, как клюв птицы, нос. Препоясавшись своим алым рыцарским кушаком, юноша оказался одет в гербовые цвета своего дома (за исключением золотого). Он уже успел отвыкнуть от подобного, но в святом месте и среди благородных людей ему надлежало выглядеть подобающе.

Они остановились возле первого дерева. Из дома напротив вышла процессия из нескольких вертоградарей, свещеносцев и чтецов. Они были все гладко выбриты и облачены в алые просторные ризы, расшитые золотыми нитями и камнями. С плеч свисали широкие зеленые ленты, кто-то нес большие яркие свечи, а кто-то дымящие и звонкие кадильницы.

— Evolarus kemasis eliriusem! — За громким хоровым возгласом последовал единый взмах кадильниц.

— Ebdaram kule vas Daedem! — Пел ощутил сладкий розовый аромат горящего фимиама.

— Vok-so-da-а-а-а! — Протянули певцы.

Священник в самом красивом облачении подошел к герцогу. Тот приклонил оба колена перед ним, наклонив голову, чтобы принять благословляющее прикосновение.

— Да благословит тебя Древо Благодатное, герцог Юэн из дома Розалес. Помолимся с кротостью и благоговением в эту безлунную темную ночь! — Проговорил вертоградарь старческим, но крепким голосом. Началось богослужение.

В общих чертах Пеларий понимал происходящее, пусть и не знал служебного языка. Священники долго кадили первое дерево, протяжно пропели несколько гимнов, а потом один из них неторопливо прочел отрывок из «Книги Листьев» - самой последней из числа Книг Древа. Книга Листьев всегда читается в безлунную ночь. После чтения главному вертоградарю на помост вынесли деревянное кресло, в то время как часть служителей ушла чистить кадильницы.

Порядок служб, хоть и несколько разнился в разных уголках королевства, тем не менее имел много сходств. Пел понял, что сейчас будет проповедь и не прогадал. Слуги принесли для герцога и прочих дворян сидения. Вертоградарь оглядел всех собравшихся и начал разбирать Писание. Несмотря на возраст, голос хранителя был громким, а речь выразительной, членораздельной и искусной.

Проповеди, подобную этой Пеларий слышал много раз. Луна – это плод праведного Даэрома, а день, когда она исчезает – память о том, как этот великий праведник преступил Божий Закон, совершив убийство.

Когда она кончилась, младшие служители вновь вынесли кадильницы, и процессия священников, возглавляемая верховным вертоградарем принялась двигаться от одного дерева к другому, совершая каждение и распевая гимны и стихи.

В это время года темнело быстро, потому скоро вся роща была усеяна огоньками свечей и фонарей, чей яркий поток медленно продвигался между священными деревьями. Длилась служба до позднего вечера. Еще три раза звучали слова проповеди, а в самом конце служители Древа непрерывной процессией прошли по всему святилищу, совершая каждение без остановок.

После завершения герцог решил представить Пелария верховному вертоградарю.

— Evolar eliris Дейрон, хочу представить вам достойного и благородного сира Пелария из Сторков, по возрасту юного, но уже проявившего качества мужчины и воина!

Теперь Пел разглядел старика повнимательнее. Лицо его было морщинистым и осунувшимся. В желтом свете фонарей взгляд казался хмурым и недовольным, что усугублялось густыми угловатыми бровями. Немногочисленные волосы на голове были седыми и редкими, нос прямым, а подбородок небольшим. Чем-то он напоминал юноше вертоградаря Стега – хранителя Кипоса. Тот, правда, был суровым только внешне, да и то лишь для порядка, может и этот такой же?

— Мы все наслышаны о вашем подвиге, сир. — Спокойно произнес Дейрон. По его тону было понятно, что особого интереса к юноше он не питает.

— Вот бы я мог ехать также быстро, как расходятся слухи обо мне, — к досаде Пела, священник никак не отреагировал на шутку.

— Нам всем бы пригодилась такая быстрота, — поспешил вставить свое слово Юэн, — особенно сейчас, когда Бергмонс терзает наших южных соседей.

— Да посеют добрые семена павшие! — Серьезно прошептал хранитель.

— Пусть праведность их прорастет плодами благими, святой хранитель. Завтра утром буду ждать вас в саду у ручья Кенны.

— Храни вас Всемогущая и Всеблагая Крона, светлый государь.

Эту ночь Пеларий провел во дворце Юэна. Хозяин выделил ему просторную комнату, где была широкая и мягкая постель с балдахином, резная мебель и несколько картин с изображением предков герцога.

«Как все поменялось…», - пронеслось в голове рыцаря, перед тем, как он провалился в сон.

Вокруг светило яркое солнце. Сильный ветер мотал верхушки деревьев, а их ветви громко шелестели. Пеларий вел за собой отряд всадников. Сбоку от него ехал его брат Стегон с трепещущим знаменем их дома. Доспехи сверкали, гудели рога. Он знал, что возвращается с победой, и отец точно будет доволен. Вот и он… Лорд Циконий Сторк выехал с приближенными рыцарями встретить сына-триумфатора. Они сближаются. «Никогда тебе не быть рыцарем» - произносят недвижимые тонкие губы отца. С треском рвутся ремни и застежки доспеха, и металлические пластины с шумом отваливаются от плеч, груди и рук Пела, будто корка засохшей грязи с одежды. Перевязь с мечом рассыпалась в прах в мгновение ока, ножны иссохли, и ржавый клинок стремительно полетел на землю. Там же оказался и сам юноша, потому что лошадь под ним рассеялась, словно видение.

Он провалился в черноту и куда-то долго падал, после чего проснулся.

— Святое Древо… приснится же…. — Была еще только середина ночи, потому через какое-то время он вновь уснул.

Утром его разбудил слуга герцога. Рыцарю подготовили ванну, а после помогли одеться. Завтрака сегодня не было по причине поста, но день все равно обещал быть насыщенным. После всех сборов Пела провели в солярий, где уже ожидал Юэн.

После герцог со свитой отправился в пригород.

Ручьем Кенны оказалась маленькая речка с водяной мельницей и священным садом, разбитым возле нее. Чуть поодаль можно было увидеть небольшую деревеньку, а так местность была довольно безлюдной. Кругом были холмы, поля и редкие перелески.

В этот сад приехали двое иноземных рыцарей для совершения Божия суда. Сюда же стеклось по меньшей мере несколько сотен знатных горожан, не считая приближенных герцога, чтобы на это посмотреть.

Лорд Розалес еще вчера объяснил Пеларию причины случившегося. Между собой повздорили рыцари из далекой западной Мулизии – сир Агай из дома Пуштыл и сир Тукташ из дома Пужей. Причиной спора стал побег сира Тукташа Пужея из дома под предлогом паломничества. Рыцарь не получил благословения вертоградаря своего дома и все равно отправился в путешествие к Можжевеловым островам. Этим поступком он оскорбил графскую дочку, с которой у него была помолвка. Восстановить честь девушки вызвался другой вассал графини сир Агай Пуштыл, который отправился в погоню за беглецом. Тукташа он настиг лишь здесь, в кабаке Шиповника в Птичьем королевстве. Агай обратился в городской совет, чтобы как-то решить этот вопрос, но на его счастье в это время в город прибывает герцог Юэн, который объявляет, что станет свидетелем их тяжбы, но не более, потому что судить их он не имеет права, так как не является их сюзереном. Агай хотел решить дело поединком, и Тукташ даже был согласен на это, но тут вмешался верховный вертоградарь Шиповника – Дейрон и объявил, что не благословляет поединок, но согласен на испытание водой. Теперь это самое испытание должно состоятся здесь, на ручье Кенны в день Новой Луны.

Шириной ручей был с телегу, а местами его русло расходилось в два и в три раза. Тем не менее для испытания выбрали небольшой брод, чтобы рыцари могли стоять на дне на коленях. Прозрачная вода сверкала под лучами солнца, да и вообще погода была великолепной, на небе не было ни единого облака.

Вскоре прибыли священнослужители, а вместе с ними и рыцари. Месяц они жили в разных священных садах, чтобы никаким образом не досадить друг другу, и вот теперь к воде их вели слуги, предварительно завязав глаза, чтобы никто не навел на них порчу ненароком.

Пеларий с интересом разглядывал иностранцев. Оба были рыжими и статными, но сир Тукташ был темнее и меньше своего соперника, да и вроде бы немного старше. Сир Агай выглядел словно воплощение воинской доблести. Высокий и широкий в плечах, он шел, гордо подняв голову, в то время, как Тукташ сутулился, шагал, будто мокрый котенок, и все время что-то шептал – наверное, молитвы.

Одеяния рыцарей удивляли не меньше, если не больше их самих. Яркие бело-красные плащи с меховыми воротниками были расшиты многочисленными узорами, в которых явно угадывались сцены битв и походов. Пел слышал, что у западных и северных рыцарей плащи сродни гобеленам, они рассказывают историю рода своего хозяина, а со временем дополняются изображениями его личных подвигов. Так было и здесь. На белой ткани скакали алые всадники, что рубили головы врагов мечами и секирами, пронзали их копьями, карабкались по лестницам на высокие стены крепостей. Были тут и турнирные сюжеты, свадьбы, похороны, рождения детей, вассальные клятвы, основания поселений. Под плащами проглядывались такие же узорные кафтаны. Никогда юноша не видел такой диковинной одежды. Даже купцы озерных княжеств теперь не казались ему диковинкой.

Рыцарям сняли повязки. Тукташ глядел себе под ноги, не поднимая глаз на соперника, в то время как Агай смотрел на него с презрением и ненавистью.

В воду первым вошел вертоградарь Дейрон. В руке у него был его посох хранителя – резная ветвь священного дерева. Первосвященник прочел длинную молитву и с усилием воткнул посох в речное дно и объявил на понятном для всех языке:

— Да укажет нам Ветвь Святого Древа на мужа праведного!

Помощники Дейрона повели рыцарей в воду. Перед посохом их остановили, и они встали на колени, так что вода стала обоим по грудь. Пеларию было немного жаль иноземцев. Сейчас, в начале осени, вода в ручье была далеко не теплой.

Мулизийцы начали молиться. Сначала они тихо шептали, но потом их голоса стали громче, так что можно было разобрать отдельные слова. Кое-что Пел узнавал. Все же вера была у них одна. Прозвучало пару гимнов на даэдемском языке, но потом, как бы исчерпав запас своей начитанности, оба воина перешли на родную речь.

— Сир Пеларий. — Слова Юэна прозвучали тихо и неожиданно.

— Ваша светлость?

— Что вы думаете о происходящем?

— Ничего.

— Хе-хе. Что так?

— Сир Тукташ сбежал от обязательств, за это его ждет возмездие, но мне противна надменность сира Агая.

— Вам жаль сира Тукташа? — Пел понял, к чему ведет герцог.

— Милорд, я молод и во многом имею мало разумения, но хорошо усвоил те уроки, что были мне даны судьбой.

— Сегодня за ужином я расскажу вам одну историю.

— Буду рад ее услышать, ваша светлость.

Рыцари продолжали молитву. Подул прохладный ветерок. Кто-то из обоих воинов должен рано или поздно уступить, замерзнув в холодной осенней реке, но, ко всеобщей неожиданности, все пошло не по плану.

До присутствующих донеслось коровье мычание и окрики пастуха. Совсем недалеко шло стадо коров. Герцог перекинулся парой слов со слугами, те выразили недоумение. Лицо Юэна исказила гримаса раздражения.

— Ох, гниль, нет… Только бы… — Вырвалось из благородных уст его светлости.

Свита начала перешептываться. Пара человек, сев на коней, поехали куда-то вбок, но было уже поздно. Подул ветер, донеся до собравшихся вельмож все возможные запахи, присущие коровам. Немного выше по течению речки некий бедолага пастух решил перегнать стадо через воду, заодно искупав скот.

Люди вокруг уже открыто начали переговариваться вполголоса. Дейрон что-то спокойно обсуждал с младшими вертоградарями, но внимание Пела и Юэна привлекли молящиеся в воду рыцари.

Сир Тукташ будто бы еще усерднее принялся молиться, когда услышал мычание. Он склонил свою голову над самой водой, так что темно-рыжие пряди погрузились в нее. С каждым новым словом его голова содрогалась, словно в такт произносимому.

Сир Агай резко поднялся из воды. Широкоплечий огненноволосый богатырь был в гневе. Всплеск, с которым он встал, привлек людское внимание. Дейрон поспешил к воде, жестом остановив слуг Агая, и лишь сутулый Тукташ остался недвижим в своей молитве.

— Святой хранитель Дейрон! Светлейший государь Юэн! Благородные лорды, сиры, леди, знатнейшие и славнейшие мужи града Шиповника! — Агай обвел рукой всех присутствующих и почтительно склонился, — В сей святой день, когда мы ожидаем восхода новой Луны, явившей нам правду Божию, мы собрались, дабы также точно явилась правда в нашем с сиром Тукташем споре.

— Признает ли благородный сир правду сира Тукташа, потому как оный еще предстоит пред Ветвью Древесной в воде? — обратился к рыцарю возбужденный Дейрон.

— Отнюдь, святой хранитель. Я полагаю, что нам необходимо назначить другое испытание, ибо святость его и строй нашей молитвы были нарушены стадом коров точно так же, как их копыта взволновали речную воду. Не пристало мне, посвященному рыцарю, стоять в одной воде с грязным скотом, словно смерд какой! Я не желаю, чтобы светлейший герцог Юэн со своими именитыми гостями наблюдали позор сей, а святой хранитель Дейрон взирал на подобное кощунство. Благословите новое состязание, святейший!

— Это… — Дейрон одновременно с вопросом и с недоумением посмотрел на герцога. Юэн стоял, скрестив на груди руки, ответил первосвященнику коротким кивком, — это возможно, сир.

— Великолепно! Предлагаю…

— Но для этого нужно согласие сира Тукташа… — Перебил Агая Дейрон, но тут же сам оказался перебит:

— Я согласен… святой хранитель. На то воля Древа… — Из воды поднялся сир Тукташ. Его трясло, и верный слуга тотчас же встал подле него с сухим плащом и бурдюком вина, — Святое Древо… кхе-кхе… явило нам свою волю, послав пастуха с его скотом в тот самый час, когда мы встали на молитву. Да будет… новое испытание… кха-а-а-а-кх. — Тукташ громко прокашлялся.

Агай презрительно оглядел трясущегося соперника, вальяжно потянулся, всем своим видом показывая, будто ему не холодно, и только потом принялся снимать мокрую одежду.

Ярко светило солнце. Графы и бароны, подчиненные лорду Юэну обсуждали что-то свое, разбившись по группам знакомых. Слуги повели лошадей к воде, чтобы те попили. Теперь то уже терять было нечего. Менестрель, затесавшийся во всю эту пеструю толпу благородных господ, что-то тихо забренчал на лютне – видимо подбирая аккорды к строкам, новоявленной песни о несостоявшейся ордалии.

Пока оба рыцаря приводили себя в порядок, Пеларий подошел к герцогу, что в этот момент переговаривался с верховным вертоградарем. С тех пор, как до них донесся гул рогатого стада, юноша думал об одной вещи, и она не давала ему покоя.

— Сколькими днями располагает ваша светлость, — спросил Дейрон у Юэна.

— Самое большое, четверть месяца. Король ждет меня, а за эти дни сюда приедет граф Морон с припасами. Мое желание таково, чтобы новое состязание было самое большое, послезавтра. В случае чего, я не хочу везти их с собой.

— Ох… Милорд. Столь малый срок…

— Ничего. У каждого своя служба, и я спешу на свою.

— Конечно, милорд, как изволите.

— Видно, что Агай жаждет крови, — произнес Юэн после недолгой задумчивой паузы, — Вы уже отклонили его просьбу о поединке, уверен, он будет настаивать.

— Об этом вашей светлости не следует беспокоиться, — Дейрон загадочно улыбнулся. Впервые за эти пару дней.

— Как радостно и приятно моему сердцу, что в Шиповнике смотрите за Древами вы… — Юэн заметил подошедшего рыцаря, — Сир Пеларий? Неожиданно все обернулось, не так ли?

— Мы с вами будто очутились в сказке, милорд.

— Хе-хе, вот уж точно. Причем, народной.

— У меня к вашей светлости дело, скорее даже небольшая просьба…

— Слушаю, сир? Рад угодить вашей благородной фамилии, если это не что-то… порочное или сложное, — Юэн бросил взгляд на Дейрона, который к этому моменту уже перестал улыбаться и вновь глядел на Пела угрюмо и скучающе.

— Крестьянин, милорд. — юноша немного замялся. — Прошу вас проявить милосердие и не наказывать несчастного пастуха.

— И всего-то, Пел? Ха-ха-ха! — Юэн неожиданно для всех обратился к юноше без формальностей. Как тогда в Стеге, когда рыцарь был еще ребенком.

— Откуда ему было знать, что сегодня нельзя купать коров в реке, да еще именно в том месте? К тому же… выходит, что через этого мужика нам явилась Древесная воля.

— Хмм… Вы молодец, сир. Негоже пастуху плетей давать за то, чем он себе на хлеб зарабатывает. К тому же, — герцог улыбнулся, — мужик платит мне подати, а честный труд я всегда поощряю.

— Благодарю вас, милорд! Я буду рад при случае отплатить вам за гостеприимство и за эту оказию.

— О, сир! Сегодня за ужином мы с вами обсудим все… и это тоже, — Юэн загадочно, но добродушно ухмыльнулся.

— Вы оказываете мне великие почести, милорд.

— Ваше присутствие в моем доме – это тоже своего рода почесть для меня, сир.

Пеларий не нашелся, что ответить на очередной комплимент и, раскрасневшись, промолчал. Герцог отошел к паре скучающих лордов для делового разговора. Дейрон тоже собрался идти, но напоследок бросил на юношу добрый и приветливый взгляд и тихо проговорил своим глубоким, завораживающим голосом:

— Передавайте приветствие хранителю Кипосу, сир.

— Передам, святой хранитель.

***

После длинной вечерней службы, посвященной Новолунию, лорд Розалес не стал устраивать пышное застолье. Много где новый месяц принято было встречать скромно и спокойно, и Розовая Лощина не оказалась в числе исключений. Поздним вечером в солярии сидеть не было смысла, ибо терялась вся прелесть его витражей, потому трапезу герцог устроил в небольшом помещении с камином.

Пел и Юэн сели возле огня на мягкие кресла. Слуга налил им вина, пахнущего розами. Как и все здесь.

— Вы голодны, сир? — Герцог, смакуя, отпил из кубка.

— Конечно, милорд! Однако не хотелось бы, словно дикарь, набить нутро едой перед сном, а после мучиться от… с нутром…

— Приятно, что нас с вами столько объединяет, сир.

— Как и мне, милорд!

Им подали сытную мясную похлебку, сыр и яблоки. Серебряные блюда исходили пряным ароматом и паром. Дрова в камине трещали, объятые танцем огненных языков. Юэн зевнул, и юный рыцарь невольно повторил за ним. Властитель Лощины долго смотрел в пламя, потом чему-то ухмыльнулся и повернул голову к собеседнику.

— Пел.

— Да?

— Как ты? Я не видел тебя лет пять, со времен помолвки Кассиды и Вирена, да прорастет он… а, впрочем, одному Древу это ведомо, э-эх. — Перед Пеларием предстал не моложавый куртуазный вельможа, но уставший стареющий мужчина, потерявший сына.

— Милорд… знаете… Да как-то свыклось. Как батюшка выгнал, сперва было тяжело, но сир Кихан меня подбадривал, и я… сдюжил в общем, справился со всем, а там и…

— Привык?

— Привык. Временами обидно было, да и сейчас порой… что я, будто бастард для отца. Да что там… хуже. Бастардов из замка не вышвыривают. Я слышал о таких, которых в именитые семьи пристраивали, и те добивались хорошего положения.

— Я тоже о таких слышал. Слышал также и о мелких служилых рыцарях, у чьих отцов земли меньше, чем у некоторых крестьян. Те тоже умудрялись достичь небывалых высот и титулов. Может быть по-разному, Пел.

— Да, милорд. На это я и надеялся. — Рыцарь засмотрелся на пляшущее пламя и тоже отпил из своего кубка, — Похожу с сиром Киханом, потом он посвятит меня, а там я наймусь к кому-нибудь из баронов или осяду в городе. Где-нибудь человек, владеющий мечом, да пригодится.

— Ты рассуждаешь поразительно зрело для своих лет, Пел, — на лице Юэна не было видно удивления. Только сочувствие.

— Разве?

— Ха-ха-ха! — По зале разлетелся звонкий смех, — благородные отпрыски твоего возраста жаждут приключений, обычно молодые рыцари спешат получить славу и почет на турнирах, спасти прекрасную даму и непременно отличиться на войне, они бахвалятся своими наивными мечтами на пирах, а потом их планы разбиваются о жестокую действительность, когда их выгоняют с ристалища, когда дама отвергает их ухаживания, и, когда они теряют здоровье и жизнь на поле брани, не получив при этом ни золота, ни почестей.

— Сир Кихан говорил, что о насущном думать нужно в последнюю очередь, он был очень… неприхотливым человеком.

— Кто без страха и упрека, тот всегда не при деньгах, — герцог широко улыбнулся, — я знаю, что написано на его мече, Пел, слышал об этом.

— У нас с ним действительно бывали… небогатые времена, но я не об этом, милорд. Будем честны, многие в знатных кругах считают сира Кихана самодуром, но, что касается вопросов чести и достоинства, то это самый рыцарственный человек, которого я видел. Даже дома, в Стеге, нет таких рыцарей, как он. Его пример успокоил меня, пусть и не до конца. Он путешествовал туда-сюда по королевству, помогал разным людям, нанимался на службу к баронам и графам, и эту жизнь он наполнял благородством, во всем видел приключение, сродни похождениям древних героев. За два года с ним я увидел больше, чем за четырнадцать лет в Стеге. Не поймите меня превратно, я люблю свой отчий дом, но не хочу прожить в нем всю свою жизнь. Это удел Сайруса, это он наследник, и со временем наши древние чертоги станут его. Я… я не знаю, милорд. Это так странно. Я ведь Сторк! Из древнего славного рода, в котором уродилось столь много славных мужей. В тоже время я чувствую себя отчужденным от семьи, да и… так и есть в общем-то.

— Ты хочешь вновь получить расположение отца? — Спросил Юэн, и Пел быстро повернул к нему голову, слишком резко и напряженно.

— Нет, милорд. Я не хочу более зависеть от отчей воли, но…

— Но и иметь возможность приехать в Стег, сидеть в пиршественном зале, съездить с отцом и братьями на охоту, поговорить с сестрой, так, Пел?

— Да, ваша светлость… вы правы. Сейчас, после того, как горный король посвятил меня, отец примет меня… скорее всего. Весь свет говорит обо мне, милорд, и я не хвастаюсь, это и так вам известно, равно как и то, что я предпочел бы избежать такой огласки. В общем… Эх…

— Как-то все усложняется, милый сир? — Лорд Розалес усмехнулся, но по-доброму.

— Да, милорд. Все сразу стало сложнее. Сир Кихан умер, я стал рыцарем, и это… непросто. — Пел потянул из кубка. Перед глазами у него возник пасмурный пейзаж и погребальная процессия поселян.

— Более чем, Пел, — проговорил Юэн, выдержав долгую паузу и переведя взгляд на камин, — более чем.

— Вам, наверняка сложнее, милорд. — Задумчиво произнес Пеларий, также смотря в огонь.

— Потому что я герцог?

— Да.

— Хм… Чем выше человек, тем больше он знает, а знания – это тяжелая ноша.

— Вертоградарь Стега Кипос знает очень много, милорд, но по нему никогда не скажешь, что ему что-то в тягость.

— Знания мужей ученых полезны, но почти ни к чему не обязывают, хотя, думая, что и хранителю Кипосу порой приходится нелегко. Твой отец, наверное, регулярно советуется с ним по вопросам родства и вассальных клятв, наследования наделов и сбора податей. Представь, как тяжело собрать войско в поход, даже совсем небольшое. Надо разослать гонцов, чтобы призвать своих вассалов на службу, озаботиться фуражом, решить, кто над чем будет командовать, да так, чтобы никто в обиде не был. Откуда-то нужно взять денег, которых вечно не хватает, потому что всему этому огромному и благородному рыцарскому собранию годится в пищу лишь нечто более существенное, чем чувство выполненного долга, а это мы еще даже не дошли до наемных отрядов…

— Каково, наверное, в таком случае, королю, милорд, — Пел покачал головой.

— Король живет в мире, который много больше нашего. Даже моего. Мне думается, что величина мира человека зависит оттого, кем является этот человек. Для землепашца вселенная помещается вокруг его деревни, для городского цехового ремесленника в пределах родных стен. Если ты барон, граф или герцог, то мир твой в пределах подвластных тебе границ, и также с королем. У меня болит голова, милый мой Пел, о том, как бы горцы не дошли до моих южных земель, а такое уже бывало, поверь. Такая же мигрень у твоего батюшки, ибо у Бергмонса весьма длинные руки, сжимающие не менее длинный меч. Однако я ручаюсь, что, когда ты приедешь к морю в усадьбу Миллей, то обнаружишь, что там и знать не знают о нашей славной компании. Может быть, ты даже станешь первым, от кого они об этом узнают. Короля беспокоит не только Бергмонс, с востока в любой момент могут ударить дружины волхынского и плисковского князей. Да и на западе северяне имеют виды на наши марки и на мою лощину.

— Как же трудно его величеству!

— Да. Запомни это, Пел, хорошенько. Власть – это всегда ответственность. Я знаю, что ты и так это уже понимаешь, а потому уважаешь наследные права своего старшего брата, но, если вдруг в жизни перед тобой откроется дорога в начальственные палаты, то не делай поспешных выборов и не гонись за мнимой лепотой и славой. Крестьяне рассказывают сказку о девочке, что погналась за красивой бабочкой и не увидела обрыва. Мудрая сказка, и очень полезная наука для людей всех сословий, чинов и возрастов.

Угли в камине тускнели. От вина голова шла кругом, а слугу не стали звать ни для огня, ни для кувшина. Было позднее время, и мужчины разошлись по своим покоям спать. Уходя, Пел с благодарностью посмотрел на герцога:

— Милорд.

— Да?

— Я тоже хочу приключений.

— Хе-хе… ты это к чему?

— Как никак я благородный отпрыск, да и власть мне мало интересна.

— Хо-хо-хо! – Громкий звонкий смех разлился по коридорам дворца. — В тебе я ни капли не сомневаюсь. Не могу пока сказать, почему. Что-то такое в тебе есть, Пеларий, что дает мне право предсказать для тебя интересную судьбу.

— Надеюсь, в ваших предсказаниях найдется место паре турнирных венков.

— Мне кажется, тебя ждет нечто большее, и это тоже. Несомненно.

Лорд Розалес так и не рассказал Пелу одну поучительную историю, некогда приключившуюся с ним, да и темы суда в беседе они так и не коснулись, и, кто знает, может, поэтому вечер вышел таким приятным для обоих, ибо таково незыблемое свойство спонтанных бесед и вечеров без регламента.

***

Новый день для Пелария начался поздно. Слуга разбудил его только ближе к полудню, что, учитывая вчерашнюю небольшую попойку, было, в общем-то, неплохо. Господские перины после ночевок под кустами казались чем-то неземным, а завтрак, который по обычаю вновь подали в солярии, идеально дополнял общую картину достатка и благополучия.

Юэн, как обычно, много не ел и в выборе блюд был весьма сдержанным. Стол украсили маленькие тарелочки со сливами и абрикосами. На продолговатом серебряном подносе лежали гроздья винограда, а основным блюдом были молочная каша и сыр, ну и, конечно, им принесли небольшой графин с вином.

Лорд Розалес много зевал и растирал виски. После кубка с вином он приободрился, ухнул и мигом повеселел, принявшись рассказывать о какой-то прочитанной им недавно книге. Пел слушал с интересом, хотя и плохо улавливал содержание произведения. Вроде бы речь шла о странном священнике, который несколько десятилетий назад проповедовал на севере и впал в какие-то суеверия и ереси, уча, что Священное Древо каким-то образом связано с неким чудищем драконом. Юэн поведал, что в его владениях ловили странных проповедников, утверждавших похожие нелепицы. В начале он хотел таковых вешать, но потом передумал и ввел пошлину за суеверия и искажения веры на своих землях, после чего таинственные эмиссары стали обходить Лощину стороной.

Пеларий поделился забавной историей о крестьянских обрядах и обычаях. Ни для кого ни секрет, что на севере королевства вера в Древо распространена лишь в городах и замках, а в глухих деревнях землепашцы чтут идолов также, как и тысячу лет назад. Чем южнее, тем меньше такого, но даже недалеко от Стега можно в лесной чаще увидеть капище. В одной таких из далеких весей Пел с сиром Киханом услышали чудесный и оригинальный способ избежать отравления ядом от укуса гадюки… Надо всего лишь никому об укусе не говорить, тогда все пройдет само. Связано ли это с каким-то местными божествами, неясно.

После завтрака опять слушали музыку. На сей раз это была длинная и бравурная песнь о деяниях некоего Элама Простодушного, который, судя по тексту, шесть раз своей простотой и прямотой разрушал хитрые козни своих врагов, но на седьмой попал в ловушку и был подло убит.

Солнце перевалило через зенит, и рыцарь с герцогом в сопровождении пары вооруженных слуг отправились осматривать городские стены и башни. Здесь было на что посмотреть. Бойницы, галерейки, тайные ходы, хитро устроенные лестницы. Юэн каждую деталь укреплений сопровождал подробным рассказом о том, кто из его предков что построил, где сражался и где погиб.

На это у них ушел весь день, ближе к вечеру они прошлись по центральной площади, полюбовались статуей перед башней-ратушей. Кроткий мужчина с венком на голове оказался дедом Юэна, который эту самую башню и построил вместе с дворцом, где сейчас гостил Пеларий.

За ужином Пел вспомнил об обещании герцога и прямо спросил:

— Ваша светлость, вы хотели рассказать мне некую историю, как-то связанную и с завтрашним судом и… со мной.

— А? Точно, вспомнил. Да… Пел. Возможно, это послужит тебе в науку, а может… это просто забавная история. Тут уж тебе решать. Знаешь, почему я так много читаю?

— Вероятно, вы это любите, милорд.

— Первоначально было наоборот. Батюшка заставлял меня читать всякую нудятину вроде хроник и описей имущества. Наставлял вникать в долговые расписки, грамоты, постановления и прочее законное. Мне же, напротив, чтение было скучным. Меня влекло ристалище своими яркими гербовыми знаменами и громом ломающихся копий. Что и было мне интересно читать, так это сказания о странствиях блистательного Ольри Светлокаменного, как он побеждал на турнирах, завоевывал овации дам и получал венки из их венков. Тебе знакомо имя сира Ольри?

— Конечно, милорд. — Ответил Пел без особого интереса. Юэн назвал одного из детских кумиров всякого благородного отпрыска, в том числе и братьев Пела, но не его самого. Прославленный сир Ольри, о котором сложено множество песен, был дамским угодником, все свои подвиги совершал ради дам и во имя любви, как он сам говорил. Пелу подобное был не интересно. Ему хотелось творить какие-то полезные для людей дела.

— Уж очень ты серьезен, мальчик мой. — Усмехнулся герцог, — Ну, да ладно. Я был другим. Мне хотелось быть таким рыцарем, о котором будут шептаться юные девы в саду, а мой батюшка был практических соображений. Он в молодости побывал в плену и оттого втолковывал мне разные премудрости правления, дабы уберечь меня и наши владения от незавидной участи.

— Звучит мудро.

— Еще бы! Разве ты не знал? Все Розалесы мудреют к зрелости, а до того… хе-хех, в общем, история. Надо сказать, что любовные баллады занимали мое естество довольно долго, и даже ратное дело своими бравурными гимнами не изгнало их из моего разума и тем паче сердца. На двадцатые свои именины после разгрома крестьянского восстания я получил шпоры. Дух мой воспылал от сознания, что, наконец, стал я причислен к славному рыцарскому чину, и передо мной открыты стали пути к славе, подвигам и, конечно, вниманию дам.

— Вас еще не женили к этому возрасту, милорд? — Пел решил, что раз они с Юэном откровенничают, то он может задавать ему откровенные вопросы.

— Нет, Пел. Отец хотел, знакомил с разными хорошенькими девицами, но я отвергал его посулы, упрямился, хватался за лиру и заливал его уши любовными стихами. После посвящения он поставил мне ультиматум: готовиться к свадьбе, либо выметаться из дома совершать какие-то деяния, чтобы не позорить род слухами будто я бабник либо импотент. Что первое, что последнее было неверным. Я понимал любовь в самом высоком ее воплощении, но кто из распускающих и слушающих сплетни, когда-либо думал разобраться в подобных тонкостях? Что до более срамных обвинений, то я произвел на свет несколько сыновей и дочерей…

— И вы уехали за подвигами?

— Ха! Еще бы! Поступил в духе сира Ольри. На тот момент я был знаком и вел переписку с одной знатной девицей из столичных мест. Инкогнито я приехал на турнир в Птичий город. Я скрыл свои имя и лицо, представившись Рыцарем Нераскрытого Бутона. После первой победы я объявил, что посвящаю каждую свою удачу той самой даме. Особа эта была несомненно рада такому раскладу. Это послужило ей и ее окружению недурным развлечениям в тот темный день. Она была помолвлена с королевским знаменосцем. Конечно, я знал об этом, но по молодости и, откровенно говоря, дурости, решил, что могу претендовать на ее руку более, нежели какой-то там баннерет. Ведь я сын герцога, а он… А он оказался крутого нрава и выехал со мной на ристалище в следующем кругу после того, как я объявил о своем расположении к его невесте. Итогом оказалась сломанная ключица и унижение. В тот день баннерет получил венок от той, что и так была ему суждена, а я отправился домой в унынии и печали, похожий на пса с перебитой лапой. Повинившись перед отцом, я сразу же принял первое же его предложение и женился. Вновь на турнирном поле после той оказии я появился вновь лишь спустя несколько лет.

Хоть Юэн местами и смеялся по ходу своего рассказа, в его глазах отчетливо читались грусть и сожаление. Окончив повествование, могучий лорд уставился в камин и задумался о чем-то, ведомом лишь ему. Пеларий молчал. Он хорошо понимал, что есть такие истории, после которых не стоит выспрашивать подробности. Все и так понятно. Дрова тихо потрескивали. Этот звук воскрешал в памяти обоих мужчин многие вечера, когда каждый из них, пусть и по отдельности, сидел возле костра или очага и всматривался в пламя – вечный спутник человеческого жилища или стоянки. Пел вспомнил, как в детстве мать рассказывала ему сказки возле такого же камина. Лорд Юэн вспомнил нечто другое. Не обо всем рассказал он своему юному гостю. Кроме переписки молодой сын лорда провел с той дамой несколько месяцев в удаленной зимней усадьбе. Теперь он стыдился этих воспоминаний. Отчасти, потому что это было неправильным, отчасти, потому что до сих пор где-то в недрах его души жили обида и горечь, которые временам напоминали о себе в такие вот тихие вечера возле камина.

— Пел.

— Да, милорд.

— Что ты понял из моего рассказа, дорогой сир?

— Что вы советуете мне вернуться к отцу и принять уготованное, чем бы оно ни было.

— Все верно. Когда мы пытаемся идти против устоев, то получаются…

— Легенды, милорд? Прославленные герои?

— И не менее прославленные мертвецы, неудачники и дуралеи. Но это полбеды. Забытых и безымянных своенравцев в разы больше, и некому пролить по ним слезу и спеть заупокой.

— А если я не ищу славы?

— О, Листья святые! Ты же Сторк, мальчик мой! Ты не можешь не желать славы. С детства ты каждую весну слышал о самых лучших представителях своего рода. Не может мальчишка, растущий подле курганов с героями, не желать быть причтенным к их числу.

Пел не нашел, что ответить. Герцог Розалес бил в самое сердце, четко и без промаха. Юноша не мог не признать его правоту. Он плоть от плоти и кровь от крови своей древней фамилии, и, конечно, ему хотелось бы, чтобы однажды и его имя прозвучало в великом чертоге… Однако было у него и еще одно желание, вернее, нежелание.

— Милорд… я просто… Не хочу сидеть в Стеге до конца своих дней. Это неправильно, я знаю, но мне там непросто.

— Ну-у-у-у… Тут ведь еще проще, сир, хе-хе. В чертогах Стега до смерти суждено сидеть твоему брату Сайрусу, а ты может удачно жениться и уехать служить своему тестю.

— Выбор невесты будет за отцом…

— Вот оно что! Тебе передалось свободолюбие сира Кихана, дорогой. Это интересно, конечно, но довольно вредно.

— В каком смысле?

— Чтобы служить, нужно жертвовать своей свободой, Пел. По-другому никак. По тебе ведь видно, что ты рыцарь от макушки до кончиков пальцев ног. Ты из служилой породы, преданный, честный и великодушный. Прости отца, повинись перед ним, он тебя примет и все. Тебя хорошо женят, я уверен, и ты добьешься хорошего положения. Или ты думаешь отправиться в дальние страны, чтобы встретить там чудищ и злодеев и попутно непременно спасти парочку принцесс из башни, еще и желательно одной, чтобы дважды не ползать вверх.

— Я не дитя, чтобы верить в сказки, ваша светлость.

— Никто ничего подобного и не утверждает. Просто хочу, чтобы ты не делал ошибок, которые… ни к чему хорошему не ведут.

— Благодарю вас… милорд. Теперь мне есть над чем подумать.

В этот вечер они разошлись каждый по своим покоям в напряжении и беспокойстве. Лорд Юэн еще долго гулял в одиночестве по темным коридорам дворца, а Пел нервно ворочался в мягкой постели, словно кто-то рассыпал горох под простыней.

Завтрак прошел в неловком молчании. До места суда добрались тоже без разговоров.

В пригороде среди распаханных полей расположился маленький священный сад, у ограды которого и решили проводить новое испытание. На сей раз огнем.

Служители Древа разместили напротив входной арки небольшую, но искусно отделанную растительной гравировкой, жаровню, полную ярких красных углей.

Местность предварительно объехали слуги герцога, оповестив окрестных крестьян, чтобы те не пасли сегодня скот и вообще сидели по домам и не ходили в поле. Солнце было высоко, на небе были небольшие облака, которые, впрочем, ни сулили никаких перемен в столь теплой и приятной погоде.

Привели чужеземных рыцарей. Им снова завязали глаза, и сняли повязку лишь перед самой жаровней.

Хранитель Дейрон на сей раз прочитал несколько молитв. Делал он это медленно и со вниманием. Кто знает, может, из-за его беспечности не получилось предыдущее испытание? Пока он читал, подул легкий ветер. Пел уже начал немного потеть под солнцем, потому был рад свежим потокам. Знамена лорда Розалеса, которые держали его слуги, поднялись и принялись понемногу раскачиваться. Редкие облака то накрывали все тенью, то вновь обнажали сад и людей возле его ограды свету ярких лучей.

Для уверенности несколько священников после молитвы еще и обильно покадили всех собравшихся, а в конце бросили горсть фимиама в жаровню. Туда же поместили клещами два кольца, которые совсем скоро предстояло взять в ладони тяжущимся рыцарям. А дальше… суд в два этапа: определить, кто дольше удержит раскаленное кольцо, и у кого потом быстрее зарастет ожог.

Пеларий оглядел сира Тукташа. Тот невидящим взором смотрел на краснеющие кольца. Руки его дрожали. Совершенно иначе выглядел его соперник – сир Агай. Он растирал ладони, будто бы в предвкушении, ухмылялся и то и дело одаривал Тукташа презрительным взглядом. Довольно интересно было разглядывать их расшитые богатыми, как по убранству, так и сюжетно, узорами плащи.

Рыцарь отвернулся. Рядом с ним стоял лорд Юэн. Он угрюмо смотрел куда-то вдаль, поверх головы молящегося хранителя Дейрона. «Интересно, о чем он думает? Надеюсь, я не обидел его ничем?».

Ветер усилился. Теперь стало даже немного прохладно, хоть и терпимо. Верховный вертоградарь решил действовать наверняка и прочесть отрывок из Книги Древа, который тематически наиболее подходит к ситуации. Пеларий, как всегда, ничего не понял. Его ухо различило только отдельные имена и фразы, да и то нечетко.

Наконец, Дейрон развернулся лицом к собравшимся, поднял правую ладонь в благословляющем жесте и замер… Мгновение спустя все вокруг потемнело – небольшая туча, неведомо откуда появившись, закрыла собой солнце. Прогремел гром. В толпе вельмож послышались возгласы удивления.

— Ох… Кора Всеукрывающая! — Простонал лорд Юэн и подозвал слугу:

— Плащи мне и сиру Пеларию. Кажется, мы опять переносим испытание.

Дождя ждать долго не пришлось. Только им подали плащи, как гром прогремел вновь, и на собравшихся обрушился ливень. Пел мельком глянул в сторону мулизийцев. Сир Агай гневно пинал воздух, а сир Тукташ опустился на колени и молился, пока двое слуг поспешно укутывали его в плащ. Хранитель Дейрон минуту простоял, задумавшись над чем-то, потом улыбнулся и запел своим мощным голосом хвалебный гимн Древу. Его поддержал хор других священнослужителей. Герцог Розалес повернулся к Пеларию. Капли воды струйками стекали с капюшонов обоих мужчин, воздух был душным, обувь быстро промокла, но Пелу почему-то было радостно и легко на сердце.

— Как тебе такой исход, Пел?

— Вышло по-божески, а значит все верно и все хорошо.

— Стало быть… Сир Тукташ правильно сделал, что сбежал от своих обязательств?

— Не думаю, милорд… Скорее… Древо оправдало его, простило. Я мало понимаю в делах веры, об этом лучше спросить святого хранителя.

—Думаю, что он скажет тоже самое.

Они немного помолчали. Дождь стихал.

— Прости меня, Пел. Не хотел давить на тебя, просто для меня…

— Я не в обиде на вас, милорд.

— Сам я в молодости допустил ошибку, и не удержал от беды старшего сына. Ты знаешь… — голос герцога слегка дрогнул, — я держал его в узде, чтобы он не повторил моей оплошности. Он был таким… ах… таким ладным, ты бы знал, Пел. Юноша такой дисциплины, такого чувства долга, что и описать невозможно. Лучший цветок, который когда-либо расцветал в цветнике нашего рода. Мой цветок… еще и от моей покойной первой жены… И вот я благословил его на женитьбу. Он захотел поехать к вам, посмотреть невесту, и там… захлестнула его свобода. Перетянул я узду, в которой держал его все эти годы, а дальше ты и сам знаешь.

Пел и правда знал. В то лето, четыре года назад весь Стег тайком шептался о несчастье, что приключилось с Виреном Розалесом в дороге. Целый месяц готовили замок к приему знатного гостя. Кассида – невеста Вирена – нервничала, краснела и подбирала подходящие платья. И вот… прокричал дозорный с башни, что видит штандарты с розами. Вышло к воротам все семейство Сторков со своими слугами. Спешились запыхавшиеся рыцари Цветущего острова. Угрюмы они были в тот день, все время отводили взгляд и грустно вздыхали. Не было с ними юного Вирена. Лишь его холодное, бледное тело. В двух днях пути от Стега остановился он в корчме на ночь и принялся пить да веселиться, обмывая грядущие смотрины и свадьбу. И так упился, что захлебнулся в собственной блевотине. С тех пор лорд Циконий больше не общался с лордом Юэном, а Кассида растеряла свою веселость и мечтательность, став замкнутой и печальной. Отец, ко всеобщему удивлению, не стал искать ей нового жениха и объявил, что она вольна сама выбрать будущего мужа.

И вот теперь перед Пелом предстал совсем иной Юэн. Не Властитель Цветущего Острова и Розовой Лощины, могучий герцог из древнего рода и прочее, а уставший мужчина, потерявший любимого сына.

— Милорд…

— Знаешь, что я скажу тебе, Пел?

— Что?

— Живи так, чтобы не жалеть потом о содеянном и несодеянном. Хватит с меня советов. Я не тот человек, которому бы следовало кого-то чему-то учить.

Они вновь молчали. Ветер переменился. Теперь он был теплым, даже нежным.

— Будет и третье состязание, ваша светлость?

— Да… — вздохнул Юэн, — сир Агай сочтет ливень волеизъявлением Древа, чтобы был поединок.

— И он будет?

— Несомненно.

— А хранитель Дейрон? Что он скажет?

— А что он теперь может сказать? Агай в чем-то прав и не отступит от своего.

— Да поможет нам Древо.

— Истинно, Пел, истинно так.

Облака разошлись, обнажив сырую землю и мокрых людей теплым и ярким лучам полуденного солнца. Собравшиеся аристократы, их слуги, мулизийские рыцари, священники – все не сговариваясь посмотрели наверх. На небе была радуга.

***

«Вот так все и пришло к этому» - подумал Пел, вернув свое внимание к сражающимся рыцарям. Герцог едва сумел уговорить Дейрона провести поединок на следующий день, указав, что все необходимые молитвы тот уже прочел и нет нужды их повторять. Было решено устроить суд в здании той самой красной башни-ратуши, потому как внутри нее была обширная площадка с небольшими трибунами. Обычно здесь проводились стандартные судебные заседания, но на сей раз решено было сделать исключение.

Доспехами соперники не уступали друг другу. Их быстро благословили, окропили ветками священных деревьев их длинные мечи, после чего начался поединок.

Сир Агай, будучи крупнее своего соперника, решил сразу пустить в ход это свое преимущество и стремительно пошел в атаку. Сир Тукташ, защитившись от трех ударов соперника, перешел в контратаку, отведя клинок соперника сильной частью своего. Агай сделал шаг назад, чтобы не попасть под укол, нацеленный ему прямо в смотровую щель. Тукташ попробовал атаковать, но безуспешно.

Они обменивались ударами, часть которых приходилась на доспехи и никоим образом не давала никому никаких преимуществ.

В какой-то момент сир Тукташ нанес серию атак, но соперник отбил их и элегантным ударом поразил его в левую подмышку, которая моментально окрасилась в багровый цвет. К счастью для беглого рыцаря, он успел отшагнуть, и вражеское лезвие не вошло глубоко.

Сир Агай выпрямился и, будучи уверенным в победе, принялся наседать на противника, одаривая его все новыми ударами. Сир Тукташ заметно ослабел. Он все реже совершал контратаки и все больше просто защищался. Инициатива полностью перешла к его оппоненту.

Агай вновь идет в атаку, Тукташ встречает его клинок своим, раздается звон и… звук падения металла на пол. Меч сира Тукташа сломался.

Его враг остановился в замешательстве и оглядел зрителей из-под забрала шлема:

— Дайте сиру другой меч! Прошу вас, благородные господа.

Пел мелком посмотрел на Дейрона и Юэна. Те кивками подтвердили просьбу сира Агая. Кто-то из переднего ряда кликнул слугу, чтобы тот вынес меч.

— О, нет… — пошептал юноша. В тот миг, когда клинок со звоном разлетелся, он понял кое-что важное, что осталось без внимания присутствующих. Нечто, что может спасти жизни. Надо лишь проявить немного смелости и… дерзости.

— Стойте!!! — Он поднялся со своего места, что располагалось подле герцога, который сейчас смотрел на него с выражением удивления и шока.

Все, кто был в судебном зале повернули свои головы к нему. Пеларий немного стушевался, но быстро заставил себя успокоиться.

— Ваша светлость, святой хранитель, благородные сиры Агай и Тукташ из далекой Мулизии, славнейшие и благороднейшие мужи Шиповника и Розовой Лощины, два раза мы с вами собирались, чтобы Святое Древо рассудило мужей сих, и оба раза Древо отказывало в состязании. И вот третий раз мы собрались для тяжбы и все повторилось, но лишь в ином виде. — Пел оглядел всех собравшихся. Дейрон широко улыбался. На лице Юэна застыла довольная улыбка. Сир Тукташ, что припал на одно колено и поднял забрало, чтобы подышать, смотрел на юношу с надеждой. Его лицо было бледным, измученным и изможденным. Сир Агай тоже открыл шлем, казалось, будто он может прожечь в Пеларии дыру своим взглядом.

— Сир… — осторожно произнес Дейрон, — может, воля Древа в том, чтобы изменить форму суда?

— Именно! — гневно пробасил Агай, — Как и в первый, и во второй раз! Можно биться на копьях или взять в руки алебарды. В конце концов, будет благородно решить дело конной схваткой!

— Нет, сир. Если бы дело было лишь в форме, то можно было найти новый ручей, а вернее просто поехать выше по течению того же, в котором вы имели счастье молиться. Также можно было и вчера мало того, что соорудить навес над жаровней, так и вовсе зажечь ее заново, когда дождь кончился, но мы этого не сделали. Древо через небольшие знаки говорит нам свою волю. И воля его, чтобы вам не судиться более, и каждый ехал своей дорогой.

— Это… какой-то вздор! Неужто по-божески, чтобы клятвопреступник бежал от возмездия? Святой хранитель, рассудите!

— Сир Пеларий верно все сказал. К тому же, сир Тукташ получил свою меру в виде раны, от которой не скоро еще оправится.

— Раны мало!

— Позвольте, я напомню вам слова Даэдемского Писания — Пеларий решил довести дело до конца, — некогда праведный Даэром сказал пылкому Эдеману, что многие из живущих на земле заслуживают смерти, а многие из умерших — жизни. Есть ли у тебя нет власти оживлять и исцелять, тогда не стоит спешить осуждать и на смерть. Поправьте меня святой хранитель, если я неверно цитирую.

— Смысл вы изложили правильно, сир, так и учит Книга Древа.

— Значит… — Агай задумался, уставившись в пол, потом посмотрел Пеларию в глаза и поднял меч, — я требую поединка с вами, сир! За то, что вы прервали правосудие, что должно было мне совершить по долгу моей вассальной клятвы.

— Исключено, сир! — Теперь уже вмешался лорд Юэн. Он властно поднялся, его могучий голос заполнял собой все помещение, — сир Пеларий младший сын лорда Цикония Сторка. Сюзереном лорда Цикония является герцог из дома Кроганов. За судебным разбирательством вы можете обратиться уже к нему либо к его величеству королю Элрику. Вашу же тяжбу с сиром Тукташем я, герцог Юэн Розалес, данной Древом и короной властью объявляю оконченной. Сиру Тукташу даруется свобода передвижения, равно, как и вам, сир Агай. Божий суд свершился!

***

— Ты молодец, Пел. — Юэн лично подлил ему вина из графина, — Дейрон также хвалебно отзывался о тебе. Очень уж ты понравился ему.

— Что ж… я рад, милорд.

— Сир Тукташ тоже благодарит тебя. Сейчас им занимается один хороший местный лекарь, так что все с ним будет хорошо, через месяц-другой уже будет молиться за нас всех на Можжевеловых островах, когда закончит свое паломничество. Агай отбыл в сразу после суда. Вчера вечером его уже не было в городе. А у меня еще одна приятная новость. Граф Моро привел сотню всадников и обоз с припасами, так что я на днях тоже пойду. С трубами, с бубнами, с песнями и знаменами, все как положено, хе-хе.

— Надеюсь, поспеть к полю брани до того, как вы с отцом разобьете всех горных графов.

— Ха-ха! Не сомневайся, тебе мы оставим целого короля!

Целый день провели лорд Юэн и сир Пеларий в праздности, смехе и веселии. Ночью выспались как следует, и наутро герцог вышел провожать гостя, ставшего для него дорогим и любимым. Он подарил Пелу кошель, полный монет и дал в сопровождение конного вооруженного слугу, пожилого, но крепкого мужчину по имени Зихил. Во время прощания лорд расчувствовался и обнял юношу.

— Чуть не забыл, Пел!

— Да...?

— Как-нибудь шепни отцу при встрече, что я сожалею о случившемся и не хотел его оскорбить ни коим образом. Есть у меня старший сын. Галиан. Тоже ладный парень, только слабоват здоровьем, но умом зато берет, и храбрости ему не занимать.

— Я… я поговорю с ним, милорд. Мне тоже… хотелось бы, чтобы Кассида перестала печалиться. Она заслуживает счастья.

— Как и Галиан… — задумчиво произнес Юэн, — ты прости, что такой важный вопрос лишь напоследок изложил. Вечно я тяну с такими вещами, а потом в спешке решаю.

— Да ничего, милорд. Так даже лучше, хех.

— Ну, давай, Пел, с Богом! Древо да указует тебе верный путь. Потом познакомлю тебя с сыном. Храни тебя Крона Всемогущая!

— И вас, милорд, до встречи!

Двое всадников выехало из серых городских ворот. Светило солнце, и в его лучах блестели шпоры юноши, что ехал на пегой кобыле. Вокруг алела и желтела осень, и теплый ветер перебирал золотые листья деревьев и кустов. Пеларий мурлыкал себе под нос очередную простенькую песенку, когда-то услышанную им в одной из деревень. На душе было легко. Отчасти от того, что он смог спасти одну жизнь взамен той другой… погубленной. Ко всему прочему в его голове поселилась мысль простая и понятная каждому, кто ищет повод и возможность уйти из дома: «Поехать в паломничество – это хорошая идея, но сделать это нужно так, чтобы не была огорчена ни одна дама».

Глава 4. Рыцарь и рубаха

...а дама что-то замышляла. Она рубашку достает, Оруженосцу подает, Который верен ей и предан. Велит немедля мчаться следом, Догнать гостей, коль будет можно, Но все без шума, осторожно. — Ты старшему рубаху эту Отдай! Любовному обету Пускай послужит он на деле: С одной рубахою на теле Пускай пойдет на подвиг ратный. Надев, конечно, шлем булатный. Держа в руках свой щит и меч. Решится он себя облечь В одну рубаху, без брони...

Фаблио "О трех рыцарях и рубахе"

Зихил злобно плюнул на дорогу и выругался так грязно, что Пеларий даже вздрогнул и многозначительно посмотрел на слугу герцога Розалеса.

— Прощенья просим, сир. К дурному месту подъезжаем.

Рыцарю стало интересно, и он внимательно посмотрел вперед. Из-за покрытых молодым сосняком пологих холмов выглядывала разрушенная каменная башня, окруженная кустарником и подросшими березками.

— Неужто ты боишься привидений, Зихил? — Усмехнулся Пел, — Сколько лет ты на службе у лорда Юэна?

— Достаточно, сир, — буркнул слуга, — только не в страхе тут дело, а в… как бы это сказать…

— Ну, ты уж говори, как есть.

— Память злая об месте сем, и вся недолга!

— Как? Неужели ты из этих мест, Зихил? Но мы знатно ушли на север от Лощины.

— Я не отсюда, сир… — Мужчина помрачнел и немного поник. Прошло несколько неловких минут тягучего молчания, прежде чем он вновь заговорил. В это время они все больше приближались к «дурному месту», так что уже можно было отличить несколько безголовых горгулий, повитых плющом, что стояли по углам башни. К могучей развалине примыкал длинный дом с черепичной крышей, от былой красоты которой мало что осталось. Повсюду зияли темные провалы и желтела осенняя трава да маленькая березовая и ивовая поросль, — За усадьбой ентой ежели немного пройтись увидите реку, звать ее Елица, вы, поди, слышали имя такое, потому как река та большая и дремучий лес огибает, через который нам путь держать. Есть земля там небольшая, где река от опушки лесной отходит, и места те лугами заливными славятся. Там было поместье у барона Камиза. И такой ладный был тот барон, вы бы знали, сир! Жаль, что сгинул такой паршивой смертью. У того барона на лугу батька мой землю пахал.

— Расскажешь, Зихил? Впрочем, я не хочу терзать твои старые раны. — Пеларий ощутил сочувствие к своему спутнику. В то же время в нем сильнее разгоралось любопытство.

— Да чего уж там, сир. Так и быть, поведаю вам. Оно же как бывает… Несешь, несешь память, словно камень на горбу, а поговоришь с кем, так и… полегше, того и гляди… Только учтите, сир, гисторыю ету я до того токмо сынкам своим сказывал, когда те женилися, чтобы наука была, потому как они милорду служат, как и я. Однако ж вам сие полезнее будет, потому как вы с бароном одного благородного сословия. Так вот… как счас помню, — мужчина причмокнул и мечтательно зажмурился, — было лето такое ладное-преладное, ни засухи, ни ливней, тепло и солнечно, а вечерком прохлада, а я дитем был малым в ту пору, и батька меня в поле посылал гусей пасти…

***

Камиз послал Рыжего рысью, и тот с радостью направился к броду маленького ручья. С самого утра барон объезжал свои владения, потом самое время было дать коню напиться, к тому же, полуденное солнце должно было уже хорошо нагреть воду, чтобы благородный скакун мог без проблем утолить свою жажду.

В высокой траве летали яркие стрекозы и было слышно, как кузнечики играют на своих маленьких скрипках. Камиз спешился, потянулся, сорвал тростинку и принялся ее жевать, закручивая пышный светлый ус. День был хорош, как и любой другой летний день. Сегодня он прогуливался без слуг - была в этом для дворянина своя романтика, да и в кругу его земли не было никого и ничего, что могло бы ему чем-то угрожать.

Конь фыркнул, известив хозяина об окончании водопоя. Барон выплюнул тростинку и запрыгнул в седло с ловкостью, подобающей его сословию. Рыцарь всегда есть рыцарь, даже когда его никто не видит, кроме стрекоз и жуков-плавунцов.

Возле ручья раскинулся лужок, на котором деревенская ребятня обыкновенно пасла гусей. Сейчас вместе со стайкой больших галдящих белых птиц там гулял один мальчонка с вичкой в руке. Маленький пастух очень серьезно относился к возложенным на него обязанностям и деловито расхаживал по траве, следя, чтобы гуси не разбежались. Камиз улыбнулся, встряхнув усами, и направил коня к мальчику:

— Держишь их в узде, малец?

— А…а? Кто вы?

— Ну, ну! Я это, барон твой, ты и не видал еще поди господина своего?

— Как же ж не видал! — Мальчишка встал в позу и подбоченился, — В прошлом году батька брал меня смотреть, как его милость с похода возвращались. Их милость сияли и сверкали, что снег на солнце, и были краше всех!

— А я что ль… не красив по-твоему?

— Я ж вас впервые вижу, господин. Их милость были тогда в броне, а вы-то нет.

— Хе-хе, и верно! А ежели вот так! — Камиз повернулся к мальчонке боком, показав свой могучий профиль.

— Ах, господин!

— Ну, будет! Теперь запомни меня в лицо. Смотрю, работу свою ты знаешь.

— Уж если делать, то чтоб было ладно. Так батька учит.

— Молодец твой батька. Так и передай, а чтоб поверил, что ты меня встретил в поле, покажешь ему это…

***

— Он подарил мне монету. Цельный листик серебром! И ведь как в воду глядел, батька мне сперва не поверил, когда я кинулся ему сказать, потом как я ему листик протянул, он принялся божиться и меня целовать, да наказал монету ту беречь на черный день. Ох, как счас помню… солнышко грело, гуси белые большие все норовят меня, мелкого замарашку, ущипнуть, а тут он, да на коне рыжем, богатырь! И смех у него такой озорной, да глаза добрые! Говорю вам, сир, такой барон был, всем лыцарям лыцарь, не в обиду вам будет.

***

Леди Эрбия элегантно коснулась изящными губами края кубка. Темные локоны падали на бледные худые плечи, обрамленные синевой нового платья. Из окна башни было видно клубы пыли, поднятые одиноким всадником, что неуклонно приближался. Эрбия прекрасно знала этого всадника, он наведывался к ним в усадьбу каждую неделю. Знала его и ее подруга Апиена из Четырех каменьев. Сейчас она сидела напротив Эрбии, то и дело закатывая глаза.

— Эрба, неужели несчастному Камизу вновь придется терпеть твои издевательства?

— Любезная Апи, уверена, что, если бы я как-то досадила такому благородному человеку, тотчас на меня пало бы жуткое проклятье, хи-хи-хи… Это баловство, невинная девичья забава, какими должно нам избавлять себя от скуки до времени замужества.

— Ах… Эрба, ты томишь мужчину, он старше тебя на пятнадцать лет, а ты обходишься с ним, как с юношей! То посылаешь его в пруд за кувшинками, как это было недавно, то строишь глазки, и сир Камиз роется в снегу, как лис в поисках полевок, чтобы отыскать якобы особенно любимые тобой подснежники, но то было весной… А в начале лета, Эрба! Все окрестные лорды обсуждали то, как ты уговорила барона лезть в болото, потому что тебе нужен был багульник для некого девичьего ритуала.

— Багульник мне и в самом деле был нужен. — Усмехнулась Эрбия.

— И для чего же?

— Он хорошо отгоняет моль, а ты знаешь, что ей есть где разгуляться в закромах моего отца.

— Да уж… — Апиена стушевалась, хорошо поняв намек подруги. Она отлично знала, что гардеробу Эрбии могла бы позавидовать не то что графиня, но целая герцогиня.

— А что касается цветов, то они услаждали мои взор и душу. Поверь мне, Камиз был счастлив доставить мне такие простые женские радости.

— Сир Камиз весьма рыцарствен. Все твои задания он исполнил сразу и без ропота. Может… может, ты и права, и мужчину стоит испытать, но прошу тебя, сердечная подруга, не загуби его желания. Неужели ты не хочешь замуж?

— Замуж? Фи! Мне не хочется быть женой Камиза.

— Почему? Он красив, умен, добр и куртуазен. Имение приносит ему солидный доход, а на недавней войне он стал рыцарем и получил большую награду. Неужто тебя возраст смущает, подруга?

— О, нисколько! Мне надоела эта глушь, только и всего. Он наш сосед, и в этом вся беда. Такие же поля, леса, крестьяне, коровы, козы, все те же виды, все те же развлеченья – медовуха, пиры, охота, и всюду знакомые все лица.

— А чего бы тебе хотелось?

— Я мечтаю жить в городе или быть женой у графа. Зачем мне, Апи, все эти платья, когда их видит только мой отец, Камиз и три других барона из округи? К чему я выучилась читать по-даэдемски, когда иные из графьев не разберут и пары слов? Я чувствую, что создана для большой, придворной жизни, а не прозябать в глуши, где сосны, холмы и лоси, тьфу!

— И ты хочешь избежать замужества?

— Отец устраивает свадьбу, он души не чает в Камизе. Ездит с ним на прогулки и охоту, потому приходится строить из себя невинную овечку и давить на лучшие чувства, благо, что мой родитель - большой почитатель рыцарских обычаев, потому то я мучаю барона совершением болотных подвигов и добычей цветов.

— Хе-хе, я рада, что мы с тобой подруги. Я не хотела бы враждовать с такой хитрой девой, как ты.

— Ты мне льстишь, Апи, но лесть эта приятна, не спорю! — Эрбия ехидно ухмыльнулась и допила содержимое кубка.

— Однако стоит отдать должное сиру Камизу, он упорен в своем желании добиться твоей руки, да и батюшка твой снисходительно относится к твоим «испытаниям» лишь до поры до времени. Уверена, помимо приятного зятя, ваша с Камизом свадьба подарит твоему лорду-отцу еще что-то.

— Ах, да, — Эрба закатила глаза, — батюшка получает от барона щедрые подарки. К тому же они частенько что-то говорят про какой-то «Красный лужок», так что для моего отца моя свадьба с этим рыцарем дело уже почти решенное и не предполагающее пересмотра.

— И как же ты собираешься выпутаться из этого? Не будешь же ты до седых волос выдумывать для жениха нелепые задания? В конце концов, твоего отца это разозлит быстрее, чем влюбленного мужчину, ибо, дорогая Эрбия, любовь покрывает все, но желание чем-то обладать вгоняет в порок нетерпения, особенно если речь идет о Красном лужке, хе-хе-хе.

— Ты проницательна, подруга! Должна сказать, что я была бы глупа и наивна, если бы только пыталась оттянуть время свадьбы. Если бы так вышло, то мой отец просто назначил нужный день и все. Даже, если бы случилось чудо, и барон Камиз разлюбил бы меня, то рано или поздно мне было бы не избежать женитьбы с кем-то другим из числа наших обаятельных и образованных соседей, некоторые из которых настолько преисполнились в познании наук, что читают-то с трудом. Все выглядит так, будто мне суждено прожить всю свою жизнь здесь, и никак этого нельзя изменить. Отец мой не любит бывать при дворе у нашего сюзерена графа, потому что «полнится интригами и заговорами его замок». Городские стены ему не по нраву, из-за свобод, которыми пользуются горожане, ибо «негоже всякому отребью чихать на права господ со своих черепичных башен, и лучше было бы запретить простолюдинам пользоваться арбалетами и покупать что-то прочнее кольчуги…»

— Как же ты сама хочешь уехать из нашей глуши?

— О, Апи! — Эрбия наклонилась и загадочно подмигнула подруге, — для этого нужно попытать нашего любвеобильного Камиза до конца лета.

— И для чего же?

— На праздник первых плодов наш сюзерен-граф всегда устраивает турнир между своими и соседскими рыцарями.

— Но твой отец не любит посещать владения графа.

— Это так, но отец здесь и не при чем. На турнир отправится сир Камиз, вернее, он откажется от участия, после чего можно будет прекратить всякие разговоры о браке. Как я уже говорила, тебе, Апи, мой родитель чтит рыцарское братство и будет скорбеть о трусости возможного зятя.

— Почему Камиз должен струсить, Эрба? Это же весьма отважный и сильный человек.

— Ты когда-нибудь читала шутливое стихотворение «О трех рыцарях и о рубахе»?

— О, Крона Святая… Эрба… — Апиена побледнела, — неужто ты в самом деле?

— Да, дорогая моя. Но будь уверена, в нашем случае, в отличие от выдумки поэта, рыцарь не станет глупо рисковать…

***

— Вы слыхали, сир, рассказ об рубахе и трех лыцарях? — Ветхая приземистая башня постепенно приближалась. Солнце начинало клониться к горизонту, и внушительное строение в его лучах выглядело таинственно и даже притягательно, будто скрывает в себе что-то волнующее и неизведанное. Впрочем, так оно и есть, ибо каждое человеческое жилище хранит в себе память о тех, кому оно некогда служило домом. Разница лишь в том, какая это память.

— Слышал, Зихил, — мрачно ответил Пел. Он знал, о чем идет речь. Сатирическое стихотворение о турнирном пари. Постепенно он начинал понимать, как пойдет история о бароне и его невесте.

***

Начался небольшой грибной дождь, который решено было переждать под внушительными кронами кленов. Слуги быстро развели маленький костер и подогрели вина. Собаки какое-то время лаяли, но потом им это надоело, и они улеглись между массивных выпуклых древесных корней.

Камиз зевнул, повторив этот жест за юным слугой, что подал ему чарку с вином, и задумчиво оглядел сира Эррунга. Отец Эрбии был угрюмым и мрачным, что роднило его с закрывшей солнце маленькой тучкой.

— Сир, отчего столь не веселы? Пес с ней с охотой, поехали ко мне, вскроем бочонок другой!

— Любой другой день подошел бы для этого прекрасно, но ни этот, сир.

— Почему? — Дурные вести не пойдут к вашему щедрому столу.

— Мой стол всегда накрыт для вас, невзирая ни на что!

— Эх…

— Полно, вам, сир Эррунг! Что там такого стряслось, что вам мед в горло не лезет, неужто кто-то умер?

— Укрой нас древо! Нет, сир! Здесь вопрос деликатнее. По правде говоря, помри кто, то было бы проще, нежели то, о чем я вам сейчас поведаю.

— Так-так, мне вы можете доверять, сир! Клянусь честью! — Сир Камиз, по правде говоря, я принял ваше предложение об охоте, дабы переговорить об одном важном деле.

— Это я уже успел понять, хех.

— Да… так вот. Моя дочь Эрбия, ваша возлюбленная. Хочу сразу разъяснить вам, сир, что нет ничего более желанного для моего сердца, чем ваша с Эрбой свадьба. Я готов поклясться вам на деревьях моих предков, что не пытаюсь состроить вам какие-либо козни и препоны. Ум мой также видит в вас мужа достойного и благоразумного, храброго и куртуазного рыцаря, умелого и доброго правителя, словом – лучшего жениха для моей любимой и единственной дочки, что так напоминает мне мою покойную жену.

— Сир… благодарю вас на добром слове, но к чему это все? Я и так знаю, что вы благословляете нашу помолвку с Эрбой, за что я вам очень признателен, как и крестьяне Красного лужка, наслышанные о ваших добродетелях и умелом управлении.

— Ээ… аа… Сир… кхм… Да, я помню про крестьян в Красном лужке.

— Так что там с Эрбой?

— Понимаете, она дает вам новое задание…

— О, Кора Смолоточивая!

— Да, да, сир. Только это последнее испытание. После него она вся ваша. Так она сказала.

— Правда? Хе-хе. Это меняет дело! — Камиз лихо закрутил ус и отпил вина, — Что на этот раз?

— Ох, укрой нас Крона всесвятая… Понимаете… В конце лета будет графский турнир, куда съедутся славнейшие рыцари из разных земель. Помимо сшибки будут и пешие поединки…

— Хех, начало мне нравится! Эрба решила проверить, каков из меня рыцарь! Ваша дочь не по годам мудра! Это все? Мне надо будет выиграть пеший турнир?

— Д-д-да, сир…

— Отчего же вы невеселы? Крепка моя рука, и прочны доспехи мастеров из града Шиповника!

— В том то и вся беда, сир…

— О чем это вы?

— Доводилось ли вам слышать шутливый стих «О трех рыцарях и о рубахе»?

— Листья Древесные…

Прогремел гром, и начался ливень. Когда дождь закончился, никто не стал продолжать охоту, оба барона поехали каждый в свою усадьбу.

***

— И что же, он согласился на это условие?

— Да, сир. Так сильно хотел на ней он жениться.

Пел не ответил. Внутри он испытывал смешанные чувства от услышанного. Его отец, человек прагматических соображений, всегда учил его и его братьев, что важнейшее качество рыцаря – это мудрость и рассуждение, ибо без них нельзя сослужить добрую службу ни дому своему, ни сюзерену, ни королю, ни Древу. Сир Кихан, напротив, наставлял Пелария следовать зову чести, сердца и достоинства. «Пусть мудрствуют книжники и писцы, пусть лорды внимают советам мужей ученых. Мы же, неразумные, послужим своим копьем, отвагой и славой!». Сейчас, по ходу рассказа Зихила, юноша то восхищался храбростью сира Камиза, то дивился его наивности. Определиться в своем отношении к погибшему рыцарю Пел так и не смог.

Они поравнялись с руинами усадьбы, где некогда жила Эрбия, дочь сира Эррунга. Чернота оконных проемов будто звала к себе. Солнце скользило вниз по самой линии горизонта и было у обоих путников неприятное чувство, что кто-то манит их в разрушенную, обветшавшую башню. Словно Эрбия, оставшаяся старой девой, хочет, чтобы хоть кто-то взял ее замуж. Мужчины проехали мимо поместья, а Пеларий, вдобавок ко всему прошептал гимн Кроне Защищающей… на всякий случай.

***

Камиз нервничал. Графа уже известили о том необычном обстоятельстве, при котором пройдут пешие поединки, но не это волновало барона. Причиной его переживаний было то, что этим необычным обстоятельством был он сам.

Турнирное поле было не очень большим. Деревянные трибуны к празднику украсили знаменами и флажками. Гудели трубы, и сквозь их рев было слышно, как гремят доспехи тех рыцарей, с которыми ему вот-вот предстоит сразиться.

Были ли ему страшно? Сказать сложно. Когда сир Эррунг известил его о последнем испытании, Камиз на какое-то время и правда испугался, но потом к нему вернулась решимость и храбрость. Сейчас он лихорадочно перебирал в голове, кого из выступающих на турнире воинов он знает, как они двигаются, какие их излюбленные приемы – эти мысли помогали ему успокоиться и сосредоточиться.

Однажды Камиз побывал на берегу моря. Его поразили волны, неумолимо идущие вперед и гибнущие, разбившись о песок и гальку. Но еще большее впечатление на него произвела сама громада бесконечной водной глади и гнетущая неизведанность ее таинственных глубин.

Глубоко внутри барону было страшно. Он знал, что идет на смерть, но эти темные и мрачные мысли были загнаны далеко внутрь, оставив на поверхности лишь маленькие волны обычного волнения перед боем. Самообман, о котором он даже не догадывался.

Он поправил ворот рубашки. Ее рубашки. Роковое, убийственное условие леди Эрбии – выйти на ристалище без доспехов, в ее сорочке. Просторное шелковое одеяние пахло духами возлюбленной и было приятным на ощупь. Ее запах… он придавал Камизу сил.

Герольд объявил начало поединка. Барону подали меч. Запах духов будто бы усилился, но лишь на мгновение. Рыцарь мельком глянул на трибуну. Возле сира Эррунга сидела бледная, словно древняя статуя, Эрбия, а возле нее испуганная и мрачная леди Апиена. Камиз улыбнулся своей невесте, но та лишь стыдливо опустила голову.

«Во имя твое, любимая! — прошептал барон, — Древо, помоги мне!»

Начался бой.

Первым против Камиза вышел опытный зрелый, как он сам, рыцарь. Соперник был облачен в красивую, элегантную броню, и было заметно, что он жалел барона. Его удары были нарочито медленными и ленивыми, а перемещения притворно неповоротливыми. В конце концов он поддался Камизу, когда тот направил острие в смотровую щель забрала.

Следующий поединок прошел не так легко. Ему попался молодой боец, и барону несказанно повезло, что при всем своем напоре он плохо обращался с мечом. Камиз одолел его, нанеся удар в подмышку.

На этом его везение закончилось. Конечно, турнирные мечи не были заточены, но от этого их удары не переставали быть болезненными. Одного соперника рыцарь одолел, получив несколько ударов по ребрам, отчего ему стало тяжело дышать, а голова закружилась. В ноздри ударил пьянящий аромат леди Эрбии, и Камиз, стиснув зубы, продолжил сражаться.

Трибуны затихли, когда боец в одной лишь рубахе получил удар по голове. Глаза заливали кровь и пот, но он продолжил стоять.

Во время перерыва между боями он потерял сознание. К нему подошел графский посланник и предложил закончить «гибельное дело», но Камиз отказался. Он вышел на свой последний поединок.

В последний раз он посмотрел на трибуну. Заплаканная леди Эрбия посмотрела на него своими большими красивыми глазами, после чего резко поднялась и побежала прочь. За ней устремилась ее подруга.

Камиз вздохнул. Спустя пару мгновений его настиг тяжелый удар турнирного меча. Все звуки и цвета смешались, а на глаза медленно наползала мутная пелена. Вскоре все померкло, остался лишь запах любимой женщины.

***

— Нам потом слуга барона рассказал, как сир умирал. От полученных увечий он был весь в ранах, кости его переломалися все, а самого его лихорадило три дня. Он все шептал про невесту свою, да так и помер в графских покоях. — проговорил печально Зихил. Они уже удалились от разрушенной башни, так что та скрылась за поросшим кустами холмом. Солнце уже почти зашло за горизонт, и потому было решено устроиться на ночлег в маленькой березовой рощице. Слуга герцога развел костер и стряпал простенькую похлебку на ужин, не прерывая при этом повествования:

— После того, как барона загубили, поместье егонное перешло к дальнему дьдьке его Латасу. Тот был скверным правителем. Деда моего нечаянно на охоте загубил, а виры за убийство не уплатил, мол он тут властвует, и вся недолга! Но на счастье наше, длилось управление его коротко. Следущим летом горячечная чума приключилося. Попортилося зерно ржаное все и стал весь люд болеть да помирать. Сколь крестьян перемерло, сир! Да и сам Латас помер в то лето. Пришел дом Камизов в упадок, да и до сей поры поди ж пустует. Мать моя тоже померла от горячки, тогда батька и решил, что делать тут нечего больше, кругом разруха, голод и смертоубийство, потому как Латас, хоть и был злодей, но порядок при нем был еще, а потом поселилися в доме егонном люди лихия и принялись округу грабить и жечь, да потом сами и перемерли смертью поганой. В общем, батька мой на юг пошел и меня с собой прихватил. Там тоже чума прошлась и народу крестьянского перемерло много. Тут Древо Святое смилостивилось над нами окаянными, и батьку моего в замок аж к самому лорду взяли служить, а там и меня пристроили. При отце нашего лорда Юэна это было, хорошо я его помню. Это всем господам господин был, скажу я вам, сир! Ну, а дальше… так и служил я лорду всю свою жизнь и служу до сих пор, храни его Спасительная Крона!

— А что стало с сиром Эррунгом и леди Эрбией? — Украдкой спросил Пел, вороша палкой угли костра.

— Тьфу! Простите, сир. Так и в девках просидела, говорят. Никто не захотел ее в жены брать после того, как она выдумкой своей такого ладного барона загубила. Крестьяне их разбежалися, когда чума настала, отец ейный помер тогда же, а потом сгинула она. Говорят, что мол от чумы, а кто-то бает, что украли ее лихоимцы. Был и такой народ, что верил, будто Древо ее покарало за гордыню и убийство, превратив в чудище, и что она мол до сих пор в своей башне сидит. Не верю я ни в то, ни в другое. Знаю токмо, что Древо и правда ее наказало, и это было вам сегодня видно, потому как вы, сир, руины эти видали своими глазами. Сгинула она и все, а подруга ейная замуж вышла за пригожего рыцаря и детей ему нарожала, так говорили. А потом мы на юг ушли и больше не слыхали о том, что тут делалось. Токмо от купцов заезжих что-то выведать можно было. Вот такая гисторыя, сир. Надеюсь, что в науку вам пойдет, дабы вас провести нельзя было, а то сгинете, как сир Камиз, да посеет он добрые семена!

— Да прорастут они ростками добродетелей.

— Поди ж деревья уже на его могиле, хех, — Зихил мрачно усмехнулся и снял похлебку с огня.

Они ели молча. Пеларий размышлял о павшем рыцаре и разрушенной усадьбе. Когда твоя жизнь проходит в дороге, ты волей-неволей видишь много заброшенных поселений, домов, башен и даже крепостей. Порой люди покидают одни места и заселяют другие, оставляя следы своего пребывания в виде стен, колодцев и покосившихся заборов, и столбов. Со временем все ветшает и разрушается, но за этими старыми, поросшими мхом и травой руинами стоит своя история. Прожитые жизни, маленькие и большие радости, настоящие трагедии, сломанные судьбы, мечты, стремления, любовь, предательство, честь, благородство и воспоминания. Проезжай он тут в одиночку, он бы не узнал ничего о старой башне. Теперь же это место запомнится ему надолго.

— Зихил, — юноша прервал молчание.

— Да, сир?

— Что если мы завтра немного завернем от нашего пути?

— И куда же, сир? — Слуга удивленно посмотрел на рыцаря.

— Почтить усопшего.

***

Полуденное осеннее солнце хорошо грело. Песчаная полянка на опушке соснового бора выделялась маленькой статуей воина, величиной в локоть. Изображение было выполнено из камня в довольно вольном и простом стиле, без особого изящества, но отчего-то было в точеном облике погибшего рыцаря что-то печальное и благородное одновременно. Позади статуэтки росла сосна. Многие из тех людей, что поклоняются Древу, носят с собой в мешочках, кулонах, ожерельях, браслетах или перстнях семена деревьев, которые чтят в их роду или стране. Когда человек умирает, вместе с ним в могилу кладут и семена, что он носил при жизни. Считается, если усопший прожил жизнь праведную, угодную Древу, то семена прорастут и станут со временем большими деревьями, если же покойник был злодеем, то его могила останется пустой.

Дерево за статуей барона Камиза было большим и могучим. Внушительная сосна широко протянула свои толстые ветви. Она не была старой, ведь ей еще не было и полувека, но по каким-то неведомым причинам Пелария и Зихила охватывал трепет, когда они смотрели на высокое, стройное дерево.

— Сир.

— Да?

— Вы знаете, чего прочитать на могиле? Ну… чтобы светлому барону добрую память сотворить.

— Я не священник, Зихил, но знаю одну подходящую молитву.

— Вы лыцарь, как и он. Поди ж барон сейчас радуется тому, что мы пришли.

— Поди ж… — Пеларий поднял голову и посмотрел на сосновую крону и негромко заговорил. Это была небольшая, но древня молитва, которой его научил сир Кихан. «Моление о рыцаре», — Древо Святое и всех защищающее, я, рыцарь смиренный, твой воин, что поклялся защищать людей твоих и сады твои святые, испрашиваю тебя о воине, собрате моем по мечу, что ныне здесь лежит под сенью Кроны твоей. Да минует он мир облачный и вознесется к миру небесному, дабы вкушать там Плоды вечные и пребывать во свете! Да не забудет он и нас, живущих, и да пребудет с ним твое благословение, да будет так!

— Да будет так… — прошептал Зихил.

Они молча стояли над могилой какое-то время. Потом мужчина достал из-за пазухи темный медальон и положил его возле статуи. Пеларий понял, что это было. Потемневшая серебряная монета.

Впереди был еще длинный и долгий путь, но у обоих путников на душе было легкое чувство, что они сделали что-то важное и нужное. Особенно легко было Зихилу. Он будто перестал нести что-то тяжелое, что было с ним все эти годы.

Они ехали по заросшим кустарников лугам, и старый слуга рассказывал молодому рыцарю, как тут все было устроено десятилетия назад. Пеларий смеялся с крестьянских баек, а Зихил время от времени затягивал какую-нибудь веселую незатейливую песенку про пастушку или кузнеца. Осень в этом году выдалась теплой, ярко светило солнце, дул легкий приятный ветер, а впереди было еще много-много удивительного и неизведанного.

Глава 5. Честь и покой

Жизнь мёртвых хранится в памяти живых.

Цицерон

Свечи горели тускло, от чего низкий и весьма узкий пиршественный зал выглядел мрачно. Пеларий хорошо знал, что это отличительная черта замков старинных, построенных в давние времена и после этого редко перестраивавшихся. Юноша уже в привычной для себя манере сравнивал каждую попавшуюся ему крепость с родным Стегом. Что поделать, в его стенах он родился и вырос, потому они служили для него своего рода мерилом всякого другого укрепленного жилища. И вот сейчас что-то подсказывало ему, что Жернова были старше Стега. Тут главное – не ошибиться с понятиями. Конечно, Пеларий знал, что его род Сторков существует без малого уже целую тысячу лет, но свой родовой замок они перестраивали постоянно. Пару раз, а может и больше, он горел, кто-то брал его штурмом, в общем… на его внешнем и внутреннем виде это не могло не отразиться. Здесь же, на северо-западной окраине королевства были земли, куда враги попросту никогда не доходили. Отрезанные с юга непроходимым хвойным лесом, а с другой стороны – примыкающие к морю, местные лорды только и делали, что ссорились и мирились между собой, изредка отправляясь на дальние войны по зову далекого короля.

Они с Зихилом добрались сюда по реке – это единственный способ пересечь мрачный лес, про который старый слуга, выросший рядом с ним, рассказывал, что там водятся «страшилища» и «черти». Проплыв между заросшими елями берегами, они оказались в какой-то дивной стране. Всюду были маленькие и большие холмы, распаханные, заросшие, оставленные под выгон, либо застроенные хижинами. То тут, то там возвышались мельницы, и Пеларий быстро понял, почему. Это был очень ветреный край. С моря постоянно дули ветра и вращали большие лопасти, а вместе с ними и массивные жернова, на которые и был так похож родовой замок дома Миллей – две низкие, широкие круглые башни, стоявшие почти вплотную друг к другу и опоясанные темным кругом толстой приземистой стены.

Вот-вот должен был начаться пир. Рыцарь волновался. Скоро все закончится. Пелария посадили недалеко от лорда. Граф Галаор Милль – мальчишка с щетиной на лице – сидел во главе стола и окидывал всех собравшихся вельмож унылым взглядом.

Пел знал причину этой скуки. В Жернова редко приезжали гости, потому веками здесь сложилась традиция пышных встреч для заезжих благородных путников и не очень пышных – для не очень благородных. Пеларий, живя в Стеге, а впоследствии путешествуя со своим учителем, видел много странников разного достатка. Всех их объединяло одно: от голодного путника редко когда можно услышать что-то интересное.

Сир Кихан еще как-то выкручивался, рассказывая, а, может, и придумывая истории своих многочисленных деяний, а вот иные странники, с которыми они с учителем порой становились попутчиками, лишь без умолку благодарили и льстили лорду, приютившему их. Без всяких сомнений, молодой барон думает, что сейчас произойдет именно это. Либо ему придет в голову что-то похуже: что Пеларий – чей-то сбежавший отпрыск. Впрочем, он может и не подумать об этом и просто скучать. Зато на подобное его могут надоумить наставники постарше…

В этот момент к барону подошел богато одетый высокий мужчина с окладистой бородой и что-то тихо проговорил. «А вот и дядька» - подумал Пел, и внезапно его волнение от скорого завершения дела сменилось беспокойством другого рода.

Его размышления были прерваны внезапным тостом лорда Гараола:

— В сей день мы радуемся и веселимся, ибо закрома наши полны хлеба, а чертог наш посетил славный рыцарь Пеларий из дома Сторков!

Пир начался.

Где-то сбоку одетые в цветастые одежды музыканты заиграли бодрую, но ненавязчивую мелодию. На их платьях были нашиты желтоватые мельницы. Изображения башен с лопастями были повсюду. На больших серых штандартах, висящих на стенах, на кубках и блюдах, а самым изысканным было золотое шитье на серебристом дублете самого графа Гараола.

Между делом дядя представился. Его звали сир Зегель. Напротив него склонился над столом заросший старик в расшитом балахоне и задумчиво рассматривал простенький медный стакан. Рядом с ними сидели и другие рыцари, чьи имена юноша сразу не запомнил, отчего моментально смутился, но вскоре эта внутренняя неловкость забылась.

Пошла первая перемена блюд. Ароматное мясо завораживающе блестело в свете ламп и свечей. А уж каким оно было на вкус! Пеларий, конечно, соблюдая все положенные правила приличия, искренне наслаждался печеными цыплятами в сладковатом соусе с кедровыми орешками. Привычка странника – наедаться впрок больше впечатлениями, чем самой пищей. Спустя непродолжительное время Зегель поднял кубок, и все за столом притихли.

«Либо его уважают, либо боятся. Отчего-то мне кажется, что второе» — Пеларий отложил в сторону серебряную двузубую вилку.

— Его сиятельство лорд Гараол Милль желает, чтобы вы, славный рыцарь сир Пеларий, поведали нам, что привело вас в его владения?

Пеларий встал. Не так ему все представлялось, когда он приехал сюда несколько часов назад. Он сообщил капитану стражи, что «имеет дело к достопочтенному графу», тот передал, куда надо, а после его пригласили на торжественный ужин. В этих землях гостеприимство – дело скорое.

— Ваше сиятельство, славные сиры и прекрасные дамы! Я прибыл в эти радушные чертоги издалека. Горный король ополчился на наши южные рубежи, и рати его разоряют наши поля и житницы. — Пел заметил, как Зегель довольно ухмыльнулся на словах о радушии, но поморщился, когда речь пошла о войне. Зато юный Гараол внезапно оживился и сосредоточенно уставился на Пелария, отчего тот даже немного смутился, но все же продолжил, — мне выпала великая честь, ибо по воле Святого Древа я служил оруженосцем прославленного сира Кихана Милля. В битве у Двух холмов он храбро сражался и погиб, убив вражеского знаменосца. Посему я вскоре после этого печального, но героического события, дал обет вернуть его семье меч и доспехи своего сира, а также знамя горного короля, которое было низвергнуто доблестным рыцарем в бою. Сожалею, что не привез его тела для погребения, ибо оно было с почестями предано земле горным рыцарем сиром Оросом Гуром. Да посеет сир Кихан добрые семена! — С каждым новым словом Пел ощущал небывалый прилив сил. В эти мгновения он говорил от чистого сердца.

В чертоге установилась тяжелая тишина. Даже музыканты притихли и завороженно уставились на юного рыцаря. На лице Гараола легко читался чистый восторг, Зегель же, напротив, скривил угрюмую гримасу, с которой обычно выслушивают самые паршивые россказни. Старик с медным стаканом выпучил глаза и открыл рот от удивления. Его белая борода была такой густой, что это было похоже на открывшийся под снегом черный провал. Прочие гости смотрели на Пелария с восхищением, отчего он вновь, уже неясно который раз за вечер, смутился.

— Расскажите, как он погиб, сир! — Задорно выпалил молодой лорд. Дядя наклонился к нему, видимо желая что-то тихонько сказать, но Гараол лишь небрежно отмахнулся от него, словно от комара.

— Он пробил копейный строй врага и зарубил знаменосца. После он сражался в окружении горцев и был ранен в бедро и плечо. Сир Орос Гур, вступив с ним в схватку, поразил его между горжетом и нагрудником.

— Какая славная смерть! Храбрец! Настоящий Милль! — Рыцари вокруг принялись перешептываться.

— А где в этот миг были вы, сир? — Зегель был настолько язвителен, насколько это было возможно.

— Сир Кихан бросился на врага в одиночку. Герцог хотел напугать пикинеров нашей мощью и ударить, если бы те дрогнули, но ряды их остались нерушимы, и мы отказались от атаки. Не отказался только мой сир… — Пел вспомнил плащ с мельницей в лунном свете и темные зловещие зубья копий и пик.

— Сумасброд какой… Что за безумец… Может, он был пьян… Да нет, запросто мог ускакать вперед в запале боя… — Рыцари и вельможи вокруг перешептывались, отчего Пеларию стало не по себе. Гараол задумчиво чесал подбородок, а его дядя надменно ухмылялся. Один только седобородый старик не выражал ничего, кроме пытливого интереса.

— Стоит сказать, господа, — голос юноши сделался стальным, брови нахмурились, а взгляд стал жестким и прищуренным, — что сир Кихан считался многими знатными особами человеком глуповатым и непредсказуемым. Нет пользы в том, чтобы утаивать что-либо о нем. Порой сир делал вещи странные и неразумные, был очень наивным и доверчивым, словно дитя, так что его можно было запросто обмануть. Однако никогда никому он не навредил своими выходками, ибо они были безобидными, а подчас даже… забавными. Здесь же его последнее, если можно так выразиться, сумасбродство является примером храбрости и мужества, пусть и не послужившим общему делу. Его смелость была по достоинству отмечена его величеством Элриком и его величеством Бергмонсом. Я рассказал о не самых достойных чертах павшего рыцаря только потому, что уважаю ваше с ним родство и ценю ваше гостеприимство, милорд. Полагаю, что вы достойны знать о моем наставнике правду без прикрас. Остальных же я прошу воздержаться от колкостей в сторону сира Кихана. Он научил меня всем рыцарским добродетелям, в особенности понятиям чести и достоинства, и тому, как их следует защищать.

И вновь было тихо. Зегель опустил голову, но Пел заметил, как он улыбается краями губ. Старик массировал виски большими пальцами, а лорд Гараол широко улыбался и решил прервать неловкое, пусть и недолгое молчание:

— Сир, меня восхищает ваша преданность моему родичу. Видно, что он и правда был человеком чести, раз его ученик имеет ту же добродетель. Должен просить прощения у вас, сир Пеларий, ибо в чертогах дома моего я ни разу не слышал имени прославленного, как вы говорите, Кихана Милля.

— Он был немолод, ваше сиятельство. Борода его уже побелела.

— Хм… — Гараол повернулся к старику с медным стаканом, — Кеннен, ты читал что-то о сире Кихане в моей библиотеке?

— О, милорд! Рассказ сира Пелария с самого начала привлек мой слух, ибо я хорошо помню имя упоминаемого сира Кихана. О нем писал мой предшественник, почтенный мэтр Шрайбер, в своей летописи.

— Так неси же сюда, Кеннен, эту летопись, чтобы все мы узнали, правда ли милорд наш одной крови с сим великим воином! — Зегель обладал красивым и громким голосом, но был напрочь лишен умения скрывать свои саркастичные интонации.

— Дядя, ужели ты позабыл, что наш почтенный Кеннет отличается от всех книжников в округе тем, что запоминает прочитанные хроники наизусть? — Юный Гараол посмотрел на старика с теплотой. Пеларий знал этот взгляд. Так ученик смотрит на своего учителя, неважно какого сословия. — Мэтр, мы внемлем твоим знаниям.

— Благодарю, милорд, кхм… Шрайбер написал, что в «931 году от Падения Древа весной родился третий сын графа Милля». Под графом Миллем имеется в виду ваш прадед. В этой части летописи он никак не поименован, и нет никаких упоминаний о его детстве и отрочестве.

— И вы полагаете, что сие безымянное дитя – это сир Кихан?

— Да, милорд. У меня есть в этом полная уверенность и вот почему: в год 951 от Падения Древа указано, что «сотворил Кихан срам великий с дамой из Соснового Острова и был изгнан из отчих чертогов». Это все что известно из ваших книг об этом человеке.

— Да уж… Досадно, — Гараол был явно расстроен, в то время как его дядя не сдерживал широкой ехидной улыбки.

— Это… — Пеларию показалось, будто весь воздух в мире закончился, а грудь стянули цепями древние великаны из легенд. — Это немыслимо! Простите, милорд, я не могу поверить в это!

— Сир, прошу вас, присядьте. — Гараол с сочувствием посмотрел на Пела, и продолжил быстро говорить, — Если это какая-то несуразица, то мы быстро в этом разберемся. Пришло время для второй перемены. Эй, слуги! Пока вы несете нам жаркое, мы умрем голодной смертью!

Пеларий не запомнил ни вкуса, ни запаха, ни даже цвета жаркого, хотя вокруг его все нахваливали, кто-то делал это даже немного наигранно, явно желая перебить повисшую в чертоге неловкость.

«Это неправда. Этого не может быть. Это невозможно. Так не бывает. Так нельзя. Древо Всерастущее… Нет! Нет! Нет… а что… А что если это все же правда? Неужели сир Кихан сотворил нечто… недостойное?»

— Миледи, вы не желаете еще вина? Это привезли из Метагии, пьется так легко, а голова после него напрочь очищается от излишних тяжких дум и забот! — Один из баронов ухаживал за дамой. До Пелария доходили обрывки разговоров за столом, но никакого дела до происходящего ему не было.

«Как он мог… Он же… так много всегда говорил о чести, о защите слабых, о том, что… Листья Древесные… о том, что нет хуже позора, чем осрамить, ославить даму… Какой же это все кошмар! Он не спроста об этом говорил! Он прекрасно знал, о чем ведет речь! Сир… добрый сир, как вы могли?!»

— А третьего дня мы скакали с кузеном на охоте. Во-о-от такой вепрь в чаще нам попался. Мы спешились и пошли на него с копьями. Мне ничего, а кузена подранил в бедро. Мяса с этой туши было на целую телегу!

— Да так уж и телегу!

«Но ведь он не злодей! Я знаю его, я был с ним эти два года. Он ни разу никому не причинил зла… разве что случайно, но этим все грешат. Вправе ли я обвинять его за такой давний проступок?»

— Ну и что вы решили с тем полем?

— Собрал полсотни человек и поехал к этому рыцарю за разъяснениями.

— Так можно было ведь и через суд.

— Ага, чтоб он к тому времени уже весь поспевший урожай собрал. Ну уж нет!

«Я сам стал изгоем в родном доме. Может такова воля Древа, что один изгнанник стал учителем другого? Глупо винить сира в том, что он когда-то давно не повел себя безупречно…» — Пелу было трудно принять все эти новые вещи. С ним часто бывало так, что разумом он что-то осознавал, но его чувственная часть не поспевала за ним, отчего порой юноша еще долго впоследствии мучился сомнениями и переживаниями. Так было и в этот раз. Он явно понимал, что впереди у него много угрюмых молчаливых вечеров и бессонных ночей, но это будет потом. Сейчас для него важно другое. То, для чего он приехал сюда.

— Милорд, — рыцарь встал, почтительно поклонился и обратился к Гараолу под пристальный взгляд Зегеля, — мне есть что еще сказать о сире Кихане.

— Конечно, сир. Вы мой гость.

— Благодарю вас. Однако прежде чем начать, позвольте задать вопрос почтенному мэтру Кеннету?

— Да, сир.

— Мэтр Кеннет, почему о сире Кихане так мало написано в летописи?

— Сир, здесь все просто. Мэтр Шрайбер писал ее после его изгнания. Возможно, что прошло целое десятилетие с того дня, как сир Кихан покинул Жернова, когда мэтр Шрайбер взял в руки перо.

— Я слышал, что прадед был человеком суровым, — задумчиво произнес Гараол, — дед так говорил. Сир Кихан, получается, приходился мне двоюродным дедом, и его проступок так разозлил прадеда, что тот повелел не писать о нем ничего, кроме года рождения и года изгнания.

— Вы мудры, милорд, как всегда, — Кеннет улыбнулся. Пелу эта улыбка тоже была знакома. Так радуется учитель успехам своего ученика.

— Милорд! — Зегель со вздохом поднялся и повел массивными плечами. В его взгляде читалась усталость от всей этой истории. В другой ситуации Пеларий, может быть, и смутился, но сейчас он собирался идти до конца, — А с чего мы все решили, что этот самый сир Кихан и правда ваша родня?

Все присутствующие переглянулись. По чертогу пошли шепотки. Гараол прищурился, а старик задумался, принявшись поглаживать окладистую белую бороду. Пеларий сам удивлялся своему спокойствию. Внезапно ему вспомнился сир Орос Гур. «Разве что-то может быть страшнее того поединка? Если я смог сразиться за сира тогда…»

— Поймите меня верно, милорд, но мало ли может быть на свете рыцарей с именем Кихан? Может, это какой-то самозванец, что взял вашу благородную фамилию и всюду ею назывался!

«…то смогу сразиться за него и сейчас!»

— Сир Зегель, среди знатных людей сира Кихана именовали никак иначе, как «Рыцарем Мельницей». Он водил дружбу с лордом Воксвингом, герцогом Калинова холма, а прошлую зиму мы провели в землях горных лордов, которые знакомы с сиром так долго, что он знает их дедов. Ни у кого из особ благородного сословия никогда не возникало сомнений в том, что сир Кихан тот, кто он есть. Я недоумеваю, сир, оттого, что вы хотите отказать лорду Гараолу в родстве с таким знаменитым мужем. Ведь это только преумножит славу дома Милль. Разве есть в этом что-либо дурное?

— Кхм… — Зегель на мгновение смутился, а Гараол усмехнулся и откинулся на спинку своего кресла. — Я всем сердцем желаю, чтобы слава дома Милль преумножалась и гремела в веках, сир. Я лишь ратую за то, чтобы это была не дурная слава, а добрая. Если летопись нам говорит о том, что сир Кихан… имел некий проступок, то стоит ли гордиться таким родством?

— Мэтр Кеннет упомянул, что это случилось в 951 году от Падения Древа, то есть сорок семь лет назад. Я не взываю к вашему милосердию, нет. Я хочу молить вас о справедливости. Сей муж нес службу копьем и мечом всю свою жизнь и пал в бою под знаменем нашего короля. Потом и кровью он смыл с себя тот давний позор, а значит нет теперь никакого позора и для вашего дома, милорд, чтобы принять родство с сиром Киханом. Кроме того, что было мною упомянуто, наставник мой бился с разбойничьими шайками, кормил паломников и служителей Древа, защищал обездоленных и обиженных, был человеком добродетельным и скромным. Думается, что за сорок семь лет такой праведной жизни он заслужил упокоения в родных стенах, впрочем, последнее слово остается за вами, милорд. Я же служу своему учителю последнюю службу и исполняю данный перед Богом обет.

— Сир, вы сказали прекрасно! И мы дивимся вашему благочестию и любви к наставнику. Вот только… — Зегель сделал паузу, — откуда нам знать, что вы говорите правду? Только не горячитесь, сир! — Дядя лорда поспешно примирительно приподнял ладони, заметив, как Пеларий багровеет, — поймите и вы нас правильно! Мы живем в месте тихом и отдаленном, до нас вести и слухи доходят долго и нечасто. Расположение наше сделало нас в одно время и весьма гостеприимными, и весьма недоверчивыми, потому как разные люди пользовались нашей добротой для своей корысти. Вы тоже, наверняка, уже сталкивались с подобными дурными людьми, что готовы втереться в ваше доверие, а потом предательски с вами обойтись. — На этих словах Пел вспомнил один похожий случай и немного остыл. — То, что вы рыцарь, мы видим прекрасно. Ваши манеры и речи говорят о вашем благородном происхождении и великолепном воспитании. Молодость ваша нас не смущает, ибо удача благоволит молодым. Мы только опасаемся, что вы чей-то сбежавший сын либо преступник, что скрывается от гнева Божьего и закона человеческого. Не поймите меня неправильно, о, сир! Мы не утверждаем такого, но говорим лишь, что опасаемся.

— А чего ради тогда мне рассказывать вам эти истории о сире Кихане?

— Чтобы втереться в доверие. Простите вновь меня, сир. Воистину я наговорил вам сегодня столько всего, что вы вправе вызвать меня… — Зегель вновь позволил себе ехидную улыбку.

— Не стоит. Мне понятно ваше беспокойство.

— Тем лучше… — На сей раз улыбка была примирительной, — Ходят истории о разных краснобаях, что только и живут тем, что рассказывают басни знатным людям, а те дают им пищу и кров.

— У меня хватает средств, сир, — процедил Пеларий. На какое-то мгновение ему и правда захотелось устроить поединок, но эту мысль он быстро прогнал, — «Не для того я сюда приехал».

— Простите меня еще раз, сир. — Дядя Гараола поднял ладони и замолчал.

— Милорд. Я приехал к вам не с пустыми руками. Как уже было сказано, я привез доспехи и меч сира Кихана, а также знамя, которое по праву теперь будет считаться вашим семейным трофеем.

— Сир, как вы добыли все это? — Спросил Гараол, пока слуги несли к столу названные Пелом вещи.

— В бою. Я вызвал сира Ороса на поединок и победил его.

Лорд Милль восхищенно уставился на Пелария. Вельможи и рыцари вокруг затихли, а сир Зегель стыдливо опустил глаза. Старик Кеннет внимательно смотрел, как прислуга разворачивает свертки со шлемом, кирасой и прочими латными элементами.

— Этот меч принадлежал сиру Кихану. — Пел взял клинок своего учителя и поднес к завороженному происходящим Гараолу, — на нем написано: «Без страха и упрека». Таков был девиз погибшего рыцаря.

Юный лорд принял меч в свои ладони, но вдруг сбоку раздался звук падающего предмета – Кеннет выронил свой медный стакан.

— Простите, милорд… Эта надпись…

— Вы что-то знаете об этом, мэтр?

— Я позабыл ведь совсем, ох-хо-хо…

— Что такое?

— Я вспомнил, что в летописи есть еще одна запись: «И сказал лорд сыну своему: срам сей с имени нашего ты омоешь кровию своею, пролитою во имя короля. Держи меч сей. На нем же написано: без страха и упрека. Так и поступай в бою, ибо так только ты упасешь нас от поругания и стыда».

— О, Древо! — Это все правда, милорд. Этот меч ваш прадед отдал сиру Кихану, вашему двоюродному деду. Сир Пеларий исполнил свой обет, а все, что он нам рассказал, чистая правда! — Старик радовался как ребенок. Не каждый день летописные события соединяются с обычной жизнью.

— Воистину, это так, Кеннет! Воистину… — Гараол поднял меч, — отныне в этих чертогах будут чтить имя сира Кихана Милля! Честь ему и покой!

— Честь и покой! Честь и покой! Честь и покой! — Принялись восклицать присутствующие гости.

— Также повелеваю, что сир Пеларий Сторк отныне будет почетным и желанным гостем на моей земле! Слава сиру Пеларию!

— Слава!!! — Прогремели голоса в чертоге.

Внутри Пела все чувства перемешались в волнительный бурный ком. Это было и волнение, которое только сейчас накатило на него запоздалой огромной волной, и небольшое чувство гордости, и, самое главное, радость оттого, что его обет наконец-то был исполнен. Он послужил своему любимому сиру в последний раз.

Они пировали до глубокой ночи. Кубки наполнялись вином, одно блюдо сменялось другим. Пеларий пил и ел в тот день от души. Зихил тоже не терял времени даром, лорд Гараол накрыл для слуг отдельную щедрую трапезу. Когда на следующий день Пел выезжал из замка, к нему подошел Зегель и в качестве извинений подарил кошель с монетами.

Двое путников ехали мимо мельниц и холмов. В спину им дул теплый сильный ветер, впереди маячил загадочный необъятный лес, а за ним еще более необъятное и таинственное будущее.

Глава 6. На поле брани

«В лето 998 от Падения Древа собрал король Горного Адерина Бергмонс войско и двинулся в земли короны Адерина Великого. Возмутился король Элрик духом от таковой дерзости и повелел собрать войско небольшое, но крепкое. С малыми знаменами быстро оказался он у южных рубежей королевства, пока король Горный шел неспешно, вскрывая житницы и разоряя поля. Стали два войска у места, что теперь Двумя Холмами зовется, откуда исток свой река Змеиная берет. Там разбил король Горный короля Элрика и осадил Змеиный Вертеп – замок лорда Хавьера. Собрал король Элрик силы под Дубовой Рощей и двинулся к стану Бергмонса. И было сражение под Вертепом. В нем же участие приняли славные мужи земли адеринской: герцог Розалес, герцог Кроган и сын его, герцог Златопольский и сын его Лиренн с братьями, граф Темнокаменный, граф Моро, граф Триглавский, граф Домброуз с племянниками и сыновьями и граф Сторк, с ним же два сына его, Сайрус и Пеларий»

Альберт из Трехозерья «Деяния короля Эрика III»

«Наверное, сверху это похоже на муравейник» — подумал Пеларий, глядя на королевский лагерь, к которому они с Зихилом подъезжали. И действительно, если бы юноша мог неким волшебным образом подняться на высоту полета ястреба, то увидел бы снующих туда-сюда «букашек». Разве что у муравьев не было разноцветных шатров, палаток, навесов и шалашей, в остальном же с далекого расстояния копейщик с длинной пикой на плече мало чем отличался от насекомого, несущего сосновую иглу.

За время их пути король Элрик переместился от Дубовой Рощи западнее и теперь находился в нескольких переходах от армии горцев.

— Ну, Зихил, вот мы и дошли до королевского войска. Должно быть, твой господин тоже здесь, посему нам суждено расстаться. Ты послужил мне хорошую службу в этом путешествии и, если тебе что-то будет нужно, то ты всегда можешь обратиться ко мне.

Старый слуга ухмыльнулся. Погода стояла солнечная, и они оба щурились, прикрывая глаза ладонями. Не слезая с коня, Зихил поклонился рыцарю. И этот жест был искренним, а не необходимым.

— Добрый сир, да благословит вас Древо. Я рад был послужить вам.

— Возможно, мы еще встретимся.

— Если не останемся на бранном поле!

Они оба рассмеялись.

— Чуть не забыл, Зихил, — Пел достал из-под плаща маленький узелок и передал его слуге, — тебе платит лорд Юэн, но и я хочу как-то наградить тебя.

— Благодарю вас, сир! — слуга герцога Розалеса взял узелок с чем-то звенящим, после чего всадники разъехались. Старик направил коня в сторону шатров, расшитых розами, а Пеларий повел свою кобылу к черно-бело-красным палаткам на другом конце лагеря. Он знал, что встретит там своего отца.

Осень уже перевалила за середину, потому все вокруг золотилось и багровело, сухие травы шелестели под порывами ветра, который в это утро дул сильно, но не резко и не пугающе, а, скорее, уверенно. Пеларий вел кобылу к шатрам, выкрашенным в цвета, знакомые ему с самого детства, ибо его так одевали слуги с малых лет, да и сейчас он был облачен соответственным образом – герцог Юэн Розалес подарил ему в Шиповнике платье, что больше подходило его статусу и цветам его семьи.

На высоком древке полоскалось знамя их дома – белый аист на черно-белом поле. И вот теперь один из таковых аистов возвращался в родное гнездо после двухлетнего отсутствия.

«Ох-хо-хо… Будем надеяться, что здесь собралась не вся семья…» — Пелу и так было волнительно перед встречей с отцом. Если же помимо сурового родителя там еще будут трое его старших братьев… Тогда вся его слабеющая с каждым шагом лошади решимость иссякнет в одно мгновение.

Путь ему перегородили копейщики с аистами на стеганках.

— Куды, милсдарь, изволите? Тутась лорд Сторк и люди евонные стоят…

— Та ты чаво! — Перебил напарника другой, — Глаза разуй, не с солдатней беседу водишь!

— Да я чего! Положено жеж!

— Добрые люди. — Спокойно проговорил Пел, — я еду к вашему лорду, графу Циконию Сторку.

— Хорошо, милсдарь, как о вас доложить?

— Скажите, что приехал сир Пеларий Сторк. Хочет говорить с отцом.

Караульные застыли в молчании. Вскоре один из них быстрым шагом направился к шатрам и скрылся среди белых, красных и черных куполов.

Ждали долго. Слишком долго для обычного доклада. Запыхавшийся солдат выбежал откуда-то сбоку и отдышавшись произнес:

— Они там, на холме! — Он указал рукой на возвышение справа позади лагеря, заросшее кустами и молодым березняком, — милорд и ваш брат смотреть окрестности поехали. Проезжайте лагерь по краю, так к ним и попадете!

— Благодарю! — Произнес Пеларий и послал Крылышко рысью.

На холме стояло с десяток всадников. Все одоспешены и готовы к внезапному бою – как никак, шла война. Юноша замедлил кобылу, чтобы подъехать спокойно и чинно. Так он чувствовал меньше тревоги. Чем ближе были рыцари на холме, тем больше он мог разглядеть. Он узнал пожилого и тучного кастеляна Стега сира Оделя Вагтейла, чье лицо не потеряло за прошедшее время своей пунцовости, и их знаменосца – барона Родерика Ратера, слывшего красавцем в их местности. Из-за фигур в латах и плащах показалось еще одно знакомое вытянутое, печально-безразличное лицо – сир Дитмар Бобрынский – помощник лорда Цикония в разных деликатных вопросах. Наконец, среди вельмож Пеларий заметил профиль, от взгляда на который у него все внутри свернулось. Он готов был поклясться, что не будь он сейчас на лошади, то остановился или вовсе развернулся бы в этот миг. К счастью, лошадь идет сама, а ладони юноши слишком дрожали, чтобы что-то сделать с поводьями.

«Все будет хорошо… Я же смог выстоять под натиском сира Ороса, одолел шайку разбойников. Пристало ли мне после этого пугаться собственного отца?» Рыцарь успокаивал самого себя, рассматривая своего родителя. Тот ни капли не изменился с последней их встречи. Точеный гладкий подбородок, над которым, очевидно, хорошо поработал цирюльник накануне. Выраженные скулы, прямой нос и густые темные брови. На голове лорда лоснилась иссиня черная шапка из норки, сбоку которой торчало перо аиста. Латы графа сверкали на солнце, но большая их часть была скрыта плащом белого цвета с алым и золотистым шитьем.

Кто-то из свиты заметил Пелария и что-то сказал его отцу. Тот обернулся. Степенно. Величаво. Яркие, голубые, как небо, глаза посмотрели на Пела. Тот пытался разглядеть в них гнев, укор, раздражение (на радость он не смел и надеяться), но ничего этого не было. Во взгляде отца не было вообще ничего. Рыцарь собрал всю свою волю и выпрямился. Позади родителя он заметил Сайруса – самого старшего из своих братьев.

Тот был худощав и внешне больше всех походил на Цикония. Темный, с резкими чертами и густыми бровями. Он тоже был гладко выбрит и тоже смотрел безразличными голубыми глазами, но у него пока это выходило плохо и по уголкам рта Пеларий видел, что вместо желаемого безразличия его брат источает самое настоящее презрение.

Все затихло, когда он подъехал к отцу. Будто весь мир оглох. Только что-то стучало со страшной силой. Рыцарь очень хорошо знал, что это стучит – его сердце.

— Здравствуйте, отец. — Тихо произнесли пересохшие губы. Рыцари из графской свиты лишь только переглядывались, не смея заговорить даже шепотом.

— Приветствую тебя, сын мой. — Граф Циконий Сторк, лорд Стега оценивающе посмотрел на Пелария, и на секунду осматриваемому юноше показалось, что край отцовских губ немного пошевелился в еле заметной одобрительной усмешке, но это запросто могло быть игрой света и тени.

Повисла небольшая пауза. Смысл ее Пелу был хорошо понятен. Его лорд-отец не проявит к нему ничего, пока «блудный» сын сам не попросит и не объяснит мотив своего приезда. К счастью, гордыню свою юноша давно оставил на обочинах дорог и под полевыми кустами.

— Мое обучение у сира Кихана окончено. Я получил шпоры и хочу служить нашему дому. — Было хорошо заметно, как от этих слов сморщился Сайрус. Отец же не выражал ничего.

— И как ты хочешь служить своему дому? — Его голос звучал спокойно и властно.

— Так, как будет угодно милорду, — Пеларий говорил тихо и коротко, чтобы ненароком не разволноваться и не запнуться на полуслове.

— И ты готов к этой службе?

— Да, милорд.

— Да будет так… — лорд Сторк немного помолчал и продолжил, — Я хочу, чтобы ты вел за собой людей в грядущей битве.

— И кого я поведу, милорд? — Глаза юноши округлились, но он сохранил голос спокойным.

— Тех, кто пойдет за тобой.

— Ваша воля, милорд.

— Ступай.

Пеларий склонил голову и развернул лошадь. Отцовская свита молча провожала его своими взглядами. Кто-то скучающими, кто-то надменными, кто-то веселыми, а кто-то даже сочувствующими.

— Отец, — произнес Сайрус, проводив взглядом брата, что быстро спускался с холма.

— Да, Сайрус?

— Почему Ты доверил Пеларию целый отряд?

— А что тебя смущает?

— Он был изгнан с позором, мы его не видели два года, и вот он объявляется, и ты делаешь его начальствующим в твоем войске.

— Неужели я слышу зависть в твоем голосе, сын мой?

— Отец… мне просто неясно, что тобою движет.

— Ты мой наследник, потому для тебя это будет хорошей наукой. Ты прав в том, что весьма опрометчиво дать столь юному и столь неблагонадежному сыну, как Пеларий, любое, даже самое малое, число рыцарей, пусть и не самых славных. Однако он все же Сторк. Он мой сын, твой брат, в его жилах течет та же кровь великих и доблестных мужей. Отчасти он это уже доказал, получив шпоры в столь раннем возрасте. У него есть некоторые понятия о чести, ибо он озаботился о памяти своего наставника. Нам же надо убедиться в его рыцарственности. Пусть мальчик оправдает свои шпоры. Если он погибнет в грядущей битве, то это будет к его и нашей славе, если же Древо будет к нему благоволить, это будет во свидетельство того, что позор его и наш отныне омыт и можно забыть тот паршивый случай, да будет трижды проклят тот день!

— А как же герцог Кроган, наш светлейший сюзерен? Он не будет гневаться из-за его возвращения из опалы, в конце концов он оскорбил его…

— Нет нужды более вспоминать об этом, — перебил Циконий, — Грядущая наша схватка вскоре решит дело, и более нам нечего будет стыдиться.

— Хорошо, отец, но почему тогда нельзя просто поставить его в строю с другими воинами?

— Потому что он Сторк, сын мой, и нам подобает радоваться проросшим в нем чести и отваге, которые однажды одолеют детскую глупость и недальновидность. Он был для нас потерян, но нашелся, за что нам и стоит возблагодарить Святое Древо.

— Я всю жизнь подле тебя, у меня до сих пор нет шпор и не было шанса их получить, отец.

— Сайрус… — Циконий нахмурился и исподлобья посмотрел на своего первенца, молодой дворянин съежился было под этим взглядом, но тут же взял себя в руки и выпрямился, не отводя глаз от отца. Он давно планировал этот разговор и отступать теперь не собирался.

— Отец?

Внезапно выражение лица властителя Стега сделалось добрым и даже в чем-то мягким. Он широко улыбнулся и положил ладонь на плечо сыну.

— Ты мой первенец. Я помню благословенный день твоего появления на свет так, будто это было вчера. Все, что принадлежит мне, земли, которые передали нам наши славные предки, старинные стены и чертоги Стега – все это твое.

— Отец…

— И я прошу тебя, сын мой! Не позволяй зависти и ревности впредь затуманить твой разум. Слабостью нашей могут легко воспользоваться недруги нашего дома. В этот же день мы празднуем то, что один Сторк был потерян, но нашелся, был мертв, но ожил.

— Да будет так. Отныне я не буду более тебе перечить.

— Я не против спора, тем более, что ты поступаешь благоразумно, возражая мне наедине.

— Благодарю тебя. — Сайрусом овладело липкое чувство стыда, будто между ребрами у него ползало нечто влажное и склизкое. Хотелось поскорее вернуться в шатер и выпить горячего вина с медом.

— Это еще не все, Сайрус, — Циконий хорошо видел настроение сына и ухмыльнулся, зная, что произойдет дальше, — наших людей в бой поведешь ты.

— Ч-что?! Но я… а как же ты?

— Я буду подле тебя в сей славный день.

— Отец… — Чувство стыда стало настолько густым и вязким, что у Сайруса перехватило дыхание, но зародившееся ликование перекрыло все и даже больше. Лишь спустя пару мгновений к молодому воину вернулось самообладание, и он промолвил:

— Благодарю тебя за твое доверие. Клянусь, что не посрамлю наш род!

— И я принимаю твою клятву, Сайрус, веди нас к славе.

Кобыла осторожно ступала между шатрами, и ее всадник почти не следил за тем, куда она идет. Она остановилась возле маленького ивового куста, на котором каким-то чудом еще зеленела добрая половина листьев. Еще большим чудом было то, что его до сих пор не срубили или не истоптали. Заметив намерение кобылы, Пел натянул поводья.

— Потом поедим, подожди, Крылышко.

Лошадь фыркнула и побрела дальше по примятой сухой траве. Вокруг ходили туда-сюда солдаты. Был полдень, яркий и душистый. Из одного шатра слышались хохот и песни – кто-то решил скрасить нудное ожидание боя, а где-то звенели мечи, не иначе как проходил учебный поединок. Пелария это не заботило и не интересовало ни капли. На его юных плечах теперь лежала непростая задача. Учитывая его возраст и неопытность, она казалась ему вообще непосильной. Ему надо в короткий срок, ибо никто не знает, сколько они простоят на этом холме, собрать отряд, да отряд такой, чтобы не было стыдно вести его в бой. С одной стороны, Пел радовался такому отцовскому наказу. Это ведь почетно и славно – вести за собой людей, других рыцарей. С другой… это невероятно ответственно.

«Думал я, что он меня прогонит… Может, оно бы так и лучше было… Ох! Да о чем я думаю! Это же такой шанс, чтобы все исправить, чтобы показать отцу… А что я ему покажу? Где мне взять людей? Кто со мной пойдет? Кто пойдет… ЗА мной?»

Размышления его прервал юркий мальчонка, что возник неведомо откуда. Парень запыхавшись поведал, что Пела зовет к себе кастелян Одель Вагтейл, и при том как можно скорее.

«Что вообще здесь забыл кастелян? Разве не должен он оставаться в замке, пока отца нет дома?» — подумал Пеларий, но все-таки направил кобылу за служкой.

Краснощекий сир Одель очень любил вкусную еду и часто наслаждался ею в свободное время. До пристрастий и пороков своего вассала лорду Циконию не было дело по той простой причине, что тот отменно справлялся со своими основными обязанностями. Пеларий сидел в его красивом светло-зеленом шатре и наблюдал за тем, как развалившийся в мягком кресле кастелян сочетает трапезу с ведением дел.

— Подожди, дорогой Пел, пару мгновений. Я тут разберусь с обозом. — Сир Одель сгрыз хрящ с куриной ножки, облизнул большой и указательный пальцы, после чего обратился к слуге, — Значит… лорд Домброуз нам не даст ни стрел, ни провианта, ни копий?

— Да, сир. Милорд просили передать, что ему и так приходится кормить королевскую рать, посему его запасы весьма истощились.

— Скверно… скверно. Хорошо бы нам свое поберечь, богаче будем к концу похода, хе-хе, правда, Пел?

Юноша улыбнулся шутке.

— Твой отец просил беречь запасы, потому как… — Одель зыркнул на слугу, потом ухмыльнулся и сказал то, что Пеларий никак не ожидал услышать, — Потому как все мы в Стеге страшные скаредники и скряги, ха-ха-ха! Ладно, ступай. Лорду Домброузу от нас поклон, и пусть его дубравы обильно плодоносят еще тыщу лет! Свиньям на радость — Последние слова он добавил чуть слышно.

Слуга ушел. Сир Одель вытер руки о бока своего сине-зеленого колета и тихо проговорил:

— Герцог Кроган просили, чтобы твой батюшка озаботился припасами, дабы он сам мог двигаться налегке, не хочет, чтобы крылья что-либо обременяло, хе-хе-хе. Вот я и пытаюсь выбить из наших дражайших союзников хотя бы воз другой с овсом, а то ведь кто же его знает, сколько людей с собой его светлость ведет?

— Понимаю…

— Славно, что понимаешь! Только не говори никому. У Бергмонса всюду есть свои слуги, равно, как и у Элрика свои. Видал, как на меня этот парень таращился, что сейчас мне курицу подавал? Вот то-то и оно, надо быть бдительнее. Пусть горцы думают, что наш светлейший сюзерен ползет где-то с сеном, сухарями и колбасой, ха-ха-ха. То-то смеху будет, когда они увидят его перед собой.

— Да, выйдет забава.

— Еще какая! Ну да ладно. Я тебя не для того позвал, хотя вышесказанное тебе полезно и важно знать.

— Для чего же я здесь, сир?

— Надо тебя облачить подобающе сыну графа, Пел. Негоже тебе ходить в одной кольчуге да простеньком шлеме. Посему подберем тебе что-то подходящее да подладим под тебя.

Спустя некоторое время, которое пришлось провести в компании двух пажей, кузнеца, его подмастерья и пары служек, воинское облачение Пелария приобрело вид близкий к тому великолепию и блеску, что он видел на холме во время разговора с отцом. На него надели латы. Все как полагается рыцарю: нагрудник, пластинчатая юбка, набедренники и наколенники. Руки были защищены налокотниками, наручами и стальными перчатками, а венчал все сие прекрасное убранство шлем салад, выкрашенный в алое с белым, и бувигер – нашейник, прикрывающий нижнюю часть лица и шею с ключицей. Конечно, не хватало наплечников и наголенников, да и кое-где были видны следы вмятин. Нагрудник был несколько великоват, пальцы в перчатках чувствовали себя слишком свободно, а под наруч можно было просунуть два пальца, но на все это Пел не обращал внимания. Слишком его переполняло чувство радости, такое, какое обыкновенно бывает, когда исполняется некая давняя мечта. Потом, если он выживет в грядущем бою, он заработает на такой доспех, какой захочет, но в этот миг – это было самое красивое, что он надевал на себя. После всех приготовлений сам сир Одель подал Пеларию белый табард – просторную небольшую накидку с короткими рукавами – с вышитым на спине и на груди аистом.

— Ваши люди должны видеть вас, сир, даже в самой гуще боя!

— Благодарю вас, сир Одель… — Пеларий мгновенно посмурнел, — найти бы этих людей сперва.

— Охо-хо-хо-хо! Чего ж ты сразу не сказал, Пел?

— Полагал, что такие разговоры неуместны… да и сейчас полагаю.

— Я тебя знаю не первый год, как и ты меня! Кому как не мне присмотреть для тебя пару толковых парней, а?

— Сир, я буду вам очень благодарен!

— Почитаю за счастье служить твоему дому, хех! — Пусть эта реплика и прозвучала как шутка, но Пел отлично знал, что сир Одель действительно любит его семью и свою службу.

— Счастлив вашу службу принять! — Они оба рассмеялись.

Кастелян выделил Пеларию отдельный шатер. Небольшой, из простой некрашеной ткани, но и это было недурно, а даже весьма солидно и богато для того, кто до этого не владел ничем. Сир Одель представил рыцарю щуплого юношу. Большой лоб и узкий подбородок вкупе с прямым носом и темно-рыжими волосами до плеч придавали ему благородный вид. Большие карие глаза смотрели печально и несколько отрешенно, будто ему не было дело до того, что ему скажут и куда его поведут. Одет он был…

«О, нет. Крона Всемогущая, прошу, нет…»

Он был одет в накидку-табард с изображением аиста, отчего Пеларий мгновенно понял, что происходит.

— Смотри, Пеларий! Это Селвик из дома… как ты говорил?

— Из дома Селдияр, сир. — Угрюмо проговорил Селвик.

— Вот и славно! Пеларий, сей чудесный юноша был оруженосцем у сира Альберта Эшбера. Тот погиб в одной из стычек с горными рыцарями две недели тому назад, да посеет он добрые семена.

— Да прорастут они ростками праведности, — тихо проговорил рыжий оруженосец, а Пеларий медленно кивнул.

— Вам, сир, полагается оруженосец, как и всякому знатному рыцарю. Селвика хорошо бы отправить в отчий дом, но сейчас это неудобно, ибо враг оскорбительно близко. К тому же, юноша сей изъявил желание скрестить копье с горными ратниками, а таковое желание в некотором роде священно, хех.

— Могу… понять, кхм, — Пеларий это прекрасно понимал.

— Согласны ли вы, сир, с этим?

— Если так надо, так и будет. — Пел понимал, что отказаться от оруженосца нельзя. Это будет выглядеть странно для новопосвященного рыцаря, а он не хотел привлекать к себе лишнее внимание.

— Вот и славно! Не скучайте, сир!

Одель ушел. В шатре остались только Пеларий и Селвик. Оба были юны, но между ними уже пролегала, если не пропасть, то внушительный провал.

— Сколько тебе лет? — Нерешительно произнес рыцарь.

— Четырнадцать, сир, — безразлично ответил оруженосец.

— Ты голоден?

— Нет, сир, благодарю вас.

— Я собираюсь навестить своих знакомых, ты хочешь пойти со мной?

— Как вам будет угодно.

— Ты хорошо знаешь устройство лагеря?

— Очень хорошо, сир.

— В таком случае, прошу тебя, отведи меня к герцогу Розалесу.

— Да, сир.

Лагерь по сути своей делился на четыре неравных скопления шатров, палаток и шалашей. В самом центре холма высился расшитый золотом и пурпуром стяг короля. Там были и его люди. Справа расположились графы Сторк и Домброуз. Слева – герцог Розалес, а позади людей короля небольшой отряд герцога Златопольского. Именно в отряде с этим герцогом шел в атаку в ту лунную ночь Пеларий и сир Кихан. Там же сейчас были, если, конечно, не погибли, сир Лэгг и его оруженосец Вотур. К ним Пел обязательно собирался заглянуть, но позже. Сперва он хотел увидеть лорда Цветущего Острова.

Герцога он обнаружил в его роскошном розовом шатре, расшитом маленькими розочками разных цветов и размеров. Одно качество и исполнение шитья уже будто кичливо кричало о богатстве того, кто обитает в этом походном жилище. Впрочем, на Пелария это производило мало впечатления. Он восхищался самим узором, а не его дороговизной. Золотая нить привлекала его в первую очередь своим цветом, а не ценовым пафосом. Вкус Юэна ему нравился. В нем сочетались тонкое эстетическое чувство и умение преподнести себя и свой дом, пусть порой и создавалось впечатление, что с цветочными орнаментами властители Цветущего Острова перебарщивают. С другой стороны… Розалес без цветов – это как Сторк без аистов. Или Кроган без воронов. Символ дома священен.

— Пеларий! — пропел Юэн имя юноши. Оруженосца рыцарь отослал отдыхать, потому в шатре не было никого кроме слуги, и их общение началось непринужденно и без церемоний.

— Ваша светлость, — тем не менее Пел сделал маленький поклон.

— Ну! Рассказывай давай! — герцог торопливо указал рыцарю на свободное резное кресло рядом со столиком из темного дерева, на котором стоял кувшин с вином, — про ваш путь мне известно от Зихила. Ты, кстати, мог бы и не платить ему, свою мзду он получил от меня сполна. Добрых и справных слуг я одариваю щедро. Впрочем, я на твоем месте поступил бы также. Ну, — Он наполнил два глиняных кубка, — за честь и упокоение сира Кихана!

— Да будет так, милорд! — Они выпили вина, и Пеларий впервые за день почувствовал на душе хоть какую-то легкость. С момента въезда в лагерь его преследовало ощущение, будто что-то давит на грудь. Теперь, в компании человека, который к нему безусловно доброжелателен, тяжесть начала уходить.

— Отец, — Пел отпил из кубка, сделав эффектную паузу, — поставил меня во главе отряда.

— Не дурно, Пел, вовсе не дурно! Это очень хорошее начало.

— Мне непонятно, почему он так поступает. Разве не следует ему меня поставить куда-нибудь на задворки, чтобы я и шанса не имел проявить себя в бою? Чтобы я простоял, спешившись где-нибудь в кустах среди лучников, наблюдая за тем, как натягивают и спускают они тетиву, и изнемогая от собственного бессилия. Почему он ставит меня начальником над достойными мужами?

— Ох, мальчик мой! Пора бы тебе перестать о себе рассуждать, будто ты недостойнейший из недостойных сынов человеческих. Ведь ты уж совершил немало поступков достойных и благородных. Это первое, что следует сказать. Второе же – это то, что честь дома для отца твоего важней всего. Ты же непременная часть этого дома. Плоть от плоти лорда Цикония. Уничижать тебя, значит уничижать весь род. Третье же, что скажу тебе, так это то, что отец твой, как видится мне, жаждет проверить тебя. Ему любопытно, на что ты годен. Что можешь биться – это ясно и так, ведь он сам тебе в малые твои года вложил в ладони клинок и наблюдал тайком или явно с галерей на стенах, как ты упражняешься с мечом и копьем. Сможешь ли ты повести за собой людей, вот в чем вопрос.

— Об этом я и сам себя спрашиваю, милорд… Тем более, что мне некого за собой вести.

— Что я и говорю, Пел! Это чистейшая и истиннейшая проверка! Ты должен собрать отряд за эти дни, и чем быстрее, тем лучше, тогда ты покажешь своему лорду-отцу, что не впустую провел эти два года, и теперь чего-то да стоишь! В противном случае он будет держать тебя подле себя, и участь твоя будет немногим лучше слуги, станешь ты благородным посыльным, которому будут разные наказы поручать и все. Со стороны вроде бы почетно – всю жизнь в замке будешь при батюшке, а потом и при братьях, но, гляжу я на то, как ты нахмурился, Пел, и понимаю, что такой расклад тебе не по душе.

— Нет, ваша светлость. Мне бы не хотелось увязнуть на всю жизнь в отцовой свите. Мне нравилась самостоятельность сира Кихана.

— Сир Кихан, помнится мне, не был связан вассальными клятвами.

— Если честно, он редко говорил об этом, милорд. Как-то он обмолвился, что «теперь стал свободен», что он понимал под этим «теперь», одному Древу известно.

— Да уж… Туманно. Но это все хождения вокруг леса, так сказать. Мы в самую его чащу даже не заглядывали, Пел.

— О чем вы?

— Чего ты хочешь, Пел? Как ты хочешь распорядиться своей молодостью, на что потратишь ее?

— Я… я не знаю, милорд. — В это мгновение он понял, что не имеет ясного представления о своей жизни. Скорее у него был некий набор желаний и образов вроде новых доспехов, венка, полученного на турнире, надежных, благородных и веселых боевых товарищей, победного пира и так далее. Он стал рыцарем без цели, не понимая кому и чему он будет служить.

— Хмм… Ты хочешь служить своему дому, Пел?

— Я хочу, чтобы дома меня при этом уважали, милорд. Вы бы видели презрение, которым одарил меня Сайрус сегодня. И это при том, что им не было сказано ни слова.

— Представляю, Пел, представляю… Не принимай этого близко к сердцу, старшие братья порой имеют к младшим отношение… напряженное.

— Ваша правда, милорд.

— Так вот. Докажи всем, что ты Сторк, Пел! Покажи, что ты можешь начальствовать, что ты храбр, благороден и честен. Тогда тебя будут уважать. Про тебя уже идут славные слухи, но пока для всех ты, уж прости за прямоту, выскочка, что ухватил за хвост комету. Удача благоволит молодым, и это всем известно. К несчастью, жизнь подчас излишне скучна и пребывает таковой довольно длительные промежутки времени. Приятно видеть перед собой воплощение легендарной или книжной истории. Но на этом далеко не уедешь, мальчик мой. Мы дворяне. Мы те, кто воюет и правит. Править тебе не суждено, посему ты должен проявить себя на ратном поле. Тогда и только тогда тебя будут уважать, иного пути у тебя нет. Или у тебя есть задатки интригана, о которых я не знаю, хе-хе-хе?

— Нет, милорд, — они оба рассмеялись.

— Могу ли я чем-то помочь тебе, Пел?

— Милорд, мне стыдно просить у вас о чем-либо, особенно после оказанного вами гостеприимства в Шиповнике. Я до сих пор хожу в вашей одежде, а ваш слуга проводил меня до Жерновов, а от них сюда. Я и так в долгу перед вашей светлостью.

— Первое, что я скажу тебе, Пел, — герцог усмехнулся, — одежда, что на тебе, твоя, ибо так обыкновенно происходит с подарками, что те полностью переходят во владение к их получателям. Второе, что стоит упомянуть – это честь. И на Цветущем Острове она в цене не меньшей, чем в Стеге. Упокоить павшего рыцаря – это благородное и достойное деяние. Я рад, что хоть как-то поучаствовал в нем. Третье, о чем мне хочется вспомнить, так это то, что я питаю нежность к твоему дому, Пел. Когда-то я и твой отец сражались бок о бок, и память об этих славных днях нашей свежей и крепкой юности живет в моих воспоминаниях необычайно ясно. Я рад чем-то помочь сыну Цикония. Тем более, что твое общество мне приятно не меньше. — Юэн широко улыбнулся.

— Я благодарен вам безмерно, милорд!

— Оставь это. Давай перейдем к делам.

— Конечно, милорд. Как вы уже могли понять, у меня нет людей.

— Совсем?

— Сир Одель, наш кастелян, сказал, что подберет мне «нескольких парней», но я не могу сказать, что он приведет мне много людей. К слову сказать, а скольких бойцов мне нужно выставить на поле?

— Человек пятьдесят хотя бы. Это со слугами. Для тебя хватит и этого.

— Ох-хо-хо… Где взять столько людей?

— Я пришлю к тебе кого-то, кто захочет с тобой пойти. Советую тебе поспрашивать среди знакомых рыцарей и лордов.

— Здесь у меня лишь один знакомый рыцарь и один знакомый лорд.

— Вот как?

— Да, милорд.

— Может, кто-то знал сира Кихана, Пел? Он прожил долгую жизнь, кто-то да должен знать его. Впрочем, тебе не стоит кричать на каждом углу о себе и твоем учителе. Те, кто его ценил, сами тебя найдут, будь уверен.

— Хорошо, милорд.

— Прекрасно! Давай выпьем с тобой за наши ратные дела, ха-ха!

Они выпили еще немного вина. Снаружи шатра уже стемнело, потому юноша вскоре решил отправиться восвояси.

— Хочу сделать тебе еще один подарок, Пел.

— Ваша светлость…

— Нет, нет! Не стоит. Это мой вклад в твое славное будущее, хе-хе.

Герцог протянул Пеларию средних размеров книгу в новехоньком черном кожаном переплете.

— С месяц тому назад сделали в Шиповнике. «Хроника Адерина, сиречь Королевства Птичьего, Янушем Фруссером писанная, мэтром Эваном Теодорусом отпечатанная». Это тебе в науку, добрая книга.

— Благодарю, милорд.

— Свидимся еще, до скорого!

— Да хранит вас Древо!

— И тебя, Пел!

Селвик лег спать в углу шатра, в то время как Пеларий решил хоть немного почитать подаренную ему книгу. Кто знает, что будет завтра? Вдруг ночью лагерь подожгут лазутчики горцев, и он не увидит солнце нового дня. Впрочем, к своему удивлению, юноша не страшился смерти. Им овладело чувство, которое он испытывал не так давно. Вот бы умереть, и тогда не надо будет решать никаких проблем! Не надо будет терпеть презрение Сайруса, безразличие отца, не надо будет ломать голову над сбором отряда.

Пеларий помотал головой. «Недостойные мысли». Это же тоже своего рода трусость, только хитро замаскированная. «Я победил Ороса Гура, и уж как-нибудь одолею кислое выражение брата и отцовский холод». Тем не менее он все же решил приступить к чтению. Теперь уже из чистых побуждений любопытства.

Он пропустил длинное предисловие автора, где тот пространно благодарил некого герцога за поддержку, и обозначал, что написал труд сей для того, чтобы «увековечить деяния мужей славных и доблестных, дабы всякий, рвение имеющий, мог их пример себе в назидание употребить». Отчасти, это Пеларий и собирался сделать.

«В те дни Адерин Великим назывался, и не только лишь по причине обширных земель своих и лесов, и озер, и рек, и горных долин, но и потому как королевство сие было могучим и богатым. Некоторые пусть не подумают, что Адерин после разделения своего перестал и великим быть. Да не будет! Ибо то, что зовется теперь Королевством Птичьим, и до того именовали некие летописцы Адерином Великим, потому как там во времена до Мальцунта жили Адеры – народ древний и искусный. От них то и остались высеченные из камня фигуры птиц, что найти можно по всему королевству, отчего также заключить можно, почему Адерин называют по-иному Королевством Птичьим. Некоторые на это говорят, что все дело в знатных домах земли адеринской. У всех у них птицы на гербах, и начинают таковые люди перечислять гербы и имена всех домов, какие есть в земле нашей. О, неразумные! Разве достанет вам состязаться с мужами герольдского ремесла? Ни в коем случае! Сии мужи расскажут вам, что в земле нашей достанет домов, гербами своими к птицам небесным отношения ни коего не имущих. Таковых в пример приведу хотя бы дом Розалес, каковой имеет на знаменах своих изображение цветущих роз. Во времена же до раздела Адерина звались владения Горного Трона Горным Адерином или же Верхним Адерином, ибо много рек с тех гор проистекает и начало свое берет. Так же Великий Адерин поэтому же иногда Нижним зовется, а его северная часть в некоторых писаниях Приморскую именуется. К западу от королевства лежат марки Царства Севера. Сия держава великая и богатая. В стране той множество королей с давних пор правит, а над всеми ними начальствует царь, Владыкой именуемый. Царствует страной своей он из града, самим Мальцунтом основанного. На востоке лежат земли князей Волхынского, Плисковского и Марадийского. На юге Великого Адерина лежит Адерин Горный, а к юго-западу от Адерина Горного лежит королевство Метагия, правда путь в нее идет трудный и скверный, через горные перевалы. Разумнее поступает тот, кто идет обходной дорогой через Северное Царство. Южнее же Горного Адерина положил Бог горы столь высокие, что те собою небо закрывают, а за теми горами живут сплошь демоны на холмах, пламенем объятых. Таково есть положение земли Адеринской, что Святое Древо волею своею нашим славным предкам определило. Таковы есть пределы и уделы отец наших».

Почитав еще немного, юноша заметил, как у него начали слипаться веки, потому он погасил масляную лампу, лег на небольшое, но чистое ложе и уснул.

Утро началось для него довольно поздно, по той простой причине, что он не дал Селвику никаких указаний по поводу своего пробуждения. Когда Пел проснулся, солнце было уже высоко, а снаружи шатра гудел лагерь. Оруженосец подал ему воды, чтобы умыться, а после они позавтракали сыром и лепешками, запивая пищу элем. Рыцарю было непривычно, что ему кто-то прислуживает. Во дворце лорда Юэна и в Жерновах это ощущалось по-иному. Там он был знатным гостем. Зихил помогал ему в дороге по поручению своего господина, да и они были разных сословий. К такому Пеларий привык, да и за прошедшие пару лет он несколько растерял присущую дворянскому племени горделивость, так что сам мог вполне спокойно разжечь костер и приготовить себе похлебку, чего многие его собратья гнушались, потому Зихила в их путешествии он не угнетал ни коим образом, да и для старика его служба была делом всей жизни. Сейчас же, глядя на рыжего юношу, что подавал ему дублет, он чувствовал, будто происходит нечто неправильное. Он долго размышлял, что именно, и, наконец его осенило…

«На его месте должен быть я». Вернее, он был там еще совсем недавно. Селвик младше его на каких-то пару лет – ничтожный срок с одной стороны… С другой стороны, за два года Пеларий успел пережить изгнание, путешествия с сиром Киханом, его гибель и посвящение в рыцари. Между двумя юношами практически не было различий во всем, но рыцарское звание одного из них разделяло их бездонной пропастью. Получив шпоры, Пел будто стал старше, взрослее, мужественнее. Так ли это было на самом деле… Он и сам тяготился этим вопросом.

Везение было на стороне обоих юношей, потому что сир Одель зашел в их шатер как раз в тот момент, когда они закончили завтракать. Надо сказать, что тот не просто зашел, а буквально влетел, несмотря на свои внушительные рост и ширину. Красное лицо кастеляна сияло от радости, он широко улыбался и потирал руками.

— Пеларий! Я нашел тебе людей!

— Ох, сир… Уже? Право, я в неоплатном долгу перед вами.

— Ну, будет! Я же для общего дела, пошли-пошли, милсдари ждут снаружи!

— Скольких вы нашли? — Спросил Пел, направляясь за возбужденным Оделем к выходу из шатра. Селвик, которому видимо передался энтузиазм тучного кастеляна, сменил свое неизменное равнодушие на ироническую ухмылку.

— Семерых!

На залитой осенним солнцем поляне – шатер Пелу поставили на окраине лагеря, там, где было место – стояло полукругом семеро мужчин различного возраста. Каждый из них облачился в плащ с гербом своего дома, чтобы представиться своему новому командиру. Пеларий узнал не все эмблемы, вернее узнал он лишь один из гербов, но косые полосы, что пересекали родовые знаки трех других мужчин, он истолковал верно – хранитель Кипос исправно учил его геральдике. Четверо из присутствовавших здесь рыцарей были бастардами – незаконорожденными сыновьями лордов, а один из них, с изображением белой ладони на алом поле, перечеркнутой черной диагональной лентой, был тем, кем Пелария пугали в детстве братья и слуги. Сир Генуш Бурморт был человеком с дурной репутацией. По Стегу постоянно гуляли сплетни о том, как Генуш с особой жестокостью расправлялся как с врагами личными, так и с недругами дома Сторков, которому верой и правдой служил уже многие годы. Охарактеризовать его можно было двумя словами – мрачный весельчак. Впрочем, его «веселость» была не из тех, что помогают собрать вокруг себя компанию друзей. Сколько Пеларий себя помнил, Генуш всегда был один, часто прогуливался по крепостным стенам, одаривая своим суровым взглядом пробегающую мимо него ребятню, в числе которой в то время был сам Пел. Этот самый взгляд тоже был особенным. Злые (и не только) языки наградили рыцаря дурным прозвищем – «Косой выродок». Всему виной было легкое косоглазие, которое в иные моменты можно было и вовсе не заметить, однако молва всегда найдет, чем потешить себя, особенно, когда открыто это делать опасно. Ну, и, конечно, он был бастардом. Род его не был известен в этих краях, потому о его рождении ходили самые разные слухи, один другого хуже. И вот теперь этот человек стоял перед Пеларием. Ростом выше него. Черные, как смоль, волосы, стриженные под горшок, лоснились на солнце. Короткая борода обрамляла вытянутое лицо, а узкие губы застыли в оценивающей ухмылке. Темные, словно ночной водоем, глаза смотрели на юношу, и он не мог понять, что они выражают. Насмешку ли, одобрение… или презрение?

— Сир Одель, — спокойно и медленно проговорил Пеларий, — прошу вас, представьте мне сих благородных мужей.

— Конечно! С радостью! Значит, это сир Генуш Бурморт. Его вы можете помнить, потому как он давно служит у вашего отца.

— Это так. Благодарю, сир, что согласились идти под моим началом, — Пеларий протянул руку черноволосому мужчине.

— Рад вам послужить… сир. — Голос Генуша был глубоким и мелодичным, но в некоторой степени зловещим, особенно, когда тот глядел немного исподлобья, как это было сейчас. Пеларию показалось, что во время рукопожатия ухмылка рыцаря стала шире, но он решил не думать об этом.

— Далее, — продолжал потеющий даже под осенним слабым солнцем сир Одель, — сир Лионель Вэр по прозвищу «Лев из Кривоборья», сир Кэроб Вишер, сир Дорон Хилл, сир Рубер Физер, сир Райдон Фер и сир Януш Ясноозерский.

Из семерых рыцарей диагональная линия на гербах отсутствовала у сира Кэроба, сира Дорона и сира Януша, остальные, как и сир Генуш были незаконорожденными. Каждого Пеларий поприветствовал рукопожатием.

Почти все рыцари, кроме сира Райдона были при оруженосцах, а сир Лионель имел при себе двух молодцев, красивых и высоких, как и он сам. Сир Рубер – каштановый коренастый усач с круглой головой и маленьким носом – помотал головой и задал вопрос, которого Пеларий одновременно и ожидал, и опасался:

— Сир, кого-нибудь еще вы берете с собой?

— Да. Будут еще люди.

— Это хорошо-о-о! — протянул усач и заткнул руки за пояс.

— Позвольте осведомиться, сир! — почти пропел Лионель, пышногривый, словно лев, изображенный на его плаще (правда перечеркнутый алой полосой), — уже известно, подле кого мы пойдем в бой?

— Этого я сказать пока не могу, мы будем идти там, где будет воля моего родителя.

— Да будет так! — сир Лионель элегантно поклонился.

— Где вы расположились, сиры?

— Возле вашего батюшки стали, — ответил сир Януш.

— Кто где, — добавил сир Райдон тихим скрипящим голосом.

В этот момент с другой стороны поляны показалась группа людей. Судя по расшитым родовыми знаками плащам, это тоже были рыцари. Первым их гербы заметил сир Одель и, прищурившись, протяжно спросил:

— Любопы-ы-ы-тно, что это здесь забыли люди Розалеса… в нашей части лагеря.

— Не беспокойтесь, сир Одель, — Пеларий широко улыбнулся, обнажив белые зубы, — это ко мне.

— О, Древо… Пел! Это честолюбивая братья, не стоит их мешать с… — Он осекся, оглядев стоящих рядом угрюмых рыцарей.

— Не волнуйтесь, сир. Благодарю вас за хлопоты! — Пел поклонился тучному кастеляну, тот улыбнулся и быстро поковылял прочь от шатра.

Рыцари подошли к ним, и теперь их можно было хорошо разглядеть. Это были мужчины разных возрастов с эмблемами цветов, кустов и деревьев.

Вперед вышел ухоженный рыцарь с аккуратной седой бородкой и усами с изображением цветка гвоздики с шестью лепестками. Он осмотрел стоящих перед ним рыцарей Стега, и его губы поджались, когда он заметил у четверых из них знаки бастардов.

— Сир Пеларий! — Мужчина церемониально поклонился и заговорил нараспев, — мое имя сир Диант из славного рода Кареофилацеев, но при дворах многих благородных домов меня назвают «сиром Гвоздикой»…

— Неудивительно при такой-то фамилии, хех, — Пел услышал, как два рыцаря перешептываются за его спиной, и взмолился, чтобы сир Диант не услышал этой насмешки, но тот был поглощен своим рассказом.

— … и мой род уже долгое время несет почетную службу славным лордам Цветущего Острова!

— Это честь для меня, привечать столь именитого и прославленного мужа! Сир Диант, но кто же ваши спутники? Прошу, представьте мне их, чтобы я и им мог выказать свое почтение.

— Всенепременно, сир! Да благословит Древо Цветущее ваши манеры! — Сир Гвоздика элегантным жестом указал на стоящих рядом с ним пятерых рыцарей, — сир Эстер Калистер, сир Джулиус с западного склона, сир Армас из Святолиста, сир Ренас и сир Беррэй Ладернские.

Все они поклонились, и Пеларий поприветствовал каждого. Бастардов среди них не было.

— Рыцари Розовой Лощины! Хочу представить вам добрых мужей Стега, что также, как и вы пойдут под знаменем моего отца.

Возле рыцарей из Лощины также стояли их оруженосцы числом около десяти человек. Пеларий подумал о том, что надо бы устроить воинам трапезу, о чем украдкой шепнул Селвику, пока воители двух лордов обменивались приветствиями. Рыжий юноша быстро все понял и куда-то резво направился. Благо деньги у Пела пока что были.

«Святые древоугодники, их же всех теперь надо кормить и платить жалование… ладно, есть на этот счет одна мысль…»

Но его размышления прервал молодой, немногим старше самого Пелария, высокий и статный сир Джулиус, чей плащ украшала латная перчатка, сжимающая розу. Темные кудри падали на его плечи, а лицо было правильным и сочетало в себе как жесткие, так и нежные черты. Одет рыцарь тоже был богато, богаче самого Пела уж точно.

— Позвольте осведомиться, сир, кто пойдет в бою подле вас?

Это был вопрос, который застал Пелария врасплох. Он не представлял, что об этом сейчас кто-то может заговорить.

— Я еще не думал об этом, сир Джулиус.

— В таком случае! — рыцарь с перчаткой сделал паузу и обвел взглядом всех присутствующих, — я предлагаю, чтобы рыцари Лощины шли одесную и ошуюю вашей персоны!

— Это еще почему?! — Возмутился сир Януш.

— Потому что сир Пеларий муж происхождения высокого, посему ему и надлежит окружить себя такими же людьми.

— Не припоминаю в списках графов Адерина вашего семейства, сир Джулиус!

— Мой род имеет давнее родство с герцогами Розовой Лощины! Пусть мы не графского достатка, но полагаю, что по чести рода я могу сопровождать сира Пелария в бою!

— Не один вы имеете таковое желание! — Словно мелодия прозвучал певучий голос пышногривого сира Лионеля Льва из Кривоборья.

— На вашем месте, сир! — Джулиус осекся, глядя на то, как Лионель, будто отряхивая полу плаща, слегка коснулся рукояти меча на украшенном серебряным узором поясе.

— Где будет мое место, решит сир Пеларий!

— Да. И мы полагаем, что сын Цикония Сторка решит все благоразумно, — возле Джулиуса встал сир Эстер с белой астрой на алом поле. Будучи невысоким, он тем не менее ни капли не испугался сира Лионеля, что превосходил его на целую голову. Сир Эстер как бы невзначай поправил пояс с клинком, чем вызвал ухмылку Льва.

— И какое же благоразумное решение присоветуете славному сиру вы?

— На месте сира Пелария я бы… — Сир Эстер злобно ухмыльнулся, — выставил всадников согласно их роду и… рождению.

Кулаки Лионеля сжались с такой силой, что заскрипела кожа перчаток, в которые они были заключены. Пеларий уже было сделал шаг в сторону рыцарей, но его опередил сир Генуш. Черный, словно тень, он возник из ниоткуда.

— Мы все хорошо понимаем ваше недовольство, сир Эстер и сир Джулиус. Я бы даже сказал, что некоторым из нас оно понятнее, чем даже вам самим.

— Что вы имеете в виду, сир Генуш?

— Неприятно, когда кто-то, кажущийся вам недостойным, пытается вас унизить. Почем вам знать, сиры, может мое вполовину благородное происхождение одной своей половиной вашего полного и законного поболе будет?

Эстер Каллистер после этих слов побагровел. Он дернулся к черноволосому бастарду, сжав ладонь на рукояти меча. Сир Генуш, будто этого и ожидая, отступил на пару шагов и тоже схватился за свой клинок. Обнажить сталь рыцарям не позволил Пеларий. Он стремительным движением встал между двумя воинами и, собрав всю ту немногую суровость, которая имелась в его юной душе, громко, но спокойно произнес:

— Сиры, хватит! Оставьте споры о происхождении! Подобные речи позорят вас и ваши шпоры. Пусть каждый из вас думает о себе и собственном достоинстве. О почестях ближнего заботиться нет нужды, ибо теперь вы ходите под моим началом, и это моя и только моя забота. Направьте свой пыл лучше на то, чтобы обнажить мечи против горцев, а не против собратьев адеринцев. Что же касаемо того, кто пойдет подле меня, то об этом вам также не стоит переживать, ибо я это решу в канун битвы. До того часа почитаю неприятным говорить о том.

— Как будет угодно благородному сиру! — Сир Генуш со свойственной ему мрачной ухмылкой поклонился.

— Ваша воля, сир. — Отрешенно произнес сир Эстер и сделал небольшой поклон. Сир Джулиус не сказал ничего.

Вскоре после этого прибежал Селвик со слугами, которых он где-то успел нанять. Быстро поставили столы возле шатра, и рыцари со своими оруженосцами принялись обедать. Звучали здравницы в честь Пелария. Сам юноша улыбался и распрашивал теперь уже своих людей об их подвигах. Все вели себя довольно непринужденно, чему особо помогало вино, где-то добытое рыжим оруженосцем. Сир Лионель и сир Джулиус с неприязнью смотрели друг на друга, сир Эстер угрюмо жевал ножку каплуна, а сир Генуш глядел исподлобья на обоих рыцарей Лощины, не меняя при этом своей мрачной улыбки.

Во время трапезы Пел предложил всем рыцарям переставить свои шатры к его шатру. Пусть край лагеря не так почетен, но здесь они не будут порознь, и так легче будет собраться в случае атаки неприятеля. Споров с этим не возникло. К середине дня Пеларий смог уединиться. Его люди разошлись по своим делам.

— О-о-о-ох! — Юноша вздохнул и вытянулся на деревянном кресле, — я думал, что они поубивают друг друга!

— Ходят легенды о честолюбии рыцарей Лощины, сир, — усмехнулся рыжий Селвик.

— Им бы взять пример со своего лорда, хех. Лучше бы подражали скромности Юэна, чем... ладно, хвала Древу, что все обошлось. Да и ты быстро управился, молодец. Благодарю тебя.

— Рад служить, сир. — Оруженосец лишь пожал плечами, не вкладывая в голос особого энтузиазма.

— К слову сказать, как ты так быстро все сладил?

— Это было несложно. Я лишь догнал сир Оделя, тот указал, где повара, и послал со мной нескольких слуг.

— Хмм… Тогда вели слугам, чтобы не спешили назад к кастеляну. Нам они тут пригодятся.

— Хорошо, сир.

— Я буду каждый день давать обед для моих людей. Отряди человека, чтобы следил за этим. Стол пусть будет не роскошным, но достойным.

— Да, сир.

— Пока на этом все, ступай, Селвик. Как это исполнишь, отдыхай, ты славно потрудился.

— Благодарю, сир.

Оруженосец удалился, и Пеларий вздохнул второй раз. Но на этот раз он сделал это с улыбкой. Он удивился сам себе. С такой легкостью он отдавал распоряжения и приказы, будто занимался этим всю свою жизнь. С другой стороны, он вырос в большом замке, где всегда было много слуг. До своего изгнания он успел научиться всему, что требовалось молодому дворянину, а, как известно, Древом положено так, что дворяне рождены воевать и править. Командовать другим людьми было у Пела в крови. По крайней мере, он сам в это поверил после этой трапезы.

Во второй половине дня рыцаря навестил сир Одель. Он осведомился, как все прошло. Пеларий с улыбкой рассказал ему о прерванной ссоре, на что кастелян заметил, что этого следовало ожидать. Рыцари порешили, что слуги, посланные с Селвиком, так и останутся при шатре Пелария для службы ему. Наконец, оставался самый важный вопрос, от которого зависело фактическое существование отряда Пела.

— Ты что-нибудь уже решил насчет жалования? — Украдкой спросил сир Одель.

— А что-то нужно решать по этому поводу, сир?

— Как? Конечно! — Кастелян удивленно потряс брылами.

— И что же нужно решить с жалованием, сир?

— Количество жалования и как его выдавать. Собственно, это все, хех, суть проста и пряма, как копье. Проблемы всегда в недостатке средств и прочих издержках.

— В таком случае я не вижу проблемы. — Пеларий ощутил небывалый прилив смелости и… наглости. То, что под его началом уже собралось без малого тринадцать рыцарей, придавало какой-то несвойственной ему доселе уверенности.

— О чем это ты?

— Сир Одель. — Пел выдержал паузу, — отец велел мне собрать отряд, и я исполнил его приказание. Не припомню, чтобы я привел за собой в лагерь личное войско. Люди, которых я веду, будут сражаться под знаменем моего отца. Взгляните на меня. На моей груди вышит аист – герб моего отца, моего дома. Теперь вам понятно, из чьей казны будет платиться жалование?

— Ха-ха-ха! Ну, ты и хитер, Пеларий! — Тучный кастелян ни разу не разгневался. На его лице не промелькнуло даже тени раздражения и неприязни. Наоборот, он заулыбался во весь свой широкий рот, а его взгляд стал еще более дружелюбным, — истинный сын своего отца!

— Благодарю, сир!

— Да не за что. Рад служить, Пел. Ладно, бывай, поставим твоих молодцов на обычное жалование пока, а там и видно будет.

На этом их разговор завершился.

Юный рыцарь задумчиво рассматривал серые скаты шатра и размышлял. Отчего он стал таким уверенным? Не слишком ли это? Этого ли ждет от него отец?

Он вспомнил один день из детства.

Весеннее свежее утро. Конная прогулка по окрестным холмам. Отец, Стегон и Пел. Они спешились тогда на возвышенности и смотрели на Стег со стороны. Внезапно, они увидели в небе клин аистов.

— Добрый знак. — Сказал отец, — когда аисты возвращаются в Стег.

Клин пролетел над ними, и Пеларий сумел рассмотреть каждую птицу, его составляющую. Аист, в отличие от орла или ястреба, источал величие другого рода. Те воплощали воинственность, а аисты – спокойствие, созидание и семейственность.

— Смотрите, — Циконий указал на удаляющийся от них клин, — они летят вместе. Сила аиста в том, что он не один.

— Как высоко может полететь аист, отец? — Спросил Стегон.

— Не знаю, но я слышал про одного, что решил долететь до солнца, и оно опалило его крылья.

Воцарилось молчание. Они продолжали смотреть на уменьшающийся клин белых птиц.

— Главное, не улететь слишком высоко, а не то получится, как в той легенде. — тихо проговорил Пеларий. В шатре никого больше не было, потому он мог спокойно рассуждать вслух. Он еще не мог привыкнуть к новой жизни, в которой он теперь редко бывает один. Вокруг постоянно находятся другие рыцари, оруженосцы, слуги, пажи, солдаты. И такой круговорот не прекратится с окончанием войны. Теперь он до конца своих дней будет в окружении людей, и ему надо полюбить эту суетливую жизнь дворянина, и отчасти она ему уже начала нравиться. Впрочем, Пел останавливал себя от мыслей о будущем. «Пережить бы грядущий бой и дожить до конца войны, а там и видно будет» — о большем он и думать не хотел.

Его размышления прервали.

— Позвольте войти, сир? — Донеслось снаружи шатра. Селвика Пеларий отослал знакомиться с другими оруженосцами – благовидный предлог для того, чтобы побыть одному, который он запомнил еще со времен своего обучения.

— Прошу вас.

Полог шатра приподнялся, и перед Пеларием предстал среднего роста пожилой мужчина с короткой седой бородой. Широкое морщинистое лицо, узкий прямой нос, густые седые брови и серо-зеленые глаза. Вошедший был рыцарем, это было видно по шпорам, мечу на поясе и гербу – пучку камыша, вышитому на сером дублете.

— Сир Пеларий, я полагаю? — Голос мужчины звучал спокойно и размеренно, даже приветливо.

— Да, это я.

— Позвольте представиться, сир. Мое имя Эстебан, я происхожу с западных берегов Озера Лебедей.

— Что привело вас в такую даль, сир? — Пеларий сходу проявил свои манеры, указал гостю на второе кресло подле столика и наполнил два глиняных кубка элем.

— Я давно не был дома, сир. Я изволил странствовать после того, как наши края двадцать лет тому назад посетил сир Кихан.

— Вы знали сира Кихана?

— Да. Я обязан ему очень многим.

— Я всегда рад друзьям моего учителя за своим столом, сир Эстебан!

— Благодарю. Однако хочу сказать, что не мысли о тризне привели меня к вам, сир Пеларий.

— Слушаю вас.

— Мне бы хотелось служить под вашим началом.

— Вот как? Почему?

— В память о сире Кихане. Большего пока я сказать не могу.

— Большего и не требуется, — Пеларий улыбнулся, — но я хочу вас предупредить, что службу вы будете нести моему лорду-отцу. Я только лишь начальствую.

— Само собой, сир. — Эстебан тоже улыбнулся.

— Да не стеснит вас мое расположение на краю лагеря, но мое желание, чтобы все, кого я поведу в бой, были подле меня.

— Как вам будет угодно.

Так отряд Пелария пополнился еще одним рыцарем. На следующий день протрубили рога, и войско, пестрея знаменами, плащами и попонами, двинулось вперед, к Вертепу – замку, что осаждал король Горного Адерина Бергмонс. Гремели барабаны и бубны, жужжали свирели, дудки и трубы, копыта многочисленных всадников отбивали свой ритм. Все ближе и ближе становился для юноши час, для которого он был рожден – час битвы.

***

— Заметался Бергмонс, ха-ха-ха! — Сир Одель от души хохотал, тряся брылами. Отхода горцев они, правда, наблюдать не могли, но радость от этого события была всеобщей.

Пеларий зевнул. Этот день начался для него с того, что к его шатру пришел отцовский слуга. Случилось это весьма рано, потому ему пришлось прервать свой сон и спешно отправиться на встречу с родителем. Во всем королевском стане к тому моменту стояли суета и гул. Прошел слух, что герцог Кроган внезапно появился у стен Вертепа и разбил одного из вассалов Бергмонса, после чего столь же стремительно исчез.

Сейчас перед ними раскинулся прекрасный вид – только-только забрезжил рассвет, благодаря чему можно было хорошо осмотреть местность. Они остановились на пологом склоне длинного холма лесистого пригорка. Вдали виднелись три небольшие возвышенности. Слева темнели стены Змеиного Вертепа – замка, что стоял на берегу реки Змеиной, от которой и брал свое название. От этой реки в свое время землекопы отвели ров, что позволило окружить замковый увал водой также и с оставшихся трех сторон. Справа от замка было два холма, поросшие деревьями и кустарниками, а еще правее них золотилась березовая роща с чернеющими срубами развалившихся домов. Бергмонс окружил небольшую крепость плотным кольцом осады, но сегодня ночью черный ворон налетел на людей графа Каррега, что закольцевали осаду на противоположном берегу Змеиной реки. Горный король ничего не смог сделать, пока его людей рубили среди темноты. Когда его легкие всадники перешли реку, Крогана уже не было. Остались лишь горящие палатки и шалаши. После этого правитель Горного Адерина решил снять осаду и отойти от замка, дабы занять более выгодное положение для битвы. Всем было ясно, что она неизбежна.

— Змеиный Вертеп стоит на высоком холме, и оттого неприступен для горцев, Горный король все равно бы его не взял. — Проговорил один из отцовских рыцарей.

— Неприступен для горцев? Ха! Вы полагаете, сир, что для них составит труд взобраться на какой-то курган? Они же живут в горах!

— Вы заблуждаетесь, сир Одель, полагая, что горцы живут исключительно на горных склонах, — возразил прекрасный и статный сир Родерик Ратер, отцовский знаменосец.

— Мне это хорошо известно! Также мне известно, что среди них обязательно нет-нет, да и найдутся умельцы, что взберутся на стены Вертепа, словно пещерные черти!

— Были бы у Бергмонса такие лазутчики, Вертеп давно был бы уже взят.

— Не-е-ет, господа! Горный король хитрее. Зачем ему терять людей, штурмуя небольшой замок? Проще дождаться, когда его малые запасы иссякнут, и лорд Хавьер приклонит колено. Тем более, что их набилось туда, словно… — Кастелян осекся, глядя на скривившегося Сайруса, старшего сына лорда Сторка. По его выражению лица было видно, что манеры и стиль изложения сира Оделя ему не по душе, — …словно змеи в норе.

Среди закованных в латы мужчин прошелся смешок. Заулыбался и Пеларий. Всем было известно, что гербом дома Хавьеров служит изображение свернувшейся змеи на желтом поле.

— Тем не менее, сир Одель, с какой стати Бергмонсу сидеть здесь? Он мог бы взять замок и идти, скажем на Вранов. Город богатый, он бы там отлично перезимовал.

— Он бы его не взял. — Тихо проговорил лорд Циконий, — сил не хватит.

— Гниль какая-то! Чего ради тогда вообще затеяна эта война?! Зачем тогда он сидит второй месяц здесь и не штурмует замок? На его месте, я бы его взял, спалил и повернул назад, зимовать у подножий своих гор в Верхнем Адерине!

— Ах, если бы, сир Одель, корону Нижнего Адерина носили вы! Скольких бед бы избежало наше королевство в таком случае! — Мрачно усмехнулся и состроил притворно-печальную гримасу сир Дитмар Бобрынский.

— Не юродствуйте, сир Дитмар! Хватает нам бедолаги Эмиля, не отбирайте у него его жалкий кусок, ха-ха!

Вновь по рядам отцовской свиты прошел гул смеха. Пеларий хорошо помнил монаха-отшельника Эмиля из Залесья. Старик слыл чудаковатым добряком, который при этом отлично знал Книгу Древа и всюду проповедовал. Какое-то время назад он осел в предместьях Стега. Лорд Циконий по просьбе хранителя Кипоса велел построить хижину для старика, и периодически тот говорил нравоучения окрестным крестьянам.

— Пока что ближе к нему вы, сир, своим многословием. Может, вам попробовать себя в проповеди? Ваше красноречие было бы там более уместным. — Сир Дитмар говорил очень спокойно, не меняя своего печально-отрешенного выражения лица. Лишь в конце он слегка задрал нос и усмехнулся.

— Хе-хе-хе… Не будем утомлять графа своими… речами. — Сир Одель вовремя заметил холодные глаза Цикония, чей цвет сейчас больше напоминал стены ледяной пещеры.

— Согласен с вами, сир Одель, — с ухмылкой проговорил сир Дитмар, — и так, нам известно сейчас, что горцы отошли от замка к дороге, что идет на Лощину. Там располагается деревня, именуемая Ужами. Перед ней, верней всего, враг и растянет свои силы. Свой правый фланг он закроет широким холмом, на котором расположен перекресток дорог на юг и на Лощину, а поодаль перекрестка того лежит деревенька Хвостовка. Меж тем холмом и замком небольшой лужок заболоченный, камышом да рогозом поросший. Лишь к самому Вертепу по гати путь проложен.

— Как велите идти в атаку, милорд? — Голос сира Роберта Ратера звенел, словно тому было лет двадцать, а не в два раза больше.

— Сиры. — Наступила тишина, когда заговорил граф Сторк и указал на пространство между холмами, — узкий овраг между этих возвышенностей зовется Гадючим. Возле него по краю правого холма и двинется наш государь король со своими рыцарями. Граф Добмроуз пойдет справа от короля, между холмом и рощей. Мы же еще правее. С фланга. Видите остатки хижин, сиры? Это заброшенная деревня. Мы обогнем ее — Размеренный, глубокий и властный голос Цикония разливался в тишине, прерываемой лишь шелестящими на ветру золотистыми рябинами, — и ударим в тыл врага, сомнем их ряды и загоним в овраг к гадюкам, либо опрокинем в те камыши, про которые упоминал сир Дитмар.

— Хватит ли нам сил, милорд? Со дня на день к Бергмонсу придет подкрепление. Отряд небольшой, но нас и так меньше.

— Вы полагаете, что, спалив шатры горцев на том берегу реки, наш сюзерен герцог возвратится в свои палаты?

— Ха! Нет, конечно! В таком случае, с ним мы тотчас разгромим врага, милорд! — Молодцевато воскликнул сир Роберт, — сиры, господа, нас ждет занятная игра!

По свите прокатился очередной смешок.

— Остался еще один вопрос, ваше сиятельство. — Проговорил сир Одель, — как быть с вражьими рыцарями? Бергмонс, как пить дать, не дурак, поставит на фланге конницу.

— Конечно, сир Одель, так и будет. Всадников неприятеля возьмет на себя Пеларий. Как я слышал, он уже набрал себе людей, и теперь самое время будет вести их к славе. Мой сын отвлечет конницу на их левом фланге, и мы сможем обойти ряды горцев и ударить с тыла.

— Превосходный план, ваше сиятельство!

— Благодарю, сир Родерик. А что скажешь ты, Пеларий?

Отец направил свои синие холодные очи на юношу, потерявшего дар речи. Всякая сонливость мгновенно улетучилась из его сознания, сердце с каждым мгновением стучало все сильнее, и было стойкое ощущение, будто оно готово вот-вот вырваться из груди и улететь куда подальше от этих пронзительных ярких глаз. Пел пошевелил сухими губами:

— Как будет угодно вам, отец.

— Превосходно.

Дальше Пеларий пребывал словно в тумане. Он словно оказался рыбой в пруду, которая слышит звуки за пределами воды и наблюдает проходящие мимо нее силуэты людей и животных. Лорд Циконий торжественно объявил перед всеми, что во главе его отряда пойдет старший брат Пела – Сайрус. Тот тоже сейчас присутствовал на склоне увала и выглядел довольней некуда. На своего младшего брата не посмотрел ни разу.

«Мне остается одно… Умереть с честью», — подумал Пеларий, возвращаясь в лагерь после того, как их рекогносцировка завершилась.

«Почти как сир Кихан».

Вечером до того, как Пеларий вместе с братом, отцом и его свитой издалека осматривал поле битвы, в одном из просторных лагерных шатров столовались семеро его рыцарей. Все те, которых привел ему сир Одель. Трое законорожденных и четверо бастардов.

В свежем осеннем воздухе пахло жареной курятиной и пивом. Во всем войске было настроение, что сражение состоится в ближайшие день-два, посему рыцари и решили от души поесть перед сном. Ведь кто знает, может, это последний ужин в их жизни. Сиры Генуш, Лионель и Рубер сидели на краю длинного стола, а чуть поодаль от них играли в кости остальные воины.

— Ах, славный вечер, господа! — Пропел златогривый Лионель.

— Лишь бы не последний, хе-хе. — Сир Рубер громко отхлебнул пива из деревянной кружки, после чего вытер свои пышные усы тыльной стороной ладони.

— Помоги нам Крона, — угрюмо буркнул мрачный сир Генуш и, последовав примеру сира Рубера, тоже приложился к кружке.

— К слову сказать, Генуш, — начал коренастый усач, отрывая от каплуна ножку, — как тебе парень?

Генуш нахмурился, и масляные фонари вокруг будто стали светить еще тусклее. «Лев» Лионель поперхнулся пивом и, издав отнюдь не элегантный звук, прошипел:

— Ты в своем уме?

— Да вроде бы.

— А я так думаю, что нет!

— Да чего не так-то, Лион?

— Все не так! Ты бы еще в шатре у короля о таком вздумал заговорить!

— Да тут и нет никого! Не гневись ты на меня понапрасну!

— Когда-нибудь твоя простота нас погубит, Рубер! А я не хочу, чтобы нам перемывание чьих-то костей потом как-то аукнулось!

— Да ты чего же? Я ж не заговор какой-то обсуждать собрался! Так, переговорить, обменяться мнениями с собратьями по ремеслу, хе-хех.

— Ох… Ты уж слишком просто об этом заговорил

— Да ладно тебе, Лион! Кто мальчишке чего расскажет? Да и расскажет, что тогда? Ты ж видел его, он тщедушный. Не то, что старший графский.

— Ладно, хватит препираться. — Тихо проговорил Генуш, опустошив свою кружку, — вокруг и правда никого нет, но это не повод болтать всякое. Парень и правда добр, но вот его отец нет, и я, в отличие от вас, видал, какой у него характер.

Сир Рубер замолчал и занялся поглощением еще одной куриной ножки. Лионель задумчиво смотрел в кружку и пытался выловить пальцами соринку из пива.

— Зачем мы к нему вообще пошли? — Произнес Лев из Кривоборья, наконец, сумев выловить сор из напитка.

— И правда, — пробубнил, прожевывая мясо, сир Рубер, — не все ли едино, под кем, когда все одно – под Сторком?

— Так-то оно так… — на лице сира Генуша вновь появилась мрачная улыбка, — но тут к нашей компании меньше внимания от особ, что сидят к графу поближе, не так ли, Рубер, мой любезный собрат по мечу?

— Ай? А я т-то чего? А чего-й-то я то, а? — Мужчина чуть было не подавился костью, но вовремя ее выплюнул.

— А то, — оскалился Генуш, — что нехорошо, сир, провизию приворовывать. Ты бы не остановился на петухах. Когда-нибудь из графского обоза пропала бы целая телега. И это он, я готов поручиться, заметил бы, и тогда…

— Все, все! Я понял, хватил!

— А сир Януш? Ему вообще на все наплевать, настолько, что рано или поздно он в чем-нибудь оплошал бы, причем серьезно. Возможно, что он сделает это и здесь, но…

— Но?

— Но парень такое не заметит. Он знай сидит себе в своем шатре да читает, либо навещает знакомых. Он не будет за вами следить, хотя подчас это было бы и полезно. Да, Лионель?

Лев из Кривоборья не ответил, лишь исподлобья посмотрел на темноволосого рыцаря и приложился к кружке. Генуш продолжил.

— Парень, как я слышал, в бою не бывал, а я видал таких мальчишек. Готов поспорить, что он растеряется при виде вражеских рыцарей. Может, в нем хватит отваги для того, чтобы не убежать, но в суматохе сражения он не сможет владеть собой.

— А нам-то что с того?

— Вся слава достанется нам. Может, кому повезет даже спасти графского сынка от удара вражеского всадника, кто знает…

— Э-эх… — Вздохнул сир Рубер, — не первая битва, ну, и даст Древо, не последняя. Чего и говорить… и похуже командиры бывали, главное, самим не сплоховать.

— Что верно, то верно.

— К слову сказать… а ты чего сам-то пошел? Мне, Лионелю да Янушу сир Одель вполне явный намек сделал, а ты-то что? — Сир Рубер выразительно посмотрел на черноволосого рыцаря.

— А у меня… — Сир Генуш немного помолчал, — свои причины.

Примерно в это же время в просторной длинной палатке сира Дианта «Гвоздики» выпивали яблочное вино рыцари из Розовой Лощины. Сам рыцарь Гвоздика поглаживал тонкий ус и медленно тянул кисло-сладкий напиток с таким видом, будто это было какое-то дорогое питье из заграницы. Рядом с ним за небольшим столом сидел сир Джулиус, угрюмо рассматривающий древесные узоры на досках столешницы. Остальные их товарищи уже разбрелись по своим жилищам. О том, что некоторое время назад здесь была знатная попойка, свидетельствовало несколько пустых кувшинов и чаш.

— И что завтра будет, дядя? — Джулиус поднял взгляд на сира Дианта. Красивый молодой человек с точеным гладко выбритым лицом и темными кудрями сейчас выглядел беспомощным, словно преступник, осужденный на повешение.

— Как что? Битва. Но ты погоди. Она, может, и не завтра будет. Еще местность не разведали, да и Бергмонс не даст себя так легко прижать к стенам замка, он отойдет.

— Я не об этом!

— А я об этом. Чего ты волнуешься? Ты ведь рыцарь! Веди себя подобающе твоему гербу и шпорам.

— А после? Что будет после?

— Как что? Мы будем служить лорду Циконию под началом его сына Пелария. Ты совсем забыл, что тебе сказали его светлость?

— Не забыл… но… есть ли шанс мне вернуться в Шиповник?

— Нет, дорогой племянник. Забудь об этом раз и навсегда. Ты вошел в палату не к той девице, потому радуйся, что тебя не выгнали со скандалом.

— Но у нас любовь, дядя…

— Сперва следует думать о семье, Джулиус! О семье! — Лицо Дианта исказилось гневом, — я обещал твоей матери, что позабочусь о тебе! И я буду, клянусь перед Древом, рядом с тобой до конца. Тебе надо исполнить только одно. Служить. Так, чтобы при упоминании твоего имени все в королевстве вспоминали о твоих подвигах, а не любовных… деяниях.

— Хорошо, дядя…

— И чтобы без ссор с этими бастардами из Стега! Наша компания не лучше. Сир Армас уличен в публичном богохульстве, сир Эстер во взятничестве, да и ты сам не безупречен. За сирами Ренасом и Беррэем, хвала Древу, не знаю ничего дурного. Да и за теми бастардами тоже! Так что не смей еще раз встрять в нечто подобное!

— Дядя! Вся моя жизнь переменилась, сломалась в один миг. Я не могу так просто принять, что теперь мне придется ходить бок о бок с… кем попало!

— Иного выхода у тебя нет. Служба – это единственный твой путь.

— Но как с этим смириться?!

— Иди выспись, а потом помолись как следует утром. Крона укажет тебе дорогу. Был бы ты хоть чуток богобоязненнее, не оказался бы в таком положении.

Тем вечером Пеларий тоже вел важный разговор. На этот раз со своим отцом. Они сидели в большом белом шатре, расшитом аистами. Темный дубовый стол – подарок соседа лорда Домброуза – был обложен картами и письмами. Юноша застал родителя за чтением. При свете маленькой серебряной узорчатой лампы лицо лорда могло показаться жутковатым, восковым – таковым его делало выражение безразличия, которое уже начинало раздражать Пела. Он искренне недоумевал, то ли его отец за последние два года так изменился, то ли это ему, Пеларию, так не везет.

— Ты что-то хотел?

— Да, отец.

— И что же?

— Поговорить.

— Мы уже говорим. Ты этого хотел? — Лорд постучал пальцем по столу. Пеларий смутился, но продолжил.

— Не только.

— Тогда выкладывай.

— Лорд Юэн Розалес, отец. Он просил передать, что сожалеет о несостоявшейся свадьбе Кассиды и Вирена.

— Давно ты сделался посыльным лорда Юэна, Пеларий? — Юноша готов был поклясться, что видел, как отец ухмыльнулся. При мысли об этом он сжал пальцы, захотелось выпалить что-то резкое, но он сдержался.

— Я не посыльный, отец. Лорд Юэн был гостеприимен, а я помог ему в одном деле некоторое время назад.

— Слышал об этом. Кипос не зря читал с тобой Книгу Древа.

«И это все, что ты скажешь?» — С раздражением подумал Пел.

— Благодарю, отец. Примите ли вы сожаление лорда Юэна?

— Зачем?

— Ради блага семьи. Ради нашего влияния. Ради… — Пел осекся и замолчал.

— Говори.

— Ради дружбы.

— Какой дружбы? — Взгляд Цикония стал прищуренным.

— Между нашими домами.

— Ты полагаешь, что это пойдет на пользу нашим домам? — Отец слегка склонил голову набок. Внезапно Пеларию это показалось забавным. Не жест и голос отца, а весь их разговор. Впервые в жизни юноша задумался: «Почему я боюсь его?» К тому же он прекрасно знал, что сказать дальше.

— Я ничего не полагаю, милорд. Лишь передал вам сожаление лорда Юэна. — Ему пришлось прикусить губу, чтобы не ухмыльнуться.

— И что ты думаешь по этому поводу?

— Я думаю, что вы примите лучшее решение для нашего дома, отец.

— Хмм… Я поразмыслю над словами герцога.

— Хорошо, отец.

Когда Пеларий выходил из шатра, на его лице сияла широкая улыбка. Разговор этот быстро забылся на следующий день, когда во время осмотра местности рыцарь узнал, что должен будет возглавить отвлекающий маневр. Что-то внутри подсказывало ему, что атака эта – чистое самоубийство. От этого в его душе разгоралась буря чувств, среди которых были и страх смерти, и обида на отца, что тот решил избавиться от него таким «благородным» способом.

Весь день он просидел в шатре, не желая никого видеть. Он ходил из стороны в сторону, хватался за голову и то и дело сжимал и разжимал кулаки. Обед, который он давал для своих людей прошел без него, а в третьем часу он даже накричал на Селвика просто потому, что тот был рядом и попал под горячую руку.

«Разве я заслужил такое отношение? Я ведь тоже хочу для нашего дома самого лучшего, как он не поймет этого?! Что я должен сделать, дабы заслужить его уважение? Одолеть великана? Отрубить голову дракону и подать на ужин к батюшкиному столу? Да где же, порази все гниль, мне сыскать такой подвиг, чтобы сам Циконий Сторк хотя бы одобрительно улыбнулся? Дьявольщина. Проклятая, поганая гнилая дьявольщина… Как я устал от этого! Стоило мне вернуться, не прошло и пары недель, как мне уже снова тошно подле отца. Ах… Боже…»

Юноша обессиленно упал на колени и закрыл лицо руками. Посидел так несколько мгновений, затем резко вскочил и выбежал из шатра. Селвик в этот момент сидел возле входа и ритмичными движениями чистил свой меч. Он одарил Пелария угрюмым взглядом исподлобья, но тот даже не обратил на него внимания. Широкими шагами Пел направился к своей кобыле, прыжком оседлал ее и резво припустил, подняв облако пыли.

Рысцой спустился с пологого холма, послал лошадь галопом по длинной сухой траве, что мигом отозвалась приятным шипящим шелестом, вдали виднелась та самая заброшенная деревенька, о которой говорил сегодня утром его отец. К ней-то и направлялся Пел. Было в ней помимо березок, невысоких сосенок, ивняка, репейника и трухлявых хижин кое-что еще очень важное. То, в чем молодой рыцарь сейчас отчаянно нуждался.

Подъехав к лачугам, он спешился и осторожно повел Крылышко под уздцы. Лучи солнца искоса падали на прогнившие ветхие крыши и срубы, окрашивая их темно-серую старую древесину в багровые цвета. Медленно, но неумолимо наступал закат.

Пеларий брел по заросшей кустами улице, распугивая сорок и разных мелких пташек. Черные провалы окон смотрели на него своими мертвыми глазами, и казалось, будто в их недрах скрывается нечто враждебное. Благо, с юношей был его верный меч. Он прекрасно знал, что следует сторониться заброшенных людских жилищ. Кто-то то из числа людей образованных и начитанных непременно посмеялся над такими суевериями. Хранитель Кипос тоже учил юношу не верить во всякие басни и россказни, но за последние годы он провел больше времени, слушая байки крестьян, а не ученые разговоры. Ухо он держал на стороже.

«Я здесь ради благого дела».

Он шел среди домов, пока не нашел того, что искал. От всадников разведчиков было известно, что в забытом селении есть Священное Дерево, за которым давно уже никто не ухаживает. Его то сейчас и увидел Пеларий.

На небольшой поляне, что по краям уже начала зарастать березовыми побегами, раскинулось широкое приземистое дерево. Его листва уже практически вся опала, а земля под размашистой кроной была усеяна гнилыми плодами – зрелище, что вызвало печаль и тоску в сердце юноши. Каждый, кто чтит Древо, знал, что плоды Его священны и должны быть съедены в срок. Когда плоды гибнут – это сродни кощунству.

На небольшом расстоянии от Древа, образуя круг, лежали камни разных размеров. Некоторые валуны были величиной с голову, другие только с кулак, и их трудно было разглядеть в поникшей желтой траве. Пеларий отыскал маленькую закругленную сверху каменную плиту. Положенная каждому священному дереву табличка, что устанавливалась в день, когда это самое дерево было посажено. Обыкновенно на ней было принято указывать год этого события и добавлять какую-нибудь подходящую цитату или напутствие, а иногда даже изображение. Отодвинув иссохшие стебли вьюна, рыцарь прочел:

«Весна 956 года от Падения Древа. Освятил хранитель Флор. Имя Божие здесь да в почете отныне будет»

Пеларий улыбнулся. Последнюю фразу по легенде сказал вертоградарь Лист, когда прибыл на Север с проповедью тысячу лет назад. Она известна всем.

Пришло время сделать то, ради чего он нашел то место. Помолиться. Конечно, в лагере есть несколько священников, но сейчас юноше хотелось покоя и уединения.

Он снял шляпу, отстегнул пояс с мечом, положил их на сухую траву и преклонил колени, сложив ладони в молитвенном жесте.

Стояла тишина. Лучи заходящего солнца окрашивали все, до чего дотрагивались, в алые оттенки. Подул легкий ветер, заставив шевелиться листья Священного Дерева, все вокруг зашелестело. Несколько маленьких пташек вылетели из соседнего куста и исчезли в другом точно таком же. Пеларий заговорил вслух:

— Святое Древо, я смиренный рыцарь, ставший таковым по воле Твоей лишь недавно, прошу у Тебя ответов. Ответов, которые так мне нужны! Мой разум запутался, я не понимаю, какой путь мне уготован Тобой? Неужто суждено мне погибнуть завтра? Помоги мне принять смерть с честью и достоинством, дай сил умереть, как воин, а не как позорный трус. Помоги разобрать, что хочет от меня отец? Прав ли герцог Розалес, полагая, что меня лишь испытывают? Не собирается ли отец погубить меня? Не является ли это все жестокой насмешкой, злой игрой?

Он немного помолчал. Наступали сумерки, небо меняло свой цвет с багрового на синий. Загорались первые звезды. Пеларий завороженно смотрел на эти маленькие огоньки, что сияли над темным силуэтом Священного Дерева. Покинутого, забытого, брошенного, но все равно священного. Внезапно рыцарь успокоился. Эта широкая приземистая крона казалась ему выше всех тех проблем, что он озвучил в своей молитве. То, о чем он только что с жаром говорил, будто стало маленьким и незначительным, как темные валуны, спрятанные в желтой, а в сумерках и вовсе черно-синей, осенней траве.

— Прости меня, Древо. Помоги мне быть достойным своего рыцарского звания. Смелым, честным и великодушным. Большего мне и не надо.

— Хорошая молитва. — Произнес чей-то голос позади.

Пел моментально обернулся, осторожно, но быстро нащупал пояс с ножнами возле себя.

— Кто вы?

— Простите, сир, что не представился. Не хотел нарушать ваше моление, — голос говорящего звучал уважительно.

Пеларий встал и осмотрелся. Справа от него возле молодой березы темнел силуэт мужчины. Рыцарь подошел ближе к незнакомцу и застыл…

Среднего роста, стриженный под горшок зрелый мужчина с бритым подбородком и небольшими усами. На его груди было изображено красное колесо на белом поле. Пеларий знал этот герб. Он принадлежал одному из родов Горного Адерина. Перед ним сейчас был рыцарь горного короля.

— Мое имя Аластер Кибл.

— Пеларий Сторк.

— Вы не так далеко от дома, не так ли? — усмехнулся Аластер.

— Это так, сир. — Пел был напряжен и сдержан.

— Не волнуйтесь, Пеларий. Я не собираюсь делать вам какую-либо подлость. Меня сюда привели те же мотивы, что и вас.

— Вы тоже захотели помолиться?

— Да.

— Прекрасное желание.

— Несомненно. Вы немногословны, сир.

— Со дня на день нам суждено скрестить копья, сир Аластер.

— Само собой, — горный рыцарь усмехнулся, — поле битвы мало располагает к беседе, но сейчас мы с вами пребываем в более спокойном… месте.

— Это так, сир, но я не смею отвлекать вас от молитвы.

Пеларий хотел убраться поскорее. Пусть горец и заверил его в отсутствии злых намерений, он не отрицал возможность того, что за кустами сидят арбалетчики, которые подобных заверений не давали. Юноша сделал несколько шагов в сторону своей кобылы, озираясь в сторону ивняка.

— Сир. Я один. — Голос Аластера прозвучал громко в сумеречной тишине заброшенной деревни.

— Я тоже.

— Я вас узнал. — Горец сделал несколько шагов в сторону Пела, — вы ученик сира Кихана.

— Был его учеником.

— Да посеет он добрые семена. Я скорбел в тот день, когда скончался ваш наставник.

— Да взойдут они ростками праведности. Благодарю вас.

— Вы меня совсем не помните?

— Нет, сир.

— Вы гостили прошлой зимой в замке лорда Руа. Я присутствовал на пиру в день Зимнего Солнцестояния.

— Простите, я вас не запомнил.

— Не извиняйтесь. — Рыцарь приветливо улыбнулся, — народу было великое множество, всех трудно запомнить. С сиром Киханом меня связывает одно важное дело, которое мы вместе с ним устроили. В некотором роде я ему обязан, он вам не рассказывал об этом?

— Сир Кихан не распространялся о том, почему его так привечают в Горном Адерине.

— Ах, вот как… — Аластер усмехнулся, — разве вы не знали, что он долгое время нес службу в нашем королевстве?

— Что?

— Да, сир.

Пеларий ничего не ответил. Нет ничего такого для рыцаря в том, чтобы служить в другой стране, самое главное – это вассальная клятва, нарушение которой было тяжким грехом. Для юноши было удивительно, что он знал о своем учителе так мало. Уже второй раз ему неожиданно открывалось прошлое сира Кихана.

«Наши с ним два года – это словно капля в потоке ручья. Вот бы узнать о его прошлом что-то еще…»

— Сир Аластер, насколько хорошо вы знали сира Кихана?

Рыцарь снова улыбнулся и, выдержав паузу, ответил:

— Он был немногословен и скрытен, когда речь заходила о нем самом, но в Верхнем Адерине еще живы те, с кем он ходил в походы и участвовал в битвах.

— Боюсь, что я не смогу стать гостем, к примеру, лорда Руа только потому что был оруженосцем сира Кихана. Иными словами, я никого не знаю в вашей стороне.

— Ну, как же! Знаете.

— Это приглашение?

— Почему нет? Ради светлой памяти павшего рыцаря. Если, конечно, кто-либо из нас, а то и мы оба, не останется лежать в полях промеж этих живописных холмов.

— Однако же, — теперь паузу сделал Пеларий, — если мы с вами встретимся на ратном поле, то поступим так, как велит долг.

— Без уловок и ухищрений скрестим копья и клинки в честной схватке.

— Именно.

— Да будет так, сир Пеларий.

Они пожали друг другу руки.

Уже полностью стемнело. Стало прохладно, пространство между остатками домов и группами кустов заволакивал белесый туман. Он полз между хижинами и молодыми деревьями, словно большой паук, сотканный из дыма, осторожно ощупывая углы черных срубов и ветви сосен. Всюду оставлял он свой влажный след. Высокая желтая сухая трава довольно скоро перестала быть таковой. Теперь она была серо-синей и мокрой, отчего ноги Пелария немного промокли. Он спешил убраться из заброшенной деревни, главным образом по причине того, что в лагере его ждал теплый шатер и горячая похлебка, а туманная полевая влага скоро может запросто застыть и превратиться в иней. Не хватало ему еще простудиться, да и нечего ночью шастать вдали от людей. Он не был суеверным, но не любил покинутых жилищ, где-то в глубине души они вызывали у него тревогу.

Будто нечто говорило: если люди ушли отсюда, значит это нехорошее место. Такие взгляды, к слову, не были редкостью, а подчас порождали разные байки и поверья. Как назло, именно сейчас Пеларий припомнил все жуткие истории об домовиках и колоденниках, которые слышал от крестьян. Несомненно, что Древо поможет ему, ведь он только что помолился в святом месте, но именно из-за этого всякая нечисть может обозлиться и решиться на пакость или нападение. Как говорил хранитель Кипос: «хорошее дело без искушений не бывает».

К счастью, на сей раз обошлось без них. Всякие думы о нечистых духах и чудовищах оставили Пела, как только он возвратился в лагерь. Он был взбудоражен разговором с сиром Аластером, и ему непременно захотелось повидать отца.

Граф Циконий пил подогретое вино с пряностями – удовольствие очень дорогое, но доступное человеку его статуса и достатка. В шатре тускло горели масляные светильники, слуги хорошо знали свое дело и в час, когда поздний вечер плавно перетекает в ночь, убавляли фитили, дабы фонари светили неярко. Пеларий практически влетел в отцовские покои, но на лице лорда Сторка не отразилось ни тени удивления. Он также продолжал медленно тянуть вино из серебряного кубка, украшенного гравировкой в виде аистов.

— Отец, позвольте.

— Говори.

— Я выехал помолиться к заброшенному Древу.

— Чем тебе не по нраву службы, совершаемые лагерными вертоградарями?

— Хотел предстать пред Древом Живым, а не перед посохом священника, — свой ответ Пел продумал заранее. Отец принял его, слегка кивнув, — я был не один. Еще один рыцарь, как оказалось, пожелал там встать на молитву.

— Вот как?

— Да, отец. Его имя Аластер Кибл.

Кубок с вином на мгновение задержался в воздухе. Рука задержалась на какой-то жалкий миг, нет, на его долю, и тут же продолжила свой путь к благородным устам графа. Пеларий ничего не заметил.

— И где он?

— Вероятно, у себя в шатре.

— Как? — На сей раз кубок замер. Лицо Цикония при этом ничего не выражало и походило на изваяние.

— Мы учтиво поговорили и разошлись.

— И все?

— Дав слово честно биться в грядущей битве. — От внимания Пелария не ускользнул жест с кубком, потому о приглашении он решил тактично умолчать.

Медленным движением лорд Циконий поставил кубок на небольшой резной столик из светлой древесины. После он величаво встал и посмотрел Пелу в глаза. От этого взгляда юный рыцарь готов был съежиться, но, к сожалению, у него получилось только ссутулить плечи.

— Отец?

— Почему ты не воспользовался этим?

— Я не понимаю?

— Почему ты не использовал такую возможность? — Голос графа прозвучал чуть громче, — да будет тебе известно, что сир Аластер командует целым отрядом всадников. Ты мог одним махом лишить Бергмонса ценного командира, но ты ничего не сделал.

— Но это варварство! — Выпалил юноша, — подлое убийство в святом месте. Это не только низко, но и кощунственно!

— Низко? Кощунственно? — Глаза Цикония сузились, — за кого ты меня принимаешь? Речь не идет об убийстве. Ты мог пленить его, либо вызвать на поединок.

— Я… я… прости.

— Не важно. — Отрезал лорд, — ты допустил ошибку, Пеларий. — В это мгновение юноша подумал о том, как мало различий между языками пламени и морозной бурей. Холод тоже мог обжигать, и сейчас глаза его отца источали именно такой холод.

Повисло тяжелое молчание. Рыцарь опустил взгляд в пол, не выдержав жгучей ледяной синевы. К горлу подкатывал ком, а в голове зудела одна простая и незатейливая мысль: «я не сделал ничего дурного». Словно мотылек, залетевший в комнату через распахнутое окно, она билась о стенки молчания, отчаянно ища выход. Пеларий сжал пальцы и медленно поднял голову. Выход отыскался.

— Я не сделал ничего дурного. — Он отчеканил каждое слово, спокойно и размеренно, будто опасаясь поддаться чувствам.

— Что? — Вопрос прозвучал тихо и глухо.

— Я счел, что будет честным и достойным сразиться с сиром Аластером в бою, если, конечно, Древу будет это угодно. И я совершенно не счел необходимым обнажать клинки в месте, предназначенном для молитвы.

Отец усмехнулся. Пеларий удивился. Давно он не видел улыбки на его лице, пусть и скупой, едва заметной.

— Не переусердствовал ли хранитель Кипос, читая тебе Книгу Древа?

Вопрос остался без ответа. Циконий неторопливо сел на свое резное кресло и взял кубок в руку. Все это выглядело так, будто не было этого напряжения в предыдущие мгновения.

— Я был у короля на ужине. — Граф отпил вина, — выступаем на рассвете. Завтра. К горцам прибыло подкрепление, мы и так опаздываем с атакой. Герцог Розалес пойдет на нашем фланге, рядом.

— Хорошо.

Как только Пеларий вышел из шатра, Циконий позвал слугу и отослал его с поручением. Спустя непродолжительное время в покои лорда пришел сир Дитмар Бобрынский, тихий, словно тень.

— Вы хотели меня видеть, милорд? — Голос рыцаря звучал спокойно, размеренно, но в глазах не было видно ни намека на безразличие, только подлинный интерес, любопытство и… преданность.

— Вы помните про наш разговор, сир?

— Касательно битвы?

— Да.

— Я надеюсь на вас, сир.

— Рад служить вам, милорд.

Циконий одобрительно кивнул, после чего сир Дитмар покинул шатер.

***

Солнце поднималось за их спинами, розовым диском восходя над холмами и полями. Воздух был прохладным, серая трава и черная земля местами были покрытыми серебристой пудрой инея, а некоторые маленькие лужицы за ночь затянуло тончайшей ледяной пленкой. На небе не было ни единого облака, что не могло не радовать адеринских рыцарей. Под дождем много не навоюешь. Пеларий огляделся. Сорок шесть всадников. Из них пятнадцать рыцарей, тринадцать оруженосцев и восемнадцать боевых слуг. Рыцарь сидел на боевом коне, которого утром ему подвела прислуга сира Оделя. Крылышко была кобылой дорожной и плохо подходила для сражения. Нового темно-серого скакуна звали Крепким. Рядом стоял Селвик. Наконец, рыжий юноша подал Пелу копье и лихо запрыгнул в седло своего коня.

Проблему с тем, кто поедет по правую, а кто по левую сторону от командира, Пеларий решил очень просто. Справа от себя он поставил сира Эстебана в память их общего знакомства с сиром Киханом, а слева встал Селвик со знаменем Сторков в руке. Черно-белое полотнище с алой каймой и аистом посередине развевалось на ветру. Вскоре появился отец.

Он был облачен в полные латы, что в свете восходящего солнца отливали алыми всполохами. Несомненно, когда-то эти доспехи могли отражать и свет пожара, языки пламени, пожирающего деревни и села. Забрало было поднято, а макушка шлема украшена перьями темно-красного цвета. Возле отца ехал Сайрус. Его облачение было не таким богатым, но намного лучше, чем у Пелария. Старший брат выехал чуть вперед их отца, его шлем также был открыт, а лицо выражало такую надменность и важность, что казалось, будто ее можно черпать ковшами. Один презрительный взгляд достался Пелу. Тот знал в чем дело. То, о чем не распространялся отец, не удерживалось самим Сайрусом, а уже потом расходилось слухами по остальному лагерю. В бой рыцарей Стега поведет именно он. Отец несомненно будет рядом, возле своего сына, но эта битва станет для Сайруса боевым крещением в качестве лидера. Для Пелария, впрочем, тоже. На мгновение его кольнула обида, но он быстро подавил это чувство. За последние дни он свыкся с холодностью отца. Сейчас он хотел одного – чтобы этот день поскорее закончился, и будь что будет…

Место возле Сайруса занял барон Родерик Ратер с расшитым золотом парчевым знаменем их дома. Тот же самый аист, что у Селвика в руках, но исполненный богаче и искуснее. Рядом с Родериком встал сир Одель. Тучный кастелян улыбался и отпускал грубые шутки, отчего рыцари вокруг него то хохотали, то закатывали глаза. Сира Дитмара Бобрынского не было видно, но Пеларий этому не удивился. Мало какое задание придумал лорд Циконий для своего помощника.

Не успел рыцарь дослушать очередную шутку сира Оделя, как увидел подъезжающего к отцу лорда Юэна. Герцог Розалес тоже сверкал своими доспехами. Стальные пластины были украшены гравировкой в виде роз и растительных узоров, а его шлем украшал венок из красных и белых роз. Лорды перекинулись парой фраз, затем Юэн улыбаясь поприветствовал Сайруса. О чем шла речь, Пеларий разобрать не мог, но скорее всего это было нечто обыкновенное и церемониальное. Спустя пару мгновений герцог заметил и его, но лишь коротко кивнул. Юноша ответил тем же.

Перед рыцарским строем вышел вертоградарь с небольшой книгой в руке. Не смотря на седые волосы, худощавый священник обладал мощным высоким голосом, который было хорошо слышно. По зеленому облачению с обилием вышитых роз и кустов шиповника Пеларий заключил, что это священник лорда Юэна.

Все до единого всадники спешились и встали на колени, Пел тоже.

— Чтение из Книги Освободителей. Одиннадцатой из Книги Древа. — Громко и четко произнес хранитель и начал читать.

Текст, что сейчас звучал из уст хранителя, Пеларий, как и многие рыцари Адерина, знал почти наизусть. Это был отрывок из Книги Древа. Молитва, которую воины обыкновенно произносили перед битвой.

«И подошел Эринад ко Граду Великому с вождями и богатырями своими, и вышел ему навстречу царь Уарас со своими людьми, со многими тысячами воинов, и с колесницами, и с луками и копьями. Эринад же тогда уже вкусил от Древа. Тайно принес ему плоды святые вероградарь по имени Дамурил. И благословил Дамурил Эринада, и пообещал Эринад, вождь над всеми нотийцами, чтить Древо и вкушать плоды его святые. И простер Дамурил ветвь древесную над воинами нотийскими, и приклонили мужи нотийские колени свои пред ветвью святой, и Эринад также преклонил колени свои и сказал:

«Крона могучая да осенит меня, и листва ее станет мне, как чешуя из бронзы. Ветви ее, как копья, поразят врагов моих, и падут они под корни твои, Древо, как падали доселе к ногам моим. Сокруши челюсти и поломай хребты недругам твоим и укрепи сердца и кости наши, направь руки наши на брань с вождями противников твоих, и да будут они побеждены силою твоею. О, Древо Единое, пред которым трепещут все народы страны этой! Даруй нам защиту свою и покорение непокорных! Да будет так всегда и во веки веков!»

После молитвы они выступили. Шагом всадники двинулись с холма вниз, в поле, где располагалась заросшая ивняком, сосенками и березками давно покинутая деревня, которую вечером накануне посетил Пеларий.

Когда они съехали со слона, Пел поглядел налево. На расстоянии от них двигалось еще две колонны. Та, что ближе к ним, довольно небольшая, двигалась прямо в сторону старых домов. Это был граф Моро, он будет наступать через деревню. Еще левее от него тянулась длинная вереница отрядов конницы и пехоты – король Элрик, герцог Златопольский и граф Домброуз со своими лучниками. Им предстояло обогнуть с обеих сторон самый правый из трех холмов и ударить по основным силам Бергмонса. Пел мысленно пожелал им удачи и сглотнул.

Они проехали справа от заросших развалин, после чего отряды отца и герцога остановились. Дальше Пеларий шел один со своими людьми. Где-то далеко слева послышался звук рога. Король шел в атаку. Юноша, как и все рыцари рядом держал свое копье вертикально, уперев древком в бедро, но даже так ему показалось, что оно начало как-то странно вихлять и покачиваться. Довольно быстро он осознал в чем дело. Его руки дрожали.

Спустя непродолжительное время они увидели врага. На фоне стены осиновых стволов и пожелтевших крон раскинулся неширокий строй из копий. Строй двигался в их сторону. В его середине полоскалось на ветру широкое полотно, подозрительно светлое. В тот момент, когда Пеларий разглядеть изображенный на нем герб, у него моментально пересохло во рту. Большой белый штандарт с ярко-алым колесом посередине. Вскоре можно было различить и отдельных рыцарей противника. Несомненно подле знаменосца шел сир Аластер Кибл в бело-красном плаще. Остальных Пел не знал, да и не было ему до этого в это мгновение совершенно никакого дела. Он глубоко вдохнул и повернулся к Селвику.

— Т-труби. — Эту фразу он произнес коротко и тихо. Отец велел подать сигнал, когда они заметят конницу врага.

— Да, сир, — ответил Селвик с деланным спокойствием, хотя Пеларий видел, что сегодня паренек был на порядок бледнее, чем обычно. Рог пронзительно завыл. Сердце в груди Пела забилось с бешеной силой, словно дикая птица, запертая в клетке.

«Надо что-то сказать», — отчаянно подумал Пел, но ему, как назло ничего не приходило на ум. Он лихорадочно перебирал в голове все речевки и выступления, которые помнил, но к своему ужасу в эту секунду не смог придумать совершенно ничего, — «или хотя бы прокричать…»

И он закричал что есть мочи. Выехав перед своими рыцарями, он набрал воздуха в грудь и с перекошенным от волнения лицом завопил:

— ЗА СТЕГ!!! ЗА КОРОЛЯ! УМРЕМ С ЧЕСТЬЮ! — после чего махнув кистью опустил забрало, развернулся лицом к противнику и пустил коня рысью.

Какого же было его удивление, когда спустя мгновение за его спиной, словно бурлящий горный поток, прокатились боевые кличи, повторившиеся еще несколько раз:

— ЗА СТЕГ! ЗА СТОРКА! ЗА КОРОЛЯ!

В тот же миг рыцари поравнялись с ним, также пустив своих коней рысью. Пелария это воодушевило. Копье больше не вихляло, строй вражеских всадников неумолимо приближался, а внутреннее волнение уменьшилось, к нему добавилось ожидание столкновения, до которого оставались считанные мгновения.

Пел не видел, как одобрительно ухмыльнулся сир Генуш, глядя на восклицающего перед ними графского сына. Не видел он в этот момент и доброго взгляда сира Эстебана, не знал об уважительном покачивании головой сира Гвоздики. Каждый из них в эту самую секунду понял, что им нравится этот невысокий, темно-русый, молчаливый юноша, и у каждого была своя причина, чтобы понять это.

В это время на другом конце длинной и широкой низины король мчался с пикой наперевес на ряды вражеских всадников. Его шлем, опоясанный инкрустированной рубинами золотой короной и украшенный прижатыми ветром перьями, сверкал под лучами хоть и осеннего, но яркого солнца. Багровый плащ, расшитый изображением самых разных птиц, развевался на ходу. В бой скакал Эрик, король Великого Адерина, Птичий король.

За несколько минут до этого он отдавал распоряжение легковооруженному всаднику с обветренным лицом.

— Передай Розалесу и Сторку, — король чеканил слова, а его голос был спокойным и негромким, — чтобы не спешили. Если они обнажат нашу затею раньше, чем я схвачусь с Бергмонсом, фланг горцев развернется и не выйдет загнать всю их рать в Гадючий овраг, хех, как нельзя подходящее название места для финала боя.

— Слушаюсь, государь! — Выпалил всадник и поскакал в сторону правого фланга.

К королю подъехал один из его вельмож.

— Ваше величество, что делать, если Бергмонс двинет свои подкрепления? На нашем левом фланге никого нет? Нам нечего ему противопоставить.

— Это не так. На нашем левом фланге замок лорда Хавьера. Он с удовольствием расквитается с горцами за последние недели, проведенные в осаде.

— Но, Сир… Этого не хватит. Их сомнут. Да и вы сами ему приказали ждать…

— Им поможет герцог Кроган, им и нам. Помолимся же Древу, чтобы оно быстрее послало нам герцога Крогана. Прямо в тыл к подкреплениям Бергмонса. Помолимся также о том, чтобы лорду Хавьеру не пришлось нарушать моего приказа и выезжать из замка раньше, чем требуется.

— Это Элрик? — голос Бергмонса звучал по-молодецки звонко, а сам он своей энергией и прытью напоминал бородатого мальчишку. Король Горного Адерина верхом на белом, как утес, изображенный на его гербе, коне, смотрел на движущиеся в его сторону шеренги рыцарей.

— Да, ваше величество. Это его знамя. — Ответил кто-то из его приближенных.

— Ну, что-о-о ж… — королевские усы черной каймой обрамляли хищную улыбку, — поприветствуем нашего царственного брата! Вперед! За Белый Утес! За Адерин!

— ДА ЗДРАВСТВУЕТ БЕРГМОНС! ЗА АДЕРИН!

Элрик сжимал в правой руке копье. Бароны и рыцари возле него на ходу выкрикивали свои девизы и боевые напутствия. Он тоже кричал.

— ЗА АДЕРИН! ЗА ЭЛРИКА! СВЯТОЙ ЛИСТ ПОМОГИ НАМ!

Кто-то называл имя дамы сердца, кто-то наименование замка или усадьбы, в которой жил, а кто-то не кричал ничего, но истово молился. Расстояние между двумя конными рядами неумолимо сокращалось, оставались считанные шаги, прежде чем тяжелые рыцарские копья ударят по врагу, прежде чем будут выбиты из седел и затоптаны те несчастные, кто попадет под этот могучий удар. Какие-то жалкие шаги отделяли два войска от этого страшного мгновения…

И вот оно наступило. Пеларий, до того сжимавший свое копье, расслабил ладонь. Все вокруг будто замерло. Его пика лежала на фокре*, отчего ему не надо было прикладывать много сил для того, чтобы держать ее. До этой секунды волнение все еще безраздельно владело им, пусть и в меньшей степени, чем до выкрика боевого клича. Теперь же пальцы будто сами расслабились. Его конь скачет наравне с конями других. Неприятель уже совсем близко. Пеларий приметил, что несется прямиком на всадника в синем плаще. Копье слегка качнулось, он перевел его налево над головой коня, выпрямил ноги в стременах. Всадник все ближе. Он нацелил свой наконечник на Пелария. Весь мир для юноши уменьшился до размеров этого синего рыцаря. До точки на конце его, Пелария, копья.

* - фокр – крюк на нагруднике, упор для копья.

Конь несется вперед, рывок, еще один, еще… Удар! Синий рыцарь попал Пеларию в щит. Удар был такой чудовищной силы, что его дернуло и едва не развернуло в седле. Копье противника надломилось, разлетевшись крупными щепами. Удар мог быть еще мощнее, если бы Пел не попал в горца чуть ранее. Прямо в шлем. Его копье сломалось, а рыцарь слетел на землю.

Не мешкая он достал из ножен свой меч. Впереди был еще один всадник, победнее доспехами, скорее всего оруженосец или слуга. Тот уже было навел на Пела копье, но был сражен подоспевшим слева сиром Джулиусом. Пеларий огляделся. Они завязли в отряде врага. Слева сир Джулиус, не останавливаясь на достигнутом, рубился с двумя налетевшими на него рыцарями. Справа сир Эстебан поразил в горло копьем высокого латника. Селвика нигде не было видно. Спереди на Пела несся еще один воин.

Ударив пятками, юноша пустился на врага, тот поспешил рубануть его сверху мечом, Пел защитился и нанес ответный удар, проехав дальше.

«Где Селвик?»

Он старательно высматривал оруженосца, ища белый с аистом плащ. Еще один рыцарь налетел на него, целя клинком в голову, Пеларий хотел было провернуть такой же прием, как в прошлый раз, но теперь у него ничего не вышло. Противник попал по шлему, благо, тот выдержал могучий удар. Рыцарь ответил тем же, и они принялись лупить друг друга, но никак не могли попасть в уязвимые места, сочленения латных пластин. Наконец, Пеларий кольнул горца в подмышку, тот взвыл и завалился набок.

«Где ты, Селвик?»

Он увидел его. На него наседал широкоплечий латник с клевцом в руке, а рыжий юнец выставил перед собой древко со знаменем. Пел снова ударил пятками, и конь в три прыжка оказался подле оруженосца. Как раз в этот момент латник заносил молот для удара, но Пеларий атаковал быстрее. Разогнавшись он уколол мечом в пах воина. Тот, громко и протяжно взвыв, упал.

Было заметно, что горных рыцарей было больше, чем людей Пелария. После удара оба отряда потеряли строй, но теперь горцы собирались за спинами адеринцев и готовились смять их числом. В голове юного Сторка созрел план.

— Селвик, труби в рог и маши знаменем что есть духу!

— Да, сир!

— Адеринцы, за мной!!! — Прокричал он, что есть мочи.

Он поскакал дальше, прочь из гущи боя. За ним следовал Селвик, отчаянно трубя в рог и размахивая штандартом. К ним присоединялись оставшиеся рыцари и оруженосцы. Немного отъехав от места схватки, Пеларий осмотрелся. С ним было человек двадцать, среди них он успел разглядеть сира Гвоздику и сира Генуша. Сира Эстебана не было.

— ЗА КОРОЛЯ! ЗА СТЕГ! — Взревел Пеларий и поскакал обратно к месту схватки с мечом на перевес. Все, кого он вывел оттуда ринулись вслед за ним.

Отряд горцев сира Аластера, потеряв строй при столкновении с воинами Пелария, теперь частично был снова собран. Он проделывал тот же маневр, что и его противник. Они вот-вот должны были сойтись второй раз. На этот раз рыцарь с алым колесом на плаще жаждал схватиться с молодым Сторком. Спустя пару мгновений судьба даровала ему возможность эту самую жажду утолить.

Пеларий летел вперед на своем темном коне. Навстречу ему несся горец в белом плаще с ярким алым колесом. Рыцарь помнил о своем обещании, данном накануне вечером и потому ударил. Быстро, сильно и беспощадно. Также поступил и сир Аластер. Оба стремительно разъехались. Кольчуга на плече Пела была разрублена. Страшная дыра зияла и ватнике под доспехами, но до кожи клинок противника так и не добрался. По крайней мере сейчас юноша этого не ощущал - бешено стучало его сердце, готовое выпрыгнуть из-под стальной кирасы. Сир Аластер выпустил меч из рук. Лезвие пелариева клинка попало ему в бок, который горец теперь зажимал правой рукой. Между пальцами металлической перчатки сочилась кровь. Такая же алая, как его герб.

Пеларий подъехал к нему. Вокруг рубились остальные рыцари. Горцы наседали, их было больше, но не подъехать к сиру Аластеру Пеларий не мог.

— Вам помочь, сир? — Спокойно и тихо проговорил Пел.

— К-х-х-а-а, нет, благодарю, сир! — Горец скорчился от боли, но все-таки попытался выдавить из себя подобие улыбки.

— Вы повержены, но ваш отряд вот-вот возьмет верх.

— Да, это так, а-а-гх! — Аластер закусил губу и сильнее сжал бок. Он повернул голову в сторону, после чего его лицо расслабилось. Он посмотрел на Пелария и спокойно с толикой печали в голосе произнес, — Полагаю, что поле боя сегодня останется… за вами.

Бой закончился внезапно. Почти также стремительно, как и начался. Никто не заметил, как примерно в этот же момент, когда сшиблись Пеларий и Аластер, со стороны заброшенной деревни выехал маленький отряд в три десятка всадников. Пока рыцарей Пела теснили и давили, подкрепление неумолимо приближалось и ударило во фланг горцев, опрокинув и смяв их силы. Людей Аластера разметало по полю. Кто-то сумел пуститься в бегство, а, кто-то, будучи окруженным, поспешил сдаться в плен.

К Пеларию и раненому Аластеру подъехал рыцарь с аистом на груди. Быстрым движением он откинул забрало, под которым скрывалось лицо с печальным меланхоличным выражением.

— Сир Дитмар? — Глаза Пела округлились.

— Сир Пеларий, — медленно и тихо проговорил Дитмар Бобрынский, — поздравляю вас с победой. Сир Аластер, — Дитмар сделал легкий поклон горному рыцарю, — вы теперь пленник сира Пелария Сторка.

— Это я уже успел понять. — Хрипло ответил Аластер.

Вскоре раненого спустили с коня и перевязали. Убедившись в этом Пел подъехал к отцовскому помощнику.

— Сир Дитмар, как это понимать?

— Что вы имеете в виду, сир? — Его голос был полон отрешенности и безразличия.

«Если бы не Родерик и Одель, я бы подумал, что отец притягивает людей таких же, как он сам».

— Откуда вы взялись? Почему вы не подле моего отца?

Сир Дитмар вздохнул.

— Потому что он меня об этом попросил. Ему было бы жаль, если бы вы сегодня остались лежать на этом красивом осеннем поле.

Пока Пеларий со своими всадниками сошелся на осенней траве с ратью сира Аластера, левее, в широкой низине между холмами рубились войска двух королей. Графы Домброуз и Моро прикрывали своего государя справа, противостоя превосходящим силам горцев, а лорды Розалес и Циконий пытались обойти эти силы, чтобы ударить по тылам врага.

Гонец, которого послал Элрик к герцогу Юэну так и не доскакал до своей цели. Арбалетный болт пробил шею слуги, и тот обессиленно упал под ивовым кустом, истекая кровью и хватаясь руками за траву.

Из-за этого конницы двух лордов ударила слишком рано. Пехота врага не успела увязнуть в отрядах Домброуза и Моро, из-за чего в ее тыл пробиться не получилось. Вышел грозный фланговый удар, который тем не менее не принес желаемой скорой победы.

Между темными зубцами одной из башен Змеиного Вертепа стоял невысокий худощавый мужчина, облаченный в золотисто-желтый плащ. Темные глаза на бледном лице почти не двигались, отчего вкупе с блестящей лысиной его облик приобретал черты рептилии. Лорд Хавьер сжимал и разжимал пальцы, наблюдая за ходом сражения. Отсюда он хорошо видел, как короля Элрика теснили. Вот длинной вереницей отделяются один за одним его рыцари и бегут прямиком в Гадючий овраг, скрываясь в темных зарослях сухого репейника. Вот знамя самого короля покачнулось и упало, но практически тут же было подобрано кем-то и вновь воспарило над полем боя. Миллей Хавьер ждал. Государь велел сидеть в замке и выйти только в случае, если подкрепление горцев на пригорке спереди замка спустится и вступит в бой. Однако если не выйти сейчас из-за стен… Элрика разобьют, а это недопустимо. Нечего было и думать. Пара коротких тихих приказов и спустя несколько минут кавалькада из тяжелых всадников высыпала из замковых ворот прямо в сторону боя.

— Дьявольщина, Циконий! Гнилая поганая дьявольщина! — Выругался лорд Юэн Розалес, поравнявшись с лордом Сторком. Они оба рубили направо и налево, осыпая ударами пехоту противника, которая ощерилась лесом алебард, копий и гизарм, силясь отбиться от конницы, наседающей с двух сторон.

— О чем ты? — На лице Цикония плясала улыбка. Лорд Юэн готов был поклясться, что это именно она. Такая же, как в былые годы.

— Мы запаздываем, увязли. Короля сомнут.

Циконий не ответил, на его лице образовалась широкая ухмылка. Через минуту Юэн понял в чем дело, ибо своими глазами увидел, как больше полусотни рыцарей врезалось в тыл вражеской пехоте, сминая ее ряды, опрокидывая солдат наземь и втаптывая их в землю. Впереди всех был рыцарь с аистом на плаще. Лорд Розлес улыбнулся. Это был Пеларий.

Разбив сира Аластера и немного переведя дух, Пеларий, Дитмар и вся их небольшая рать двинулась в ту сторону, где предполагаемо проходила остальная часть сражения.

Завидев знамена Розалеса и Сторка, сир Дитмар грязно выругался, попутно объяснив в чем опасность их нынешнего положения, после чего они поспешили ударить по рядам горцев.

Теперь Пеларий снова был в гуще боя. Он отбивался от копий и алебард, рубил, колол, топтал, поворачивая и подгоняя коня. Он ударил ближайшего к себе копейщика и рассек тому основание шеи, затем попал в лицо другому солдату и задавил третьего. Внезапно он заметил гизарму, что своим смертоносным лепестком направлялась ему в пах. Он понял, что не успеет, какое-то жалкое мгновение отделяло его от смертоносной раны, но внезапно тот, кто держал древко гизармы, застонал и упал, а ее острие, рванув вверх, укололо в кирасу, не причинив Пеларию никакого вреда.

Юноша поднял глаза и увидел всадника с аистом на груди. Это был Сайрус. С его шлема кто-то сбил забрало, так что было видно ухмыляющееся лицо с разбитой губой.

— Не зевай, братец! — Бросил Сайрус и, пришпорив коня, с криком бросился вперед.

Они бились недолго, но горцы дрогнули. Все их войска на этой стороне поля побежали. Это было похоже на лавину. Сперва побежало несколько человек, потом десяток, затем второй, третий, сотня… Вскоре строй обвалился, пехота Горного Адерина убегала в сторону темневших пашен, к деревеньке с прозаичным названием Ужи.

Лорд Хавьер врезался на своем рыжем мерине в свиту Бергмонса, который силился настичь своего собрата по власти Элрика. Всадники двух королевств обменивались ударами в зарослях темного иссохшего репья. Под копытами лошадей хлюпала и чавкала водянистая земля.

— За Верте-е-е-е-п! — Проверещал лорд Хавьер, и его рыцари подхватили этот клич.

Внезапно затрубили рога, где-то недалеко. Лорд со змеей на плаще обернулся и обомлел. С пологого пригорка, что раскинулся напротив его замка, спускалось то самое подкрепление горцев, которого они опасались. Он не успел. Сейчас строй свежих рыцарей и шеренги копейщиков сомнут их, втопчут в грязь, забьют палицами под лопухами.

Он смотрел на съезжающих со склона горцев, как вдруг те остановились. В их задних рядах на плоской вершине возвышенности возникла сумятица. Те из горных рыцарей, кто был на склоне, развернули лошадей и поспешили обратно. Снова загудел рог, несколько раз, протяжно и жалобно.

— Кроган… — Тихо пробормотал лорд Хавьер, — он пришел.

Это было правдой. Герцог Кроган, сюзерен Сторков, мрачный и грозный лорд прошлой ночью разбил силы горцев на противоположном берегу Змеиной реки. Он двигался налегке с отрядом всадников. Теперь же он, найдя выше по течению мост, объявился в тылу у Бергмонса и с марша вступил в бой, атаковав в самый критический момент. Эта атака и решила исход битвы.

Элрик и Хавьер выбили Горного короля из Гадючего оврага. Розалес и Сторки обвалили его левый фланг. Правый был связан герцогом Кроганом. Способными хоть что-то предпринять в этой ситуации оказались силы в середине. Здесь горцы, обладая численным перевесом наседали на небольшие отряды Моро и Домброуза, загоняя их на лесистый склон холма, крайнего правого от замка.

Бергмонс отошел к центру и протрубил отступление. Его подкрепление, отбившись от внезапной атаки лорда Крогана, отходило вместе с центральными силами к дороге, ведущей на юг королевства. Остатки рыцарей Крогана с воронами на знаменах пробились к Хавьеру и Элрику. Сил на преследование врага не было, но тот стремительно уходил. Поле боя осталось за королем Великого Адерина.

По низине между холмами и перелесками то тут, то там звучали радостные крики. Звонко смеялся лорд Юэн, утробно хохотал сир Одель, выкрикивал здравницы сир Генуш, кричал и Пеларий. Его переполняла радость от того, что все это наконец-то закончилось, что они победили.

Задул прохладный ветер, заставив шуметь золотистые березы. Юноша неторопливо снял шлем, закрыл глаза, подставив лицо под приятные потоки воздуха. Овеваемый ими он думал о том, что это самое лучшее чувство, которое он испытывал в своей жизни.

***

Немалую цену пришлось уплатить адеринцам за победу. Погибли герцог Кроган со своим сыном, был заколот копьем знаменосец Сторков Родерик Ратер. Из Пелариевой рати каким-то чудом погиб лишь один рыцарь – сир Кэроб Фишер – от удара пикой. К сожалению, такая удача коснулась лишь обладателей шпор. Из его отряда скончалось от ран или было убито в бою пятеро оруженосцев и десять слуг. Сир Эстебан был ранен в левое плечо, сиру Лионелю проткнули бедро, а несчастному рыжему Селвику располосовали бок.

Король приказал разбить лагерь на том блинном пологом холме, где до того стояла подмога горцев. На дальнем конце холма расположилась небольшая деревенька с забавным названием Хвостовка. К сожалению, все запасы крестьян там выели горцы, потому особого интереса для кого-либо из войска она не представляла. Элрик и высшая знать отправились в Змеиный Вертеп на пир, который устроили в честь победы. Всем остальным тоже досталось. Пиво, эль, яблочное вино щедро лились по чаркам и кубкам. Благородные и простолюдины гуляли и радовались победе. Пеларий тоже собирался присоединиться к празднику, но сперва надо было уладить одно важное дело.

Он раздвинул ладонями края белой ткани и вошел в шатер. Лекаря уже не было. На простеньком, но мягком ложе находился сир Аластер. Лицо его было белым, как снег, отчего его темные усы казались еще темнее. Весь бок у него был перевязан. Пеларий подумал, что рыцарь спит, так как его глаза были закрыты. Он уже было собрался выйти из шатра, но тут веки раненого слегка приоткрылись, а губы хрипло произнесли:

— Сир Пеларий… вы что-то хотели?

— У меня к вам лишь одно дело, сир. — Пеларий серьезно посмотрел на горного рыцаря.

— Какое?

— Вы, наверное, полагаете, что вы являетесь моим пленником, сир Аластер? Это верно и было бы так. К тому же вы находитесь в моем шатре, но… — Пеларий помедлил.

— Но?

— Но мы с вами условились, помните? В канун битвы, вчера вечером. Чтобы наш бой прошел честно.

— Что же вас смущает?

— Я не знал о засаде сира Дитмара, клянусь своей честью.

— Вот как?

— Да! Посему… — Пеларий смотрел на горца решительно, — вы можете быть свободны, сир. Разумеется, вам будет оказано лечение и уход, и, как только силы вернутся к вам, вы вольны отбыть к своему сюзерену.

Сир Аластер молчал. Только пристально смотрел в глаза юному рыцарю, потом он улыбнулся и даже попытался рассмеяться, но тут же болезненно сморщился.

— Сир Пеларий, — начал он, вздохнув, — сколько с вами было людей?

— Сорок… — смутился юноша, — сорок пять, сир.

— Кхе-кхе, — было неясно, то ли рыцарь смеется, то ли кашляет.

— К чему вы спросили об этом?

— К тому, что… кхе-х… у меня была почти сотня.

— Я все еще не понимаю.

— Вам нет нужды беспокоиться о честности боя. Появление сира Дитмара как раз-таки уровняло наши шансы.

Теперь молчать настала очередь Пелария.

— Тем не менее вы свободны.

— Нет, сир, — устало проговорил раненый. Разговор его уже порядком утомил.

Юноша вопросительно посмотрел на него.

— Я связан законами чести также, как и вы. Посему уплачу выкуп за свою свободу, как полагается.

— Хорошо, так и поступим, — тихо проговорил Пеларий и вышел из шатра.

Ему хотелось выпить кружку эля и съесть что-то сытное. Исполнением этого желания и завершился день.

***

Рыцарь стоял на склоне холма и любовался рекой. Не очень широкая, но обладающая в этих местах крутыми песчаными скатами берегов, она проносила свои воды мимо юноши, серебрилась под солнцем и, обдуваемая ветром, источала свежесть, прохладу.

Пеларий смотрел на высокие берега, на чернеющие у их подножия заросли хвоща, на осоку, что, несмотря на осень, была еще зеленой и сочной. Внезапно, он изумился самому себе. Удивился мыслям, что посещали его голову несколько дней назад и даже совсем еще недавно. Ему показалось странным хотеть умереть. В этот самый час, находясь на склоне холма, покрытого сухой, серо-желтой пригнувшейся к земле травой, он вдыхал полной грудью речную свежесть и не мог надышаться ею. Пусть временами река пахла тиной, но он радовался. Он вдыхал воздух нового дня, он хотел узнать, каким будет этот день и каким будет день завтра, через неделю и через месяц. Он хотел жить.

Глава 7. Заснеженная башня

Приветствую вас лорд Ольден и желаю вам и детям вашим здравия и благоденствия! Примите мои искренние поздравления по поводу свадьбы вашего сына и леди Неясыть. Наше старческое сердце содрогается в умилении при мысли о союзе этих чистых молодых людей, что решили скрепить себя брачными узами пред Кроной Древесной. Брак священен, и мы радуемся тому, что ваше семейство являет нам пример незапятнанного ничем доброго намерения искренней и непорочной любви, что несомненно со временем родит изумительные плоды в виде долгожданного потомства. Мы верим, что таковое проявит все те прекрасные добродетели, украшавшие ваш дом все предыдущие поколения. Мы благоговеем от одной лишь мысли, что таковые сокровища могут почтить обиталища наши своим визитом либо присутствием, еще в больший трепет впадают от таковых мыслей наши соседи, лорды окрестных земель и наши вассалы. Воистину, мы считаем совершенно искренне, что ваши внуки, плоды союза Цикония и Нокты, будут в большей сохранности и безопасности в стенах родных, нежели за их пределами, ибо мир полнится пороками и грехами, добродетель же подобает хранить и преумножать, сберегая ее от искуса волков хищных. Ни я, ни мои вассалы не властны над злом, что таится в сердцах людей недобрых, всякий злодей может склонить мальчика пажа либо юношу оруженосца ко злу под видом игры, и вот ваши внуки станут ворами, клятвопреступниками, богохульниками и убийцами. Разве можем мы допустить такое? Разве можем мы, умиляющиеся цветущей молодости брачующихся, обречь их на позор и горечь? Да не будет такого! Посему лучше для всех, чтобы дети их были в покое, безопасности и благочестии. Светлейший Вольфрам.

Письмо герцога Вольфрама Крогана графу Ольдену Сторку по поводу свадьбы сына его Цикония и леди Нокты Неясыть. 971 год от ПД.

Город гудел. Со всех его улиц стекались толпы народа, чтобы поглядеть на блистательное дворянство, подъезжавшее ко дворцу герцога. Главная улица была убрана флажками темных и холодных оттенков, то тут, то там висели или стояли фигуры воронов — символа, который дорог и близок каждому местному жителю. Оно, в общем-то и понятно, почему, ибо ворон издавна расправлял свои черные крылья на гербах дома Кроганов, властителей над этими землями, покровителей славного города Вранова.

Пестрая кавалькада выехала на главную площадь, недалеко от которой красуется небольшая, но элегантная башенка дворца. Впереди процессии восседает на вороном коне герцог Рамунд Кроган. Его длинные волосы опадают седыми волнами на широкие плечи, укрытые тяжелым черным плащом. На голове высилась шапка с черными перьями. Его лицо было правильным, и даже легкая полнота не испортила этой правильности. Он исподлобья оглядел собравшийся на площади народ. Это было в его обыкновении, он практически всегда глядел исподлобья, а затем озирался, наклоняя голову то вправо, то влево, поразительно подражая птичьим повадкам. Осмотревшись, он ухмыльнулся, вскинул левую руку, облаченную в бардовую бархатную перчатку, и провозгласил:

— Мир и покров Всемогущей Кроны граду сему и всем его гражданам! Да наполнятся дома ваши благодатью и изобилием в день Полнолуния!

Толпа радостно закричала, кто-то хлопал, кто-то голосил, кто-то поминал в молитвах герцога. Он же, сделав довольное выражение, пришпорил коня, и поскакал через площадь к небольшой улочке, в сторону дворца. Пестрая кавалькада дворян и слуг последовала за ним, а несколько его подручных принялись бросать толпе пригоршни монет, которые горожане торопливо стали ловить и собирать, погрузив площадь в новую волну выкриков и вздохов.

Вечером была служба, а после пир. Герцог созвал на праздник всех своих соседей и вассалов. В большой зале дворца зажгли великое множество свечей и масляных ламп, столы были заставлены разнообразными яствами, и музыканты, встав поодаль, то затягивали печальную долгую балладу, то задорно ударяли по струнам, играя что-то быстрое и танцевальное.

Ольден сидел недалеко от герцога и его семьи. Так полагается садить графов, а он был самый настоящий граф, пусть еще не взрослый. Недавно в Стеге он отметил свои десятые именины. «Эх, подождать еще немного, и я смогу сделать дома все, как захочу!». Пока что замком и землями рода управляла его мать. Он во всем ее слушал, да и трудно было сделать что-то, противное ее воле, у нее были крутой нрав и доброе любящее сердце.

Мальчик смотрел своими голубыми глазами по сторонам и ковырял ножом кусок запеченного мяса, делая вид, что с увлечением ест. Матери рядом не было. Она не захотела ехать на праздник герцога, сославшись на болезнь, которой на деле не было. С ним отправился старый соратник его покойного отца сир Гарет. Его Ольден по началу побаивался, потому что в основном тот молчал, а его лицо было все иссечено жуткими шрамами, но постепенно привык и даже иногда разговаривал с ним. Гарет был не просто сопровождающим, но проводником матушкиной воли, поэтому Ольден его слушался и даже доверял ему.

Сейчас сир Гарет сидел слева от него и медленными глотками тянул вино из кубка. Справа от Ольдена посадили других графов — соседей герцога. В общем-то, это было неправильно. Он, как вассал, имел право на ближайшее место к герцогу за столом, но, видимо, в этот раз его светлость как-то позабыли о правилах и почестях, и Ольден догадывался почему.

Матушка постоянно говорила, что герцог Рамунд распускает про них «грязные сплетни», но никогда не уточняла какие именно. Однажды — это было пару лет назад — он гулял по Стегу и подслушал разговор двух рыцарей. Как же потом пришлось краснеть вертоградарю замка, объясняя малолетнему графу значения слов «нагуляла», «прижила», «бастард» и «незаконнорожденный». Что-то еще там было о правах наследования, но что именно Ольден не мог вспомнить.

«Неужели наш сюзерен и вправду к нам так относится? Но что мы ему сделали? В чем провинился я?» — Подумал он, когда старый хранитель, запинаясь, худо-бедно истолковал ему суть дела. К матери он с этими мыслями тогда не пошел, да и забылись они довольно быстро, заглушенные звонким смехом детских игр, забав и прочих ребяческих затей.

Сейчас он об этом вспомнил. Его учили, что регламент дворянского стола — вещь безусловно важная и необходимая, что есть целый сонм людей, что отвечают за порядок пира, за то, чтобы никто не был обиженным, и чтобы каждому были возданы подобающие почести. Для того ведь и существуют все эти герольды, сенешали, церемониймейстеры и стольники. Неужто те люди с глупыми гербами знатнее него?

«Ладно… хранитель на проповеди сегодня говорил о смирении. О благодарности за те блага, что мы имеем сейчас, ведь их потом может и не быть. Он, конечно, про урожай больше говорил, но…» — промелькнуло в голове Ольдена, и он решил оставить тяжкие думы. Тем более, что в этот момент очень удачно подали десерт — горячий яблочный пирог.

После десерта гости принялись поднимать чаши с вином и много говорить. Это были разные речи. Ольдену больше всего нравилось, когда рассказывали либо о подвигах, либо что-то смешное, но, к сожалению, таких историй тут было мало. В основном все хвалили герцога за «убранства города», за «прекрасный дворец», за «щедрый стол и обильные возлияния». Мальчик заскучал. Он принялся озираться по сторонам. Как назло, музыканты и певцы затянули что-то унылое и жалобное. Слева сир Гарет все также с невозмутимым видом тянул вино из кубка, а напротив какой-то толстый барон о чем-то с жаром рассказывал даме с надменным выражением лица. Ольден поглядел вверх, на невысокие закопченные свечами своды, затем опустил глаза вниз. Каменный пол по обыкновению, как и везде, был устлан свежим тростником.

Внезапно его окликнули.

— Лорд Ольден! — Мальчик повернул голову к заглавию стола, где сидел герцог. Говорившим был его старший сын Вольфрам. Статный и молодой мужчина, недавно получивший шпоры, обладал, к тому же, очень громким и красивым голосом. От его возгласа все разговоры за столом стихли, замолчали даже внизу стола, где сидело мелкое служилое дворянство, умолкли и музыканты. Ольден встрепенулся и напрягся. Вокруг все взгляды были направлены на него. Только один сир Гарет все также невозмутимо цедил вино.

— Лорд Ольден, вы заскучали? — На благородном, унаследовавшем все черты отца, лице расцвела ехидная улыбка.

— Н-нет, милорд.

— В Стеге, наверное, многократно больше развлечения для вас нежели здесь?

— О чем это вы?

— Я о том, лорд Ольден, — Вольфрам обвел рукой гостей, — что вы скучаете за нашим щедрым столом!

— Вовсе нет, милорд, вам показалось. — Ольден смутился. На деле Вольфрам был прав, и мальчик устыдился прилюдного обличения, но при этом внутри у него неумолимо разгоралось пламя гнева, ибо никто не смеет унижать дворянина, даже другой дворянин.

— Вы скучали! — По слогам и словно бы на распев проговорил Вольфрам, — это заметно всякому. Однако у меня припасен для вас совет, как вам устроить свою жизнь, чтобы впредь избегнуть всякой скуки и праздности.

Ольден молчал. Остатки смущения покинули его, до него дошло, что Вольфрам всего лишь решил поиздеваться над ним. Мальчик вперил свои ясные небесно-голубые глаза в герцогского сына, который, заметив это, принялся лишь сильнее ухмыляться.

— Лучшее средство против скуки и праздности, — голос Вольфрама приобрел назидательный тон, — это занять себя чем-то, и нет лучшего занятия для молодого дворянина, чем военная наука. И нет лучшего и почетнейшего пути познания военного ремесла для дворянина, чем служба оруженосцем у знатного воина.

Ольден в миг понял, о чем идет речь. В мгновение он сообразил, что хочет сказать ему и всем собравшимся Вольфрам, и о чем причитала его матушка все эти годы, и о чем беседовали те рыцари в коридоре, и о чем запинался старый хранитель в Стеге. Если бы его, Ольдена, отец Эрик был жив, то именно он был бы лордом Стега, а самого Ольдена отправили бы к какому-нибудь благородному семейству служить сперва пажом, а затем оруженосцем. К несчастью, отец скончался, когда мальчику был только год, и управлять замком и землями стала его мать, а Ольден стал по закону лордом Стега. К тому же мать боялась его куда-то отправлять, и поручила его обучение замковым рыцарям и слугам. И вот теперь Вольфрам зовет его в оруженосцы, такое предложение для лорда больше походило на оскорбление, издевку, и по сути своей ей и являлось.

«Тут что-то нечисто. Здесь скрыта какая-то подлость!» — Пронеслось в голове у мальчика, — «Главное, держаться достойно, держаться, держаться, держаться! Древо Всемилостивое, помоги мне!»

— Недавно я получил шпоры и мне не помешал бы оруженосец, — продолжал тем временем Вольфрам, — надеюсь, вы уже достаточно возмужали и в силах для такового служения?

В следующее мгновение повисшую тяжелую тишину в зале прорезали два звука. Сир Гарет с громким стуком поставил свой кубок на стол и уж было принялся грузно подыматься, но его прервал противный и долгий скрежет – это Ольден медленно отодвинул свой резной стул и встал из-за стола.

Все смотрели на него. Герцог Рамунд сверкал исподлобья своими темными глазами, Вольфрам глядел с вызовом и ухмылялся, Гарет взирал с надеждой, толстый барон изумленно хлопал ресницами, а надменная дама с интересом наблюдала.

Ольден наклонился и поднял с пола, устланного тростником, соломинку. Она была уже больше желтой, чем зеленой. Осень как-никак. Такая хрупкая и тонкая между его пальцев. Одно легкое движение, и она сломается. Может, они с ней похожи? Одно легко движение, и этот могучий герцог, его лорды-подпевалы раздавят его. Может, он также зажат между чьими-то пальцами?

Нет. Он не тростинка, не соломинка. Он Сторк. И он не позволит унижать себя и свой дом. Древо вручило Стег в его руки, и он должен его хранить, хранить честь рода. И он это сделает.

Ольден сделал маленький шаг в сторону Вольфрама. Потом еще один, и еще, и еще. Он не стал близко подходить к нему, остановившись в нескольких шагах, и заговорил:

— Милорд. — Его высокий мальчишечий голос эхом прозвенел под сводами залы, — вы хотите, чтобы я подавал вам копье? Боюсь, я могу подать вам только соломинку.

Кто-то из гостей громко охнул. Где-то внизу стола громко заржал один из рыцарей, но тут же заткнулся. Послышались вздохи и зашелестел шепот. Ольден посмотрел прямо в глаза Вольфраму. Тот был в два раза его старше и, конечно, ни капли не испугался, но с его лица сползла ехидная улыбка. Этого Ольден и хотел. Он развернулся и быстро зашагал к выходу из залы с соломинкой в руке. Сир Гарет поспешил за ним.

***

Был самый конец осени, а потому погода во многом старалась соответствовать календарю. Грязь на дороге застыла, скованная легким морозом, а с неба то и дело спускалось несколько снежинок. Очаровательная застывшая пора, когда все вокруг, и деревья, и кусты, и сухие травы, заиндевело, посеребрилось инеем, но снега еще нет, он может выпасть будто в любую минуту, и все это знают, но все равно по-детски удивляются, когда в одно утро увидят привычный мир укрытым белой пеленой. Пока же эта пора, пора зимняя, не наступила.

Узкая дорога извивалась между холмиками, покрытыми березами. Казалось, что во всей округе не было ни единой живой души, только ястреб время от времени пролетал полукругом над деревьями. На деле же по дороге неспешно ехало трое путников, двое рыцарей да один слуга. Сир Пеларий, сир Аластер да мужичок по имени Убри. Он ухаживал за лошадьми, варил похлебку для сопровождаемых им господ и не был особо разговорчив, лишь изредка напевал себе под нос что-то веселое и все. Пел знал его, это один из тех слуг, что поколениями живут в их замке. Не то сын повара, не то конюха. Свой, в общем, человек.

Солнце клонилось к закату. Они покачивались в седлах, дышали паром, кутаясь в дорожные плащи, и в какой-то момент решили сделать привал, для чего съехали с дороги, поднялись на небольшой холмик и скрылись в ложбинке, обросшей кустами шиповника. Убри тут же принялся хлопотать насчет костра, что-то мурлыча, сир Аластер уселся на ствол поваленного дерева и морщился — его раны заживали, но болели, а Пел захотел немного прогуляться, осмотреть ложбину и заодно размяться. Он быстро добрался до противоположного ее края, забрался на него, раздвинул ветки шиповника и завороженно вздохнул. Они были на склоне холма. Невысокого, но вид отсюда уже ему нравился. Та самая дорога, по которой они ехали, огибала склон внизу, чернея тонкой дугой. Поодаль от нее по заросшему полю тянулась вереница высоких и густых ивовых кустов, не иначе как там пробегает ручей или маленькая речушка, а вдали, у самого горизонта чернели горы. Такие далекие и загадочные. Он их видел всего один раз в жизни, прошлою зимой, и вот теперь снова близится зима, и горы все ближе и ближе. Не закономерность ли это?

Внезапно его внимание привлек звук стука копыт. Из-за изгиба склона на дороге показалась небольшая повозка, укрытая бирюзовой тканью, в сопровождении десятка вооруженных людей.

«Хмм… кого-то не пугает едва отгремевшая война», — подумал рыцарь и поежился от холода, — «Надо бы обогреться!». — Он уже было собирался развернуться и пойти к костру, но тут краем глаза заметил неладное. Какие-то темные фигуры выползали из зарослей ивняка. В их руках были цепы, дротики, копья, пращи, дубины, и было их намного больше, нежели защитников повозки.

Юноша ничего не сказал, даже не выругался, только резко развернулся и побежал к своей лошади.

***

Пел припустил кобылу, на ходу выхватывая меч из ножен. Двое разбойников распахнули дверцу возка. Один из наполовину скрылся внутри, но спустя мгновение вынырнул, таща кого-то за руку. Его широкая, облаченная в простоватую варежку лапа грубо тянула бледную маленькую ладонь с тонкими изящными пальчиками.

«Это дама!» — пронеслось у Пела в голове.

И действительно. Резким рывком мужчина выдернул из возка девушку, укутанную в меха. Шапка упала с ее головы, обнажив яркие, рыжие волосы. Послышались причитания и оханья – следом за девушкой из-за дверцы вылетела женщина, судя по одежде служанка. Она ухватила разбойника за локоть, но тут же получила кулаком в лоб и принялась кричать.

Пеларий побагровел. Аластер догнал его. Разбойники не замечали их, так как солнце сейчас клонилось к горизонту и сторона, с которой они ехали, была довольно тенистой благодаря деревьям на вершине холма. Усугублял дело шиповник, сползающий со склона и молоденькие сосенки, из-за которых пришлось замедлиться.

— Пеларий, что вы задумали? — Горец по-прежнему морщился из-за своих ран.

— Вы спрашиваете, сир?

— Я хочу узнать ваш план.

— Спасти даму и ее спутников.

— Ах… безрассудно и благородно.

— Не могу по-другому.

— Боец из меня сейчас неважный, сир.

— Я понимаю. Управитесь с самострелом?

— Боюсь, что не буду столь ловок в его перезарядке, как до нашей схватки, но поддержать вашу атаку сумею.

— Прекрасно. Тогда вперед. Крона Всемогущая, защити нас!

— Истинно так!

— Что у нас тут, а? — Мужчина в сером овчинном тулупе ощупывал плечи и бока девицы, мерзко ухмыляясь.

— Мужланы проклятые, что ж вы делаете то!? Это же ж дама благородная, девица еще! — Служанка смогла подняться и снова бросилась на защиту своей госпожи.

— Да чтоб тебя, старая бабища! — Прорычал другой мужик, с топориком за поясом, и вновь ударил ее кулаком по лицу, — Я те покажу, служка господская, где теперь твои господы!

По бледным щекам девушки текли крупные слезы. Она пыталась держаться, пыталась смотреть в сторону наверх, старалась изо всех сил не вслушиваться в похабные выкрики и выражения окруживших ее бандитов, неведомым образом ей удалось себя пересилить, когда ее трогали за плечи и бока, но вот грубые ладони вновь коснулись ее плеч, вот они, словно огромные пауки, легли на ключицу и стали плавно опускаться. Она закричала, высоко, громко и пронзительно.

— Ах, ты дрянь! Что ты так голосишь! — Бандит в тулупе занес руку, чтобы ударить девушку, но тут огромная тень пролетела мимо него, и он упал с разбитой головой.

Другой разбойник выхватил топорик из-за пояса и уже было замахнулся, чтобы метнуть его во всадника, но ту же упал, хватаясь за грудь, из которой торчало оперение арбалетного болта.

Перед Элеонорой был рыцарь в плаще с меховым воротником. Его лошадь сбила с ног отшатнувшихся мужиков с луками, а сам воин рубил направо и налево мечом. В ту секунду это было самое прекрасное зрелище в жизни девушки. Шлем всадника сверкал, а его плащ, казалось, источал свечение, в это мгновение для Элеоноры будто ожила яркая красочная миниатюра в одной из тех книг, что она так любила читать на досуге. Рыцарь разил разбойников, рубил, колол, бил, топтал, выкрикивал что-то.

Стража, что сопровождала повозку, и была оттеснена повалившими из кустов разбойниками, вдруг воспряла духом, и с криками принялась наседать на лиходеев.

Кто-то дернул девушку за руку. Это был все тот же мужчина, что до этого лапал ее. Он обхватил ее сзади, отчего ей стало еще противнее, и поволок в сторону. Рыцарь это заметил, и направил коня в ее сторону.

— Отпусти ее, смерд! — Голос всадника был звонким и сильным.

— Ха! Нет, это тебе придется меня отпустить… вместе с ней! — Что-то металлическое сверкнуло сбоку от Элеоноры, и она ощутила острое обжигающе холодное лезвие кинжала на своей шее.

— Ты можешь уйти, я не стану тебя преследовать, только отпусти ее!

— Ага, так я тебе и поверил! Знаю я вас, благородных! Вы лишь с равными любезничаете, а с моим братом токмо так. Вся ваша любезность, сир, на острие моего ножа. Отыми у меня вы эту девицу, враз любезность да и кончится. Так али не так, а, сир?

Рыцарь некоторое время молчал, потом ответил.

— Что ты хочешь?

— Ты отпустишь меня с этой девкой, а я забуду то, как ты ловко моих парней порубил.

Вновь повисло молчание. Оставшиеся стражники и бандиты закончили убивать друг друга, с интересом наблюдая за патовой ситуацией. Все вокруг было недвижимым, кроме лошадей, запряженных в повозку и пара, поднимавшегося от яркой крови, истекавшей из тел убитых. Спустя мгновение прозвучал еле уловимый щелчок, за которым последовал пронзительный свист. Бандит округлил глаза, осознав произошедшее, дернулся в сторону, но было уже поздно. Изо лба, прикрытого шапкой торчал арбалетный болт. Мужчина повалился на снег, будто сваленное детьми пугало.

Раздвигая еловые лапы на поляну выехал всадник с арбалетом в руке. Осматривая побоище, темный усатый мужчина произнес, обращаясь к юноше:

— Сир, как же вы нетерпеливы, ей-богу!

— Простите, Аластер, я не утерпел. Стало так мерзко, что я напал со спины.

— Если это не бравада, то я не перестаю вами восхищаться, Пеларий! — Черноусый усмехнулся, а юноша зарделся и потупил глаза, затем дернулся, вскинул голову и вперил свой взгляд в остолбеневшую Элеонору.

— Что же это мы, сир! — Рыцарь, все сильнее краснея, спрыгнул с коня и в два шага оказался подле нее, протягивая даме ладонь, — вы не ранены, миледи?

— Н-нет, с-сир. — Элеонора сама не понимала, почему заикалась.

— Эти злодеи были так грубы с вами! Хвала Древу Милостивому, что мы оказались неподалеку!

— И-истинно т-так.

— Миледи, вам, наверное, холодно?

— Н-не з-знаю… — тихо проронила она. В горле собирался новый, удушающий вязкий ком. С каждой секундой он поднимался все выше, будто выдавливая откуда-то изнутри слезы, которые маленькими блестящими капельками скатывались по белым, как и все вокруг, щекам.

— Миледи? — Юноша растерялся. Зато в это мгновение подъехал темноволосый мужчина. Он кряхтя сполз с коня, при этом лицо его перекосилось от боли. Потом он подошел к ней, снял перчатку, сделал легкий поклон, вновь болезненно скривившись, и протянул ей свою широкую ладонь.

— Миледи, проводить ли вас обратно в повозку или же лучше разжечь здесь костер, чтобы вы могли погреться со служанкою и стражей? К сожалению, это единственный прием, что мы можем вам оказать сейчас, — голос зрелого рыцаря был глубоким, теплым, отеческим. Злосчастный ком в горле будто немного отступил, и она кивнула, а потом тихо произнесла:

— Нам бы согреться, сиры.

— Конечно, миледи, немедленно устроим костер. — Рыцарь посмотрел на своего юного товарища, тот лишь коротко выразил согласие, отвернувшись в сторону. Лицо его было таким румяным, каким не бывало никогда.

Влажные изрубленные толстые ветви свистели и попискивали, лежа в ярких жарких углях. Солнце ушло за горизонт, и было решено отужинать, погреться у скоро разведенного костра, а потом продолжить путь. Небо было серым, затянутым дымкой облаков, при этом ветер отсутствовал, отчего можно было надеяться на то, что в ближайшие часы снега не будет. Самая подходящая погода для привала и перехода.

— Миледи, позвольте узнать, все ли с вами в порядке? — Сир Аластер был обходителен и галантен. Пеларий тихо завидывал ему, ибо сам так и не сумел побороть своего стеснения и угрюмо жевал хлеб, глядя в угли костра.

— Сир, вы так любезны. — Леди Элеонора отвечала тихо и сдержано, пережитые ею унижение и опасность никак не отпускали ее, и она знала, что еще долгие дни потом ее дыхание будет перехватывать от этих жутких воспоминаний. Тем не менее она была благодарна этим рыцарям. Учтивому сиру Аластеру и сиру Пеларию – храброму, молчаливому и такому молодому, — вас нам послало Древо. Истинно, сиры, я воздам Ему хвалу, как только у меня будет возможность посетить сады Его.

— Также и мы, миледи! — Улыбнулся Аластер, и его темные усы забавно выгнулись, — непременно возблагодарим Древо за то, что вовремя поспели и покарали злодеев!

— Неужто так много лиходеев в Адерине, благородный сир? — С деловитым любопытством спросила служанка. Лицо ее было слегка припухшим от разбойничьего удара, но женщина от этого не унывала ни капли.

— Повезло нам, что это были лишь разбойники.

— Разве это мог быть кто-то другой?

— Недавно в этих местах прошел король Бергмонс со своим войском, и здесь запросто могут рыскать банды отбившихся солдат либо дезертиров. И даже так это не самое страшное.

— Что же может быть страшнее беглых солдат?

— Беглые рыцари. Они теряют всякое благородство и честь, опускаясь до облика звериного. Таковой рыцарь мало что ведет себя как те вон мужики, — сир Аластер кивнул в сторону сваленных на обочине тел, — так еще и обучен, и снаряжен по-военному.

— Страх то какой! Лыцари да в бандиты! — Запричитала женщина.

— Самые скверные бандиты получаются из рыцарей. Есть негодяи, что добровольно избирают подобную судьбу, будь они прокляты! — Последнюю фразу сир Аластер произнес со злобой, после чего умолк.

Пел внимательно посмотрел на него и внезапно для себя вспомнил Робина из Перепутья, того самого, что втерся к нему в доверие, а потом обокрал. Больше они к этой теме не возвращались.

— К слову, куда миледи держит путь? — Спустя некоторое время, проведенное в молчании, вновь заговорил Аластер, — может, это недалеко, и мы бы сопроводили вас до нужного места?

Что-то екнуло в груди у Пелария. На мгновение его кольнула мысль о том, что рыцарь водит его за нос и тянет время, но он быстро отогнал ее. Сир Аластер помог ему спасти эту девушку, он честный человек.

— Я… я… — Девушка подняла свои большие карие глаза и посмотрела на свою служанку. Та медленно кивнула, — я еду на восток, к озеру лебедей, ко двору одного из тамошних лордов. К сожалению, о большем я не могу вам поведать, сиры, тем более, что я до сих пор не знаю имен своих спасителей.

— Ох… неужто мы не представились? Какая вопиющая неучтивость с нашей стороны! Но мы быстро исправимся, не так ли… — Аластер посмотрел с улыбкой на Пела.

— Всенепременно, — тихо проговорил тот.

— Этот юный рыцарь — сир Пеларий из дома Сторков, сын Цикония, графа Стега.

Аластер выдержал паузу, насладившись изумлением своей немногочисленной публики, после чего продолжил:

— А мое имя Аластер Кибл, один из рыцарей Горного Адерина.

— Сир Пеларий, — Элеонора удивленно посмотрела на него, — что завело вас в такую даль от дома практически одного?

— У нас общее дело с сиром Аластером.

— Я, понимаете, задолжал сиру Пеларию крупную сумму по старой дружбе.

Пеларий не выдержал и расхохотался.

— Ха-ха! Ну, вы и дали! Ха-ха-ха! Ну, можно и так сказать.

— Да я так, шутки ради. Для меня нет ничего стыдного в моем положении, такова уж воля Древа. Миледи, мы едем ко мне за выкупом. Я пленник сира Пелария, он одолел меня под Змеиным Вертепом. Вы что-нибудь слыхали об этой битве?

— Конечно! Говорят, что это было страшное побоище!

— Да, битва получилась знатной, поскорей бы какой-нибудь менестрель сочинил про нее балладу, эхе! Впрочем, не я тут ноне в героях. Все лавры сиру Пеларию!

— Полно вам! Мне повезло. У вас были все шансы на победу.

— Древо ссудило иначе. Не будем спорить, — Аластер улыбнулся, и повернулся к Элеоноре, — Миледи, нужно ли сопроводить вас до ближайшего придорожного трактира? За несколько часов вы доберетесь до такового, где и сможете спокойно переночевать вместе со свитой.

— Не думаю, сиры, что поблизости остались еще лихие люди. Я и так вам крайне признательна и не хочу более как-то обременять. Предлагаю каждому ехать своей дорогой.

На том и решили. Обогревшись и отужинав, леди Элеонора вернулась в повозку, а ее сопровождающие спешно принялись седлать лошадей.

Перед самым их отъездом, к Пеларию подошла господская служанка и передала небольшое золотое кольцо «в знак великой признательности», после чего повозка со скрипом двинулась по хрустящему застывшему грунту.

— А ведь мы даже не спросили ее имени, — произнес Аластер, задумчиво глядя в след последнему растворившемуся в темноте всаднику.

— Если леди пожелали остаться неузнанной, то так тому и быть. — Ответил Пеларий, сжимая и разжимая пальцы над костром.

— Тоже верно, — пожал плечами горец, — заночуем здесь, на дороге, или вернемся наверх в ложбину?

— Наверху лучше, чем на дороге. — Проговорил Пеларий. Спустя некоторое время они вернулись в небольшую ложбину, укрытую шиповником.

***

Их путь продолжился, как ни в чем не бывало. Изменилось только два обстоятельства. У Пелария теперь было кольца, которое он время от времени разглядывал на привале, любуясь его переливающимся светом в пламени костра. Второй переменой было его отношение к Аластеру. Оно из уважительного стало теплым.

Этот разговор случился, когда они отдыхали в придорожной таверне. Помимо них постояльцев почти не было, им отвели хорошенькую комнату с чистыми постелями. Пропустив кружку-другую пива, рыцари поболтали о какой-то банальщине, посмеялись над парой шуток, а потом, выдержав долгую, как наступающая ночь, паузу, сир Аластер спросил:

— Пел, как вышло, что вы стали путешествовать с сиром Киханом?

— Много вы знаете о моем доме?

— Только, что ваш род древний, и, что вы попали в немилость к собственному сюзерену, ну, и вашего батюшку заждались в Совете на Белом утесе, хе-хе-хе.

— Это так, сир, — Пеларий рассмеялся очень тонкой исторической шутке, — он ездит в наш парламент, на Высокий холм. Было бы хлопотно ездить на два собрания.

Сир Аластер тоже залился смехом.

— Расскажите о вашей семье, Пеларий! Времени у нас много, а сон не идет.

— Хмм… Хорошо, сир, но только взамен вы изложите то ваше давнее дело с сиром Киханом!

— Хо-хо-хо! Графского сына видно сразу!

— В каком это смысле?

— Вы тяготеете к взаимовыгодным сделкам.

— Разве это не купеческая черта?

— Хе-хех, крупный владетель тоже ведет дела и порой торгуется, правда его капиталы выражаются по-другому.

— Тут вы правы, конечно.

— Я жду вашу историю, Пеларий!

— Да, да, сир… непременно… — Взгляд юноши приковался к темной пенной жидкости, наполнявшей его деревянную кружку. Между островков пенки он разглядел свое тусклое искаженное отражение. На мгновение он задумался, затем неторопливо повел свой рассказ, не сводя глаз с собственного силуэта.

— Наш дом имеет богатую, славную историю, но, как это ни странно, ничем не выделяется среди остальных средних и великих домов. Наша история – это по сути своей предания давно минувших дней. Вы ведь наверняка что-то слышали про нашего прародителя Сторка Гнездолюбивого?

— Это от него вы ведете свою родословную?

— Да.

— Я слышал лишь то, что в древности он дошел вместе с Мальцунтом Великим до Даэдема.

— Это так. Тысячу лет назад мой предок отравился с великим владыкой Севера в поход на юг.

— Воистину неисповедимы пути, указанные Древом.

— О чем вы, Аластер?

— Когда мне доводится видеть тех, в чьих жилах течет кровь соратников Мальцунта, я умиляюсь, как Божье провиденье все устраивает. Ведь ваши предки шли в поход вместе с тем, кто собственными руками срубил Святое Древо Даэдема, а теперь потомки всех этих мужей чтут то самое Древо и все Его священные рощи и Древеса.

— Да… это так, сир. Воистину, пути Древесные неисповедимы... Стоит добавить, что мой предок Сторк не дошел до Святого Града, где произрастало Древо. Он ступил на землю даэдемскую и возвратился назад.

— Почему же он не пошел с Мальцунтом дальше?

— Предание гласит, что его предостерег вертоградарь. Есть иное сказание, что это сделала некая женщина. Он испугался страшного греха и вернулся в Адерин.

— Он женился на ней?

— Есть мнение, что да, но разве этим можно кого-то удивить? Многие дома Севера возводят свою родословную к вернувшимся из Даэдема вождям. Половина из таких дворян то и дело упоминают о даэдемской крови.

— А как считаете вы?

— Не знаю, сир. Разные рукописи говорят разное, мне почему-то кажется, что Сторк уже был женат, когда отправился в поход, но при этом охотно верится и в то, что даэдемская женщина ушла вместе с ним на Север. Может, она вышла замуж за кого-то из его сыновей?

— Бог весть, Пеларий. Этого нам не узнать.

— Вот уж точно.

— И что же было потом? Что после Сторка?

— Войны, браки, пиры, охоты, подвиги, скорби. В нашем роду много славных мужей, которые сыскали себе славу в веках. Их имена торжественно зачитываются каждый год весной, когда аисты возвращаются из своих странствий на крыши Стега.

— Красивый обычай.

— Не то слово, Аластер. Не то слово… Впрочем, не буду вас этим утомлять, вы сперва спрашивали не о том, перейду ближе к делу.

— Как пожелаете.

— Уже более ста лет наш род находится под вассальной клятвой у Кроганов, герцогов Враногнезда, покровителей города Вранова. Наши отношения не омрачались распрями, но в последние три поколения все испортилось. — Пел взял паузу, его скулы напряглись, он сделал глубокий вдох и продолжил, четко и громко, — Моего прадеда звали Эрик, но молва также наградила его нелестным прозвищем Бесплодный. Он был добрым и веселым, простолюдины его любили, ибо суд его был справедливым и милосердным. При этом здоровьем Древо его обделило, равно как и волей, очень легко он поддавался влиянию разных людей. Его первая жена, скончавшись во время родов, подарила ему замечательную дочь Гезину. Второй его брак и вовсе был бездетным, и лишь третий марьяж под конец его жизни с молодой Аделиной Суховей принес ему долгожданного наследника – Ольдена – моего деда.

— Не таким уж и бесплодным был твой предок! — Усмехнулся Аластер, — Дочь и сын, не всем королям Бог дал такое потомство.

— К сожалению, прозвища не выбирают, их дают, — Пел улыбнулся краями губ, — хотя и есть попытки обратного даже в этой истории. В то время герцогом Враногнезда был Рамунд Кроган по прозвищу «Дурной ворон», однако я слышал от некоторых вертоградарей, что книжниками Враногнезда и Вранова он именуется не иначе, как «Мудрым вороном».

— Рамунда все помнят! Старый плут плел свои интриги до самого последнего вздоха! Говорят, что у короля начинал дергаться глаз, когда Рамунд появлялся на Высоком холме.

— Хе-хе, охотно верю, он был из коварных и хитрых лордов. Первая его жена скоропостижно умерла вскоре после родов при загадочных обстоятельствах, благодаря чему их сыну Вольфраму отошли земли, принадлежавшие ее дому. С нашими землями Рамунд вознамерился повторить тоже самое, заключив брак с дочерью Эрика Бесплодного, с той самой Гезиной. Ольден тогда еще не родился, и она была единственной, кто наследовал Эрику. Тот, в силу своей наивности и недальновидности, а также веря в то, что Древо пошлет ему наследника, согласился, считая, что тем самым он укрепляет «святые узы вассала и сюзерена». Умри Эрик в этот момент, все наши земли, наша вековая обитель – Стег – перешли бы во владение к Вольфраму и его потомству. К счастью, родился мой дед, Ольден. Спустя год после этого Эрик скончался. Говорили, что год этот был самым счастливым в его жизни, что улыбка не сходила с его лица.

— А что герцог?

— Герцог не отступился. Все время, пока Вольфрам рос и мужал, Рамунд наставлял его в духе того, что Стег по праву принадлежит ему. Когда родился мой дед, Рамунд стал распускать гнусные сплетни о том, что Аделина нагуляла его на стороне, и род Сторков пресекся.

— Какой гнилой поступок! Опорочить вдову вассала – это такая омерзительная низость, уму не постижимо! Хоть кто-то попытался поставить на место зарвавшегося ворона?

— Был примечательный случай, сир! — Пеларий улыбнулся, прикрыв глаза, — однажды на осеннем празднестве Полнолуния, проходившего в городе Вранове, молодой Вольфрам имел неосторожность перебрать с вином и оскорбить моего юного деда, сказав, что из Ольдена получился бы хороший оруженосец. Мой дед ответил: «Вашей светлости угодно, чтобы я подавал вам копье? Боюсь, что я еще не гожусь для такой службы, и смогу протянуть вам лишь соломинку». В хронике написано, что «цвет лица Вольфрама уподобился вину, им испитому, а дар речи у него совершенно иссяк».

— Изумительно! Пригрозить расторжением вассальной клятвы таким элегантным манером… Но были ли последствия?

— С того дня к желанию овладеть нашими землями у Вольфрама примешалась еще и личная обида на Ольдена. Тем временем в Стеге за малолетством графа правила его мать Аделина, моя прабабка. Она всячески настраивала своего сына на осторожность и враждебность по отношению к Рамунду и Вольфраму, предостерегая его о том, что те положили глаз на его земли. Ее до глубины души возмутила пакостная ложь о ее прелюбодеянии, и она сильнее прежнего возненавидела дом Кроганов. После выходки с соломинкой Аделина подала идею Ольдену расторгнуть вассальную клятву и начать борьбу с герцогом Враногнезда. Для этого нужно было сплотить возле себя обиженных им вассалов, и заручиться поддержкой могучего лорда.

— Нашлись ли обиженные и сильные?

— Были и те, и другие. Среди тех, чье достоинство было задето политикой Рамунда оказался сосед Сторков – лорд Домброуз. Стег часто заключал браки с Дубовыми холмами, но теперь для такового марьяжа была еще и дополнительная политическая мотивация. Покойная первая жена лорда Крогана, чья скоропостижная смерть вызвала множество слухов, приходилась двоюродной племянницей лорду Домброузу, и тот не удовлетворился слезливым письмом своего зятя, которое толком ничего и не объясняло, а содержало в себе лишь приторное сожаление и такую же приторную скорбь, что были сдобрены неприличным числом метафор. Леди Аделина договорилась о браке Ольдена и дочери лорда Домброуза. В 954 году Ольден и Экли поженились, спустя год она родила ему первенца, названного Циконием. В тот 955 год на западе королевства бушевал горячечный мор, своими ужасающими смертельными пальцами он дотянулся и до наших земель. Леди Аделина горячку не перенесла. Перед смертью ей показали младенца Цикония, она улыбалась и сказала, что «Аист сильнее ворона». Леди Экли спустя год родила еще одного сына – Эстмара – моего дядю, после чего вскоре скончалась от болезни.

— Печальная история. То поветрие погубило множество народа. Всюду есть зарастающие кустами усадьбы господ да избы крестьян, сгинувших в ту пору.

— Да… — перед глазами Пела всплыла разрушенная башня с черными окнами глазницами. Он моргнул, и отхлебнул пива из кружки, воспоминание ушло, — скоро моя история кончится, надеюсь, я вас не утомил?

— Нет-нет! Я бы только позвал хозяина, чтобы принес вам горло увлажнить, да и мне за одним, а то мы почти все допили.

Так и сделали. Пеларий продолжал:

— Прошло четыре года и посеял свои семена Рамунд. Было это в 960 году от Падения Древа. Герцогом стал Вольфрам, ненавидевший Ольдена и все его семейство. Ольден же, возмужав решил копить силы для борьбы с сюзереном. Он собирал вокруг себя всех тех, кому досадил отец Вольфрама, а когда его сын Циконий достиг юного возраста, он его женил на дочери Оссиана Неясытя Нокте. Дом Неясыть был только рад приобрести союзника в борьбе со своим давним соперником в землях вокруг Лесного Озера. Свадьба состоялась в 971 году. Лорд Вольфрам от подобного известия пришел в ярость и прислал вместо подарков лорду Ольдену письмо, в котором пусть и красивыми речами давал понять, что не желает видеть его внуков пажами и оруженосцами при своем дворе и дворах своих вассалов.

— Сурово.

— Ольдена тогда это не возмутило. Он стал дерзко вести себя на заседании Совета на Высоком холме.

— В чем это проявилось?

— Он голосовал отлично от своего сюзерена. Через год же, в 972 году лорд Вольфрам скончался. Враногрездом и Врановым стал править его сын Ирвин, невзлюбивший наш род, ибо верил, что мы плели заговор против его отца, и, может, даже как-то поспособствовали его смерти. Вольфрам также воспитывал Ирвина в убеждении, что Ольден был незаконным сыном Эрика, и, по его мнению, род Сторков прервался поколение назад, и Ирвин законный правитель Стега. А потом была война…

— Брр… Страшное колдовство! Скверный и жуткий 978 год.

— Да, и Руины памятник тому. Там погиб мой дед, когда огонь и страшный удар разметал замок на границе королевств. После войны герцог Ирвин несколько оттаял по отношению к моему отцу, увидев его храбрость и преданность на поле боя. Он не стал отстаивать свои слабо обоснованные притязания на Стег. Он стал избегать и не замечать нас, тем не менее не забывая о свадебном письме своего отца – ни я, ни мои братья по достижении семилетнего возраста не поступили пажами к семьям вассалов Ирвина. Другие дома опасались брать нас к себе на воспитание, и мы стали своего рода изгоями в высшем свете.

— А как же сторонники и друзья твоего деда?

— Те, обиженные Рамундом люди, которых собирал подле себя Ольден, постепенно растворялись и разъезжались. Новый, молодой лорд Домброуз уже был далек от истории со смертью своей троюродной племянницы. Даже тесть отца – лорд Оссиан Неясыть - охладел к идее побороться за влияние с домом Кроганов. Прошло уже много лет, а благоприятного случая выступить против герцога так и не выдалось. Лорд Ирвин поддерживал нашу изоляцию, считая, что это должно послужить примером для других домов, которые вознамерятся плести интриги против его фамилии.

Пеларий взял паузу. Его лицо по мере продвижения к концу рассказа становилось все угрюмее. Он медленно помассировал виски и глубоко вздохнул. Аластер не подгонял его, не спрашивал, он молчал и делал вид, что разглядывает древесные узоры на столешнице.

— Сам Циконий, — Пеларий принялся говорить чуть быстрее, желая скорее завершить рассказ, — тоже переменил свое отношение к этой истории. Поначалу он страстно желал продолжить дело своих бабушки и отца, отомстить дому Кроганов за уязвленную честь, но в таинственной и ужасающей гибели отца усмотрел божественное знамение своей неправоты. Со временем поступок лорда Рамунда ему стал казаться лишь фарсом, дурачеством, на которое не стоило обращать внимания, а поведение бабки Аделины и его отца Ольдена – безрассудным, вызывающим и бесполезным. Сторки не получили от этих интриг ничего, никакой выгоды, лишь ущемления, молву, пренебрежение и избегание. Целью своей жизни мой отец избрал честную службу и неучастие в интригах. Этому же он стремился научить нас, своих детей…

— И чем все кончилось?

— Моим изгнанием.

Аластер посмотрел на Пелария с сочувствием. Мужчина хлебнул из кружки и кашлянул в кулак.

— Пеларий, ваша семья вынесла тяжкое бремя. Сюзерен должен быть защитником тех, кто ему служит, их помощником и заступником, вместо этого ваши предки получили в лице Рамунда лишь гнусного и алчного грабителя, и хвала Древу, что он не дотянул своих когтей до ваших наделов.

— Все это так.

Снова повисло молчание. В груди у Пела тянуло и ныло. Ему было невероятно тяжело говорить о своем изгнании, каждый раз воспоминания об этом вгоняли его в стыд, а порой и в дрожь. С другой стороны, ему очень хотел рассказать, он чувствовал, что ему уже давно надо с кем-то разделить это. Подходит ли для такого едва знакомый рыцарь, который к тому же твой пленник, фактически вчерашний враг? Пел понимал, что нет, но ощущал обратное. Аластер помог ему спасти ту леди на дороге, хотя мог спокойно удрать, оставив и девушку, и своего победителя на произвол судьбы. Юноша оценил этот поступок. «Я его вряд ли когда-то еще увижу. Лучше рассказать, чем мучиться…», — и Пел рассказал.

— Моем отцу удалось добиться того, что лорд Ирвин начал менять свое отношение к нему….

***

— Больше света! Несите все свечи, начищайте лампы, каждый уголок замка должен сегодня утонуть в свете! — командовал слугами один из распорядителей. Он ходил из стороны в сторону, осматривая обширные своды чертога и размышляя над тем, что нужно еще подготовить к празднику.

— А здесь мы посадим лорда Домброуза. Поближе к его сиятельству, за ним сядут Суховеи, а напротив Рикки, — два герольда прохаживались здесь же, будто не замечая маленькую армию прислуги, что поспешно наводила порядок вокруг.

Своим важным видом и пестрыми одеждами они напомнили Пеларию двух индюков, он ухмыльнулся забавному сравнению и свернул в один из примыкающих к чертогу коридорчик.

— Пошевеливайся давай! Где Пим и Берт? — В коридоре явно не хватало света, но Пел узнал говорящего. Им был старший повар, что отчитывал какого-то мальчонку.

— А я почем знаю? Я их вчера только и видел! — жалобно отвечал парнишка.

— Пока они не найдутся, их работу придется выполнять тебе! — Пробурчал повар, делая упор на последнее слово.

Коридор вел к галерейке, в которой вовсю хозяйничали рослые мускулистые мужики, они несли мешки с мукой, большие головы сыра, длинные ароматные колбасы и корзины, доверху наполненные орехами и ягодами.

Пеларий остановился возле перил галерейки и заглянул вниз. Ему всегда нравилось наблюдать за людьми с высоты, в такие минуты они напоминали ему муравьев.

— Нагрудники начистить! Кольчуги промаслить! Одежда чтобы была свежая и чистая. Аист на вашей груди должен быть белым с черным, а не серым! — во внутреннем дворе капитан строил солдат гарнизона, проверяя все ли на месте и в порядке ли их снаряжение.

Чуть поодаль старший конюх что-то втолковывал своим подопечным, и было, в общем-то понятно, что именно. О чистоте и порядке. Сейчас каждый в замке был помешан на этих двух словах.

Пел деловито осмотрелся и, не заметив более ничего примечательного, направился дальше по галерейке. Далее был поворот в небольшой коридорчик, затем вверх по маленькой лесенке, еще поворот и он очутился на другой галерейке. На удивление, тут никого не было. Почти никого. Тут находился лишь один человек. Высокий худощавый старик с бородкой-клином. Пел знал кто это. Странный чудаковатый рыцарь, что на днях приехал в Стег и попросил отца о ночлеге.

На удивление, нашлись те, кто знал его. Его называли «рыцарем Мельницей», а вот его имя Пел никак не мог вспомнить. Потому просто поприветствовал мужчину кивком и быстренько пошел дальше. Рыцарь стоял возле перил прямой, как жердь, и смотрел вниз, во двор.

«Лишь бы он со мной не заговорил!» — Промелькнуло в голове у Пелария.

Но он заговорил. Старик обернулся к нему, сохраняя свою идеальную осанку.

— Не правда ли, что с высоты люди напоминают муравьев?

— Э-э… наверное, сир.

— Такая же суета на первый неискушенный взгляд, но, если разобраться и всмотреться, то каждый занят своим делом.

— Да, сир.

— Наверняка я вас отвлек, вы спешите по своим мальчишеским делам. Прошу меня простить!

— Ничего-ничего, сир.

Эта галерейка вывела его на крепостную стену. Он прошел по ней мимо зевающих лучников. Их сегодня подняли ни свет, ни заря, чтобы те заранее привели себя в порядок. Замок готовился принять важных гостей. При мысли об этом Пел поморщился и скривил губы. Не будь тут лучников, он высунул бы язык и непременно покривлялся, но дворянским детям, тем более почти что взрослым, так делать нельзя, по крайней мере на людях. Стена примыкала к башне. Туда и стремился Пел. Он прыжками преодолевал по две ступеньки узкой винтовой лестницы, поднимаясь почти к самой ее вершине, туда, где жил хранитель Кипос – вертоградарь Стега.

Дверь была приоткрыта. Грузный седой мужчина с выбритой макушкой сидел за массивным столом, придвинутым к маленькому узкому окошку. Его массивное тело скрывала объемная просторная мантия серо-зеленого цвета. Длинная борода серебрилась в свете солнца, а сам священник сосредоточенно выводил пером буквы на бумаге.

Пеларий тихо постучал по дверному косяку. Может, кто-то из его сверстников счел бы веселым громко поприветствовать хранителя, тем самым напугав его, но юноша не разделял таких забав. Он очень уважал вертоградаря.

— Пеларий, это ты! — Старик отложил перо, — проходи, проходи.

— Вы что-то пишете, хранитель?

— Да, его сиятельство просили подготовить несколько писем.

— Могу я побыть с вами? В замке такая суета, словно его хотят перевернуть вверх дном.

— Хе-хе, конечно-конечно! Присаживайся, можешь, как всегда, взять с полок какую-нибудь книгу.

В покоях священника было около пяти десятков книг на разные темы. Конечно, в хранилищах замка их было больше, но такое собрание у одного, причем сравнительно небогатого человека, поражало. Впрочем, многие из них старшему вертоградарю достались от предшественника. Пел выбрал иллюстрированный томик с какой-то поэмой и уселся за стол возле старика.

Он смотрел на яркие миниатюры и нервно кусал губы. Забавные сцены битвы мышей и лягушек не смешили его, и он их попросту пролистывал. Сейчас ему было не до книг и картинок. Он пришел к Кипосу для дела, но решил подождать, пока тот закончит свою работу.

Спустя некоторое время старик выдохнул и отложил перо.

— Надо бы теперь и чего-то перекусить! Как говорит мудрый Этельсбам, «напитавшись пищею умною, не забывай и про пищу животную»! Или это Авестин сказал? Хмм… м-да. Ты голоден, Пеларий?

— Нет, хранитель.

— Ты дочитал книгу? Я мог бы тебя здесь оставить, пока схожу перекусить.

— Я бы хотел с вами поговорить, недолго. Я бы распорядился, чтобы вам принесли обед сюда.

— Хмм… вроде бы что-то было про разговоры и аппетит у Эмурада Дабуронского. Не припомню, правда, что именно. Эх, ладно. О чем ты хотел поговорить, Пел?

Кипос посмотрел на него своими большими, прикрытыми морщинистыми веками глазами и улыбнулся, мягко, по-отечески.

— Хранитель, я… не понимаю происходящего.

— Ты о празднике?

— Нет. Мне непонятно, зачем нам звать сюда Кроганов.

— Ну, как зачем… — Кипос поерзал на стуле, — это проявление учтивости, хорошего тона, ты ведь и так это знаешь, помнишь, мы с тобой разбирали «Книгу двора»?

— Но ведь они нам враги!

— Пел… Что ты такое говоришь? Лорд Ирвин Кроган ваш сюзерен, твой дом служит его дому верой и правдой уже несколько поколений!

— И что мы получили? Лживые слухи и опалу! Так Кроганы воздают за верную службу!

— Мальчик мой! Это все дела минувших лет, сейчас ваши дома вновь идут на сближение. Лорд Ирвин сегодня вечером протянет твоему отцу руку дружбы, принесет богатые и щедрые дары.

— Пусть лучше сперва принесет извинения! За деяния своего деда, и за гнусный язык своего отца!

— Пеларий! — Кипос выкрикнул имя юноши. Неизменная привилегия учителя и священника. Он был единственный, исключая семью, кто мог повышать на юношу голос. Вертоградарь прокашлялся, и продолжил тихим голосом, — твоему отцу не понравятся такие твои речи. Ты сам прекрасно знаешь, что он давно желает снять опалу с вашей семьи. Древо Всеведущее! Да он только этого и желает!

— Зачем ему это?! Почему нельзя расторгнуть вассальную клятву и послать этого ворона в… его гнездо.

Хранитель Кипос глубоко вздохнул.

— Тебе надо было дать сперва мне поесть, негодник, а потом уже пристать с этим паршивым разговором!

Пеларий виновато потупил взгляд.

— Ладно! Я понимаю твое негодование. Давай устроим небольшой диспут, я немножечко поиспытываю тебя. Что ты на меня так уставился? Сам все это затеял! Итак, назови мне поводы для расторжения вассальной клятвы.

— Э-э-э…

— Давай, вспоминай, мы с тобой читали своды законов.

— Ну… посягательство на земли вассала без вины, совращение его жены либо дочери, покушение на жизнь, нападение, отказ в защите.

— Всё?

— Еще попытка обратить в рабство.

— Хе-хе, ну и дремучий закон ты вспомнил, ну да ладно. Ты все назвал верно, а теперь подумай, какая из этих вин лежит на герцоге Крогане либо его отце, либо деде?

— Хмм… Рамунд хотел забрать себе наши земли!

— Хотел не значит посягал. Не забывай, он женился на Гезине, дочери Эрика Бесплодного. Не родись твой дед, Стег отошел бы Вольфраму. Все было бы законно, в Кроганах теперь течет кровь Элрика, кровь Сторков.

— Но он распустил слухи о незаконности Ольдена!

— Это… весьма пакостное деяние с его стороны, да. Но этого недостаточно для расторжения клятвы.

— Почему? Разве нельзя потребовать королевского суда? Разве угроза чести так мало значит для его величества? Неужели нужно, чтобы кто-то кого-то убил для того, чтобы суд состоялся? А эта история про деда и соломинку? Он же прямо угрожал Вольфраму расторгнуть вассалитет, это все было пустое? Деланая угроза? Дед всю жизнь положил на то, чтобы собрать силы против Кроганов, чтобы освободиться от них! Почему отец так отчаянно хочет быть подле тех, чьи предки считали его бабку гулящей девкой?!

— Стой, стой, стой, Пеларий! Не гони лошадей, давай по порядку! Как мы уже выяснили, нет никаких законных оснований для расторжения клятвы. Лорд Рамунд хоть и вел себя гнусно, но ни на кого не нападал, ничьи земли не захватывал, никого не совращал и в рабство тоже не пытался обратить. Королевского суда и правда можно было потребовать, но король вряд ли бы решил как-то иначе. Скорее всего, он заставил бы кого-то из Кроганов принести извинения и заплатить компенсацию, с долей в пользу короны, разумеется. Этим дело бы и кончилось, а твой род нажил бы в лице герцогов лютых врагов. Даже Ольден не хотел так осложнять дело. Он собирал силы, скорее всего для демонстрации, чтобы с ним считались и извинились за учиненные досаждения. Только Древу известно о том, что он хотел на деле, в итоге, вся его маленькая армия обиженных лордов и рыцарей разошлась после его гибели, часть из них эту гибель с ним разделила.

— А мой отец? Почему он не может продолжить дедово дело?

— Потому что он устал. Он хочет, чтобы дом Сторков вышел из тени опалы, чтобы его слава гремела по всему королевству, чтобы его сыны могли служить знатнейшим господам, вести в бой армии, совершать подвиги и не быть осмеянными либо оклеветанными. Он хочет лучшего будущего для твоих братьев и сестер, он хочет, чтобы это будущее наступило для тебя, Пел.

— Вы так думаете, хранитель?

— Я это знаю. Отец расчитывает на тебя, он верит в то, что ты все сделаешь для семьи и ее блага.

Пеларий не знал, что ответить, и еще некоторое время они сидели в тишине, освещаемые светом небольшого узкого окна.

Старый чертог был наполнен гостями. Вечно прохладный большой зал обыкновенно навевал чувство спокойного благоговения перед старинными гобеленами, полотнами и росписями. Оно и не удивительно, ведь в будние дни здесь ничего не происходило. Теперь же тут не смолкали людские голоса, журчали флейты и звенели кубки. Древние палаты наполнились жизнью.

Пела посадили рядом с братьями, как и положено. Против них сидели отпрыски Кроганов – надменный Бертрам и застенчивый Корбетт. Отец с матерью, а также лорд Ирвин расположились во главе стола. Отец то и дело о чем-то переговаривался с Ирвином, и, надо сказать, Пеларий никогда не видел его таким оживленным, тот постоянно шутил, улыбался и смеялся. Сам же герцог хоть и выглядел как всегда мрачным из-за своих черных волос и острого носа, но тоже, ко всеобщему удивлению, иногда улыбался и что-то рассказывал.

Хоть стол и был уставлен многочисленными изысканными блюдами, юноша не обращал на них никакого внимания и ковырял ножом кусок мяса, что исходил пряным жареным ароматом у него под носом. Ему было досадно оттого, что отец так любезничает с Кроганами. Объяснения хранителя Кипоса на какое-то время заставили Пела задуматься, но когда он увидел надменное выражение Бертрама, въехавшего в ворота замка, их замка, на минуточку, то любые рассуждения испарились из головы мальчика, он презирал Кроганов и желал Сторкам свободы от служения их роду.

Стегон, что сидел справа от Пела, пихнул его локтем в бок.

— Надеюсь, ты не наделаешь глупостей сегодня? — спросил он.

— Ты о чем?

— Да брось! Даже крестьянским гусям известно, что ты у нас любитель истории.

— И что с того, Стег?

— А то, что история последних Сторков была довольно… бесславной. Не увеличивай эту темную полосу еще на одно поколение.

— Наши предки были великими людьми, и ты это знаешь! — Прошептал Пеларий, но из-за резкого тона у него вышло шипение.

— О, да! Настолько великими, что за воротами замка скопилась целая очередь из герольдов – знатнейшие и славнейшие дома Адерина жаждут получить отпрысков Цикония в оруженосцы.

— В этом нет нашей вины, ты же знаешь!

— Вот что, Пел! — Стегон указал на него двузубой серебряной вилкой, — мне надоело сидеть в замке без дела, я хочу получить шпоры и приставку «сир» к своему имени, и мне плевать, сколько комплиментов для этого придется сказать герцогу Ирвину и насколько заслуженными они будут. Оглянись, Пеларий! Много ли рыцарей НЕ из Стега ты видишь за этим праздничным столом? Нас чураются. Лишь какой-то чудак с мельницей на брюхе заехал к нам недавно, но он явно не отсюда и не ведает о нашем положении. Ты же так любишь читать хроники, почему ты не хочешь вернуть те времена, когда Стег полнился гостями? Упрямство деда Ольдена сделало нас изгоями, а если кому-то взбредет в голову продолжить его дело, то наш род ждет забвение, пока другие будут наслаждаться славой и богатством, престижной службой, ты меня понимаешь, Пел?

— Я понял только, что ты весьма обеспокоен судьбой крошек, что падают с герцогова стола.

— Ни черта ты не понял, дурачина!

— Нельзя стяжать славу, поступившись честью, Стегон!

— Да чтоб ты сгнил, Пел! Думай что хочешь, но не смей хоть что-то испортить. Я вообще удивлен, почему для этого выбрали именно тебя!

— О чем ты?

— Да ни о чем… — Стегон замялся и принялся озираться, — забудь.

— Что забыть, Стег?

— Отстань от меня, Пел, дай поесть!

Пел отстал. Тем более, что вскоре после этого к столу подали яблочный пирог, а пироги юноша очень любил.

Прошло еще несколько перемен блюд, Пеларий по-прежнему скучал и досадовал, он с нетерпением ждал конца пира, когда можно будет наконец-то покинуть общее с Кроганами помещение.

— Вы спрашиваете, миледи, можно ли читать языческие сочинения? — хранитель Кипос сидел чуть поодаль и без устали отвечал на вопросы дочери барона из какой-то глуши, — ответить на ваш вопрос мне поможет пример святых мужей, некоторые из которых учились грамоте и премудрости, читая сочинения идолопоклонников. Если это не касается веры и обрядов, то…

— Я только разогнался, опускаю копье, — один из рыцарей рассказывал товарищам про свои боевые похождения, — как что-то ударило мне в бок! Но что же делать, не становиться же трусом из-за раны, сиры? Мы врезались в пехоту, разметали эту голытьбу и обратили в бегство. Только потом из моего бока лекарь вытащил вот такой болт! — Рыцари принялись одобрительно восклицать и чокаться кубками.

— Говорю тебе, как другу, невыгоден тебе такой марьяж! — Два подвыпивших барона вели жаркий спор, — у них там приданного полудохлая корова да гнилая репа, не нашел никого получше, а? Съездим лучше в Перояр, я там тебя представлю паре хороших семейств? Не хочешь в Перояр? Давай в любой другой город, в Высокогнезд или Вранов, лишь бы в поместье не пропадать!

— Ну, хорошо, давайте сойдемся на сотне листьев серебром, — кто-то из гостей решал свои дела за столом, — можно даже условиться на том, что вы мне дадите пятьдесят листьев сразу, а вторую половину немного погодя.

— И знаете, на что решились эти грубияны? — Один толстый барон рассказывал историю слушавшим его рыцарям и дамам. — Они решили ограбить крестьян, моих крестьян. Подумали, мол я не стану им препоны чинить, ведь мы с ними одного благородного сословия. Ага! Крестьяне то на моей земле живут! Так я и позволил всяким проходимцам на моей земле грабеж и разбой чинить! Собрал я человек двадцать из своих людей да поехал. Эти бандиты в деревню красного петуха пустили, так там такая суматоха началась. Мужики быстро все потушили, а я догнал грабителей в поле. Ох и порубились мы с ними! У меня шестеро семена посеяли, а их людей вдове больше посекли. Поймали пятерых. Потом на суд королю отправили разбойников.

— Миледи, эта история произошла в маленьком городке у подножия гор на юге Адерина. Звался сей городок Гранвудом, … — Молодой менестрель рассказывал красивой даме предисловие к одной из своих баллад.

— И так, сиры, я оказался в незавидном положении, — старик с вышитой на груди мельницей беседовал с кем-то, Пеларий не мог разобрать всего разговора, было только ясно, что речь идет о некой западне, в которую угодил мужчина. Юноша хотел бы узнать подробности, но сидел слишком далеко.

Так все и тянулось бы до позднего вечера, если бы не лорд Циконий, который решил произнести перед гостями речь:

— Мы приветствуем в наших чертогах наших возлюбленных сюзеренов, наших вассалов и гостей. Славные мужи адеринские! Прекрасные дамы! В сей святой вечер мы хотим поблагодарить Древо за Его щедрость к нам, за посланный Им богатый и обильный урожай! Мы также благодарим нашего господина, герцога Ирвина за оказанную нашему дому честь, ибо вы почтили нас своим присутствием в этот торжественный вечер! О, хотелось бы мне, чтобы таких вечеров было больше, ваша светлость! Мне бы хотелось, чтобы священные узы вассала и сюзерена, что объединяют нас, становились только крепче и надежнее. Я верю, что они станут таковыми! Перед всеми, кто слышит меня, я объявляю, что дом Сторков отказывается от старых обид, да будут они забыты вовек! В знак примирения наш господин, лорд Ирвин, оказал нам великую честь. Один из Сторков станет оруженосцем его сына Бертрама, и я знаю, кто понесет эту почетную службу. Пеларий, мой мальчик, подойти сюда! Тебе выпала великая честь возвеличить свой род!

В эту секунду на Пела будто обрушилась горная лавина. В груди защемило, а дыхание перехватило.

«Нет, нет, нет… Не-е-е-т!» — Простая мысль стучала в такт биению сердца, — «Это все неправда, это неправда, я не хочу, чтобы это было правдой».

Он несколько раз моргнул и медленно встал. Было такое чувство, что сердце вот-вот пробьет дыру в груди, с каждой секундой оно билось все сильнее.

Все смотрели на него. Во взглядах братьев и сестер была надежда, мать глядела на него умоляюще. Рыцари и бароны вокруг с интересом наблюдали, а хранитель Кипос стыдливо потупил глаза.

Во взгляде отца было тепло. Такое редкое и оттого драгоценное. Чем взрослее Пеларий становился, тем меньше нежности он находил в этих ледяных глазах.

Лорд Ирвин смотрел с безразличием, его сын Бертрам ухмылялся. Пелария и раньше раздражала эта ухмылка, но теперь она его просто вывела из себя. Казалось, что в изгибе его губ можно было прочитать превосходство и силу. Будто ворон сильнее аиста.

Юноша набрал воздуха в грудь и выпалил:

— Простите, отец. Простите, лорд Ирвин. Простите все присутствующие здесь славные мужи и прекрасные дамы, но я не могу нести такое служение, — отец удивленно вскинул бровь, глаза всех остальных округлились, лишь лорд Ирвин оставался невозмутимым. Вот оно, поворотное мгновение, секунда, которая изменит все. Сейчас все еще можно обернуть в свою пользу, сказать, что отказываешься от служения, потому что считаешь своих братьев более достойными. Все будут в восторге, станут хлопать, одобрительно восклицать, отец приветливо улыбнется, мать бросится обнимать, а кто-то из дам прослезится. Но ничего такого не будет. Пеларий решительно посмотрел в глаза своему отцу и продолжил, — для того, чтобы установился мир между нашими домами, лорду Ирвину следовало бы принести извинения за клевету своих отца и деда. Они опорочили имена Аделины и Ольдена. Так платит дом Кроганов за службу! Я обращаюсь ко всем вассалам герцога, — Пеларий обвел рукой изумленных дворян, — хотите ли вы, чтобы с вами в один момент обошлись также, как со Сторками? Хотите ли вы быть униженными и оклеветанными собственным сюзереном, тем, кто поклялся защищать вас, ваши дома и добрые имена? Я обращаюсь и к вам, ваша светлость, — он повернулся к Кроганам. Лицо Ирвина побледнело и перекосилось гримасой отвращения, Бертрам, напротив, побагровел и оскалился, — смойте с себя гнусный позор клеветников и принесите достойный плод покаяния. Спуститесь в крипту Стега и падите ниц перед Эриком, перед Аделиной и перед Ольденом, тогда наши священные узы вассала и сюзерена будут очищены от греховной гнили, и Древо дарует нашим домам процветание и благоденствие! В противном же случае… — Пел наклонился, поднял соломинку с пола и решительно пошел к заглавию стола. Дойти он не успел.

Отец выскочил из-за стола так стремительно, словно в руках Пелария был кинжал, а не жалкая тростинка. Он ударил его по рукам и по щекам, соломинка упала обратно на пол, а юноша застыл на месте.

— Ты…. — Лицо отца превратилось в яростную гримасу, — ты выродок! Как ты только посмел! Ты наплевал на все мои труды, на мои старания, на мою… — Он прервался, оглядев застывших изумленных гостей, после чего гордо выпрямился и провозгласил:

— Ты мне не сын… Пеларий!

После этого стражники вывели его из Старого чертога.

Его разместили в помещении над воротами, стражники виновато переминались, когда он смотрел на их лица, им было неловко обращаться с графским сыном, которого они знают с малых лет, так, будто он совершил преступления, однако правда была в том, что для лорда Цикония это так и было.

Весь замок продолжал гуляния, даже стража весело горланила незамысловатые солдатские песенки и частушки.

«Все в этом замке встало с ног на голову, все перевернулось, все перевралось. Клеветников мы сажаем за своим столом, а тех, кто говорит правду, выгоняем, вернее… отец выгоняет. Какой же я выродок? Я же его сын! Ему следует отказаться от деда с бабкой тоже! Выбросить их портреты, сжечь их к чертям, вымарать из хроник! Да разве мои слова страшнее и хуже тех, что слушал от Вольфрама Ирвин? А ведь то была гнилая, гнусная ложь, в которой никто так и не раскаялся! Боже, где справедливость?! Куда я теперь пойду?!»

Из глаз Пелария текли слезы, он завернулся в грубое покрывало и попытался уснуть, но еще долго лишь ворочался на жесткой постели и иногда всхлипывал, спустя какое-то время сон настиг его.

— Пел, вставай.

Кто-то тряс его за плечо. Беспокойный сон моментально покинул его, и он уставился на темный силуэт. В это мгновение яркий лунный свет проник в маленькое оконце и осветил лицо пришедшего.

— Мама?

Нокта посмотрела на него жалостливыми глазами. Не выдержав, она бросилась к нему с объятиями.

— Ах, сынок! Что же ты наделал, птенчик мой!

— Я… я… мама! — Он разрыдался у нее на плече.

Какое-то время они сидели так. Первым молчание нарушил Пеларий. Он слегка отстранился, вытер лицо рукавом и спросил:

— Что теперь будет?

— Мне кое-как удалось смягчить гнев твоего отца. Он здорово перебрал с вином сегодня, потому согласился не лишать тебя дворянства, а отдать первому встречному рыцарю в услужение.

— К кому же я пойду?

— Сир Кихан любезно согласился взять тебя в оруженосцы.

— Этот тот странный старик неведомо откуда?

— Да, сынок. Вообще он весьма галантен, у него изумительные манеры, думаю, что с ним ты не пропадешь, тем более, что у тебя нет выбора.

— Если так, то…

— То тебе надо ехать прямо сейчас, Пеларий! Утром твой отец может переменить свое решение, так что ступай. Сир Кихан любезно согласился отбыть до рассвета.

— Хорошо, матушка.

Лошадь и немного провизии ему уже приготовили. В свете масляной лампы высокий сир Кихан походил на старинную статую и смотрелся даже немного величественно. При виде Пела он широко заулыбался.

— И вновь Древо свело пути наши, Пеларий!

— Да… сир.

— Рад буду странствовать в твоей компании!

— Для меня честь служить вам, сир.

Труднее всего было проститься с матерью. Женщина еще раз обняла его, поцеловала в лоб, и после благословила:

— Храни тебя Древо, мальчик мой, любимый Пеларий! Стань прекрасным и храбрым рыцарем и возвращайся скорее домой!

— Разве смогу я теперь вернуться?

— Аисты всегда возвращаются в свои гнезда. Моли Древо, чтобы оно смягчило сердце твоего отца. Я верю, что однажды ты сможешь вернуться.

— Помолись обо мне, матушка!

— С Богом, сынок.

Была предрассветная сумеречная пора. Белесый жидкий туман стелился по лощинам и оврагам, выползая своими влажными щупальцами из их пределов и ощупывая поляны и перелески. Было прохладно и свежо. Пеларий внезапно понял, что впереди у него длинный и долгий путь, и домой он попадет нескоро, если попадет вообще.

Сердце щемило от тоски, ему было обидно из-за слов отца, а вместе с этим в голове гремела мысль о том, что он сам виноват в своем положении, что он лишь выскочка и вообще все чуть не испортил, и теперь семья ему вовек не простит содеянного. Может, стоит воспринять это как новое приключение, шаг в неизведанное? Может быть. Внутри у него бушевал вихрь противоречивых чувств, и он то и дело сжимал челюсти и напрягался, сдерживая слезы.

Они мерно покачивались в седлах, и вскоре Стег скрылся за холмами. Еще спустя непродолжительное время забрезжил рассвет, начинался новый день.

***

Сир Аластер молчал. Конец рассказа произвел на него тяжелое впечатление. Было ясно, что он медлит с ответом, потому что не знает, что сказать, и Пеларий решил немного ему помочь.

— Сейчас я могу с уверенностью сказать, что у того вечера было два явно добрых последствия.

— Каких же?

— Я познакомился с сиром Киханом и избавился от необходимости чистить меч Бертрама.

Они тихо посмеялись.

— Вы молодец, Пеларий. — Аластер покачал головой.

— Думаете?

— Уверен в этом.

— Спасибо на добром слове, Аластер.

Пиво закончилось ненамного позднее истории, потому вскоре они улеглись спать.

***

Они сидели возле камина, потягивая вино из серебряных кубков. Горный рыцарь жил в маленьком замке, расположенном на вершине высокого холма. Высокая стройная башня, окруженная стеной, возвышалась над окрестностями, словно часовой.

Пеларий наслаждался треском дров в огне, вспоминая каждый их ужин у костра в этом недолгом путешествии. Даже было немного жаль, что оно закончилось. Что-то в нем было от тех, кажущихся далекими и давними, странствий с сиром Киханом. Наверно, чувство свободы? Или это доверие? Может быть, что все вместе. Ему не хотелось уезжать, и он решил провести пару ночей в гостях у Аластера, отогреться да поесть хорошей еды. Но больше всего он хотел подольше побыть в компании горца.

Была и еще одна причина, по которой юноша не хотел спешить. Дома он не понимал, что его ждет. Он до сих пор не нашел ответ на простой вопрос, который ему задал герцог Юэн Розалес, он не знает, что он хочет.

Это приключение было его выбором, и он это ценил. Стоит ему вернуться, отец найдет ему место в жизни замка, и неясно, хорошо это или нет. Впрочем, дома он бы побывал. Ему хотелось повидать мать и сестер.

— Ну, как? — Спросил Аластер улыбаясь, — вы довольны суммой выкупа?

— Более чем, сир! Более чем. — Пеларий улыбался в ответ, — я бы даже вернул вам часть за ваше гостеприимство.

— Ну, это лишнее! Мы с вами прошли непростой путь. Сначала побились друг с другом, потом бок о бок обороняли ту девицу.

— Да, сир. Благослови вас, Древо, вы человек чести.

— Как и вы, сир. За вас! — Горец поднял кубок, — Ваша история меня глубоко потрясла. Что вы теперь намерены делать? Отец ведь простил вас?

— Вроде как. Если судить по тому, что я возглавлял отряд, когда мы с вами столкнулись.

— Он явно оказал вам честь.

— Да… Я не знаю, что теперь делать, Аластер.

— Поехать домой.

— Это само собой, но что дальше? Я не знаю, чего желаю. Мне кажется, что в семье я теперь изгой.

— Не придумывайте себе картину, в которую хотите поверить, вы не знаете, как ваша семья относится к вам. Вы теперь герой битвы под Змеиным Вертепом. Дома вас будут встречать с почестями.

— Аластер, — Пел усмехнулся, — не придумывайте для меня картин. Я и сам с этим неплохо справляюсь.

— Хе-хе, вот уж точно.

— Прошлое преследует меня, и я не могу порой понять, то ли оно идет за мной по пятам, то ли я иду по его следу.

— А кого оно не преследует?

— Вероятно, того, кто не совершал в этом самом прошлом ничего постыдного.

— Все так, только вы тут при чем?

— Я подвел семью.

— Подвели, но сделали это не самым ужасным образом, даже во многом… благородным.

— Разве есть разница? Все равно это легло на меня черной тенью, на меня и на мой дом.

— Мой дорогой собрат по шпорам! Не нагнетайте вы так! И не угнетайте самого себя. Вами руководили благороднейшие мотивы, и вообще-то, правда во многом даже на вашей стороне. Ведь как я понял, Ирвин так и не извинился за клевету своих предков?

— Нисколько.

— Тем паче! Вы поступили честно. Возможно, излишне дерзко, но вас можно понять. Также, как и мотивы вашего отца. Разрушить легче и быстрее, чем кропотливо возводить. Он долго созидал здание мира с Кроганами.

— Это ему удалось.

— Не тяготитесь, Пеларий. Живите вашу жизнь. Никто ее не проживет вместо вас. Отправьтесь в путешествие в конце концов, посмотрите на иные земли и диковинные страны, поклонитесь великим святыням, послушайте знаменитых мудрецов, словом, будьте молодым, вам ведь, наверное, нет и двадцати.

— Мне нет и семнадцати.

Аластер рассмеялся.

— Вы только и делаете, что удивляете меня!

— Что поделать, — Пел улыбнулся, но это была грустная улыбка, — мои печали все равно будут со мной, куда бы я не направился.

— Слыхали легенду про рыцаря и чудище?

— Таких легенд предостаточно, сир!

— Ну, в вашей части страны может быть и достаточно, а я слышал только одну. Заколдованный рыцарь, чей конь умеет скакать по воздуху, принужден преследовать жуткое создание, иногда они вступают в схватку, меняются местами, и вот уже рыцарь становится преследуемым.

— Вы считаете, что я похож на этого рыцаря?

— Каждый время от времени бывает на него похож.

Какое-то время они задумчиво молчали, слушая треск дров в камине. За окном пошел снег. Крупными хлопьями он медленно падал, оседая на ветвях деревьев, крепостных стенах и кровлях крестьянских хижин. К утру, должно быть, он перекрасит всю округу в новый, чистый цвет.

— Знаете, сир, — Пеларий вдруг встал и подошел к окну, — а чему-то у заколдованного рыцаря я могу научиться.

— Как не испортить огорода, проехав по грядкам?

— Нет же! — Пеларий рассмеялся шутке горного рыцаря, и улыбаясь продолжил, — вы ведь сравнили мое прошлое с тем зверем? Воистину, это так! Я то бегу от него, то, напротив, пытаюсь догнать и одолеть его, но, в конце концов, оказываюсь замкнут в проклятый, словно бы колдовской, круг! Надо выйти из круга! Выскочить, выбежать! Найти иной путь и забыть о том, что было! Ведь кому какое дело, вы, к примеру, даже не знали о том, что там произошло в Стеге почти три года назад. Боже Древесный! Как же много значения я этому придавал! — Он поставил кубок на каменный подоконник и обхватил голову руками, — Ирвин и Бертрам с честью пали под Вертепом! Нет более оскорбленных и обиженных! Все эти истории: с Ольденом, со мной они… они… закончились! Канули! Их осталось только записать и поставить на библиотечную полку, все!

— Как это чудесно, Пеларий! — С теплотой проговорил Аластер. Он улыбался, глядя на юношу, как друг, как отец.

— И теперь я свободен, Аластер! Я свободен!

— Перед вами открыты все дороги!

— Как чудесно это осознать, сир! Как чудесно!

В ту ночь он спал крепко и бестревожно. Ему снилось, будто он стал аистом и парил над миром. Сквозь дымку облаков он видел маленькие крестьянские домики и зубчатые башенки лордов, темные пятна лесов и голубые ленты рек, а на душе было так легко, словно до этого он нес какой-то неимоверно тяжелый груз.

Проснувшись, он подошел к окну. Кругом все было укрыто снегом. Белым, чистым, новым.

Эпилог

Обратный путь прошел для Пелария без каких-либо приключений. Сир Аластер отправил с ним нескольких слуг, которые сопроводили юного рыцаря до границы между королевствами. Начиналась зима, война между Верхним и Нижним Адерином замерла, застыла, как и все вокруг. Поля сражений укрыл снежный покров, укутав тех, кто не был погребен, белыми саванами. Казалось, что вместе с лесными и полевыми зверьми впала в спячку и людская воинственность, впрочем, ходили слухи, что короли договариваются о мире, и кто знает, насколько прочным он будет?

Пеларий остановился в придорожной таверне, когда его настиг гонец. Поджарый мужчина средних лет с пышными усами сам сел к нему за стол.

- Далеко ли путь держите, сир?

- В Стег, сир...

- Я не рыцарь.

- Так и не скажешь, - улыбнулся юноша. Опрятный и молодцеватый вид вкупе с недешевой одеждой придавал мужчине вид бедного путешествующего дворянина.

- Я к вам по делу.

- Слушаю.

- Я гонец его величества, у меня к вам послание от короля.

Пеларий опешил. Он подумал было, что незнакомец разыгрывает его, но тот вынул из сумки сверток бумаги с королевской печатью.

- Вам зачитать или вы сами? - Усмехнулся королевский посланник.

- Благодарю, я сам...

Письмо было коротким. Пелария приглашали ко двору короля. Не говорилось, для чего именно, только упоминалось, что у его величества есть для рыцаря некая служба. Закончив чтение, Пел отложил бумагу. У него кружилась голова.

- Всемогущая крона...

- Хе-хе! Не упадите в обморок! Я вас едва нагнал, хотелось бы, чтобы вы смогли добраться до столицы самостоятельно.

- Вы искали меня?

- Не совсем, вернее, не только вас, тут были дела по пути, да и застать вас здесь было проще простого, судя по всему вы не из тех, кто любит мудреные пути.

- Мне нечего скрывать и не от кого скрываться.

- Это изумительно. Что мне передать королю?

- Разве могу я ему оказать?

- Хех, всегда можно попробовать, хотя я бы не рекомендовал. Мой вопрос больше о том, поедете ли вы немедленно или собираетесь еще куда заехать? Ах, да, ваш путь лежит домой, в Стег, верно?

- Да, я бы хотел повидать родных. Потом, разумеется, я направлюсь ко двору его величества.

- Изумительно, изумительно. В таком случае, рад нашему с вами краткому знакомству, сир. Да указует вам путь Святое Древо ветвями своими!

Они распрощались, и гонец покинул Пелария. Юноша не верил ни своим глазам, ни ушам. Он даже украдкой ущипнул себя, проверив, не сон ли это.

- И что мне теперь делать со всем этим? - Тихо проговорил он, сидя в полупустой придорожной таверне, - то ли мне благоволит удача, то ли я втягиваюсь во что-то странное.

Он улыбнулся, прочитал молитву про себя и отправился спать. С дороги надо хорошенько выспаться, ведь впереди его ждет еще несколько дней пути.